Софья Асташова

Вероятно, дьявол

Still, I’ve heard it said that all stories are basically love stories, and my story is no exception. This is a love story, too. And, like a lot of love stories, it doesn’t have a happy ending.

O. J. Simpson. If I Did It: Confessions of the Killer[1]

© Асташова С., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог. Сад

– Нет, фантазёрка ты, Соня! Не говори глупостей! – он говорит, а голова неестественно вращается на собственной оси, как шестёренки заведённых часов.

– Нет, правда, всё время о вас думаю! – я не иду, выпрыгиваю, как тихоокеанский лосось, способный во время нереста достигать высоты до четырёх метров и выше, отчего семейство рыб так и названо «прыгунами».

– Не ври! – глазки-стрелки на пятнадцать часов.

– Не врю! – прыг и смех.

Он всегда повторял это «Не ври!». А я всегда не врала. Ему никогда не врала.

Пару раз отлучался. Один раз пописать – бросал меня посреди одинокого острова на асфальте, а сам скрывался в тёмном переулке меж низких домов.

– Ой, вы куда? – я щедро, как часто прежде, хохочу.

Возвращается и роскошно извиняется, называя меня, как никогда раньше, по имени-отчеству.

– Ничего, вы же мальчик, – вычерчиваю носком туфли на асфальте, как на географической карте, территорию распространения верблюдов.

– А что, девочки не писают?

Писают ещё как! От страха писают в трусики. Так я его боялась – горячим страхом, от которого моментально становилось холодно и чесалось.

Другой раз отлучился ответить на назойливый беззвучный звонок.

– Закрой уши.

Я, как послушная обезьянка, безропотно подчиняюсь. Телефон красиво ложится в его ладонь, а у тени на асфальте образуется горб. Позвоночник у верблюдов прямой, несмотря на наличие горбов.

До этого мы не виделись где-то около года, может, чуть меньше или чуть больше. Наши встречи после того летнего вечера на веранде ресторана «Дача» я могла пересчитать по пальцам. Это мало. Но для меня – много. Я так его боялась, что даже одного свидания было для меня много, ведь он и так всё время был у меня в голове. И я никогда ему не врала.

Конечно, врала, если считать враньём стремление всем своим существом угадать, что он хочет услышать. Я только этим и занималась – угадывала. Сколько воды может выпить верблюд? До 200 литров за раз.

– Не верю! – глаза вращаются в глазницах, как заведённые. Я слышу движение с высокой башни старых часов.

– Конечно, правда, ведь прошло совсем немного времени. Год или два.

Часовой механизм останавливается. Задумывается. Взвешивает время на весах вечности.

Мы проводили вечер в ресторане «Дача» после ночи на даче. Все началось в ресторане «Дача». Всё закончилось в ресторане «Дача». Как бы закончилось, но не закончилось. Я осталась заядлой дачницей – взращивала сад, который он во мне создал. Сначала сжёг напропалую все сорняки, которые там росли, превратил в золу. А потом совершил чудо – разбросал тут и там фруктовые деревья и дикий пронзительно-кислый виноград. Чёрную смородину и крыжовник. Карликовую вишню и фиолетовый базилик. Тыковку и грецкий орех. Клубнику и малиновый куст. Зрелые ягоды падали с веток и гнили. Плакал грустный жасмин.

Раз в год мы гуляли по саду, как Данте и Беатриче. Он, как раньше, как многих девушек, отмеченных печатью избранности или попросту попавших под руку, называл меня Мусей, Мусечкой. Упруго тянул:

– Мусь, ну Мусь, ну что?

Я мычала в ответ.

– Удивительно, Соня, каждый раз с тобой я чувствую себя, так сказать, странно…

– Как в саду?

– Да! Как взрослый в детском саду.

– И я себя чувствую, как в детском саду, а вы – взрослый, который меня забирает.

Забрал он меня не из сада, но из Школы, прямо с занятий. Приходилось прогуливать.

– Там ничего интересного, какая-то скучная лекция.

Я заговорщически перемигиваюсь на пороге альма-матер с заинтересованным охранником, носившим замечательное немецкое имя Рудольф и седые курчавые брови.

Как радостно вывалиться в дождливый полдень и скакать галопом по лужам вокруг Мастера! На мне, по парижской моде, чёрный плащ, подпоясанный красным ремнём, и берет цвета бургундского. Придумываю стишок:

Mon cher petit рара[2]

Хочу бургундского вина!

Mon cher petit рара звонко прихлопывает меня ладонью по голове, как мячик.

– Соня, не стыди меня!

Ждём поезд на платформе метро. Сжимаю его руку и незаметно оглядываюсь – нет ли поблизости ещё прогульщиков. В другой руке держу розовый квадратный портфель с тетрадками.

– Что же ты обо мне думаешь? – тик-так, снова металлический звук точных механизмов.

– Думаю, что вы – волшебник! А ещё – Мастер, часовщик, а я – механическая кукла, которая вдруг заговорила.

Смеётся – в это он верит. Сам говорил:

– Я – волшебник. Превращу тебя в лягушку, если будешь говорить глупости.

– Я не буду, не буду! – я не буду.

– Не веришь? А я так уже превратил пару девочек, говоривших глупости, – выпученные глаза заискрились.

Волшебник. Колдун на сельской свадьбе.

Я, конечно, верила. Он мог устроить что и похуже. Его сад был заселён лягушками. Мой сад был заселён лягушками. Сколько раз я слышала, как он говорил другим неопытным девочкам то же самое на той же даче: «Превращу тебя в лягушку!» Он всегда говорил одно и то же, а потом забывал, и опять говорил теми же словами, но уже другим людям. Я таяла, подмечая и запоминая его слова. Мне нравилась эта жестокая игра: я – дипломат, миротворец. Утираю слёзы и приказываю молчать малышкам, в первый раз оказавшимся на подмосковном пляже, изначально предназначенном для дипломатической элиты и зарубежных гостей. Кстати, на нём же Светлана Светличная – любимая актриса Мастера – позировала в бикини для фотографов немецкого журнала «Штерн».

– Тоже ты придумала – волшебник! Неоригинально.

Механизм в голове отсчитывает секунды в такт экрану с электронными часами над чёрной дырой туннеля.

– Ну и что, что волшебник? Что ещё ты обо мне думаешь? – я уже слышу нотки раздражения в его голосе.

На этот вопрос трудно угодить с ответом. Мозг отключается, нужно быть готовой – придумать что-нибудь эдакое заранее. У меня было несколько заготовок:

Думаю о том, как сделать вам приятно.

Думаю, чем вас удивить.

Думаю, как вам благодарна.

Думаю, как мне хорошо с вами.

Думаю о том, как вы ходите.

Выбираю последний:

– Думаю о том, как вы ходите.

– И как же я хожу? – лягушачий рот растягивается в удивлении.

– Так красиво… Величественно, как рок-звезда! – смотрю снизу вверх и, довольная, упиваюсь своей находчивостью.

На груди он носил две звезды. Одна – маленькая на тонкой цепочке. Другая – большая и тяжёлая, грубо отлитая из серого металла. Эта, большая, звонко и ритмично стучала мне по зубам.

– Глупая ты, Соня, фантазёрка!

Глава 1. Замухрышка

На полу валяется забытая пустая коробка из-под затёртой кассеты с печатью видеопроката. Киноплёнка про мужчину и женщину в удаляющемся по маршруту троллейбусе. Он купил ей билет, спас от злобной кондукторши, а она одарила его взглядом из рая. Их история закончится плохо. А наша?

О том, что ответы нужно придумывать заранее, я узнала почти сразу. Он задаёт вопросы и ждёт: «О чём ты думаешь? Что ты хочешь?» Вопросы вроде самые простые и одновременно – самые сложные. Не дай бог ответить «Не знаю»! Сатанеет. Звереет. Ненавидит.

– Если ты не знаешь, чего хочешь, значит, не хочешь быть со мной.

– Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Как банально, но большего я от тебя и не ожидал. Если хочешь, чтобы тебя кто-то трахнул, выйди на дорогу, останови тачку, там какой-нибудь пацанчик тебя трахнет.

А он не для этого. Он – бог секса. Самый изощрённый, самый что ни на есть опытный, самый трепетный и самый требовательный – самый лучший. Ну а ты кто? Ты никто, серая мышь. Замухрышка.

– Соня, ну чего ты такая замухрышка?

Самым настоящим счастьем было слышать, как он называет меня по имени. Но это не тот случай, когда можно, вздохнув как старый верблюд, отмолчаться. Нужно отвечать, и хорошо бы иметь ответ наготове, но в этот раз я и рта открыть не успела.

– А может, она лесбиянка? – спросил любимый ученик и помощник Профессора – Боря, а для нас – Борис Дмитриевич. Он мог говорить и делать всё, что вздумается.

Я улыбалась. Вот-вот начнётся веселье – разговор двух неотразимых мужчин. Мне можно просто молчать. Профессор заинтересованно развернулся к молодому коллеге, закинув руку на спинку дивана, и с удовольствием растянул улыбку:

– Да нет, не лесбиянка.

Борис в свойственной ему манере выпендриваться, как пятилетний Моцарт, боролся до конца:

– А ты откуда знаешь?

Он был единственным среди нас, кто мог позволить себе с досадой в голосе обращаться к Профессору на «ты».

– А тебе всё скажи! – Мастер потянулся к холодному пиву, а я едва не рассмеялась от облегчения.

Пока они беседовали, тихая официантка с лжевьетнамским лицом поставила на стол три бокала пива по акции – три по цене двух. Угадайте, кто берёт два? Ему весело. Он прекрасен. Лысый довольный божок.

Вы бы обиделись? Я почему-то обижалась только на Борю. Лесбиянкой я не была, а вот замухрышкой – вполне. На курсе по зарубежной литературе мы проходили «Божественную комедию» Данте. Профессор предложил написать сочинение на тему «Любовь Данте к Беатриче Портинари».

– Представьте женщину, похожую на Беатриче, сейчас, в наше время? Как она выглядит?

Я представила – ни больше ни меньше – себя и написала: «Она была хороша удивительной старинной красотой – такие лица встречаются на иконах и картинах старых мастеров. Только поэту дано постичь её красоту:

Надмение и гнев пред нею тает.

О донны, кто её не восхвалит?»[3]

Я была посредственностью с амбициями провинциалки, пока не встретила бога секса, пока он не открыл мне глаза на борьбу периферии и центра.

– Ты не секси. Значит – замухрышка.

На втором уроке мы выучили – девушки делятся на секси, замухрышек и лесбиянок.

После семинаров по средам мы ходили во вьетнамское кафе. Не помню, как оно называлось. Просто «Вьетнам». Я дала название месту, которое хотела присвоить. «Вьетнам» был только моим, с мятно-зелёными стенами и туалетом, спрятанным за пёстрой шторкой. А за окном всегда рано темнело. Я не смотрела в окно, просто знала, что там темно. Как говорил Мастер: «Уют – это всегда усилие». Под тёплым светом лампы мне было уютно, как тасманскому дьяволу в саванне близ пастбищ острова Маккуори. В кафе приходило много посетителей, но никто не оставался так долго, как мы. А я до сих пор сижу там и веду счёт наших встреч, чтобы пальцев на руках не хватило, чтобы знать, что причастна. Я придумала, как мне казалось, хитрость – ходила не только со своим курсом, но и с младшим – по средам и вторникам. Смешная хитрость идущих на смерть. Ave, Caesar, morituri te salutant[4].

Деревянная вешалка на фигурных ножках ломилась под весом наших одёжек. Похожая на взрослую пальму, она таила угрозу, от которой режет глаза, как от солнца. Ты не выберешься, даже не думай, не сбежишь – не пытайся. Мы уйдём только вместе. Моё пальто погребено глубоко под ворохом чужой одежды. Конечно, можно сбежать без него, но кому такое придёт в голову? Пока куртка Профессора висит на самом верху, как призовой орех, никуда ты не денешься. Мы все здесь, чтобы его развлекать. А если всё-таки в отчаянном порыве ты осмелился и изловчился, извлёк пальто, пока за столом велась оживлённая беседа, Профессор беззаботно смеялся и казалось, будто ему всё равно, что за мышь копошится в тряпках. Ты откашлялся, чтобы деликатно попрощаться, не привлекая особого внимания.

– Куда это мы собрались?

– Простите, мне надо… – говоришь ты настолько тихо, как только можно произнести эти слова.

– Что ты там мямлишь? Садись. Ну посиди ещё немного, мы тоже скоро пойдём.

И ты сидишь в пальто, потеешь на краешке дивана, не решаясь двинуться ни туда, ни обратно. Но, к счастью, до этого ещё далеко – мы ещё в пути. Около шести заканчивается семинар, а на самом деле – когда Профессор проголодается. Он раньше всех покидает здание Школы, пока мы пробиваем пропуски на охране и проходим через турникет.

– До свидания, Рудольф Рамазанович! – я любовно прощаюсь с охранником, две буквы «р» в имени которого роднят его с Профессором.

– Никого не ждём – дорогу все знают, – бросает Профессор.

Он не любит ждать, не ждёт зелёного сигнала на светофоре – перед ним уже маячат зелёным стены «Вьетнама».

Когда мы заходим в кафе, никто не садится. Детки переминаются с ноги на ногу, шарят по карманам, извлекая, как взрослые, телефоны и кошельки. Возле стола мешается толпа, пока кто-то не выдерживает напора нелепости и не забирается в угол к окну. И вот мы уже все сидим, листаем меню – нет, не листаем, меню – одна заламинированная бумажка с курсивом – тонким и курчавым, как усы ещё не завязавшегося гороха, обещающего налиться белком и крахмалом, стать хрустящим стручком.

Текст без отступов обтекает прямоугольники фотографий блюд – им тесно, и мне тесно между людьми, которых я вроде знаю и не знаю. Вот они, мои одногруппники, сидят, и круглые головы на фоне салатовых стен снова вызывают ассоциации со стручками и горошинами. Слева от меня, справа от меня смотрят в меню, тыча пальцем в какой-то алкогольный коктейль с градиентом, переходящим от светло-жёлтого к тёмно-красному, как самый красивый закат.

Профессор не смотрит в меню – всегда заказывает один и тот же суп. Он ходит во «Вьетнам» подкрепиться – поесть горячего и пропотеть. И здесь он показывает пример, как нужно – всегда знать, что ты хочешь. Борис Дмитриевич заказывает суп. Голодные ученики тратят последние деньги на плошку вьетнамского супа и бокал пива по акции.

К супу на плоской деревянной тарелке подают пророщенные семена гороха – на вид невесомые – я чувствую, как они скрипят на зубах, оставляя лёгкий привкус крахмала, – и две сочные дольки лимона. Одним движением Профессор отправляет проростки в суп, другим – выдавливает лимон, одну за одной обе дольки. Кислый сок стреляет мне в лицо и щиплет глаза. Надеюсь, суп достаточно горячий, такой горячий, как умеет быть только суп. Большая глубокая тарелка дымится, глазки блестят. Профессор дует на ложку.

Раньше я с пренебрежением относилась к азиатским кухням: кому придёт в голову запоминать все эти непроизносимые названия? Не отличала тайскую от вьетнамской, японскую от китайской. Фо Бо был для меня просто супом с курицей, а Фо Га – с говядиной. Мастер всегда заказывал суп с курицей, а Борис Дмитриевич – с говядиной. Фо Бо и Фо Га. Мастер и ученик. Они видели разницу, которую я не замечала и ничего не заказывала, только смотрела, как ели другие. Знаете, как едят другие? Скушали, бросили в тарелку смятую салфетку и забыли. Я пожирала глазами и запоминала форму лимонной дольки. Я – выжатое мясо лимона.

Мари, когда за ней стал ухаживать Боря, заказывала свежую маракуйю, запивала свежевыжатым манговым соком. До этого я не видела, как подают настоящую маракуйю – только на картинках и на баночках йогурта. Она ела её десертной ложкой и морщилась. Мари многое понимала – никогда не пренебрегала десертом, ни с кем не делилась и выбирала самые дорогие блюда в меню.

Мари была экзотическим капризом за нашим столом. Самая секси-девушка на курсе, да и во всей Школе. Не маракуйя – орхидея, птичка колибри, острая льдинка, редкая жемчужина, электрическая медуза, кровожадная осьминожиха. Она была победным трофеем, который – не приложу ума как – учитель уступил своему ученику. Она и творческий псевдоним взяла соответствующий – Мария Святая. Мы составляли идеальную пару – апогей секса и замухрышка.

Среда – всегда праздник с оттенком культа. К среде я готовилась всю неделю. Семинары были захватывающими, но самое любопытное происходило во «Вьетнаме». Нас там знали и боялись, то есть боялись Профессора. Он есть страх, он есть секс – Альфа и Омега движущей силы прогресса. И как можно не бояться довольного лысого божка, который без труда меняет милость на праведный гнев? Под ударом группа студентов в количестве от шести до тринадцати. Лесбиянок в нашей мастерской не было – зоркий глаз Мастера отличал и отсеивал таковых ещё на этапе поступления. На какое-то время у меня было особое положение. Мастер много шутил, а я должна была смеяться больше и чаще всех. А вот Нюра не смеялась совсем:

– Нюр, а Нюр? С кем ты там переписываешься? Со своим парнем? – спросил он, допив то, что оставалось в бокале.

– Да нет, так, по работе.

– А ну не ври нам! – восклицает он, в шутку ударяя кулаком по столу.

Нюра не врала. Нюра много работала и, пока мы сидели во «Вьетнаме», успевала улаживать какие-то свои дела в телефоне. Или всё-таки врала? В один вечер, когда уже совсем рано темнело, за окном валил снег, привела во «Вьетнам» смущённого парня выше её почти на две головы.

– Молодой человек заплатит, – кивнул на него Профессор, когда официантка принесла общий счёт длиной чуть ли не в полметра.

Глава 2. Рыбки

Лицедейство – родом из Древней Греции – гармонично феминной природе и может, при условии доведения до совершенства, развиться в серьёзную профессию. Так и вне профессии, следуя актёрскому амплуа, фемина может всю жизнь, что хиханьки-хаханьки, проскакать, талантливо изображая маленькую девочку. Мужчине же кривляться до крайности непозволительно.

Профессор Родион Родионович Принцып, из конспекта Со

Я скакала то здесь, то там по зелёным полям и лугам, изображая Кандида в исполнении дивной мадемуазель Марс, давно выросшей из своего амплуа, но оставшейся прелестным ребёнком.

Маленькая безмозглая ingénue, она сама его соблазнила.

– Знаешь, ты не одна такая, кто претендует на моё внимание. Есть ещё много желающих, – он загибал пальцы, считая в уме поклонниц.

Зарема с коричневыми без чёрточек глазами волчицы и ястребиным профилем; невероятно высокая немка Грета, она говорила на четырёх языках и, как я слышала, бежала в Россию от мужа – то ли барона, то ли графа – с чемоданом, набитым фамильными драгоценностями, чтобы сделать головокружительную карьеру в балете; Роза, на памяти которой не умер ни один садовник – это только первый круг приближённых, от которого расходится кишащая селёдкой и сельдью сеть любовных токов, включая конфетное ассорти студенток в шуршащих, будто рождественский подарок, обёртках.

Диву даюсь, как у неё получилось поймать такую редкую глубоководную рыбу?

Какие причины заставили знаменитую личность снизойти до настолько неизвестной, ничем не примечательной поклонницы? Всё началось с рыбок.

* * *

– Какая ты хорошенькая! Подстриглась? – он ловко с наскока ловит меня в сгибе локтя, как сачком бабочку, – и лицо такое чистенькое, без прыщей!

Щека со скрипом отлепляется от лацкана кожаной куртки, а я безбожно вру, отвечая: «Да, подстриглась. Спасибо!» на сомнительный, если подумать, комплимент – отсутствие какого-либо изъяна во внешности не такая уж и заслуга – прыщей у меня никогда не было, да я и не стриглась, но одно полезное умение отточила – не думать. «Что тут полезного?» – спросите вы. Я расскажу, но потом, а пока:

– Ну, пойдём, купим чего-нибудь холодненького, – говорит Профессор.

Слышу, как плавится день и шипит асфальт – под ним пляж. А он пришёл весь в чёрном, как дирижёр или жаждущий отмщения Профессор французской литературы, заявившийся на роковую встречу пристрелить сонного сценариста. Мы встречаемся посреди круглой площади одним прекрасным полднем в начале июля. Завидев нужное здание в лиловых тенях на бульваре, веду нас с каникулярной беспечностью к могучим фигурам – великанам, охраняющим вход в прямоугольный портал с аркой. Дом давно стал кинозвездой, а только что, будто по заклинанию, специально для нас на фасаде нарисовалась вывеска «На прилавке» и незаметно исчезнет, словно вход в таинственную пещеру, как только мы отвернёмся.

Какие сокровища таятся в твоих недрах, Сим-сим? Что можешь ты предложить нам из ассортимента сладких и газированных вод? Под золотой звон парящего над дверью колокольчика мы входим в секретный Сим-сим: он, конечно, Али-Баба, а я, разумеется, Шахерезада, рассказываю сказки:

– А помните в фильме Алексея Германа-старшего эпизод самый страшный – карета «Скорой помощи», двери закрываются, и на них складывается крест. Фильм чёрно-белый, но мы видим – крест точно красный. Снимали тут на углу…

Он не слушает, изучает содержимое холодильника с напитками: пиво «Алтайское», пиво «Сибирское», пиво сякое-растакое, газировка цветная-расцветная, крашеная водичка, соки-нектары в пластиковой таре.

– Хочешь что-нибудь? – спрашивает он, в глазах нетерпение.

– О, вы так щедры, мудрый Али-Баба! – отвечаю я с ласковой осторожностью.

Он хмыкает и достаёт из холодильника охлаждённый чай. Мы двигаемся дальше по сияющей пещере.

– А мороженое?

Я отказываюсь, продолжая гримасничать: складываю руки, закрываю глаза и кланяюсь, перекатываясь с пятки на носок, с носка на пятку.

– Нет-нет, мой господин!

– Скромничаешь? А я хочу, – он откапывает в ледяных залежах другого холодильника вафельный рожок в голубоватом пергаменте.

Днём на кассе, как на ларце с золотом и медяками, сидит грозная пожилая армянка: квадратный подбородок, брови-гусеницы, орлиный нос, из бородавки растёт блестящий чёрный волос, а вечером в лавочку приходят её братья-разбойники, не меньше дюжины. Восток – дело тонкое, а у неё не наблюдалось ни капли чувства юмора, когда Профессор на вопрос «Что-то ещё желаете?» ответил, заигрывая:

– Ну не знаю, девушка, разве что ваш телефончик?

В ответ она почесала бородавку на подбородке, зло зыркнув на нас чёрным глазом, а у меня от счастья защекотало в носу.

– Ведьма! – воскликнул Профессор, когда за нами затворился и исчез под хищными ползущими тенями вход в тайную пещеру.

Он захватил-таки мне большую бутылку оранжевой газировки – пусть, как ребёночка, нарочито дурачась, нянчу её в сгибе локтя, плещется в лучах солнца оранжевая жидкость; а себе – бутылку холодного чая и пару банок «Ред Булла», от запаха которого меня слегка подташнивало.

– Как вы это пьёте? – спрашиваю, когда мы направляемся обратно, огибая круг площади, к моему дому.

– Бросишь пить – поймёшь. Я два месяца не пью.

– Ого! – не на шутку удивившись, отвечаю я.

– Только что прошёл медицинский осмотр. Здоров, как бык, – подтверждая свои слова, он делает большой глоток энергетика из банки.

Асфальт источал волны жара, а он смотрел на меня выпученными, с красными прожилками глазами. Его подвижное тело было жилистым, как красное мясо, которое с трудом прожёвываешь, а потом весь день мучаешься, пытаясь высосать из зуба застрявшие насмерть волокна. Крепкое и сухое, совсем не такое крупное и мощное, как у быка, тело, но каменное и румяное, как запечённые в русской печи сушки. Мне представлялось, что оно так же хрустит и царапает мягкое нёбо, если укусить.

Хруст служил аккомпанементом на наших семинарах – хрустело всё, не только сушки, но кости и черепа, ломаные надежды и хрупкие, будто свежий неокрепший лёд под ногами, амбиции. В перерыве я ставила шуршащий пакет с сушками на стол в центре аудитории, и все угощались. Он радовался и проказничал, как шаловливый ребёнок после представления в цирке подражает фокуснику – зажмёт сушку глазом на манер круглого пенсне, наденет по одной на каждый палец растопыренной пятерни и удалится со сцены в коридор веселить детишек.

В сушках мне больше всего нравилась их неисчисляемость. В перерывах я представляла, как однажды принесу столько, чтобы он смог соорудить на столе гору, подобно «Апофеозу войны» Верещагина, которую мы видели на выставке в Третьяковской галерее. Но предательские сушки со стуком каменной крошки разбегались, когда он одним быстрым движением рассыпал их прямо по голой столешнице, так что несколько спрыгивали на пол и укатывались под парты по кривой траектории, как колёса поломанной брички на изрытой выбоинами деревенской дороге.

– А почему вы не пьёте?

– Мне нельзя.

– Почему?

– Так надо. А ты слишком любопытная. Невежливо задавать столько вопросов!

Мороженое он ел, крупно откусывая его твёрдое тело, оставляя следы зубов, как на доисторических окаменелостях. Оно уменьшалось, не успевая таять, и к моменту, когда мы подошли к заветному рукой-подать дворику, осталась самая вкусная часть – уже не мороженое – конус закрученной в спираль вафли, залитый изнутри шоколадом. Уже давно пора острому сахарному рожку исчезнуть в бархатной глубине тёмного рта, уколов нёбо, как острый колпак средневекового мага-звездочёта прокалывал небо, разве что на вафельных клетках я видела звёзды.

Он вертел в пальцах конус, любуясь, поднимал к солнцу крошечный факел.

– Проколю тебе сердце! – сказал он, прищурившись, прицеливаясь острым углом туда, где примерно располагался мой глаз. И тотчас, размахнувшись, отправил в пропасть чёрного рта, после чего последовал резкий хруст.

О, как я жалела, что рожок лишь один. Второй был бы ещё вкуснее, он ел бы чуть медленнее, мгновение длилось, а мы бы так и огибали по часовой стрелке круглую площадь. Но он, в отличие от меня, не заглядывал так далеко – располагал только здесь и сейчас.

Удивительно любопытно, как терпеливо я держалась все десять дней с нашей прошлой встречи на Целовальном озере, а он не подавал знака, что помнит об этом. Но тогда, 27 июня, во Всемирный день рыболовства, мы впервые поцеловались.

* * *

27 июня 2017 года по нашему календарю был ещё один праздник – день итоговых просмотров, он же официальный конец учебного года. Я получила пятёрку по мастерской. И сама же, повинуясь импульсу что-то нарисовать, прибавила плюсик к цифре в виртуальной зачётке у себя в голове.

Серьёзная со средневековым профилем актриса прочитала мою поэму по театральному торжественно и громко. Весь преподавательский состав, сидевший в первом ряду, несколько раз засмеялся по-доброму, как смеются над хорошей шуткой. Самая грустная девочка на курсе, с опущенными, как у Пьеро, уголками губ, умела иногда всех рассмешить, а Профессор крутился на стуле, будто самый юный нетерпеливый ученик, норовя скорей пойти веселиться.

Конечно, ему это простительно, ведь он наши работы слушал уже миллион раз на занятиях, а мне было бы страх как неловко, если бы он сидел смирно, ведь только стыд за ученика, только недовольство могли заставить его усидеть на месте. А для меня было важно, что он остался (а мог и уйти) до момента, когда аудитория звенела от смеха. Смех – главная похвала и мне, и Мастеру. Смех был разменной монетой в нашей мастерской. Смех и есть волшебство, ради которого затевалось всё предприятие в нашей Школе.

Лето в разгаре. Небо было практически ясно. Солнце жгло макушку. Веснушки у меня на лице приобрели тёмно-коричневый оттенок. Освободившись раньше обычного, в половине второго дня, мы отправились на озеро, которое располагалось в пределах города, отмечать окончание первого курса и совпавший с просмотрами день рождения преподавателя мастерской живописи.

Одним словом – вечеринка, и, как бывало на подобных вечеринках, студенты выступали спонсорами веселья – по пути закупались всем необходимым, в первую очередь алкоголем разной крепости и цвета – красным, белым, прозрачным, жёлтым и коричневым, которого никогда не бывало достаточно, и в разгаре веселья кому-то приходилось, отвлекаясь от товарищей и рассуждений об искусстве, проделывать неблизкий обратный путь до магазина, чтобы веселье не убывало; или вызванивать, зазывать новых людей, которыми оказывались партнёры и партнёрки студентов, или выпускники предыдущих лет, которые всё ещё находились в тусовке, чтобы они пополнили иссушающийся слишком быстро источник. Кроме алкоголя покупали литры цветной газировки, преимущественно кока-колы, выносили из супермаркета воздушные, набитые, как белые облака, пластиковые пакеты с упаковками чипсов, орешков и всем, что ещё промасленного и солёного они едят. Девочки, получившие сегодня оценку ниже, чем рассчитывали, покупали шоколадные батончики и фигурных мармеладных мишек в качестве утешения.

Что-то было в воздухе – не просто дух пятничного веселья, но с самого начала жаркого дня меня терзало чувство, что произойдёт что-то особенное, что-то за гранью, чего раньше не было. Я одновременно боялась этого и предвкушала.

После завершения официальной части просмотров, пережив трепетные несколько минут истинного счастья, я вела себя исключительно тихо и незаметно. Я была невидимкой. Плелась в самом конце шеренги студентов, не понимая толком, куда мы идём, но не всё ли равно? Я иду туда, куда идёт Мастер. А он, размахивая руками, идёт впереди длинной шумной процессии к озеру. Солнце меняло своё положение, а нетерпеливое ожидание дрожало в обжигающем воздухе. Я считала, что только одна я обладаю пониманием того, как странно и невыносимо тяжело жить эту жизнь. А под безжалостно лупящим солнцем – ещё тяжелее.

Мы шли долго, пока не нашлось такое место с деревянным причалом, где могла бы, не привлекая лишнего внимания, поместиться вся наша компания. На переднем плане вода, синее небо и клочья облаков.

Половина студентов сами скручивали сигареты, половина пользовалась жевательной резинкой вместо зубной щётки, но все без исключения, спустя год совместного обучения, из кожи вон лезли, чтобы произвести друг на друга впечатление. Хотели популярности, обожания, хотели, чтобы все восхищались их гениальностью. А действительно гениальные уходили, не дотянув до конца первого учебного года, и я не в их числе. Я завидовала тем, кому не нужна Школа, чтобы чего-то добиться. Я тоже хотела иметь влияние среди своих, но преимущественно стояла в стороне и слушала, как они, запивая водку пивом, несли всякую чушь об искусстве и социальной несправедливости, а неуверенность в себе называли экзистенциальной тоской. Ругали капитализм, а впоследствии устраивались работать, разумеется, безымянными служащими без определённых задач в госучреждения, но это безусловно лучше, чем сидеть без работы. Это была богемная тусовка. Молодые, красивые и дерзкие люди весело проводят время. Проводили бы, если бы не отповедь Профессора.

– Фотография, рыбная ловля и шахматы – вот три моих развлечения. Вы мне не верите? – он обратился к рассевшимся на деревянных досках причала, как грачи на жёрдочках, студентам. Его взгляд порхал то тут, то там над их лохматыми головами, пересаживаясь и дёргаясь, будто машинка для стрижки волос.

– Но главное, – продолжил он, – это не литература. Главное – это терпение. Простой заурядный вечер наедине с собой. А вы все хотите, я знаю, и рыбку съесть… и на лошадке покататься! И я такой, и я хочу всё и сразу! Но иногда нужно терпеть, молчать и ждать, пока и у тебя заклюёт.

Профессор преподавал уже много лет (не счесть) в разных учебных залах: школьных классах, университетских аудиториях, и знал, что на группу, набор, мастерскую (а больше всего ему нравилось, как звучат мастерские) на двадцать одну девочку приходится лишь одна рыбка. Только эта двадцать первая и может трудиться как следует и наслаждаться своим трудом. Терпение лежит в основе любого удовольствия, равно как и всякого рода превосходства.

– Терпение и труд всё перетрут! – крикнул кто-то из студентов, проведя рукой по затылку.

Профессор с вызовом оглянулся, отыскивая смельчака взглядом.

– Проблема вашего поколения в том, что вы стремитесь незамедлительно удовлетворить все плотские желания, – он обвёл взглядом застывшую и обратившуюся к нему с безраздельным вниманием толпу. – Зуб даю, – он сделал паузу, раздумывая, стоит ли продолжать, – вы все слишком быстро кончаете!

Шах и мат. Все молчали, но через секунду раздался громкий всплеск, а затем смех, который оборвал густое, повисшее в воздухе напряжение.

Какова вероятность того, что среди собравшихся выпить и повеселиться молодых людей кто-то может утонуть? Учитывая количество выпитого – большая, но она убывает пропорционально количеству людей, готовых кинуться спасать утопающего. К счастью, никто не утонул, но один – самый молодой первокурсник, скинув мешковатые штаны и трусы, ведомый отчаянием, навеянным проповедью Профессора, прыгнул с причала лишь для того, чтобы отвлечь внимание на себя.

Его вытащили за ворот футболки, которую он не удосужился снять. Теперь он лежал на досках причала и пытался вновь соскользнуть в воду. Мне было всё равно, утонет он или нет. Я, в отличие от собравшихся, умела терпеливо ждать и ждала, наблюдая за безумствами однокурсников, растирая влажные виски, будто лампу Аладдина, из которой должен появиться Джинн и исполнить три моих желания: пусть все они исчезнут, пусть все они утонут, пусть всех их отчислят, пусть Профессор…

О, не догадывалась я тогда, что исполнять желания придётся мне. А они, добродушные и довольные происшествием, кто выжимая после незапланированного купания одежду, кто сложив руки козырьком, заслоняясь от солнца, кто сощурившись, высматривали лодку, идущую с другого берега, – подарок преподавателю живописи на день рождения, – на которой должен был приплыть один из выпускников предыдущего набора и вручить вёсла имениннику. Резиновая лодка приплыла, и первым, кто забрался в неё и отправился в недолгий круиз по озеру, был Профессор. Сидя в лодке, он вскинул руку в победном жесте, крикнул: «Цезарь приветствует вас!» – и уплыл.

Когда он вернулся, лица на причале делано от него отворачивались. Все, кроме меня. Подойдя ко мне, он заслонил солнце. Новенькие босоножки, купленные специально к просмотрам, ковыряли носком щель между досками. Я почесала коленку и встала поудобней. Молча он обнял меня. Мир перевернулся с ног на голову. Что мне делать? Я выискивала подсказки и знаки судьбы, но их не было. Я обняла его в ответ.

Мы слиплись, как хлебные шарики, как монпансье в жестяной коробке, как желток и белок. Короткие острые щетинки кололи мне щёку, как брызги раскалённого масла из закоптелой сковородки, и он шкворчал мне в ухо:

– Муся, поцелуй меня, Мусь!

Я прикоснулась губами к его щеке. Хотела понять, какие ощущения во мне возникают помимо того неловкого чувства, что все на нас смотрят. Счастье?

– Не так, нежнее.

Я повторила поцелуй ближе к уголку его губ, позволив себе дольше задержаться на горячей коже – они уже и так всё видели, а завтра-послезавтра-после-после-завтра увиденное будет расти в геометрической прогрессии, и можно себе позволить поцеловать его ещё раз, но всё-таки не в губы.

– Так? – шёпотом спросила я.

– В губы, Мусь, поцелуй, – мурлыкал он. Его дыхание опалило моё лицо.

Я не могла ослушаться Профессора, своего Мастера, и губами трогала его сухие губы, как будто здороваясь с ними: «Здравствуйте, дорогие». Кажется, теперь он был доволен, потому что издал протяжное тихое «М-м-м-м» и спрятался лицом в мою шею. Это в самом деле оказалось очень приятно.

Я старалась не придавать происходящему значение большее, чем есть на самом деле, но не могла сдержать слёзы, которые звонко разбивались о рукав его кожаной куртки. Его руки, его рот восхитительны. В обычном свете заурядного дня не было никого в целом мире счастливее меня.

Я бы сама не поверила, расскажи кто мне такое, если бы на руках у меня не имелось свидетельство, магический документ, что особенно грел и придавал смелости моему трусливому сердечку – фотография, на которой мы стоим в обнимку. Хоть я и не видела, кто именно фотографировал, может быть, накачанный бритый парнишка с открытым ртом, похожий на огромного младенца, или пухлый парень в футболке, насквозь промокшей от пота и пива, пролитого и расцветшего на животе тёмным пятном Роршаха, но до слёз благодарна тому пьяному сыщику, который исподтишка сделал нерезкую, в ностальгической дымке, фотографию. На ней не видно моего лица, только макушку и торчащее из взъерошенной шапки волос обезьянье ухо. Профессор обнимает меня, крепко прижав к себе. Одна рука у меня на спине, другая с бутылкой пива обвивает за шею.

В продолжение нескольких вечностей мы стояли так посреди причала, как актёры на сцене, с закрытыми глазами и блаженно-глуповатыми улыбочками на лице под безжалостными лучами ошалевших прожекторов, пока кто-то не разлепил нас и на такси не увёз его с праздника. С такой же глуповатой улыбочкой я отнекивалась и всё отрицала, отвечая на вопросы:

– Ты как, вы чего?

– У вас что, роман?

– Вы встречаетесь?

– Это давно?

В мыслях путаница. Не знаю, будет ли завтра, ничего не знаю. Всё это не имело значения. Я разводила руками и говорила, что между нами ничего нет. Мне даже не пришлось врать, ведь правда – у нас ничего не было. В озере плавали рыбки.

* * *

Он скомкал и беззастенчиво бросил через плечо шарик голубого пергамента. Я метнулась, быстро подобрала его и спрятала в карман.

– Прошу прощения, – сказал он, – не знал, что здесь нельзя мусорить.

– Что вы, что вы, можно! – ответила я поспешно. – Вам всё можно. Я просто хочу его сохранить, на память.

– Издеваешься надо мной, да? – сказал он, и мы засмеялись. Его глаза светились ярко-зелёным.

Мы обогнули круглую площадь. Подошли к железным воротам, за которыми таился сокрытый от посторонних глаз дворик, один из тех, что принято называть одесскими. Я вела его к своему дому, где на тот момент жила уже два счастливых года и хотела верить, что останусь на нём отпечатком, как след от рюмки на деревянной веранде перед входом в квартиру.

Удивительный ряд случайностей и совпадений привёл его сегодня к моему дому. На каникулах студенты мастерской готовились издать небольшую книжку – сборник первых литературных опытов, а я добровольно вызвалась заняться вёрсткой, элегантно (я так умею) раскидать по чистым белым листам очерки однокурсников, а затем напечатать и сшить в школьной типографии, куда летом можно проникнуть по предварительной договорённости с деканатом.

Половина страниц предназначалась для студентов, половина – для Профессора. Достоверно неизвестно, писал ли он что-то после издания своего большого труда под названием «Тёмная ночь» много лет назад, а если какие-то тексты и существовали, то было бы немыслимо печатать их в шутливом студенческом альманахе. Но на своей половине книжки он хотел поместить фотографическое приложение с комментариями. Я взялась за вёрстку (sic), а он захотел проконтролировать (sic), для чего мы и пришли сегодня в Подколокло (sic).

Подколокло, он же Переклок, он же Подклоклок, он же Перекло-Подколокло – это мой дом, названный так по имени Подколокольного переулка, на котором располагался.

Дом был в ужасном состоянии, очень старый. Фасад осыпался, то тут, то там проглядывал голый кирпич, что привносило дух античности. За особняк с галереями боролись общины двух христианских церквей – армянская и русская. Первая хотела отвоевать себе место для трапезной, а вторая – для иконописной мастерской. По выходным здесь проходили занятия воскресной школы, и в открытое окно я слышала, как молодые прихожанки разучивали и пели псалмы. Дом окутан легендами, как дореволюционной паутиной. Здесь снимали эпизод ставшего культовым фильма «Брат-2». Здесь жил художник Уточкин-Ивотский, который всю жизнь, сотни раз, рисовал одну и ту же картину – портрет Максима Горького. А перед смертью всё уничтожил. Сам Горький приходил в этот дом, в котором тогда располагались притоны, с актёрами, чтобы они посмотрели на таких несчастных, униженных людей, а потом как можно достовернее сыграли их в пьесе «На дне».

Я влюбилась в дом с первого взгляда и сразу поняла, что буду здесь жить. Сейчас в особняке с галереями ютятся последние в Москве коммунальные квартиры.

– Не хотел бы я здесь жить! – сказал один мой товарищ, когда я привела его, чтобы показать найденное сокровище.

В хорошие времена тут жили молодые художники, писатели, музыканты из провинций – дружили большой компанией, а комнаты передавались в наследство от тех, кто дорос до возможности снимать отдельное жильё. У нас образовалось что-то вроде Сибирской диаспоры – я приехала из Новосибирска, были ребята из Томска, Омска и Барнаула. Я пришла туда – бедная, забитая, одинокая, с болезненным отношением к еде девочка – и выпила предложенный мне с порога тёплый коктейль из водки и ананасового сока. Весьма удачное сочетание, по правде говоря. Закусила забытым кем-то на широком подоконнике огрызком сухого пирожка с вишней из «Макдоналдса». Ничего вкуснее я в жизни не ела. Сразу вспомнились колючие сибирские зимы, когда перед Новым годом мы забирались в чужой подъезд, казавшийся после улицы теплее пуховой перины, отогревались и пили сладкий вермут.

В Подколокло у меня появились друзья. Девочка Рита, которая смешала мне коктейль и стала драгоценным другом, в котором я так нуждалась. Главное, она подарила мне Подколокло, а в нём комнату с красными стенами, которую я заняла после того, как она переехала к своему парню в отдельную квартиру.

Солнце всё ещё ослепительно. Мы поднимаемся по наружной лестнице, которая выводит на маленькую деревянную веранду, нависавшую над двором, как птичье гнездо. Я иду впереди, с бутылкой оранжевой газировки под мышкой, он следует за мной. Его любопытный взгляд скользит из стороны в сторону, разглядывая двор по мере возвышения над ним.

– И правда, двор, как в Одессе.

– Вы ещё не видели, что там внутри. Только не пугайтесь – это коммунальная квартира.

– Соня, мне уже страшно! – говорит он, когда мы добираемся до верха лестницы и встаём на веранде перед входной дверью, на которой висят три железных ящика с надписью «Почта».

Я открываю. Его силуэт проступает на фоне дверного проёма. Перед нами пространство длинного коридора, заканчивающегося чёрной дырой. Лампа на потолке мигает, освещая скопившийся вдоль стен за многие годы человеческой жизни мусор. Чего там только нет – скрученный, как калека, и напоминающий больше инвалидную коляску велосипед, поломанная старая мебель, вёдра, швабры, тряпки, со стен свисают советские обои, которые рассыпятся в пыль, если прикоснуться. На крючкоподобных вешалках под потолком висят нейлоновые куртки, кожаные плащи, зелёные армейские парки. А внизу горы, горы обуви, раскиданной по углам и у дверей вдоль прохода по длинной галерее.

Он в нерешительности застывает перед ближайшей ко входу дверью. Мы встречаемся глазами, смотрим друг на друга, улыбаемся.

– Какие маленькие ботиночки. У тебя тут что, дети живут? – спрашивает он.

– Ну почти – художники!

– Понятно, художники любят такие места.

Из дверного проёма слева льётся яркий солнечный свет и освещает часть коридора. Это кухня. Под ноги Профессора бросается выскочившая из окна кошка. Дикая и чёрная, как и её хозяйка Мара, в отсутствие которой кошка беспрепятственно входит и выходит через окно. Кошка усаживается под дверью, а мы идём дальше по коридору.

– Моя комната в самом конце, – спокойствие, с которым я это говорю, даётся мне не просто.

Мы проходим три двери, за каждой из которых кто-то живёт. Он идёт медленно, с любопытством озираясь по сторонам, а я быстро, опасаясь невзначай столкнуться с кем-то из соседей и желая поскорее оказаться в безопасности своей комнаты, закрыть дверь, тем самым отделив свой дом от улицы. Несмотря на то, что я вполне освоилась в Подколокло, коридор, кухня, ванная комната оставались чужим пространством.

Округлые деревянные арки под потолком делят коридор на небольшие отсеки. Первый отсек отделяет небольшое пространство, служившее предбанником перед входной дверью, второй отсек – жилая часть с тремя комнатами, кухней, туалетом и ванной, в третьем, замыкающем галерею сегменте, расположены ещё три комнаты, недружественный альянс которых представляет собой квадрат шире относительно остального пространства коридора, в котором одна комната находится напротив пролёта, две другие по бокам – слева и та, которая справа, – моя.

Массивная арка, обрамляющая этот отсек, препятствует проникновению света из передней части коридора, отчего пара – Профессор и ученица – оказывается во тьме, лишь луч света где-то на уровне солнечного сплетения золотой нитью наискосок разрезает пространство. Это светится в кромешной тьме фигурная замочная скважина. Она была такой, как изображают в детских книжках, когда герой прислоняется глазом и видит пространство за дверью – всё как на ладони, через маленькую щель видно всю комнату.

Перед тем, как достать ключ и открыть дверь, я предлагаю Профессору заглянуть в глазок, то есть скважину, и самому увидеть волшебство огромной камеры-обскуры, ведь он так любит фотографию. Не всегда есть второй шанс: вдруг он больше не придёт или не будет больше таких солнечных деньков. Я тяну его за рукав куртки, чтобы он наклонился и заглянул в скважину. Важен был этот момент, когда он ещё не оказался за дверью, не видел простую, если не сказать бедную, комнату, но мог созерцать её нулевым взглядом, запечатлённой на сетчатке его глаза, как на плёнке, и сохранить себе этот снимок.

– Прекрасно. А теперь давай уже открывай. У тебя ключи-то есть? Это точно твоя комната?

Да, ключ у неё есть, и тем не менее она медлит. Открывая замок, она борется с желанием его расцеловать. Помнит ли он, что произошло на озере? Может, с его точки зрения, и помнить было нечего. А она помнила. Помнила, как кротко целовала его, стесняясь свидетелей, которых хоть и не видела, уткнувшись в его шею, но была уверена, что они смотрят. Две недели, вплоть до этого момента, строила вокруг происшествия догадки и воздушные замки. Ломала голову, как им снова скорее встретиться, под каким предлогом, как не упустить момент, пока его впечатления ещё свежие. «Когда-нибудь он увидит меня настоящую и полюбит», – твердила она себе. Так и пришлось бы ей ждать начала учебного года, если бы он сам не предложил встретиться. «У тебя, если это удобно», – сказал он.

– Это удобно, – ответила она. Тут же её пронзила вспышка отчаянного оптимизма. Она чувствовала, что должно что-то произойти, и в то же время не хотела, чтобы это происходило.

В красной комнате, несмотря на открытое окно, жарко и душно, как в теплице. Воздух неподвижен. Профессор смело заходит. Из прихожей видна глубь комнаты, где расположилась полуторная кровать, застеленная пёстрым покрывалом.

Я не говорю, что эта комната, снимаемая помесячно, ничем не примечательна, кроме его присутствия в ней. В этой комнате, кроме кровати, шкафа и комода, больше ничего нет, но для меня она – вся жизнь. Я бы хотела написать книгу об этой комнате.

Мгновение он удивлённо разглядывает интерьер, затем восклицает:

– Сицилийские боги! Вот, значит, где ты живёшь?

Он делает паузу, я, заражаясь его удивлением, смотрю на комнату так, будто вижу её впервые.

– Я попал в святая святых – девичью комнату!

Пол плывёт у меня под ногами, как плот, спущенный на воду. Так ли чувствовал себя Одиссей, ступив на корабельную палубу?

– Чувствуйте себя как дома, Родион Родионович.

– Смотри, а то возьму и усну тут у тебя в Кроватии.

– Смотрите, опасно Гулливеру спать в стране Лилипутии.

Комната, как ни странно, тоже имеет деление на сегменты, как настоящая маленькая квартирка – жилая часть отделена от прихожей ковролином, уложенным на деревянный пол. Он не обращает внимания на это очевидное разделение и бросает на ковёр, не развязывая, хватаясь попеременно за задники, чудесные чёрные, с дырочками вокруг кожаных мысков, туфли. Одна туфля встаёт ровно, другая ложится набок. Я тут же присаживаюсь, чтобы бережно поставить их ровно друг к дружке. Там же он небрежно бросает рюкзак и куртку.

Он даёт мне бутылку с чаем, а сам проходит в глубь комнаты, садится на кровать. Я убираю чай и свою оранжевую газировку в морозилку и аккуратно присаживаюсь на краешек кровати так, чтобы не задеть изящный подъём его по-свойски вытянутых на кровати носков.

– Чем же ты тут занимаешься, лилипутка?

Он шумно выдыхает и издаёт смешок, который я не знаю, как толковать: довольный или полный иронии?

– О, чем-то ужасным! – отвечаю я.

– Звучит таинственно, – он улыбается краешком рта.

– Нет, ничего такого, – я смеюсь, но тут же умолкаю. Его лицо неожиданно резко меняется.

– Ну ладно, давайте работать, – сухо говорит он.

– Давайте!

Я встаю с кровати и, взяв со стола включённый ноутбук, сажусь на пол, поджав под себя ноги. Он, оставшись на кровати, чуть перемещается в угол, чтобы видеть экран. Выуживает из-под покрывала подушку и для удобства кладёт под спину.

Зелень ковра колет мне голые ноги. Я открываю на компьютере папку с текстами, присланными одногруппниками. Каждый текст должен поместиться на один разворот, иметь лаконичное название и иллюстрацию. Если текст не соответствует этим требованиям, мы с Родионом Родионовичем будем вынуждены самолично внести необходимые правки, но ребята хорошо постарались, и корректура, помимо исправления опечаток, незначительных грамматических и пунктуационных ошибок, не понадобилась. Предварительно я всё прочитала и проверила. Иллюстрации меня удивили, я не ожидала от студентов, к способностям которых после года совместного обучения относилась довольно скептично, изобретательности и приписала её своим заслугам, ведь инициатива создания сборника исходила от меня, и это я так ловко, доступно и чётко смогла донести до них свою задумку.

Сейчас от нас требовалось расположить очерки в такой последовательности, где каждый предыдущий текст подчёркивал бы индивидуальность и необычность следующего. Довольно быстро мы с этим справились – я по очереди открывала и читала тексты. Профессор сосредоточенно слушал, периодически издавая звуки. Я знала его регистр: протяжное глубокое мычание означало одобрение; резкий вздох был маркером разочарования, но не настолько серьёзного, чтобы останавливать и что-то менять, молча он как бы говорил «так себе, но поехали дальше»; ещё был такой короткий смешок – его коронное хмыканье, которое расшифровывалось как высшая степень одобрения.

Он допивал вторую банку «Ред Булла», когда я прочитала все тексты. Я сидела на полу и молча смотрела на него. Свой текст – квинтэссенцию из поэмы, представленной мной на прошлых семестровых просмотрах, я собиралась пропустить, чтобы сэкономить драгоценное время Профессора, ведь он его уже слышал, и подозревала, что он поругает меня за выбор простого пути взять уже нечто готовое. Но у меня имелись аргументы в свою защиту – я произвела переосмысление, сделала акцент на иллюстрации, использовала не слишком оригинальный приём рукописного текста – сымитировала ужасающе черновой черновик, который должен передать, какие муки претерпевает поэт в процессе живого сочинительства. Не просто зачёркивания и чёрные лакуны заштрихованных слов, но то, что делает мозг, когда отказывается работать, выкидывает такие невероятные вещи, чтобы запутать, отвлечь. «Ты не хочешь этим заниматься, иди лучше приготовь ещё того потрясающе вкусного растворимого кофе из жестяной банки. У тебя закончилось молоко? Самое время одеться и сходить в магазин, купить хрустящих хлебцев, которыми ты можешь в полном блаженстве полакомиться, идя вдоль пруда по бульвару, присесть на зелёную свежую травку, покормить уточек, полюбоваться их блестящими шеями и яркими клювами», – твердит мозг, а я, сопротивляясь, густо заштриховываю все оставшиеся белые области на листе. Штрихую, мараю бумагу, ребро ладони тоже становится чёрным.

– А как же твой текст? – спрашивает он. – Не халтурь.

Шумно вздыхая, я медлю, но не решаюсь спорить, тем более я невероятно ценю малейшее внимание с его стороны. Один его взгляд заставляет моё сердце биться быстрее. Только я открываю рот, он меня перебивает:

– И достань мне чай из холодильника, – он кивком указывает туда, где, по его представлениям, находится холодильник – в тёмном проёме прихожей.

Я использую возможность встать – размять затёкшие от сидения на полу ноги, перевести тело в вертикальное положение и выплеснуть энергию, от которой хотелось скакать по комнате и выполнять любые его просьбы. Когда-нибудь мы сблизимся настолько, что ему не нужно будет говорить ни слова, чтобы я поняла, что он хочет. Во мне пульсирует что-то новое. Может, это то, чего мне так не хватало раньше? Я чувствую себя живой. Я уверена, что он пришёл именно для того, чтобы я могла сделать для него что-то приятное, а чтение, сборник, вёрстка – это всего лишь предлоги.

Я достала бутылку и налила ему чай в высокий стеклянный стакан. Он взял его, поставил себе на грудь, обхватил, скрестив вокруг него пальцы, полный намерения продолжать работать. Но я не села сразу, подошла к комоду, на котором стоял ранее не привлёкший внимания, но очень ценный предмет – сердце комнаты, такой, какой она была только сегодня. Я двумя руками, подражая тому, как он взял свой напиток – скрестив пальцы, – обняла круглый аквариум, встала в центре комнаты, аккуратно поставила его на пол и села рядом. Две резвые рыбки, переливающиеся лососевой розовизной, отбрасывали золотистые блики, а преломлённые в стекле лучи заставили скакать по стенам солнечных зайчиков. Комната вся вдруг переменилась.

В приступе терпеливого созерцания расступилось всё – вся потёртая разномастная мебель, искусственный чёрно-белый мех подушек и изъеденный мышами ковролин, мышеловки и гантели, полоски рядышком с клетками, бордовое в обнимку с розовым, комод и покосившийся шкаф, стул без одной ножки и табурет, голое без рамы зеркало в неосвещённой прихожей, пустое яйцо белого плафона на потолке, уступая место пузатой линзе, огромному прозрачному глазу – так и хотелось запустить в него (предварительно, дабы не замочить, закатав рукав) жадную пятерню и выловить оранжевый юркий зрачок, положить в рот и сосать солёный леденец, а потом, царапая дёсны, с хрустом разгрызть и проглотить.

В центре красной пустыни сходились лучи золотого сечения, рассеивали свет, являясь радужным, висящим в воздухе миражом, или реальным оазисом, светящимся нежной кровеносной краснотой.

Она, а может, и он окунулись в цвет и увидели танец – хоровод из вещей и предметов. В закрученной по спирали Фибоначчи, как панцирь улитки, центрифуге сходились все лучи, становясь центром движения, танца. Красный мир комнаты ходил ходуном в объективе простого круглого аквариума с двумя золотыми рыбками, обладающими идеальной памятью в четыре секунды.

Вы могли подумать, что где-то уже это видели – и красную комнату, и золотых рыбок. Может быть, на картинах Матисса? Всё верно, она брала Матисса как образец для придания магии месту, куда хотела привести Мастера, месту, где могло произойти нечто волшебное подобно тому, что произошло на Целовальном озере. Всё сложилось: свет, фотография, рыбки, литература и поцелуи. Она надеялась, ждала, жаждала, что он её поцелует. Он следил сонным взглядом за пляшущим на стене лучом света.

– Откуда у тебя рыбки? – он лежал так же неподвижно, наслаждаясь красотой игры света и тени.

– О, это интересная история!

– Ну, рассказывай, – сказал он, приподнимаясь на локте.

– Помните день просмотров? После мы поехали на озеро.

– Помню, конечно.

– Вы тогда рассказывали нам про рыбок.

– Про рыбок… не помню.

– Вы говорили, что мы все слишком поверхностные и нетерпеливые. Говорили о сути труда – умении терпеливо ждать, то есть каждый день работать, работать. А как говорил Ленин: «Учиться, учиться и ещё раз учиться».

– Что ты знаешь о Ленине, малявка? Ты даже пионером не была.

– Но вы были.

– Я был, недолго. Меня исключили.

– За что?

– Ну, так сказать, за неподобающее поведение.

– А что вы сделали?

– Соня, ты очень любопытная. Я уже говорил?

– Говорили. Я поняла, терпеливо ждать…

– Исключили за попрание и надругательство над пионерской символикой. А ты всё запоминаешь, что я говорю?

– Всё! Конечно всё!

– Ты немного сумасшедшая, да? – спросил он.

– Да, полагаю, что да.

Он кивнул, как будто я подтвердила его давнее подозрение.

– Не культивируй в себе сумасшествие. Чокнутых в моей жизни и так достаточно.

– Не буду, обещаю, – сказала я, но он уже как ни в чём не бывало поднял пустой бокал и переменил тему:

– Сонечка, налей мне ещё чая, пожалуйста.

Из моей груди вырвался вздох. У меня отлегло от сердца. Просит пить, значит, не отвергает меня совсем. Вот она, вторая возможность подняться и, может быть, получить поцелуй. Я же не сумасшедшая, что надеюсь на это? Я сделаю всё, чтобы он был счастлив, – так я думала, пока наливала ему чай. Я взяла бокал, наклонилась и подала ему.

– Так вот, продолжая про рыбок. После того вечера, пока шла домой, я думала о том, что вы сказали, и решила на следующий день пойти и купить двух маленьких золотых рыбок, чтобы иметь каждый день перед глазами напоминание о ваших словах.

– Боже! Да ты маньячка! Я начинаю бояться.

– А что такого… зато теперь каждый день смотрю на рыбок и вспоминаю, как важно упорно трудиться.

Рыбки, конечно, были не мои. Я одолжила их на один день, должный стать особенным, у любезной пары, приходившейся мне соседями и друзьями, а взамен обещала присматривать за их аквариумом и цветами во время их отъезда, что не раз делала и раньше.

Я ловлю на себе его взгляд, и, кажется, никто в мире так пристально меня не рассматривал. Тогда я ещё ничего не знала – ни горестей, ни печалей, ни странных, ни стыдных, порой до скрежета зубов ситуаций, в которых буду беспомощно барахтаться под его взглядом.

– Знаешь, как я богат?

– Как? – я встаю и присаживаюсь ближе к нему на краешек кровати. По спине пробегает тоненькая струйка пота, в груди что-то трепещет, словно пленённая птичка.

– Как царь. Как у царя, у меня по венам течёт золото.

– И по ним плавают золотые рыбки?

– Будешь моей рыбкой? Исполнишь три моих желания, золотая рыбка? – он наклоняется ко мне. Я ощущаю, что мы очень-очень близко, так близко, что я чувствую его дыхание.

– Всё, что угодно, Родион Родионович!

Выходит как-то тихо и хрипло, я повторяю эту фразу ещё раз более громко:

– Родион Родионович, всё, что угодно!

– Всё, что угодно, – передразнивает он, – а что ты умеешь?

– Всё!

Он посмотрел на часы на руке, как будто собирался засечь время – запустить таймер маховика желаний.

* * *

– Моё первое желание – пойдём поедим.

– Yes, Sire, – я с готовностью вскакиваю на ноги.

Как невзначай, как вовремя проголодался Профессор! Хорошо поработал, лёжа в по-царски расслабленной позе на диване-кровати, на бархатистом с узором в огурцах покрывале, или вдоволь насмотрелся, как я в платье с узором из красных не-сорвать-яблок, сидя на уровень ниже, привожу архив, который должен стать нашим творением, in ordine alphabetico[5]; или юркие рыбки в аквариуме возбудили его аппетит; или же он услышал, как шевелилось что-то жуткое в моём желудке.

– Mon cher petit рара, знаете, чего бы я хотела на обед? – спрашиваю с обезьяньей жеманностью.

– Ну, говори, – произносит он.

– Большую картошку фри!

Голова идёт кругом. Жизнь приобретает очень насыщенный характер. Вот они уже идут в ресторан. Это их первый, с которого она в дальнейшем начнёт отсчёт, поход в ресторан – не просто «Дача», а Ресторан «Дача». Сегодня они, встретившись на Хитровской площади, уже проходили его, когда возвращались из магазина, где сидела злая армянка, а хитрованка Со каждый день проходила мимо него по Хитровской площади хилой походочкой, мимо людей, говоривших на хинди, или это был суахили?

Ей бы и в голову не пришло пригласить его в этот ресторан – он казался слишком закрытым, слишком серьёзным, слишком самобытным – вход только для взрослых. Одним словом, она стеснялась, считала себя, к глубокому сожалению, не доросшей до него, хотя со стороны восхищалась его основательностью. Её не покидало ощущение, что её разоблачат, как замухрышку, пробравшуюся туда, куда ей не следовало. Но сейчас она была в сопровождении важного человека, и никто не посмеет и слова ей сказать. От этой мысли стало намного легче.

У ресторана даже был сад – фруктовые деревья, жасмин, сирень. Его пределы нельзя было объять сразу одним взглядом, там были ещё дворики, возможно, и огород, и грядки с морковкой, тыквой, клубникой, которые можно увидеть, только пройдя в глубь огороженной территории.

К воротам вела каменная лестница с широкими ступенями, которую венчали фонари на длинных железных столбах, составлявшие единый ансамбль с увитой диким виноградом изгородью и воротами. Буквы над аркой вторили растительному орнаменту и выводили – «Дача». Само здание белого камня стояло на пологом холме и возвышалось над улицей и пешеходами. Одним фасадом оно выходило на улицу Воронцово Поле, другим прилегало к Покровскому бульвару, из-за чего его называли «Дача на Покровке», хотя до Покровки, идущей над бульваром, было ещё далеко.

Если читатель замыслит посетить «Дачу», то, пройдя через главные двери, упрётся в ведущую наверх короткую лестницу, поднимется, повернёт направо и увидит ещё одну лестницу. Поднимется по второй лестнице – здесь вас встретит метрдотель, одетый по моде начала прошлого века. Между гардеробом и уборными ведёт наверх ещё одна узкая лестница, вдоль которой висят афиши вечеров Александра Вертинского в баре «Бродячая собака», и, только поднявшись по ней, вы окажетесь на этаже, где обедают гости – всего три больших зала.

Главный зал не просто большой – огромный. Сводчатые потолки, стены с отделкой из грубого красного кирпича – рыцарское, средневековое убранство, светильники-факелы на стенах. В два ряда стоят длинные узкие столы с высокими и на вид жёсткими стульями. Акустика зала заставит вас понизить голос, иначе сказанное чуть громче шёпота грозит разнестись по всему помещению и рухнуть на вас с потолка. Из аскетичного антуража выделяется чёрная гладь плазменных панелей и бутафорские металлические доспехи.

Зелёный зал, несмотря на название, обит тяжёлой сосновой панелью, там же декоратор соорудил специальный, также из сосновой доски, бар в форме подковы. В центре стоит огромный зелёного сукна биллиардный стол. До революции этот зал, возможно, служил нуждам таинственной курительной комнаты, куда удалялись мужчины выкурить сигару после ужина и побеседовать без дам, а меня, маленькую девочку, туда и подавно бы не пустили.

В третий – красный – зал можно попасть, пройдя через главный, из-за чего он казался самым обособленным – его и выбрал Профессор, а я покорно шла следом. В случае красного зала – он полностью оправдал своё название – стены покрашены насыщенно-красным, казавшимся розоватым в послеполуденном освещении.

Там был вырезанный из камня камин, массивные радиоаппараты, старые патефоны. Под потолком парили, подвешенные на тонких верёвочках, голубые и красные бумажные кораблики – хотелось сорвать их и надеть на голову на манер детской матросской шапочки. Пахло влажным звериным мехом и отчего-то – кровью. Со стен смотрели головы мёртвых животных. Мы были единственными зачарованными охотниками, если не считать пожилую пару за столиком у окна.

Мы прошли к большому столу, покрытому золотой парчовой скатертью с цветочным узором. На скатерти – четыре большие плоские тарелки со сложенными салфетками из такой же парчи, что и скатерть, оснащённые приборами. В центре стола – высокая, сужающаяся в пику розовая свеча. Прислонённая к стене и отбрасывающая на неё длинную тень, стояла лампа в красном, с бахромой по краю, абажуре. Не успела я сесть, как на полусогнутых ногах к нам подскочил, словно испуганный олень, официант и звонко шлёпнул на стол меню. На часах было 16:59, что в сумме давало мой возраст. Секунду назад всё казалось таким нормальным, и вдруг что-то в воздухе неуловимо переменилось.

– Что будет моя инженю? – спросил Мастер.

Я сложила руки на коленях и заговорила:

– S’il vous plaît moi ces…[6]

бриллиантовые серьги, кораллы

крабы, кальмары – и карпы

каберне, кальвадос – кекс

кофе, какао, кумыс – квас

кадриль, кармен – карамель

коломбина, Руссо и Пруст

кокосовый хруст

китовый ус

канделябры, кристаллы

на десерт круассаны, кремы

кринолины королевы, коктейли

канарейки и свиристели.

Я выдохнула, стараясь не издать при этом ни звука.

– В каком бульварном листке ты это вычитала? – спросил Профессор со смехом.

Я невинно потупила взгляд в тарелку.

– Я сама сочинила, только что.

– Да неужели? – он хмыкнул.

Он взял меню в тяжёлой кожаной папке. Я сделала то же самое. Ассортимент блюд напечатан трогательным куртуазным шрифтом, что вился по периметру афиш, написанных рукой Альфонса Мухи. Этот же шрифт я видела в отлитых на чугунных воротах буквах, складывающихся в название ресторана.

– Так, посмотрим, что у них есть? – довольно бурчал себе под нос Мастер.

– Ой, так много всего!

– В хорошее место я тебя привёл?

– Разумеется. Я и не сомневалась.

– Ты голодная?

– Я всегда голодная!

– Ну, тогда выбирай.

Это правда. Я была страшно голодной, но есть было невозможно, когда в животе порхают бабочки. В тот день я, как всегда на завтрак, съела один творожок, выпила кофе, потом ещё один творожок и ещё кофе, потом творожки закончились, и я только смотрела, как он с аппетитом ел мороженое и с жадностью пил сладкую водичку. Я сделала в уме пометку впредь иметь в морозилке запас пломбира на случай неожиданного вторжения прекрасного в мой замкнутый мирок.

– Выбрала?

Он дал мне время выбрать, а я потратила его, неотрывно любуясь им, запоминая его мельчайшие черты.

– А вы что будете?

– Я – советский человек, Соня, буду салат «Столичный», котлеты по-киевски и, пожалуй, салат тёплый с языком.

– Два салата? – удивлённо спросила я.

– Да, вообще-то я голодный. Ты же меня не накормила!

Вот чёрт, чёрт, я знала, что нужно было настоять – накормить его дома. У меня были заготовлены бутерброды с красной рыбой, но он, сославшись на жару, отказался.

– Ну, а тебе что?

Я нашла в меню самое лёгкое, что, на мой взгляд, будет безопаснее всего для бабочек.

– Салат с морепродуктами «Норвежский», – говорю я, захлопывая меню.

– И всё, что ли? А десерт?

– Божечки, у них и десерты есть!

– А ты как думала!

– Может, попозже.

– Ну смотри, не стесняйся, я угощаю.

– Благодарю, Профессор.

– Фу, не называй меня так!

– Почему? Вы же Профессор, – спрашиваю я с удивлением.

– Чувствую себя слишком старым.

– Тогда я буду называть вас Мастером.

Официант подходит принять заказ. Мастер берёт на себя инициативу.

– …а девушке салат этот…

– Норвежский, – подсказываю я.

– Норвежский.

– Что-нибудь ещё? – официант расплывается в любезной улыбке.

– Всё, – говорю я.

– А напитки?

– Пиво. «Жигулёвское» светлое, – отвечает Профессор.

– «Жигулёвского» нет.

– А какое есть?

– «Живое» попробуйте.

– Живое пить как-то страшно, – шутит он.

Официант не находится с ответом, а я заливаюсь смехом.

– Ну давайте ваше «Живое». А тебе, может, вина к рыбе?

– Можно, – отвечаю, заглядывая ему в глаза.

– Девушке бокал белого вина. Или бутылку?

– Бокала хватит, – говорю я.

– Шардоне, совиньон блан? – спрашивает официант, и оба смотрят на меня.

– Совиньон? – отвечаю неуверенно. Я ещё не знала, можно ли мне пить при Профессоре, но он ведь сам предложил.

– Совиньон, – кивает Профессор.

– Совиньон, – повторяет официант, – можно забрать меню?

– Одно оставьте, – Профессор закрывает свою папку и откладывает.

Когда официант отходит от стола, Профессор достаёт телефон и кому-то звонит.

«Здравствуй, дорогой!

Как у тебя дела?

Да, давно не звонил…

А я тут недалеко от Кривоколенного.

Нет, на Воронцовом Поле в ресторане.

Да, с девушкой.

Нет, со студенткой».

Я заливаюсь краской. Это он что, про меня?

«Свободен сегодня?

Отлично, я зайду попозже».

В смущении я не знаю, чем себя занять, чтобы не подслушивать. Достать телефон, про существование которого я и забыла, кажется невежливым. Я озираюсь по сторонам, рассматривая интерьер зала. Обращаю внимание на заполненный книгами старинный шкаф позади Профессора, где было полное собрание сочинений Толстого, Достоевского и целых три полки занимали бордовые тома Ленина. На другой полке стояли виниловые пластинки в потёртых обложках, коллекция керамических слоников, расставленных полукругом от маленьких по краям к большому по центру. Подперев один из массивных томов, сидел, обхватив колено руками, конечно, не кто иной, как Максим Горький. Радуюсь находке, улыбаюсь.

– Что улыбаешься? – он отрывается от телефона.

– Увидела Максима Горького.

– М-м-м-м…

Видимо, Горький не интересует его так, как меня – он даже не оглянулся проследить за моим взглядом. Снова погружается в телефон ещё минут на десять. Я продолжаю считать слоников, картины, столы, свечи на столах, салфетки, перечисляю про себя все оттенки красного в этом зале.

– Что они так долго? – замечает он, убирая телефон в карман. – Умираю от голода! – поворачивается на стуле, высматривая официанта. Развернувшись обратно, смотрит на меня так, будто забыл о моём присутствии и только сейчас заметил, что я сижу здесь и смотрю на него.

– Ну что, Соня, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Что-нибудь интересное.

– Даже не знаю, что вам будет интересно…

– У тебя парень есть?

Я вспыхиваю, будто спичка, и высматриваю официанта, молясь, чтобы он принёс еду поскорее.

– Нет, нету.

– Нет? – спрашивает, вскинув брови, с нарочито преувеличенным, как мне кажется, удивлением. – Почему?

– Не знаю. Так получилось, – я вижу, что этот ответ его не устраивает, и добавляю: – Мне никто не нравится, – это была почти правда.

– А как же секс?

– Ну… я справляюсь.

– Как справляешься?

В ответ я закрываю лицо руками и качаю головой.

– Ничего не слышу! – жалобно доносится из-под ладоней.

Он хмыкает, но продолжает:

– Не бывает так, чтобы никто не нравился.

Я слышу, как у меня в голове крутятся шестёренки, судорожно соображаю, что ответить. Как перевести тему? Нет, я не хочу менять тему. Бабочки в животе трепещут и взлетают к самому горлу.

– Есть один человек, но я ему не нравлюсь.

– Кто же он? Я его знаю?

На этом, ввергающем в отчаяние вопросе, приходит моё спасение в лице официанта, ставит перед нами тарелки с салатами. Его – подан цельной массой, будто слепленной из детской формочки, с веточкой петрушки сверху. Содержимое моего «Норвежского» художественно разложено по тарелке – на листьях салата покоятся мидии в чёрных раковинах. Профессор отвлекается на еду и, кажется, забывает про свой вопрос. Он задумчиво разворачивает большую парчовую салфетку, проворно берёт приборы и принимается за салат – масса мягко поддаётся вилке.

– Вкусно? – спрашиваю я.

– Обычный оливье, но ничего, вкусно.

Я беру тяжёлую вилку и нож, рассматриваю, раздумывая, с чего начать, мидии в раковинах кажутся неприступными. Начинаю с листочков салата.

– Плохо, что у тебя нет парня, – он отправляет вилку с салатом в рот. – Может, у тебя слишком высокие требования?

– Наверное, вы правы. – «Неужели ему правда интересно», – думаю я.

Он быстро заканчивает с первым салатом, официант приносит горячее и салат из языка.

– Запомни, я всегда прав, – говорит Профессор.

От котлеты поднимается сладкий сливочный пар.

– М-м-м-м, вкусно пахнет, – я снова пытаюсь перевести тему.

– Надо тебе найти кого-нибудь, – говорит он, взявшись за нож.

– Да, Родион Родионович, найдите мне кого-нибудь.

Он смеётся, я смеюсь в ответ и отправляю в рот креветку.

Пожилая пара за другим столом расплачивается и уходит. Мы остаёмся одни. Подходит официант и, хотя было ещё недостаточно темно для романтической атмосферы, зажигает свечу на нашем столе.

Я хочу спросить, есть ли у него девушка, но заранее знаю ответ. Никак не удаётся достаточно уловить его настроение, чтобы понять, о чём говорить – его тон то серьёзный, то шутливый, то насмешливый.

– Ты что не ешь? Ешь!

– Я ем! Очень вкусно, спасибо, – отвечаю я и делаю глоток вина.

Из невидимого источника с мягким приглушённым шипением звучит тёплая кубинская мелодия. Я узнаю Siboney в исполнении Конни Фрэнсис. Испанского я не знала, но казалось, что поёт она о каком-то очень нежном и трепетном чувстве. Голос и перкуссии сходят в минорный тон. Следующим про маленького креольчика запевает Вертинский.

– Ты знаешь, что Вертинский – мой любимый музыкант? – спрашивает Профессор.

– Буду знать.

Куда же Вы ушли, мой маленький креольчик,

Мой смуглый принц с Антильских островов,

Мой маленький китайский колокольчик,

Капризный, как дитя, как песенка без слов?..[7]

Официант подаёт ему второй бокал пива, я прикасаюсь к вину, стараясь пить как можно медленнее, чтобы не показаться невежливой. В моём понимании можно позволить преподавателю угостить тебя одним бокалом вина после совместно проделанной работы, но второй будет уже указывать на несдержанность и сомнительные мотивы.

В бананово-лимонном Сингапуре, в буре,

Когда у Вас на сердце тишина,

Вы, брови тёмно-синие нахмурив,

Тоскуете одна…

– Ты не ешь! О чём думаешь? – спрашивает он.

– О вас, – отвечаю слишком быстро, не задумываясь.

– Ну и что обо мне?

В банановом и лунном Сингапуре, в буре,

Когда под ветром ломится банан,

Вы грезите всю ночь на желтой шкуре

Под вопли обезьян.[8]

– У вас глаза зелёные.

– Да, я знаю.

– У меня тоже, – я позволяю себе улыбнуться, – зелёные.

– А я в два раза тебя старше.

Я пытаюсь нащупать тему – спрашиваю про его работу.

– Чем вы будете заниматься в отъезде? – пока он не успел ответить, задаю ещё вопрос: – Сколько городов посетите?

– Ты правда хочешь говорить про работу? – отвечает он, отпивая пиво из бокала. – Я не хочу. Ешь лучше.

Я опускаю взгляд в тарелку, разглядываю свой салат.

– Никогда не пробовала мидии из ракушек, – говорю я, пытаясь раскрыть чёрную раковину с помощью ножа и вилки.

– Попробуй.

Я думаю, что могу позволить себе при нём есть руками и облизывать пальцы. Будет мило. Осторожно, будто живую, беру раковину – на ощупь она твёрдая, холодная и ребристая. Раскрываю чуть приоткрытую ракушку.

– Выдави лимон – так вкуснее, – говорит он и сам берёт с моей тарелки дольку лимона, выдавливает сок на маленький скукоженный комок мяса с тонкими жилками. Нижняя раковина наполняется мутным соком.

– Ну, ешь! – он бросает выжатую дольку в тарелку, берёт плотный квадрат салфетки, вытирает руки.

Изображая нерешительность, я беру похожую на колыбель со свернувшимся внутри младенцем половинку, подношу ко рту, запрокидываю голову и отправляю в рот нечто мной неведанное.

Во рту кисло, пахнет речкой.

– Очень вкусно, – говорю я, выражая на лице одновременно удивление и детскую радость.

– Бери ещё.

– Одна ваша, – говорю я, пододвигая к нему тарелку.

Он кивает, берёт закрытую раковину, лимон, но не ест – смотрит на меня.

– Странная ты. Не могу понять, о чём ты думаешь. Обычно у меня это отлично получается.

Я делаю глоток вина, стукнув зубами и чуть не откусив кусочек стекла. Его слова наполняют меня радостью, от которой внутри всё натягивается в струнку так, что кажется, будто вот-вот описаешься.

– Это плохо?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Время замедляется. Странная – это почти загадочная, таинственная, особенная, девочка с луны, не пробовавшая раньше мидий.

– Я самая простая, – неожиданно для себя отвечаю, и мне действительно кажется, что здесь, рядом с ним, я становлюсь не сложнее мидии, которую только что съела – можно руками открыть ракушку, полить лимонным соком и съесть. Эту операцию он у меня на глазах проделывает в своей тарелке.

– Сколько тебе лет? – спрашивает он – Двадцать?

– Двадцать один, – отвечаю я, наслаждаясь как моментом, так и кусочком маринованного осьминога.

– Молодо выглядишь.

В ответ я улыбаюсь.

– И давно ты тут живёшь?

– В Подколокло? Два года.

– И за два года ты не нашла ничего более… так сказать, приличного?

– Мне здесь нравится, – отвечаю я с опаской.

Всю дорогу я думала, что в Подколокло ему понравилось, но оказывается, что это не так. Я допустила ошибку, но не поняла этого в тот момент. Конечно, ему не понравилось. Как такое вообще кому-то, кроме меня, могло понравиться? Я должна была почувствовать это, когда мы были дома. Чтобы попасть в мою комнату, нужно пройти через весь этот страшный коридор и комнаты общего пользования так, что получается нечто вроде обзорной экскурсии. Он успел увидеть драный линолеум в коридоре, коричневый засаленный потолок на кухне, с которого низко свисает такая же засаленная голая лампочка, колотую на полу в ванной плитку, отсутствие раковины и узкий, заставленный шестью стиральными машинками проход к ванной с краном, шланг от душа без головки, как в тюрьме; почувствовать вонь, доносившуюся из туалета, но вонь там была не самым страшным – липкий, покрытый у основания толстым слоем пыли, подтекающий унитаз стоял на квадратном постаменте, а чтобы спустить воду, нужно залезть рукой в открытый наполненный бочок и потянуть вверх рычаг, а на стене напротив висит нелепая картина – холст, масло, – крупные, грубо написанные лиловые цветы в коричневом горшке.

Я не могла видеть его – он шёл за мной, но представляла, как с его лица с каждым шагом стирается выражение радостной новизны, возникшее на входе, и сменяется узнаванием того давнего, знакомого, что он уже когда-то видел. В том, что я считала богемной экзотикой, он видел чёрную нищету.

В его глазах светились огоньки от предвкушения авантюры, когда мы вошли в мою комнату, но она, как бы я ни старалась превратить её в репродукцию полотен Матисса, расставляя такие безделушки, как аквариум с золотыми рыбками, не оказывается намного лучше всего остального и не оправдывает неудобств коммунальной квартиры, связанных с тем, что, выходя в туалет или на кухню, приходится обуваться – у меня даже не оказалось запасных тапочек для гостя, которые он мог бы надеть, и, ожидая, когда маленькая комната освободится, встречаться с сомнительного вида, злобно косящимися незнакомцами.

Это малая часть того, что могло вызвать отвращение, но главное, он увидел неравенство между нами – им, уважаемым Профессором, и мной, загнанной буквально в притон, неудачницей. Тогда я этого не заметила, потому что не было места, где бы он не чувствовал себя комфортно, но это не значило, что ему могло понравиться.

– У тебя должен быть запасной план.

– Я подумаю над этим, – нерешительно отвечаю я.

Он залпом допивает пиво и со стуком ставит пустой бокал на стол.

– Красивая ты девка, Соня! Только зашуганная какая-то. Кто тебя так зашугал? – он пристально смотрит на меня, но быстро отворачивается. По его движениям я понимаю, что ответа он не ждёт, и Вертинский завершает свою песню:

В бананово-лимонном Сингапуре, в буре,

Запястьями и кольцами звеня,

Магнолия тропической лазури,

Вы любите меня.

Он уже торопится в другое место, на другую встречу, возможно, в загадочный Кривоколенный, с тем, с кем говорил по телефону.

– Десерт будешь?

– Нет, спасибо, я наелась. Очень вкусный салат.

– Ну тогда пойдём?

– Пойдёмте. Я вас провожу.

Он подзывает официанта, просит нас рассчитать, но, не дожидаясь счёта, просто оставляет деньги на столе. Мы встаём, проделываем весь обратный путь по лестницам, выходим из здания, затем снова огибаем круглую площадь и шагаем к метро.

Одна я возвращаюсь домой. Мне предстоит вернуть рыбок. В стакане с недопитым фруктовым чаем плавают плодовые мушки.

Глава 3. Безумный дневник

Я так боюсь этого человека. Боюсь, что он найдёт другую девочку, которую можно превратить в лягушку.

из дневника Со

Я сидела на кровати с телефоном в руке, оживляла и гасила экран одной кнопкой. Сегодня, вплоть до этой минуты, я забыла обо всём на свете, о том, что у меня была жизнь до Профессора и без Профессора. Скучная жизнь. Я категорически не хотела её больше жить. Сколько раз она шла вразрез с тем, чего я от неё ждала, но теперь она мне казалась безнадёжно тусклой и безжизненной. Рука Мастера протянулась ко мне. Эта рука реальна. Скажи мне кто-нибудь тогда, что есть в мире другие живые люди, я бы рассмеялась этому человеку в лицо, но мне нестерпимо хотелось с кем-то поговорить. Мне нужно было с кем-то поговорить.

Очнувшись от сладкого вяжущего гипноза, я вспоминаю, что у меня были друзья, которые знали меня задолго до поступления в Школу. Их было трое, и в сумме мы тесно дружили уже три года. «Они же ничего не знают, – думаю я, – и не должны узнать. Рот на замок».

Как бы мне ни хотелось, но придётся всё-таки жить свою прежнюю жизнь, по крайней мере, какое-то время. Профессор уезжает из города почти на месяц. Он – куратор приёмной кампании для молодых абитуриентов в регионах. Ему предстоит ездить по городам, проводя открытые мастер-классы, рассказывать о преимуществах и достоинствах нашей Школы. В душе поднимается горькое сожаление от одной лишь мысли об этом. Я боюсь, что за это время он забудет, что между нами произошло.

Я созвонилась с Ромой. Нет, я не врала Мастеру, когда говорила, что у меня нет молодого человека (ненавижу слово «парень», оно такое вульгарное) – на кривой отношений мы находились попеременно где-то между серединой и конечной точкой, но, как я идеалистически полагала, оставались близкими друг другу людьми. Мы договорились встретиться в сквере Героев Пограничников – так называл его Рома, а я не знала, верить ему или нет, и не называла его никак.

– Пожалуйста, возьми вина. Побольше! – сказала я ему по телефону.

На улице было уже темно, низко, будто под тяжестью накопленного дневного жара, висело истыканное звёздами чёрное небо. Он сидел на траве, прислонившись к дереву, поставив перед собой ноутбук – лицо подсвечено светом от монитора. Я вздрогнула от узнавания – несколько часов назад я так же сидела на полу красной комнаты. Я выдернула его с работы, и здесь, на траве, он продолжал работать, ожидая меня. Мы предпочитали траву скамейкам, которые были уже заняты чёрными силуэтами, будто грубо вырезанными из бумаги, курившими и гоготавшими во весь голос. Я с размаха плюхнулась рядом с ним на расстеленную для меня куртку. Он рано выходил из дома и всегда брал с собой куртку, чтобы я не замёрзла, если вечером мы встретимся, хотя мы не договаривались о встрече заранее. А может, это он всегда мёрз?

Я была возбуждённая, радостная, стремительная, напористая. Говорила быстро и громко, больше захлёбывалась смехом, чем говорила. Я горела от нетерпения в подробностях рассказать ему, что у меня произошло, что мир мой сделал смертельное сальто, но напустить на это такого тумана, чтобы он ни о чём не догадался, но что-то почувствовал.

Он купил две бутылки красного вина, густого и крепкого.

– Риоха, – сказал он, когда я взяла у него бутылку.

Мне нравилось название, звучащее как страстный вздох – Риоха, но я больше любила белое вино. Я жадно присосалась к горлышку и сделала три больших глотка. Горло обожгло горечью, по подбородку стекла тонкая струйка, я вытерла её тыльной стороной ладони.

Его лицо было бледно-холодным и сосредоточенным. Я не могла спокойно смотреть, как он работает, хотелось взять его за плечи и растормошить, расцеловать в щёки, смачно причмокивая, обхватить за шею и душить в объятии, пока он не начнёт непроизвольно кряхтеть от моего приступа нежности. Мне необходимо было выместить энергию и восторг, вызванные встречей с Профессором. Я закрыла его ноутбук, опрокинулась спиной на траву и расхохоталась так, словно под действием вуду.

Я хотела вечеринку, но не такую, как была на озере. Наши вечеринки были камерными. Мы встречались вчетвером: я, мой Рома, моя Рита и её Артём. Иногда, когда кто-то из нас отлынивал – втроём, но чувствовали, что чего-то не хватает, и всеми силами пытались вернуть потерянный элемент. Иногда к нам кто-то присоединялся, мы принимали, не отталкивали, но это была ещё одна возможность продемонстрировать другому нашу идеальную совместимость. Я всегда больше любила чётные числа. Когда мы вливались в большую компанию, тоже старались не расставаться – я хвостом следовала за Ритой – она была более открыта новому, а Рома и Артём, более сдержанные, и вовсе вставали как вкопанные на месте и, тихо переговариваясь, наблюдали за происходящим.

Я полюбила Риту под песню Ланы Дель Рей Summertime Sadness с первого глотка коктейля из водки и ананасового сока, которым она меня угостила, а потом появился Артём, и его я полюбила за то, как он на моих глазах завоёвывал Риту. Однажды он выпрыгнул из окна второго этажа, чтобы догнать её на улице, когда она, как предполагала, незаметно вышла из комнаты и закрыла дверь снаружи на ключ. Мы были четвертинками пазла, идеальной компанией.

Обычно мы пили вино из одной бутылки, шатались по старому центру, сидели у меня в Подколокло, или у Ромы в Лялином переулке, или в съёмной квартире Риты и Артёма на Бауманской – всё было рядом, везде можно было дойти пешком. Наши встречи продолжались с прежней регулярностью, даже когда в моих отношениях с Ромой появилась неопределённость. Ребята смотрели на нас с видом «чем бы влюблённые ни тешились – всё равно помирятся, всё равно будут вместе».

Мальчики любили смотреть футбол, а мы с Ритой любили целоваться, по-настоящему, взасос, страстно. Началось это по моей инициативе. Когда мы, раскрасневшиеся, отрывались друг от друга и, удивлённо моргая, поворачивались к мальчикам, они с хрипом в голосе говорили: «Прекращайте ваши лесбийские игры!» Часто они уходили, оставив нас вдвоём. А мы улыбались и, захлёбываясь смехом, говорили: «А вы-то так не можете!» Бог знает что было у меня в голове (я хотела заставить Рому ревновать к подруге) – я была просто безумно счастлива, так любила нас и наш тесный мирок.

Зимой, собравшись у кого-нибудь дома, мы играли в наклейки – игру, которая моими усилиями стала нашей традицией – я привезла её из Новосибирска, где мы играли в наклейки с именами философов, а теперь писали на бумажках всё подряд – героев кино, актёров, музыкантов, художников, в том числе тех, с кем были знакомы. Потом пьяные, выдохшиеся от смеха, вчетвером засыпали – девочки на кровати, а мальчики на полу. И так каждый раз на протяжении трёх лет.

– Откуда ты такая пришла? – спросил Рома, убирая компьютер в рюкзак.

И я сбивчиво рассказала, чем сегодня занималась, надеясь, если он не спросит, утаить от него некоторые детали.

– А где вы встречались? – спросил он, будто прочитав мои мысли, хотя всё было написано у меня на лице.

– У меня, – ответила я.

– У тебя?

– Да, я разве не сказала?

– Нет, не сказала. Это он предложил?

– Да, – сказала я, и это было правдой.

Он издал протяжное «хм», но не стал дальше расспрашивать. Хорошо, что в темноте он не заметил, как я покраснела. Мы выпили ещё вина, одну бутылку он убрал в рюкзак, а вторую, завинтив пробкой горлышко, засунул в карман куртки, и пошли встречать ребят.

Мы с Ритой опять целовались, страстно и долго, как никогда раньше, будто в последний раз, но тогда я ещё не подозревала, что это действительно будет последний раз. Потом я начала падать. Я падала нарочно, специально, игриво, как Ниагарский водопад, безрассудно, вскидывая руки, обрушивалась вниз, не обращая внимания на то, что находилось у подножия. Но капелька разума в этом была – я падала, стоя рядом с Ромой, чтобы он меня ловил. Он хорошо справлялся, берёг голову, и я отделывалась красивыми, расцветающими наутро, будто бабочки на цветах, синяками. Показывала ему сиреневые пятна на бёдрах, хвасталась боевыми трофеями, а он называл меня «воином». Я и была безмозглым воином на поле любовного четырёхугольника.

– А если бы я тебя не поймал? – спрашивал он.

– Но ты же поймал!

– В следующий раз не буду ловить. Пожалуйста, не делай так, – просил он, но думаю, ему нравилась моя забава так же, как и мне.

Я проснулась утром в Подколокло. Кроваво-красные стены, пол и потолок. Мы лежали втроём на кровати – я в центре, Рита с Ромой по краям. Артём уже ушёл на работу. Обычно я спала на животе, уткнувшись лицом в подушку так, что те, кто это видел, боялись, что я задохнусь. Я уснула в уличной одежде, даже не сняв Ромину нейлоновую куртку. Бережно перекатилась через Риту – она спала на спине, – сняла джинсы, бросила куртку на пол и, не заметив ничего странного, кроме дикой головной боли, переоделась в домашнее. Нужно было скорее умыться и почистить зубы – я любила эти моменты тишины, когда все ещё спят, а я просыпаюсь первой. Я всегда просыпалась первой. Я не помнила, как мы оказались дома, но всё было на месте – ключи, раз уж мы внутри, телефон, паспорт, сумка, – всё вроде в порядке, но, когда я, нагнувшись в ванной, чистила зубы, спину обожгла тянущая боль. «Наверное, не очень удачное падение, – подумала я, – не стоит, Соня, больше падать». Когда я вернулась из ванной в комнату, Рома уже проснулся и вертел в руках куртку, что-то на ней рассматривая.

– Это что, кровь? Откуда? – спросил он.

Сзади на куртке запеклось широкое тёмное пятно. Он подошёл ко мне, поднял осторожным движением футболку, оттянул резинку штанов и сделал то, что при мне никогда не делал – грубо выругался матом.

– Не успел.

Я заподозрила, что боль в спине как-то связана с пятном.

– Что не успел?

– Поймать тебя не успел.

События прошлой ночи стали проявляться как на полароидном снимке. Я, запрокинув голову, много смеялась, валялась в траве, болтая ногами в воздухе, танцевала танец Тило Вольффа[9], много целовалась с Ритой и, кажется, даже с Ромой.

– Ничего, – сказала я, – случались вещи и пострашнее.

– Ты убегала, и я не успел.

Оказывается, я ещё и убегала. Убежала и не рассчитала падение – распласталась на некстати отделанной брусчаткой улице. Значит, мы возвращались домой по Большому Спасоглинищевскому переулку. Это знание, правда, мало что меняло.

Он выругался ещё раз.

– Кажется, тебе надо в больницу.

Рита боялась крови, и он на такси отправил её домой, а мы поехали в травмпункт. По пути заблудились, вышли раньше, чем нужно, и ещё долго, бродя пешком по жаре, искали нужный корпус больницы.

Рана была глубокой и рваной – пришлось зашивать. Пусть и под анестезией, но я справилась, не проронив ни звука. Когда дело было сделано, я бесшумно, как тень, выскользнула из кабинета, смотря в пол и сжимая руку в кулак, плотно прихватив зубами большой палец. Он обнял меня за плечи, поцеловал в лоб, и мы пошли домой. На обратном пути он купил мне в зелёном кафе с яблочком два больших стакана кофе с молоком и с шестью порциями сахара. Один я, обжигаясь, жадно выпила, сидя на парапете возле кафе, а второй, приятно остывший, пила маленькими глотками, сидя в нагретом трамвае.

– Красивый шрам будет? – спросила я.

– Красивый. Воин, – ответил Рома.

Весь день я пролежала дома на незаправленной смятой постели, смотрела старые фильмы с Томом Крузом – «Ванильное небо», «Интервью с вампиром», «Магнолия», «Человек дождя» – и грызла маленькие детские печенья в форме зверюшек, лишь изредка вставая и шаркая тапочками, проходила в прихожую, чтобы в свете открытого холодильника напиться холодного молока.

На просмотре, на мой взгляд, шедеврального и незаслуженно забытого фильма Стенли Кубрика «С широко закрытыми глазами» я наконец поняла, что произошло, почему они оба – Рита и Рома – весь день не отвечали на мои сообщения. Это осознание пришло ко мне извне помимо моей собственной воли, оно будто было зашифровано в фильме. И я почувствовала дурноту, поднимающуюся из желудка.

Вечером я страшно напилась. Когда я шлёпала от холодильника обратно в кровать с бокалом, контейнером для порционного льда и запотевшей бутылкой «Шардоне», у меня возникло чувство, что, возможно, я ошиблась в своих догадках, но молчавший телефон и пропущенные звонки подтверждали мои худшие опасения. Я думала поехать к Роме и застать их на месте преступления, но была слишком пьяна и обессилена, чтобы выйти из дома, зашитая рана на спине ныла. Возможно, у меня поднялась температура.

Я одинокий воин. Я вступила в область, где начинались зависть, страдание, ревность. Обида ощущалась остро и болезненно. Поверить в то, что моя лучшая подруга увела моего (пусть и бывшего) молодого человека было невообразимо сложно и при этом просто, как выпить чая.

Но, господи, это был кошмар! Я не переставала пить десять дней. Утратив представление о времени, я просыпалась среди ночи или днём и выползала из квартиры за вином в магазин, который никогда не закрывался. У входной двери выстроился стыдливый рядок пустых бутылок. Собственное тело казалось огромным, распухшим. Раненая, зашитая, в непреходящем опьянении, я, сидя на полу под оконной рамой, представляла их вместе. Так бывает? Только так и бывает. Так произошло и со мной. Глупый случай. Обычная история.

Знаю, я страдаю заслуженно. Я – такая же непутёвая, как они. Я собиралась исчезнуть, когда Профессор полюбит меня, но они меня опередили. Это не делает их поступок в моих глазах менее ужасающим. В душе мы все одинаковы, но они первые всё испортили. Мы провели вместе, спали бок о бок три года. Это она, Рита, привела меня в первый раз в Подколокло. «Вот ворота, – показывала она, – кодовый замок и вход во внутренний двор, и дом, выходящий окнами на низкую узенькую улочку». Я полюбила его особенный скрипучий покой и сутолоку нижнего города. Я слилась с ним, и он утешал меня.

В окно не проникал ни один луч света. Десять дней пребывая в кромешной тьме, я ни с кем толком не разговаривала. Я больше не могла представлять, с чего у них всё началось, и хотела узнать правду. Я пыталась вывести Рому на разговор, беспрестанно снова и снова звонила. «Что может взрасти на кровью удобренной почве?» – спрашивала я у бездушного автоответчика. Он отвечал знакомым мужским голосом у меня в голове: «Она пришла ко мне ночью». Я кричала в трубку: «Ничего хорошего! Ничего хорошего у вас не получится, слышите?!»

* * *

Это было ещё вчера ночью, а кажется, в другой жизни. Сегодня утром я сижу в школьной типографии. На полках поуже высятся стопки плотной матовой бумаги формата А4, на широких лежат громоздкие листы А3, прислонённые к стене стоят рулоны тонкой бумаги пастельных тонов для широкоформатной печати. Смотрю, как из пасти разгорячённого принтера медленно выползают тёплые влажные листы, покрытые краской глубокого, похожего на водную гладь, чёрного или синего цветов. Размеренное жужжание принтера успокаивает, воздух дышит жаром. Я прихожу сюда с самого утра и сижу до закрытия Школы в десять часов вечера, чтобы успеть напечатать к выставке весь тираж альманаха – девяносто девять экземпляров.

Аккуратными стопками раскладываю по порядку ещё сырые и тяжёлые от краски листы. Crudo по-итальянски означает «сырой». Так называется первый роман Оливии Лэнг, который я читаю, отвлекаясь от медитативной работы принтера, движущейся слишком медленно. Точнее, перечитываю и вслух проговариваю любимые фрагменты – те, где героиня готовится выйти замуж. Некоторые предложения приводят меня в восторг. Я карандашом подчёркиваю на страницах те места, которые, как мне кажется, смогут заинтересовать Профессора.

Под тяжёлым прессом я, сложив стопкой листы каждого экземпляра, с помощью резака обрезаю белые края по периметру. Затем аккуратно, с лёгким нажимом, чтобы нечаянно не испортить очередной экземпляр, стилусом делаю разметку, где ровно посередине будет проходить сгиб. Налегаю всем телом, чтобы пробить и сшить стопку двумя металлическими скобами.

Моим любимым за день был момент, когда на принтере начинала мигать красная лампочка, сигнализирующая о том, что пришло время подзаправиться – в картридже закончилась краска. Нужно нажать на мигающую кнопку, открыть панель крышки принтера и ждать, когда бегунок заскользит по внутреннему механизму и остановится напротив нужного цвета. Я любила брать новенький картридж, ножницами разрезать жёсткую упаковку, сдирать защитную плёнку и помещать новый на место. Раздавался приятный щелчок. Мне приносил удовлетворение этот звук, как простое выполненное дело, напротив которого ставишь галочку в списке дел на день. Но полным блаженства был момент, когда краска в обоих принтерах заканчивалась одновременно. Это была карточная игра, где ты сорвал джекпот.

Одногруппники предлагали помощь, но я проделываю всю работу одна, не из скромности или ещё чего-то такого, но чтобы испытать бесполезную гордость с привкусом тщеславия, когда Профессор будет держать в руках новенький отпечатанный экземпляр нашего первого литературно-художественного альманаха «Безумный дневник. ZIN», название для которого придумал он сам.

«Безумный дневник» отсылает одновременно к двум фильмам авторского кинематографа – «Безумному Пьеро» Годара и «Дневнику горничной» Бунюэля по роману Октава Мирбо. Объяснение формальное и подчинено строгой логике – эти фильмы окаймляют год нашего первого обучения в мастерской – Бунюэля мы смотрели на первом семинаре, Годар был последним фильмом. Замкнутый цикл.

Обложку он сделал сам в Подколокло, пока я занималась чужими текстами. Я с восторгом наблюдала, как прямо на месте он придумал замысловатую технологию создания иллюстраций и применил её для обложки. Первым делом он вырвал линованный листок оттенка карамельного латте из блокнота, который я отыскала в столе. Блокнот был девственно чистый – я берегла его, ожидая, когда появятся гениальные мысли, которые я смогу в него записать и которые, к сожалению, приходили ко мне не так часто, как Мастеру. Обложился ручками и фломастерами, которые я тоже нашла в столе, и, попеременно пробуя каждый, принялся рисовать. Сначала он взял чёрную гелевую ручку и размашисто на весь лист в три строчки печатными буквами написал:

БЕЗУМНЫЙ

ДНЕВНИК.

ZIN.

Чёрным фломастером он несколько раз обвёл каждую букву, прокалывая бумагу концом острого стержня, чтобы они приобрели начертание bold. Затем в пару к чёрному взял красный, обвёл каждую и без того жирную букву. Зелёным фломастером добавил лежащую по диагонали зигзагоподобную тень. Когда надпись показалась ему законченной, он сфотографировал её на телефон, открыл картинку и минут пятнадцать безумными фильтрами обрабатывал её в телефоне, всё время подзывая меня и показывая, что получалось.

От меня требовалось поместить готовую иллюстрацию на яркую цифровую подложку – он не хотел явной имитации под старину. «Это пошло», – сказал он, поэтому я сделала ярко-жёлтую абстракцию с чёрными разводами и несколькими розовыми штрихами, чтобы его картинка лучше выделялась, подложила под неё объёмную чёрную тень и скомпоновала всё на листе А4 альбомной ориентации. Так у нас был готов разворот – первая и последняя обложки, выглядящие одним целым.

– Так плохо, что уже хорошо! – любуясь нашей работой, он довольно хмыкнул.

– Безумно! – ответила я.

Внутри под обложкой 18 разворотов, на девяти из которых тексты студентов (всего в мастерской 12 человек, но трое по неизвестным мне причинам, пренебрегая благосклонностью Мастера, увернулись от участия, как я их ни подначивала), на девяти в безумной вёрстке раскиданы фотографии Мастера, которые он, полулёжа на кровати в красной комнате, переслал мне с телефона на почту. Долго, погружаясь в воспоминания, он просматривал снимки. Там были преимущественно селфи, фотографии с вечеринок, отдыха на даче, работы в других городах и случайно подсмотренные сценки, показавшиеся ему стоящими, чтобы сохранить их на фотографии.

Он сам выбирал, какие снимки использовать, какие нет, какие разместить на одном развороте, какие будут маленькими, а какие растянуть на всю страницу. После этой предварительной работы на листах из того же блокнота он от руки делал подписи к фотографиям, которые я потом должна отсканировать и добавить на каждую страницу. Подпись – сухая документация того, что происходит на фото, дата и место.

И лишь одна подпись без даты и места на последней странице выбивалась: «Я не знаю, что вы слышали обо мне, но мне всё равно».

Готовые экземпляры тиража я от руки нумеровала на внутренней стороне задней обложки. Когда дошла до копии № 99, был последний, десятый день моего добровольного заточения. Есть у книжников такая примета, сотый номер не печатался, а девяносто девятый был самым счастливым. Его я и отдам Мастеру.

Я использовала школьный принтер, расходовала краску и бумагу коварно, не только по прямому назначению в учебной работе, но и в своих целях – я напечатала все фотографии, учитывая те, которые не вошли в сборник. Я не могла поверить, каким сокровищем теперь обладаю – личным архивом из телефона Профессора! Дайджест профессорской жизни. Некоторые фотографии, чистое золото, только для меня – я не собиралась ни с кем делиться. Я напечатала их в небольшом карманном формате, вырезала, и у меня получилось нечто наподобие колоды карт.

Из Школы я возвращалась пешком, совершая долгую прогулку под надзором лупоглазой луны и подмигивающих мне, будто в сговоре, звёзд. Проходя мимо кофеен, я улавливала аромат кофе, мне хотелось взять большой стакан сладкого капучино и выпить по дороге домой, но сейчас кофеин был мне не нужен. Я уже тряслась и на романтический лад нервничала.

Волосы пахли статическим электричеством, подушечки пальцев испачканы типографской краской. Я тщательно помыла руки и, сняв с подоконника и поставив на пол горшки с цветами, встала на колени перед окном, освещённым светом фонаря, с ощущением странной боли, идущей от совершённой красоты вечера. Днём нижний город полон шума, а в это время спокоен, улица пуста. Небо драгоценно-синего цвета. Из открытого окна приятно тянет ночным холодком. На широком подоконнике я раскладываю сокровенные снимки, которые не осмелилась рассмотреть в Школе. Есть кадр, где он обнажён по пояс. Видно каждую мышцу. В нём были величие и покой. Я хотела знать, что он делает, о чём думает, приходят ли ему в голову хотя бы мимолётные мысли обо мне. Один он или с кем-то, спит или бодрствует?

Высунувшись из высокого окна, я внезапно не ощущаю себя одинокой. Моё сердце снова бьётся. Настоящий день освобождает меня от нелепой истории с Ритой и Ромой, казавшейся сейчас страшным сном.

Мой второй этаж – это попытка побега и поиск пристанища. Укладываясь спать на огромной кровати, я чувствую себя очень далеко от всего мира, словно на луне.

На протяжении последних двадцати дней, показавшихся вечностью, я, что Ив Кляйн[10], совершаю прыжок в пустоту и с надеждой зависаю в полёте навстречу Профессору. А на двадцать первый день он возвращается.

* * *

Проснулась я рано и медлила вступать в утреннюю жизнь. День начался с запаха рыбы. Я долго не могла обнаружить его источник, пока не поняла, что пахнет от меня самой. Горький запах типографской краски, смешанный с по́том.

Я встала. Протёрла глаза от следов сна. Походила из угла в угол по комнате. Налила воду в чайник. Включила. Насыпала две ложки сублимированного кофе. Вода закипела. Гранулы, заваренные кипятком, прилипали к стенкам стакана. Я мешала ложкой, пока они не растворились. Запах рыбы сменился ароматом кофе. На большой стакан добавляю четыре ложки сахара. Разбавляю чёрный напиток молоком, доведя до нужной температуры, и жадно залпом выпиваю. И сразу же проделываю операцию заново – замешиваю вторую порцию. Сегодня день выставки, на которой состоится презентация альманаха «Безумный дневник. Zin». Я очень многого жду от этого дня. Безумства. Волшебства. Чуда.

Я приняла душ и отправилась на долгую прогулку по бульварам, во время которой я придумывала, что скажу Мастеру, о чём мы будем говорить. Я задерживаюсь перед витринами магазинов, но ничего не вижу. На выставку придёт много людей, это меня удручало – я не хотела никого видеть, особенно тех, кто был тогда на озере, но я старалась об этом не думать. На кассире, угрюмом мужчине в оранжевой форменной рубашке, я репетирую смайз – технику улыбки глазами от Тайры Бэнкс, которой она учила своих моделей по-американски (я смотрела все сезоны по утрам в выпускном классе школы и репетировала, улыбаясь телевизору, а теперь нужно было освежить навыки). Он, кажется, даже не посмотрел на меня, выдавая чек. Покупая вино ещё до обеда, я так остро чувствовала, что совершаю преступление при свете дня, что хотелось оправдаться перед равнодушным кассиром, сказать: «Это на вечер. У меня праздник». Я надеялась, вдруг сегодня после открытия Профессор захочет снова зайти в гости, а его будет ждать охлаждённое вино и мороженое в морозилке.

Я прихожу домой. До встречи с Профессором остаётся шесть часов. Репетирую перед зеркалом смех. Мне нравится мой смех, в какой-то мере я горжусь им – всё в нем в меру: не слишком звонкий, но и не глухой, не тихий, но и не слишком громкий. Мне говорили, что я красиво смеюсь, вот только проблема в том, что смеюсь я редко. Меня не заражает чужой смех, как бывает заразна зевота. Просто мне редко бывает по-настоящему смешно. Я смеюсь про себя. Смеюсь над собой, гогочу изнутри.

Иногда я себя не узнаю. Хочу быть такой, какой хотела бы стать, но не стала.

С грустью замечаю, что во мне нет ничего, кроме застенчивости и неподготовленности к жизни. Мне не хватает чего-то, и я страдаю от этого. Если кто-нибудь попросит меня в двух словах себя описать, я, недолго думая, отвечу что-то вроде: «Унылая и печальная». Звучит не очень здорово. «Может быть, вовсе никуда не идти?» – думаю я. Нельзя. Отгоняю эту мысль, как зловредное насекомое.

Моё ранение затянулось, швы сняли, но на копчике остался розовый шрам – не такой красивый, как я предполагала. Мне было неудобно его разглядывать, и я ещё не определила, на очертания какого штата США он похож, а может, и ни на какой вовсе.

В обычные дни я собираюсь очень быстро: душ утром, в полумраке прихожей наношу минимум косметики – немного на щёки и ресницы. Краситься в темноте не комильфо, но я каждый раз об этом забываю. Потом, увидев себя при ярком освещении, стираю рукой полосы на щеках, растушёвываю пальцем пунктирную обводку вокруг глаз. Расчёсываю волосы тоже пальцами – у меня даже расчёски нет. Обуви не больше двух пар на сезон. Я одеваюсь с первой попытки и закидываю в сумку всё необходимое.

В этот раз я собираюсь утомительно долго. Рисую чёрные стрелки – лучше бы я этого не делала. Получается криво и неумело. Пытаюсь смыть, размазываю и злюсь на себя. Впадаю в состояние какой-то сонливости, будто нарезаю круги вокруг несуществующего предмета.

В оставшееся время, вывалив всю одежду из шкафа на кровать, подбираю наряд к новеньким чёрным туфлям с острым носом, которые купила специально для этого случая. Всё не то. Прихожу в полное отчаяние, и от лёгкости после прогулки не остаётся и следа. Спустя не меньше полудюжины переодеваний под крутящуюся на повторе песню Shine bright like a diamond нахожу себя бездумно сидящей на полу. Я ничего не делала, только наблюдала, как шло время. Я не могла привыкнуть к летней одежде – она казалась мне слишком открытой и выставляющей напоказ все недостатки фигуры, поэтому мне не оставалось ничего, как надеть, несмотря на жару, единственный свой костюм – тёмно-синие брюки и пиджак в тонкую белую полоску – и просторную белую рубашку. На талии узлом завязываю широкий кожаный ремень.

Я надеялась, что выгляжу достаточно элегантно и небрежно, но не чересчур. Волосы распущены, в ушах маленькие, будто капли молока, жемчужины. Мой наряд должен был, как я предполагала, вызвать приятное удивление у Профессора.

– Ты сегодня такая серьёзная, – скажет он.

Или даже лучше спросит:

– А что это ты сегодня такая строгая?

Строгий костюм также должен был выделить меня из толпы, одетой по-летнему расслабленно – парни с большими пятнами под мышками, а девушки с голыми ногами, кажущимися болезненно бледными в тёмном помещении, а мне вовсе не будет жарко в конце июля – городская жара надо мной не властна. Конечно, я считала себя лучше, интереснее и умнее других. Но не верьте мне – мне был двадцать один год, меня звали Соня, я была страшно чувствительной и неуверенной в себе, однако полна решимости никому это не показывать. Я отгораживала себя выдумкой от печальной реальности, где я неопытная и, как верно заметил Профессор, зашуганная девочка. Он был прав, какой бы милой я ни была, во что бы ни была одета, успехом у мужчин я никогда не пользовалась. Этим я не хочу сказать, что была непривлекательной. Я просто была невзрачной. Я не умела и боялась быть заметной. Меня подташнивало от страха. И я уже опаздывала к началу.

На открытие я пришла первой. В костюме было очень жарко. Кроме меня, по пространству галереи слонялись уставшие работники и готовили стоящий посередине круглый стол к фуршету. Лучше бы его вовсе не было – это не тот фуршет, на который рассчитывала я и наверняка все гости, если они вообще придут. Из напитков был только сок в чём-то наподобие прозрачного самовара, а на чёрных металлических подносах, расписанных под хохлому, лежали бублики, горы овсяного печенья, перемешанного с сушками, и мелкие карамельки «Барбарис». Многие приходили на подобные мероприятия только ради бесплатной выпивки, а увидев сок и сушки вместо вина, развернутся и уйдут, что, с одной стороны, было мне даже на руку, но с другой – я не смогу поговорить с Профессором, не выпив предварительно вина для храбрости.

Сборники лежали там, где я их оставила, в картонных коробках в подсобном помещении. Я вынесла коробки и разложила экземпляры по длинному прямоугольному столу внутри галереи и несколько на стойках у входа, сняв с них рекламные буклеты с информацией о проводимых по утрам мастер-классах для детей.

Я ещё немного послонялась туда-сюда по залам, не обращая внимания на фотографии и картины, развешанные на стенах, и вышла на крыльцо покурить. На второй сигарете я увидела приближающуюся толпу людей – среди них был Профессор, он быстро шёл и смеялся, а остальных я не знала. Среди них оказались молодые ребята, с которыми он познакомился во время вступительных консультаций и пригласил их на презентацию.

– Привет! Ты что не заходишь? – бросил он, не посмотрев на меня. Я опешила и даже не успела поздороваться, пока он не вошёл внутрь. Плохое начало. Пропустив всю толпу, я зашла следом, чувствуя, как новые туфли больно натёрли ноги.

Из моих одногруппников, чьи тексты были в сборнике, пришли лишь несколько человек. Они мне объяснили, что другие, вероятно, посчитали, что мероприятие лишь косвенно относится к нам, а главным образом посвящено и организовано студентами мастерской фотографии, чьи работы были развешаны на стенах галереи. Знакомых лиц много, но поговорить было особенно не с кем. Основную массу пришедших составляли абитуриенты.

Меня охватывала застенчивость от такого количества людей, от меня самой и от намерения, которое я не могла точно сформулировать. Мне придётся ещё глубже погрузиться в свои мечтания, чтобы выплыть. А тем временем чуждая мне толпа обступала Профессора со всех сторон, так что я не видела его за спинами.

Через час после официального начала Профессор проводит импровизированную экскурсию. От него исходит вибрация. Мне ещё не доводилось видеть человеческое тело, заключающее в себе столько энергии. Я чувствую слабость и головокружение. Он показывает на стол, на котором, в красиво разложенной мной змейке зинов, образовались лакуны, и коротко рассказывает о концепции альманаха, упомянув о происхождении названия:

– На занятиях мы смотрим хорошие фильмы, авторский кинематограф, или проводим семинары на таких мероприятиях, как сегодня, ходим на выставки ваших коллег.

Все молча его слушают. В воздухе носится что-то тревожное, или мне только кажется. Он стоит от меня так далеко, словно на другом континенте, и я не могу придумать, каким образом преодолеть океан между нами.

– У нас есть прекрасная типография, где можно напечатать большой тираж такой замечательной книги, – он вытягивает шею, словно ищет кого-то среди слушающих, и, заметив, указывает на меня рукой. Меня передёргивает от неожиданности. Все распахнутые с любопытством глаза обращаются ко мне.

– Моя первокурсница, уже второкурсница, Соня, очень талантливая студентка, организовала всю работу по созданию сборника.

– Вы помогали, – мямлю я, ощущая стеснение в груди.

– Можете взять себе экземпляр, – говорит он и протягивает быстро исчезающие книжки заслонившей его толпе.

На этом экскурсия закончилась, и началась неофициальная часть. Фуршет в пространстве, где утром должен состояться мастер-класс по вырезанию человечков из цветной бумаги, не предполагал наличие алкоголя и пьяных студентов – этим он отличался от других вернисажей, которые посещал Профессор, но он был пьян от внимания новых людей, смотрящих на него с восхищением, а я трезва как стёклышко, готовое разлететься от досады и неоправданных ожиданий.

Я рвусь домой, туда, где мне не нужно будет ни с кем разговаривать и изображать веселье. Где я, по крайней мере, могу быть печальна. Я стою в углу, выгадывая удобный момент, чтобы уйти, не попрощавшись – вряд ли он заметит моё отсутствие.

– Ну что, ты слышала, как я тебя представил? – он незаметно подошёл ко мне.

– Слышала. Спасибо.

– Хорошие ребята, – сказал он, указывая на людей, державших под мышкой книжечки с жёлтой обложкой.

– Да, замечательные, – ответила я.

– А ты что нарядилась, как на похороны? И стоишь тут скучаешь? Вроде у нас радостное событие – радоваться надо, – в его глазах светилась насмешка.

– Простите, просто устала немного – две недели не вылезала из Школы, печатала, сшивала, сшивала, печатала.

– Да, спасибо тебе, отлично получилось! – его голос смягчился.

– Не за что, – сказала я, улыбаясь так широко и ласково, как только была способна.

Хотела я ещё что-то сказать, упомянуть нашу встречу в ресторане «Дача», сказать, как он помог, какую потрясающую обложку сделал, но не знала как. Я вдруг забыла все слова, точные выражения, которые были заранее заготовлены. Они то возникали, мерцая, то растворялись, не успей я даже открыть рта.

– Надо ещё напечатать! – сказал он, растягивая губы в улыбке.

– Вы шутите? – я засмеялась.

– Нет, – серьёзным тоном ответил он.

– Ладно! Пойду печатать! – я всё ещё смеялась, но внутренне погружалась в уныние, в котором мне предстоит провести ещё много времени.

Я знала, знала, что буду выглядеть последней дурой, если уйду. Это всё, на что я способна? Примитивная и вымученная шутка? Мне бы хотелось сейчас быть кем-то другим, кем-то поживее, кто мог бы сделать шаг навстречу, может быть, даже обнять его, рассмеявшись и запрокинув голову. Я предсказуемо сдалась. Капитулировала. Самый удобный момент сбежать домой и наконец снять натёршие мозоли туфли.

Глава 4. Земляничная поляна

Маршрут маленькой инженю змеился в южном направлении, так и сяк, от Дикси Авеню к Дикси Плац, на озеро Дикси Зее, к каменному кругу Дикси Стоун, Диксильбург, штат Западный Диксисипи, Диксиланд, планета Диксоид.

Шёл зигзагами кривых переулков, загибаясь по бульвару, скатывался по крутому проезду в воронку тихой круглой площади со скамейками и упирался в просевший дом – второй этаж незаметно прорастал третьим с глухими окнами, где по легенде располагалась то ли порностудия, то ли бордель, а по ночам упоительно перекатывали по полу огромные металлические шары.

Не выдавая себя, она наблюдает за вами в сторонке, маячит вдали чудесным миражом. А в один солнечный день, когда будет дуть юго-западный ветер, осмелеет, возьмёт вас за руку и проведёт к своему дому, в тесных объятиях которого спрятан глухой камерный дворик.

Вы часто выходили на её станции метро по фиолетовой ветке, поднимались к выходу у красной церкви и ждали друга, чтобы весело провести время: погулять по людному центру, здания становятся меньше – три-четыре этажа, старые фасады; совершить пробег по влекущим зазывным шумом барам, спрятанным в узких переулках, выпить крафтового пива, вишнёвого крика или сухого сидра; посидеть под тенистым размахом громадных шатобриановских деревьев на сливающихся в одну торжественную арию бульварах; выпить кофе в полумраке кофейни, с хрустом укусить приторно-сладкий макарун и посмеяться над тем серьёзным мужчиной в клетчатом пиджаке с цветной крошкой в бороде; или, выстояв очередь, поесть римской пинсы, она же пинца, пиццетта из трёх сортов муки в шапке зелёной руколы, приготовленной чернокудрым Марчелло; вы даже могли забрести в легендарный двор, где снимали сцену из кинофильма «Брат-2», присоединиться к экскурсии «Нетуристическая Москва»; да и мало ли чем ещё интересным заняться в старом городе, кишащем, как сладкие соты осами, китай-городцами и гостями.

Если ваш друг опаздывает, не пройдёт и минуты, как голос бездомного протарабанит вам в ухо: «Господин, я глубоко извиняюсь, но позвольте обратиться с малюсенькой просьбой, не найдётся ли у вас мелочи-с рублей двадцать-с?» Вы отмахнётесь, отшатнётесь от него, как от чумного. Дух отлетит, но будет сквозить и подмигивать вам со ступенек разбитого крыльца безымянного магазина. Он не обидится, ведь это вы гость, а мы у себя дома.

Мы бесцельно нарезаем круги по району, от «Дикси» до «Дикси». Стоим в очереди на кассу – я у вас за спиной, малютка в красном берете, с розовыми щеками и детским лицом; воротник синего старомодного пальто с защипами на талии оторочен синим мехом. Из-под пальто торчат замшевые ботиночки с атласным мыском, над которым как орден приколот меховой шарик. В руках пакет с жухлыми лимонами, бутылка молока и пригоршня земляничной жвачки.

Вы могли подумать, что я пишу с ошибками, слушаю мрачную музыку, засыпаю с включённым светом и на всём экономлю – штопаю капрон колготок, как учила мама, собственным волосом. Но вы и не догадывались, как плохи мои дела на самом деле.

Я родилась 1 января, в один день с философом Джузеппе Ди Джакомо и самой известной героиней Набокова.

О Джузеппе Ди Джакомо я узнала случайно, блуждая на страницах «Википедии» в категории «Философы Италии». Конечно, академик Ди Джакомо не так известен в России, как его соотечественники – Аквинский, Адорно, Агамбен, но две его работы переведены на русский язык. И, бинго! – напрямую касаются темы моего диплома – взаимоотношения эстетики и литературы.

Конечно, мне понравился седой мужчина в васильковом галстуке, с худым, испещрённым скульптурными морщинами лицом, и я отправилась на встречу от Итальянского института культуры, где он представлял свои, вышедшие на русском языке, книги. На встрече я сначала заскучала: «…образ, на самом деле, это вещь, и вместе с тем не-вещь: это парадокс «реальной нереальности». А потом проснулась от другого, прозвучавшего вслух, парадокса: «Достоевский никогда не был романистом!» Вот это интересная история, которой, если повезёт, я смогу удивить Мастера. Я купила обе книги и побежала читать, чтобы успеть к следующему семинару.

А про Ло… про Ло вы и сами всё знаете.

* * *

Будучи студенткой второго курса, я не искала повод снова увидеться с Профессором и дожидалась начала занятий, надеясь, что к тому моменту, обременённый учебными приготовлениями, он не вспомнит о моём стыдном побеге с выставки.

Занятия мастерской стоят в расписании по средам. Замечательный день – среда, всегда любила среды. К среде ты уже влился в неделю, чувствуешь себя как рыба в воде, плывёшь вверх по течению на волнах предвкушения выходных, ведь ожидание всегда лучше реальности. Выходные я обычно проводила на тройку с минусом – шаталась по бульварам, ела пинсу или сэндвичи, брала там и сям кофе навынос, читала у открытого окна при бледном свете луны. Изредка у меня случались приступы продуктивности, когда я просыпалась ни свет ни заря и выливалась на бумагу, пока не иссякну. Тетрадь распухала от исписанных страниц. В прошлом году по субботам у нас были пары – мои любимые после семинаров в мастерской – визуальный язык английской поэзии. Их я никогда не прогуливала. После пар я не сразу иду домой, а сначала захожу в супермаркет на Покровке и покупаю творожки и бутылку дешёвого вина. Прихожу домой, съедаю творожки, а потом, когда закат бросит рыжий отсвет в окно, открываю бутылку вина, пью, разбавляя льдом, пока не засыпаю в одежде под пятый сезон «Клана Сопрано» или «Прослушки», мечтая о таком мужчине, как Омар или Тони. Воскресенья были одинаковыми и стирались из памяти. Время до понедельника тянулось медленно. Я старалась спать как можно дольше, чтобы убить время.

Я смотрю на закат. Не уверена, какое сегодня число, но нащупываю приближение сентября по букетам цветов, которые начинают продавать в супермаркетах на кассах и в отделах сезонных товаров. Встав утром у окна и вдохнув холодный воздух, я понимаю, что уже сентябрь. По тротуарам плывут яркие головки гербер, вяленькие хризантемы, грустно-сиреневые гладиолусы, орхидеи и пышные белые капроновые банты, подрагивающие в такт раскачивающимся из стороны в сторону русым косичкам и хвостикам.

Я жду среду. Ужасно странно, что ещё пару месяцев назад среда была бы для меня обычным днём и не было у меня никакой тайны. А в прошлом году в это время я напрасно искала своё имя в списке поступивших – осоловевшее С, круглое, обтекаемое как яйцо О, выпученные глаза Ф, отрывистый короткий стук чайной ложечки о скорлупу – и-я. София. Но меня в списке не было.

Следуя одному из законов жанра кампусного романа, где героем выступает первый с конца в шеренге аутсайдеров хитроумный искусник, я проникаю на курс контрабандой, как когда-то кружево, антиквариат, вино в колониальном мире, с помощью притворства и особых ухищрений.

– Соня – это Софья или София? – спрашивает Профессор.

Я часто слышала этот вопрос, и его задают не случайно – сколько раз за свою короткую жизнь я встречала Сонь, которые, вдруг увеличившись в росте, со звенящим скрипом самой высокой мерзкой ноты ми в голосе, затягивали:

– Я не Соня, я – Софи-и-и-ия!

Подобное я встречала и среди Маш, которые неизбежно, исключительно, бесповоротно только «Марии» в тональности ми-бемоль мажор (Es-dur).

К моему стыду, такие придирчивые особы портят нашу репутацию, ведь в переводе с греческого София означает мудрость, а не высокомерие, тщеславие, гордыню. Особенно смешно, когда одна Соня вопреки законам солидарности поправляет другую Соню. Я познакомилась с такой жарким июльским полднем по пути на профессорскую дачу.

– Соня, ты какое вино пьёшь – белое, красное? – спрашиваю я.

– Софа. Я Софа. Не Соня, не Софья, не София. Софа, – отвечает она.

Она пила красное.

Я играюсь, отвечая на этот вопрос по-разному. Мне нравится и тёплое круглое Соня, и строгое Софья, и порхающее, словно лёгкая, золотая с чёрным, сладкоголосая иволга (Oriolus oriolus) – София.

Имя во мне так гармонично, что я решаю не менять его в книге, а всё остальное могло бы быть и получше. Рост немного повыше, щиколотки потоньше, колени, грудь – всё мне не нравится! Скулы я хочу острые, как мои шутки. Нижняя губа достаточно яркая, и верхнюю хотелось бы под стать, но всё-таки я гордилась болотного цвета глазами и бровями, которые один писатель называл «бархатными», а другой «котиковыми». Я их сдвигала и когда улыбалась, и от старательности, когда корпела над переводом «Энеиды», хоть и более сжатой – до 12 книг – по сравнению с эпопеей Гомера, но от этого не менее сложной книгой, и в супермаркете, прокручивая в голове строки из Вергилия, задумывалась у прилавка, какой жирности молоко выбрать.

Я, всё ещё чувствуя, как в голове пульсирует Вергилиев дактилический гекзаметр, где шла речь о вине и женщинах, отвечаю на вопрос Профессора:

– Как вам больше нравится.

– Как мне нравится, – повторяет он и смеётся, – что ж, посмотрим, – он отыскивает на столе, как я догадываюсь по знакомому конверту, мою папку с портфолио.

На большом, но не таком толстом, как мне хотелось бы, крафтовом конверте я написала своё имя детским округлым почерком. Из обязательных документов в нём лежали копия паспорта, диплом о предыдущем образовании и заполненная на четырёх листах анкета. В анкете были стандартные вопросы с информацией об абитуриенте – ФИО, дата рождения, мастерская, в которую вы поступаете, образование, место проживания. И нестандартные, прочитав которые чувствуешь некоторый подвох: есть ли у вас постоянное жильё? Готовы ли вы посещать все дневные занятия? Есть ли у вас постоянный источник заработка? Вы считаете себя стрессоустойчивым? Обязательным является мотивационное письмо в свободной форме, а дальше для разных мастерских требования расходятся – в мою, писательскую, нужно подать вступительное эссе на заданную тему, и последним в списке документов значились «любые творческие работы, которые абитуриент посчитает нужными». Звучит пространно, но на деле всё просто – фотографы приносили фотографии, художники картины и графику, кинематографисты – цифровые носители с видео, скульпторы – объекты, дизайнеры – всякие штучки, а мы – писанину, но все знали, что при отборе приветствовался нестандартный интермедиальный подход, соединяющий в себе несколько техник.

Наша первая встреча произошла на дне открытых дверей. Он опаздывал. Люди собрались в заставленной серыми столами аудитории, но я стояла, прислонившись к стене в коридоре, чтобы увидеть его раньше других. Он прошёл мимо меня, как рок-звезда – быстро, широкими шагами, не глядя по сторонам. Казалось, будто школьные коридоры для него тесны. Загребая руками, он шёл, не замечая людей вокруг. В кожаной куртке, несмотря на летнюю жару, и в узких чёрных джинсах. Его образ в моей голове остался неизменным – бритая голова, тяжёлая цепочка со звездой на шее, лёгкая щетина и глубоко посаженные глаза.

Я увидела его, и всё сразу стало ясно. У меня появилась мечта. Не мечта – цель. Мне казалось, что вплоть до этого момента я ничего не делала всерьёз. В отличие от многих абитуриентов я была лишена тяжёлой нерешительности перед широкими возможностями выбора мастерской: живописи, фотографии, скульптуры, кино, дизайна. И последовательно готовилась в течение нескольких месяцев, хотя тема для вступительного эссе стала известна за месяц до начала приёма документов, но этого было вполне достаточно. У меня всё было готово заранее.

Я отдала свой конверт в руки заведующего приёмной комиссией, явно не ожидавшего такого напора в первый день приёма документов. Он удивлённо проверил наличие всех бумаг. На месте я сняла защитную плёнку с крышки и заклеила конверт. Я редко бывала в чём-то первой, но тогда я первой расписалась в линованной тетради для абитуриентов.

Завершающим этапом вступительных испытаний было личное собеседование с Мастером, и чем ближе оно становилось, тем сильнее я была недовольна своим эссе, ещё большие вопросы вызывало мотивационное письмо – с ним было сложнее всего. Но дело было сделано – я пришла на собеседование. Снова первая, но решила пропустить перед собой несколько человек, пойти четвёртой; четыре – моё счастливое число, но также я хотела посмотреть на лица выходящих, прочитать в них какую-нибудь подсказку – чего ждать и к чему быть готовой. Зрелище предстало не слишком ободряющее. Люди выходили, понурившись, на вопрос «Ну как?» отвечали коротко «Нормально». «Что спрашивает?» – спросил парень, занявший за мной очередь. «Спросил, на что я жить собираюсь». К этому вопросу я была готова.

– Ты работаешь в модном журнале? – обращается ко мне Профессор, делая упор на слове «модном».

– Да.

– Как же ты собираешься работать и учиться?

– Я увольняюсь. С первого сентября, – я выпрямляюсь на стуле.

– Хм.

Я была так уверена, что поступлю, что до объявления списков поступивших уволилась с работы. «С 1 сентября прошу уволить меня по собственному желанию», – написала я в заявлении, радостно положила его на стол начальнице, объявив, что иду учиться. За меня все порадовались и говорили, что в случае чего я всегда могу вернуться. Я работала редактором в маленьком женском журнале. В уютном офисе, до которого ходила пешком, я проработала по графику с 9 до 18, часто задерживаясь, чтобы, когда все уйдут, залезть в холодильник на кухне и по чуть-чуть, чтобы никто не заметил, таскать чужую еду из контейнеров, или распотрошить запас злаковых батончиков, почти три года.

– А на что жить будешь? – он искоса глядит на меня.

– У меня есть накопления, – уверенно отвечаю я.

В редакциях модных журналов, не считая бесплатной еды на кухне, много халявы. Компании присылают свои товары, чтобы мы о них написали. У меня скопилась гора косметики, которую я раздаривала подружкам, но были и регулярные книжные новинки, детские товары, из которых лишь однажды мне приглянулась жёлтая лампа-ночник в форме канарейки Твити. Я не жалела, что ухожу.

Я часто спорила с препрессом, начинающим лысеть молодым парнем Егором, рассказывая о достоинствах антиквы перед гротесками, а он рассказывал мне о преимуществах ипотеки – у него их было уже две. У меня не было ипотеки, поэтому я уходила, накопив небольшую сумму денег и не зная, как на неё проживу, посвящая следующие два года учёбе. Мне там нравилось, и, если бы не моя мечта попасть в мастерскую Профессора, я бы проработала там ещё год до того, как журнал закроется.

– Ладно, посмотрим, что тут у нас, – он достаёт бумаги из моего конверта. Я задерживаю дыхание, – да, я помню твоё эссе про анорексию. Это твой личный опыт?

– Да, – я выдыхаю и набираю в грудь побольше воздуха, – это моя тема, я глубоко в неё погружена. И не только анорексия, в целом – расстройство пищевого поведения. Анорексия, булимия – это две стороны одной медали.

Он меня слушает, а я продолжаю серьёзно рассказывать.

– Но не только мой опыт – опыт ещё тысяч девушек, страдающих от этой болезни.

Задачи собеседования – проверить не столько знания студентов, сколько адекватность и жизнестойкость. Мастер смотрит на тебя, оценивает, насколько твой облик на бумаге соотносится с реальным, а также твои шансы вписаться в группу, стать недостающим фрагментом в разнородной мозаике первокурсников.

– Стихотворение про жвачку смешно написано, живенько так, – продолжает он.

– Спасибо, – я расплываюсь в улыбке и энергично киваю.

– А если мы тебя возьмём, ты нам всю школу не заблюёшь? – спрашивает он и заходится в приступе смеха, звонко хлопает себя по коленке и откидывается в кресле.

Такого я не ожидала, но смеюсь вместе с ним. Всего лишь дерзость и немного грубости, позволенной Мастеру.

Моё, тщательно скрытое от посторонних глаз РПП процветало. Я считала себя невероятно огромной и отвратительной. Это убеждение выматывало и делало меня страшно неуклюжей, но, несмотря на это, рвоту я не вызывала. Честно признаться, несколько раз пробовала, но безрезультатно. Склонившись над унитазом, как советовали в группах для анорексичек, с зубной щёткой в руке, чтобы облегчить задачу, у меня текли только слёзы и сопли. Ни разу не получилось вызвать ничего, кроме болезненных спазмов. Моей тайной была не булимия, а земляничная поляна – жвачка, которую я жевала не переставая, спасаясь от приступов компульсивного переедания. Эти жвачки я регулярно крала в супермаркете на кассах. Я была искусной магазинной воровкой, одарённой тонким умением прихватывать всякие мелочи и прятать их в рукавах. Я жевала до оскомин на языке, пока челюсть не начинала ныть, как перетруженные мышцы после изнурительной тренировки. Я была так занята жеванием, что сознание вместе с тревожными мыслями о еде, казалось, куда-то улетучивалось. К тому же от меня всегда приятно пахло клубникой.

Я отвечаю с нарочитым спокойствием:

– Нет, я рвоту не вызываю. И ем, как вы видите, нормально.

– Да, вижу, – он задерживает на мне оценивающий взгляд и одаривает меня своей самой сальной ухмылочкой.

Иногда, конечно, и жвачка не помогала – я срывалась.

Я лечу вниз по наклонной. Первым делом съедаю всё, что нахожу дома, потом отправляюсь в безумную одиссею вдоль Бульварного кольца – двигаюсь перебежками от кафе до магазина, от магазина до кафе, в каждом что-то покупая и проглатывая, пока не добегу до следующего, а их было достаточно на моём пути.

Сначала покупаю то, что кажется наименее опасным, что-нибудь полезное – цельнозерновые хлебцы и обезжиренный творог, потом перехожу на творог пожирнее, мысли о котором вызывают у меня сильное слюноотделение, пока не нахожу себя, жаркую и потную от потреблённых калорий, склонившейся над запотевшей морозильной камерой с мороженым, откапывающей в ледяных залежах самый большой вафельный рожок. Я могла съесть подряд пять-шесть рожков мороженого, несколько пачек вафель, пять глазированных сырков и не наесться.

После сладкого хотелось солёного и острого, и я покупала нарезанный сыр и хлеб, или брала в кафе большие, закрученные в лаваш или питу, влажные и тяжёлые от соуса роллы. Иногда, успев пройти несколько кругов, совершала повторный набег на место, где уже покупала мороженое, сэндвич, банку тунца, хлебцы, творог. Я не считала деньги, которые тратила на еду, не видела людей вокруг. Мне нужно было идти и есть. Меня гнал страх, который поглотит меня, если я остановлюсь. Тогда я не смогу больше ни есть, ни идти, ни дышать.

Приступы случались часто, поэтому, придя на собеседование, я далеко не была худой.

– Расскажи, чем бы ты хотела заниматься в мастерской? – он наклоняется вперёд, облокотившись на стол. Я встречаю его взгляд смело и открыто, прямо как в своих мечтах, когда воображаю себя храброй и крутой.

– Я хочу продолжить заниматься темой расстройств пищевого поведения. Я читала много книг о РПП, все, которые находила, но ни одна не показалась мне такой, которая бы давала полное представление о болезни. Я хочу написать свою книгу про самую загадочную в мире болезнь, от которой нельзя излечиться.

Я вижу, что мой ответ не слишком его заинтересовал, он отвлёкся на стоящий на столе отвёрнутый от меня ноутбук.

– Думаю, можем закончить, – медленно произносит он. – Зовите следующего, – я отмечаю, что он в первый раз обратился ко мне на «вы».

– Спасибо. До свидания.

Я встаю. Иду к двери так, чтобы не повернуться к нему спиной.

– Много там ещё? – спрашивает он.

Я открываю дверь и заглядываю в коридор.

– Много.

– Опять будем до ночи сидеть, – говорит он и бросает мне напоследок: – Ну пока!

Это правда, в его мастерскую, несмотря на то, что, в отличие от других Мастеров, Родион Родионович вёл набор каждый год, самый большой конкурс. Я провела в аудитории с Профессором не больше пятнадцати минут, но людей стало заметно больше, чем когда я ждала в коридоре. Заняты все сидячие места даже на полу. Лица напряжённые, отрешённые, но я лучусь радостью и благоговением. Кажется, только я осознаю всю торжественность момента. Я со злорадством смотрю на тех, кто пришёл позже – ну и сидите до ночи, безмозглые дураки!

Я выпорхнула из здания и ехала домой окрылённая, ничего не видя вокруг, с губ не сходила улыбка, на щеках расцвели розы. Я была уверена, что успешно прошла собеседование и относительно моего поступления всё решено в мою пользу.

Дни проходят за днями, окутанные сладким дымом ожидания. Я наслаждаюсь им со всей искренностью чувств, которым предаётся моё сердце. Потом наступает чёрный день – день, когда вывешивают списки, и, как уже сказала, я не нахожу там своё имя. Это доводит меня до дурноты.

Я долго стою возле доски с прикреплённым листом из двенадцати фамилий, расставленных по алфавиту, пытаясь впихнуть между Акрос Марией и Егором Боро свою фамилию. Всё кончено. Мой мир рухнул. Холодная рука дьявола сдавила мне горло.

С чудовищным усилием я заставляю себя отойти и направить своё тело домой.

Я не могла ждать ещё год. Я была уверена, что произошла роковая ошибка – кто-то перепутал списки или фамилии, но я должна была поступить. Тогда на собеседовании я что-то почувствовала – связь между нами, его согласие принять меня в свою тесную семью. Это какая-то глупая, несправедливая ошибка.

Я летела в Подколокло, чувствуя себя старым чугунным локомотивом, падающим в пропасть. Я рычала, до боли сводила зубы, ревела как животное и плакала, пугая людей и не смущаясь того, как выгляжу, и того, что на меня все смотрят.

Несколько дней я пребывала в отчаянии с ощущением дыры, зияющей в душе. Внутри меня смешались жалость к себе и тошнота, а потом накрыла чёрная волна тоски. Мне было плохо наедине с собой, и ничто не могло меня утешить. Видимо, мне предстояло утонуть в собственных слезах. На работу я, конечно, не пошла. Сказала, что заболела, и несколько дней не вылезала из-под одеяла. Тем не менее заявление об увольнении я забирать не стала. Поначалу в голове было мутно, а затем прояснилось. Вскоре у меня появился план. Мне нужно встретиться и поговорить с ним, попросить совета под предлогом того, что я хочу снова поступать в следующем году. Спросить, где я допустила ошибку и как это можно исправить.

Я написала ему в «Фейсбуке»[11], не сильно надеясь, что он ответит, но что я теряю? Он согласился встретиться со мной на следующий день на открытии выставки в Музее современного искусства. Набираясь решимости, я до утра сидела у окна, смотря на узкую улочку подо мной. Занимался рассвет, небо было восхитительно розовым. Когда издали донёсся шум первого трамвая, мерные шаги первого прохожего, я вскочила и долго и тщательно собиралась. С беспокойством, словно в ожидании гостей, ходила по комнате и тёмному коридору. Устав расхаживать туда-сюда, я села и просто ждала назначенного времени, которое тянулось неизмеримо долго.

На улице шёл дождь, прохожие, съёжившись в своих пальто, выглядели несчастными, а меня накрыло сладкое предчувствие, что, возможно, сегодня я смогу заполучить весь мир. Я смелая, остроумная, пугающая и совершенно замечательная.

Я прихожу в музей и осматриваюсь. Профессор выступает с приветственной речью. Все хлопают не из вежливости, но восхищённо. Я стою неподвижно и не свожу с него глаз. Он это замечает и враскачку подходит ко мне. Я вытягиваюсь как стрела. Сердце громко стучит.

– Здравствуйте. Родион. Родионович, – медленно говорю я. Звук его имени завораживает, как и его удивительное лицо.

– Здр-р-р-р-авствуйте! – жеманно передразнивает он.

Ему нравилось, как я не выговаривала «эр», а в его имени их целых две.

Я молчу, пребывая в шоке от его близости.

– Ну? – спрашивает он, – о чём ты хотела поговорить?

Я откашливаюсь и сбивчиво объясняю, что очень хочу у него учиться, что мне это нужно, что я уволилась с работы. Он искоса смотрит на меня.

– Тебе ведь известно, что, поступив к нам, ты всё время должна будешь посвящать учёбе?

Я киваю.

– Думаю, мы можем взять ещё одного человека, – говорит он, – но при одном условии.

Я вскрикиваю, не успевая подавить этот звук.

– Я готова на всё, – быстро отвечаю я, опасаясь, что он передумает.

– Ты больше не будешь работать с темой анорексии.

Я чувствую, как по телу устремляется вверх холодок, а потом скатывается вниз по спине – ощущение, которое я могу приравнять к уколу анестезии. Неужели всё дело в анорексии? Мрачный абсурд ситуации поражает меня до мурашек.

– Согласна! – отвечаю я.

– Посмотри выставку, – говорит он и быстро уходит.

Глава 5. Юлия и Абеляр

Я влюбилась в него с первого взгляда по фотографии задолго до того, как впервые увидела вживую.

Листая ленту «Фейсбука», я случайно наткнулась на фотоальбом с вечеринки по случаю посвящения первокурсников Школы в студенты. Я знала про существование Школы, но у меня и в мыслях не было, что когда-нибудь я буду там учиться – Школа находилась в Москве, а я жила в другом городе. Несколько десятков фотографий, с которых брызгами била в лицо безудержная энергия. Казалось, они были сделаны не сейчас, но десятки лет назад, где-то во время существования «Студии 54» под патронажем Энди Уорхола.

Люди похожи на вампиров – вспышка поджигала красные зрачки, высвечивала мертвенно-бледные лица девиц со смазанной красной помадой вокруг ртов. Мутно-размытые фигуры застывали в полуфазе, застигнутые камерой врасплох, другие позировали в утрированно расслабленных позах, катались по полу, курили, пуская кольца дыма, или, изображая кровожадные взгляды, выставляли в камеру средний палец. Одна девица застыла в падении, выкинув в воздух ноги в колготках, с ползущей под подол стрелкой. Был ещё чей-то язык во весь кадр, а парень в расстёгнутой рубашке, обвешанный цепями, как наркобарон, показывал написанное на груди слово «говно».

Я никогда не была на вечеринках вроде этой, но увидела в тенях знакомое лицо: девушка со стройными ногами, выполняющая акробатические упражнения, – пафф! пафф! – то одна, то другая нога взлетает в воздух и сверкает белизной в свете вспышек, как влажный живот речного карпа, была мне знакома – Марианна, в Новосибирске мы вместе учились. Что я про неё помнила? Высокие скулы, оливкового цвета кожа, в аудитории она всегда сидела за последним столом. Узнав её на фото, я как будто сама перенеслась в то пространство и неистовствовала вместе с ней среди молодых, пьяных, безбашенных, уверенных, что завтра будет ещё прикольнее, ещё больше красивых людей вокруг, ещё больше веселья.

Увидев следующий чёрно-белый зернистый снимок, я испытала не сравнимый ни с чем приступ восторга и тревоги с привкусом железа во рту. На нём тигрица и тигр в полосах теней. Изогнутые, как арфы, две фигуры друг напротив друга. Мастер и ученица. Они целовались, будто борются, пожирают друг друга. Через тела била лучами вибрация стаккато из «Лета» Вивальди. Allegro Crescendo. Арина Ясная, так звали девушку. Ясная. Она, как я узнала позже, попала на вечеринку первокурсников, будучи дипломницей. Они встречались два года.

Я смотрела на фото. Моё сердце колотилось так, будто меня застукали за каким-то постыдным занятием. Я глубоко вдохнула, пытаясь усмирить этот стук, но это не очень помогло. Я влюбилась. Я бы всё отдала, чтобы оказаться на месте этой девушки, я плакала от беспомощности, как клавесин в «Каприччо» Баха на отъезд возлюбленного брата. Я смаргивала и сквозь слёзы запоминала силуэт. Силуэт, который потом будет рассекать коридоры Школы, как лезвие ножа масло. Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что уже тогда я знала, что буду сидеть в аудитории напротив Профессора и смотреть, как он пишет на доске своё имя.

– Здравствуйте, меня зовут Родион Родионович.

Наш набор встретил его затяжным настороженным молчанием, но очень скоро на смену этому пришло искреннее благоговение. Не знаю, как остальные, но я каким-то чудом за суровой маской и покровительственным тоном уловила некую уязвимость, происходящую, как видно, из возвышенного образа мыслей.

– Моя фамилия Принцып через «ы», – он подчёркивает фамилию мелом, – Принцып через ы, потому что у меня нет никаких принципов.

– Интересно, он каждый год так говорит? – за партой передо мной парень с причёской «горшок» наклоняется и шепчет на ухо соседке, покусывающей кончик ручки. Она никак не реагирует.

Сначала мы, конечно, не верили – что такое? Разве можно совсем не иметь принципов? Наверняка это такой красноречивый приём, призванный произвести впечатление на аудиторию. С детства меня учили, что у человека должны быть принципы, и чем больше, тем лучше. Принцип не обижать слабых и уважать старших, или появившийся позже принцип не есть после шести. Всё это было странным до любопытства.

Любопытные взгляды везде сопровождали Профессора. Студенты шептались, спешили, полагаясь на непроверенные источники, поделиться скудными подробностями о его жизни. Когда он входил в столовую на первом этаже Школы, все, чуть шеи себе не сворачивая, оборачивались на него, стараясь рассмотреть, пьёт ли он кофе с молоком или без, с сахаром или без сахара. Капля сливок. Без сахара. Можно было бы сравнить их со стайкой суетливых папарацци из «Сладкой жизни» Феллини, если бы они, как только он заходил в класс, не разбегались по углам под его пристальным взглядом, как тараканы на кухне от щелчка выключателя. Шпионы, как называл их Профессор. «Повсюду шпионы», – морщась, говорил он. «Умоляю, месье, берегите себя, – шептала я в ответ, – будьте начеку. Здесь полно хищников. Тут хищники повсюду. Везде».

Нашу мастерскую считали сектой, хотя мы не были так уж закрыты: Мастер охотно консультировал любого студента, обратившегося к нему с вопросом. Я видела, что он, несмотря ни на что, часто себе во вред, не мог не делиться переполняющей его силой, знаниями, мудростью со всеми, кто попадал в его поле зрения.

Одна девушка, первокурсница из другой мастерской, с болезненным содроганием в голосе, обращаясь к нашей группе на одной из потоковых лекций, так и сказала: «Как вы его терпите? Если я вижу его в коридоре, прячусь в первой открытой аудитории – от греха подальше». Это правда – по коридорам Профессор ходил как по завоёванной колонии. Мой страх боролся с другим неистовым желанием – обратить на себя лучик, всего лишь кусочек, малюсенькую дольку его внимания.

У него было полно недоброжелателей, которые придавали его имени демоническое звучание, даже среди преподавателей. Были те, кто на своих лекциях не стеснялся в завуалированной форме нанести оскорбление, бросить как бы шутливый упрёк, который будет понятен всем студентам мастерской Принцыпа, а потом наслаждаться своей смелостью, представляя, как мы побежим докладывать Мастеру.

Ничто не огорчало меня так, как несправедливые обвинения. Слухи о нём наполняли меня каким-то особым унынием, смешанным с презрением и физическим ощущением тошноты. Я бойкотировала пары, где студенты усаживались кружком на полу вокруг преподавателя, который позволял себе злобную шутку в адрес Профессора. Профессор журил меня за пропуски, называл прогульщицей, отчего я таяла, как рожок сливочного мороженого.

Все разговоры о нём обретали пугающую вязкость кошмара. Меня предупреждали быть осторожной – не рисковать лишний раз остаться с ним наедине. Среди моих знакомых было много тех, кто верил слухам, выставляющим Профессора настоящим злодеем. «Он – чудовище, – говорили они, – он – людоед. Берегись!» Но я решила для себя, что всё это ерунда. «Вы думаете, что всё знаете, – хотелось выпалить мне. – Так вот, вам только кажется, ни черта вы не знаете!» Возможно, Профессору случалось быть грубым, но это для нашего же блага, чтобы подготовить нас к жизни и научить быть стойкими. «Вы все просто завидуете», – думала я, но аргументов, чтобы защитить его, у меня не было.

Однажды Мастер закинул удочку и среди тьмы мелких рыбёшек выловил самую яркую – Balaenoptera borealis[12].

– Борис Дмитриевич – мой ученик, а сейчас большой друг и наставник для вас, – говорит он, указывая на молодого человека рядом с собой, – мы будем вместе вести курс. «А мне везёт, – думаю я, – ещё две буквы «эр» в имени».

Борис был не только самым любимым учеником, но и самым успешным. В чём-то, а именно в изобретательной жестокости, он мог превзойти Мастера. Я бы назвала бульвар его именем – бульвар Бориса Лютого. Ему, конечно, больше подойдёт не кудрявый, загибающийся дугой бульвар, но широкий, по природе консервативный проспект. Борис, пронзительно острый, как наконечник стрелы лука чероки, смотрел на нас, явно скучая.

У помощника Мастера и соруководителя мастерской был по крайней мере один принцип, о котором мне было известно. Он встречался только с высокими длинноногими блондинками. Может быть, это акт нарциссизма красивого, как бог, блондина, может быть, он был из числа джентльменов, которые, по тонкому веянию из далёкого заатлантического мира, предпочитают блондинок, а может быть, – совсем смелое предположение из перешёптываний, которое невозможно проверить, – имел слабость к чистокровной арийской расе.

Первокурсники кормились слухами, будто Борис увлекается историей и на досуге коллекционирует военную форму времён Третьего рейха, хранит коллекцию в фамильном замке на горе и никому не показывает, только раз в год приглашает избранных на закрытую вечеринку-маскарад. Интересно, а какой костюм выбрал бы Мастер? Что-то из итальянской комедии дель арте – Пульчинелла, Бригелла, Арлекин.

Я тоже нечаянно продолжаю рыбачить и вылавливаю мерцающие, в нарядной чешуе слухи. Борис ухаживал за известной актрисой, потом за известной моделью. А теперь за молодой художницей из списка перспективных жён до тридцати, которой до тридцати было как нам два раза Школу закончить. Словом, Борис задал высокую планку, но все белокурые головки на курсе мечтательно представляли, как с дипломом получают обручальное кольцо с бриллиантом. «А вдруг, когда я получу диплом, он на мне женится? Или даже в выпускном классе?» Кольцо с бриллиантом – метафора такого более ценного ресурса, как протекция в академической карьере или на поприще искусства. Бриллианты, карьера – это хорошо, но Профессор – у него же куда больше власти и возможностей? Профессор Принцып неприступен, к тому же у него уже есть охраняющая его, как волчица, девушка или жена – доподлинно неизвестно.

Борис был молод и, чтобы вести такую шикарную жизнь, какую вёл он, посещая Школу раз в неделю, а всё остальное время посвящая девушкам и светской жизни, должен был работать где-то ещё на номинальной должности.

– Интересно, он ещё где-то работает? – спрашивает блондинка в тёмных очках.

– В какой-то большой важной институции, – отвечаю я. Мне представлялось, что его должность – хранитель страшных тайн, беззвучно ступающий по коридорам и выключающий на ночь лампочки.

Профессор вёл не просто семинары по литературе. Скажи, что курс называется «Основы литературного мастерства», он бы громко рассмеялся.

– Кто это сказал? – лукаво спрашивал он.

– Так написано в расписании, – отвечали мы.

– Ну допустим, – говорил он, веселясь ещё больше.

Он допускал, мы подыгрывали, оглушённые демоническим смехом. Это мог быть такой же курс о литературе, как о теории игр в классики, об искусстве говорить о книгах, которых не читал. Сегодня это был курс о работе с металлом, завтра – о высечении огня из камня, курс игры на клавесине кончиком носа. Вчера на курсе о смирении мы собирали пазл с картинкой Розеттского камня, ползая по полу тёмной аудитории, как слепые котята. Это была идея Бориса Дмитриевича – ученика, в жестокости превзошедшего учителя. Пазл мы так и не собрали, а на курсе о теории закона подлости вычисляли скорость падения с отрубленного сука, на котором сидишь. А сегодня на курсе по искусству приготовления ядов пили шампанское и дарили друг другу розочки из разбитых бутылок. Искусство говорить чёрствым, как хлеб, голосом. Искусство уходить от погони. Курс по забиванию гвоздей. На курсе об отражениях в мутном стекле мы учились моргать по очереди. Искусство тереть лампу Аладдина.

Но сам он называл курс коротким немецким словом Mut – мужество. На курсе молодых головорезов он говорил:

– В основе всего – мужество.

На курсе выживания на необитаемом острове продолжал:

– Если вы это усвоите, жить будет намного проще, а главное – интереснее.

Его дыхание пахло дымом и вином. Мужество было в моде, как когда-то у бриттов, готовящихся к штурму замка во главе с королём Артуром.

Всё на нашем курсе стремилось быть мужественным. Мужествен был второй Мастер с мужественным именем: «Борись!» Мужественна была восьмая аудитория, где неизменно проходили наши семинары – непроницаемая, заколоченная, вечно холодная, как гробница Тутанхамона.

Мужеством было отказаться от принципов. Он натурально злился, когда кто-то из студентов с непривычки обранивал это слово вне контекста его имени.

– Принцип? У меня нет принципов. Моя фамилия – Принцып, был ещё студент Принцип, стрелявший в эрцгерцога австрийского Франца Фердинанда. А больше принципов не было и нет.

Ещё большее возмущение у него вызывало слово «душа»:

– Душа? Не знаю, что такое. Может, у вас она есть, но у меня нет никакой души.

Я произносила его имя тягуче, растягивая, как молодая итальянка на глазах любовника медленно расправляет шёлковый чулок по чудной фигурной ножке. Так, наверное, Моника Левински растягивала по слогам обращение к своему кудряшу «Мистер президент».

Весь первый год обучения я слонялась вокруг, поглядывала на него и делала всё возможное, чтобы постичь его привычки, жесты, выражения лица, считая, что беглое понимание языка его тела сумеет помочь мне, когда придёт мой час доставить ему удовольствие. Подавшись вперёд и широко раскрыв глаза, я впитывала каждое его слово.

– Я предлагаю вам подумать над вопросом: что общего между уличным фонарём и женской ножкой? – спрашивал он на одном из семинаров.

Головы студентов интуитивно поворачивались к окнам, вероятно, чтобы прочитать ответ в озарённой фонарями тьме.

– Ну же, это лёгкий вопрос. Молодые люди должны знать.

Молодые люди переглядывались с блуждающей улыбкой на лицах, ища поддержки теперь не у фонаря, а друг у друга. Я, как обычно, устроилась в дальнем углу и не отрывала от него взгляда. В обсуждении я не участвовала – только слушала. Мы все пока ещё мало знакомы, стесняемся и стремимся произвести впечатление.

– Фонарь длинный, как ноги, – говорит высокий парень с хвостиком.

– Под фонарём хочется целоваться, – отвечает девушка с первой парты в серьгах-обручах и сапогах на высокой платформе.

– Grazie! Это уже лучше.

Правильный ответ я узнала много позже, когда мы ехали по ночному, озарённому светом фонарей городу в Подколокло на жёлтом такси.

– А почему всё-таки дух захватывает? – спросила я, прильнув к спинке пассажирского сиденья рядом с водителем.

– А, это, обычная пошлость. Неудивительно, что ты запомнила. Чем выше поднимаешься, тем больше дух захватывает, – он развернулся к водителю и попросил включить погромче радио, по которому заиграла песня Рианны All of the light.

Всё, что он говорил, не было лишено пафоса комедии. Было сложно понять, говорит ли он серьёзно или шутит, но наше внимание, а в моём случае – безраздельную верность и преданность, он завоевал.

Профессор работал в Школе с самого первого дня её открытия и создал ей репутацию. Школа и есть он. Что бы кто ни говорил.

* * *

На первом в этом году семинаре я со злорадством обнаружила, что не все вернулись в Школу после каникул. На потоковых лекциях сосчитать людей было невозможно, потому что общие пары студенты посещали от случая к случаю. Обычно на первой паре в десять утра было совсем пусто и сонно, а после обеденного перерыва коридоры гудели, как трубы, по которым пустили горячую воду после сезонного отключения.

Я украдкой бросила взгляд на новенькую ведомость посещений, лежащую, как всегда, на столе Профессора – она подтянулась за лето, став короче на две фамилии. Первый год адаптационный – те, кто не смог адаптироваться в своей мастерской, могли перейти в другую, если оба Мастера не были против. Также сам Мастер мог предложить студенту поменять мастерскую, миролюбиво посоветовав, где ему будет лучше, или не слишком миролюбиво донести до администрации, что такой-то студент не соответствует его требованиям и, если не уйдёт добровольно, к сожалению, будет отчислен. Так произошло с неразлучной парочкой Юлии и её Абеляра.

В Школе учились только красивые люди. Вероятно, проходили какой-то особый отбор, будто участвовали в конкурсе красоты. Красота дробилась на полутона – каждый обладал какой-то чарующей особенностью вроде манящей щели между передними зубами, сахарно-хрустким голосом, глазами с поволокой цвета расплавленного молочного шоколада, трогающей сердце походкой, жемчужно-бледной или с головы до ног усыпанной веснушками кожей, по-птичьи тоненькими ножками. К сожалению, этим всем обладала не я, но у меня была моя с налётом порока, как говорил Профессор, – картавость.

В каждом новом наборе, в этом море красивых людей, с молчаливого одобрения большинства выбиралась ученица на звание секс-бомбы. Дело не столько в красоте, потому что красивы были многие, но в поведении – секс-бомбой становилась та, которая выделялась нарочитой развязностью поведения. Но я попала на курс, где весь первый год две девушки перетягивали на себя одеяло главенства, а господа присяжные-однокурсники не могли сойтись во мнении, кто же из них всё-таки сексуальнее.

Очевидно, Юлия на полшага опережала соперницу, одеваясь более вызывающе в костюмы госпожи – кожаные корсеты и бандажи, ремешки босоножек перекрещивались до самых колен, на всех открытых местах и под капроном сверкали татуировки, с которых развратно улыбались женские персонажи диснеевских мультфильмов – Белоснежка, Белль из «Красавицы и Чудовища» и моя любимая – дамочка с мундштуком из фильма «Кто убил кролика Багза-Банни?». Белокурые волосы, намазанные гелем и зачёсанные назад, зверски сверкали, огромные кольца серёг зловеще раскачивались от каждого движения. Глядя на неё, мужчины содрогались от желания.

Она так вызывающе много и вызывающе громко, запрокидывая голову, смеялась, что сразу становилось ясно: та, кто так смеётся, не знает ни застенчивости, ни неловкости, а если у неё и случится какое-нибудь огорчение, стоит ей засмеяться, найдётся армия желающих развеять все мыслимые недоразумения.

У неё были поклонники даже среди геев, которым являлся её вечный спутник – Абеляр. Они познакомились в первый день на первом курсе и с этого момента не расставались. Неразлучная парочка – она обладала ещё более головокружительными формами на фоне его худой большеголовой фигуры. У него была плохая кожа в красных оспинах и всегда растерянное выражение лица, у неё – напряжённое недовольство на лице сердечком, словно коробка конфет на День святого Валентина. У него приоткрытый невинный рот, у неё – бордовый и кровожадный. Он тихий, она громкая. Они вели один «Инстаграм»[13] на двоих, вместе посещали и вместе прогуливали занятия и даже к просмотрам делали общий проект – поэму-трактат о женской сексуальности.

Её соперница Мария обладала другой, фламандской красотой. Она была похожа на Венеру с картины Микеланджело – персиковая кожа и струящиеся, как золотые лучи, волосы. Всё в ней было какое-то вытянутое. Длинные волосы, длинные ноги, длинные руки – даже пальцы казались длиннее, чем у обычных девушек. Без единой татуировки. Она одевалась скорее замысловато, чем сексуально, в странные сарафаны наизнанку и платья-рубашки. Она могла быть прототипом загадочной красотки из фильмов Хичкока. Я видела в ней большой потенциал, и стихотворения её были великолепны, к тому же меня раздражал резкий, будто скрежет наждачки, смех Юлии.

Мария рассказывала, что жила в Италии, и у неё там остался бойфренд-итальянец, поэтому никто не слышал, как она смеётся. Весь первый год обучения она носила печать разлуки с ним. Она была неотразима. Она была неприступна.

Кто бы ни побеждал между ними – я уж точно не была секс-бомбой и близко не могла с ними тягаться. Я участвовала исключительно в категории «Серая посредственность». Какая жалость. А Профессор, как я догадывалась по его безраздельному вниманию к Юлии, отдавал предпочтение последней. Говорили даже, что между ними что-то есть.

– Да ничего между ними нет, – подслушивала я в разговорах на перемене, – он просто вообразил, что безумно влюблён в неё.

– Ничего у него не выйдет, – говорили другие, – зря только время тратит.

На занятиях Профессор стремился её разговорить, но она разговаривала только с Абеляром и с мускулистыми парнями из класса скульптуры.

После каникул Мария очень изменилась – вернулась бледной, лишившейся персикового боттичеллиевского налёта, острой и тонкой, как хлыст. Однокурсницы подумали, что у неё анорексия, они-то сидели на диетах, но ничего подобного, скорее уж дело было в лёгких наркотиках.

Исчезли прекрасные волосы, опускавшиеся раньше ниже талии и которые, когда она на лекциях усаживалась на пол ближе к преподавателю, хотелось поддержать, уберечь, чтобы локоны не касались грязного пола. Вместо них появилась соответствующая новому образу выбеленная и по-мальчишечьи дерзкая стрижка в стиле Твигги. В этом году я бы смело поставила на неё – она явно собиралась играть без правил и выиграть.

На первом курсе мы всеми силами стремились подружиться, сплотиться, а Профессор поощрял совместную работу, совместные проекты и встречи во внеурочное время. В том числе он просто любил вечеринки, ибо постоянно надеялся, что, если в одном месте собирается столько молодых людей, непременно должно произойти что-то нехорошее.

– А когда у нас будет вечеринка? Я хочу вечеринку, – подначивал нас Профессор после мастерской, когда мы перемещались в кафе «Вьетнам».

Мы молча переглядывались.

– Вы же взрослые люди – студенты. А что делают студенты? – прикрываясь шутливым тоном, спрашивал он, и сам, довольно хохотнув, отвечал: – Ходят на вечеринки!

Наползала холодная и серая осень. В один дождливый вечер Абеляр после регулярных уговоров Профессора предложил устроить вечеринку у себя дома, где он жил со своим парнем. На губах Мастера появилась улыбка, а в уголках глаз – весёлые морщинки.

В день вечеринки я просыпаюсь, полная надежд и возросшей тревоги. До вечера время тянется ужасно медленно. Небо хмурое и влажное. Ветер треплет волосы. Я иду пешком от метро по улицам, пока они не становятся кривыми и извилистыми. Слышу внезапный скрежет трамвая, голоса прохожих, шум города.

Возле нужного дома задерживаюсь на крыльце, чтобы насладиться разреженным холодным воздухом и предвкушением от встречи. Наша первая вечеринка. Я собиралась улучить подходящий момент и спросить у Профессора, согласится ли он быть моим дипломным руководителем, хотя до диплома было впереди ещё три года.

На вечеринке, как и на занятиях, всё внимание Профессора обращено к Юлии. Он не притворяется, ему нет смысла притворяться. Я то и дело выпадаю из камерной беседы на подсвеченной неоновым светом кухне и озираюсь, чувствуя себя посторонней, словно я подглядываю за цветными рыбками, прижавшись носом к стеклу аквариума.

Пристальным взглядом я смотрю, как он кружит по квартире, как открывается и закрывается его рот. Он смеётся. Его смех похож на большой пузырь, поднимающийся из болотной глубины. Я долго жду, когда место рядом с ним освободится, и наконец тихо, незаметно подсаживаюсь к нему. Мне нравится сидеть подле него, соприкасаясь плечом к плечу и слегка задевая ногой его ногу – только в эти минуты я ощущаю человеческое прикосновение. Меня охватывает смешанное со страхом томление.

Я не представляю, с какой стороны подступиться к нему, как заговорить. Вот бы открыть рот и сказать: «Я люблю вас так сильно, как только способна, как никто вас не полюбит!» Но в горле, будто сливовая косточка, встаёт ком.

– Родион Родионович, – раз за разом начинаю я. Голос звучит хрипло и глухо. Я слышу его будто со стороны, он отделяется от тела и парит по комнате. Профессор, кажется, меня не слышит, даже головы не поворачивает. Пахнет сигаретным дымом, окурками заполнены две стеклянные пепельницы на столе. Я наливаю себе бокал вина и торопливо выпиваю, запрокинув голову и мельком цепляя взглядом кружащих по комнате людей.

Я перехожу от окна к окну, желая одеться и незаметно смыться, но продолжаю пассивно смотреть вокруг, словно ожидая какого-то знака. Внезапно ловлю на его лице выражение унылого отвращения. Вероятно, вечеринка не оправдала его ожиданий, хотя под столом выстроилась шеренга пустых винных бутылок. Он спасался от скуки как умел – обильно пил красное вино и пытался разговорить девушку, которая не обращала на него внимания, а Абеляр, воодушевлённый тем же вином и присутствием своего парня, который, если что, сможет его защитить, хотел в свою очередь защитить Юлию от притязаний Профессора.

Мне больно видеть, что Мастер меня в упор не замечает, хотя я понимаю, что с такой соперницей, как Юлия, мне тягаться не стоит. Я была замухрышкой, у которой даже не было своего Абеляра. Проходя мимо зеркала в прихожей, я содрогаюсь от собственного отражения. Лицо трусихи. Лицо дуры.

Отыскав в куче перевёрнутой обуви у двери свои, успевшие избежать печальной участи, ботинки, я незаметно, ни с кем не попрощавшись, ухожу и, как назло, пропускаю момент, когда началось всё самое интересное. Впрочем, отсутствие мне с лихвой восполнили на следующий день. Перед первой парой очевидцы не торопились заходить в аудиторию и, толпясь перед дверью, обсуждали прошлый вечер. Я с опаской встала рядом.

– А ты во сколько вчера ушла? – на меня уставились несколько пар глаз.

– Где-то в девять, – ответила я.

– Да ты же всё пропустила!

– А что случилось? – спросила я с нетерпением, счастливая, что со мной заговорили.

– Принц подрался с Егором!

Так звали Абеляра.

– Не может быть! – воскликнула я, ожидая подробностей.

Последовали подробности и документация в виде фотографий и видео в телефоне.

– Юлия танцевала, Принц подошёл к ней сзади и стал тереться. Ну Егор сказал ему: «Отвяжитесь от неё».

– Он сказал «отвяжись», а потом – что ему лучше уйти.

– Да ладно, не говорил он про уйти.

– Я слышал.

– А Принц сказал: «Не твоё собачье дело, когда мне уходить». – «А это похоже на правду», – подумалось мне.

– Я тоже слышала, – соврала я, стараясь обратить разговор в шутку, хотя всем было очевидно, что слышать я ничего не могла.

Я вдохнула поглубже и напомнила себе, что не всем словам одногруппников, которые изрядно выпили на вечеринке, можно верить. Даже наутро, в трезвом сознании, рассказы часто оказывались обманками, обыкновенным миражом, вызванным перепадом температур в воздухе. Но в эту историю мне до смерти хотелось верить, и я поверила. Почему? Может быть, потому что Абеляр и меня бесил, может быть, потому что после такого случая Юлия будет ещё больше игнорировать Профессора, на шаг к нему не подойдёт, может быть, хотела верить, что и Профессор перестанет купать её в своём внимании. А может быть, потому что видела видео, на котором Профессор сначала отворачивается, а потом проезжает кулаком по лицу Абеляра. На губах кривая усмешка, глаза чуть прищурены.

Сердце сделало перебой. Я вспомнила, как на мастерских Профессор любил повторять: «Всякий стоящий сюжет включает элемент насилия. Безмятежное счастье – не та тема, о которой интересно читать».

– Он потом ушёл, но оставил прощальный привет.

Я придвинулась ближе к протянутому телефону. На фотографии Профессор, полностью в своём кожаном облачении, стоит спиной к камере в позе победителя, подразумевающей ещё один воинственный жест, по которому можно догадаться, что он мочится на сгруженную у двери обувь. Я словно попала в какой-то триллер – такого просто не могло быть в реальной жизни.

После этого случая у Профессора появился зуб на эту парочку. Юлия, вставшая на сторону своего защитника, больше не была любимицей. Он и думать о ней забыл. А они перестали посещать мастерские, на которых и до этого появлялись нечасто, но теперь они были персонами нон грата. Я бы на их месте, натерпевшись такого страха, сразу бы отчислилась, но они нашли покровителя среди преподавателей, недолюбливающих Профессора, и договорились об официальном переводе из мастерской после окончания первого курса.

Весь остаток года они откровенно храбрились: мол, ничего он нам не сделает. Мы-де сами решили поменять мастерскую. А Мастер называл их отныне только «эти двое, как их», словно правда ему память отшибло.

Юлия, лишившись благосклонности Профессора, будто подрастеряла свою сексуальность, уступив звание секс-бомбы Марии, и даже стала тише смеяться, а нашу группу этот случай сплотил – мы стали хранителями совместной тайны, заключающейся в том, что мир, кажущийся простым и понятным, в один момент может перевернуться с ног на голову. Я уж точно была на седьмом небе от счастья, не верила своей удаче – лишиться главной соперницы! Да, я снова мечтала.

А что ещё из новенького на втором курсе? У Профессора появилась новая шляпа-федора, которую ему привёз из отпуска в Италии Борис Дмитриевич. Ещё раскрылся секрет произошедших с Марией, которая теперь известна под творческим псевдонимом Святая Мари, изменений. Она вошла в класс под руку с Борисом Дмитриевичем. Стало очевидно, что в Италию летом они ездили вместе. Борис бросил свою молодую перспективную художницу и теперь встречался с нашей Святой, сменившей образ и занявшей освободившееся место секс-бомбы Школы.

– Здравствуйте, – обратился к ней Профессор, – какой у вас сегодня необычный стиль.

Она лишь едва заметно кивнула. На ней был траурно-чёрный костюм, чёрные туфли на шпильках и тёмные очки, которые она, как голливудская звезда, не сняла в помещении. А у Бориса Дмитриевича было такое непроницаемое выражение лица, что можно орехи колоть. Она выпустила его руку, села и сложила тощие ноги одним резким движением, словно бросила лезвие гильотины.

Так в начале второго курса я лишилась разом обеих соперниц.

Глава 6. Русалка

Ровно в 18:00 группа студентов во главе с Профессором выходит из кафе «Вьетнам». Борис Дмитриевич ведёт под ручку Святую Мари. До чего же она худая в этом коротком, облегающем, как вторая кожа, топике и джинсах скинни. От одного взгляда на неё пробирает холод, но ей, согретой своей неотразимостью и парой экзотических коктейлей, кажется, всё нипочём. За спиной, подсвечивая лужи на асфальте, белым неоном мигает вывеска кафе. Мы мокнем под мелким, но частым дождём, дожидаясь, когда Профессор выкурит сигарету. Плющ, Озорница, Горшок и я с опозданием тоже закуриваем, передавая друг другу зажигалку, но нас он ждать не будет.

Если мы, напившись дешёвого вьетнамского пива, можем не торопясь двигаться домой или, если остались какие-то деньги, продолжить веселиться в других облюбованных студентами местах, Профессору предстоит провести ещё один семинар уже в другой школе. Параллельный класс маячит у меня перед глазами, будто в зеркальном отражении.

Я чувствую зависть при мысли о незнакомых мне людях, которые через час будут ждать Профессора в освещённой аудитории с оранжевыми бликами на тёмных окнах, и он будет рассказывать им о мужестве и поэзии, а после, проигрывая, будто фильм на повторе, события сегодняшнего дня, продолжит в баре, оформленном в стилистике подпольного заведения времён сухого закона. Студенты сдвинут высокие деревянные столы и закажут сначала одну, потом ещё несколько бутылок «пино нуар». В той другой школе учились люди куда благополучнее нас.

На красный свет мы перебегаем за Профессором широкий многополосный проспект с трамвайными путями. Дождь прекращается, и мягкий свет вечернего солнца заполняет площадь с расставленными тут и там убогими, покрытыми деревянными панцирями, бетонными скамейками перед круглым, выкрашенным в краснокирпичный цвет, вестибюлем метро.

Длинные косые тени шипами расходятся по асфальту, когда от нас отделяется группа из нескольких человек, решающих вернуться в Школу на факультатив по античной поэзии, который вёл сердитый худосочный старик с постоянным чесночным запахом изо рта. Оставшиеся следуют за Профессором и Борисом Дмитриевичем к большим тяжёлым дверям, которые я с трудом удерживаю под потоком сбивающего с ног тёплого воздуха из метрополитена. Профессор на ходу закуривает вторую и перед входом в здание метро со щелчком выстреливает в сторону недокуренную сигарету.

Я немного отстаю в людском потоке, хватаю проездной и бросаюсь к турникетам догонять группу. Вразнобой по узкой разветвлённой лестнице мы спускаемся на платформу. По обе стороны от путей толпятся пассажиры. Грохочут поезда, к ним рвутся люди. Профессор сливается с обступившей его толпой, я стараюсь протиснуться к нему, не потеряв из вида. Толкаясь и отстраняя людей, досадно преграждающих мне путь, подбираюсь ближе к краю платформы. Из туннеля вырывается яркий свет. Прибывает дребезжащий, освещённый изнутри уютным, тёплым, словно из прошлого, светом поезд. Я глубоко вздыхаю, когда он проносится и замирает. Я, бурча себе под нос извинения, наступаю на ногу мужчине, который неодобрительно смотрит на меня с высоты своего роста. Захожу впереди него в плотно заполненный людьми вагон. Снимаю рюкзак со спины и держу его в руке.

Загибая пальцы на левой руке, считаю станции до Кольцевой – всего пять. Решаю вместе с Профессором доехать до «Комсомольской», пересесть на Кольцевую и выйти на «Курской», откуда пешком добраться до дома. Я могла бы, чтобы сэкономить время, воспользоваться наземным транспортом – автобусом или трамваем, но торопиться мне некуда, и всё то время, что я живу в Москве, перемещаюсь по городу исключительно на подземном транспорте. Наземные маршруты приводят меня в недоумение – все попытки разобраться в многочисленных автобусах, трамваях, маршрутках, которые ходят под трёхзначными номерами с буквенным обозначением, заканчивались полным топографическим провалом. Метро было простым и понятным: если уедешь не в ту сторону или, задремав после пьяной вечеринки в пустом вагоне, пропустишь свою станцию, всегда можно вернуться, не платя при этом лишний раз за проезд.

Одно время я каждый день ездила на работу мимо станции «Шоссе Энтузиастов», название которой приводило меня в восторг. На этом отрезке жёлтой ветки часто происходили технические остановки поездов. Когда прерывалось движение, я шутила сама с собой, представляя, что какой-то энтузиаст, махнув ручкой, сиганул под поезд. Я и сама была полна энтузиазма, когда выходила на «Шоссе Энтузиастов», чтобы попасть на приём к психиатру.

Я не люблю сидеть в метро, поэтому, когда Профессор и Борис Дмитриевич находят два свободных места, я занимаю самую выгодную стратегическую позицию у задних дверей, чтобы наблюдать за ними сквозь поток входящих и выходящих пассажиров.

Борис Дмитриевич увлечённо, делая размашистые жесты руками, рассказывает что-то сидящему рядом с ним в полосатой чёрно-белой шапке и объёмном жёлтом пуховике Плющу. Над ними, уцепившись за поручень и оголив широкую полосу тела с аккуратным пупком, раскачивается, словно гепард на ветке, Святая Мари. Плющ убирает с лица выбившиеся из-под шапки волосы и смеётся. Борис Дмитриевич продолжает активно жестикулировать, смотрит на студента, который заинтересованно слушает его, кивая в ответ, а Профессор, нахмурившись и не замечая ничего вокруг, смотрит в телефон. Я чувствую себя счастливым свидетелем, обязанным сохранить эту сцену в мчащемся по красной ветке со скоростью до восьмидесяти километров в час поезде.

Я надеваю тонкие лямки рюкзака на плечи, чтобы освободить руки, достаю из кармана телефон и, делая вид, что проверяю сообщения, ненавязчиво фотографирую сидящую напротив меня пару. Я боюсь, что он заметит и явно будет недоволен, что его исподтишка снимают в момент, когда он отвлечён. Стараюсь сделать снимок быстро и незаметно, отчего он получается смазанным, будто подёрнутым маслянистым следом от пальца. Профессор сидит в потёртой кожаной куртке, не чёрной, как у всех, а особенной – цвета лесного ореха, и хмурится, как рок-звезда, он и есть – рок-звезда. Я сохраняю этот кадр в телефоне, чтобы любоваться на него, когда останусь одна.

Объявляют следующую станцию. Борис Дмитриевич непринуждённо за руку прощается с Профессором, встаёт и, взяв под локоть свою спутницу, выходит. Группа вконец рассеивается, кто занимая свободные места в вагоне, кто выходя на своих станциях. Место рядом с Профессором освобождается. Несколько раз глубоко вдохнув, я украдкой оглядываюсь и, держась за поручень, подбираюсь ближе к нему. Он берёт меня за руку и тянет вниз.

– Ну иди сюда, – говорит он, – посиди со мной.

Я неловко, не снимая рюкзак, который сминается у меня за спиной, падаю на сиденье. Он ещё какое-то время держит меня за запястье, затем мягко возвращает руку мне на колено. Я наклоняюсь к нему и на ухо спрашиваю, где ему выходить. Эта маленькая хитрость – на самом деле мне хорошо известно, что на «Комсомольской» он пересаживается на Кольцевую ветку, – придаёт моему голосу заговорщический тон.

– На Кольцевой. А тебе?

– Мне тоже, – отвечаю я, хлопая глазами.

Мы сидим рядышком. Его правая рука лежит на спинке сиденья за моей спиной, по которой бегут мурашки. Я касаюсь его плеча, его кожаная куртка скрипит о лямку моего рюкзака, поцелуй на Целовальном озере воскресает в памяти. Воспоминания, как всегда, захлёстывают горячей волной, и вдруг внутри всё переворачивается и натягивается так, будто сейчас описаешься. Одна станция, одна станция с половиной – ни разу в жизни я не сознавала соприкосновение с другим человеком так остро, и никогда раньше, даже на «Шоссе Энтузиастов», поезд не ехал так медленно. Следующая станция «Комсомольская».

– Следующая наша, – говорю я. Он кивает.

Надо что-то сделать. Я оглядываюсь удостовериться, что никто из одногруппников на нас не смотрит, и не нахожу никого, кроме незнакомых угрюмых пассажиров, уткнувшихся в телефоны. Беру его за руку, он раскрывает ладонь, и я переплетаю в замок его пальцы со своими. Он сжимает руку. Его ладонь восхитительна – горячая, широкая, сильная. Я ещё крепче, со всей силой сжимаю руку, на которой проступают вены.

– У тебя такая ручка маленькая, детская, – говорит он.

– Вы помните, как мы целовались на озере? – спрашиваю я, решаясь идти ва-банк.

– Целовались? Нет, не помню. Когда? – он искренне удивляется.

– Как же вы не помните? У меня даже фотография есть. Показать вам?

Новость о фотографии заставляет его нахмуриться. С опозданием я понимаю, что не стоило говорить об этом.

– Не надо. Не хочу видеть, – говорит он, и его рот кривится.

Нужно срочно исправлять ситуацию, пока он не спросил, откуда у меня фотография и кто снимал.

– Я всё время это вспоминаю. И как вы приходили ко мне в гости.

Объявляют «Комсомольскую». Замечаю, как в дверях мелькает жёлтое пятно и полосатая шапочка. Я отзываюсь шевелением руки – разжимаю пальцы и снова ещё сильнее сжимаю его ладонь. Он откликается ответным движением, но, будто не слышит, не реагирует на объявление станции. На «Комсомольской» вагон наполовину пустеет и ещё плотнее заполняется. Над нами нависают люди с дорожными сумками и чемоданами. «Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Красные Ворота». Сердце набирает скорость одновременно с поездом.

– Хочешь, чтобы я ещё к тебе пришёл? – спрашивает он, не выпуская моей руки.

– Да, хочу.

– А что ещё ты хочешь? – он пристально смотрит на меня.

– Хочу целовать вас.

– А что ещё? – повторяет он.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаюсь найти подтверждение, шутит ли он и стоит ли мне отшутиться в ответ или ответить серьёзно.

– Хочу, чтобы вы делали мне больно.

– Хм, – произносит он. За секунду, что он молчит, я успеваю пожалеть о сказанном – после такого меня точно отчислят. Надеюсь, что из-за шума поезда он не расслышал моё нелепое признание.

– А подробнее? – спрашивает он.

Я мысленно прощаюсь с мастерской, ребятами, к которым уже успела привыкнуть, с семинарами по средам и вьетнамским кафе с салатовыми стенами. Грохот сердца в горле заглушает шум и дребезжание поезда.

– Ну? – протягивает он.

Я молча сжимаю его руку, жду, что он как-то ответит на моё прикосновение, но ничего не происходит.

– Что, язык проглотила? – он окидывает меня ясным взглядом.

Дико, до смерти волнуюсь. Сжимаю опять его руку и, закрыв глаза, подношу ко рту и целую костяшки.

– I just wanna you make me no good, – говорю я, как в песне. Есть такая песня? Не уверена, что не сама её придумала, но шепчу ещё раз ему на ухо эту фразу, которая рефреном звучит в голове, – я всего лишь хочу, чтобы вы делали мне нехорошо.

И вот я вывернута перед ним наизнанку, внутренней стороной наружу. Вижу, как по его лицу бродит недовольство – мой ответ его не удовлетворяет. Он просил конкретики – чего же именно я хочу? Как больно? Где больно? Насколько больно? Боюсь, он решил, что я обычная простушка, которая только прикидывается интересной. С минуту он молча смотрит на меня так, что я пугаюсь, не перешла ли границы, а потом говорит:

– Может, я приду к вам в гости, если пригласите.

Прилив счастья. Эйфория. Я чувствую начало чего-то нового, как бывает, когда стоишь перед дверью своей комнаты, не решаясь открыть, кажется, что, как только ты повернёшь ключ, щёлкнет замок, и по волшебству за дверью окажется не унылая съёмная комната, обставленная чужой мебелью, с твоей привычно унылой жизнью, но та действительно настоящая жизнь, которую ты снова и снова проживал в голове, ждал, что она вот-вот начнётся, стоит только очень захотеть, как откроется новый мир, полный радости и счастья. А потом открываешь дверь и видишь, что там, конечно, ничего не изменилось. Я не знала, как будет выглядеть новая жизнь – видела только ослепляющую вспышку света. И снова внутри, как струна, всё натянулось.

Вглядываясь в его смеющийся рот и озорные глаза, я пытаюсь определить, взволнован ли он так же, как и я. В его лице ни капли волнения.

– А может, нам провести следующий семинар на Николиной Горе? – спрашивает он.

– Было бы замечательно, – отвечаю я.

На занятиях Профессор рассказывал, что в поселке Николина Гора он с детства проводил каждое лето. Уже несколько лет они с Борисом Дмитриевичем снимали там дачный домик недалеко от пляжа. На выходные они приглашали студентов и устраивали вечеринки с ночёвкой. Я слышала про эти легендарные вечеринки. Много плохих и страшных историй, которые разжигали во мне не страх, но ещё большее любопытство. Но про встречи на Николиной Горе во время учебного года я слышу впервые.

– Да, устроим пленэр, – задумчиво обращается он сам к себе.

– Было бы замечательно, – повторяю я.

Он, поворачивая мою руку в своей, смотрит на часы. Затем отпускает, встаёт.

– Выходим, я опоздаю.

На «Охотном Ряду» мы переходим платформу и садимся на обратный поезд.

* * *

Я пошла к психиатру, чтобы похудеть. Им оказалась молодая женщина с розовыми и голубыми никотиновыми пластырями на голых предплечьях и лисьей улыбкой на упругих, как спасательный круг, губах. Она рассказывала про интуитивное питание, что разрешает своей дочери то, что обычно родители строго-настрого запрещают детям – есть сладкое перед едой и пить, когда той того хочется, какао «Несквик».

– Я просыпаюсь в четыре утра, – говорю я.

– Это симптом депрессии, – отвечает врач.

– Я ем всё, что нахожу дома, не могу остановиться.

– Компульсивное переедание?

– Да.

– Это симптом РПП.

– И по затылку будто мурашки бегают.

– Понятно.

– И я постоянно чешусь, непроизвольно, даже во сне, – продолжаю я и для убедительности добавляю: – Расчёсываю ноги до крови.

Это не совсем правда, до крови не доходит, только до покраснений, но на приёме у психиатра хочется произвести впечатление, что я грустнее, несчастнее, больнее, чем есть на самом деле. Всё остальное – правда. Я просыпалась каждый день в три-четыре утра, и неведомая сила выталкивала меня из кровати. А порой не спала ночами, думая о будущем, пытаясь предугадать, как сложится моя жизнь. Загвоздка ещё состояла в том, что мне нравились подъёмы ни свет ни заря, и я ни за что не променяла бы их на сон. Это было похоже на соревнование с солнцем, кто раньше встанет. Каждый день будто делился на два – день до занятий и день, начинавшийся в Школе. Я шутливо называла их первой и второй сменой. Первую я тратила на прогулки или письмо, чувствуя себя глупо, когда большую часть времени из драгоценных часов, пока солнце не начнёт шептать в окно проклятия, сидела, уставившись на руки, неподвижно лежащие на столе поверх раскрытой тетради на исписанной до середины странице.

Врач кивает. В том кабинете с серыми жалюзи на окнах первого этажа медицинского центра она и правда выглядела как единственный человек, который меня понимает. Добрая врач пожалела меня, как, возможно, жалела всех, оказавшихся в её кабинете.

– Вот это лекарство хорошо помогает при РПП.

Она дала мне три коричневые бумажки с рецептами на антидепрессант и ещё два препарата. Принимать нужно, понемногу наращивая дозу. В качестве побочных эффектов могут появиться тошнота и сонливость. Про один из них со страшным названием «Флуоксетин» девочки-анорексички писали в группах в Интернете, что он подавляет аппетит. Я забрала хрустящие бумажки и, счастливая, окрылённая надеждой, что теперь не буду есть несколько дней, полетела домой. Казалось, лекарство на бумаге уже начало действовать, и вес тает сам собой.

По пути из аптеки я купила батарейку в неработающие, пылившиеся в тёмной прихожей весы. Чтобы разглядеть цифру на маленьком экранчике, нужно было включить болезненно режущий глаза свет в комнате. Я надеялась, что похудела до 49 килограммов, но стартовый вес был 51,5. Зато теперь у меня были волшебные таблетки, которые помогут похудеть, может быть, до 45, но всё постепенно.

У препаратов был накопительный эффект, что значит, как сказала врач, нужно ещё немножко потерпеть. Мурашки в затылке прошли почти сразу, но, ожидая, пока счастье накопится где-то в тёмно-красных полостях организма, я не сразу заметила, что после двух недель приёма таблеток аппетит сменился чувством полёта, и с врождённой лёгкостью пустота в желудке проделывала сальто. Было так хорошо, что есть не хотелось. Это было ни на что не похоже. Хотелось только зелёного сочного киви. Я думала, как было бы хорошо, если бы есть вообще было не нужно. Появляясь, голод ощущался не в желудке, а в ногах, когда коленки начинало приятно потряхивать. Походка становилась зыбкой, будто плывёшь. Тогда я съедала немного зелёного киви. Немного киви на завтрак, обед и ужин. Я срезала ножом волосатую коричневую кожицу и, не разрезая, вонзала зубы в скользкий сочный плод. Во рту от кислоты было ощущение, как от взрыва маленькой бомбы, а зелёные глаза наливались ещё большей зеленью. В промежутках подкреплялась кофе, теперь чёрным, без молока и сахара.

У препаратов был один недостаток – крайняя несовместимость с алкоголем. Я любила выпить. Во время одинокой жизни в Москве алкоголь стал неотъемлемой частью общения. Вино, как мне казалось, делало меня более интересной в глазах окружающих. Вино позволяло быть более развязной, свободной, непосредственной – такой, какая я есть на самом деле. Может быть, чуточку безрассудной в моменте, а наутро подавленной и тихой больше обычного, но оно того стоило. К вечеру становилось лучше, чувство подавленности проходило, и внутренний голос вкрадчиво нашёптывал: «Сегодня можно ещё немного выпить». Последствия употребления алкоголя с антидепрессантами были мне пока неизвестны. И некоторое время, пока эффект от лекарств копился, я держалась – не пила целых три недели с начала приёма таблеток, но потом, позволив себе на одной вечеринке несколько бокалов вина, расслабилась – всё казалось волшебным, я чувствовала, как меня наполняет любовь ко всему миру, чувствовала, что могу всё и море по колено. Ни во время, ни после вечеринки ничего страшного, по крайней мере, из того, что я бы запомнила, не произошло, и я решила, что предостережения о несовместимости этих двух источников радости несколько преувеличены. Наутро голова была на удивление ясной и лёгкой, только память давала сбой – я не помнила ни большую часть вечера, ни того, как добралась домой. Решила, что иногда правила стоит нарушать, а с последствиями будем разбираться по мере поступления, тем более в жизни начался новый период, вызванный пока что робким сближением с Профессором. Рядом с ним мне нужно быть смелой и много смеяться. Ещё дело было в том, что Профессор вызывал страх и оцепенение, справляться с которыми ничем, кроме алкоголя, не получалось.

* * *

Я проснулась с восходом солнца. Приоткрыв один глаз и не поворачивая головы, осмотрела красную комнату: стол, комод, стул, на полу валялась смятая комом, с первого взгляда незнакомая одежда.

– Раздевайся! – рявкнул он, опустившись рядом с ней на заднее сиденье такси.

Только когда он вернулся, она поняла, как долго его не было. Всё это время она, запрокинув голову и откинувшись на сиденье, плакала, завывала и громко всхлипывала, полностью отдавшись потоку слёз. Таксист, вероятно, не меньше, чем она, боялся, что мужчина, посадивший эту сумасшедшую к нему в машину, не вернётся, и не высадил её только потому, что внушительный счёт за поездку из пригорода ещё не был оплачен.

– С вами всё в порядке? – спрашивал водитель. – Вам нужна помощь?

– Нет-нет, всё в порядке, – отвечала она и продолжала упоительно размазывать по лицу слёзы.

Картинка за окном была размытой. Снаружи тёмная и бездонная, как колодец, ночь и незнакомый двор. Она не знала, почему плакала – от испуга или от того, что произошло до того, как она оказалась в машине. От звуков собственного плача она будто проснулась.

– Он вернётся, – сказала она, убеждая больше себя саму.

– А куда он пошёл? – спросил водитель.

– Не знаю, – она оглядела тёмный салон машины, пытаясь отыскать какую-либо подсказку, но лишь обнаружила, что находится не там, где, как ей казалось, оставила себя в последний раз.

На второй в этом учебном году мастерской Профессор торжественно, будто преподнося щедрой рукой великий дар, объявил, что семинар они проведут на Николиной Горе. Всю неделю она жила в предвкушении этой поездки, и, к её удивлению, однокурсники, в отличие от неё, даже близко не восприняли это объявление с ожидаемым энтузиазмом.

Никто, поглядывая в окно на собирающиеся с утра тяжёлые тучи, не осмелился вслух выразить застывшее в глазах недовольство. Испугавшись, что Профессор прочтёт на лицах общее замешательство и передумает куда-либо ехать, она достала телефон, чтобы посмотреть расписание маршруток, которые отправлялись от метро «Молодёжная» до Николиной Горы.

Увидев их группу, которая организованно одевалась, чтобы покинуть Школу, слоняющаяся без дела по коридору девочка с красными волосами спросила, куда они собираются. «На кудыкину гору», – пробурчала себе под нос Со, но Профессор, несмотря на то, что девочка с красными волосами всё ещё не определилась, стоит ли ей менять мастерскую, посещала занятия враждебно настроенных по отношению к Профессору преподавателей и была чужим человеком в их группе, предложил ей поехать с ними. Она с готовностью согласилась и, кажется, больше остальных обрадовалась предстоящему приключению. На приключения у неё был нюх.

Ёжась от холодного ветра, группа направилась к метро. Профессор был так возбуждён, что в какой-то момент подопечные потеряли его из виду. Оказалось, он вышел не на той станции, перешёл не на ту ветку и уехал в другую сторону. Он писал и звонил Со, спрашивал, где они, и она стала проводником, который помог найтись разминувшимся, но это не помешало однокурсницам пялиться на неё с ехидными усмешками и поддразнивать: да у тебя особое положение! Она никогда не умела постоять за себя, предпочитая сносить оскорбления молча. Маршрутку, на которой рассчитывали добраться, они пропустили, и это вынужденное замедление создало ощущение неизбежно надвигающейся катастрофы.

На «Молодёжной» они вышли на улицу, которая встретила их дождливой моросью. Ветер по-зимнему щипал щёки. Люди, бредущие по тротуару, выглядели на одно лицо. Ей хотелось, чтобы он взял её за руку, но он курил сигарету и смотрел вперёд. Они насквозь прошли набитые битком ряды торгового павильона и, торопясь, направились в сторону большого синего супермаркета, чтобы купить с собой вина и что-то перекусить.

В супермаркете она не отходила от Профессора, чтобы если теряться, то уже вместе. Она испытывала смесь страха и нетерпения, от которого мурашки бежали по коже, подпитывая уверенность, что эта поездка станет особенной – произойдёт что-то значительное, что эту затею, казавшуюся всем остальным нелепой, он предпринял только ради неё. Магазин освещали ослепительные неоновые лампы. Профессор возбуждённо бегал между рядами супермаркета, ловил сонных работников зала в форменной одежде и то и дело спрашивал, где у них сыр, вино, хлеб. Всё это находилось рядом, и можно было найти без подсказок, просто двигая тележку между рядами, но он был слишком нетерпелив, чтобы увидеть то, что находилось у него перед глазами.

В первую очередь они пошли за вином. Он спрашивал, сколько бутылок брать:

– Пять хватит?

– Пять хватит, – отвечала она.

– Ты какое пьёшь – красное или белое?

– Белое, – сказала она.

Он ответил, что тоже пьёт белое, но для остальных возьмёт ещё красного.

– Главное, взять с крышечкой, – сказала она.

– Выбирай.

– Вот это подойдёт? – она показала на незнакомую этикетку с приемлемым, как ей казалось, ценником, умножая его в уме на пять.

– Клади, – сказал он, – теперь ищи сушки.

Сушки нашлись в кондитерском отделе, а ещё овсяное печенье с кусочками шоколада, за которое он благодарно потрепал её по голове. Потом спрашивал, какой сыр она любит, насколько съедобно выглядит та или иная ветчина. Он охапками хватал громко шуршащие пакеты с чипсами. «Слишком много чипсов не бывает», – говорил он. Всё это они, передвигаясь перебежками между рядами, складывали в тележку.

При виде довольного улыбающегося Профессора она ощутила прилив счастья. Она так давно не испытывала ничего подобного, что с трудом опознала захлестнувшее её горячее чувство. Она смеялась и подыгрывала, будто они давно женатая пара, совершающая покупки к приходу гостей, и их не ждёт кучка студентов, похоронивших надежду на то, чтобы согреться сегодня, как бывало раньше, горячим супом в кафе с салатовыми стенами и бесшумно ступающими в белых тапочках по кафельному полу вкрадчивыми, азиатской внешности официантками.

Одногруппники уже дожидались их у касс. Она предложила оплатить часть покупок из большой тележки, в которой звенели, ударяясь друг о друга, бутылки, но он заплатил за всё быстро, ещё до того, как она успела достать карту из сумки.

Маршрутка, перед которой, переминаясь от холода с ноги на ногу, собралась кучкообразная очередь, быстро заполнилась пассажирами. Профессор сел у окна, на котором на резинке висели жёлтые с оранжевым отливом шторки, она рядом с ним у прохода. Остальная группа разместилась на задних сиденьях прямо за ними. Она постаралась незаметно придвинуться поближе к нему, и, спустя некоторое время, их колени соприкоснулись. Всё тело охватила вспышка жара. Профессор плотнее прижал к ней свою ногу. Он протянул ей один наушник, и они ехали, сидя бок о бок, слушая его музыку с телефона. Музыка была шумной и однообразной, а разговоры на задних сиденьях, которые она улавливала свободным ухом, угрожающе тихими. Он то и дело спрашивал, знает ли она, кто играет. Она не знала, ведь он ставил старое немецкое техно и перечислял названия берлинских клубов, где услышал того или иного исполнителя, но внутри неё нет-нет да и вспыхивала искорка надежды. Надежды, что, может быть, она всё же заслуживает немножко его внимания, а может быть, как бы самонадеянно это ни звучало, даже любви.

– Где это вино? – спросил Профессор и, вынув наушник из уха, бросил телефон ей на колени. Она вытащила бутылку из пакета и передала ему. Он открутил крышку и сделал несколько приличных глотков. Затем встал, ударяясь коленками, перелез через неё и, повернувшись лицом к сидящим сзади студентам, повис в проходе между рядами, упираясь одной рукой в низкий потолок маршрутки. Те люди, что были в маршрутке, – видели бы вы их лица, – с оскорблённым видом отворачивались.

Передавая друг другу бутылку с вином, недовольные студенты оживились общим весельем, от которого она вдруг оказалась отрезана, как и от разговора, который подслушивала, обернувшись назад, встав на колени и опершись подбородком на спинку сиденья, но смысл слов всё равно до неё не доходил. Очутившись вне поля внимания Профессора так же внезапно, как до этого в него попала, – серая мышка – она и есть серая мышка, – сама не заметила, как одна бутылка вина переместилась из пластикового пакета к ней в сумку.

Она глянула в окно – маршрутка, влившись в поток машин, неслась вдоль леса. Тонкие голые деревья сливались в одно тёмное пятно. Профессор пил, запрокидывая голову, передавал бутылку на задние ряды, где каждый делал глоток, который ей не доставался. Тогда она достала бутылку из своей сумки, скользнула вниз, отвернувшись и спрятавшись за спинкой сиденья, и сделала несколько до отчаянья нетерпеливых глотков, надеясь, что никто этого не заметит. С собой у неё были таблетки, которые она не преминула, запивая вином, проглотить. Мысль о том, что смешивать их с алкоголем не стоит, промелькнула и потерялась где-то на задворках сознания, сменившись сладкой угрозой отомстить кому-то неизвестно за что, навредив только себе.

Когда она в следующий раз выглянула в окно, снова увидела лес, но теперь он поменял цвет из серо-коричневого на тёмно-зелёный и был окружён высоким гофрированным забором. Дорога по шоссе поднималась вверх. В противоположном окне между занавесок то и дело мелькали современные строения, футуристичные автомобильные салоны, броские вывески модных бутиков. Дождь стучал в окно.

Оставшуюся часть пути Профессор провёл, сидя на заднем ряду между девушкой с красными и девушкой с изумрудными волосами. Они переговаривались о чём-то забавном и жевали, запивая вином, купленные в супермаркете чипсы. А она, уткнувшись носом в стекло, оставленная и несчастная, чтобы чем-то себя занять, то и дело отпивала из своей быстро пустеющей бутылки. Алкоголь хотя бы на время давал ощущение покоя, смягчал тревожные мысли, отгонял настойчивое ощущение себя фальшивкой. Она ждала спасительного щелчка в голове, который позволит ей присоединиться к общему веселью, и хорошо, чтобы это произошло поскорее – она боялась пропустить что-то важное из того, что творилось на заднем сиденье, но при этом мысли часто уплывали в сторону дома, хотелось сейчас оказаться в своей комнате над переулком. Она задёрнула занавеску и закрыла глаза.

За время поездки салон почти опустел, и компания студентов могла свободно пить и смеяться. Колёса зашуршали по гравию. Маршрутка затряслась и замедлила ход, подъезжая к конечной остановке. Солнце клонилось к горизонту. Профессор первый пошёл к автоматически открывающейся двери, остальные с глупыми улыбочками на лицах гуськом двинулись за ним по проходу, оставив после себя крошки и пустые обёртки. Она пропустила всех до одного перед собой, собрала мусор с сидений и, поблагодарив водителя, вышла последней, прижимая к плечу сумку с наполовину опустевшей бутылкой.

Клочок асфальта, где маршрутка могла развернуться и поехать обратно в город, заворачивался внутрь, словно раковина улитки. Пустой и брошенной стояла одинокая, зелёная в белёсых разводах остановка. Они оказались в лесу.

– Сколько нам идти? – спросил кто-то самый нетерпеливый из восьмёрки тех смельчаков, кто решился сегодня отправиться за город, кто-то, кто, возможно, больше остальных замёрз или хотел в туалет.

– Минут двадцать до дома, – ответил Профессор, – но сначала я покажу вам пляж.

Свернув направо с закруглённого участка дороги, они вышли на шоссе, где не было пешеходной части, и пошли по обочине. Профессор повёл их вниз по узкой, усыпанной шишками и покрытой ковром из прелых сосновых иголок тропинке. Она шла осторожно, смотря себе под ноги.

Спустившись с пологого склона, они нырнули в смыкающийся над головой сосновый лес, запинаясь о скорченные корни, брели между деревьями, пока не увидели опоясывающий реку песчаный пляж. Деревья росли по кромке речного берега, отбрасывая тёмные отражения на зелёную воду, подёрнутую рябью от усиливающегося ветра. Листья падали и улетали.

– Боже, какая красота! – от неожиданной близости воды в Со проснулся хриплый голос, а в голове наконец раздался спасительный щелчок. – А какая это река?

– Москва-река, – сказал Профессор, – здесь так спокойно, правда? Вдалеке от города. Понимаете?

Дождь на время прекратился. Берег на другой стороне реки то приближался, то удалялся. Река лежала внизу неподвижная, на чёрной и блестящей, как лезвие ножа, поверхности воды с металлическим отливом отражались рыхлые бесформенные облака и нависшие над холмом деревья. Всякий раз, когда Профессор смеялся, низкое небо озарял луч заходящего холодного солнца.

Испещрённый следами песок хранил тысячи отпечатков ног. Перед самым широким участком пляжа на сбитом из тёмных деревянных досок подиуме стоял аккуратный, вытянутый в длину деревянный дом с коричневой крышей, напоминающий ресторанчик в глухой деревушке. Вдоль фасада шли панорамные окна, закрытые балочными ставнями.

Ни с того ни с сего Профессор стал одержим мыслью открыть дом, оказавшийся летним баром, и показать рисунки на стенах – «фрески», как он их называл, сделанные известным художником, который, между прочим, был гением этого места и завсегдатаем бара.

Профессор позвонил кому-то и после короткого разговора, менее чем через десять минут, пришёл молодой человек с большой лохматой собакой. Собака была такая огромная и разумная, как человек. Проникновенно она заглядывала в глаза каждому, кто подходил достаточно близко. Он открыл дверь деревянного дома, вошёл внутрь и одну за одной поднял открывающиеся наружу ставни. В неосвещённых внутренностях дома фрески не произвели должного впечатления, на которое рассчитывал Профессор, но, может быть, у него, кроме рисунков, была какая-то другая цель, чтобы в ненастную погоду просить человека с ключом и собакой открыть бар.

Снова пошёл дождь, и капли забарабанили по крыше дома и стоящим на песке деревянным шезлонгам. Выстроенные в ряд перед баром – их ещё не успели убрать на зимнее время, – они были основательными и тяжёлыми. Тогда Профессор предложил сделать совместный проект, который, если у кого-то ещё остались сомнения, оправдал бы выездное занятие. Пусть это будет фотография – групповой портрет на безлюдном пляже. Под руководством Профессора студенты раздвинули шезлонги на одинаковое расстояние друг от друга и улеглись на мокрых досках в неловких позах. Не бог весть что, но сиреневые тучи, раскаты грома, шум дождя и пустынность оторванного от остального мира пляжа придали моменту значимость, а фотографии – неповторимость.

– Прекрасно! – сказал Профессор и, встав спиной к реке, лицом к деревянному дому, сделал несколько кадров на телефон. Потом, отдав телефон человеку с собакой, занял свободный шезлонг рядом с девочкой с красными волосами, чтобы сфотографироваться со студентами, неподвижно возлежащими вдалеке от города и стен учебного заведения, на фоне фресок, сделанных художником-концептуалистом.

Фотография, конечно, была не единственной целью поездки. В тот осенний вечер, когда на заштрихованные верхушки сосен опускались сумерки, Со всматривалась в темноту бара. Именно там Профессор плотоядно смотрел на девочку с изумрудными волосами, зажав её в углу. Он убрал локон ей за ухо и шепнул:

– Ты такая красивая, и волосы такие длинные, как у русалки.

Тёмно-зелёное платье обтягивало её женственную фигуру под накинутой сверху расстёгнутой паркой – она и правда была похожа на русалку. К тому же было заметно, что она не надела бюстгальтер. По блестящим, как рыбья чешуя, волосам пробежала рябь от его пальцев.

– Кожа такая белая, как молоко, – шепчет он, но Со слышит каждое слово то ли каким-то внутренним ухом, то ли читая по губам.

– Такие формы, – он прикасается к её груди, – что голова кружится.

Из-под подола платья сверкают, светятся в темноте бледные сильные ноги. По лицу и телу русалки пробегает судорога, грудь резким движением поднимается и опадает, как живот жирной рыбы, приливом прибитой к песчаному берегу. На Со, наблюдающую за этой сценой, с грохотом обрушивается тьма. Слёзы катятся по щекам. Как же ей стало грустно и плохо, но спокойно сесть и оплакать собственное ничтожество она сможет позже, а сейчас надо бы сделать вид, что она ничего не видела.

Дверь открылась, и от неожиданности я прекращаю рыдать. Он меня не бросил, но вернулся злым и недовольным.

– Раздевайся! – протягивает объёмный пластиковый пакет из круглосуточного супермаркета, вывеска которого светилась на первом этаже дома, возле которого остановилась машина. Я заглянула в пакет. В темноте салона было не разглядеть, что внутри, но рукой я нащупала мягкое.

– Снимай своё мокрое барахло, – рявкает он и усаживается рядом со мной на сиденье.

– Спасибо, – лепечу я, глотая слёзы.

В памяти начало что-то проявляться, когда я обнаружила, что одежда на мне насквозь мокрая, а волосы облепили лицо, но от сковывающего страха не могла пошевелиться, пока он сам резкими движениями не начал стаскивать с меня одежду. Тогда я подчинилась. Сбросила с ног кроссовки и, приподнявшись на сиденье, стянула с себя джинсы. Достала из пакета жёсткие, с заломами по местам сгибов штаны. Извиваясь и соскальзывая, с трудом натянула на мокрые ноги. Потом сняла тоже мокрую и тяжёлую от воды толстовку и надела на голое тело казавшийся белым в темноте салона большой свитер. Ткань неприятно кололась и резко пахла стиральным порошком. В пустой пакет сложила мокрую одежду и прижала к себе: в нём всё, что у меня есть.

Было слишком холодно, чтобы думать о чём бы то ни было. Стояла безлунная ночь. Я смотрела в окно на дорогу и продолжила уже беззвучно плакать. Мимо на огромной скорости проносились машины, здоровые грузовики появлялись из ниоткуда и терялись в ночи. За стекло цеплялись красные и жёлтые отсветы фар. Он спросил, где я живу. Я назвала адрес, обрадовавшись, что где-то близко забрезжила возможность оказаться дома, в комнате над переулком.

В момент, когда дождь достиг апогея, она впервые увидела дом. Он стоял в низине посреди леса, который проникал и за зелёный из мутного пластика забор, окружавший большой участок. Вдоль дороги, ведущей к дому, стояли косо проросшие сосны, пронумерованные нечётными, выведенными белой краской на стволах, цифрами. У обочины росла высокая трава и кусты дикой малины, по которым вовсю хлестал дождь.

Дом оказался очень простым – очень деревянным и очень коричневым – и при этом причудливым, будто отвернувшимся от гостей. Хозяева, которые жили на этом же участке в большом двухэтажном доме, уехали на зимний сезон в город. Профессор отыскал ключ за стоящим возле крыльца большим цветочным горшком с голой землёй. Вставил ключ в старый замок. Дверь со скрипом отворилась, и изнутри хлынул поток такого знакомого с детства, влажного, тяжёлого запаха дачи.

Они оказались в небольшой прихожей, на полу валялась изношенная, со смятыми задниками обувь. В глубине комнаты Со разглядела старый коричневый диван. Перед диваном располагался покрытый клеёнчатой скатертью стол, на котором стояла пустая пепельница и ваза с засохшими цветами. Большая, по-аскетичному обставленная комната совмещала кухню, столовую и гостиную. Полы были деревянными, покрытыми тонким слоем коричневой краски. Из окон, выходивших на крыльцо, был виден толстый ствол близко стоящего дерева и большой стол в окружении двух массивных скамеек с покатыми спинками, в точности таких, как стоят на бульварах. Их можно наблюдать, стоя у раковины в части комнаты, служившей кухней. Тускло блестели подвешенные над плитой и разделочным столом чугунные сковородки и объёмистые медные кастрюли. В большой комнате царил мрачный сонный беспорядок, который бывает в оставленном, запертом на зиму доме.

Профессор в обуви зашёл в дом. Под ногами скрипел песок. Над диваном висела пара картин. На обеих был изображён берег реки в разные времена года.

– Чьи это картины? – спросила она.

– А вы как думаете? – ответил Профессор.

– Ваши?

– Может быть, и мои. Нравятся?

– Очень красивые, – сказала Со, подойдя ближе к картинам, чтобы лучше разглядеть.

– Здесь туалет и душ, – сказал Профессор, щёлкнув выключателем и открыв дверь в комнату с чёрно-белым кафелем на полу, уложенным в шахматном порядке. Девочка с красными волосами первая прошмыгнула и закрылась в маленькой комнате.

– Вот так всегда, – буркнул, безуспешно дёргая ручку, Горшок.

– Располагайтесь, – сказал Профессор, – только в спальни не входите. Вам туда нельзя.

Она сразу заметила две закрытые двери по бокам от входа, после его подсказки ещё больше манящие, чтобы зайти. «Интересно, какая из них его?» – подумала Со, покосившись на дверь с небольшим стеклянным окошком.

– А что там? – спросила, озвучив за всех повисший в воздухе вопрос, самая смелая от своего статуса подружки второго Мастера Святая Мари.

Профессор никак не отреагировал. Он взял стоявшую на столе пепельницу и вышел на крыльцо.

– Нельзя так нельзя, – сказал Горшок и чуть не упал от неожиданности, когда дверь туалета отворилась, и вышла довольная и заметно повеселевшая девочка с красными волосами. Остальные пошли курить за Профессором.

Сумрачный дом освещён янтарным светом ламп. Вдоль стен выстроились чёрные стеллажи, на которых до самого потолка громоздились сотни книг. В укромных уголках уютно примостились обитые бархатом кресла. Со взяла на себя роль хозяйки в доме, где оказалась впервые, мыла стаканы и чашки, резала купленные в городе хлеб, сыр и ветчину для бутербродов. В подвесных шкафах нашла необходимую посуду и приборы. Не имея близких друзей, она испытывала потребность угодить всем и особенно острое желание понравиться ему.

В дом вернулись какие-то притихшие девочки и сели за стол, на котором лежали упаковки с сушками. Девочка с красными волосами открыла пакет и высыпала сушки в глубокую тарелку.

– Он меня трогал, – сдавленно шепнула русалка.

– Профессор?

– Да.

– Как трогал?

– За грудь.

– Ты его боишься?

– Нет, просто хочу уехать, – на миг её лицо выглянуло из-за повисших, как водоросли, волос.

Нож в руках Со застыл. Слух обострился до предела. Они повернулись, будто только сейчас её заметив, и посмотрели, пытаясь понять, слышала ли она их разговор, но она, не поднимая головы, смотрела на свои руки, делая вид, что ничего не слышала.

– Хорошо, – говорит девочка с красными волосами, – скоро поедем.

Они вышли, а Со так и стояла посреди кухни, её била жёсткая дрожь. Кажется, она стала слишком много хотеть и мечтать. Словно только сейчас осознала своё бессилие, и это привело её в отчаяние.

В такси мы едем молча, то ли домой, в Подколокло, то ли в ад. Картинки в памяти мелькают, словно огоньки за окном машины, освещая что-то смутно знакомое, но быстро исчезают, снова погружая меня в темноту.

Шляпа-федора лежала на подлокотнике кресла рядом с Профессором. Потянувшись к тарелке, он нечаянно смахнул её на пол, но не заметил. Она бесшумно упала на полосатый палас, которые стелют на дачах, но никогда в квартирах. Он взял с тарелки бутерброд с розовой ветчиной и, поднеся его ко рту, – кожа на лице натянулась так, что глаза были готовы вылезти из глазниц, – вонзил зубы в корку. Корка хрустнула, и крошки хлопьями посыпались ему на колени. Этот мужчина с бритой головой и тёмными глазницами, в которых белели выпученные глаза, казался похожим на доисторическую рептилию. Всё дело в освещении. При таком освещении кто угодно будет наводить ужас. Любой из них, рассевшихся кто на диване, кто в креслах, кто на стульях в большой тёмной комнате. Даже она, тем более она, внезапно очень пьяная, ёрзающая на стуле. На этом жёстком стуле невозможно было усидеть. Бутылка в сумке опустела ещё до того, как они добрались до дома. А дома, невзначай, стараясь сделать это незаметно, она подливала себе из других, стоящих на столе, открытых бутылок. Всё-таки хорошо, что они взяли с крышечками. Она пребывала в нетерпении, которое побуждало её сделать что-то безумное – подойти стряхнуть крошки с его колен, убежать, хлопнув дверью, в лес. Она была так счастлива сегодня, когда ещё в Школе он сказал, что они поедут на дачу, в метро, в супермаркете, когда он просил её выбрать вино, в маршрутке, когда он предложил ей один наушник, и они вместе слушали музыку, но сейчас чувствовала себя такой несчастной, что хотелось кричать, вырвать несчастный бутерброд, который сама сделала, из его рук, бросить на пол и размазать жирную ветчину по полу. Устроить сцену.

Воздух в комнате словно сгустился. Не осознавая, что делает, она, запнувшись о край паласа, подошла к дивану, на котором сидели двое студентов, и, заставив всех подвинуться, присела рядом с Нюрой – девочкой, к которой питала нежные чувства с самого первого дня и которая была единственной из всех её одногруппников, кто не вызывал раздражение. Она прижалась к ней, взяла за руку, переплетя пальцы, как тогда в метро с Профессором, а другой рукой гладила её волосы, изливала на неё всю нежность, которая копилась в ней к Профессору.

– Нюра, ты такая красивая, – шептала она ей на ухо, – кожа такая нежная, – говорила она, гладя её по лицу.

Я вышла из такси, придерживая рукой спадающие чужие штаны, и, заплетаясь в длинных штанинах, преисполненная самых дурных ожиданий, направилась к дому, пропуская его вперёд. Пакет с мокрой одеждой остался в такси.

Это ничего не значит, говорила она себе, пока одногруппники вызывали такси, решая, кто с кем поедет. Она молча смотрела, не зная, что сказать или сделать. Когда её спросили, поедет ли она с ними, отвечала, что остаётся.

– Ты что, как ты будешь добираться?

– Никак. Я останусь здесь, – сказала она, стараясь, чтобы голос не срывался.

– Ты что? – они смеялись, думая, что она шутит.

– Я остаюсь, – повторила она.

– Езжай с ними, – сказал Профессор.

Ему было совершенно не смешно. Она открыла рот, пытаясь найти нужные слова, но не нашла. Безопаснее всего было промолчать, вцепившись пальцами в бёдра, крепко стиснуть кожу. Она создала двусмысленную ситуацию, к тому же была пьяна. Она хотела только, чтобы они все вместе с русалкой уехали, хотела остаться с ним наедине. Хлопнули дверцы, и из-за забора донёсся звук отъезжающих машин.

Она вернулась в дом, отчаянно надеясь увидеть в конце туннеля хоть какой-то проблеск, который покажет, куда ей двигаться. Не отпускало чувство, что за свою глупость она заслуживает наказания. Села за стол и смотрела на рассыпанные по его поверхности сушки. На столе стояло блюдце с влажными сливовыми косточками. На дне глубокой тарелки плавало несколько целых плодов. На подоконнике лежал потрёпанный, тяжёлый, как кирпич, телефонный справочник в мягкой обложке, блюдце с бурыми, сальными и запылившимися мелкими монетами. Одним глотком она допила остатки вина из чужой, оставленной на столе чашки, слизнула каплю с ободка. Её мучила жажда. Она подошла к раковине и налила холодной воды. Залпом выпила и трясущимися руками налила ещё. Снова села за стол. После утоления жажды захотелось есть, и она прожевала одну неприятно жёсткую сушку, которая сразу забила зубы.

Профессор метался по комнате из угла в угол, поправлял подушки и покрывало на диване. Выпрямился и, бросив на неё злой разочарованный взгляд, молча скрылся за дверью туалета, совмещённого с ванной. Зашумела вода.

Несколько минут она, собирая хлебные крошки в маленькие кучки на столе, соображала, что же ей делать, а потом просто встала и пошла за ним. Дверь оказалась не заперта. Он стоял за шторкой в душе. Ванную окутывал пар, в запотевшем зеркале не отражалось ничего, кроме стен. Он стоял обнажённый под струёй горячей воды. Она перешагнула бортик душа и, встав под воду, обняла его.

Она зашла слишком далеко. Мокрую, в тяжёлой одежде, с которой струилась вода, он, ругаясь и называя дурой, полоумной, вытолкал её из ванной. Она вышла на улицу покурить. От холода стучали зубы, лицо онемело. Он вызвал такси, закрыл дом.

Ливень не утихал. Ёжась и хмурясь, он открыл заднюю дверь и посадил её в машину.

* * *

Я боялась пошевелиться. Под линялым, в серых катышках одеялом, головой на плоской, как блин, подушке спал Профессор. Это произошло. Мир открылся с какой-то совершенно новой стороны.

Из разинутой форточки моего единственного окна, которую я почти никогда не закрывала, сквозило утренней свежестью, доносился стук ударяющих капель дождя, стёкла подрагивали. Клок неба, который я видела сквозь стекло, был затянут сиреневой тучей. Из коридора слышалось шевеление и звук включённой воды.

Укрытый одеялом до подбородка, он зашевелился, мурчанием и сонным бормотанием извещая о том, что проснулся, но не был готов вылезать из тёплых складок, поверх которых гулял лёгкий ветерок. Меня же какая-то неведомая сила выталкивала из кровати, и, когда я занесла ногу, чтобы аккуратно перелезть через него – только бы отыскать свою одежду, выскочить, подышать, перевести дух и привести мысли в порядок, – он хриплым голосом произнёс:

– Ты куда? Не вставай.

Я послушно вернулась на свою половину. Чувствуя себя дождевым червячком и чтобы как-то замаскировать попытку побега, обвила рукой и закинула на него поверх одеяла одну ногу.

– Где мой телефон? – спросил он.

Я потянулась к невысокому стеллажу, стоящему впритык к изголовью кровати, взяла неожиданно тяжёлый чёрный телефон с сеткой трещин на экране, которые, надеялась, появились не вчера и не по моей вине.

– Вот, – сказала я, аккуратно положив телефон ему на укрытую одеялом грудь.

Он вытащил одну руку из-под одеяла и, не глядя на меня, потянулся к телефону.

– Так, посмотрим, сколько денег я на тебя потратил.

Я поняла, что речь идёт о счёте за поездку на такси, и в ужасе застыла, ожидая, что сейчас он назовёт немыслимую сумму.

– Ну ладно, не так уж много, – сказал он.

Я с облегчением вздохнула.

– Ты меня очень огорчила, – начал он забивать гвозди в мою бедную голову.

Сейчас я должна выслушать всё до последней претензии и укоры. Он продолжил:

– Не стоило с тобой связываться. От тебя одни проблемы. Я тебя даже не хотел. Ты меня изнасиловала. Набросилась на меня, как умалишённая.

Всем своим видом он хотел меня наказать и, нахмурившись, – глаза прятались в глубоких глазницах – заставлял признать, что я напилась до беспамятства и, возможно, навсегда всё испортила. Я молча, зарываясь в скудное одеяло, слушала.

– Когда ты успела так безобразно напиться? Бухала втихаря, да? Тебе вообще пить нельзя, ты знаешь об этом? – он, вращая глазами, смотрел на меня. – Ты опозорила меня перед студентами. Как мне теперь смотреть им в глаза? Что они подумали? Но даже не это самое страшное. Самое отвратительное то, что ты говорила.

– Что я говорила?

– Ты совсем ничего не помнишь?

– Не помню, что говорила что-то плохое.

– Ах, ну раз ты так считаешь, то нет смысла что-то тебе объяснять. Ты всё равно не поймёшь.

Я услышала его вздох и на мгновение обрадовалась, что он не станет углубляться в подробности прошлой ночи, потому что на самом деле я не хотела ничего знать. Но он всё-таки рассказал.

Я вела себя очень дурно. Обвиняла его, что он посадил меня в такси в мокрой одежде, поэтому он, рискуя быть застигнутым женой, вынужден был поехать за сухой одеждой к себе домой. Этот эпизод казался большой загадкой – я ломала голову, зачем нужно было заезжать к нему домой, где его ждала жена, ведь быстрее было бы сразу поехать в Подколокло, где я могла переодеться.

– Ты, наверное, хочешь, чтобы всё происходило само собой? – спрашивал он. – Не хочешь прикладывать никаких усилий. Привыкла, чтобы всё решали и делали за тебя. Ты должна сказать, чего ты хочешь. Иначе ты не хочешь ничего и тебе всё равно, кто находится рядом с тобой.

Я хотела только, чтобы он не злился, но он был прав – я действительно считала, что всё должно происходить само собой, без этих мучительных разговоров. Я хотела ему угодить и спустя несколько минут, казавшихся бесконечными, выдавила из себя единственное, что, как казалось, могло его удовлетворить.

– Я хочу, чтобы вы меня трахнули? – услышала свой, произнесённый неприятно высоким голосом, то ли ответ, то ли вопрос. Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног. Я наконец это сказала, но не испытала облегчения.

– Как банально, – ответил он, – но от тебя я большего не ожидал. Ты знаешь, что такое секс?

– Что?

– Секс – это я. Я – бог секса. У меня было всё. Ты и вообразить себе не можешь, что у меня было. Я не знаю, что ты можешь мне дать. Трахнуть тебя может любой пацанчик на улице, а мне это неинтересно.

Он продолжил заколачивать очередной гвоздь:

– Ты не помнишь, как вчера вцепилась в меня и говорила: «Я вас люблю, я вас люблю, – писклявым голосом он передразнивает мою интонацию, – я вас люблю». Я спрашивал: «Соня, чего ты хочешь? Ради чего ты притащила меня домой?» А ты морозилась, – снова передразнивает меня: – «Хочу, чтобы вы просто лежали со мной». Ничего глупее в жизни не слышал! По-твоему, я первоклассник какой-то?

На мгновение мне становится смешно от внезапного узнавания – пусть я этого и не помню, но представляю, что именно так я и говорила, но тут же ощущаю страх и дикую усталость. Он поворачивается на локте, склоняясь ко мне:

– Про любовь я чтобы больше не слышал, понятно? Я презираю любовь, для меня её не существует. Только ханжи называют любовью секс под одеялом с выключенным светом, хотя к такому ты и привыкла. Я признаю другое.

– Что другое? – робко спрашиваю я из-под одеяла.

– Обожание, – он делает многозначительную паузу, обводит комнату взглядом. – Обожание – вот что мне нужно. Болтать о любви может каждый дурак, а испытывать обожание, отдавать – для этого нужно мужество. У меня уже была любовь – до разрыва аорты, ты такую и представить не можешь. Мне хватило. Genug[14]. Ты понимаешь?

– Да, я понимаю. Я вас обожаю, – торопливо отвечаю.

– Нет, ты не знаешь, что такое обожание. Ты не умеешь отдавать, ты такая же, как все – только берёшь, берёшь, берёшь. Что ты можешь мне дать? Только что просила тебя трахнуть, а сама ничего не предложила взамен.

– Я хочу делать вам приятно.

Под тенью одеяла его кожа дробится на полутона – от тёмно-синего до цвета пламени.

Обожание не синоним любви, а его антипод. Обожание стоит ближе к фанатизму, чем к любви, но лишено пошлости фанатизма. Пошлость он презирает. Пошлость – последнее, с чем он может мириться. Возникнув однажды, с объектом обожания у вас возникает уникальная связь, крепкая – на всю жизнь, но одновременно и такая хрупкая, ведь малейшее проявление пошлости может её разорвать. Один взгляд на объект обожания, одна малейшая точка соприкосновения даёт ощущение избранности. Эту связь следует бережно охранять от постороннего вмешательства – обожание существует только между двумя. Один намёк, поданный посторонним, навсегда разрушит связь. Навсегда закроет путь к объекту обожания. Объект обожания – божество, которому ты посвящаешь жизнь. Отдаёшь и не требуешь ничего взамен. Это очень просто. Возведённое на пьедестал, отделённое от всего мирского, божество может пассивно принимать изливаемое на него обожание или, не снисходя до объяснений, безмолвно отвергать, сохраняя свой статус избранности, но ты всё равно остаёшься в его полном распоряжении. Любая защита от божества бессмысленна, да и не существует таких средств, которые могли бы защитить от его божественного сияния. Божество совершенно и сотворено из неземного золотого света, и не все смертные, включая студентов нашей Школы, могут увидеть его улыбку. А его гнев приводит в отчаяние. Сейчас я видела его гнев.

Наконец я понимаю, что от меня требуется – молить о пощаде, уповать на его милость. Подныривая под одеяло, прячась в складках, я умоляю его о прощении.

– Мне так жаль, так жаль, так стыдно. Простите меня. Я больше так не буду, больше не огорчу вас.

– Насколько тебе жаль?

– Так сильно жаль, до смерти жаль, я умру, если вы меня не простите. До остановки сердца жаль. Пожалуйста, простите меня, я буду вас обожать, буду отдавать.

– Ну ладно, но только на первый раз. Ещё раз такое повторится, и ты больше меня не увидишь, пробкой вылетишь из мастерской.

– Не повторится, обещаю, не повторится. Вы так добры, так бесконечно добры, а я такая дура, – шепчу прерывающимся голосом, пока он не начинает довольно мурчать.

– Ну ладно, иди сюда.

Вроде катастрофа миновала. И пока я целую его, красная комната наконец погружается в тишину.

* * *

Отделившись от самой себя, я наблюдала эту странную сцену, будто эпизод с актёрами из разных фильмов, оказавшихся на одной съёмочной площадке. И совсем не так я всё себе представляла. Что значит заниматься любовью с богом секса? Хотя он запретил употреблять слово любовь. Это странно. Рассказывать об этом нельзя никому. Этот запрет так же священен, как запрет произносить вслух свою мантру, иначе она потеряет силу. Но в отличие от безмолвной медитации, во время близости нужно говорить. Он требовал, чтобы я управляла процессом, брала инициативу на себя, работала, говорила, чего хочу. Это выбивало из колеи – мне хотелось заткнуться. Закрыть рот на замок.

На шее он носил две звезды, и приятнее всего было чувствовать, как они стучат мне по зубам. Одна маленькая, аккуратная, на тонкой цепочке. Но я концентрирую внимание на второй – огромной, размером с мою ладонь, массивной, на тяжёлой цепочке с крупными звеньями. Такая, раскачиваясь от поступательных ритмичных движений, с размаха ударяя по зубам, может не только невзначай отколоть уголок зуба, но и выбить всю дурь из глупой башки.

Мои, крупные как у кролика, передние зубы остались на месте, как и дурь в голове, которую с одного раза не выбить, но начало положено – я училась говорить. В голове стало гулко – может, там освободилось немного места, которое со временем Профессор займёт своими благоразумными мыслями.

Я провела то утро, разглядывая мерцающие перед глазами звёзды, его, поблёскивающие в пропасти рта, зубы – особенные и красивые, как и всё тело.

– Нравлюсь я тебе? – спрашивал он, стоя передо мной в языческой наготе в красном, отражённом от стен, свете, – я для тебя не слишком старый?

– Нет, конечно, нет. Это вы могли бы найти кого-нибудь помоложе.

Его тело было по-мальчишески подтянутым и по-взрослому удивительно красным, запечённым. По безволосой груди то и дело пробегали мурашки. Звёзды покоились одна над одной.

В холодильнике не было ничего съедобного, кроме молока, нескольких лимонов и плодов киви. Я хотела его накормить хоть чем-то и предложила сходить в магазин, тем более мне хотелось вырваться на улицу, где с утра шёл дождь. Он говорил, что не голоден и ест очень мало – один раз в день по вечерам. И я поверила, как верила всему, что он говорил.

– Но кофе вы пьёте? У меня есть молоко.

– Со сливками вкуснее, чем с молоком, – говорил он.

– Я туда и обратно, – отвечала я, всё-таки выпросив себе передышку от заточения в красной комнате, чтобы сходить в магазин и купить зерновой кофе, сливки и сушки. Вернувшись, я остановилась на пороге и, не веря своему счастью, с неизмеримым обожанием разглядывала его, как спустившееся на меня с небес божество.

– Что так долго? – спросил он, прерывая моё замешательство.

Весь день мы, он лёжа в постели, а я сидя на корточках возле кровати, подкреплялись кофе и маленькими сушками с маком. Я заваривала ему кофе в высоком стеклянном стакане, на дне которого оседала гуща. Тем временем он валялся, читал с телефона, отвечал на письма, кому-то звонил и много смеялся в трубку. Ещё он беспрерывно, опираясь на прислонённые к стене подушки, курил, забывая стряхивать пепел, а я занимала себя тем, что, прыгая по постели, подносила раскрытую лодочкой ладонь, когда длинная полоска пепла на конце сигареты была готова вот-вот упасть в складки одеяла.

– Мне нужен покой, – говорил он, – место, где я смогу отдохнуть.

– Можете приезжать ко мне в любое время, – отвечала я, заглядывая в его лицо в поисках одобрения.

Теперь возможность подарить ему покой, насколько это было возможно в коммунальной квартире, придавала цель моей жизни. И я была счастлива, пока он лежал в кровати и не выходил в коридор, где мог встретиться с соседями, которые способны потревожить чей угодно покой даже просто через стену. Чем дольше он их не увидит, а они – его, тем лучше. Но я ждала того, что рано или поздно произойдёт – он захочет пойти в душ или туалет, пока в душ не понадобилось мне.

– Я пойду в душ, – аккуратно сказала я, вооружившись полотенцем и пластиковым контейнером, в котором хранила ванные принадлежности.

– Я с тобой, – сказал он, будто боясь остаться в одиночестве.

– Со мной?

– Да.

– Тогда вам нужно одеться.

– Прямо совсем?

– К сожалению, – сказала я, потупив глаза в пол.

Он неохотно натянул, звякнув ремнём, джинсы, а футболку закинул на плечо. Я не стала настаивать, чтобы он её надел, приоткрыла дверь и высунула голову из проёма, чтобы проверить, нет ли кого в коридоре и свободна ли ванная. Путь казался открытым.

Я предложила ему надеть мои тапочки – вторых для гостей у меня не было, и мне самой пришлось выйти в коридор босиком. Хотя до ванной было не больше пяти метров, меня пронзило новое необычное впечатление, сродни тому, как выйти на улицу голой. Я чувствовала себя голым солдатом на вражеской территории. Он, кажется, чувствовал себя схожим образом. Мы поплелись в ванную по холодному коридору, я – на цыпочках, а он – вплотную прижимаясь ко мне. В ванной его поразило всё, но больше всего – шесть стоящих вдоль стен стиральных машин.

– Ничего себе, шесть машинок! Здесь надо снимать кино! Представляешь, что будет, если их все сразу включить? – от этой идеи он разразился дьявольским смехом, отразившимся эхом по гулкой ванной.

– Никогда не пробовала, – ответила я, пожалев, что раньше это не приходило мне в голову.

На ближайшую к ванной машинку я поставила контейнер с тюбиками и флаконами, на другую мы сложили одежду и полотенце. Я регулировала температуру воды, подкручивая тумблеры на газовой колонке, а он читал вслух прилепленное скотчем к стене пожелтевшее и волнистое от влажности объявление – инструкцию Мосгаза о том, как правильно пользоваться газовой колонкой. Мы вместе залезли в ванну. Напор воды ему не понравился – слишком слабый, просил включить посильнее, но это был возможный максимум.

– Никогда не мылся с мылом, – сказал он, когда я протянула ему намыленную мочалку.

Я стояла сзади него, слизывала солоноватые на вкус капли воды с его усыпанной родинками спины. Уровень воды в ванне, пока мы мылись, поднялся до щиколоток. Вода гулко шумела в трубах. Мы по очереди почистили зубы одной щёткой, вытерлись одним полотенцем – я уступила ему сделать это первым, а сама вытиралась уже довольно влажным полотенцем.

На обратном пути я так же предварительно выглянула из щёлочки дверного проёма, и нам удалось незаметно, не встретив соседей, проскочить в комнату. И очень вовремя. Стоило мне только закрыть дверь, как я услышала шарканье ног по коридору. Щёлкнул шпингалет на двери ванной. Квартира над переулком проснулась, а мне было нечего делать, кроме как смотреть на Профессора и ломать голову над тем, как заставить его смеяться.

Он медлил вступить в жизнь, а мне, хоть и не терпелось вырваться в день, пришлось затаиться, пока он не даст отмашки, и ограничиться суетой с кофе, заваривая новый, попеременно моя стаканы, чтобы его не успел опустеть. Я носилась по коридору, из комнаты в кухню, из кухни в комнату. По комнате из угла в угол, бессвязно щебетала всякие глупости. Он либо не слушал, уткнувшись в телефон, либо изображал комический интерес:

– Да ты что? Неужели? Как же я раньше жил без этой информации?

Он говорил это с огромным актёрским талантом. И я дико хохотала.

За окном было ещё светло, но короткий день уже клонился к вечеру. Я предложила пойти в кино на медленный фестивальный фильм из тех, что показывают с субтитрами на языке оригинала.

– Не хотите пойти в кино? Сейчас показывают новый фильм Йоргоса Лантимоса «Фаворитка».

– Боже, Соня, это же ужасно скучно!

– Но у него «Оскар»!

– С тобой я пойду только на эротический фильм. А этот не эротический.

– Но там есть лесбиянки.

– Фу, – ответил он и захохотал звонко, словно посыпались золотые монеты.

Пусть моё предложение не пришлось ему по душе, но он смеялся, – я уже сбилась со счёта, какой раз за сегодня, – а больше ничего мне не было нужно. А потом он сказал, что, так и быть, выгуляет меня – сводит на открытие выставки в мастерской его друга, художника.

Я не могла поверить, что он готов показаться со мной на людях, особенно после событий прошлой ночи, и от радости запрыгала чуть ли не до потолка.

– Я знаю, что мы сделаем, – говорил он, – купим мороженое, будем идти под дождём и есть его, пока все остальные ёжатся под зонтиками.

Мы вышли на улицу так же внезапно, как обрушился вечер стёршегося в бесконечности дня. Едва показавшееся сегодня солнце спускалось к горизонту, но идти на выставку было ещё рано. Собирались серые тучи, шёл мелкий дождь. Порыв ветра раскачивал висящие на железных подпорках урны и одной рукой взметал из них разноцветный мусор, – тот, вращаясь, взмывал в воздух, как заколдованный, – а другой рукой перекатывал по земле вереницу рифлёных стаканчиков из-под кофе.

В безымянном магазине на углу лающего полицейскими сиренами переулка и виляющей коротким раздвоенным хвостом Солянки мы купили мороженое у полной женщины в синем фартуке, которая не двигалась, а плыла над полом, как я плыла в мечтах над действительностью. Мы пойдём на эротический фильм – так, лёжа в постели, обещал мне Профессор, нагой принц, прирождённый актёр. Откусывая мороженое, я пробовала мечту на вкус – мы шли на выставку, где будет полно его друзей, а в другой день вдвоём пойдём на эротический фильм. День будет голубой, а жизнь солнечной. Воздух будет пахнуть ванильным мороженым, а с неба будет лететь кокосовая стружка. Моё сердце трепетало, будто вырванное из горячего тела.

Я мало за свою жизнь видела эротических фильмов, но хорошо помнила один, который бесконечное количество раз в детстве во время летних каникул пересматривала на кассете с подружкой, которая учила меня целоваться. Он назывался «Горькая луна». Название заворожило меня. Потом мы засовывали кассету обратно в шкаф, пряча под стопку с детскими фильмами, и готовили на ужин к приходу родителей фруктовый салат со сладким жидким йогуртом.

Мокрые улицы в свете огней казались объятыми пламенем, но это всего только игра света. По воздуху плыли шапки разноцветных зонтов. Из-под колёс машин, шумно проезжающих по дороге, струями вылетали брызги. Ощетинившийся мир отряхивался и расправлял складки. На светофоре Профессор взял меня за руку, а я, разинув от неожиданности рот, уронила мороженое. Вафельный рожок шмякнулся в дрожащую от придорожных огней лужу.

– Не страшно, – он смотрел на меня строго, но по-отечески заботливо и, изображая Марлона Брандо, – «я сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться»[15], – протянул мне своё фисташковое, со следами прекрасных зубов, мороженое.

Ах, если бы мои одногруппники увидели меня прямо сейчас, в этот самый миг, когда закатное небо заволокли полчища сиреневых туч, а на улице, как спички, зажглись фонари, у них бы слюнки потекли от зависти.

Мы быстро нашли галерею в Армянском переулке, служившую мастерской художнику Р. Я знала этого художника по его гипсовым скульптурам в форме рогатых голов носорогов, которые продавались в книжном магазине, куда я заходила посмотреть на красивые обложки, полистать литературные журналы, на которые у меня не было денег, но мне нравилось трогать шершавую бумагу такого кремового оттенка, что казалось, о неё можно запачкать руки. Его скульптуры, вероятно, хорошо продавались, и на эти деньги он мог позволить себе в одиночку снимать мастерскую на Китай-городе.

Галерея располагалась на первом этаже небольшого двухэтажного здания. Возможно, когда-то это был жилой дом, пришедший в аварийное состояние и освобождённый под нежилые помещения, которые до времени сдавали художникам. Внутри оказалось неожиданно просторно и гулко. Большие гипсокартонные панели разделяли пространство на зоны. На полу, сгруженные, лежали мешки с гипсом и стояли низкие вёдра с белой краской. Отовсюду торчали уже знакомые мне рога и клювы.

В рабочем пространстве, оборудованном под однодневную выставку, вдоль тёмного деревянного пола тянулись толстые трубы. На грязно-белых стенах развешаны листы цветной бумаги с мелко напечатанным текстом. На другой стене – коллаж из цветных фотографий. По периметру стояли низкие застеклённые витрины, в которых были выставлены объекты, по большей части найденные предметы – камни, осколки стекла, сухие растения и куски чёрствого хлеба, использованные и засохшие в замысловатых позах чайные пакетики и даже красная коробка с картошкой фри из «Макдоналдса», находившегося по соседству. Всё это выглядело довольно мило в своей наивной простоте. Я ходила между витринами, рассматривая пористый камень, похожий на распухший лиловый язык и блистер со знакомым нейролептиком – розовые таблетки, которые я сама принимала в коктейле с чудодейственным антидепрессантом. Но это узнавание, подчёркивающее моё родство с автором выставленных под стеклом работ, не сокращало дистанцию между нами, но демонстрировало лишь неуникальность нашего опыта. Предполагалось, что работы, помещённые в пространство галереи, должны эпатировать, но на деле вызывали лишь неприятную усталость от консервированного протеста против унитарности искусства.

Но одна скульптура, узнавание от которой больно кольнуло в сердце, особенно мне понравилась. Сделанная будто с меня, стояла отвёрнутая лицом в угол фигура ребёнка, прямо сидящего за старомодной партой с чернильницей. У маленького человека было взрослое лицо.

Как только мы зашли внутрь, Профессор весь будто зажёгся. Энергично двигаясь на пружинистых ногах, он поспешил присоединиться к группе выпускников, которые раньше у него учились и с которыми он поддерживал отношения. Они трогательно расцеловались, похлопывая друг друга по спине. Я знала их в лицо, но подойти и познакомиться лично мне, по озвученному сегодня в Подколокло уговору, было строго-настрого запрещено, как и отвечать на любые, касающиеся Профессора, вопросы.

Возможно, чтобы вызвать его одобрение, доказать, что мне можно доверять, я немного перестаралась, делая вид, что мы вовсе не знакомы. Мне казалось, что присутствующим всё известно, все знают, что мы пришли вместе, что предыдущие ночь и день мы провели вместе. Я старалась держаться подальше от Профессора, боковым зрением следя за его перемещениями по залу.

В стороне от входа стояли два сдвинутых, покрытых клеёнкой стола, служивших импровизированным фуршетом. Ребристыми башенками высились прозрачные пластиковые стаканчики, на металлическом подносе лежали пронзительно-зелёные яблоки. Под столом громоздились уже пустые бутылки из-под вина, а рядом, переминаясь с ноги на ногу, толпилась группа моих однокурсников, увидев которых я не преминула спрятаться за гипсовой перегородкой.

Он ходил, не снимая ни свою шляпу-федору, ни объёмный шарф, ни чёрную кожаную перчатку, в которой сжимал мягкий пластиковый стаканчик с вином. Объекты на выставке мало его интересовали, но он часто подходил к столу, являющемуся в некоторой мере частью инсталляции, чтобы подлить вина. И я, недолго думая, взяла с него пример, долив себе то, что оставалось на дне бутылки. Кислого и тёплого вина мне хватило на два скупых глотка, и я, сминая в руке пустой стаканчик, а также чувствуя, что не могу больше избегать однокурсников, выжидающе поглядывающих на меня, медленно, словно на ватных ногах, подошла к ним.

– Ну что тут интересного? – спрашиваю я не своим голосом.

– Было интересно, пока вино не закончилось, – отвечает девочка с красными волосами.

– Тебе подлить? – спрашивает парень с редкой бородкой, который учился в мастерской скульптуры. Мы сидели рядом на лекциях по социальной философии.

– Да, – отвечаю я, и он достаёт из холщовой сумки на плече вино в тетрапаке.

– А вы что, вместе пришли? – спрашивает девочка с красными волосами. Недавно она сказала мне, что хочет перейти в нашу мастерскую.

– Что, с кем? – делая глоток вина, спрашиваю я.

– Я видела, вы с Принцем вместе зашли.

Вездесущая, она ходила на все вечеринки и всё обо всех знала.

– По дороге встретились.

– А, понятно, – смеясь, говорит она.

Я мысленно делаю в голове закладку позже вернуться к вопросу о том, что могло быть ей известно.

– Мы в бар собираемся, – говорит парень. – Пойдёшь с нами?

– Нет, наверное. Я скоро домой.

– Ну ладно, – они, не торопясь, поднимают с пола рюкзаки и, прекратив наконец этот вымученный диалог, отходят, оставляя меня в недоумении. Я решаю попрощаться с Профессором и пойти домой, но в зале галереи его нет.

Выхожу на улицу, прячась от дождя, встаю под аркой над домом. Профессор стоит в центре круга, будто окружённый волками. Молодые люди гогочут, по очереди передавая друг другу бутылку с вином. Он плохо держится на ногах, и я подозреваю, что смеются они не над его шутками, а над ним. Я вижу в их глазах знакомый хищный блеск. Неуправляемый гнев молнией прошибает мне череп. Я больше не могу, смотря на их насмешки, держать дистанцию. Я подхожу и встаю тенью за спиной Профессора, готовая, если что, сцепиться насмерть с любым, кто посмеет его обидеть.

Он достаёт сигареты, роняет пачку, поднимает, но не может вытащить одну и веером в лужу падает россыпь белых палочек. Подняв с земли сигарету, пытается закурить, но ничего не получается – зажигалка безнадёжно намокла. Он снова и снова щёлкает ею, пока я не протягиваю ему, прикрывая рукой, огонёк своей зажигалки. Профессор закуривает и, пошатываясь, выпускает дым. На мгновение вспыхивают фары проезжающего автомобиля. Профессор появляется сквозь пелену дыма, притягивает меня к себе и обдаёт горячим дыханием, обнимает липкой рукой за шею и тяжело на мне повисает. Я теряю равновесие, оступаюсь, и вместе мы чуть не падаем. Кто-то, продолжая смеяться, поддерживает нас, помогает найти равновесие.

– Муся, Мусь, почему я здесь? – продолжая висеть на мне, Профессор мычит мне в ухо.

Я не знаю, почему мы здесь. Потоки света от уличных фонарей встречаются на тротуаре. Я понимаю, что вечер пора заканчивать. Я достаю телефон и вызываю такси. Приложение говорит, что машина вот-вот будет, и я отвлекаюсь, высматривая нужный номер. В следующее мгновение вижу, как он идёт по проезжей части. Замирает на перекрёстке, не обращая внимания на проезжающие машины и красный свет светофора. На дороге образуется затор. Остановившаяся перед ним машина сигналит. Он подходит к ней вплотную и, пошатываясь, облокачивается на капот. Я, не в силах пошевелиться, наблюдаю за происходящим, как в замедленной съёмке. Вижу со стороны, как камера крупным планом с наплывом показывает моё испуганное лицо – немигающие глаза, наполненные слезами, беззвучный раскрытый рот. Машины сигналят, и я, скинув онемение, кричу и бросаюсь за ним. Бережно беру под локоть и увожу с дороги. Пытаюсь, поднимая руку в примирительном жесте, извиниться перед водителем, пока он не вышел из машины. Веду к такси, остановившемуся в переулке, освещённом вывеской магазина. Как ни в чём не бывало Профессор обнимает меня, отпивая за моей спиной из стаканчика, отстранившись, сосредотачивает внимание на моём лице.

– Я хочу домой, – тихо говорит он.

Я ласково, как ребёнка, его успокаиваю:

– Сейчас поедем домой. Вот наше такси.

– Ты поедешь со мной? – он жалобно смотрит на меня.

– Нет, не могу.

– Поехали со мной, – говорит умоляющим тоном и выпускает стаканчик с вином, который держал в руке всё это время. Тот, расплескавшись, падает под ноги.

Я больше не сопротивляюсь, и Профессор затаскивает меня в машину.

Против обыкновения он сидит на заднем сиденье автомобиля, съёжившись, как мокрый котёнок, тычется носом мне в шею. Как только мы садимся, у меня звонит телефон. Я достаю его из кармана и вижу шесть пропущенных звонков по мессенджеру – на аватаре его жена. «Фейсбук» говорит, что мы друзья с 2016 года, но истории переписки нет – ни одного сообщения до сегодняшнего дня. Телефон вибрирует в руке. Я сбрасываю входящий звонок. Вижу, как она набирает сообщение.

Соня, привет.

Соня, где мой муж?

У меня трясутся руки. Следом быстро появляются новые короткие сообщения.

Я вполне серьёзно.

Для тебя это всё может плохо кончиться.

В этом я с ней согласна. Мне правда страшно. Отвечаю:

Карина, я не знаю.

Перезвони. Я очень беспокоюсь.

Карина, я понимаю.

Вчера я выпила лишнего, и Родиону Родионовичу пришлось отвезти меня домой.

Если он сейчас с тобой, просто скажи, и я не буду волноваться и истерить, ок?

Я не хочу, чтобы из-за меня у него были проблемы. Нет, он поехал домой на такси.

Говорят, он был абсолютно невменяем. Он ночевал у тебя?

Нет, довёз меня и уехал.

Дело в том, что все мои друзья, которые вынуждены были видеть сегодняшний инцидент, убеждены, что у вас роман, и выражают мне сочувствие. Это очень неприятно.

Я не совсем понимаю, что она называет инцидентом. Я всего лишь вызвала ему такси. В галерее мы даже не разговаривали. Он был прав, когда говорил, что везде шпионы. Полчища шпионов, которые стремятся ему навредить. Но я удивлена, что всё происходит так быстро. Если ей передали, что он был со мной, то ей не оставалось ничего, как поехать за нами. От этой мысли сердце сжалось и упало.

Он живёт у неё. Её адрес я вбила в приложение такси. Сейчас мы едем к ней домой. Ещё вчера на мне была её одежда. Была ли она дома, когда мы приехали по тому же адресу и он поднялся в квартиру? Я представляю, как он, крадясь и сшибая в темноте стоящие на пути предметы, отпихивает тёршегося о ноги кота, открывает шкаф напротив кровати, где она спит, шарит на полках и выбирает одежду для меня. Берёт, наверное, первое, что попадается под руку, или, сохраняя осторожность, находит вещи, пропажу которых она не заметит?

Я представляла, что она худее и стройнее меня, но вещи, которые он принёс, оказываются мне сильно велики. Джинсы я могу снять и надеть, не расстёгивая молнию и пуговицу на поясе. Я вынуждена держать их за пояс, чтобы они не упали, пока я иду от такси до дома. Свитер из колючей шерсти с овальным вырезом тоже оказывается для меня огромным, опускается до колен, как платье.

Но я не представляла, что буду участвовать в настоящей погоне. Никто за мной раньше не гнался. Она сидит у нас на хвосте. Преследует нас в своей машине, не обгоняя, но держась достаточно близко. Мы поворачиваем – и она поворачивает, мы замедляемся – и она замедляется.

Он дремлет на моём плече. «Они даже не женаты», – думаю я. Оборачиваюсь, смотрю в окно, ожидая увидеть в свете ночных огней её разгневанное лицо, но ничего не вижу в грязном стекле. Поворачиваюсь обратно, но продолжаю коситься в боковое окно на проезжающие мимо машины.

Она произнесла это слово – роман. У нас роман. Кажется, я никогда не употребляла это слово вне литературного контекста. Я, как твёрдую сладкую карамельку, перекатываю во рту это слово, не решаясь произнести вслух. Хочу ощутить его вкус. У нас роман. Мы, как Бонни и Клайд, спасаемся от погони. Это открытие обрушивается на меня так внезапно, что я не сразу замечаю новые сообщения, которые должны были притупить моё беспокойство.

Я от него ухожу.

Всё это больше меня не касается, но пока он живёт у меня и у него есть ключи от моего дома, я хочу хотя бы понимать, что мне грозит.

Ключи. Он шевелится, что-то бурчит, роется в кармане, будто тоже вспомнил про ключи, но достаёт телефон. Он беззвучно вибрирует, и я вижу то же вспыхнувшее на экране фото – она обнимает их кота, зарывается лицом в длинную пятнистую шерсть. Он сбрасывает звонок, убирает телефон обратно.

– Как вы, Родион Родионович? – спрашиваю я.

– Нормально, – отвечает он. Наклоняется к водителю и просит прибавить звук радио. Только сейчас замечаю сопровождающий нас в погоне саундтрек. Рианна и Канье Вест All of the lights.

– Моя любимая песня, – он оживляется, как будто выспался за пару минут, что дремал у меня на плече, но не утратил пьяную весёлость.

– Да, хорошая, – отвечаю я.

– А ты клип видела?

– Нет. А есть клип?

– Да ты что! Шикарный!

Он снова достаёт телефон. Открывает «Ютьюб», набирает название песни и нажимает на первую ссылку. Двести тридцать шесть миллионов просмотров. Он лучится радостью, как ребёнок, впервые оказавшийся в парке развлечений на самом опасном аттракционе. Притихает, наклоняется ко мне, рука с телефоном между нами. Мы ныряем в экран. Фортепиано и скрипка. Чёрно-белая съёмка. Заснеженные дороги, мокрый асфальт. Голые чёрные деревья и серые панельные дома.

– Ты смотришь?

– Смотрю, – говорю я.

– Смотри, какая съёмка, вот сейчас начнётся.

Картинка вспыхивает яркими разноцветными вспышками. Мы сидим бок о бок, я прижимаюсь к нему, целую в щёку, потом ещё раз и ещё.

– Смотри, ты не смотришь!

– Смотрю. Ух ты, мы как О. Джей и Эл Коулингс! – я перекрикиваю поющую Рианну.

О. Джей был оправдан. Может, и нам удастся избежать наказания. Я набираю сообщение:

Карина, у нас с Родионом Родионовичем ничего не было.

Сразу же приходит ответ:

Дело не в тебе.

Ты здесь ни при чём, не бери в голову.

Я перевожу дыхание, даже расслабляюсь. По его лицу плывут отсветы придорожных огней. В это время дорога из центра свободна. Он открывает окно, высовывает руку и ловит капли дождя, тихим, но уверенным голосом подпевает. Клип прерывается входящим звонком. Он раздосадованно протягивает мне телефон, вверяя мне свою судьбу. Я сбрасываю звонок снова и снова с той лёгкостью, которой сопровождается привычное механическое действие. На минуту его телефон затихает, и я, убирая его в карман, достаю свой.

Он очень тяжёлый человек, удачи с учёбой у него, и будь осторожна, он опасен.

Карина, спасибо.

Я это говорю не из вредности, а потому что жила с ним 3 года.

Я понимаю. Надеюсь, у вас всё будет хорошо.

У меня всё точно будет хорошо.

Такси заезжает во двор дома, повёрнутого спиной к широкому, даже по ночам гудящему от потока машин проспекту через прореху в теле серого полотна – кирпичный свод арки. Звякает мой телефон. Уверенная, что это снова она – наблюдает за нами из окна, грозится выйти и прикончить меня на месте, – боюсь смотреть уведомление, но это всего лишь сняли деньги за поездку.

На кончике его носа блик от мягкого красного света приборной доски.

– О, приехали, – весело смеётся. – Поднимешься со мной?

– Нет-нет, не могу, Родион Родионович.

Он живёт на последнем, девятом этаже, но я не знаю, куда выходят окна его квартиры.

– Вдруг она смотрит.

– Ну и что. Поцелуй меня.

Я стесняюсь водителя, но поворачиваюсь к Профессору и целую его – осторожно, почтительно. Темнота салона обволакивает, скрадывает движения. Я облокачиваюсь одной рукой на его колено, вытягиваю шею. В последний момент, отрываясь от его губ, шутливо издаю громкий чмокающий звук, целую ещё раз с таким же звуком, делая паузу между поцелуями короче. Он довольно мычит:

– Пойдём со мной?

– Нельзя, Родион Родионович, – я уверена, что он спрашивает серьёзно, и сейчас начнёт злиться, что я ему возражаю, но, вопреки моим ожиданиям, не настаивает.

Он выходит из машины, наклоняется ко мне и говорит:

– Я люблю кормить вкусной едой. Хочешь, позавтракаем завтра?

– С удовольствием!

– Ладно. Я напишу, – он захлопывает дверь, обходит машину и, словно подвиснув в свете фар, пошатываясь, идёт к подъезду.

Я слежу за ним, пока он не скрывается за дверью. С облегчением вздыхаю и прошу водителя довезти меня до метро.

– До какого метро? – раздражённо спрашивает он.

– До ближайшего, – говорю я.

Водитель медленно разворачивается, въезжает в арку и погружается в движение на проспекте.

– Это кто? – спрашивает водитель.

Я опешиваю от такой бесцеремонности.

– Мой преподаватель.

Мой преподаватель! Профессор!

– Что преподаёт?

– Литературу, – отвечаю я, решая не вдаваться во всю сложность его преподавательского метода.

Водитель вздыхает.

Я прилипаю лбом к стеклу дверцы. Сейчас, сидя на заднем сиденье такси, я не верю своему счастью. Он сказал «позавтракаем завтра». Значит, он не сердится на меня, ведь прошлый вечер обернулся полным провалом. После такого я не надеялась на приглашение куда-либо, не надеялась даже, что он не выставит меня из мастерской. Я всерьёз думала, что уже наполовину отчислена, приду в Школу и меня с позором, на глазах у одногруппников, вызовут к директору. Я, конечно, доберусь домой и сладко усну, а о последствиях буду думать завтра. Стыдиться и укорять себя буду завтра. Машина останавливается.

– Метро там. Может, вас до дома довезти?

– Нет, спасибо.

Я не ожидала, что Профессор действительно завтра напишет. Была уверена, что наутро он не вспомнит ни про погоню, ни про обещанный завтрак, и никак не ожидала, что он напишет ещё до того, как я доберусь до дома. Я стою на платформе, ожидая последний поезд. В кармане вибрирует телефон. Я снова думаю, что это она.

Ты такая красотка.

О божечки, правда? – отвечаю.

Он отправляет смайлик с высунутым языком и зажмуренными глазами.

Думаю о тебе.

И я о вас, – пишу и стираю, снова набираю:

И я думаю о вас. Мастер.

В животе стучит сердце. Из туннеля стремительно проносится старый дребезжащий поезд.

Я гадаю, что он делал, когда писал мне. Где в это время была она? Я ожидала, что как только он войдёт в подъезд и поднимется на лифте на свой верхний этаж, тотчас же забудет обо мне – я исчезну, испарюсь из его памяти. А может, это она написала? Он пришёл, завалился на кровать и сразу уснул, а она вытащила его телефон, нашла нашу переписку и написала мне. Сейчас придёт сообщение что-то вроде «я убью тебя, сука малолетняя, если не отстанешь от него». Но ни он, ни она больше не пишут.

Я выхожу из метро. Дождь прекратился. Иду по мокрому асфальту к себе, в свою красную комнату над переулком вдоль короткого, освещённого вывесками кафе и баров, отрезка улицы, которая не успевает назваться Солянкой, как обрывается, поворачивает направо и вверх, становится Подколокольным переулком.

Вот злачные магазинчики, где продают алкоголь после одиннадцати вечера, стайками между ними разгуливают студенты, похожие на школьников, или наоборот – школьники, похожие на студентов. Среди них могут быть мои однокурсники. Медленно обхожу толпу девушек, пьющих вино из бутылки. Думаю, не взять ли себе, но по ночам там принимают только наличные, которых у меня нет. Иду к дому, смотрю на луну – почти полную.

Дома не включаю свет. Комната освещается светом от фонаря из окна. «Всё-таки я дура», – думаю и чуть смеюсь. Всё-таки я такая глупая дура.

Глава 7. Девчушка

Не спишь, красотка? – в семь утра приходит сообщение.

Значит, всё-таки не его жена вчера писала мне сообщения.

Доброе утро, Родион Родионович.

Рано встала?

Да, я всегда рано встаю.

Я тоже. Идём завтракать?

Идёмте!

Я остаюсь в кровати, думаю о его жене. В окно проникает несмелый луч тусклого солнца. Хочется думать о ней как о смутной сущности, о чём-то расплывчатом за мутным стеклом. Тяжело признать, что я знаю, кто она, кем она работает, как выглядит, как звучит её голос. Но у меня есть существенное преимущество – она не знает меня так, как я её. Возможно, она что-то слышала обо мне от других, видела мои фотографии в соцсетях, но не знает, как я говорю детским голосом, картавлю, произнося его имя, как двигаюсь.

Я видела их вместе на дне рождения Профессора в прошлом году. Может быть, тогда между ними произошла ссора. Весь вечер он просидел со студентами и преподавателями, а она за другим столом с незнакомыми мне людьми. Профессор переходил от стола к столу, но ни разу не подошёл к ней, только в конце, когда большинство гостей разошлись, а Профессор был уже довольно пьян, она носилась по ресторану в поисках его шапки, которую он где-то бросил, а потом, подхватив его одежду в охапку, бесцеремонно увлекла его в такси, не дав нам с ним попрощаться.

Он ночевал с ней сегодня в одной квартире, возможно, в одной постели, но в это утро он думал обо мне. Я, конечно, не верила в чудеса и что она исполнит свой вчерашний приговор – не уйдёт от него, как мне бы того хотелось, но я сладко перебирала в уме её недостатки, которых нет у меня. Во-первых, она не милая. Во-вторых, похожа на наглого мальчишку – со всех сторон плоская, даже стерильная фигура. С длинными конечностями и короткими, грубо, будто охотничьим ножом, обкромсанными чёрными волосами, тронутыми коричневой краской, и отпугивающими волчьими глазами. Я боялась этих глаз и тёмных родимых пятен, придававших ей ещё большее сходство с диким животным. Волчица. Оборотень. На вид эти родинки были шершавыми, покрытыми короткими жёсткими волосками, как остатки не до конца сошедшей шерсти. Я представляла, что, вероятно, они распространяются по всему телу, по спине и ногам. В остальном она обычная. Одевалась небрежно – ничего сексуального или запоминающегося. Она работала главным редактором в журнале о стиле жизни, что бы это ни значило, и покровительствовала молодым писателям и художникам в числе своих любимчиков. Истеричная женщина младше него, но старше меня, покупающая ему дорогие подарки и следящая за тем, сколько он пьёт. Но вчера она не уследила, и не она усаживала его в такси. Вчера она, вероятно, была в гневе.

В доме всё ещё тихо, соседи спят. Солнечные квадраты лежат на полу. В свете тусклого дня комната обретает резкость – кажутся нелепыми стол, комод, стул с помятой и влажной от дождя, оставленной с вечера одеждой. Из окна доносятся крики рабочих, перекладывающих плитку, пока улица спит. Редко со стороны набережной или разогнавшись ещё на Садовом кольце, съезжают вниз по переулку, тяжело и шумно подпрыгивая, большие машины.

Не нравлюсь я себе с утра. Не вижу в зеркале красотку. Ну какая я красотка? Завязываю волосы в тугой хвост на затылке. Завариваю растворимый кофе, с чашкой сажусь за стол и записываю в дневник все слова, что приходят на ум, чтобы выплеснуть стыд, поглотивший меня, как солнце неизбежно поглощает ночь. Вспоминаю события последней недели, начиная с волнительной поездки в метро и заканчивая погоней на такси. Была ли погоня, гналась ли за нами машина или нет, моя жизнь всё равно замыкается в квартире с шестью комнатами, со спящими за стенами чужими людьми. Вижу себя на втором этаже над переулком за столом в моей печальной комнате перед двумя раскрытыми страницами, вижу свою левую руку поверх исписанного карандашом листа. Перламутром, как чешуя речного карпа, переливаются витиеватые, оставленные грифелем строчки. Рассматриваю чёрную татуировку на внутренней стороне предплечья – кожа там светлее, чем на внешней стороне руки, – пять букв, складывающихся в слово «Голод».

Я укрываюсь за письменным столом, за цветами в горшках, стоящими на подоконнике. Цветы на окне – мой сад, моя радость. Простой фикус поселился здесь вместе со мной. Невозможно увидеть, как растёт цветок, но он вырос до выступа под потолком, и начал загибаться под собственной тяжестью раздвоенный стебель. Черешки на нескольких листьях пожелтели, неизбежно предчувствуя беззвучное падение.

Мы договорились встретиться в двенадцать возле метро «Таганская». Я уже пропустила первую пару, вероятно, пропущу и вторую, но когда ещё у меня будет более уважительная причина? Он сегодня занят в другой Школе. После завтрака (свидания?) он поедет на работу, а меня, пожурив за пропуск лекции по античной мифологии, отпустит на занятия, если, конечно, не отменит свои пары. Тогда мы вернёмся в Подколокло, и бог знает чем это может кончиться – может, его жена опять устроит погоню, а может, он поставит меня в угол размышлять над своим поведением, а сам будет преспокойно, лёжа на кровати, попивать пиво. Когда я отрываюсь от письма и поднимаюсь из-за письменного стола, мне остаётся не больше получаса на сборы. Надеваю то, в чём, мне кажется, буду выглядеть стройнее, и выскакиваю из дома.

Был один из тех пасмурных осенних дней, когда небо затянуто серыми тучами, но солнце незаметно пробивается сквозь них так, что глаза всё равно слепит. Я чувствую его хитрый, следящий, кажется, только за мной, глаз.

Проехав одну станцию на метро, в 11:45 я уже была на месте. Я расхаживала взад-вперёд перед выходом, отгоняя немногие сохранившиеся в голове воспоминания о поездке на Николину Гору, после которой он был на меня так зол, так зол, что я не надеялась, что он захочет снова меня видеть.

Я заставляла себя почувствовать, что жизнь изменилась в лучшую сторону: отныне я такая девушка, которую Профессор приглашает завтракать. Которая ходит с ним на свидания. Настоящие свидания. Ради меня он обманывает жену, выходит из дома раньше обычного, выкраивает часть времени в своём плотном графике, чтобы встретиться со мной.

Он выходит из такси, остановившимся через дорогу от меня так, что я, погружённая в воспоминания, не сразу его замечаю. Увидев его, я на мгновение задумываюсь, нужно ли мне перейти дорогу, поспешить ему навстречу, но решаю, что остаться на месте будет элегантнее. Он закуривает и не торопясь идёт ко мне. Целует в щёку.

– Привет, красотка!

– Здравствуйте!

– Пойдём, покажу свой любимый ресторан, – одна бровь изгибается дугой, поднимаясь выше другой, отчего улыбка кажется зловещей.

На нём та же самая шляпа-федора, отбрасывающая тёмную тень на глаза. Вокруг шеи обмотан объёмный серый шарф.

– Пойдёмте. А что за ресторан?

– Увидишь.

Я стараюсь запомнить дорогу, чтобы вернуться потом к метро, предполагая, что от ресторана он поедет по своим делам на такси, но через пять минут, запутавшись в поворотах, перестаю читать и запоминать названия улиц. Мы, болтая, долго идём переулками – он рассказывает, что ресторан, в который он меня ведёт, – самый лучший ресторан грузинской кухни в Москве, что хозяин ресторана – его большой друг и у него там самая большая из возможных скидок. Я рада, что он так разговорчив, и слушаю его, не пропуская ни слова. Сердце у меня подпрыгивает, как фургончик, гружённый арбузами, на холмистой дороге всякий раз, когда он смотрит на меня из-под полей шляпы.

Ресторан расположился во флигеле в тихом неприметном дворике. Мы останавливаемся возле одноэтажного белого здания без вывески со створчатой крышей где-то возле Тетеринского переулка. Вдоль фасада натянута гирлянда, мигание которой в разлившемся молочном свете почти незаметно.

Ресторан, открывающийся в полдень, снаружи кажется маленьким и хрупким, но через окно я вижу просторный зал с основательной мебелью. Профессор останавливается у входа на перекур и торжественно громко произносит название – грузинское слово я не успеваю запомнить, но чувствую во рту его тёплый чесночно-пряный привкус.

Стена, обращённая фасадом на улицу, состоит сплошь из маленьких створчатых окошек, из которых открывается вид на пустующую сейчас летнюю веранду, увитую голыми виноградными ветками. Эти маленькие окошки глазеют даже в потолке и пропускают ещё больше света. Стены обшиты деревом светлых пород. Массивная, несколько потёртая мебель такого же оттенка топлёного молока.

У дверей нас встречает официант и провожает в гардероб. Мы спускаемся по ступенькам на нижний этаж, где он неторопливо помогает мне снять пальто и забирает нашу одежду. Профессор нетерпеливо хватает меня за руку чуть выше локтя, и мы поднимаемся обратно.

Одна стена ресторана занята изразцовой, украшенной бело-голубой мозаикой печью, под напором которой все столы будто раздвигаются. Над печью стоят огромные бутыли для вина. Вместо картин там и сям на стенах висят расписные фарфоровые тарелки разных размеров, этим же фарфором заставлены застеклённые деревянные шкафы. Девственные столы с красиво сложенными салфетками нарядно убраны: всё блестит, позвякивает, малейшее движение отражается на ослепительной глади приборов. Мы были первыми и единственными посетителями.

Официант в белой рубашке и чёрных брюках провожает нас к большому круглому столу у окна. На белой скатерти лежат серебряные приборы и стоит невесть сколько бокалов, заполняющих пространство между нами.

Я поднимаю голову и разглядываю люстру под потолком – торжественную и нарядную, словно Мария-Антуанетта, если бы ей пришлось принять смерть не на гильотине, а сверкнуть в последний раз дорогими нарядами на виселице.

Появляется другой официант, поднимает наши бокалы над столом, наливает в них воду. Он примерно того же возраста, что и Профессор. Все официанты здесь мужчины и все довольно взрослые – солидные, одновременно почтительные и радушные. Сразу видно, что заняты этой работой не один десяток лет.

Я опускаюсь на стул, оглядываюсь и открываю меню. Лицо у меня горит.

Читаю сплошь неизвестные мне названия блюд. Но Профессор забирает у меня меню.

– Я выберу, – говорит он и принимается расхваливать ресторан. – Нигде больше не найдёшь такой грузинской кухни.

– Даже в Грузии? – спрашиваю я, облокачиваясь на стол.

– Не везде. Ты любишь грузинскую кухню?

– Никогда не ела!

Если вспомнить, из грузинской еды я пробовала только хинкали в детстве в гостях у грузинской семьи, которая жила с нами по соседству. Приготовление казалось таинственным ритуалом, и наблюдать за ним было куда интереснее, чем есть потом огромные пельмени.

Официант возвращается, Профессор, так и не заглянув в меню, заказывает нам немыслимое количество блюд.

– Сациви, пхали, а чакапули есть?

– Конечно, – отвечает официант.

– Чакапули и хачапури по-аджарски.

– Одно-два?

– Одно.

Из всех слов мне знакомо только хачапури. Я никогда не ела хачапури, но знаю, что это лодочка из теста с яйцом.

– Конечно, – говорит официант, – а пить что будете?

– Принесите нам большой графин тархуна, – говорит и оборачивается ко мне: – Ты должна попробовать этот тархун!

– Принесём самый большой. А что-нибудь покрепче? – официант смотрит на меня.

– Для меня слишком рано, – смущённо отвечаю я.

– А нам уже поздно, – говорит Профессор, и мужчины смеются.

– Девушка не пьёт, – подытоживает Профессор, – а мне принесите пиво.

Официант наконец оставляет нас наедине.

– Здесь самый вкусный хачапури – тесто мягкое, как материнское сердце.

– М-м-м-м…

– А знаешь, что такое сациви?

– Нет.

– Это курица в ореховом соусе. В ресторанах не попадаётся никогда. Разве что в очень дорогих. Тебе понравится, очень вкусно.

Нам сразу приносят зелёный до рези в зубах тархун в стеклянном запотевшем графине с плавающими внутри острыми веточками и крупными кусками льда.

– Ты никогда не пробовала такого тархуна, – говорит Профессор, наливая мне напиток в тяжёлый бокал на ножке.

– Такого точно не пробовала!

Я пила только сладкую газировку с таким названием в детстве. У меня потеют ладони, как перед экзаменом, и я незаметно вытираю их о брюки.

– Сейчас приду, – говорит он и скрывается за проходом у дальней стены.

Я остаюсь одна, не считая молчаливо ждущих официантов. Только сейчас я понимаю, что я в чёрно-белом облачении выгляжу в точности как они. Наверное, им смешно видеть своего частого гостя, который наверняка появляется здесь с роскошными женщинами, с такой неловкой девчушкой. Именно так, девчушкой. Подозреваю, что даже их рубашки выглядят более отглаженными и свежими, чем моя. Зарекаюсь больше так не одеваться на свидания с Профессором. Если будут ещё свидания. Он возвращается со смеющимся мужчиной в сером костюме. Наклонив головы, они о чём-то негромко переговариваются. Профессор представляет его как своего друга и хозяина ресторана.

– Рад познакомиться, очень-очень рад, – заверяет мужчина, разглядывая меня.

Я гадаю, какое впечатление мы производим.

– Надеюсь, вы со своей девушкой прекрасно проведёте время, – говорит хозяин ресторана, продолжая улыбаться.

– Он сказал «с девчушкой»? – спрашиваю я, когда он отходит от стола.

– Что?

– Мне послышалось «с девчушкой».

– Что за глупости?

– Но вы же смеётесь, – я складываю ладони на столе и опускаюсь на них подбородком, изображая жалобного оленёнка. Он смеётся третий раз за сегодня.

Нам приносят блюда одно за другим. На большой тарелке какое-то чудо с божественным запахом, который пробивает меня до слёз – нежная головка сыра с начинкой из зелёной кашицы посередине.

– Это всё тебе. Я с утра не ем, а ты должна всё съесть!

– Но я растолстею! – я в ужасе окидываю взглядом стол.

– Не страшно – ты и так толстая! – он отпивает пиво и удобнее устраивается на стуле.

– Я худею, – говорю я, ощутив привычную тревогу, неизменно вызываемую чрезмерным вниманием к моему весу. Могу я хоть немного подумать, прежде чем что-то сказать? Нет, это выше моих сил.

– На сколько, думаешь, тебе надо похудеть?

– Чем больше, тем лучше.

По его взгляду я понимаю, что он спрашивает серьёзно и ждёт конкретного ответа.

– Килограммов на десять, – говорю я.

– Ну, на десять – это много, но килограмма три-четыре можно сбросить.

– Согласна, поэтому вы должны помочь мне это съесть.

– Знаешь, что интересно, Соня? Ты всё время говоришь, что худеешь, но на деле только толстеешь.

Я в замешательстве оправдываюсь:

– Это не так быстро происходит. Нет ничего тяжелее, чем стать легче.

– Глупости, – в его голосе раздражение, которое возникает в разговоре с глупым человеком, а на губах кривая усмешка. – Что мешает тебе похудеть?

Его слова болезненно колют иголками. Я представляю, как длинная металлическая спица вонзается мне в висок. Так мозг протестует против мысленных усилий. Но если напрячься и подумать, что случается со мной довольно редко, то я пойму, что он прав. Я только говорю, но не делаю.

– Не знаю, – говорю я и смотрю на свою руку с татуировкой «Голод».

– Ну раз не знаешь, то давай ешь, – говорит он, накладывая мне еду.

– Как же я похудею, если вы заставляете меня всё съесть?

– Ну не порть всё! – его голос готов сорваться, в нём чувствуется неминуемая угроза. Его обычный тон.

Мне не остаётся ничего, кроме как со страдальческим выражением на лице подчиниться. Я беру вилку и пробую кусочек курицы в серо-белом соусе.

– Очень вкусно, – говорю я, отставляя вилку.

– Я же говорил, – он смягчается.

Он тянется к моей руке, проводит пальцем по коже.

– Мне нравится твоя кожа.

Пока я жую, добавляет:

– У тебя сексуальная кожа.

– Спасибо.

Он убирает руку и допивает пиво. Тут же подлетает официант со вторым бокалом, ставит перед ним на стол, забирает пустой и подливает мне тархуна, который я пью слишком быстро. Спрашивает, всё ли у нас хорошо.

– Великолепно, – говорит Профессор и выжидательно смотрит на меня: – Тебе нравится?

– Очень вкусно, спасибо, Родион Родионович.

Какое длинное сложнопроизносимое имя. Каждый раз, когда я выговариваю его, в голове происходит коллапс, короткое замыкание на буквах «эр», как будто всё замедляется – время, язык, звук, я сама. Он подмигивает мне, и я таю от его щедрости, будто потрескивающий в бокале лёд.

Официант без надобности крутится вокруг нас. Мужчины над чем-то, вероятно надо мной, смеются.

– Почему ты не носишь юбки? – спрашивает Профессор.

Официант уходит, будто приплясывая.

– Почему не ношу? – кашлянув, я пробую оправдаться. – Ношу.

– Никогда не видел. Ты всё время в брюках, как лесбиянка.

«Она что, лесбиянка?» – спрашивал он всякий раз, когда разговор заходил о малознакомых девушках в брюках. От него я узнала, что брюки, штаны и – не дай бог – джинсы носят только лесбиянки. Это, конечно, была многоразовая шутка, под которой пряталась уверенность, что его спутницы не должны так одеваться. Ему стыдно за меня?

– Нет. Я не лесбиянка.

– Тебе надо придумать стиль.

– Но у меня есть стиль.

– Есть? И какой, скажи мне на милость?

– Современный. Модный.

– По-твоему, мешок – это модно?

– Так сейчас носят.

– Дорогая, поверь, у тебя нет стиля – я в этом разбираюсь. Знаешь, что бы тебе пошло́?

– Что?

– Японская школьница – клетчатая юбка, розовые колготки в сеточку, белые гольфы, массивные ботинки.

Он произносит слова «японская школьница» так мечтательно, будто испытывает жгучую ностальгию. Пристально глядя на меня, он делает паузу, давая только что сказанным словам торжественно промаршировать через стол, между тарелками с тонкими перламутровыми ободками, накрахмаленными салфетками и блестящими приборами, и осесть на дне стеклянного графина с покачивающимися, будто водоросли, зелёными ветками тархуна.

– Тебе бы пошло́.

Я сглатываю.

– Да, но для колготок в сеточку мне надо сначала похудеть.

– Это долго, для начала и так пойдёт.

– Я буду похожа на малолетнюю проститутку.

– Это же прекрасно! Что может быть прекраснее малолетней проститутки?

– Закат на берегу моря.

– Чего?

– Закат или рассвет.

– О боже, какие глупости! Ты ничего не понимаешь!

Будто для того, чтобы подтвердить его слова, подходит улыбающийся официант.

– Комплимент от шефа, – говорит он и ставит перед нами две маленькие креманки с лиловой замороженной массой, украшенной ягодками черники. – Виноградный шербет.

Мой голос куда-то исчезает. Я вдруг чувствую себя в ловушке.

– Спасибо, – говорит Профессор. – Рассчитайте нас.

Он нетерпеливо ждёт, когда я закончу с десертом. К своему он не притрагивается. Я быстро отправляю ложку за ложкой холодную массу в рот, отчего немеют зубы.

– Прогуляемся?

Мы одеваемся, и официанты выстраиваются в линию возле двери, чтобы нас проводить. Он пожимает им руки и говорит, что еда была потрясающая. Я молча стою, теребя в руках рюкзак. Профессор открывает дверь и, положив руку мне на плечо, пропускает вперёд. Нас встречает холодный ветер.

Небо висит низко, наливаясь металлом. Солнце стыдливо прячется за грудой серебряных облаков. В столь скудном солнечном свете мы проходим под каштанами, с которых уже опадают листья. Они похрустывают у нас под ногами и пахнут осенью.

Глава 8. Автопортрет в красной комнате

Власть, которой он надо мной обладал, была на грани волшебства – заставляла не столько безропотно исполнять любое его желание, хотя и это тоже, сколько, стоя перед ним, ощущать себя полной дурой, непутёвой школьницей, бесполезной Пятницей. Так я почувствовала себя идиоткой после того, как поверила, что смогу по его велению из серой замухрышки преобразиться в японскую школьницу.

– Я жил в Японии, – рассказывал он на одном из семинаров, – сумасшедшая страна! Вы знали, что там из продажи ношеных трусиков сделали бизнес? Везде на улицах стоят автоматы, где с фотографиями девушек продаются трусы школьниц.

В комнате над переулком он говорил мне, что не любит кружевное бельё. На его взгляд, это пошло.

– Кру́жева может быть только совсем немного спереди, сзади всё должно быть гладко.

При виде меня в хлопковых трусах, истончившихся от многократных стирок, он недовольно хмурился:

– Почему ты меня не радуешь, не покупаешь красивое бельё? Мы же договорились…

Мы договорились, что я буду делать всё, чтобы его радовать. Время от времени я ходила по магазинам дорогого белья, где не могла себе позволить даже пару колготок, касалась кончиками пальцев замысловатых комбинаций и сорочек из переплетения шёлковых ниточек, но никогда ничего не покупала.

У него наблюдался интерес к коротким клетчатым юбкам в сочетании с белыми гетрами, который толкал меня тратить последние деньги на прихотливые покупки, чтобы явиться на семинар в новой юбке из чёрно-красной шотландки с отутюженными складками или в кукольном тёмно-синем платьице с овальным в белых оборках воротником. Но для полноты образа мне, по его словам, не хватало небрежного лоска – какой-то детали, способной свести с ума: тонкого ремешка на талии, пряжка которого съехала вбок и просилась быть поправленной, браслетов со звенящими брелоками, выбившегося из-за пояса уголка рубашки, длинной, берущей своё начало где-то под подолом юбки, стрелки на колготках.

– Сейчас не сезон для колготок в сетку, – говорила я, когда он настаивал именно на этой детали.

– Тогда надевай плотные чёрные колготки, а сверху розовые в сеточку.

– Я даже не знаю, где их купить.

– В метро, где же ещё, – говорил он со знанием дела.

До этих слов оставалась надежда, что он шутит, но теперь стало понятно, что он настроен крайне серьёзно.

В следующий его визит я, втихаря отпивая вино из бутылки, спрятанной за батареей, и набираясь уверенности, предстала перед ним в новом образе.

– Хорошо выглядишь, – говорил он, оглядывая меня с ног до головы.

Вот он – знакомый мужской взгляд, но в то же время – другой. Он не похож на других мужчин. Любое сравнение было до смешного абсурдным. Я никогда таких не встречала и была уверена, что таких больше не существует, ни на каком самом удалённом клочке земли.

Он оценивает тебя дольше, чем остальные мужчины – в мельчайших подробностях, прикидывая, сколько времени ты потратила на приготовление ко встрече. Взгляд ползёт, как въедливое насекомое, потирая лапки, приноравливается, ищет место на коже – упругую пору, чтобы вонзить в неё жало. В этот волнующий момент я чувствую всю лежащую на мне ответственность за его благосклонность. Он может тянуть этот момент столько, сколько потребуется. Оценивать длину юбки, цвет и прозрачность колготок, выгодно ли платье подчёркивает фигуру. Украшения – есть ли на тебе какие-то приятные безделушки, которыми можно погреметь, позвенеть, на которые можно перевести шутливый разговор, когда я открою рот и буду говорить какие-то не интересные ему вещи. Глаз такой острый, цепкий, буравит и врезается, как штопор в пробку, готовую с хлопком вылететь из бутылки. А я стою с глуповатой улыбочкой, безвольно опустив руки, как Пьеро на сцене, либо, приложив пальцы к губам, смущённо опускаю глаза. Эту глуповатую улыбочку я ношу с гордостью, как свой лучший аксессуар.

Он говорил, что самое умное, что я могу делать – это быть глупой: глупо улыбаться, глупо смеяться, не ходить с вытянутым лошадиным лицом, опущенными уголками рта. Сам он всё время внутренне хохотал. В самые неожиданные моменты находил время посмеяться над собой, надо мной, над чем-то успевшим мелькнуть в воздухе.

Осень проносилась так быстро, как билось моё сердце на мастерских, когда я сидела в окружении одногруппников, не догадывающихся о том, какой секрет связывает нас с Профессором. Мой секрет. Впрочем, на занятиях он меня почти не замечал, но внутри я ликовала.

Я проживала неделю от среды до среды, а по ночам, любовно прижав телефон к груди, с головой окуналась в волнительное море переписки с Профессором. Если же телефон молчал, погружаясь в сладкий сон, я смотрела на часы, поджидая одинаковое время, чтобы ровно в полночь загадать желание, всегда одно и то же – «хочу, чтобы Профессор любил меня».

Утренний свет наполнял комнату наивной простотой, далеко отодвигая события ночи, так, что они казались привидевшимся сном, который к полудню полностью сотрётся из памяти. Страх быть уличённой в том, что я всего-навсего ломаю комедию, выдавая себя за ту, кем не являюсь, заставлял, проснувшись, первым делом проверить свидетельства прошлой ночи в памяти телефона.

Спишь? – так обычно начиналась переписка.

Нет. Думаю о вас.

Пришли фото.

Прислать фото – что может быть проще? Но речь не просто о фото. Это должна быть личная фотография, адресованная лишь одному человеку. Я думала, так бывает только в кино, а в жизни люди так не делают. Никто раньше не просил меня прислать эротическую фотографию. Я не умела. И времени учиться не было.

Если я не отвечала чуть дольше, чем следовало, получала как звездой по зубам:

Ты что, уснула?

Но я не спала, вертелась в одних трусах перед зеркалом на стене в прихожей, выгибаясь так и сяк с телефоном в руке.

Это что?

Селфи.

Это ты?

Вопрос был частью изнурительной игры: я слушалась его, как кукла-марионетка чревовещателя. А он делал вид, что ни при чём – кукла говорит и двигается сама.

Да.

В сапогах, что ли?

Да. Вам не нравится?

Секси. Нравится.

Я старалась.

Красиво, но мало. Пришли ещё.

Теперь кукла-марионетка вела двойную жизнь. Пристойную днём, притворяясь, что учителя и ученицу не связывают никакие предосудительные отношения, а ночи напролёт упражнялась в эротической фотосъёмке. Уже без сапог, используя другие подручные предметы, такие как ярко-красная помада, прорисовывая не губы, но размазанное кровавое пятно вокруг рта. Или, расплавив в руке, размазывала по телу молочный шоколад. Каждый раз приходилось придумывать что-то новое. Пинцет, свеча с капающим на грудь воском.

Скажи, что ты хочешь?

Хочу, чтобы вы оставляли на мне следы.

Какие?

Сине-зелёные, бордовые, круглые от пальцев.

А не боишься?

Это приятный страх.

А вдруг будет больно?

Хочу, чтобы было больно.

Тебе нравится боль?

Да, если это делаете вы.

А где ты хочешь, чтобы было больно?

Хочу, чтобы вы сдавливали мне шею, заламывали руки. Ударяли по лицу.

А ещё что?

Хочу кричать от боли.

Расскажи сама, меня это возбуждает.

Я хочу, чтобы вы зажимали мне рот и я не могла кричать, только стонать. Я бы сопротивлялась, но вы бы не выпускали меня.

Хочешь представлять, что я грубо насилую тебя?

Да, я это представляю сейчас.

Придумай какую-нибудь фантазию и пришли, мне будет приятно, только мне кажется, что ты всё-таки стесняешься и придумываешь очень робко.

Эй, ты здесь, заснула?

Я здесь. Фантазию от начала и до конца?

Да! С подробностями! Изнасилование – это довольно банальная фантазия. Придумай, чтобы было не банально. Я что-то приболел и весь день лежу в кровати, мне будет очень приятно. Простыл вчера, наверное, горло болит. Ты можешь помочь мне почувствовать себя гораздо лучше.

С детства у меня была неистовая мечта о собственной комнате, где я одна буду полноправной хозяйкой, смогу делать там всё, что захочу – выкрашу стены в бордово-красный, а потолок – в чёрный, который будет походить на ночное небо.

Я хотела читать и писать стихи в островке света, отбрасываемом зелёным абажуром настольной лампы. Поэтому я, проведя несколько лет в бизнес-школе, а потом получив в наследство от тёти, которую никогда не видела, небольшой коттедж на окраине захудалого городка, стала хозяйкой небольшого отеля, куда редко забредали усталые туристы, а автомобили проезжали мимо, не замедляя хода.

С улицы доносится вой собак. Я вглядываюсь в ночь, выискивая на горизонте отблески городских огней. В небе сияют звёзды, ледяные и безразличные к моему одиночеству. Сейчас я одна в пустой гостинице. Сегодня мы не ждём постояльцев, и персонал до утра отпущен домой.

Я высовываюсь из окна, чтобы вдохнуть холодный ночной воздух. От телефонного звонка я вздрагиваю. Выхожу в коридор, спускаюсь по лестнице и снимаю трубку старомодного аппарата с крутящимся диском на стойке администратора. Мужской голос спрашивает, есть ли у нас свободные номера и может ли он сегодня остановиться в отеле.

– Да, конечно, приезжайте, – говорю я.

Вскоре раздаётся звонок в дверь. Я открываю и жду, когда вы, складывая мокрый зонт, зайдёте внутрь. На вас поверх серого костюма в полоску надето чёрное пальто. Я замечаю, что вы выглядите не так, как наши обычные гости. Пронзительный взгляд и нос с горбинкой делали вас похожим на хищную птицу – то ли орла, то ли ястреба. На расстоянии чувствую приятный запах сладкого одеколона с пряной ноткой.

Открыв дверцу шкафчика за стойкой, беру ключ от шестого номера. Улыбнувшись и отбросив с лица чёлку, предлагаю вам посмотреть номер. Под скрип ступеней мы поднимаемся по узкой деревянной лестнице на второй этаж. По обеим сторонам тесного коридора расположены номера. Я открываю первую от прохода дверь. Внутри сумрачно и влажно. Я захожу внутрь, распахиваю окно, чтобы проветрить, и включаю лампу на столике – комнату озаряет тревожный свет. Кроме кровати, в комнате стоит небольшой комод, два стула по бокам и высокий шкаф из чёрного дерева. Напротив кровати к стене прислонено напольное зеркало.

– А здесь уютно, – говорите вы.

– Моя комната в конце коридора. Стучитесь, если вам что-то понадобится, – говорю я и, закрывая за собой дверь, ухожу.

Я возвращаюсь в свою комнату и останавливаюсь на пороге, прислушиваясь к тишине в коридоре. Внезапно меня охватывает предчувствие чего-то ужасного и неотвратимого. Поворачиваю ключ в двери. Сажусь за стол немного почитать перед сном, но не могу сосредоточиться – снова и снова перечитываю одно предложение, думая о загадочном госте.

Когда я, приняв ванну и надев скользкую атласную сорочку, была уже готова лечь спать, слышу резкий стук в дверь. Открываю – вы стоите на пороге и, извиняясь за поздний визит, спрашиваете, где можно вскипятить чай, чтобы согреться с дороги.

– Можно у меня, проходите.

Включаю чайник.

– Может быть, кофе или уже слишком поздно?

– Кофе – это замечательно и даже лучше, чем чай, – улыбаясь, говорите вы, – составите мне компанию?

Вы садитесь в кресло. Я стою возле чайника, который медленно закипает. Завариваю кофе и подаю вам чашку.

– Сахар? – спрашиваю я.

– Нет, спасибо, – говорите вы, отпивая из чашки, – вкусный кофе.

– Вы надолго в городе?

– Нет, утром самолёт.

Мы сидим при тусклом свете старинной люстры, тёмные тени на деревянном полу напоминают пятна крови.

– А вы не боитесь оставаться здесь одна по ночам? – голос тихий и властный.

– Не боюсь.

– А вдруг я преступник? – вы поднимаете и рассматриваете свои руки с длинными пальцами. – Как думаете, эти руки могут задушить человека? – с улыбкой интересуетесь вы.

Я не отвечаю. Молча делаю глоток из чашки.

– Потрогайте, – вы протягиваете руку, слегка касаетесь пальцами моей щеки.

Я, вздрогнув, отшатываюсь. Кажется, что от каждого вашего движения исходит немой приказ.

– Очень холодные руки, – отвечаю я. Мне становится страшно.

«Как-то долго, да?»

«Нет, мне нравится, продолжай».

– Да я просто шучу, не волнуйтесь, – говорите вы, откидываясь на спинку кресла, ослабляете узел галстука. Я, осторожно поддерживая блюдечко, отпиваю кофе. Вы достаёте телефон.

– Хм, связи нет, – говорите вы, кладя телефон рядом с собой.

– Да, во время дождя бывают перебои.

– А если что-то случится, никто вам не поможет.

– Что?

– Я говорю, что, если что-то случится, вы не сможете позвать на помощь.

– В отелях есть тревожная кнопка, – говорю я, начиная всерьёз нервничать.

– Пожалуй, теперь мне точно пора. Доброй ночи и спасибо за кофе, – вы встаёте, ставите чашку на стол и идёте к двери.

– Доброй ночи, – я подхожу к двери, закрываю на ключ.

Прислушиваюсь, что происходит в коридоре, но ничего не слышу. Собираюсь ложиться, но вижу, что вы оставили телефон. Снова стук в дверь. Думаю, что вы вернулись за телефоном. Несмотря на весь здравый смысл, я открываю. Молча протягиваю телефон, но вы не берёте его и не уходите.

– Простите ещё раз, но у вас не будет зажигалки? – делаете шаг ко мне, я отступаю.

– Да, – отвечаю рассеянно. Пока ищу зажигалку, вы заходите, закрываете дверь на ключ и прячете его в карман. Я не успеваю ничего сказать, прежде чем вы, подобно голодному волку, набрасываетесь на меня и зажимаете рот.

– Тихо, тихо, крошка, – слышу горячий, задыхающийся шёпот в ухе.

– Нет, пожалуйста, не надо, пожалуйста, отпустите.

«А дальше? Сейчас самое интересное должно начаться».

Я пытаюсь закричать, но крик застревает в горле.

– Тише. Если ты будешь умничкой, я не причиню тебе вреда.

Я слышу дыхание с запахом кофе. Вы выкручиваете мне руки за спину. Я пытаюсь вывернуться, но вы держите очень крепко и увлекаете на пол. На полу мы продолжаем бороться. Я извиваюсь, пытаясь высвободиться, но вы крепко меня держите. Я кричу «Нет! Нет!» всё громче и громче.

Вы садитесь сверху, руки придавливаете коленями и, заставляя меня замолчать, ударяете по лицу – пощёчины слева и справа. Боль звенит в ушах. Перед глазами вспыхивают и гаснут звёзды.

– Ты же хотела этого, как только меня увидела.

Я не отвечаю. Закрываю глаза, а губы продолжают шевелиться, лишь тихо, не громче скрипа деревянного пола под нами, произнося мольбы:

– Пожалуйста, не надо, прошу вас, пожалуйста, отпустите.

– Ты будешь просить, чтобы я продолжил.

Горячая рука пробирается под платье, рывками двигается по моему телу, крепко сжимает грудь, скользит вверх по чулкам.

«М-м-м-м, а дальше?»

Дальше вы, держа меня за волосы, грубо переворачиваете на живот.

– Сейчас будет немного больно, – шепчете на ухо.

Я продолжаю сопротивляться, пытаюсь подняться, но одной рукой вы сильно сдавливаете шею и прижимаете к полу, другой держите меня за волосы. Коленями раздвигаете мне ноги.

Я продолжаю стонать и уговаривать вас остановиться. Вы наклоняетесь, придавливаете меня к полу, зажимаете рот рукой. Не сразу становится понятно, что я не могу дышать. Грубо задираете сорочку. Я ощущаю кожей холодную пряжку ремня. Вы вытаскиваете ремень, стягиваете им мне руки.

– Ты хочешь этого, – произносите вы и просите меня повторить эту фразу.

– Я хочу этого, – говорю я.

«Всё?»

«Продолжение следует».

«Ну вот, на самом интересном месте».

«Надеюсь, ваша простуда отступит».

«Да, уже немного отступает, но пока ещё не совсем».

«Целую нежно-нежно. Сладких снов, Родион Родионович».

«Спи, крошка».

Глава 9. Бабушка

Было так тихо и так хорошо. Утро начиналось с насюкивания. Он насюкивал жалобно и ворчливо, при этом робко, ещё с закрытыми глазами на ощупь проверяя реальность. Проклятая блудница со спутанными волосами, придавленная, как Сизиф камнем, тяжестью событий прошлой ночи, я не могла пошевелиться. Где это я? Что случилось вчера? Он обычно отвечал:

– Это было так давно, я не помню.

Или просто рявкал:

– Не твоё собачье дело!

Неизбежное, как прыжок со второго этажа, возвращение из тревожного сна. Всю ночь ворочался, точил зубы и бормотал что-то из Откровения Иоанна Богослова. Я разобрала только: «На Сионе… Агнцу… Прииди!.. ей гряду, ей гряди!.. Псы…»[16]. Опять снилось падение Вавилона – он стоит на вершине башни, преследуемый врагами и грехами – все как один озлобленные убиенные души, все ква-ква лягушки и прочие земноводные твари. Вечером взвинчен и режет висок, как витое сверло, утром невинен и беззащитен, будто только родился. Потягивается, постанывает и скулит. Насюкивает. Я рвусь уже вывалиться в день комьями влажной земли из опрокинутого с подоконника цветочного горшка, оголив корни лаврового дерева, которых у меня, на удачу, было два.

Мы проснулись в красной комнате, собственно – у меня дома, собственно, я и не спала, как не могла спать под тяжёлой рукой – головой к двери, ногами к окну, а вокруг – boudoir цвета negro love – самой пылкой страсти, самого страстного пыла. Такая любовь, вероятно, была у Артюра Рембо и его абиссинской возлюбленной под чёрным солнцем Эфиопии. Сухие и острые, как кинжалы, пальмовые листья резали им спины, кровь мешалась с песком и пылью, в её глазах мелькали всполохи, как от свечи. При свечах комната трепетала. Если поднести огонёк к красной стене, проступят очертания далёкого материка, омытого океанами, и там страна без выхода к морю, где поэт промышлял кофейными плантациями и любил. Но свечу унесли.

Она мелькнула за дверью в продолговатой замочной скважине, заглянув в которую можно наблюдать всю комнату. Ожидаешь увидеть сцену по ошеломительности не меньше, чем «Происхождение мира» Гюстава Курбе или инсталляция Марселя Дюшана[17]. Женщина держит фонарь, лежит будто мёртвая – голая. Её ноги разведены. Я себе такого не позволяла – сжималась и пряталась под одеялом. Единственное, позволила развести сад на широком подоконнике. Фикус, два упомянутых лавра, пальма, одно безымянное дерево, пара лилипутских кактусов в игрушечных горшках и самый дорогой изумруд – прихотливый мирт. Я привезла их зимой на такси совсем малютками. Наблюдала, словно за рождением Вселенной, как удлиняются стебли, крепнут и наливаются, будто крепенькие херувимчики, новые листочки.

Комната была не моя: хозяйка – сухонькая бабушка в очках и тяжёлых серьгах в длинных мочках ушей, полуприкрытых седыми прядями. Я знала, как у неё болело бедро после падения в метро – на ровном месте, как она говорила, – но старушка продолжала ездить на рынок с тележкой за дешёвыми помидорами и ко мне раз в месяц за деньгами. Два года назад мы с ней писали от руки договор и, чтобы вдруг я чего не стащила, когда найду новый дом (когда только это случится?), делали опись имущества. Половину из этого я вряд ли смогла бы унести, но щепетильная бабушка настояла. Вот этот список:

два стула

настенная вешалка

телевизор

люстра с плафонами

две подушки, покрывало

шторы

холодильник

кровать

Виктория Александровна, выводя на бумаге стройные, как девушки в кордебалете, буквы, строго-настрого запретила приводить гостей и заводить животных. Хозяйка соседней комнаты – Тамара – прознает и непременно доложит. Как оказалось, животных тут, в стенах, и так было полно.

В прихожей вместо пола лежали голые доски в разводах от снежной слякоти. Там, где они неплотно стыковались со стенами, образовались щели, заглянув в которые проваливаешься в тёмную бездну. Целое подземелье под полом – пожирающая, наводящая ужас тьма, из которой просачивались холод и мыши. Я пыталась заткнуть дыры, отравить мышей, а они бесстыдно даже не прятались. Кислотно-зелёную отраву в прозрачных пакетиках жадно и быстро съедали, а если умирали, то я представляла, как их тела разлагаются в тёмном подполье.

Остальное пространство – это уже, как говорила моя прабабушка, «вулица» – состояло из коридора с дверями вдоль стен в узорах потрёпанных советских обоев, нагромождения шкафов, закрытых на тяжёлые навесные замки – какие такие сокровища там хранились? По выходным я слышала, как Тамара отмыкает замок, гремит кастрюлями, сковородками. И под этот аккомпанемент ненависть змеёй заползала ко мне в комнату, в ноздри, под кожу сквозь просвет под дверью вместе с запахом поспевающего на кухне воскресного обеда – свиные отбивные, замаринованные в чесноке, жаренная на сале с луком картошка, реже булькала жирная ушица. Вёдра и швабры, расставленные по углам как стража, по воскресеньям тоже приходили в движение, присовокупив ко всему прочему острый запах хлорки и сырого белья, развешанного сушиться на протянутых под потолком между нашими комнатами верёвках.

Цвет белья – розовый. Из-под дышащих теплом жатых складок я смотрю на шторку и сухие листочки под подоконником. Осень, мой сад опадает. Квартира притихла, будто всё хорошо, – никто не шаркает тапками в коридоре, не матерится, не хлопает дверями и не подсматривает в скважину. Может быть, всё было и не так уж плохо вчера? Кажется, так – пришло сообщение от него.

Я приеду? Или ты занята?

Нет, очень жду вас. Приезжайте.

Так-так-так, тик-так. На бомбе начал отсчёт красный таймер, а я в панике – удалять волосы и наряжаться. Профессор напоминал: «Волосы удаляла ещё Клеопатра, а ты чем лучше?»

А я напоминала ему адрес, он у меня, как назло, сложный – такси вечно ошибается. Кто его знает, сколько там единиц, дробей и строений – 10/1/1с1. Дому в переулке я признаюсь в любви и придумываю глупое стихотворение:

Перекло-Подколокло

Переклок-Подколоклок, —

а ему отправляю заученное:

Вход со стороны Хитровской площади у железных ворот, кодовый замок 35…

Стираю последнюю ненужную фразу – сама открою. Заранее высматриваю такси, чтобы вдруг куда не туда не уехал, а он всё равно спрашивает:

Я не вовремя? Ты не одна? Мне не ехать?

Очень яркое и очень жёлтое такси останавливается у железных ворот. Я воздаю хвалу посланнику Бога Аллаха, сыну пророка Мухаммеда, который не заблудился и не высадил по дороге, в чём был бы по-своему прав, пассажира в настроении «Я есмь Альфа и Омега»[18]. Открывается дверь рядом с водителем. Приехал Профессор.

Беру его под руку. Пока мы в темноте идём через двор к дому, поднимаемся по лестнице на крыльцо, увитое диким виноградом, говорит откуда-то из глубины уже недовольным голосом:

– Я не вовремя? Я мешаю? Хочешь, я уйду? Ты скажи…

Ну а я сильнее сжимаю его локоть и, как попугай, всё повторяю и повторяю:

– Вовремя. Не мешаете. Не пущу.

Хочу встать из кровати, начать этот день, сбежать, но нельзя. Лежу и лелею его сон, затаившись, продлевая затишье, пока он – змей – открыл только один глаз, второй покоится в темноте.

– Мусь, мне так плохо, так плохо.

И мне плохо, когда ему плохо.

– Бедный, не выспались?

– Нет, я так плохо спал.

– Вы говорили во сне.

– Мусь, мне так плохо, принеси… что-нибудь.

Что, что ему принести? Обнимаю розовый кокон, куколку, покрываю поцелуями и всем весом, всем своим коротким ростом, будто я большая, а он – маленький, подтыкаю одеяло, как пеленают младенцев, чтобы обездвиженные дети не волновались. Конвертик с тельцем, как пирожок с повидлом, расстегай с рыбкой, ватрушка с творогом. Смеха ради, перевернув жизнь с ног на голову, мы играем в малыша и взрослую тётю.

– Так-так-так, кто тут у нас такой сладенький?

Вдыхаю его приторный жар, как нюхают влажную головку младенца. Парфюмерная вода La Haine[19] – запах ненависти.

– Обожаю ваш запах! – льну к драгоценной макушке.

– Мусь! Ну не лезь!

Знаю, что духи дорогие – подарок от Бориса Дмитриевича на день рождения.

– У тебя на такие денег не хватит. Не то что твоя дешёвочка.

Всё верно, его парфюм стоит, как аренда моей комнаты ровно за два месяца.

– Я подарю, подарю! – клянусь, пытаюсь закрыть рот поцелуем.

– Ага. Когда? – цедит сквозь стиснутые зубы.

– А ещё роскошную норковую шубу! Или, хотите, шиншиллу? Вам очень пойдёт, будете так ходить на заседание кафедры – в шубе и цепях!

– Глупая, купи лучше пепельницу нормальную.

Вместо пепельницы у меня блюдце с васильками и золотой каймой, в котором пепел мешается со следами варенья.

– Где мои сигареты?

Приношу.

– Зажигалка?

Приношу. Я рада встать, одеться, метаться по красной комнате в поиске раскиданных им с вечера вещей. Раз и два наступаю босыми ногами на что-то холодное. Ещё вчера я подняла его брошенные на пол джинсы, чтобы не помялись – он не терпел мятой одежды, а у меня не было не только пепельницы, но и утюга – повесила на спинку стула. Стараясь делать всё аккуратно, не подумала про тяжесть в карманах, и из них обрушился водопад рыжих монеток, смятых денег, фантиков и разноцветные M&M’s.

– Принёс тебе конфект!

Это было вчера, а кажется, вечность назад – шоколад успел растаять, как таяло его желание – там недостаточно гладко, недостаточно мокро.

Из раззявленной джинсовой пасти выползал и изгибался, словно гремучая змея, жёсткий ремень с тяжёлой пряжкой. Тут же на сиденье стула лежала сложенная футболка. Ботинки, куртка, рюкзак – все на своих местах ждут хозяина.

Пока я деловито приговариваю «так-так-так», к Профессору возвращается остроумие, дразнит:

– Надо было тебе в бухгалтеры идти, а не в науку!

Готовлю кофе. Забег на цыпочках в коридор – чашки помыть, воды набрать – бодрый, но бесполезный, ведь по утрам он предпочитал не кофе, а заземляться. Покоится на кровати, облокотившись спиной о стену и закурив на манер лидера Арабского восстания Томаса Э. Лоуренса, известного также как Лоуренс Аравийский, зажжёт спичку и держит, пока та до конца не истлеет меж пальцев.

Профессор курил красные сигареты – не ковбойские «Мальборо», а королевские – с красивым готическим шрифтом и короной на пачке. Как-то я пыталась развлечь его забавной историей о Честерфилде. Президенту Рональду Рейгану в бытность свою актёром, до Белого дома, довелось сняться в ряде непримечательных, но с эффектными итальянскими планами спагетти-вестернах и рекламе любимой Профессором табачной продукции, когда ещё никто не знал, что курить вредно.

– Угу, они и мне предлагали сниматься, тебя тогда ещё на свете не было, – отвечает он.

– Ого! – вот как он умеет это делать – присвоить себе любую историю.

Забывает стряхивать пепел, я слежу за тлеющей палочкой и вовремя подскакиваю с блюдцем, так кошка бегает за привязанным к верёвочке гофрированным бумажным бантиком. Не было бы блюдца, я бы подносила ладошки лодочкой, чтобы он стряхивал пепел, подставляла макушку затушить сигарету. И не было на свете ничего увлекательнее, чем следить за его руками – кистями, пальцами, подлезать под его ладонь, ловить и на лету целовать скульптурные руки, пахнущие табаком. Иногда я не успевала, и тогда пепел падал в постель и истирался в пыль где-то в складках.

Кроме сигарет и кофе, Профессору нечем подкрепиться. Мурчит и крутит свою шарманку.

– Мне так плохо, так плохо.

Ему плохо, значит, и мне плохо.

– Что я могу для вас сделать?

Приказывает мне решительно, тотчас же, отправиться в аптеку.

– Я старенький, как бабушка, бабушка, бабушка. Сходи, внученька, принеси, внученька. Ничего мне больше не надо, только стеклянный флакончик с чудодейственными каплями. Давай иди уже быстрей! – мычит страшный дракон стариковским голосом с елейной сладостью. Коли нет больше ничего, он довольствуется с утра лекарством.

Вот он – мой шанс, я могу пригодиться, исполнить его желание – важное, сходить за лекарством. И, может быть, тогда он забудет разочарование прошлой ночи, простит за всё – за то, что я ничего не умею, живу в гадюшнике, выгляжу недостаточно привлекательно, говорю банальности, etc.

– Jawohl, mein General![20] – юркаю ловко, как рыбка в прорубь, в одежду.

– Не висни только там нигде.

– Я быстро – туда и обратно. Не успеете сказать «Cogito ergo sum»[21].

Его лекции начинаются с заходом солнца, значит, он может мучить и пытать меня целый день. Я, конечно, только рада, пожалуйста, Мастер, я согласна, только дайте мне подышать, вырваться из тщедушной квартирки, где поселился сегодня серый волк.

– Ma chère petit grand-mama[22], – говорю и ныряю прямо из окошка со второго этажа дореволюционного дома вниз головой – кувырок в воздухе и всплеск в луже – приземляюсь, как женщина-кошка. Но без шуток – он произнёс только:

– Как ты меня назвала?!

На улице обдало влажным холодком и брызгами с дырявого будто бы неба. Улица шла с заметным уклоном, начиналась круглой площадью, размером с гигантскую многоярусную клумбу, усаженную двумя рядами скамеек, с покатой спинкой и без, скатывалась в короткую звонкую Солянку. А там уже хоть куда – хоть в Яузу, хоть в Рязань, а мне нужно серое здание в конце переулка. Куда смотреть – то ли на ботинки, бодро ступающие по лужам, то ли на торопливых прохожих, то ли на фасады домов, отзывающиеся во рту то овсяной кашей, непременно на воде, но с глазком сливочного масла, то халвой, то печёной тыквой. Без шуток: было очень красиво. Это было замечательное чувство, когда шагаешь по улице одна, сама себе хозяйка.

Всё в распоряжении Красной Шапочки, пока волк ждёт своих пирожков и бог знает что ещё творит в красной комнате. Без ключа заперт, без меня не выходит, а я просто, налегке, не умывшись, выбежала кое-что прикупить, гордо перемешав на манер здешних жителей домашний костюм с уличным.

Витрины аптеки, задрапированные с фасада серыми тряпками, притворялись скульптурами римских патрициев, и получалось это бесконечно талантливо. В нишах за мутным стеклом прятались кадки с растениями. Над входной дверью раздался тревожный звон колокольчика, такой непохожий на весёлый перезвон в винном за углом. Колокольчик отзвенел, но никто не явился. Стало тихо и нехорошо.

Корвалол – что-то такое древнее, архаичное, из бабушкиного ридикюля с застёжками-бусинами. В пахнущем железом кошельке, наравне с позеленелой мелочью, звенело аптечное стекло. Бабушка приходила из «Детского мира», где у неё был уголок с разливными духами, устало бросала обувь в прихожей и по-королевски небрежно ложилась на устланный бархатными подушками диван в зале. Под пение Аллы Пугачёвой она принимала то самое лекарство, за которым меня нынче отправил Профессор. Тёмная комната с тенями на потолке наполнялась мятным, но не совсем, запахом, от которого кружилась голова. Ещё кружила тихо непогода, кружила наш последний снег, а бабушка просила меня помолчать.

В холодной аптеке я грею медяк в кулаке. Аптекарь в больших очках, за которыми, как в аквариуме, плавают два юрких глаза, бесшумно скользит по каменному полу к окошку. Могучая, как гора, женщина с тёмным лицом и рыжей проволокой волос, в приталенном под грудью халате. Она всё уже знает – впивается взглядом, как голодный вампир. Знает и про бабушку, и про красную комнату, про насюкивания, и про свойства безрецептурного, но вовсе не безобидного лекарства с седативным эффектом, которым лечат страх смерти и на которое подсаживаются, как на сушки с маком. Будь её воля, она бы не продала мне капель, не продала бы мне ничего, а погнала бы шваброй, как мокрую кошку.

Я высыпаю на островок стеклянного прилавка мелочь, собранную накануне с пола.

– Дайте мне, пожалуйста, вот эти капли от сердца, – говорю с наигранной беспечностью, хоть и бултыхаюсь на дне её глаз, проглатывая крик «Помогите!».

– Тебе уже не помочь, девочка. Спасение утопающих… дело неблагодарное. Иди уже быстрее, Профессор ждёт! – говорит она и указывает кровавым ногтем на дверь.

На улице дождь полил шибче, выбивая дробь в лужах и загоняя людей в укрытия, но я не вернусь с одним флакончиком. Я сделаю больше – удивлю, докажу, что я – всё для него! Куплю ещё каких-нибудь сладостей.

Через дорогу, будто мираж, вижу магазин «Продукты» – самый приличный из тесного ряда одноимённых братьев. Он не ест с утра, но сушки-то не еда. Он любит круглые подрумяненные малютки с маком. Сначала любит, а потом взрывается – говорит, что я только сухарь и могу предложить. И правда ведь, правда – змею нужна кровь младенцев или, на худой конец, девственниц. Знаю, он хочет, чтобы я привела ему ещё одну такую внученьку – поладнее да помоложе.

Стоя над прилавком с рядами колбас и блестящих ветчин, булок, армянских лавашей и лепёшек, не в силах остановиться на чём-то, я не замечаю, как происходит то, что он строго-настрого запретил – я зависаю. Не глядя хватаю каких-то вафель, изюма и сушек – с маком.

– Что так долго?

– Нет, я со всех ног, аптека ведь только у метро самая близкая.

Вылакал, высунув розовый язык, сразу полпузырька, как кот валерьянку. Довольный Профессор упивается своим великодушием. Корвалол и великодушие в одном флаконе. Мой благородный рыцарь, мой Господь Вседержитель, Альфа и Омега, позволил преподнести ему дар и тут же забыл, как сон, всё, что было ночью.

– А знаешь, я мог бы стать актёром.

– Как Рейган?

– Рейган был бездарным актёром. Как О. Джей Симпсон[23].

– Он ведь убил свою жену…

Глава 10. Дешёвочка

Был ли это чей-то злодейский замысел, или просто так сложилось, но с О. Джеем у него действительно было нечто общее. Не просто подонок – весёлый обаятельный подонок – профессионал, которому все завидуют и от зависти распускают слухи, пусть даже похожие на правду, которому удалось избежать правосудия – убедить всю Америку в своей невиновности. Оправдан. Кажется, ему плевать на всё, он считает себя выше закона и морали. Он же Маэстро!

Я не хотела оказаться на месте мёртвой Николь[24], мне до неё – сногсшибательной блондинки, секс-бомбы (а Профессору такие и нравились) – как до луны. Но, если бы потребовалось, я бы умерла ради нашей любви.

История самого долгого судебного разбирательства в истории Калифорнии меня завораживала. Я читала об этом деле, когда он позвонил и сказал: «Я еду».

– Родион Родионович, должна вас предупредить, у нас нет горячей воды, – сказала я, но он уже успел повесить трубку.

Чтобы воздать дань единственному актёру, способному к чертям разрушить мой мир и создать заново, я на воображаемой сцене репетирую по ролям пьесу «Я еду, или Профессор желает переночевать».

Действующие лица:

Профессор, возраст его трудно определить.

Соня

Водитель такси

Марина, соседка

Антоша, сосед

Первый гость соседки

Второй гость соседки

Остальные гости

Хор болотных лягушек

Действие первое, явление первое

Действие происходит в старинном особняке с галереями.

Красная комната погружена в вязкий черничный кисель вечернего сумрака. В окне отражается, подражая полной луне, голова уличного фонаря на изогнутой шее. День давно попрощался и под руку увёл за собой надежду, бросив напоследок Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate[25], если ваш день вторит грекам, или Desine sperare qui hic intras[26], если, как мой, поклоняется римлянам.

Простой закон диалектики гласит – плохой знак не предвещает ничего хорошего. Тем утром их было два. Ошарашенная холодной водой, стоя голыми ногами в огромной посудине башмачной формы, я обнаружила, что потухла газовая колонка, работающая на подогрев воды. Дом такой старый, что живёт по своим коммунальным законам и без графика сезонных отключений воды, но горячий поток может прекратиться в любой момент, что происходит с регулярностью раз в полгода. Мосгаз ставят в очередь на ремонт, едут долго, а частники не умеют управляться с раритетом по ГОСТу. Трубы лежат в земле так глубоко, что вода в них не просто холодная – ледяная. Не успеешь даже зубы почистить, как онемевшие пальцы моментально теряют всякую чувствительность. Нет, уж лучше я буду ходить грязной.

Здесь я должна описать, что представляет собой ванная комната. Это продолговатое помещение с окном во двор, в двойной ссохшейся раме не хватает внутреннего стекла, а внешнее наспех замазано белой краской с волосатым следом засохшей малярной кисти, а было бы интересно, спрятавшись с улицы за единственным тополем, подсматривать за обнажёнными соседями. Особый ужас внушают навсегда заевшие шпингалеты. От одного слова «шпингалет» исходит ветхий дух покосившегося строения. А вот форточка, наоборот, – не хотела заедать и закрываться – зимой её невидимой рукой открывал ветер. В два ряда стоят шесть стиральных машинок – я верила, что, если включить их одновременно, наступит апокалипсис. Правда, одна, дальняя в левом ряду, была давно сломана. Мне приходилось протягивать змею провода из трёх удлинителей, через весь коридор от розетки в комнате до ванной, чтобы подключить машинку (средняя в правом ряду) к электричеству. На бортиках ванны сохли водоросли чёрных спутанных волос, вытащенных из стока. Иногда там оказывались ещё такие сюрпризы, как забытое бельё и гигиенические принадлежности. На полу распадался и складывался пазл из мелкой побитой плитки цвета засохших кровяных корок. На двери картина – холст, масло, автор неизвестен – скучный натюрморт с крупным лиловым виноградом и невозможной, как у мастеров раннего Средневековья, перспективой. В разные времена в нашем доме обитали художники от членов Академии художеств до молодых энтузиастов школ современного искусства, устраивающих, к досаде здешних жильцов, однодневные выставки во дворе, оканчивающиеся, однако, ночными представлениями на кухне. К стене за уголки приклеено скотчем отпечатанное на бумаге предупреждение: «Уважаемые жильцы! Настоятельно просим вас во избежание аварийных ситуаций не использовать два клапана регулировки горячей воды одновременно и регулировать температуру посредством…» – дальше размытое пятно и подпись «Ваш МОСГАЗ». Рядом висят анонимные послания, написанные уже от руки: «Вы здесь люди или скот?», «Убирайте за собой – здесь прислуги нет!» Имеется ещё пожелтевший график генеральной уборки с подробным перечнем того, что нужно помыть: туалет, ванная, газовые плиты, полы etc., но он висит на кухне, остановившись на дате 26 августа 2011 года.

Этим утром сдохла не только колонка, но и мышь домовая (mus musculus). Под ворохом половых тряпок в ванной я нахожу окоченевшую тушку. Наверное, она тоже расстроилась из-за потухшей колонки. Что ещё страшное приключится сегодня в Подколокло? Может быть, Профессор опять приедет не в настроении. Может быть, у него разболится печень. Или ему вконец опротивеют повсеместные косность и ханжество, вкупе с моим лицом, но поехать ночью с вечеринки, где закончилось спиртное и стало скучно, ему больше некуда.

Профессор: Ты знаешь, сколько девушек сейчас мечтают оказаться на твоём месте?

Надувая зелёные щёки, вступает хор болотных лягушек: Знает! Знает! Знает!

Соня: Да, я знаю. Я очень вам благодарна. Спасибо, что вы со мной.

Профессор: Я отменил столько встреч, приехал к тебе, хотел сделать приятно, а ты, кажется, не рада.

Соня: Я рада, очень рада. Я так вас ждала.

Профессор: Не похоже, Соня. Хочешь, я уеду?

Хор лягушек: Хочет! Хочет! Хочет!

Соня: Нет, конечно, нет. Пожалуйста, не уезжайте! Никуда вас не отпущу!

Профессор: У меня полно дел. Ты знать не знаешь, как много я работаю.

Соня: Знаю, вы так много работаете, совсем не бережёте себя.

Профессор: Так вот, я поеду.

Тот ещё актёр, он остался. Его реплики я знаю наизусть.

Я иду из ванной в комнату за целлофановым пакетом. Вы помните тот момент, когда целлофановые пакеты стали называть пластиковыми? Я не помню, и мне куда милее называть целлофан целлофаном. Надеваю пакет на руку и беру мышь – её тело удивительно твёрдое, костлявое – когтистые лапки, твёрдые ушки, тонкий хвостик.

Рано, одни соседи ещё спят, другие – отправились на работу, а я могу, пройдя в тапочках по коридору, выйти на крыльцо и незаметно бросить мёртвое тельце в редкие кусты во дворе. Оно бесшумно приземлится, а я застыну на крыльце, наслаждаясь тишиной, рассматривая красную церковь сквозь голые ветки дикого винограда, обвивающие веранду.

А потом уже завтрак и обычный день. До сообщения «Я приехал». Он приехал. Это уже вечер, даже ночь. Сколько было таких ночей, когда он проклинал меня, гадюшник, в котором я живу, и день, когда со мной связался, но всё-таки приезжал по адресу с цифрами и дробями.

Он не водил машину – не любил. Не любил метро и другой общественный транспорт, предпочитал ездить на такси. Всегда на переднем сиденье рядом с водителем.

Я встречала его у ворот, шла впереди – переводила через порог, вела через двор, вверх по лестнице и длинному коридору. Он вернулся в Подколокло, как будто никогда и не уходил.

Профессор: Как от тебя пахнет… дешёвочкой!

Соня: Это малинка.

Профессор: Мне нравится. Аж слюнки текут.

Хор лягушек: Малинка! Малинка! Малинка!

Это была розовая ягодная водичка в большом прозрачном флаконе. Без изысков они и правда, как он угадал, были дешёвыми. Запах химический, как у порошкового напитка Yupi, но такой дикий и возбуждающий, что сухая смесь под лозунгом «просто добавь воды» высыпалась в рот прямо из пакета.

Я, влюблённая идиотка, верила, что малинка, тянувшаяся за мной как шлейф подвенечного платья, придаёт мне шарма. Хороша невеста! Щепетильно рассматривала своё отражение в тусклом зеркале в прихожей – сегодня мой наряд до смешного неотразим. К очередному появлению Профессора я подготовилась с особым тщанием: это обновка – он её ещё не видел, и я радовалась, как весёлый одноглазый пират найденному в просторах Атлантики сундуку с сокровищами. Не золото затонувшей цивилизации, но велюровое розовое платье, такое блестящее и такое синтетическое, что от одного взгляда на него в глазах вспыхивают искры статического электричества. Ткань облепляет тело, как чешуя розовой лососины, идущей на нерест.

От подола отрезала кусок выше колен, чтобы было покороче, как любит Профессор.

– Вам нравится?

– Ничего, – говорит после долгой паузы, как строгий учитель недоверчиво оценивает ученицу, которая обычно отвечает на тройки, а тут на экзамене наклёвывается твёрдая четвёрка, – но могло бы быть покороче.

Профессор прибывает ко мне инкогнито. Ни одна живая душа не должна знать о жёлтых такси у ворот и наших ночных свиданиях.

Профессор родился в 19… году в городе N. Отличался озорным нравом и склонностью к подражанию, при этом ненароком подвергал сомнению все, высказываемые с умным видом, сентенции мужей, восседавших поздними вечерами в глубоких креслах гостиной его отца. Отца любил безраздельно. И мать, и сестрёнку, с которой каждое Рождество устраивал театральные представления среди вырезанных из картона и раскрашенных гуашью декораций.

Подобной декорацией был тёмный коридор в доме с галереями, по которому нужно тихо и быстро пройти до нарисованной на стене двери и спрятаться в красной картонной комнате, щёлкнув тяжёлым засовом, чтобы не столкнуться с соседом, бог знает зачем ночью вытащенным чьей-то неведомой рукой из своего коробка, будто новогодняя игрушка на ёлку.

Когда я выходила встречать такси у ворот, столкнулась с Антошей и Мариной, которые жили в соседней комнате и были моими друзьями. По-дружески я поливала их цветы, кормила дымчатую кошку и слушала на их виниловом проигрывателе Нину Симон, мисс Пэгги Ли и экстравагантные завывания Жанны Агузаровой, пока пара ездила по Европе. А они по-дружески привозили мне немецкий шоколад с Моцартом и приглашали на домашние вечеринки, одна из которых намечалась сегодня.

Марина обняла меня, поцеловала в шею.

Марина: Ого! Как от тебя пахнет…

Соня: Это малинка.

Антоша: Куда это ты такая нарядная?

Я не успела ответить и уже мчалась к выходу, чтобы не заставлять Профессора ждать.

Я честно пыталась потянуть время, пока ребята и прибывшие к ним шумные гости разуются, обменяются приветствиями и скроются в уютном просвете дверного проёма, но дурные знаки с утра дали о себе знать. Профессор хоть и шёл медленно, шатаясь и придерживаясь за стену, столкновение корабля с айсбергом было неминуемо. Когда он привычно проклинал всё на чём свет, расшвыривая ногами обувь удивлённой компании, Марина узнала учёную знаменитость и застыла посреди коридора с округлённым ртом.

Марина: Ого!

Анонимность моего героя повержена, неприступная крепость пала, корабль тонул. Остальные стояли и наблюдали крушение с невинностью троянцев, столпившихся вокруг чудного деревянного коня, невесть откуда взявшегося у ворот их города.

Профессор: Что такое, мы знакомы?

Хор лягушек: Знакомы! Само собой! Вас все знают!

Марина: Не то чтобы…

Соня (шепчет одними губами): Умоляю, не говори никому.

Меня охватил тошный страх – в голове шумело и плыло. Так бывает, когда стараешься размышлять одновременно о конфектах, которые горстями бросали с высоты царского дома разряженной, как на службу, толпе, пришедшей поприветствовать государя в день Кровавого воскресенья 9 января 1905 года, голосе певца Шаляпина и обрушенном при попытке подвесить на верхушку новенькой церкви колоколе, канат от которого смертельным узлом обвил шею самого знатного богатыря деревни.

В комнате мне был нагоняй, и ни малинка, ни новое платье, ни розовая нежность лосося меня не спасли.

Глава 11. Мастер-фломастер

Я не спала ночами, глядя в потолок и ожидая его звонка, как неминуемого наступления утра. Я уже не чувствовала радости, когда он звонил. С той первой ночи в Подколокло, когда я оставила в такси мокрые джинсы, я вела в дневнике счёт его посещений, отмечая, во сколько он пришёл и во сколько ушёл. Он приезжал ко мне тринадцать раз с периодичностью два-три раза в неделю, шесть раз оставался на ночь. Я не могла проследить в этом какую-то закономерность – это не зависело ни от дня недели, ни от его планов на следующий день. Он любил заставать меня врасплох. О том, что приедет, он сообщал уже сидя в такси на пути ко мне, то есть минут за десять-пятнадцать. Я воспринимала эти минуты как милость – дар с барского плеча, ведь он мог этого и не делать, но всё-таки давал мне время, достаточное, чтобы быстро почистить зубы, избавиться от винного привкуса во рту, сходить в душ, переодеться и малость прибраться в комнате, хотя на самом деле он писал заранее, потому что не удосуживался запомнить номер дома, где я живу, и каждый раз просил прислать ему адрес, который, стоит ему только захотеть, он бы легко запомнил, а ещё он сохранялся в истории переписки, и я чувствовала какой-то подвох в том, что он отказывался это сделать – приезжал всегда как в первый раз. Происходило ли это действительно раньше?

Кроме этого, я вела счёт скинутых килограммов. Мой вес уменьшился с 52 килограммов (август) до твёрдых 47 (октябрь) и каменно застыл на этой цифре – не двигался ни вперёд, ни назад вплоть до сегодняшнего дня, но я всё равно считала это большим достижением, гордилась, радовалась колебаниям, пусть даже неуверенным, стрелки весов влево, и день был непоправимо испорчен, если стрелка делала шажок вправо. Каждое утро со страхом, вознося молитву неведомому богу, я вставала на весы, чтобы занести ежедневную цифру в график, прикреплённый к дверце холодильника магнитом с горящими цветными панно, полыхавшими на витражах станции метро «Речной вокзал» в далёком Новосибирске.

Наступил ноябрь. Раз в неделю я стелила чистое постельное бельё и отправляла грязное в стирку. Этот процесс и урчание стиральной машинки успокаивали. Сон редко приходил ко мне без помощи вина, открытая бутылка которого одиноко стояла в пустом холодильнике. И даже выпив на ночь пару бокалов, я не могла уснуть, вглядывалась во тьму за окном и вставала до восхода солнца.

Надев пальто, выхожу на улицу и, спустившись по пустому переулку, вдоль фасадов горчичного цвета и припаркованных жёлтых такси, в круглосуточном магазине на Солянке покупаю, не промолвив ни слова, у вялых армян батон хлеба и помятый стаканчик мороженого. Пройдя три километра вниз по Чистопрудному бульвару, останавливаюсь напротив пруда и, отламывая крупные куски хлеба, кормлю наглых и, судя по всему, прожорливых уток с гибкими блестящими шеями. Плыву по волнам пустых мечтаний.

Брожу бесцельно до тех пор, пока не почувствую приятную усталость. Порой я провожу часы на круглой площади со скамейками. Далёкий рокот удаляющегося трамвая успокаивает. Улица проникает в меня.

После двух часов блуждания возвращаюсь домой и сажусь за стол писать, готовлюсь к предстоящим занятиям, или просто лежу, разглядывая пожелтевшие пыльные плафоны люстры под потолком, пока не наступит время идти в Школу. Однообразие, смутная одинаковость дней, отсутствие различий между сегодня и вчера, расцвеченное только входящими звонками.

Чем ближе становился день рождения Профессора, тем короче был мой сон. Я просыпалась и засыпала с одной мыслью – что же ему подарить? Я готовилась к этому дню, как к конфирмации, что бы это ни значило. Я открыла календарь и увидела, что заветное число выпадает аккурат на среду.

Это был бы первый, не считая милых глупостей, подарок, который я ему дарила.

– Я люблю подарки, – говорил он, намазывая толстым слоем масло на воздушный пористый хлеб в ресторане, где мы ужинали перед тем, как пойти в Подколокло.

– Почему ты мне ничего не даришь? – спрашивал, расплачиваясь по счёту, поэтому стоило ему обмолвиться, что к его новым туфлям не подходят коричневые шнурки – он хочет чёрные, как на следующий день я приносила в Школу и оставляла на его столе кожаные шнурочки; или вручала ему пару новеньких носков – чёрные в рубчик, если он приходил в туфлях, или длинные белые с логотипом спортивного бренда, если он был в кроссовках. Он надевал их, уходя от меня на пары или по своим серьёзным, не моего ума дело, делам; или новую зажигалку каждый раз, когда он терял свою в очередном такси или дарил обступавшим его на вечеринках красоткам.

Я, доходя до беспомощного отчаяния, ломала голову над подарком. Хотела бы я подарить ему что-то неожиданное и умопомрачительно дорогое – новенький блестящий автомобиль, норковую шубу или вручить ключи от квартиры, чтобы он наконец съехал от своей волчицы. Это была всего лишь мечта, но я изо всех сил подпитывала её. Я не знала наверняка, привела ли его жена в исполнение угрозу расстаться с ним, тем самым изгнав его из своей квартиры. Не знала, где он живёт. Спросить об этом напрямую было бы безумием. Ночами он приезжал в Подколокло на такси, а утром уезжал на занятия. Больше я ничего не знала, но предполагала худшее – до сих пор он не ушёл от жены, потому что ему всего-навсего больше негде жить – не со мной же в гадюшнике.

Поначалу меня тревожили бесконечные утренние звонки, которые будили его слишком рано, но потом я привыкла. Лежащий на столе телефон вибрировал громко, как обезумевшее насекомое. После третьего или четвёртого звонка он берёт трубку, подносит к уху и молчит. Из динамика доносится знакомый мне истеричный, срывающийся на крик, голос:

– Родион? Родион, где ты?

Он не говорит ничего, лишь прикрывает глаза и, сомкнув губы, мычит в трубку.

– М-м-м-м…

– Родя, что с тобой?

Интимность этого обращения до оцепенения поражает меня – даже в мыслях я не могла обратиться к нему с такой непосредственной родственной близостью. Родя – это человек, с которым, кажется, я не знакома, человек, который каждый или почти каждый вечер возвращается домой, готовит на ужин цыплёнка, ложится спать в постель с одной и той же женщиной.

Он чуть приподнимается на локте, прижимая плечом телефон к уху:

– М-м-м-м-р-р-р-р…

Так талантливо, как прирождённый актёр, изображает невменяемость, что я сама начинаю беспокоиться о его состоянии. Из трубки прорываются плаксивые увещевания:

– Родя, где ты? Скажи, я за тобой приеду.

Непроизвольная улыбка легонько искажает его губы.

– М-м-м-му-уыр-р-р… йа сплю-ю-ю, – отвечает хриплым, едва различимым голосом и, комично отводя от уха телефон, из которого вот-вот вырвется чёрное волосатое нечто, сбрасывает звонок. Я чувствую себя неловко, наблюдая эту часто повторяющуюся сцену, подскакиваю с кровати и в беспокойстве хожу туда-сюда по комнате, занимая себя приготовлением кофе. Молчу, делая вид, что не слышу то, что мне не положено слышать. Закончив немой разговор, он как ни в чём не бывало обретает способность чётко и внятно говорить:

– Ты чего такая замороженная?

– Я? Нет, ничего. Думаю, что вам подарить на день рождения.

– Боже! Не напоминай – я такой старый!

На самом деле он обожал свои дни рождения. А я любила дарить подарки больше, чем получать, и с досадой обнаружила, что в том, что касается общего подарка, на одногруппников полагаться нельзя – они даже не знали, когда у него день рождения, и пропустили бы его не моргнув глазом, если бы я на перемене, когда Профессор, предоставив нас самим себе, вышел покурить, не сообщила новость:

– У Мастера скоро день рождения.

– Когда?

– В следующую среду.

В ответ непроницаемое молчание. Все, будто сговорившись, делали вид, что не слышат.

– Давайте что-нибудь ему подарим? – настаиваю я.

– А мы должны что-то дарить?

– Конечно, – я окидываю взглядом аудиторию, по очереди заглядывая каждому в глаза, – обязательно!

– Обязательно? – переспрашивает девочка с изумрудными волосами, ярко-зелёный оттенок которых заметно потускнел с того дня, когда Профессор зажимал её в тёмном углу бара на Николиной Горе.

Напряжённые лица в аудитории нервно переглядываются. Парень по прозвищу Горшок многозначительно смотрит на Плюща, Плющ столь же многозначительно смотрит на девочку с завязанными в жизнерадостный хвост волосами, которую я называла Озорницей. Она, слюнявя во рту тонкий кончик хвоста, смотрит на Русалку – распущенные волосы закрывают, словно штора, половину лица, которое оборачивается, выискивая одобрение, к похожей на Мэрилин Монро Святой Марии, а та зыркает на Японца, который, заручившись негласной поддержкой всех остальных, говорит мне:

– Ну, раз ты считаешь, что это обязательно, то сама и дари.

Самая что ни на есть бесстыдная неблагодарность. Он всё для них делает, а они… Смысл всех этих переглядываний был мне вполне очевиден: раздражение и зависть. После злосчастной поездки на дачу группа относилась ко мне с недоверием. Даже два месяца спустя моё поведение было предметом для шуток. В их глазах я была тупой фанаткой, до безумия влюблённой в Мастера. Но дело было не только во мне, но и в том, что порой на мастерских Профессор был груб. Не щадил чувств, не церемонился. Его шутки, от которых у меня бежали мурашки по коже, казались им, мягко говоря, неуместными. Я была единственной в группе, кто понимал его холодный юмор. Разве не смешно? Это же смешно! Это же шутка! Но его шутки никто не ценил, кроме меня, а мне нужно смеяться осторожнее, чтобы не выдать свою слишком явную привязанность. Это ничего, что придётся жить в беспрерывном страхе, удерживая на лице улыбку.

Кое-кто из девочек, о чём я узнала, подслушав через закрытую дверь кабинки туалета – говорить при мне они бы не стали, – затаил обиду на Мастера после того, как он позволил себе в их присутствии помочиться в реку. Я еле сдержала смех, представив ситуацию, которая, к сожалению, канула в лакуны моей памяти. И это только часть айсберга – вокруг него плелись фантастические интриги с налётом мелодрамы. Я искренне не понимала их возмущения и не раз, слушая подобные разговоры, вспоминала слова Профессора: «Все вдруг стали ханжами» и «Вокруг враги. Все мне завидуют».

Он не был зол, как вы могли бы подумать, в отличие от меня – злобной серой пылинки, которой порой в голову приходили такие немыслимые проделки, что вообразить невозможно, а рассказать так вообще – смешно и стыдно. В холле на втором этаже Школы напротив каморки, где спал охранник, располагался кухонный уголок – кулер часто с пустым баллоном воды, длинный узкий стол с чайником и очередью кружек с отколотыми краями и тёмным налётом внутри, которые когда-то принесли и оставили давно выпустившиеся ученики, и на невысокой тумбе, в которой хранилась коробка с чайными пакетиками и засохшие остатки недоеденного кем-то печенья, с холодным стоицизмом возвышалась старенькая кофемашина, которая готовила не то чтобы очень вкусный, но бодрящий кофе. А главное, этот оазис находился вблизи учебных классов и, чтобы быстро выпить чай или кофе, не приходилось спускаться в находившуюся на цокольном этаже столовую. Так удобно и так ладно всё продумано: всего-то нужно взять кружку, заглянуть внутрь, проведя пальцем по ободку, найдя её если не идеально чистой, то просто пригодной, чтобы поставить в аппарат, нажать кнопку и ждать, когда под вздохи и кряхтение машины польётся тёмная жидкость. А пока ждёшь, можно пройти по коридору, заглянуть в соседний кабинет, где обсуждались такие важные вопросы, как кто, с кем на прошлой вечеринке, в баре, в квартире, на вписке весело проводил время или куда можно пойти вечером, или заглянуть в сканировочную, где студенты из мастерской фотографии сканировали плёнки, или узнать домашнее задание, поболтать о том о сём, назначить свидание, etc., а потом вернуться и выпить наконец кофе.

Я подглядывала с лестницы, ведущей на этаж с кухней, и ждала удобного случая, когда временный хозяин кружки отлучится. А дождавшись, тихонько, одним коротким быстрым движением, с точностью и лёгкостью колибри на полдюйма сдвигала кружку так, что кофе из рожка проливался мимо. О, как же я внутренне хохотала, проделав это в первый раз, когда читала недоумение и досаду на лице студента, который лишь отошёл посмотреть расписание киноклуба – в этом месяце шла ретроспектива Пьера Паоло Пазолини, и в ближайшую субботу показывали фильм «Теорема».

Я невинно развожу руками, а про себя бормочу: «Ах, какая я гадкая, как дьявол, дьявол, дьявол».

Проделывать такую штуку noch einmal, noch einmal, noch einmal[27] было уже не так весело, но продолжало приносить смутное удовлетворение. Профессор даже отчасти не был так жесток, просто не мог сдержаться, чтобы в минуту восхитительнейшего вдохновения не посмотреть, чем обернётся какая-нибудь пришедшая на ум шутка. Реющий в высотах дух, у которого не было слабостей, кроме как, закинув удочку, зацепиться крючком за подол платья Фата-морганы, дёрнуть и посмотреть, что затем будет, даже не мог вообразить, что его шутки кого-то серьёзно задевают.

Мне предстояло самостоятельно придумать два подарка – от себя и от группы. Со вторым дело обстояло проще. Этот подарок должен быть, во-первых, не слишком личным, во-вторых, остроумным, а в-третьих, должен показать, что создан общими усилиями. Я боролась с тщеславием, о существовании которого раньше и не подозревала, чтобы Мастер не догадался, что это всё моя единоличная инициатива.

Я всегда неуклюже стояла в стороне, когда нужно было делать что-то вместе с одногруппниками, но сейчас я вышла в авангард – было неловко, но и от мук можно испытывать наслаждение. Спросила, мол, не будут ли они против торта? Разве можно быть против деньрожденческого торта? Первой их реакцией был смех. «Валяй», – ответили они.

Торт, который мы сможем вместе съесть на мастерской, должен стать символом сплочённости нашей группы. Но не просто банальный торт, а торт с изюминкой, торт специально для Профессора.

Если у тебя есть лимоны, сделай лимонад. А у меня есть обычный прямоугольный торт, пусть будет «Птичье молоко», и сделанный по заказу лист съедобной сахарной глазури, на котором напечатана фотография – та самая, где мы лежим в шезлонгах на фоне осеннего леса, сделанная на Николиной Горе.

Я представляла, как Мастер будет хохотать, когда снимет картонную крышку с коробки торта и увидит, что на нём изображено. Я надеялась, что он оценит продолжение, которое получит наш совместный фотопроект, которым он так загорелся в тот вечер на дипломатическом пляже.

Со вторым подарком, от меня лично, дело обстояло сложнее. Я пыталась копить, откладывала деньги в ящичке комода, и, несмотря на то, что экономила даже на самом необходимом – еде и колготках, – я сидела без работы и скопить на что-то грандиозное не получалось. В голову лезли банальные мысли. Я уже отчаялась придумать что-то особенное – времени оставалось мало – и уже была готова пойти в магазин для взрослых, чтобы выбрать что-то из их незамысловатого ассортимента – наручники, ошейник, кляп или плётку. Меня останавливало то, что я знала – он такое не любит. Я представляю, как смотрю на него и слышу заранее, что он скажет:

– Фу, это так пошло, – а потом добавит: – Это подарок для тебя или для меня? Ты ведь хочешь, чтобы я на тебя надевал кляп и тебя заковывал в наручники?

И он был бы прав – не его я собиралась хлестать плёткой.

Идея пришла внезапно. Он лежал на кровати в Подколокло, в наполненной красным светом комнате, а я встала, чтобы поднять и аккуратно сложить его вещи, чтобы наутро они не были мятыми. Больше пошлости он не любил только ходить в мятом. Когда вешала его джинсы на стул, услышала звон монетки, которая выкатилась из кармана и упала на пол. Следом за ней выпал его школьный пропуск. В Школе студенты называли его по имени-отчеству или Профессором, а за спиной в шутку – Принцем. Я подняла пропуск и вслух прочитала:

– Родион Родионович Принцып. Мастер.

– Мастер-фломастер, – сказал он, – положи, где взяла.

Мастер. Фломастер. Я наконец придумала, что подарю ему, и так обрадовалась, что запрыгала на месте и захлопала в ладоши. Он не догадался, что привело меня в такой восторг, и спросил, что случилось. «Это сюрприз», – ответила я. Так и было, так и было. Сюрприз. Я забилась к нему под одеяло и, всё ещё заливаясь смехом, целовала и тискала, как самое драгоценное в мире существо.

Он запретил мне произносить слово «любовь», но я вся изводилась от желания признаться в любви, которая не смеет себя назвать. Мой подарок – это признание в любви, а также – это шутка, над которой, если мне повезёт, он посмеётся. Смех – наивысшая из похвал. Я готова пойти на многое, чтобы услышать его смех. Не знаю почему, но я была уверена, что это хорошая идея и развеселит его. Может, ему даже понравится.

Я сделаю татуировку. Я не очень-то любила татуировки, предпочитая им чистую, как у Профессора, кожу, хотя у меня и была парочка надписей на руке (Голод и Anorexia), которые в своё время я не могла не сделать, а теперь будет ещё одна на двух ногах. Чёрным готическим шрифтом я напишу на участке кожи чуть выше колен, но ниже края юбки – «Мастер» на левой ноге, «Фломастер» на правой. Вот моё признание в любви – я люблю его и ничего не боюсь.

Порой он заставлял меня перечислять, что со мной не так: стеснительность и ханжество, фригидность и холодность, невзрачность, паршивая квартирка и, наконец, злоупотребление алкоголем. Я не находила в себе ничего, за что меня можно было бы любить. Шагая в тату-салон, я надеялась, что он полюбит меня за мою преданность. И татуировка была сделана, чтобы лишний раз доказать, – мол, вот она я, смотрите, какая я хорошая, какая преданная ученица, я сделаю всё, чтобы вас рассмешить. Было совсем не страшно и даже приятно.

Свеженькая татуировка блестела на покрасневшей коже. Раньше всё, что я делала, выходило как-то криво, чего-то недоставало, но вот она – моя татуировка – получилась идеальной, такой красивой, что от радости, подступившей к горлу, я чуть не захлебнулась. Сидя на кушетке в тату-кабинете, я и плачу, и восхищаюсь – всё разом, размазываю слёзы по лицу, но они всё равно падают и звонко разбиваются о голые ноги. По дороге домой я покупаю новое бельё и колготки.

Наступила среда. Я спала плохо, но, несмотря на это, чувствовала себя хорошо, ещё лучше, замечательно. Я пошла в Школу, надев длинное, ниже колен платье, чтобы до времени скрыть сюрприз.

Шагая по опавшим листьям, с тортом в коробке, я чувствую себя окрылённой. Я рада настолько, что выгляжу глупой. Глупо улыбаюсь, покупая перед занятиями в магазине рядом со Школой одноразовые тарелки и приборы. Но, войдя в класс, пытаюсь сомкнуть губы, чтобы не выдать своего нетерпения.

Увидев коробку с тортом, Профессор с искренним удивлением восклицает:

– Так-так-так, что это тут у нас? – Он снимает крышку и несколько секунд удивлённо молчит. – Это мне?

Мы все синхронно киваем. Ничто не могло бы сделать этот час более торжественным.

– Вот это произведение искусства! Оно съедобное?

Его улыбка, когда он наклоняется к торту, чтобы разглядеть изображение, выражает большое, торжественное, удовлетворённое счастье.

– Попробуйте, – говорю я, протягивая нож, который предусмотрительно захватила из дома.

Он смеётся и говорит, что это очаровательно. Студенты полукругом обступают его, когда он, взяв нож, аккуратно, чтобы не повредить лица на картинке, разрезает торт, а я раскладываю куски на тарелки и протягиваю каждому изображение с ним самим. Они уже не смотрят на меня так недоверчиво, а кое-кто, попробовав торт, даже одобрительно улыбается.

– К такому торту нужно шампанское! – говорит Профессор.

Плющ и Горшок быстро соображают, и через пятнадцать минут на столе оказываются две бутылки шампанского, хотя в Школе запрещено распитие спиртных напитков. Мы закрываем дверь аудитории, и Мастер с хлопком откупоривает бутылку.

Разлив тёплое шампанское, он протягивает мне мягкий пластиковый стаканчик с пузырящимся, янтарного цвета напитком.

– С днём рождения, – улыбаясь, тихо говорю я. Беру стаканчик, но, не делая ни глотка, отставляю его на стол. Сегодня я, несмотря на праздник – в честь праздника, – собираюсь до самого позднего вечера сохранять трезвость. Может быть, он позволит мне выпить немного вина, которое припасено у меня в красной комнате, но только если мы окажемся наедине и я покажу ему свой сокровенный подарок, который слегка покалывает и чешется под колготками.

Я снова стою в сторонке, но чувствую себя в самой гуще событий. Я не свожу с него глаз. Вокруг гудят голоса. С умилением, довольная собой, я наблюдаю за тем, как всё удачно сложилось – и торт, и шампанское, и выражение приятного удивления на лице Профессора, который, пренебрегая приборами, ест прямо руками. Я смотрю на него с таким обожанием, будто вижу впервые, как он смеётся, как быстро двигается его тело, от которого исходит запах опасности, тело, способное причинить боль, но сейчас всё по-другому: он расслаблен и доволен – жуёт торт и запивает шампанским. Я могла бы умереть прямо сейчас, и это было бы прекрасно.

Каждый раз, когда мы встречаемся, я так нервничаю, будто мне приходится заново с ним знакомиться. В нашу последнюю встречу он был мной недоволен. Гнев читался в его глазах. В любой момент он мог впасть в ярость, и чаще всего эти вспышки были обращены на меня. Никаких инструментов, чтобы справиться с ними, у меня не было. Я напоминаю себе об этом, чтобы сильно не расслабляться. Я не в силах предугадать, чем закончится сегодняшний, так хорошо начавшийся день, возможно, он обернётся катастрофой, но я знаю, что жить стоит ради таких волнующих мгновений, когда чувствуешь небывалый подъём и, как ни удивительно, безграничную власть.

Кто-то стучит в дверь. Бутылки ныряют под стол, а стаканчики с опозданием прячутся за спины. Заглядывает, почувствовав через закрытую дверь запах праздника, девочка с красными волосами. Жуткая девица преследует нас, как сумасшедшая бывшая.

– Заходи-заходи, – говорит Профессор, – у нас кое-что для тебя есть.

Он берёт её за локоть и подводит к столу с тортом, от которого остался один кусочек – тот, где на фотографии она лежит в шезлонге.

– О боже, – она пищит от удивления, прикладывая ладонь ко рту, – это же я! Почему меня никто не съел? Я невкусная?

– Вкусная. Ешь! – приказывает Профессор.

Торт быстро исчезает. Я заглядываю в коробку и вижу остатки глазури, размазанной по бумажному дну коробки. По партам рассыпаны крошки. Всё, что осталось от праздника. Я смахиваю их на пол, навожу какой-никакой порядок, собираю мусор в пакет. Когда шампанское было выпито, мы выходим из Школы. На улице гуляет ветерок, поднимает и закручивает опавшие листья. Я уже не удивляюсь, что девочка с красными волосами увязывается за нами, и мне кажется, что это навсегда – мы никогда от неё не отделаемся.

На метро мы доезжаем до «Курской», где должны встретить Бориса Дмитриевича и вместе пойти в ресторан, куда Профессор, не принимая отказа, пригласил всех после мастерской.

Профессор говорит, что у него есть одно дело в торговом центре возле метро. Он оставляет одногруппников во главе с Борисом Дмитриевичем перед эскалатором, ведущим в супермаркет на минус первом этаже, чтобы они спустились и купили вина, а сам целенаправленно двигается в обратном направлении по торговому залу.

– Пойдём со мной, – бросает мне из-за спины так, что слышу это только я.

Что-то внутри меня переворачивается. Я иду – что ещё делать? Стоит ему только захотеть, и я след в след иду за ним, как аромат его одеколона – всегда на шаг позади. Мне ужасно неловко оставлять одногруппников, выставлять себя дурой, которую они сейчас же примутся на все лады обсуждать: «Посмотрите только на неё, что она о себе возомнила, и этот торт – разве не ужасно?» Они могли заподозрить бог весть что, но это пугает куда меньше, чем свод всех частей тела Профессора, маячивший впереди. Я и сама не подозреваю, куда и зачем мы идём, но он должен увидеть меня позади, когда обернётся.

Он подходит к стеклянному островку в центре зала, над которым возвышалась одинокая, высокая, как мачта корабля, девушка в белой блузке. Подойдя, он любезно с ней здоровается, достаёт из кармана куртки жёсткую коробочку и, открыв её, говорит, что ему подарили часы, но браслет великоват, и он хочет его укоротить.

– Конечно, давайте посмотрим, – бойко отвечает девушка. Она уверенными руками достаёт часы из их мягкого, с белой подушкой, гнёздышка. Это электронные часы марки Casio G-Shock с металлическим чёрным браслетом. Я замечаю, что они удивительно похожи на те, которые он носит сейчас, только крупнее и более глянцевые.

Он снимает старые часы и убирает в карман.

– У вас последняя модель. Очень редкая.

– Значит, у меня эксклюзив?

– Верно. В нашем бутике такой ещё нет, – говорит она, выверяя на его запястье, на сколько звеньев нужно укоротить браслет до подходящего размера, – очень хороший подарок.

– Да? А что можно делать в этих часах? – спрашивает Профессор.

Я вижу нехороший блеск в его зелёных глазах.

– Всё что угодно.

– И заниматься сексом?

– Нет, сексом заниматься нежелательно, – она улыбается, и на щеках появляются ямочки.

– Почему?

– Вдруг вы случайно ударите ими свою партнёршу.

Он смеётся так, словно это самое смешное, что он слышал в жизни.

– А вдруг ей это понравится?

Я думаю, что эти слова адресованы непосредственно мне, и ошибаюсь. Может показаться, что его вопрос намекает на мои маленькие слабости, когда я прошу его ударить меня – в области желаний я не слишком изощрена, – но по его голосу, интонации, поглощённости разговором с незнакомкой я догадываюсь, что он напрочь забывает о моём присутствии, а я, как досадное недоразумение, стою и слушаю с открытым ртом.

– Вот так хорошо? – Ариадна, как я читаю на её бейджике, защёлкивает браслет на его запястье.

– Да, – отвечает он, потрясая рукой.

– Не туго?

– Нет, идеально.

– С днём рождения, – говорит Ариадна.

– Спасибо! – говорит он и уходит, не посмотрев в мою сторону.

Широкими шагами и слегка наклонившись вперёд, он идёт впереди меня, а я стараюсь его догнать. Слышу, как он, чуть повернув голову, бросает мне:

– Напьёшься сегодня – убью.

Студенты с Борисом Дмитриевичем и с вином в шуршащем пакете уже ждут нас у выхода. Вино они пьют по дороге прямо из горла, передавая друг другу бутылку. Мне страшно. Морально я готовлюсь к встрече с его женой, ведь не кто иной как она, подарила ему эти часы, значит, у них всё хорошо, и немыслимо ей пропускать праздник.

Фасад ресторана с деревянной вывеской под крышей увешан электрическими гирляндами. Разноцветные огоньки мигают, как на Рождество, а из окон льётся тёплый золотой свет. В воздухе витает новогоднее настроение, хотя праздник ещё не скоро. Прежде чем зайти, мы стоим возле входа – Профессор в кругу студентов – они курят и наскоро допивают вино. Пустая бутылка отправляется в урну. Он, придерживая дверь, пропускает всех вперёд. Когда я последняя захожу перед ним, он как-то мрачно, предупреждая уже во второй раз за сегодня, говорит мне на ухо:

– Только держи себя в руках.

Тяжёлая дверь за нами закрывается, и через мгновение к нему возвращается прежняя безмятежность. Я киваю, хоть он и не видит, проходя впереди меня. Я всё поняла.

Внутри стены покрыты терракотовой краской, украшены разноразмерными фотографиями в рамках. По узкому коридору из зала в зал под громкую музыку снуют люди. Я узнаю мелодию и пытаюсь вспомнить, в каком фильме её слышала. Вероятно, в старом чёрно-белом фильме, где в конце герои целуются и, сев в автомобиль, уносятся в закат.

Мы направляемся за Профессором в дальний по коридору зал, где за двумя длинными столами его уже ждёт компания. Подумать только, сколько людей! – мужчин и женщин, студентов и преподавателей, которые в этот день получили приглашение на спонтанное празднование. Они устроились кто на деревянных стульях, кто в мягких, придвинутых к столу креслах. Бокалы уже наполнены, приборы сверкают в мягком свете. Он долго здоровается со всеми, обнимает и целует в щёки людей, которые встают со своих мест, чтобы поздравить его. Некоторым он показывает новые часы. Будь это обычный день, мы бы сидели сейчас во вьетнамском кафе, Профессор к этому времени уже бы съел свой «Фо Га» и пил бы третий бокал пива. В моей груди разворачивается целое царство печали. Мне отчаянно хочется исчезнуть, но уйти сейчас было бы немыслимо.

Я пытаюсь не таращиться на его гостей, быть незаметной, хотя для этого мне не нужно особо стараться. Я собираю все силы, чтобы вести себя как ни в чём не бывало, ожидая, что в любой момент могу быть застигнута врасплох – и, выйдя из дверей одного из залов, появится волчица, сядет на стул рядом с ним, обнимет его за плечи и улыбнётся своим волчьим оскалом. Она просканирует взглядом всех за столом на предмет того, есть ли среди нас те, кто спит с тем, с кем спать не следует.

От шума голосов и перезвона бокалов над столом гудит и кружится голова. Я, пытаясь сосредоточиться, рассеянно разглядываю интерьер ресторана, обращая внимание на выставленные напоказ детали – огромный портрет Хемингуэя над камином, плакаты из Америки 70-х с улыбающимися девушками в стиле пин-ап, бумажные фонарики под потолком, раритетное аптекарское стекло на полках. Вдоль покрытого белой скатертью стола стоят тарелки с закусками, большие блестящие подносы с сыром и фруктами.

С обеих сторон от меня тянулись руки, наперебой звенели вилки, но я, игнорируя настойчивое урчание в животе, проявила несвойственную мне умеренность – положила на тарелку лишь пару кусочков сыра и ломтиков свежего огурца, минуя керамические формочки с соусами – сливочным, зелёным, предположительно песто, и поблёскивающим жидким мёдом. В центре стола стояли бутылки с вином. В воздухе витал насыщенный алкогольный аромат, а голоса гостей были громче, чем нужно, чтобы слышать собеседника. Смех бил по ушам, как и звон чокающихся бокалов.

– С днём рождения!

– С днём рождения!

– С днём рождения!

Поздравления и тосты раздавались с разных концов стола. Красное вино плескалось, оставляя маслянистый след на стенках бокалов. В зароке, принесённом мной в безопасности Школы, образовались лакуны. Должна ли я совсем отказаться от алкоголя? Быть может, позволительно в такой вечер чокнуться со всеми, будет невежливо отказываться выпить за здоровье Профессора? И попросту я буду чувствовать себя очень глупо, сидя весь вечер с вытянутым лицом и отпивая воду из стакана.

Неверная трясущаяся рука потянулась к бокалу и застыла на полпути. Я оглянулась на Профессора, который не смотрел в мою сторону, сглотнула и вернула руку к себе на колени. Нет, ещё рано. Стоит подождать, пока он сам немного опьянеет и утратит бдительность.

Беру кусочек янтарного сыра на шпажке, чтобы чем-то занять руки, но всё-таки улучаю момент, когда, как мне кажется, Профессор увлечён разговором, пододвигаю к себе бокал и чувствую на себе чей-то взгляд. Поднимаю глаза. Напротив меня сидит незнакомый мужчина в клетчатом пиджаке, с длинными, зачёсанными назад волосами и аккуратно подстриженной бородой.

Он разглядывает меня с интересом, явно пытаясь понять, как я здесь оказалась, и мне передаются его мысли – я гадаю, что я здесь делаю? Вспоминаю про татуировку, показать которую Мастеру у меня ещё не было возможности. Мужчина улыбается, и я вижу ряд мелких зубов.

– Привет! – говорит он, продолжая хищно улыбаться.

– Добрый вечер.

– А ты… разумеется, учишься у Родиона?

– Разумеется, – повторяю я, вычерчивая ногтем круги на скатерти.

– Первый курс?

– Второй, – отвечаю я.

– Интересно, – говорит он, – я тебя раньше не видел.

– Я вас тоже.

– Можно на «ты», – говорит он.

В этот момент за его спиной проходит, скользнув по мне равнодушным взглядом, Профессор с компанией. Они идут курить на улицу.

– Хорошо, – рассеянно отвечаю, продолжая вычерчивать пальцем круги на столе, но пододвинув руку немного ближе к бокалу.

– Кирилл Пшеница, – говорит он, протягивая руку над столом. Я поднимаю голову, ловлю своё мелькнувшее на стенках бокала отражение. Молча пожимаю руку.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Соня, – отвечаю я.

– Ты не пьёшь?

– Мне нельзя.

– Почему?

– Потому.

Он смеётся и наполняет стоящий передо мной бокал.

– Давай за знакомство.

И правда, пока Профессора нет за столом, можно воспользоваться этой возможностью. Я выпрямляюсь на стуле и подаюсь вперёд, чтобы взять бокал. Ну наконец-то. Уверенная, что могу пить, не теряя головы, я, чокнувшись, мигом его осушаю. Вкус пронзительно-кислый, вязкий, после чего наступает сладость. Мужчина напротив смеётся.

– Вот так, – он протягивается за бутылкой и снова наполняет мой бокал, – а теперь за Профессора!

Мы чокаемся, и я выпиваю до половины. Вино кружит голову, но чувствую я себя хорошо – я больше не тот человек на вечеринке, что вечно оказывается в одиночестве. Хватаюсь за разговор с ним как за соломинку.

– А вы чем занимаетесь? – спрашиваю я.

– Ты, – он откашливается. – Я журналист.

– Журналист? – я смеюсь и делаю ещё несколько глотков. – Не может быть!

– Почему не может быть? – удивлённо переспрашивает он.

– Просто я знала одного журналиста с такими же именем и фамилией в своём городе, – сказала я, стараясь изо всех сил придумать что-нибудь такое, что произвело бы впечатление.

Сама не понимаю, как рождается этот обман – никого по имени Кирилл Пшеница я не знала, но от разлившегося по телу тепла я смелею и придумываю эту глупую ложь. Волнует идея сделать что-то, что идёт вразрез с обычными действиями.

– Да ты что? И правда не может быть! А где ты жила? – спрашивает он, и мы обмениваемся улыбками.

– В Новосибирске. Ты точно не он? – спрашиваю, обнимая обеими руками бокал в винных потёках.

– Насколько мне известно, никогда не жил в Новосибирске, – говорит он и подливает мне ещё вина – я сбиваюсь со счёта, какой уже бокал пью, а за его спиной в этот момент, возвращаясь на своё место, проходит Профессор. Меня обдаёт холодом.

– Он писал для интернет-портала Нгс. ру, – выдавливаю я.

– Очень интересно, – он достаёт телефон, – давай посмотрим.

Его голос журчит как ручей. Пока он занимается поисками своего несуществующего однофамильца, я допиваю остатки вина, стараясь краем глаза следить за местонахождением Профессора. Он увлечён разговором с Борисом Дмитриевичем. Вертит новые часы на запястье.

Мы поговорили с ним ещё минут пять, после чего он, так и не найдя подтверждения моим словам, утрачивает ко мне интерес и обращает внимание на сидящую рядом девушку в платье с зелёным, сверкающим, как чешуя, корсетом, что задевает меня больше, чем я могла предположить. Всего лишь напоминание: во мне нет ничего интересного. Я отчего-то злюсь на него и на весь свет. Он, этот журналист, во всём виноват, если бы не он, я бы не нарушила обещание, я бы не стала пить. От неизбежности наступающего опьянения меня душит паника. Но что делать дальше? «Посиди подумай, – говорю я себе, – не забывай, что никто не знает твоей тайны и никто не должен узнать».

Вроде бы ничего не происходит, но что-то не так. Я бросаю взгляд на Профессора. За весь вечер он не обратил на меня ни малейшего внимания, но сейчас смотрел на меня в упор. К лицу мигом приливает жар. Тошнота подкатывает к горлу. Я, смущённая, робко киваю в ответ. Он отворачивается.

Скоро толпа за столом начинает редеть. Гости подходят попрощаться с именинником. С шуточным недовольством он просит их остаться, но после долгих уговоров они всё-таки уходят. Те, кто остаётся, пересаживаются на освободившиеся места ближе к Профессору. Он посмеивается, рассказывает какие-то увлекательные истории с актёрским мастерством, хватаясь то за бутылку, то за вилку, разыгрывает сценки из своей профессорской жизни.

Теперь всё, что я видела, слышала или вспоминала, усиливало нарастающий во мне панический страх. Я ускользаю в туалет, отчасти по надобности, отчасти чтобы побыть в одиночестве, перевести дух и хоть как-то привести мысли в порядок. Я часто так делаю на вечеринках. Отчасти это помогает. В туалете я смотрю в зеркало на свои раскрасневшиеся от вина щёки, понимаю, что не знаю, что делать дальше – уйти или дождаться конца вечера, чтобы поехать в Подколокло вместе с Профессором и показать ему свой подарок? Уверена, уйди я сейчас, этого никто бы не заметил и для меня всё обернулось бы наиболее благополучным образом, но я не осмеливаюсь попрощаться, поэтому решаю действовать по обстоятельствам, что бы это ни значило.

Вернувшись на своё место, я присоединяюсь к разговору соседок, одна из которых рассказывает про то, как три месяца жила в Италии, как местным мужчинам нравятся блондинки, как они, не давая ей прохода, кричали вслед «Бэлла». Мне отчаянно хотелось ещё выпить, ещё немного, только чтобы пережить этот вечер. Мы рассеянно внимаем рассказу девушки из Италии, которая продолжает говорить о приключениях в палаццо Питти с её бойфрендом-итальянцем. Гул голосов становится тише. Вечеринка явно близится к завершению. На другом конце стола сидит Профессор, трое его собеседников из числа выпускников и журналист. Я больше не боюсь, что появится волчица – эта угроза кажется теперь эфемерной и незначительной. Другой страх пронзает меня насквозь – теперь я боюсь, что он заметит моё опьянение. Я словно провалилась в страшный сон и не могла заставить себя проснуться. Я пододвинула к себе тарелку и поковырялась немного в куске подсохшего торта. Он оказался приторно-сладким, и пить захотелось ещё больше. Меня терзала страшная жажда.

Я смотрю в окно. Оно выходит на пустой двор. Снаружи идёт густой снег. Первый в этом году. Подсвеченный огнями гирлянд, он окутывает дом белой пеленой, но сквозь неё проступают и густятся необычной черноты тени. Я пытаюсь расфокусировать взгляд и вижу дикие земли, которые были здесь прежде, чем появились люди.

Профессор и вся его мужская компания встают и одеваются, собираясь уходить. По всей видимости, и мне здесь больше нечего делать. Я тоже встаю, проверяю, не оставил ли Профессор что-то из вещей, и, на ходу натягивая пальто, в дверях догоняю их. Мои соседки остаются за столом одни.

Мы выходим на тёмное крыльцо, озарённое светом из окон. Чуть покалывает мороз, в воздухе будто стоит дым. Снег лежит на нагих ветках деревьев. Небо по-прежнему полнится вихрем мягких хлопьев.

Мужчины стоят ко мне спиной, слишком поглощённые своим разговором, даже не замечают, как я подхожу. Они, негромко смеясь, наперебой прощаются с Профессором. Среди них и весёлый журналист, который, пожимая Профессору руку, что-то шепчет на ухо. Потом я ловлю на себе его любопытный взгляд. В конце концов они садятся каждый в своё такси и разъезжаются. Я остаюсь один на один с Профессором. Он вышагивает по крыльцу пьяный и обозлённый, вероятнее всего – на меня. Щёлкает зажигалкой. В одной руке у него зажжённая сигарета, в другой – бутылка шампанского, из которой он периодически отпивает. Я смотрю, как он пошатывается. Он чем-то озабочен. Ему плохо со мной, и я не знаю, что сделать, чтобы ему стало лучше. В натянутых между деревьями проводах пощёлкивает электричество. Огоньки тревожно мигают. Я вдыхаю сигаретный дым вместе с зимним воздухом. Подъезжает такси.

– Поехали, – говорит он напряжённо и щелчком отбрасывает сигарету.

Мы садимся – он на переднем сиденье, а я, как всегда, сзади.

– Ты пьяная, – тон его голоса становится обвиняющим.

– Вовсе нет, – отвечаю я, хотя да. Страх сводит живот.

– Я просил тебя только об одном – не напиваться. Неужели это так сложно?

– Но я не напивалась, – я, не отрываясь, смотрю на приборную доску, чтобы не заплакать.

– Это мой день рождения. Ты не можешь в мой день рождения выполнить одну мою просьбу?

– Родион Родионович, я трезвая. Я выпила совсем чуть-чуть, за компанию.

– Ты умудрилась испортить мне день рождения. Пришли мои друзья, я хотел хорошо провести время, а вместо этого смотрел, как ты напиваешься.

Снег сменился дождём. В пелене дождя скользят тёмные тени. Я ощущаю себя больной и вымотанной. Ничто не предвещало такого финала, хотя весь вечер был проникнут смутной тревогой, перемежаемой всплесками бурного веселья. Я до сих пор не понимаю, что сделала не так. Проклинаю себя за слабость. Я была такой всегда, сколько себя помнила – беспомощной и хронически неуверенной в себе.

– Родион Родионович, пожалуйста, я люблю вас.

Он делает несколько приличных глотков и, размахнувшись, бросает пустую бутылку в окно, как пират швыряет за борт бывшего, но ещё живого, с кляпом во рту, лоцмана. Стекло разбивается о тротуар и разлетается на тысячу осколков. Сцена тревожная, опустошающая, очень эффектная.

– Это худший день рождения в моей жизни! Поздравляю, это достижение для мелкой соплячки.

Я молчу. Всхлипываю. Он пристально смотрит сквозь лобовое стекло на дорогу.

– Пожалуйста, Родион Родионович, простите меня. Я сделала кое-что для вас, – я поднимаю юбку выше колен, открывая татуировку.

Он дёргается, словно я его ударила. Смотрит через плечо. Я жду, что он остынет. В ответ он хмурится.

– Наколка? Что там написано?

– Мастер-фломастер.

– Ты не слышишь, что я тебе говорю?

Мои губы шевелятся, но не издают ни звука.

– Это всё для тебя, не для меня. Мне наплевать на наколку.

– Простите.

– Как я устал! От тебя! Ото всех!

Он ничего больше не говорит. Машина останавливается возле светофора на перекрёстке, где встречались Покровский бульвар и улица Воронцово Поле. Впереди прогромыхал трамвай. В конце концов он говорит:

– Выметайся! Дальше сама.

Я нерешительно, умоляюще поглядывая на него, берусь за ручку двери. Поняв, что он не собирается меня останавливать, открываю дверь и выбираюсь наружу. Я иду, заплетаясь на слабых ногах, куда глаза глядят.

– Куда ты пошла? Не в ту сторону! – выкрикивает он из открытого окна, и машина под рокот шин уезжает.

Я чувствую одновременно и панику, и облегчение от того, что легко отделалась в этот раз и высадил-то он меня почти рядом с домом. Только где этот жуткий, тёмный дом с мышами? Но тут же чувствую себя виноватой за то, что он выбрал меня, а я не оправдала его доверие – подумать только, я умудрилась испортить его праздник и даже не заметила как.

Я стучу зубами, ощущая что-то похожее на холод, но продолжаю идти неведомо куда. Я делаю немыслимо большой крюк и чудом добираюсь домой.

Порой я размышляю о том, как всё могло бы сложиться, поступи я правильно. Если бы я не пила. Что было бы тогда? Всякое могло быть.

Глава 12. Верблюд

Чуть сколотый кончик его переднего зуба с уголка тёмный, будто в детстве он хлебнул чернил, как, бывало, мы баловались на уроках, пока учитель географии рассказывал о траектории распространения верблюдов в России; время от времени передавали по рядам смешные записки на огрызках вырванных из тетради листов; то здесь, то там вспыхивал приглушённый смех; метко стреляли из ручек в круглую спину согбенного новичка шариками жёваной бумаги; и через стержень, краснея и тужась, да так, что закладывало уши, пытались втянуть в себя синих чернил, что до появления непозволительно роскошных гелевых ручек сделать было далеко не просто. Я не могла не смотреть на этот зуб – он так и манил прикоснуться к нему кончиком языка и придавал ему нечто густав-малерское.

Ещё тогда я внимательно слушала учителя – чудовищные изгибы горбов зачаровывали, хотя я была равнодушна и к животным, и к географии, не выбиралась никуда дальше своего города и деревни, куда редким летом мы ездили с папой в гости к его родителям; на рынке, где из открытых кузовов грузовиков продавали гигантские арбузы и не только, покупали и привозили им жёлтых неоперившихся цыплят. Невесомые пушистые комочки на спичечных ножках метались от жары и ужаса в коробке с круглыми прорезями. Когда мы приезжали и открывали коробку, там были уже трупики. Цыплёнок – отрицательная форма верблюда, верблюд в минусовой степени. Верблюд почти человек, больше, чем человек.

– Самое упрямое животное не осёл, а верблюд. Если он не захочет, его невозможно сдвинуть с места, – говорил учитель, окинув разбушевавшийся класс равнодушным взглядом.

Я, стоя на коленях, нашёптывала верблюду на ухо:

Ну пойдём, пойдём.

Ну вставай, пошли.

Ну давай, давай.

Было воскресенье. Ах, какое это утро, поднявшее меня для жестокой жизни. Яркое солнце проникало в комнату сквозь шторы. Приближался полдень, но для Профессора было ещё слишком рано, чтобы раздупляться. Упрямый не хотел никуда идти.

– Родион Родионович, gehen wir![28] – молю, примостившись в изножье кровати.

– Ты меня выгоняешь! – он недовольно бурчит в подушку. – Все меня гонят!

– Bitte schön…[29] Пожалуйста, – я не на шутку нервничаю. Подмывает схватить его за плечи и потрясти, чтобы он внял моей просьбе.

– Ты такая же, как и все! Халявщица! Получила своё и гонит!

Услышав это больно ранящее слово, я не берусь спорить, встаю с колен и по диагонали меряю комнату шагами. Случайными движениями касаюсь предметов, разложенных на открытых поверхностях. Понимая, что вставать он не собирается, совершаю последовательность необходимых приготовлений, которые предпочла бы при нём не делать, но выбора не было. Бросаюсь к двери, желая убедиться, что она заперта; замерев, прислушиваюсь к шагам в коридоре, затем подхожу к комоду; выдвинув верхний ящик, обнаруживаю там помятый белый почтовый конверт. Кинув ещё один быстрый взгляд на дверь, достаю его. Немного успокоившись, усаживаюсь на пол по-турецки и в узких лучах света, что проникали сквозь щель под шторой, отсчитываю новенькие пятитысячные купюры:

– Eins, zwei, drei, vier…[30]

Сегодня день икс, когда квартирохозяйка приходит за ежемесячной оплатой, которая была низкой для центра, но высокой для покосившегося кирпичного строения со следами разрушения, которое стало моим домом. Кто-то проходит по коридору, раздражённо хлопнув дверью так, что дрожат стёкла в окне. Мы уже опоздали, чтобы уйти незамеченными – дом проснулся и живёт своё воскресное утро.

Она приходит только по выходным, и я, кажется, уже слышу её шаги по коридору. Жду её появления на пороге с минуты на минуту. Сегодня она позвонила и сказала, что скоро приедет, и я не успела её отвадить. Не могла же я подорвать её доверие, сложившееся за два года, что я жила в красной комнате, и сказать: «Простите, денег нет». Сказать, что меня не будет дома, тоже не помогло бы, потому что, во-первых, у неё были ключи, а во-вторых, обычно в такие дни я предпочитаю с ней не встречаться – оставляю расписку и деньги в конверте на комоде, а сама ухожу шататься по бульварам или просто сижу на площади напротив дома, наблюдая, как хозяйка появится, а потом, спустя минут двадцать, выйдет из железных ворот, унося мои деньги.

Я отдёргиваю штору – комнату, насмехаясь, пронзает яркий солнечный свет, будто сейчас не поздняя осень, а настоящее душное лето – и забываюсь, когда, прислонившись к окну, наблюдаю за движением внизу. Все жизненные тяготы смягчаются, стоит мне только взглянуть на кривую улочку. Вижу шатающегося на ногах тщедушного человечка, такого маленького, так медленно переходящего дорогу на противоположной стороне улицы, что понимаю – это не пьяница, это – мечтатель, как и я. А мимо него на углу бледно-жёлтого здания напротив прохаживается взад-вперёд сотрудник посольства в форме полицейского. Солнечные лучи высвечивают яркие полосы зебры и причудливые тени от дорожного знака на потрескавшемся асфальте. Из-за строительных лесов, окруживших фасад дома, увидеть тех, кто идёт внизу по моей стороне переулка, было возможно, только взобравшись с ногами на подоконник и высунувшись из открытого окна. Иногда под окнами останавливались группы туристов, проезжали шумные свадебные процессии и даже лошади, которых вели за поводья мужиковатые наездницы. Сейчас там стоял, криво припарковавшись между проезжей и пешеходной частью, грузовик с синим, в провисших складках, кузовом.

Я открыла окно, отчасти чтобы проветрить накуренную комнату, отчасти чтобы рассмотреть плывущие внизу между железных балок макушки, и нет ли среди них маленькой кудрявой седой головы. Громко смеясь, прошла стайка девочек-подростков.

Я слезла с подоконника и села на кровать. Чуть потянула на себя смятое одеяло, в которое с головой завернулся Профессор. В выходной он может лежать так до обеда или до вечера, а я буду бегать вокруг, поднося кофе и молясь, чтобы он не захотел пойти в туалет и не столкнулся с соседями.

По уговору, заключённому вместе с договором аренды, хозяйка ясно дала понять, что в Подколокло мне запрещено заводить домашних животных – никаких, даже рыбок, – и приводить гостей, тем более мужчин. Более того, в комнате нельзя курить, а сейчас у меня в кровати лежит мужчина и, бог мой, – курит. Может быть, я накрою его одеялом и старушка ничего не заметит? План сомнительный, и я сразу его отметаю.

Я – Одиссей и должна быть хитрой, как Одиссей. Найти выход. О боги, пошлите мне знак! Жестокие боги безмолвны. Я – цыплёнок в коробке, трясусь не за себя, тем более не за него – за бабушку. Ненароком он мог затушить сигарету об упругие завитушки зашедшейся криком старушки. Чтобы не визжала. А что? К чему разводить цуцала-муцала?

Он вовсе не был жесток. Даже никогда не поднимал голос – ни на меня, когда мы были наедине, ни на студентов в Школе. Какими бы критическими ни были обстоятельства, он продолжал говорить спокойным рассудительным тоном. По крайней мере, я не видела, чтобы он выходил из себя. Он мог взглядом пригвоздить к земле и тихо спросить: «Есть тебе чем гордиться, коротышка?» Мой рост – один метр шестьдесят сантиметров, вес без одежды и на голодный желудок – 48 килограммов, я хожу на цыпочках, когда Мастер спит и бодрствует, и мне нечем гордиться, кроме того, что этот мужчина сейчас лежит у меня в постели.

Он не был зол и, в отличие от меня – мелкой пакостницы, воровки с детской внешностью, – извлекал из жизни удовольствие гораздо более полное и разнообразное. Напившись на вечеринке до состояния, когда приходилось зажмуривать один глаз, чтобы сфокусировать взгляд, я выглядывала оставленные без присмотра вещи и, заметив рядок винных бутылок, одиноко стоящих на подоконнике, выждала момент, чтобы умыкнуть одну. Но момент оказался неподходящий, и я была застигнута врасплох выросшей из-за спины хозяйкой бутылок. Она молча протянула руку, и мне пришлось, заливаясь краской, вернуть ей бутылку. Всё бы ничего, я бы стоически вынесла такое унижение, но на той вечеринке был Профессор, а хозяйка бутылок была его вздорной подругой, которая, как я подозревала, меня недолюбливала, и я представляла, как она, смеясь, рассказывает ему о произошедшем с его студенткой курьёзе. Пристыженная, я тихо ретировалась, так и не узнав, стало ли ему известно о моём преступлении.

В других домах с деревянным паркетом, по которому непременно, царапая когтями, носилась возбуждённая количеством людей рыжая корги, я находила пустую комнату, закрывала дверь и в темноте шарила в чужих личных вещах, искала какую-нибудь безделушку, которую могла незаметно сунуть в карман на память – изумрудный камешек, металлическую статуэтку, глянцевый тюбик помады.

В ванных я оставляла рытвины от ногтей на гладком розовом мыле и выливала в раковину цветные жидкости из стеклянных флаконов. И это не считая того, сколько еды я стащила, стоя на чужих кухнях возле чужих холодильников, пока некоторые из них не начинали предательски пищать. Я стыжусь себя, но не могу прекратить.

В супермаркетах я охапками крала жвачки и всякую мелочь, потому что это очень просто: подходишь к стеллажам возле кассы, хватаешь столько, сколько помещается в ладонь, и идёшь внутрь магазина, где, приспустив рукав, прячешь всё в карман, потом выходишь как ни в чём не бывало и идёшь в следующий магазин. Я творила и другие пакости – у отдела, где на развес продают сладости, я находила ячейки с конфетами, мягкими внутри – суфле «Птичье молоко», вафельные с кремовой начинкой, зефир в шоколадной глазури – запускала руку в море подвижных обёрток, ломала, сжимала и лопала, пока они не потеряют правильную твёрдую форму. Мне нравилось ощущение мягкой раздробленной каши в ладони, сладостный звук, с которым трещит сломанная вафля. Представьте, что все рафаэлки в коробке, которую вы дарите девушке на свидании или любимой учительнице на встрече выпускников, раздавлены. Здорово, правда? Я крошила печенья, хотя это было труднее, я отламывала ножки у шоколадных грибов, оставляла круглые сладострастные лунки от пальцев в зефире. Я могла долго так забавляться, не вызывая подозрений, пока кто-нибудь из покупателей с тележкой не начинал выжидающе толкаться возле моего отдела.

Я сижу на полу и не делаю ничего, просто смотрю на часы. Ощущение опасности растёт буквально на глазах. Из головы никак не идёт, что дверь может быть открыта. Снова проверив замок, робко сажусь на краешек кровати.

– Родион Родионович, пожалуйста, пойдёмте… я куплю вам мороженое? – я наклоняюсь к свёртку, где предположительно располагается его ухо.

Раздаётся булькающий звук:

– Эым? – Из-под одеяла выглядывает один глаз и пронзает меня, как острая стрелка часов, которые до двенадцати дня идут угрожающе быстро, а потом замедляются.

Первое «эым» следовало воспринимать как кантианский императив и доложить ситуацию – план досуга, предоставить список развлечений на предстоящий день, а он подумает, проводить ли его со мной или в другом, более привлекательном месте. Второе «эым» означает, что расчехляться он не собирается. Нет, верблюд не сдвинется с места – просто превратит долгие часы в медленную каторгу.

– Мороженое… – протяжно произносит он, и из-под одеяла вылезает одна рука, обхватывает меня за шею и валит на кровать. Удерживая ногой в горизонтальном положении, стискивает и елозит руками по моему, оказавшемуся в плену, тельцу.

– Я бы не отказался от мороженого, – в конце концов говорит он и энергично толкает меня коленкой под ягодицы, – сходи-ка принеси. Schneller! Schneller![31]

И тут комната вдруг поплыла, как пятно разлитого кофе по скатерти, когда в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, ключ повернулся, замок щёлкнул, и дверь отворилась. Протянувшаяся откуда-то длинная косматая рука совпадений привела прямо к двери мисс Визави, оказавшейся, как и следовало ожидать, близорукой в силу возраста квартирохозяйкой.

Et ensuite?[32]

А затем раздался визг. И немудрено визжать в такой ситуации, пусть и недостаточно громко, чтобы небеса разверзлись и поразили нас молнией, но достаточно, чтобы в тёмном дверном проёме материализовалась злорадная до скандалов и чужих невзгод соседка, а Профессор от неожиданности откинул одеяло и приподнялся на локте.

Реальность сильно отличается от фантазий, а ещё существует ряд случайностей и совпадений. Не такого я ждала от сегодняшнего дня. Визга, конечно, не было. Она была женщиной, которая умеет держать себя в руках, но всё остальное – правда: и соседка под дверью, и старушка, ступившая в обуви на крапчатый ковролин, как Моисей на Святую землю. Она закрывает за собой дверь и, раскачиваясь, проходит в комнату.

Моё онемение нашло некоторое разрешение, и я ласково, как только могла, проронила:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – ответила она, попеременно глядя то на меня, то на Профессора, – кто это?

– Это не то, о чём вы подумали, – начала я, не зная, как продолжить.

– Кто вы? – повторила вопрос хозяйка, обращаясь теперь к Профессору.

– Это мой друг, – ответила я, – он болеет и остался у меня переночевать, всего на одну ночь.

– Гхм, – Профессор откашлялся, – простите мой неподобающий вид, но я абсолютно здоров. Это всё она.

– Кто она?

– Да вот она, – он указал на меня, – маленькая врушка. Обманом меня сюда затащила, обещала накормить. Сказала «приглашаю вас на ужин», но тут мышь повесится от голода. Вы видели?

– Что?

– Мышей. Не видели? – он весь выражал спокойствие и умеренное любопытство.

Старушка молчала.

– Я тоже не видел, но она говорит, что они тут есть.

– Есть, – нетерпеливо, обрадовавшись возможности влезть в разговор, ответила я, – ещё как есть.

– Как хорошо, что вы пришли, – продолжил Профессор, сев на кровати и перекинув через плечо на манер римской тоги одеяло, – проходите. Вы спасёте меня из плена?

– Вы кто?

Старушку, кажется, переклинило.

– Я – Профессор.

– Что вы здесь делаете?

– Я спал. Ждал своё мороженое.

– Уходите немедленно.

Я закрыла глаза ладонями, полагая, что это сделает меня невидимой.

– Ну что вы, так негостеприимно, – с нарочито оскорблённым видом он качает головой, встряхивает пачку, извлекает и закуривает сигарету. – Соня, сделай нам кофе, пожалуйста.

Я, чтобы убедиться, не галлюцинация ли это всё, протёрла рукой глаза. Как того и следовало ожидать, всё осталось на прежних местах. Хозяйка покосилась на конверт и, как одурманенная, молча подошла к комоду. Со скрипом села на стул, который сама же с моей помощью оборачивала прозрачной плёнкой.

Бог знает чем бы закончилось это жутковатое свидание, если бы не особое гипнотическое действие, которое – я до сих пор не могла привыкнуть – Профессор, не прикладывая никаких видимых усилий, оказывал на женщин любого возраста. Они начинали таять и растекаться, посмеиваться и краснеть. На морщинистом лице квартирохозяйки я заметила розовую краску, коснувшуюся кончиков ушей. Серьги в вытянутых мочках кокетливо раскачивались. Он проник в её душу, как верблюд в игольное ушко.

– Прошу прощения, не расслышал ваше имя.

– Я его не говорила, – она провела руками по исцарапанной поверхности деревянного комода.

– И всё-таки? – уголок его рта приподнялся.

– Виктория. Александровна.

– Очень приятно, Виктория Александровна. Вы, наверное, хозяйка, раз у вас есть ключи.

– Да. Я хозяйка, – по её лицу блуждала рассеянная улыбка.

– Чудесная комнатка. И место такое хорошее – в самом центре, – он сидел, прислонившись к стене, в позе, которая выражала спокойствие. Лицо хозяйки подобрело.

– Вы пришли за оплатой?

Хозяйка поджала губы и утвердительно кивнула.

– У неё нет денег, – он громко рассмеялся.

– Неправда. Есть, – сказала я, заглядывая ей в лицо.

Она недоверчиво покачала головой, но пододвинула к себе конверт. Пока она пересчитывала деньги, я стояла напротив, стараясь заслонить спиной Профессора и одновременно привести себя в порядок – ногтями соскребала оставшиеся со сна засохшие вокруг рта хлопья.

– А за электричество вы посчитали? – спросила она как ни в чём не бывало, как спрашивала каждый месяц.

– Совсем забыла. Я сейчас, – я подхватила деревянный табурет, телефон, чтобы подсветить и сфотографировать цифры на счётчике, и выскочила в коридор, где встретилась лицом к лицу с подслушивающей возле двери соседкой. Она отвернулась и принялась возиться с навесными замками на своих, отвоёванных в ходе соседских войн, шкафах. Стоя на табурете к ней спиной и пытаясь снять показания со счётчика, я услышала, как она прошипела: «Шлюха».

Пока я была в коридоре, обстановка в комнате несколько изменилась. Профессор встал и, не обращая внимания ни на свою наготу, ни на притаившуюся в углу старушку, принялся шарить по комнате, нащупывая сброшенную накануне одежду. Одевшись, он что-то проворчал и зажёг сигарету. Он затянулся и пепел упал на подушку. Он вёл себя так, словно рядом никого нет, и был удивительно хорош собой.

Произведя на калькуляторе манипуляции с цифрами, я вычислила набежавшую за месяц сумму за электричество – перемножила ватты на рубли, записала цифру на бумажке и передала хозяйке – она просила меня высчитывать в точности до копеек, но я округляла в большую сторону. Триста восемьдесят три рубля.

Я заметалась по комнате, выискивая деньги.

– У меня только 350, 33 отдам в следующий раз.

Она вздохнула, нервно тряхнув кудрями. Профессор протянул мне сотню.

– Меньшее, что я могу сделать, – сказал он, расплываясь в улыбке.

Я взяла деньги и протянула ей.

Она с ужимкой сняла колпачок с ручки и поставила подпись на замызганной бумажке, не имеющей никакой силы, но нёсшей символический характер, узаконивая наши отношения.

Все формальные процедуры были завершены, но она, кажется, не собиралась уходить – как сидела на клеёнчатом стуле, так и сидит. Время шло, и казалось, что мы никогда не выйдем из этой комнаты. Естественно, ей хотелось поговорить, сделать мне выговор, отчитать по всем пунктам – посторонние, посторонние мужского пола, курение в комнате, но она, кажется, была смущена присутствием мужчины, хотя уже и одетого. Молчание затянулось, и на этот раз Профессор снова меня спас:

– Ну я пойду, – улыбнувшись и протянув ей руку, сказал он, – Auf Wiedersehen![33]

Она замигала глазами и кивнула.

– Auf Wiedersehen, Professor, – сказала она так тихо, что я больше прочитала по губам, чем услышала её ответ.

Единственное, чего мне хотелось после всего случившегося, как можно скорее покинуть этот дом. Сердце колотилось, но самое страшное уже произошло – терять мне было нечего, и я последовала за Профессором, который обувался возле двери.

– Постойте, я тоже пойду, мне тоже надо идти, – сказала я и выскочила за ним, наугад прихватив пальто, которое, спотыкаясь, натягивала уже в коридоре.

Он шёл впереди, и я осторожно, чтобы не упасть – коленки у меня тряслись, – спустилась за ним по лестнице. Внутренний двор, фасад дома, полуоткрытые ворота, проём арки. Он вышел в переулок и зашагал прочь.

На улицах было пусто, тихо и не по сезону тепло. По бульвару пробегали трамваи. Я втягивала носом воздух и не верила своей удаче, что мне удалось уйти невредимой из, казалось бы, смертельной передряги, но самое страшное ждало меня впереди.

Мы шли по бульвару, когда он предложил позавтракать в одном, по его словам, милом месте, где он тысячу лет не был. Я знала, где это, и вела нас коротким путём, переулками – Хитровский, Казарменный, Подсосенский. Через десять минут мы очутились среди низеньких зданий в Лялином переулке перед трёхэтажным домом с зелёными ставнями на окнах и вывеской «Булошная».

Официант повёл нас в глубину зала. Столики у больших окон, где можно сидеть и смотреть на захватывающую жизнь старых московских переулков, были заняты семьями по пять-семь человек, пришедшими на воскресный бранч из синагоги неподалёку, и мы сели за стол у стены, над которым висело длинное зеркало в золотой раме.

«Булошная» – это местечко для своих, где под своими подразумевались гордые еврейские семьи. Я старалась не смотреть на них, но не могла оторвать глаз. Я хотела улыбнуться им всем, сказать взглядом: я с вами, примите меня, полюбите меня. Внутри царил аристократический дух с барочным налётом: антиквариат, высокие потолки с лепниной, большие люстры с хрустальными подвесками, старинное фортепиано, настоящий камин. Там подавали крохотные бутерброды с белым хлебом без корки с сёмгой и огурцом и что-то под названием шакшука. У меня заурчало в животе.

Он заказал эту самую шакшуку, которая оказалась яйцами в соусе из помидоров, а мне – сырники, возмутительно дорогие сырники с бокалом шампанского в качестве комплимента, от которого мне пришлось с великодушием отказаться. Вместо этого я попросила самую большую порцию кофе латте. Он тоже отказался от шампанского и заказал водку.

Через пару минут принесли запотевший графин и рюмку. Он потянулся к графину, наполнил рюмку, выплеснув немного на стол. Кофе подали с одним круглым печеньем и кусковым сахаром. Я держала чашку осторожно, будто хрупкий цветок, и медленно, по глотку отпивала, каждый раз обжигая рот.

Сев поудобнее на проваливающемся диване, я повернулась к нему лицом и стиснула его руку. Он норовил её освободить, но я снова её ловила и касалась губами костяшек. Подошёл официант и поставил перед нами по большой прямоугольной тарелке.

– Божественно, – заметила я, имея в виду сырники, которые и правда были очень вкусными, – хотите попробовать? – я протянула к нему вилку.

– Отстань, – сказал он и откинулся на спинку дивана.

Я вернула вилку на тарелку, стряхнула несуществующие соринки с платья. Заметила, что оно стало мне маловато. Тут же пожалела о съеденном завтраке.

Поковырявшись в своём омлете, он произнёс:

– Я думаю, нам нужно расстаться.

Я ошарашенно поперхнулась, и кофе полился у меня изо рта, несколько горячих капель растеклись пятном на одежде.

– Но… почему?

– Три причины. Догадываешься какие?

Зал завертелся и раскололся на фрагменты, как огромный калейдоскоп. Я не догадывалась и только подумала: «Так много – не одна и даже не две. Три – это наверняка, это звучит как приговор».

– Какие?

– Хотя достаточно и одной. Ты до меня недотягиваешь.

По спине пробежал холодок. Я поставила чашку на блюдце и взяла салфетку в попытке стереть пятно с платья.

– Во-первых, ты фригидна, – сказал он.

Я вздрогнула от стыда. В этом дорогом ресторане я почувствовала себя не просто глупой, а умственно отсталой. Я шла по жизни с беспечной уверенностью, что, что бы ни случилось, я как-нибудь вырулю… Я же такая умная – больше всех знаю.

Если бы до этого утра меня спросили, насколько я себя знаю, я бы ответила «на восьмёрочку», но сегодня я вдруг поняла, что не знаю ничего – ни о себе, ни о нём тем более. По крайней мере, мне стоило бы догадаться, что не следует говорить, что я не испытываю оргазма с мужчинами. Какой жестокий бог вложил эти слова в мои уста? Говоря это, я предполагала, как все наивные, а я и была тогда наивной, что всё само как-то уладится, но на фригидность глаза просто так не закроешь. Он – бог секса, а я не испытываю сексуального удовлетворения. Очевидно же, что мы друг другу не подходим. И, как бы потом я ни пыталась его переубедить, что мне с ним хорошо, что я счастлива, что мне достаточно только быть рядом, а испытываю я оргазм или нет – совсем неважно, всё было бесполезно. Ему это было очень важно, запредельно важно. Он это запомнит и будет упрекать, упрекать, упрекать меня до конца дней, как будто я в этом виновата.

В общем, ещё тогда, в самом начале, я умудрилась всё испортить. И пути к исправлению не было, даже если я научусь мастерски имитировать оргазм. Сколько бы ещё глупых ошибок я ни совершила, ничто не могло сравниться с этой. Так я полагала и опять подумала, что самое страшное уже произошло. Пыталась успокоить клокочущее в горле сердце. Я посмотрела на часы на стене. Было без четверти час, и впереди длинный день.

– Во-вторых, ты не послушалась меня, когда я просил тебя не напиваться, – он выпил и резко поставил рюмку на стол, – тебе вообще нельзя пить. Ты отвратительна, когда пьянеешь, но тебе, видимо, всё равно.

Выражение его лица напоминало грозовой день. Я слушала его с какой-то непосредственной отстранённостью. Моя рука дрожала, когда я подносила к губам чашку. Я старалась дышать как можно тише, упёршись взглядом в стол.

– В-третьих, нам негде встречаться. Что это сегодня было? В твой гадюшник я больше ни ногой, – он сделал обжигающий глоток и поморщился.

Я нервно теребила уже мятую и рваную со всех сторон салфетку. Я казалась себе бесполезной коробкой из папье-маше с дырой внутри, и у меня появилось чувство безнадёжности, что не существует решения ни одной из названных им проблем.

Он рассеянно похлопал по карманам в поисках сигарет. Достал одну из пачки и вышел. Его долго не было. Я начала думать, что он не вернётся и мне придётся самой расплачиваться за водку и завтрак. Я встала и вышла на улицу. Его там не оказалось. Вернулась к столику – он уже сидел там. Невероятно.

Я заговорила, подбирая слова очень тщательно:

– Я найду работу. И перееду из Подколокло. Только, пожалуйста, не оставляйте меня.

– Какую работу ты найдёшь? Ты же ничего не умеешь делать, только бухать.

– Какую угодно, любую, – сказала я и примирительно улыбнулась.

Люди за столиками смеялись, громко разговаривали и хлопали друг друга по спинам. Он пристально смотрел на меня.

– Сиди тихо и не вздумай высовываться.

Он с явным удовольствием наблюдал за воздействием своих слов – выискивал следы страха на моём лице, по которому рябью прокатились волны тревоги.

– Проваливай в свой Новосибирск, найди себе там муженька и никогда, никогда не высовывайся. Скажешь обо мне хоть слово – и я тебя уничтожу.

Я даже не думала кому-то рассказывать про него, про нас. Убей он кого-нибудь, я бы и об этом никому не обмолвилась ни словом. Убей он хоть сотню людей. И из всего сказанного больнее всего было то, что он может заподозрить меня в предательстве.

Тайны по природе своей стремятся на поверхность, но эту следовало удержать, чего бы это ни стоило. Ни при каких обстоятельствах я бы не рассказала о нём, о том, что он приходил в красную комнату. Я бы никогда не предала его. Я верила, что он может меня уничтожить, что бы это ни значило, но явно больше, чем просто убить.

Я не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Всё время, пока он говорил, я не дышала – смотрела на день в окне и не знала, стоит ли его проживать.

Он долил водку из графина и выпил. Махнул рукой официантке, жестом прося принести счёт. Я пыталась убедить его, что готова меняться, но выглядели эти попытки смешно и убого. Ему нужно было знать здесь и сейчас, на что я ради него способна. Я, собрав всё своё мужество, проронила:

– Я пойду к врачу, к сексологу. Я больше не буду пить, обещаю.

Я почувствовала его горячее дыхание и запах алкоголя, значит, снова могла дышать. Мне не на что было обижаться, ведь он прав по всем трём пунктам. Молчание затянулось, но неловкость будто немного рассеялась. Официантка принесла счёт.

– Зря потратил с тобой время, – он отсчитал деньги и встал.

Я уставилась в пол, чувствуя, что к глазам подступили слёзы. Он сказал всё. Между нами остатки позднего завтрака, деньги, опустевшая пачка сигарет и самое плохое расположение духа, в котором мне доводилось его видеть. Я почти плачу, видя, как он, обойдя стол, надевает пальто. «Всё кончено. Всё кончено», – думаю я, но тут он делает немыслимое, отчего у меня снова бьётся сердце – наклоняется и целует меня в щёку.

Моё сознание блуждает между короткой надеждой и долгими провалами в бездну. «Ещё шанс, он даст мне ещё шанс?» Сказать по правде, я ждала наказания не меньше, чем второго шанса. Я была совершенно готова к тому, чтобы он мной помыкал, но не готова проживать эту жизнь без него, пусть она и превратится в отбывание приговора.

– Вы меня презираете? – спрашиваю я, понизив голос до шёпота.

– Если бы я хоть иногда вспоминал о тебе, то, наверное, презирал бы.

– Подождите, – окликаю его, но он уходит не оборачиваясь.

Часы показывают пять минут второго. Сквозь пол я ощущаю вибрацию от движущихся под землёй поездов метро. Беру его рюмку и слизываю языком последнюю каплю водки с донышка.

Я оказалась на улице – мимо меня проносились машины, из глаз текли слёзы. Он распотрошил меня, как рыбу. Взглянув на те свои изъяны, которые он вытащил на поверхность, я почувствовала, что люблю его, если такое возможно, ещё сильнее.

Я пришла домой и, не узнав себя в зеркале – на меня смотрело чужое лицо незнакомки, – обнаружила в волосах седую прядь. Улыбнулась. Если всё кончено, у меня останется кое-что на память о нём.

Глава 13. Могендовид

Тихое разрушение дома становилось всё более заметным. Фасад болезненно крошился. Не зная, куда пойти и что делать, я, поощряя заложенную природой склонность к одиночеству, сидела на съёмной квартире и читала письма Абеляра к Элоизе. В последние дни выходила из дома только для того, чтобы пополнить запас продуктов и сигарет.

Я думала, что всё кончено, однако спустя неделю после происшествия в «Булошной», в самый тёмный для моей души час, он позвонил. У меня мелькнула дикая мысль – может, не нужно каждую его угрозу воспринимать всерьёз? Может, он просто хотел выбить меня из колеи, устроить проверку? Сердце колотилось так, что казалось, я вот-вот умру. Я взяла трубку.

– Эй! Куда пропала?

– Здравствуйте, Родион Родионович. Я здесь, я не пропала.

– Что, обиделась?

– Нет, я никогда на вас не обижаюсь.

Это вроде бы было правдой, но почему-то возникло чувство, что я вру.

– Врушка.

Пауза. Я превратила свою маленькую комнату в бульвар, меряя её шагами.

– Думала, вы больше не хотите меня видеть, – промямлила я.

– Я приеду?

В постели всё происходило не так, как она себе представляла. Она каждый раз волновалась перед началом. Разве к такому можно привыкнуть? Стало бы намного легче, понимай она, что именно делать, но она тыкалась в потёмках его равнодушия, как слепой котёнок.

Он говорил, что она либо летает в облаках, либо сидит замороженная, но никогда не проявляет желание по-настоящему. «По-настоящему» означало избавиться от сковывающего страха, но это было выше её способностей. Она бы хотела, чтобы большая часть вещей происходила сама собой, особенно то, что касается секса. Ей хотелось, чтобы он командовал, хотя бы отмечал точку старта, бросив что-нибудь вроде грубоватого «давай раздевайся». Но такой точки не было.

Он был отстранён. Обращался бесцеремонно. Ей бы обрадоваться возможности проявить какую-никакую инициативу, но не тут-то было. Что бы она ни сделала, мячик инициативы, глухо ударяясь о ледяную стену безразличия, возвращался к ней рикошетом. Лицо его постоянно выражало циничный скептицизм и неодобрение. Казалось, что всё происходящее значит для него не больше, чем выпить чая.

Он не раздевался сам – неподвижный, как статуя Будды, возлежал на кровати, ждал, что она будет делать. А ей приходилось поднимать его тяжёлые от неучастия руки, чтобы стянуть через голову свитер и футболку. Вывернутые наизнанку вещи она, глупо хихикая, бросала на пол. Он помогал ей, слегка приподнимая поясницу, чтобы освободиться от брюк. На пол приземлялись шарики скатанных носков. Всё время, пока она его раздевала, он не сводил с неё вопрошающих глаз, в которых читалось презрение? Пренебрежение? Скука? Всё сразу. Затем она раздевалась сама. Он с бесстрастным любопытством рассматривал её тело.

Непростое это дело – заниматься любовью. Ей, конечно, хотелось получить какое-то встречное движение с его стороны, малейшее поощрение или хотя бы устную инструкцию о том, что делать дальше, но он, сохраняя молчание, будто наказывал её. Её не покидало ощущение, а он всячески его поддерживал, что он приходит к ней, лишь чтобы чем-то занять время, а всё происходящее – провал или полный провал – находится в её зоне ответственности.

Лежал неестественно бездвижно, и только зелёные глаза шевелились под тяжёлыми веками. Чем больше она проявляла нежности и ласкала его, тем жёстче и холоднее он становился, пока, тяжело вздохнув, не отодвигал её от себя и не забирался сверху с видом, будто делает одолжение. Из-за его безразличия ей хотелось, чтобы он делал с её телом всё, что вздумается. Её тело принадлежало ему, а его ей – нет.

Она была готова исполнять любые его приказания, словно рабыня, но он ничего не говорил. Не говорил «да» и не говорил «нет». За долгие часы она усвоила все его повадки, научилась предугадывать желания и смены настроения. По размеренности его дыхания понимала, чего он сейчас хочет. В конце концов, кем же она являлась для него? В то время она была игрушкой-антистресс, способной хоть иногда его рассмешить. Когда он смеялся, будто втягивал в себя весь воздух, и она задерживала дыхание, чтобы ему больше досталось. Но этого было мало.

Всё-таки он был милосерден, как языческий бог, посылающий дождь на иссушенные земли, изредка поощряя её голосом из глубины – мычал, бормотал что-то нечленораздельное, пока она покрывала его грудь и живот поцелуями, а когда она устраивалась между его ног и приступала к серьёзному делу, начинал рычать. Она лежала там то подгибая, то разгибая ноги, так долго, как длилась средневековая пытка.

Слёзы текли градом, большие, обильные, круглые. Неиссякаемые. Каждый раз. И вроде даже не было больно, только приходилось сглатывать объёмный подступающий спазм. Слёзы скатывались и скатывались, струились по рукам, заливали простыню. Она видела, что ему это нравится – он шумно дышит, грудь вздымается – и ещё больше старалась. А он смотрел не отрываясь и ещё сильнее притягивал её к себе. Она думала, что задохнётся, но потом открывалось второе, третье и так далее дыхание.

Иногда он, облокотившись на стену, с которой осыпались декоративные гипсовые кирпичики, закуривал, то ли подавляя скуку, то ли получая двойное удовольствие.

Она делала недостаточно и злилась на себя за это. Отчаянно хотелось бросить всё, зарыться в одеяло и зарыдать, но она не могла этого себе позволить – её страх перевешивал его пассивность. Да, она сама на это подписалась. Да, я сама на это подписалась. Я не жалуюсь. Я довольна.

Меня закаляла его отстранённость, и мне нравилось это новое чувство. Может быть, когда-нибудь я стану такой же твёрдой и несгибаемой, как Могендовид, который ударял меня по зубам.

Он был особенным, но чтобы настолько, даже я, пленённая с первого взгляда его походкой и властным тоном, не могла представить. Особенной была такая простая вещь, как его физиология. И вершиной, до которой ей никогда не дотянуться, не дорасти, был его оргазм. Долгий, как путешествие по молочной реке, изнурительный, как поиск Золотого руна.

Он крутился волчком, сворачивался в раковину, съёживался на постели, а оргазм всё длился. Мог длиться минуту, две, три, пять. Я не засекала время, но это было очень долго – немыслимо долго. Этого волшебства я и ждала, но не могла поверить, что имею хоть сколько-нибудь скромное отношение к этому сигналу блаженства, поэтому торжествовала, тихо свернувшись клубочком у его ног. Прислушиваясь к раскатам его дыхания, я не смела протянуть руку и коснуться его. Я видела, что он в таком состоянии, когда любое прикосновение может принести ему боль. Потом он натягивал на себя посеревшую, в катышках простыню, заворачивался в одеяло, прятался.

Комната полнилась тишиной и стоялым воздухом. Где-то впотьмах стены ветхого дома, заселённого незнакомцами, пробегала мышь. Когда он снова мог говорить, спрашивал:

– Знаешь что?

Я поднимала голову:

– Что?

– Ты очень красивая, когда плачешь, – говорил он и благодарно целовал меня в губы.

Не всегда мне удавалось заполучить похвалу, и я утешала себя тем, что каждый раз чему-то учусь. Учусь не быть ханжой, раскрепощаться. Учусь отдавать.

В обучении происходили прорывы, маленькие открытия, как, например, такое. Он нависает надо мной, опираясь на напряжённые руки. Концентрируя внимание на массивной звезде, что болтается на цепочке у него на шее, я открываю рот, высовываю язык, чтобы поймать звезду. Он отстраняется и, остановившись, пускает мне в рот длинную струйку слюны.

Я изумилась так, будто он – волшебник – на моих глазах превратил камень в золото, что, когда он лежал на спине и курил, не преминула нарушить инерцию воцарившегося молчания:

– Мне так понравилось, как вы это сделали – со слюной.

– Боже мой, неужели ты это сказала?

– Да.

– И как ты, не умерла от страха?

– Вроде, жива, – ответила я с благоговением.

– Тогда скажи «спасибо».

Этого богатства у меня было достаточно – я повторяла и повторяла, пока он лежал отвернувшись – «спасибо», пока курил – «спасибо», пока вставал – «спасибо», и подбирал с пола вещи – «спасибо».

Я встречаю его на выходе из метро «Китай-город». Направляясь ко мне, он с каждым шагом становится всё выше и выше.

– Как вы добрались? Вы голодный?

– А ты как думаешь? Я весь день работал.

– Давайте что-нибудь дома приготовим? – спрашиваю я.

– Нет, это долго.

Колокол на церкви пробил шесть раз, что означало, что в это время соседка возвращается с работы и занимает кухню, чтобы готовить ужин. Поэтому я обрадовалась, когда он пошёл в сторону кулинарии в нижнем конце вымощенной брусчаткой улицы.

Мы стоим в очереди. Вдыхая аппетитные ароматы, я смотрю на ломящиеся от еды прилавки и пытаюсь вычислить, что наименее калорийное я могу себе позволить, а он тем временем выбирает за меня, делает заказ и на кассе громко возмущается размером счёта. Я предлагаю заплатить, но он делает это быстрее, чем я успеваю достать карту из сумки.

– Поздно, дорогая, – цедит он сквозь зубы, акцентируя последнее слово.

Я правда медленно соображаю. Мы идём некоторое время молча. Я тихонько проклинаю весь мир. Чувствую себя полной дурой с шуршащим пакетом еды: куриный шашлык, две котлеты, картофельное пюре, салат «Оливье» и буханка горячего чёрного хлеба. Глядя на меня, чуть склонив голову набок, он спрашивает:

– Может, надо было пластиковые тарелки взять и приборы? А то у тебя и этого, наверное, нет.

– Немного, но есть. Для нас хватит.

После кулинарии мы заходим в магазин «Продукты». Я бросаюсь к кассе и тут же, с ходу, оплачиваю четыре банки пива, которые он ставит на прилавок. Но выходит намного меньше, чем счёт из кулинарии, что не даёт мне отыграться за пропущенный ход в организации ужина. Я даже предлагаю ему взять что-нибудь ещё, но он остаётся непреклонен.

Дома я кое-как разогреваю готовую еду, и мы усаживаемся есть на кровати.

– Я тебя по ресторанам вожу, хорошим ресторанам, вкусно кормлю. Вкусно тебе было? Понравилось?

– Да, очень вкусно, спасибо. Мне очень понравилось, – я робко улыбаюсь. В его чертах тотчас проступает узнавание – он знает это выражение пойманного в капкан напуганного зверька и продолжает расставлять ловушки.

– Ну, главное, что тебе понравилось, дорогая, – он уже горячится. – А ты для меня что-нибудь сделала?

Я, потеряв дар речи, попалась, будто муха в пасть венериной мухоловки.

– Ты хоть раз что-то для меня приготовила? Хоть раз платила в ресторане, хотя бы за себя?

– Нет.

– Вот именно – нет. Ты такая же, как все. Просто халявщица. Ты ничего не можешь мне предложить. Ничего не можешь дать мне взамен.

Я была в растерянности, что я могла ему дать, кроме смирения и страха? Я просвечивала страхом, как прозрачная сердцевина янтарного яблока. Лицо вытянулось и попунцовело.

– Я предлагала что-нибудь приготовить, – пытаюсь оправдаться я. Зря.

– Не очень-то ты настаивала. У тебя даже стола нормального нет.

Несмотря на то, что он прав, я совсем не ожидала, что он будет упрекать меня из-за денег. Он всегда выглядел очень щедрым. Казалось, он вообще о деньгах не думает. И мне уже не в первый раз пришло в голову, что я совсем его не знаю. Я до крови закусила губу и мотала головой от досады на себя.

Я храбро пыталась умиротворить его, но сознание собственного бессилия всё росло, и несколько минут спустя я поняла, что я – маленькая лягушка, в которую он обещал меня превратить.

Он подносит стакан с пивом ко рту и залпом выпивает. Вытирает рот рукой. Устраивается на кровати поудобнее. Спокойный, на вид поразительно спокойный. Я спешу налить ему ещё. Он обращает ко мне прохладно-безразличное, непроницаемое лицо и говорит:

– Давай, хватит морозиться, иди сюда.

Его гнев проходит. Довольный и вялый от еды и пива, он лежит с опущенными веками, а я с ласковой осторожностью баюкаю на коленях его голову.

– Я у тебя по-настоящему отдыхаю, – говорит он.

Я глажу его по голове и целую в макушку.

Он просит вызвать ему такси. Я наблюдаю за тем, как он стоит посреди комнаты и тщательно одевается. Я не могу дождаться, когда он уйдёт, но ловлю его руку, приникаю губами к костяшкам, целую и прошу остаться ещё ненадолго, хотя бы на часик. Он вырывает руку, смеряя меня оценивающим взглядом, говорит:

– В следующий раз придумай мне какой-нибудь сюрприз.

– Какой?

– Какой-нибудь приятный сюрприз.

– Даже не знаю, – отвечаю я, не подумав.

– Вот и придумай.

Когда я провожаю его до такси, мы выходим на крыльцо и видим, что, пока мы были дома, двор до неузнаваемости изменился. Вокруг бегали и суетились люди. Нам преградили выход с лестницы и просили подождать. Снимали кино – всё серьёзно: съёмочная группа, актёры, палатка, декорации – между деревьями протянули верёвки и развесили мокрое бельё. На стуле сидел пожилой мужчина.

– А это друг мой, – сказал Профессор, указывая на него, – узнала режиссёра?

– Нет, – говорю я.

– Андрей Смирнов. Хороший режиссёр. «Белорусский вокзал» смотрела?

– Нет.

– Посмотри.

Мы подождали, когда они снимут дубль, и пошли до ворот. Отвлекать режиссёра Профессор не стал.

Вернувшись в комнату над переулком, я подошла к окну, раздвинула шторы, распахнула форточку, впустив воздух. С ногами залезла на подоконник и какое-то время в оцепенении смотрела на узенькую улицу внизу. Взвыла сирена полицейской машины. После его ухода я испытала облегчение. Нужно было достать телефон и отключить беззвучный режим. Вдруг он захочет вернуться. Телефон лежал в кармане пальто, пальто висело на вешалке. Я достала телефон, села на пол и набрала сообщение: «Родион Родионович, простите меня, мне так стыдно. Я многое поняла сегодня. Надеюсь, вы не сердитесь на меня». Перечитала сообщение и нажала кнопку отправить. Я знала, что он не ответит – эти слова ничего для него не значат. Мне отчаянно, до смерти, хотелось его порадовать, загладить свою вину, и в тот же вечер я, сколь бы нелепым это ни было, сочинила для него глупенькое стихотворение:

Могендовид, Могендовид —

Ударение на первое «о»

И на второе.

Ритмично стучала звезда по телу:

Не твоё собачье дело!

Не твоё собачье дело!

Даже две —

Одна полегче,

Другая потяжелее.

У дома с людьми

Адрес один.

В эту субботу в ресторане

В честь Шаббата свинину покупаем —

Это шутка такая.

А ещё, кажется, Ханука.

Удивительно, мы здесь ни разу не ели —

Будем пировать на доске из Икеи.

Могендовид, Могендовид,

Могендовидом постучи

Мне по голове,

Как в фильме про хулиганов:

Тебе когда-нибудь звездой прилетало?

Когда я прочитала его вслух, оно неожиданно мне понравилось. Профессор Принцып говорил: «Чем проще к себе относишься, тем смешнее получается». Мне хотелось бы думать, что я отношусь к себе достаточно просто, чтобы рассмешить его. Я перепечатала стихотворение на телефоне и отправила ему. Он не ответил.

Глава 14. Фокусы

Жизнь я вела скучную – вычесть из неё Профессора, и останется только бесцельное блуждание туда-сюда по бульварам. Обойти пруд, покормить уток, съесть мороженое, смять бумажку и бросить в урну, вытереть липкие руки о джинсы. Пока двигается челюсть, мысли улетучиваются, но потом неизменно возвращаются, застревают в проторённой колее. Профессор в Школе. Профессор в Подколокло. Профессор в голове.

Я просыпалась очень рано в холодном поту и в каком-то необъяснимом порыве вскакивала с постели так быстро, будто за мной гонится стая волков. Я пропускала пары, старалась как можно реже выходить из дома, опасаясь, вдруг он позвонит, а меня не будет на месте. Я ощущала его подле себя, даже когда была одна. В любой день он мог позвонить и приехать, поэтому я вздрагиваю каждый раз, когда – всегда неожиданно – вспыхивает экран телефона. Считаю до трёх – оттачиваю навыки импровизации:

– Алло.

– Дома?

– Да.

– Одна?

– Да.

– Я заеду?

– Да, конечно. Через сколько вы будете?

– А что, ты не одна?

– Конечно, одна.

– Хорошо.

Очень аккуратно, будто от этого зависит моя жизнь, кладу трубку.

Я уже говорила, что люди, подобные ему, мне никогда не встречались? Все люди как люди, только он – единственный в своём роде. Только он мог так мучительно, неодобрительно молчать. А ещё он обладал умением останавливать время. Я жила в предвкушении, когда останусь одна и часы снова пойдут. Упаду на кровать и буду глядеть в потолок. Драгоценные минуты тишины. Порхающие мысли кружат вокруг люстры без одного плафона. По ночам я тайком представляю, как бы всё обернулось, если бы он умер. Пронюхай он об этом, содрал бы с меня шкуру. А наутро одёргиваю себя: не абсурд ли? Он же бессмертен.

Фокус в том, что остаться по-настоящему одной мне было не суждено. Парализованная страхом, я не могла решать, куда идти и что делать. Казалось, он воздвиг вокруг меня невидимую стену неприкосновенности, так что никто, кроме него, не мог ко мне приблизиться. Изоляция сделала меня уязвимой. Чем больше времени проходило с последней встречи, тем страшнее было снова увидеть его, при этом я замечала за собой невероятную тягу говорить о нём – неважно с кем, – встретив случайного слушателя, я принималась рассказывать о достоинствах и невероятных качествах – уме, величии, превосходстве Профессора над всеми остальными смертными.

Однажды холодной ночью в середине декабря он позвонил.

Телефон всё звонил и звонил, а мне казалось, что он стоит за дверью и со своим волчьим оскалом колотится в неё – каждый удар сопровождается эхом – ещё чуть-чуть, и выбьёт. После первого звонка я думала, что могу притвориться спящей, но с ним этот фокус никогда не срабатывал. После второго – я погасила свет. После третьего – включила свет. После четвёртого почувствовала, что ненавижу его. После пятого захотела, чтобы он умер. К шестому звонку подряд телефон – и я вместе с ним – был готов взорваться. Ощущая себя на краю ужасной ямы, я беру трубку.

– Бросила меня, все меня бросили. Сука, тварь. Хочешь, чтобы я сдох. Хочешь, чтобы я сдох, тварь? Знаю. Хочешь. С кем ты?

– Я одна.

– Враньё! С кем ты спишь?

– С вами, – ответила я, сгорая от стыда.

– Что? С кем ты?

– Я одна. Где вы?

– Не знаю. Не твоё собачье дело.

– Приезжайте, я напишу адрес.

Гудки – он сбрасывает. Конечно, он знал адрес, но я пишу его каждый раз, когда он говорит, что приедет, чтобы проявить заботу, а ещё потому, что он каждый раз его забывал. Что там адрес – я не была уверена, что он помнил про моё существование.

Сколько минут у меня есть, я не знаю. До сих пор не могу к этому привыкнуть – быть готовой в любое время, а это значит – быть в сексуальном белье, надушённой дешёвыми сладкими духами и трезвой. Последнее подчеркнуть два раза. Но, стоя возле открытого холодильника, я для храбрости отхлёбываю вино из бутылки и надеваю розовое платье, которое, знаю, когда-то вызывало у него умиление и смех. Поверх, торопясь, натягиваю пальто.

Снаружи, облепив крыльцо, крупными хлопьями, будто ненастоящий, падает снег. Я иду до ворот, стараясь отогнать мысли подальше отсюда, подумать и вспомнить что-нибудь хорошее, из короткого, но счастливого – наши прогулки и разговоры, как мы ели мороженое под дождём – в холодину такую – как он поцеловал меня на озере. Близкий страх всё равно просачивается сквозь воспоминания, как мигающий синий свет, осветивший невероятную кавалькаду у ворот: он в кожаной куртке вроде тех, что носят гангстеры, похож на бандита из фильма – ноги широко расставлены, руки упёрты в капот машины. Его обыскивает полицейский, ещё один стоит рядом. Я распахиваю дверь и бросаюсь на помощь:

– Родион Родионович!

Все трое оборачиваются на меня.

– Вот она! – выкрикивает Профессор, обращаясь к полицейским. В его лице не было страха. А у меня возникло и стало усиливаться ощущение кошмара. У него побелели руки – так сильно он сжал кулаки. Полицейские смотрят на меня в розовом платье с лицами, неестественно вытянутыми, будто тени на закате. На поясах увесисто покачиваются дубинки.

– Вот она, – повторяет Профессор и криво усмехается, глаза чернеют, а рот неестественно съезжает к левому уху. Он похож на голодного волка, а они – на пару загнанных дворовых собак. Пользуясь их замешательством, разворачивается и вразвалку шагает мимо меня к открытым воротам – скрипит снег, хлопает дверь. Вид его был настолько устрашающим, что они не стали его останавливать – застыли на месте, разглядывая меня со смесью интереса и недовольства, – а я почувствовала некое вымученное удовольствие от того, что в этот раз была не одинока в испытываемом ужасе.

Я догоняю его, беру под руку и веду к дому. Он бурчит что-то неразборчивое, отталкивает меня, загребая ногами свежий снег. Я понимаю, что настроение у него из разряда паршивее некуда.

– Для кого это ты так вырядилась? – вместе со словами на холодном воздухе изо рта вырывается пар.

– Для вас, конечно, только для вас.

– А парень твой где?

Про существование мифического парня знаем мы оба – я не удивляюсь. Это шутка, понятная лишь нам двоим.

Я оставляла дверь в квартиру открытой, но, вероятно, кто-то, пока мы были на улице, увидев из окна полицейскую машину, закрыл её. Во всём доме было темно. Единственная убогая лампочка над крыльцом перегорела. В потёмках я нашариваю ключ. Дрожащими пальцами долго не могу справиться с замком. Он, оттолкнув меня, заходит первым, и я на цыпочках иду следом. Оглядывается, крутанув головой, и ловит мой взгляд – я умоляюще прикладываю палец к губам. В глубине коридора он спотыкается о раскиданную на полу обувь, колотит кулаками о стены, выкрикивает обращённые к уехавшим полицейским ругательства. Я бессильна его утихомирить. Дьявол сводит меня с ума! Совершенно искренне про себя желаю ему смерти второй раз за вечер.

Щёлкает замок. Я нашариваю выключатель – вспыхивает свет. Мы не видели друг друга неделю, и хоп – он уже внутри красной комнаты со своим красным лицом – крепкий, блестящий, колючий комок ярости. Что я могу против его ярости, горячей, как жало паяльника?

Готовая к тому, что случиться может всё что угодно, я сажусь перед ним на колени и помогаю разуться.

– Ну? – медленно протягивает он. – И что? Ненавидишь меня?

Куртка, брякая железками, падает на пол. Ну всё, на этот раз мне несдобровать. В этот раз ненависть достигнет такого накала, что меня размажет, как лягушку – и мокрого места не останется.

– Я тебя по стенке размажу, – говорит он, словно прочитав мои мысли. – Почему ты так долго? Пока я тебя ждал, подъехали эти. Свиньи. Спросили, что я тут делаю. Я сказал, что жду девушку. Они ответили, что тут нет девушек.

Я беру его за руку.

– Да уж конечно, нет девушек, – продолжает он, – как это нет девушек, если я жду свою девушку?

Сердце подпрыгивает на словах «свою девушку».

– Стали меня обыскивать. Я успел сбросить, что у меня было. Из-за тебя. Теперь ты мне должна. Давай, что у тебя есть?

Я называю препараты, которые принимаю. Но у меня оставалось совсем немного, потому что я не ходила повторно к психиатру, а рецепты были уже просрочены. Фенибут, атаракс, ципралекс.

– Давай фенибут. А атаракс – это что?

– Чтобы спать.

– Давай.

Вечер ещё только начинается, и он устраивает мне очередную проверку:

– Тебе со мной плохо?

Я глубоко вздыхаю и на выдохе устало выдавливаю из себя:

– Нет. Мне хорошо.

– Врёшь. Врунья.

Всё-то он знает. Пока я лихорадочно соображаю, что ответить, он, утратив ко мне интерес, проходит в глубь комнаты. Я иду за ним.

– Я не вру. Я люблю вас.

– Не смеши меня. Соня, ты просто хотела потешить своё эго и тупо использовала меня, так что не надо теперь сопли по столу развозить, ты ко мне не имеешь никакого отношения.

У меня кружится голова, и я, боясь упасть, сажусь перед ним на корточки, чтобы быть ближе, но, если он пошевелит ногой, я опрокинусь на спину.

– Ты даже ни разу не потрудилась понять, кто я такой на самом деле, ты, прости, мыслишь стереотипами и клише: Профессор, писатель, преподаватель – дальше этого тебе ничего не нужно.

Последнее он произносит тихо и на одном дыхании. В навыках импровизации он меня, конечно, обходит, хотя, возможно, этот монолог он готовил заранее. Я понимаю, что до этого он никогда не выходил из себя по-настоящему. Теперь весь испытанный ранее страх казался игрушечным, детской разминкой.

Трясущимися руками я, не вставая с пола, выдвигаю и задвигаю ящики комода, пока не отыскиваю таблетки – в упаковке осталась всего парочка, и я надеюсь, что этого хватит, чтобы он заснул крепким безмятежным сном.

Протягивая ему блистер с таблетками и стакан воды, я рада, что могу хоть что-то для него сделать. Сажусь на краешек кровати, он нависает надо мной и сыплет мне на голову, как золотые монеты из игрового автомата, упрёки, угрозы, извещая о крупном выигрыше. Поздравляем, вы выиграли несколько лет первоклассной каторги!

– Ты не знаешь, что такое волшебство. Если бы знала, то не отнеслась бы ко мне, как к пацанчику с Покровки. Ладно, неважно, проехали, я тебя много раз серьёзно спрашивал: что ты хочешь? А ты морозилась и какую-то кокетливую чушь мне выдавала. Неважно, настоящих людей очень-очень мало, и это обычно слишком поздно становится понятно.

Как бы плавно ни текла его речь, он был пьян, и, я думала, вряд ли он что-то из происходящего вспомнит наутро. От этой мысли мне становится легче. Я набираюсь храбрости:

– Я хочу дарить вам праздник. Другого смысла существования у меня нет. Вы – смысл моей жизни, – говорю я и тут же вижу себя со стороны – картонная кукла, говорящая заученными фразами.

Он недоверчиво косится на меня, достаёт из заднего кармана брюк помятую пачку сигарет – она оказывается пустой. Я вскакиваю и протягиваю ему свою. Он морщится – мои сигареты не любит. Со щелчком выстреливает пару сигарет – одна бесшумно падает на пол. Чиркнув спичкой, держит её на весу, прежде чем прикурить. Огонёк высвечивает лицо. Как только спичка гаснет, он бросает её на пол и суёт руку мне в вырез платья, больно стискивает грудь.

– Успела уже рассказать всем, да? – вместо глаз вперяются в меня горящие угли. – Наплела баек про этот, как его, харассмент? – спрашивает с пустой улыбкой на лице. – Рассказала, что я тебя изнасиловал?

Я беспомощно хлопаю глазами.

– А ты помнишь, как всё было? Это ты вусмерть пьяная на меня набросилась. Это ты меня изнасиловала, – говорит, и сигарета прыгает у него во рту.

– Клянусь, я никому про нас не рассказывала.

– А что так, не успела? – с надменной улыбкой буравит меня глазами. – Думаешь, ты особенная? – его глаза выпуклые, с прожилками красного цвета, на лбу пульсирует венка.

– Вы все думаете, что особенные, – он закрывает глаза, сосредотачивается, – ну, кому рассказала?

– Никому, – шепчу я.

– Давай иди, расскажи всем, что я тебя изнасиловал! Что я тебя принуждал. Давай иди! Иди!

– Родион Родионович, да поздно уже. Ночь. Утром пойду, – отвечаю я.

Даже не знаю, как у меня хватает смелости так шутить. Впрочем, он меня этому научил – всегда сохранять весёлость, быть в плохом настроении – аморально. Грустное вытянутое лицо – уродливо. Он мог упрекнуть меня в том, что я смеюсь слишком много:

– Тебе всё хи-хи да ха-ха.

– Я смеюсь только с вами, – отвечала я.

А потом – что слишком мало:

– Почему ты не смеёшься? Тебе надо почаще хохотать – ты грустная очень.

– Я с вами только и делаю, что всё время хохочу, – отвечала я.

– Нет, могла бы почаще.

Грустные девушки ему не нравятся, поэтому, когда я не выказывала достаточной весёлости – вне зависимости от настроения уголки моих губ от природы немного опущены, – он показывал фокусы, играясь с моим лицом:

– Щекастая Сонька, показать фокус?

– Не надо.

– А я покажу, – невозмутимо отвечал он и оттягивал мне кожу возле висков, удлиняя и сужая глаза.

– Сделаю из тебя китайчонка! – говорил и заливался смехом.

Действительно, смешная картина получалась. Я натянуто улыбалась.

Сейчас мне не до фокусов. Во всяком случае, был смысл держаться выбранного курса.

– Родион Родионович, пожалуйста. Не говорите так. Я никому не рассказывала. Я люблю вас. Уважаю.

До этого я не испытывала настоящего животного страха. С собачьей шерстью, что ли? С собачьей шерстью, что ли? Да, с шерстью, клыками, слюной и красными дёснами.

– Только попробуй рот раскрыть, только попробуй кому-нибудь рассказать.

Какая же я неблагодарная, я должна извиниться, сказать спасибо, и побыстрее. Я протягиваю к нему руки.

– Ты должна быть мне благодарна. Без меня ты никто, пустое место. Я спал с тобой из жалости. Это был acte gratuit. Acte gratuit[34], – повторяет он с нажимом, – ты хоть знаешь, что это значит?

Меня не ранят эти слова. Я знаю – всё могло обернуться хуже, гораздо хуже.

Свет мигнул, но не погас. Он заполнил комнату полностью липкой расплавленной субстанцией. Я чувствовала его запах. Брызги слюны у себя на лице. Его было так много, будто он раздвоился, его образ размножился, но он дал мне не больше того, что я могла пережить.

Он рычит, но всё-таки даёт раздеть себя и уложить в кровать. Наступает затишье. То ли атаракс подействовал, то ли мой Профессор просто устал. Отвернувшись к стенке, он быстро засыпает. Я ложусь рядом, на краешек, боясь сделать лишнее движение и потревожить его сон. Закрываю глаза, притихнув под одеялом, притворяюсь спящей.

Не знаю, сколько мы так лежим, кажется, целую вечность и ещё столько же, прежде чем он встаёт и, не одеваясь, идёт к двери. Покачнувшись в дверном проёме, вырастает тёмная фигура, освещённая тусклым светом из коридора. Хлопает и закрывается дверь, слышатся шаркающие шаги. Я молюсь. Молюсь, чтобы он не столкнулся ни с кем из соседей. В тишине вглядываюсь в темноту, прислушиваясь к звукам из коридора. Что он там делает? Успокаиваю себя – он всего лишь пошёл в туалет. Всего лишь?

Он возвращается и, шатаясь, водружает тело на прежнее место. Сворачивающий кровь страх пульсирует в голове. Я не могла поступить иначе – разве могло быть иначе? – кроме как встать и проделать тот же путь. А впрочем, я чувствую, как рука дьявола поднимает меня. На цыпочках, босиком по полу. Дверь. Туалет. Он оставил свет включённым. И ещё кое-что – обильные жёлтые капли на белом ободке и тёмные пятна мочи на кафеле вокруг унитаза. Я отматываю бумагу и вытираю ободок. Выбрасываю бумагу, смываю.

Вязкий звук моих шагов доносится до меня будто из-под воды. Я прикладываю усилия, чтобы не упасть в обморок. Возвращаюсь, ныряю в кровать и прижимаюсь к нему. Тело заходится в безмолвном вопле. Сердце колотится так, что кажется, я сейчас умру. Нет ни единого звука, кроме шума крови, и на минуту мне кажется, что я оглохла. Я боюсь сойти с ума. В нервных спазмах у меня дёргается всё лицо – губы, брови, глаза, – трясётся каждая мышца, и я не могу справиться с этими судорогами. Он сделал это, и сделал специально.

Раньше я была о себе хорошего мнения, но, начиная с наших встреч в Подколокло, оно становилось всё хуже и хуже. Сейчас я проживала продолжительное падение на быстрой скорости, но это ещё не предел, правда? Я третий раз за вечер пожелала ему смерти.

Я съёжилась на постели, стараясь не выдать то тайное, что только что произошло. О сцене в туалете, я знала, нельзя говорить. Я молилась, чтобы он не догадался, что я там делала.

– Что ты там делала? – хрипло, не поворачиваясь от стены, спрашивает он. – Скажи, что ты там делала?

Как я могла объяснить, не умерев со стыда?

– Ничего. Я люблю вас.

Я не могла сдержаться. Знал бы он, как я люблю его. Мне, как воздух, необходимо любить его.

Глава 15. Малевич

Новогодние каникулы выдались не самые весёлые, но пару недель я могла спокойно дышать – он послал мне воздушный поцелуй и улетел аж на другой континент, в тёплую страну, чтобы завести знакомства с фараонами, бывшими когда-то такими же великими, как он сам. Иногда он звонил мне по ночам и отправлял фотографии дома с множеством комнат и столов, ломящихся от вина и фруктов. Нет такого места, где бы он не чувствовал себя своим.

– Всё хорошо? Вы довольны? – спрашиваю я.

– Более чем, – отвечает он.

– Я очень скучаю по вам. Возвращайтесь скорее.

Он ответил, что видел маленькую нахальную обезьянку, похожую на меня. Пусть так. Мы посмеялись, и наконец я погрузилась в тишину – никогда ещё я не была так одинока. Как встретишь год, так его и проведёшь – я улыбалась, оценивая вероятность того, что жизнь моя протечёт в одиночестве на этой низенькой улочке неспокойного нижнего города.

Он не поздравил меня с днём рождения. Наверное, проспал этот день, скорее всего – не один. Я упивалась посредственностью своей роли в его жизни. Мои мысли такие же низкие и порванные, как облака. Тусклый день померк. Вечер наступил подобно проклятию. Я вышла на улицу и пошла вверх по бульвару. На скамейках спали бездомные. Мне нравится их видеть. Бульвар и перпендикулярная ему Покровка со скоплением разноцветных домиков утешает всех неприкаянных. Я не чувствовала границу между собой и этими улицами. Когда кончатся эти улицы, я пойду по другим. Чего-чего, а улиц у меня достаточно. По путям прошёл трамвай, под перестук колёс я подумала: «Теперь наконец-то я могу спокойно напиться». Перед паршивеньким супермаркетом рабочие чинили крыльцо и с размаха скидывали мусор под ноги пешеходов. Я вошла в облако пыли.

Стояла возле витрины с вином и выбирала бутылку с крышечкой, когда ко мне подошёл подросток в объёмном пуховике и попросил купить ему бутылку сидра. «Деньги я отдам», – сказал он. «Нет», – я категорично покачала головой. Он спросил: «Почему?» «Может быть, потому что это незаконно?» – вопросительно ответила я. На кассе я увидела, что ему удалось уговорить какого-то менее законопослушного гражданина купить ему алкоголь. В сердцах я пожалела, что отказала ему. Я расплатилась и пошла долгой дорогой домой. Правильно говорят, зима – сезон алкоголизма и отчаяния.

Никто не знал, чем я была занята. А я все дни напролёт делала из бесплатных газет, что рассовывают по почтовым ящикам, и коричневых упаковок из-под яиц массу для папье-маше и вылепливала коробочки. Воплощение монотонности и повторяемости. Потом покрывала их золотой краской, и получалось что-то, как мне представлялось, наподобие пиратских сундуков сокровищ на ножках в форме львиных лап. Только в них ничего не было, кроме моих, подобных пыли, секретов. В ночь, когда он летел из Египта обратно в Москву, я загадывала желание на одинаковое время: «Умри, пожалуйста, умри! Пусть его самолёт упадёт». Перед отъездом он признался, что чуть не зарезал человека: «А он мой лучший друг». Это похуже, чем превращать девочек в лягушек. Я стала лягушкой, а самолёт не разбился. Не сработало. Он не умер – благополучно приземлился в компании со своим лучшим другом.

Время до первой в семестре мастерской прошло слишком быстро. Студенты полулежат на стульях в аудитории, уткнувшись в телефоны. Я чувствую себя засланцем. За почти два года никто из них не стал мне близок. Прошло пятнадцать минут с начала занятия. Какое-то время мы просто сидим молча.

– Может, он заболел?

– Кто-нибудь в курсе?

– Возможно, он опаздывает.

– Давайте подождём.

– Да ладно, он уже не придёт.

Он не пришёл ни на эту мастерскую, ни на следующую. Мы сидели и чесали макушки, а Борис Дмитриевич отдувался за двоих, хотя его энтузиазма хватало с лихвой – он щёлкал нас, как орехи. «Не оригинально», «Не то, всё не то», «Подумай ещё» и «Это отстой» – были его любимыми фразами.

Я приходила домой и не могла заставить себя позвонить ему – отправляла сообщения, зная, что он не ответит. Не потому, что мне есть что сказать, а потому, что, если не писать, кажется, что меня не существует. Чем дольше он не звонил, тем больше у меня росла надежда, что он меня бросил.

Дни наслаивались один на другой, как начинка гамбургера, пропитываясь ядовитым соком. Я занималась какими-то не очень важными делами. Впрочем, я очень смутно помню, что я тогда, будто на автопилоте, делала: блуждала по улицам, через день посещала занятия, ждала, когда он позвонит и приедет. Я была одинока, будто странник в африканском захолустье.

По учёбе успевала не блестяще, но и не хуже многих. Вечера проводила дома, ведь если его звонок застанет меня вне дома, телефон превратится в тикающую бомбу с часовым механизмом. У меня мелькнула мысль, что у нас получается какой-то телефонный роман. Я – абонент, который всегда в сети, безлимитная связь и бездонный пакет СМС. Он приезжал, и я, дрожа в его руках, как ребёнок, начинала жить, вдыхая тяжесть и остроту его запаха. Для меня он был словно бог, от которого пахнет травкой и алкоголем. А я была для него чепухой вроде обременительной поклажи. Он, подчёркивая своё безграничное великодушие и щедрость, которых я удостаивалась, но, на его взгляд, недостаточно ценила, говорил, что предпочитает других девушек, таких, до которых мне далеко. В переходе на станции метро «Китай-город» стоит памятник революционеру.

– Я встречался с его правнучкой, – говорит он, указывая на каменное изваяние.

– И какая она?

– Просто отпад! Настоящая русская красавица! Во-первых, обалденная грудь, – руками очерчивает в воздухе округлости, – во-вторых, длиннющие ноги, а в-третьих, блондинка вот с такой косой, – он сжимает кулак, показывая толщину воображаемой косы.

Я не могу понять, то ли он пытается задеть меня, то ли шутит.

– Понятно. Не то что я – коротышка.

– Обиделась?

– Я никогда на вас не обижаюсь, Родион Родионович, – отвечаю я. За это он целует меня в щёку и садится в поезд.

Он рассказывал мне и о других бывших девушках. Одну тоже звали Соней. Я знала, что с ней было хорошо, она была дерзкой и, в отличие от меня, не стеснялась в постели говорить, чего хочет.

В ту ночь я рыдала, уткнувшись в подушку, пока не уснула, не из-за того, что про меня он никогда так не скажет, не назовёт красавицей, но потому, что он вообще никогда ничего про меня не скажет. Будто меня и не было. Я – тёмное пятно в его биографии.

Я, продолжая ждать звонка, была готова демонизировать эту прямоугольную плоскую штуку, которая умела отправлять сообщения: «Что притихла?» и говорить его голосом: «Хочешь, я приеду?» А порой она вспыхивала фотографией, где он представал обнажённым по пояс, с подписью: «Опять не нра?» «Нра, очень-очень нра», – отвечала я. «Для тебя старался, между прочим». – «Спасибо, спасибо».

Всё, что я делала, было с расчётом на то, что потом я смогу ему об этом рассказать. Я лихорадочно искала темы для разговора: будь то книги или фильмы – это были книги и фильмы для него. Я записывала, чтобы не забыть, мысли и истории, которые могут показаться ему хоть капельку интересными, и, конечно, – желания и неуклюжие фантазии, с вербализацией которых у меня были большие проблемы.

Пока телефон молчит, я перечитываю нашу переписку:

Что ты хочешь?

Хочу, чтобы вы делали мне больно.

Например?

Например, ударили меня по лицу.

Я с трудом тебе верю – ты не говоришь об этом во время секса. Ты только пишешь об этом, мне кажется, ты всё это придумала.

Мне сложно, потому что я раньше никогда это не говорила вслух. Но я очень хочу.

Значит, ты к этому не готова и всё это существует только на уровне фантазий. Хотела бы – нашла бы способ сказать, я тебя всё время спрашиваю: что ты хочешь, ты или молчишь, или говоришь, что и так всё очень хорошо.

Соня, я был в самых крутых и нелегальных садо-мазо-клубах, я знаю, как это выглядит, когда люди действительно хотят чего-то такого, ты просто играешь со мной, ничего ты не хочешь, кроме как привлечь к себе внимание.

Да, я говорю робко, но действительно хочу, чтобы вы делали мне больно. Я хочу, чтобы вы меня били. Клянусь вам, от этого я получаю наибольшее удовольствие.

Как скажешь, я из опыта исхожу, а ты из фантазий. Конечно, тебе видней, но, судя по тому, что ты ничего не рассказываешь, всё это просто девичьи мечты. Люди, которые хотят этого, всегда точно говорят, что именно и в каких местах их заводит.

Ты точно юлишь, Соня, у тебя есть куча возможностей сказать мне о своих желаниях, даже если ты стесняешься говорить об этом прямо, прислать мне свой любимый порнорассказ или видео, что угодно, но ты последовательно и лицемерно увиливаешь от любых конкретных вопросов, это может значить только одно: ты не хочешь НИЧЕГО, и всё это игра и разводка.

Когда я это перечитываю, меня захлёстывает горькое разочарование: как он прав – фантазёрка из меня никчёмная. Как бы я хотела сделать всё по-другому, чтобы ему не приходилось вытаскивать из меня по слову.

Мне казалось, что, если я буду слушаться каждого его слова – одеваться, как девочка, носить одежду, которая ему нравится, быть преданной, много смеяться и без устали его целовать, отправлять эротические фотографии, придумывать грязные словечки, – всё будет в порядке, по крайней мере – терпимо. Но получалось так, что я косячила. Мне всё время приходилось молить о прощении, давать обещания, что я так больше не буду, что это не повторится. А почему бы и нет? Нет, на одних обещаниях далеко не уедешь. Может, на обещаниях и слезах, градом скатывающихся по моему лицу во время поцелуев? Уже шансов побольше. Может, из-за этих умилительных слёз он меня и терпел? Замечу, что ничего дурного я в этом не видела. «Не важно, что ты думаешь, важно – что ты делаешь», – не уставал повторять он. «Ты только мечтаешь, – говорил он, – ты не способна на реальные действия». Когда я мечтаю, расхаживая по своей, кажущейся огромной, комнате, я преисполняюсь радостью. Я так несравненно счастлива. Я провожу часы, мечтая о своих мечтах, оплакивая жизнь, которую не смогу воплотить в реальность. Здесь мне больно оттого, что я не могу полностью уйти туда, в эти мечты. Они все целиком – суть плоды моего воображения.

Это произошло в очень холодный день в конце января, когда снаружи крупными хлопьями падал мокрый снег. Снега навалило столько, что я осталась дома, позволив себе не ходить в Школу. Тишину разрезал звонок.

– Куда пропала? Что не звонишь, обиделась и злишься на меня? – звучит голос из трубки.

– Здравствуйте. Нет, конечно, не обиделась.

– А что тогда?

– Думала над своим поведением.

– И что надумала?

– Думала, вы не хотите со мной разговаривать.

– Брось, ты опять придумываешь отговорки. Если бы не хотел, я бы не звонил.

Я стою в прихожей, рассматриваю себя в зеркале, не зная, что ответить.

– Может, хочешь приехать? Я один дома, скучаю… составите мне компанию? – нарочито вежливо спрашивает он.

«Вот это поворот», – думаю я. В первый раз он приглашает меня к себе, если можно так сказать, ведь он по-прежнему жил у своей жены. Я бы предпочла благополучно упустить этот шанс, но из двух зол – согласиться на предложенную им авантюру или отказаться и навлечь на себя его гнев – выбрала меньшее, сообразив на удивление быстро.

– О боже! – выдыхаю я. – Конечно! Когда?

– Сейчас. Собирайся.

Вешаем трубки. Стёртая в зеркале мутным туманом комната вновь обретает привычные очертания – кровать, стол, окно. Я собираюсь под музыку, которая ему бы понравилась. «Shine bright like a diamond», – поёт Рианна. Снимаю с вешалки синее шерстяное платье, влезаю в красные колготки, заплетаю волосы в косичку и крашу губы.

Он присылает адрес, по которому не раз я вызывала ему такси – конечно, я его помню, но ехать на такси одной – сплошное расточительство. Мне предстоит проделать весь путь на общественном транспорте – доехать до метро «Аэропорт», а оттуда на автобусе по долгой волнительной прямой.

Выйдя из дома, я оглядываюсь. Каким-то необъяснимым образом меня, будто магнитом, тянет обратно, но разве я могу не поехать? Это немыслимо. Я достаю телефон и пишу Профессору сообщение: «Уже бегу».

Торопливо иду по тропинке, проторённой в снегу спешащими с работы домой прохожими. Я обгоняю их. Я испытываю смесь страха и любопытства, от которой бегут мурашки по коже – надо же, я увижу его дом. Пройдя вверх по переулку, я сворачиваю на Солянку, перехожу дорогу на красный свет и ещё быстрее шагаю к метро. Сажусь в поезд. Последний вагон. На полу валяется затоптанная газета. Я смотрю на мужчин. Все они уткнулись в телефоны, и я могу спокойно рассматривать их. Никто из них даже близко не сравнится с ним.

Уже на выходе из метро, поднимаясь на эскалаторе, я застаю сцену. Мужчина, как рыцарь, стоит на одном колене. Высокий и худой, голова с залысиной, невзрачная одежда, очки. Перед ним балансирует на одной ноге и в одной туфле женщина, другая нога висит в воздухе с вытянутым носочком в чёрном следке. Одной рукой она опирается на его плечо, а он снизу бьёт кулаком по каблуку. Кокетливые, но дешёвые на вид замшевые туфли мало подходят для снегопада, который зарядил сегодня с утра. Мужчина, как Дед Мороз, рассыпается хохотками, которые, круглые и весёлые, словно мячики, скачут вниз по ступенькам эскалатора.

По его лицу видно, что он очень доволен своим положением и ничуть не смущается; даже можно сказать, что он счастлив, а она смущённо покачивается, как плакучая ива. Светлые волосы, короткая стрижка, облегающие джинсы.

– Ладно, Петя, пойдём, – говорит она.

Я представляю, что они недавно знакомы, но уже живут вместе, может, и работают в одном магазине – она продавщицей, а он кладовщиком. Они росли перед подъёмом эскалатора как парочка грибов – большой и поменьше – на опушке леса. Приветствовали равнодушных прохожих. Он поднимается с колен и целует её, приглаживая локон за ухом. Я думаю, что уже давно никто ко мне так бережно не прикасался. Изредка Профессор похлопывал меня рукой по голове, и я, как мячик, отскакивала и прыгала, но всегда недалеко.

Я выскакиваю из метро и спускаюсь в подземный переход, с трудом сдерживаясь от того, чтобы побежать. Красные колготки, как сигнал светофора, останавливают машины. Перехожу улицу и наконец оказываюсь перед остановкой. Над головой горят уличные фонари. Съёжившись от пронизывающего ветра, жду автобус. Когда он приходит, я сажусь у окна и смотрю в темноту с синеватым отливом, ловлю отражение луны, плывущей среди звёзд, почти полной. Напротив меня парочка держится за руки. Дорога не очень долгая – я загибаю пальцы, чтобы не пропустить нужную остановку, но мне кажется, что я пересекаю целый континент.

Высокий панельный дом. У подъезда растёт дерево, которое я раньше не замечала. Я звоню в домофон – он открывает не спрашивая. На лифте я поднимаюсь на последний этаж, на лестничной площадке, не решаясь позвонить, упираюсь в запертую железную дверь. Минуту спустя за дверью слышатся шаги. Он открывает и, не посмотрев на меня, сразу скрывается в коридоре.

– Ну проходи, – кричит он, как я догадываюсь, из кухни, откуда тянет сквозняком с запахом сигаретного дыма.

В прихожей на страже возле двери стоят его ботинки и высокие чёрные сапоги на каблуках. Я ставлю свою обувь рядом и сразу решаю запомнить каждую деталь, чтобы потом описать в книге. Миновав прихожую, я пробираюсь на кухню с обитыми деревом стенами, которая напомнила мне мою юность в Новосибирске. На меня наваливается тяжёлое оцепенение – дежавю, я будто оказалась дома и одновременно понимала, что меня здесь быть не должно. Я совершаю чуть ли не святотатство, и, возможно, мне не следовало приезжать в этот чужой дом с тысячью мелочей – медными кастрюлями и сковородками, свисающими над разделочным столом, холодильником, обвешанным магнитами из разных стран. Внезапно в мой страх закрадывается порочное любопытство. Я понимаю, что неимоверно рискую, но кто рискует больше – он или я? Какую цену мне предстоит заплатить за этот визит?

Он сидит за столом – перед ним огромная хрустальная пепельница и инструменты для скручивания самокруток – бумага, пакетик с фильтрами и в фольге плотный комок, как я догадалась по цвету и запаху, гашиша. В первый раз я вижу Профессора в домашней одежде. На щеках двухдневная щетина. Он выглядит отдохнувшим и по-хорошему возбуждённым. Так же, как всегда, упивается жизнью.

Я стою, ожидая приглашения сесть, кладу руку ему на плечо. Он нетерпеливо её сбрасывает. Я опять делаю что-то не так. Мне остаётся принять всё как данность – пережить несколько часов позора, прежде чем вернуться в свою комнату над переулком, где я смогу оплакать свою несчастную судьбу. Вот какие мысли посещают меня.

– Садись, – говорит он, не поднимая сосредоточенного взгляда от своих приготовлений.

Я сажусь на краешек стула.

– Ты всегда ходишь в гости с пустыми руками? – насмешливо бросает он.

Я принесла ему, как он просил, две пачки сигарет, но это, судя по всему, не считается.

Скрутив необычно толстую, расширяющуюся к концу сигарету, закуривает.

– Будешь кофе? – он выпускает длинную струю дыма. По воздуху плывёт сладкий тяжёлый аромат.

– Буду, спасибо.

Он открывал и закрывал кухонные ящики в поиске кофе, как будто не знал, где точно он стоит. В большой жестяной банке молотого кофе оказалось на донышке. С горем пополам хватит нам на две маленькие чашки. Если волчица заметит пустую банку, быть может, что-то заподозрит. Мне становится не по себе, как будто я воришка, пробравшийся в чужой дом ради того, чтобы мелко напакостить хозяйке. Несмотря на это, от него исходило небрежное гостеприимство, словно я была у него уже не один раз. Он поднёс к крану турку и пустил воду. Я старалась сосредоточиться на этих обыденных звуках, потому что, честно говоря, я была страшно напугана.

– А есть молоко? – спрашиваю я.

– Тебе молока ещё? Ну-ка посмотрим, – говорит он, открывая холодильник, на полках которого я успеваю разглядеть горку цветных овощей, тарелку с каким-то салатом, кусок жёлтого сыра и бутылку красного вина в двери, – есть сливки, будешь? – и добавляет тоном, не предполагающим возражений: – Со сливками вкуснее.

Я не спорю.

Приготавливая кофе, он, как фокусник, делает много замысловатых жестов руками – ставит передо мной чашку, пакет со сливками, сахар – я смотрю, как загипнотизированная. Уронив со всплеском кусочек сахара в чашку, добавляю сливки и осторожно, чтобы ложка, не дай бог, не стукнула по чашке, размешиваю. Он не соврал – кофе получился отменным.

– И правда, – говорю я, – со сливками вкуснее.

Он отпивает кофе, ставит чашку, водрузив локти на стол. Лицо плывёт в сизом от дыма тумане. Я не могу расслабиться, а ещё к тому же вздрагиваю от каждого шороха, ожидая, что в любой момент в двери может повернуться ключ, и его жена застанет нас на месте преступления. Его, кажется, это совсем не волнует.

– Почему вас не было на мастерской? Я соскучилась, – я по чуть-чуть отхлёбываю кофе, поглядывая на него поверх края чашки.

Сделав глоток, он пристально смотрит на меня:

– Я заболел. У меня жутко болит голова.

– Мне очень жаль.

– Ты можешь помочь мне почувствовать себя гораздо лучше.

– Как?

– Если ты меня поцелуешь, – отвечает он, откидываясь на стуле.

– Я с удовольствием, – говорю и смеюсь.

Он встаёт, допивает кофе и протягивает мне пустую чашку.

– Ты идёшь? – спрашивает он, безжалостно раздавливая окурок в пепельнице.

Я подхожу к раковине, открываю кран. Вода оказывается слишком горячей – руки на глазах краснеют. Сначала я ополаскиваю его чашку, потом свою и ставлю на сушилку. Из коридора падает луч света. Чувствуя себя неловко, я плетусь за ним в комнату, отведённую под гостиную. В нашем распоряжении целая комната, дальше которой он меня не допустит. Мне не удаётся даже мельком заглянуть в щель от приоткрытой двери спальни. Я замечаю, что квартира огромная, а потолки – высоченные. Стоит, наверное, маленькое состояние. А теперь добавьте детали: книги об искусстве, фотографии в рамках и две лохматые кошки – рыжая и серая. Их глаза горят зелёным. Всё в доме было таким же, как эти кошки, – наблюдающим, притаившимся, выжидающим.

В квартире, хозяева которой привыкли к случайным гостям, царил лёгкий беспорядок, составляющий резкий контраст с безрадостным порядком в моей бедной комнате. Пара настольных ламп с абажурами дарила приятный полумрак. Его жена часто бывала в командировках, и что-то подсказывало мне, что я была не первой гостьей в её отсутствие. Впрочем, я не знала, в городе ли она сейчас. Мебель была довольно простой и далеко не новой, её было так много, что по комнате приходилось перемещаться очень осторожно, чтобы не ушибиться. Кресла и громадный диван, занимавший всю середину комнаты, были застелены пледами, на которых скопилась кошачья шерсть. Вдоль стен стояли шкафы с книгами – очень много книг. Журнальный столик перед диваном тоже завален книгами. Он берёт лежащую сверху книгу и говорит, что её написал его друг. Это была книга про питерский андеграунд девяностых.

– Как интересно! – говорю я.

– Пожалуй, что так, – загадочно отвечает он, – ну, чем займёмся? Может, сериал посмотрим? – нетерпеливо, с резкой переменой в голосе, выпаливает он.

В комнате становится жарко. Я сжимаю ладони в кулаки и глубже вонзаю ногти в кожу. Глупая, ведь не кофе пить он тебя позвал. Инициативу следовало проявить мне и желательно поскорее. Я не знаю, сколько у нас есть времени.

– У меня месячные, – с виноватым видом говорю я, ведь о таком следует предупреждать заранее. Он не любит месячные, не любит прикасаться ко мне в эти дни.

– Хм-м-м… – протягивает он, кажется, расстроенно, почёсывает подбородок, глядя поверх моей головы.

Я замираю: мне одновременно безумно хочется улизнуть, провалиться сквозь землю и остаться здесь навсегда.

– А никто неожиданно не придёт, пока мы здесь? – спрашиваю непроизвольно и сразу же жалею.

– Не забивай себе голову, – он говорит со мной, как взрослый с провинившимся ребёнком.

Я смущённо улыбаюсь, ведь мне нечего ему возразить. Я боюсь призраков и даже не знаю, когда и откуда они могут появиться.

– А вдруг… – начинаю я, но он меня перебивает.

– Ты и дальше будешь меня доставать своими глупостями? – рухнув в кресло, говорит он.

Я замолкаю.

– Иди-ка сюда, малявка, – он манит меня согнутым пальцем.

Девочка сразу, не задумываясь, делает – опускается на пол и устраивается между его ног. Ей нравится думать, что хоть в чём-то она хороша. Проделывает это старательно и серьёзно.

Под журнальным столиком валяются бордовые тапочки с мехом. Ковёр колется через колготки. Я поглядываю то на него, то на своё отражение в зеркальной двери шкафа. С любопытством на нас смотрят кошки. Раздаётся щелчок зажигалки. Он закуривает: так ли ему скучно? Впрочем, это неважно – я привыкла.

По щекам текут слёзы и смешиваются со слюной. Нет, мне не грустно – я счастлива. Когда целуешь бога секса, текут слёзы. Меня накрывает волна эйфории. Жаль, я не могу никому об этом рассказать. Голова энергично двигается – в ней, совсем как в детстве, блаженная пустота. Проходит много времени. Челюсть и подогнутые ноги понемногу немеют. Он выкуривает одну сигарету, потом другую. Обнимая его за ноги, я тихонько меняю положение, чтобы сесть поудобнее. Я закрываю глаза и внутренним зрением чувствую, как мебель раздвигается, комната расширяется до размера воздушного шара. У меня открывается второе дыхание. Я уже и забыла, что от любви бывает не только больно, но и хорошо. Я хочу, чтобы ему было хорошо.

Когда дело сделано, он смотрит на моё припухшее от слёз лицо и говорит:

– Спасибо, детка, – наклоняется и, довольный, звонко целует меня в щёку, потрепав по голове. Пахнущее сладким дымом дыхание обдаёт меня теплотой.

– Представляешь, голова прошла. Я же говорил, это поможет.

Я, полная радостью от выполненного долга, наслаждаюсь произведённым эффектом.

Он идёт на кухню, свет из которой падает на порог комнаты, садится за стол и скручивает ещё одну сигарету.

– Теперь можно и на выставку сходить, – говорит он, а я ещё там, в полумраке, на полу с подогнутыми ногами. Я не понимаю, воспринимать ли его слова как приглашение. «НАШИ ОТНОШЕНИЯ ТОЛЬКО ДЛЯ НАС, БОЛЬШЕ НИ ДЛЯ КОГО. Любые другие варианты – ужас, ужас, ужас…» – заклинал он, при этом глаза у него выпучивались, как у лягушки. «Вокруг одни ханжи, ханжи и предатели – дай только повод, протяни только палец – откусят всю руку, изваляют в грязи ни в чём не повинного человека». Слухи и сплетни внутри и за пределами школьных коридоров подпитывали его паранойю, укрепляя уверенность, что вокруг враги и каждый желает ему зла.

«Доверься мне и не обижайся, я старый человек, я знаю, как лучше, – объяснял он, – вырастешь – сама поймёшь». Я не против – мне нравится быть его тайной девушкой. Это – часть игры, и я подыгрываю, делая вид, что верю, будто дело только в ханжеской среде, а не в женщине, с которой он живёт.

Он деловито, выдавив смешок, скрывается в двери спальни.

– Собирайся.

* * *

Мы выходим на оживлённую улицу с разбросанными тут и там цветными огнями фонарей. С неба падает мокрый снег, который тут же тает и превращается в грязную жижу под ногами. Мы идём по слякоти вдоль шумного проспекта к автобусной остановке. Я понарошку пошатываюсь, чтобы лишний раз прикоснуться к нему. Рукава трутся друг о друга, и между нами проскакивают искры и взрываются фейерверки, заметные только моему глазу. Его кожаная куртка хрустит на морозе. Становится тепло, сладко, и возникает такое чувство, как после долгой череды неудач вдруг кажется, что теперь всё будет правильно. «Я не буду напиваться», – даю себе обещание. В шлейфе брызг проносятся машины. В небе плывёт прекрасная полная луна, в свете которой всё кажется торжественно-праздничным. Он идёт на красный, и машины сигналят ему вслед. Он дирижирует движением на дороге. Я еле за ним поспеваю.

Я ломаю голову, зачем он позвал меня на мероприятие, где на нас может упасть тень подозрения. На людях он вёл себя со мной безукоризненно: самой большой вольностью, которую он себе позволил, был случай на выставке, куда мы отправились всей группой после занятий – он подошёл ко мне со спины и шепнул на ухо: «Ты такая секси в этом платье. Хочу наброситься на тебя прямо здесь». С другими студентками он вёл себя куда более вызывающе: клал руку на коленку как ни в чём не бывало, а кого-то удостаивал поцелуем в губы.

Возможно, у него был свой хитрый план: я выглядела такой круглой дурочкой, такой нетипичной, «несветской», как он говорил, девушкой, что шансы, что нас заподозрят в чём-то большем, чем в формальных отношениях между преподавателем и студенткой, были децл как малы. Отчасти он, приглашая меня, думал, что совершает акт милосердия, и упивался своим великодушием.

Нет, в этот раз он не утратил бдительности и, идя на несколько шагов впереди, отпустил меня в свободное плавание. Ко всем его прочим умениям добавилась ещё парочка – удивительное умение забывать о каждом, кто пропадал из его поля зрения хоть на минуту, и умение обращать на себя внимание всех, находящихся в помещении, куда он заходил. Мир крутился вокруг него – никто и не заметил маленькую овечку, плетущуюся следом за пастухом. Я не нравилась себе рядом с ним. Слишком разителен был контраст между нами.

Когда мы зашли в выставочный зал, у входных дверей стояла группа людей. Он узнал в ней своих знакомых и, распространяя вокруг запах горького одеколона, принялся целоваться со всеми красивыми женщинами. Началось волшебство. Он был волшебным собеседником. Ронял блестящие мысли направо и налево. Очарование речей, безграничный в исключительной мере интеллект. Очевидно, происходящее доставляло ему несказанное удовольствие.

Привычный белый куб выкрасили в чёрный и приглушили свет. Я, сдерживая сосущее под ложечкой желание выпить, прохожу в выставочный зал и подыскиваю надёжную опору. Отхожу в сторонку, подальше от шумных компаний, к висящей на стене афише: «Казимир Малевич. Не только «Чёрный квадрат». По пути он рассказал мне о концепции выставки и необычной экспозиции, которая собрала ранее не выставляемые работы Малевича. Мероприятие было закрытым – неофициальное открытие, куда пускали только по приглашениям, и он говорил, как мне несказанно повезло, что я окажусь одной из первых, кто увидит бесценные работы – картины, эскизы, архивные материалы.

Ещё больше бы мне повезло, если бы я разбиралась в искусстве, но я только делала вид. До встречи с ним я жила, выключив голову, однако в беспечной уверенности, что знаю больше всех. Но, как бы я ни стремилась показать себя с лучшей стороны, его провести не могла. «По тебе и не скажешь, что ты в вузе училась», – говорил он и от души хохотал. А я радовалась, что могла его рассмешить.

– Прошу тебя, только не напивайся, – прошипел он мне на ухо в тот вечер.

– Обещаю, – ответила я поспешно, но, как это со мной уже бывало – в одно ухо влетело, из другого вылетело. Господи, какая же дура!

От центрального зала отходят узкие тёмные коридоры, только прицельно подсвечены картины в рамах, которых было полно развешано по стенам. Над помещением стоял громкий гул. На закрытом открытии тьма людей. Только посмотрите, как все нарядились! Коктейльные платья и дорогие костюмы, разве что не смокинги. Лица лоснятся. В руках бокалы на тонких ножках. Не какие-то одноразовые стаканчики, к которым я привыкла на студенческих выставках, а настоящие огромные бокалы, от которых я не могла оторвать взгляд, как ни старалась.

По залу прохаживались люди, больше общаясь и мало обращая внимания на экспозицию. Многие успели сбиться в группки. Были те, с кем Профессор работал, а также выпускники Школы. Он был поглощён беседой с каким-то серьёзным человеком в пиджаке – здесь вообще было много мужчин в пиджаках, с самодовольным видом обсуждающих нонконформизм в искусстве. Люди просто общаются, хорошо проводят время, а я – трачу время впустую.

Склонив голову, я брожу по лабиринту выставки. Не покидает ощущение, что меня разоблачат и с позором выгонят, как простушку, пробравшуюся туда, где ей не следовало находиться. Я до сих пор ни с кем не поздоровалась. Его выпускники смотрят заинтересованно, но вряд ли знают, как меня зовут. Смутно знакомый парень в кроссовках «Нью-Бэланс» дружелюбно улыбается и идёт в мою сторону. Я неуклюже улыбаюсь в ответ.

– Ты же учишься у Принцыпа?

– Да.

– Не хочешь вина или он запрещает своим студентам пить?

– С чего ты взял?

– Просто у тебя такое лицо…

– Какое?

– Грустное.

– Вовсе не грустное, – сказала я и заозиралась в поисках путей отступления. Ещё чуть-чуть, и я не выдержу.

– Расслабься, – сказал он и протянул мне свой бокал, – он не смотрит.

– Прости, пойду посмотрю выставку, – сказала я и неловко удалилась.

Наверное, он заговорил со мной из жалости, потому что я выглядела одинокой. Может быть, если бы я не чувствовала себя оторванной – «замороженной», как говорил Профессор, – то я бы и не напилась. Может быть, я завидовала тем, кому не нужно притворяться. Может быть, мне было бы лучше, если бы он умер. Может быть, умереть стоило мне.

Воздух был тяжёлым и влажным от тел и винных паров. Тени на стенах неестественно вытянулись. Он бродил от одной группы к другой с самым дружелюбным видом, обмениваясь приветствиями, хохоча и, мгновенно и безошибочно на лету схватывая нить разговора, болтал о чём-то без умолку. Обнажал зубы. Растапливал сердца, надвигался, как глобальное потепление. Я провожала его взглядом, пока он не скрылся в коридоре, ведущем в другой зал. Мои нервы истрёпаны и истончены, как старый свитер.

До меня долетел смех – он хохотал в голос. Во мне зашевелилась ревность при мысли о том, что кто-то, кроме меня, заставляет его так смеяться. «Ревность – стыдное чувство, – говорил он, – буржуазное. Ревностью прикрывают обычное ханжество. – И всегда добавлял: – Ты моя маленькая ханжа». Рядом с ним стояла высокая девушка, такая, как он любит – светская, пятничная, как из рекламы духов: блестящие струящиеся локоны, облегающее, цвета фламинго платье с открытой спиной. Он наклонился и прошептал что-то ей на ухо. Она залилась звонким смехом, долетевшим до меня поверх голов собравшихся. Он приблизил лицо вплотную к ней и обнял за талию. Я представила их диалог.

– Какими духами ты пользуешься? – проговорил он ей на ухо, задев губами прядь волос.

– Жадор. Диор, – она уже не смеялась своим ярко-коралловым ртом, но смотрела на него проникновенным взглядом.

– Ты этого достойна… – или какая ещё чушь. Shine bright like a diamond. Я сжалась, как хвост хамелеона. На глазах навернулись слёзы. На её фоне я выглядела скучной и неинтересной. Он часто говорил, что во мне нет духа соперничества, но я подумала, что наедине у себя в комнате попробую перед зеркалом повторить её улыбку. А сейчас мне не оставалось ничего, как напиться. А почему бы и нет?

Он развернулся, увлекая за собой Мисс Диор, так, что я видела только его спину. Когда он завернул за угол в лабиринте выставочного пространства, я облегчённо вздохнула и, поддавшись волнообразному внутреннему порыву, поплыла – такая жалкая, такая неловкая – напиваться, как в последний раз, по-настоящему.

Первый бокал я пила в условном укрытии перед самой большой картиной. Смотреть на неё вблизи было тяжело. «Пей медленно», – проговорила я про себя. Я оглянулась в поиске знакомых лиц, к кому можно было бы подойти. Рядом с супрематической картиной стояла девочка с красными волосами. Всё то время, что мы проучились вместе, не было ни одной выставки, которую бы она пропустила. Ни дать ни взять – вездесущий дьявол! Я знала, что у неё булимия, что она была по уши в долгах, превышала кредитные лимиты, воровала сигареты и к тому же была тайно влюблена в Профессора. Она одарила меня заговорщической улыбкой – я подумала, всем ли она так улыбается или что-то знает о нас? Подходить к ней не хотелось, и, снова повторив про себя заклинание «пей медленно, не торопись», я решила сосредоточиться на изучении экспозиции, ведь он спросит – спросит, что, побывав на премьерном показе, я думаю обо всех этих работах. А потому, спрятавшись за широкими спинами, я подслушивала, как они несут всякую чушь об искусстве, и не забывала высматривать Профессора, чтобы вовремя спрятать бокал за спину.

Второй бокал был выпит залпом. По горькой иронии, пить захотелось ещё больше. Провались оно всё пропадом. Я отодвинула от себя пустой бокал и, сделав вид, что это не моё, взяла ещё один. С горячностью человека, решившего с понедельника начать новую жизнь, я осушила третий бокал. Чересчур самонадеянно с моей стороны, но всё-таки я надеялась, что смогу сохранить трезвость или, по крайней мере, сделать вид. И тем не менее я всё пила и пила, поздно вспомнив, что у меня с утра не было и макового зёрнышка во рту, а в моей руке как по волшебству появлялся новый бокал.

Вскоре время подошло к восьми, ещё немного – и часы уже показывали половину десятого. И вот я стою, пошатываясь уже по-настоящему, переполненная тёплым красным вином. Могла ли я хоть немного подумать, прежде чем что-то делать, а именно – напиваться этим чёртовым вином? Нет, это выше моих сил. Не знаю, сколько я выпила – после третьего бокала я перестала считать, – но мероприятие, судя по опустевшему бару, близилось к завершению. Я расплылась в широченной улыбке, сама не понимая, чему радуюсь. Слышала, как бешено клокочет сердце. Закрыв глаза, ощутила, как повело пол. Теперь полутёмный зал кружился прямо-таки с невообразимой скоростью.

Я стояла возле пустого бара, выглядывая, осталось ли ещё вино. Но вина больше не было. Только на круглых барных столиках стоял разрозненный ряд пустых и недопитых бокалов. Я взяла салфетку, стёрла пятно от помады с полупустого бокала и, судорожно сглотнув, – зубы звякнули о стекло, – выпила. Поняв, что мир не рухнул и даже не пошатнулся, я проделала это снова с другим чужим бокалом.

Пот каплями скатывается по спине под шерстяным платьем. Я всё-таки пью и, отваживаясь на риск, подхожу поближе к нему. Он увлечённо беседует с выпускницей, которая недавно получила писательскую премию и подписала контракт с издательством на первую книгу, тем самым заслужив себе место среди других небожителей, до которых мне как до луны, и ещё с одной девушкой, играющей роль истовой феминистки. Я стою совсем близко, подслушиваю их разговор, делая вид, что рассматриваю картину на стене. Неужели они обсуждают очередной случай кэнселинга, случившийся с преподавателем, к счастью, не из нашей Школы, и стоит ли подписывать петицию о его отстранении от работы? Мне никогда не удавалось достичь того накала возмущения, которое сейчас проявляли девушки и требовало время, – я даже не пыталась. Но это не значит, что я относилась к этому случаю спокойно – мне хотелось вмешаться в разговор, встать на сторону преподавателя, тем самым сделав, как я думала, приятное Профессору. Над ухом раздаётся голос.

– Хватит, Соня, – говорит он с нажимом, взяв меня под локоть и отведя в сторону.

Я думаю, как бы поступил О. Джей? О. Джею всё нипочём – море по колено. Он сумел убедить весь мир в своей невиновности. Может, и я смогу?

– Умоляю, – цедит он сквозь зубы, – ты позоришь меня перед друзьями.

Я беру все свои фишки и иду ва-банк.

– Не ваше дело – сколько хочу, столько и пью, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю сообразить, что говорю.

– Езжай домой, – говорит он, ближе наклонившись ко мне.

– Чин-чин! – говорю я и делаю глоток вина, понимая, что он станет последним.

Мне хочется сказать что-то ещё, резкое, разрушительное, но он морщится и уходит.

Поставив бокал на стойку, я отправляюсь искать туалет. Стоя в очереди перед белой дверью, я пытаюсь сфокусировать взгляд. Пол кренится под ногами, а картины меняют форму. Я захожу в туалет, держась рукой за стену. Перед глазами плывут тёмные пятна. Я открываю воду и прислоняюсь к холодной кафельной стене. Лицо в зеркале было безжизненным и белым, как мука. «Теперь-то мы можем уйти?» – спрашиваю сама у себя в зеркале и сама же отвечаю: «Сваливай отсюда скорее». Я выхожу из туалета, просидев там довольно долго, ищу Профессора взглядом, но, не найдя и подумав, что, возможно, он ушёл, испытываю облегчение.

Я вспомнила начало сегодняшнего вечера, вспомнила, что мы творили в квартире его жены – всё казалось чуть ли не выдумкой. Я не заметила, как он неслышно подошёл ко мне со спины. Он смотрел на меня со злостью и разочарованием.

– Ты опять напилась!

– О, нет! – отозвалась я сдавленным хрипом.

– Хоть раз, – прошипел он сквозь зубы, – один-единственный раз ты могла сделать, как я прошу?

У меня задрожал подбородок. Нужно было заговорить, но ничего спасительного на ум не приходило. Я была абсолютно беспомощна, ведь он был прав и справедлив в своём гневе.

– Простите, – выдавила я.

Он ничего не ответил. Тема быстро перестала его интересовать. Он повернулся ко мне спиной и двинулся к стеклянным дверям, ведущим на лестницу к выходу.

Пьяница, пьянчужка, я начинала догадываться, что отвратительна ему. Я бесчисленное число раз клялась не напиваться и бесчисленное число раз нарушала клятву. И, как часто бывало, надеялась, что всё уладится само собой. Рассеянно пожала плечами, успокаивая себя: что такого, подумаешь, выпила. Чуть-чуть лишнего. Опять. Все те провалы, которые водились за мной, ожили перед глазами с неправдоподобной чёткостью. Я злилась на себя за то, что оказалась такой ничтожной пьяницей, но было уже поздно.

* * *

Вернувшись в сознание после чёрного провала, длившегося, казалось, не больше секунды, я, как водится, не сразу соображаю, где нахожусь. Это не моя комната. Я приоткрываю один глаз – по отражённому на полу прямоугольнику света из окна осознаю, что наступил день. Не знаю, как долго я смотрю на него, прислушиваясь к шуму из коридора – голоса, звуки, шаги, попискивание приборов сливаются в причудливый гул. Я не могу двинуться от страха, только сглатываю комок дикой боли в горле. Белое одеяло укрывает меня до подбородка. Руки нащупывают тело, и я набираюсь смелости пошевелиться и поднять одеяло, проверить, что на мне надето – ничего. Я лежу абсолютно голая на неудобной кровати под лёгким белым одеялом, на белой подушке, в белой комнате. Что ж, понятно, я в больничной палате.

Вскоре на пороге возникает движущееся малиновое пятно. Я с опозданием закрываю глаза, притворяясь спящей. Совсем рядом раздаётся голос:

– Очнулась?

Я вглядываюсь в размытое лицо со своего низкого ракурса. Это что, сон? Я всё ещё сплю? Хочу заговорить, но получается только глухой хрип. Я еле заметно киваю.

– Ты знаешь, где ты?

– В больнице, – я поворачиваю голову, предпринимая попытку поймать фигуру медсёстры в фокус.

– В больнице. А в каком отделении, знаешь?

– Нет, – откровенно признаюсь я.

– А как здесь оказалась, помнишь?

Я настораживаюсь, чувствую, как приливает кровь к лицу. Я же ничего не помню. То есть помню, что вчера – если это было вчера – поехала с Профессором на выставку. Помню нарядных людей, помню очередь в туалет и белый фаянсовый кафель на полу. А потом что? А потом… ничего. Белая вспышка – и эта палата. Ничего не подсказывало о том, как я здесь оказалась – голая в белоснежной больничной палате.

– Почему я голая? Где моя одежда? – с трудом произношу я, заслоняя рукой глаза от яркого света.

Губы медсёстры вытягиваются в тонкую линию. Мой вопрос она игнорирует. В сердцах она машет на меня рукой и, к моему облегчению, уходит.

Неужели я действительно так много выпила? У меня случались провалы в памяти из-за алкоголя – я к этому даже привыкла, – но такого, чтобы я попала в больницу и не запомнила, как это произошло, ещё ни разу не было. У меня даже ни разу не случалось банального отравления. Я могла похвастаться отсутствием рвотного рефлекса – меня никогда не тошнило от выпитого. Мало-помалу я прихожу в себя, но вспомнить, что тогда наговорила Профессору и как оказалась здесь, не могу. Оставалось только смириться, что узнать наверняка, как развивались события той ночи, не смогу уже никогда.

Я делаю усилие вспомнить что-то до того момента, когда память обрывается, но только, сосредоточившись, закрываю глаза, как медсестра возвращается с мужчиной в белом халате. Я поворачиваю голову в его сторону и читаю на бейдже – Владимир Тарасович. Врач-реаниматолог. Он игнорирует стоящий у изголовья кровати стул и, возвышаясь надо мной, без лишних вступлений говорит:

– Ты понимаешь, что чуть не умерла? – Делает многозначительную паузу и добавляет, будто мне недостаточно: – Мы тебя из реанимации вытащили.

У меня захватывает дух при мысли о том, что это возможно. Это важная информация, но в ней не хватает подробностей. Я не на шутку пугаюсь, но стыд оказывается сильнее. Я задерживаю взгляд на потолке, пытаясь что-то вспомнить. Не помню. Не помню. Может быть, лучше и не вспоминать.

– Спасибо, – говорю я хриплым прерывающимся голосом. Горло саднит.

Врач хмурится. Он явно не удовлетворён моим ответом и, глядя в бумаги в руке, бурчит:

– Всегда пожалуйста.

– Когда меня отпустят? – спрашиваю я, когда он, повернувшись ко мне спиной, направляется к выходу. Он то ли не расслышал, то ли сделал вид, что не слышит.

Медсестра выскользнула следом за ним, оставив меня изнывать в неизвестности.

Неожиданно я понимаю, что это не сон. Я разглядываю свои руки, неподвижно лежащие поверх одеяла, словно они не мои. Палата была большой – высокие потолки и семь коек, похожих на белые парусники, покачивающиеся в море. Как я потом узнала, люди лежали голыми, чтобы никто не сбежал. Мои соседи, кажется, ещё пребывали в дурмане. Безумно, до зубовного скрежета, хочется пить. Бегаю взглядом в поисках спасительной жидкости, но в поле зрения ничего нет. Я зажмуриваюсь, чтобы как-то притупить жажду и не видеть другие тела.

Медсестра приносит мне больничный халат в цветочек и резиновые тапочки.

– Мне нужно в туалет, – плаксиво, по-детски жалобно говорю я.

– Потом, – отвечает она.

Мало того, что у меня забрали одежду и все мои вещи, так ещё и в туалет не пускают. Я сажусь на кровати – ноги не достают до пола. Когда я пытаюсь встать, резкое движение отзывается головной болью, перед глазами плывут жёлтые пятна. Ноги едва не подкашиваются, и, стараясь устоять, я хватаю медсестру за руку. На белой простыне вижу яркие пятна крови и вспоминаю: ещё вчера у меня шли месячные. Медсестра помогает мне одеться. Она выводит меня в коридор, освещённый флуоресцентным светом, и, посадив меня на обитую кожей скамью, велит ждать.

Ко мне подходит полицейский в форме, представляется, но я не успеваю запомнить его имя. По удивительному совпадению, это моя вторая за последнее время встреча с представителем правопорядка. На меня накатывает паника. Людей в форме я боюсь куда больше, чем загреметь в реанимацию. Я опасаюсь сказать или сделать что-то, что ещё больше мне навредит. Он спрашивает, как меня зовут.

– София.

– Полностью, – говорит раздражённо.

Я называюсь. Он записывает.

– Что произошло? – спрашивает он, глядя в свои бумаги.

В поисках возможного ответа я попеременно вглядываюсь то в один, то в другой конец коридора. Вдоль стен выстроен ряд разодранных исцарапанных сидений. Мимо снуют люди в белых халатах с хмурыми серыми лицами. Ждать помощи неоткуда.

Я хотела прокрутить события прошлой ночи, как фильм в замедленном режиме, но всё произошло быстро, а часть плёнки была катастрофически засвечена. Узнать ответ на вопрос «Что произошло?» мне хотелось не меньше, чем ему, вот только я не могла так ему ответить.

– Произошёл несчастный случай.

– Какой?

Я тереблю квадратик пластыря, приклеенный в сгибе локтя.

– Я много выпила и попала в больницу, – отвечаю, избегая смотреть ему в глаза.

– Что ты употребляла?

– Вино.

– Что ещё?

– Ничего.

– Свидетели сказали, что были наркотики. Какие наркотики?

Кровь приливает к лицу, в ушах шум.

– Ничего такого, только вино, – повторяю я.

– Тебе лучше сразу сказать, что ещё ты принимала и кто тебе это дал. Говори, мы всё равно узнаем.

– Я не принимаю наркотики, только алкоголь.

– Сколько?

– Я не считала, три-четыре бокала.

– И хочешь сказать, что это всё?

– Да, – отвечаю я, уставившись в пол и кивая, – но ещё…

– Что ещё? – перебивает меня он.

– …я пила из чужих бокалов… может, там было что-то подмешано.

Полицейский, кажется, в это не верит.

– Конечно, что-то подмешано, – он раздражённо вздыхает.

Я отвечаю под действием какой-то послешоковой анестезии – отстранённо и глухо. Смотрю на грязный пол, на ноги проходящих мимо людей. Я протираю глаза и предпринимаю очередную попытку объяснить свою невиновность.

– Возможно, – говорю я, – это случилось со мной из-за того, что недавно я пила антидепрессанты с накопительным действием, которые нельзя смешивать с алкоголем.

– Какие антидепрессанты? – он перехватывает мой взгляд.

Я называю препараты, которые прекратила пить месяц назад. Врач мне их не отменял, но у меня не было денег на повторный приём, чтобы продлить рецепты.

Он задавал ещё много вопросов, спрашивал, с кем я пришла, но я либо молчала, либо повторяла то, что уже сказала: «Ничего, кроме вина. Не знаю. Не помню». Подчиняясь смутным опасениям, я соврала, что пришла на выставку одна. Я не могла назвать имя Профессора, вспомнив, как он просил не позорить его. Больше всего меня волновало, чтобы мою «выходку» – были там наркотики или нет – не связали с ним. Понурившись, я смотрела на свои босые ноги в огромных больничных тапках.

– Я могу поехать домой?

Он дал мне свой номер телефона и почту, чтобы я отправила ему имя врача, который выписывал мне рецепты, и сами рецепты на препараты, которые принимала. Я понимала, что не сделаю этого. Потом он передал меня в руки всё той же медсестре и ушёл.

Медсестра повела меня не в палату, а в маленькую тёмную комнатку с затхлым запахом. Вошла за мной, закрыла дверь и указала на скамью. По стенам тянулись железные шкафчики, в одном из которых она отыскала мою одежду. Колготки и трусы были в засохших пятнах крови. Я сняла халат, разулась и встала босыми ногами на ледяной пол. Голая и босая, я села и подумала, как было бы хорошо, окажись всё это сном. Пол кренился, стены сдвигались, и я, согнувшись, стоя на одной ноге, никак не могла попасть в колготку. Где он сейчас? Когда он ушёл? Он ли вызвал «Скорую»? Ответов я боялась не меньше смерти. Я надеялась, молилась, чтобы он ушёл раньше и не видел, что со мной произошло. Я не могла представить, как выйду отсюда и продолжу свою жизнь. С трудом я оделась в грязное заскорузлое бельё.

Глава 16. «Спутник»

Зёрнышко ненависти, которое он заложил в мой вертоград, прорастало будто злой обжигающий цветок. Он бросил меня там – ни много ни мало – на грани жизни и смерти. Огорчало ли это меня? Нет, напротив, я рада, что он не увидел финальную часть представления, как меня увозит машина «Скорой помощи», но об этом он узнал во всех подробностях тем же вечером от своей бывшей студентки, которая, на моё счастье, вызвала «Скорую». Это ей я должна быть благодарна за спасение своей жизни.

Одним словом, это был кошмар. Двумя – конец света – фантастический конец. Я прощалась со Школой – не могла представить своё возвращение туда, где с завтрашнего дня стану печально известной знаменитостью. При мысли о том, что после всего мне придётся-таки объясняться с Профессором, у меня дёргался глаз и сводило живот.

Перспектива возвращения в красную комнату над переулком тоже казалась невыносимой. Хотя сейчас любая перспектива казалась невыносимой. Но что у меня есть, кроме этой комнаты на втором этаже? Я поняла, что больше всего хочу провалиться сквозь землю, но в качестве альтернативы мне оставалось только поехать домой, задёрнуть шторы и нырнуть в постель, отключив предварительно телефон, притвориться мёртвой, что было недалеко от правды.

Меня отпустили на все четыре стороны. Стоял поразительно ясный январский день. Я пристально вглядывалась в незнакомую улицу. В небе, будто посмеиваясь, до рези в глазах, сияло беспощадное солнце. Вокруг простиралась искрящаяся снежная белизна. Деревья утопали в снегу. Головная боль расцвела с новой силой. Вдобавок, кажется, я сильно ушибла ногу, хотя не помнила как. Я не знала, сколько сейчас времени, и не хотела знать. Для меня больше нет времени, только скрип снега под ногами, казавшийся невыносимо громким.

Побродя по территории больницы между одинаковыми зданиями, я нашла корпус, где забрала пакет с личными вещами, среди которых оказались телефон, ключи, паспорт и какая-то мелочь. Но у меня не было куртки, а на улице стояла замечательная зима. Куртка осталась в гардеробе выставочного центра. Мне стало так смешно от нелепости своего положения, что я вслух рассмеялась. Горло снова пронзило болью. Что за трагический изъян сопровождает мою несчастную душу?! Ладно, смеяться тут не над чем. Я вспомнила, что в кармане куртки лежал мой студенческий билет – он мог попасть не в те руки, но я ни за что туда не вернусь. Пришлось попрощаться и с ним, и с курткой. Немного подзарядив в коридоре телефон, я вызвала такси в Подколокло.

Вернувшись домой, я закрыла дверь и замерла на пороге, прислонившись к двери спиной и прислушиваясь к звукам из соседних комнат. Надеялась, что там никого нет – видеть и ощущать сейчас чьё-то присутствие даже через стену было болезненно.

Комната казалась чужой и холодной. На столе со вчерашнего дня разбросана косметика, а на кровати лежит сваленная куча одежды. Сил убрать её в шкаф не было – я просто комком сбросила всё на пол и рухнула на кровать, не сняв обувь. В окно сквозь шторы проникали косые лучи зимнего солнца. Туман в сознании постепенно рассеивался. Я лежала и снова и снова прокручивала в голове события прошлого вечера, пытаясь вспомнить подробности своего позора, но память подбрасывала мне лишь отрывки.

И вдруг я вспомнила… или показалось? Нет. Вот оно, снова: я, ужасно пьяная, стою в очереди в туалет, напротив которого стоят высокие барные столики. Пока жду, отпиваю вино из чужого бокала. Я захожу в туалет и долго сижу там, смотрюсь в зеркало и усилием воли пытаюсь протрезветь. И ещё кое-что: я выхожу из туалета, но ничего, кроме тёмных пятен, не вижу. Наверное, в этот момент я и отключилась, потому что следующее, что я помню, было уже в больнице.

«Мало веселья, одна скука вокруг, вот и ты обычной занудой оказалась, нету праздника», – говорил Профессор. Вот на какое веселье я оказалась способна – с погоней на «Скорой», реанимацией и возвращением с того света.

Он бросил меня умирать. Я ощутила болезненный укол в сердце. Я мечтала уснуть и проспать целую вечность, но сна не было ни в одном глазу. Голова раскалывалась нарастающей пульсирующей болью. Сердце стучало. Я думала, что, не умерев в реанимации, могу умереть здесь, прямо сейчас. Произошедшее было настолько ужасно, что казалось не вполне реальным, будто я проснусь и всё окажется страшным сном. Но я не могла спать. Ветер шевелил шторы. Я разглядывала сеть трещин на потолке и даже усилием воли не могла заставить себя закрыть глаза – кажется, я даже не моргала. Он в жизни мне этого не простит.

День мягко клонился к вечеру. Как хорошо, что зимой рано темнеет. Забившись в проём между стеной и кроватью, я пролежала так весь день и собиралась продолжить прятаться от этого мира. Мысль о том, что остаток жизни мне придётся провести в одиночестве в этой комнате, как на необитаемом острове, успокаивала. Если мы не вдвоём, то меня не существует. Пусть так и будет.

Ужас был похож на металлическую спицу, пронзающую мозг. Я встала и подошла к зеркалу. Я знала, что мне будет неприятно видеть себя, но пришлось включить свет. Я вздрогнула. Собственное отражение меня испугало. Свалявшиеся всклокоченные волосы стояли дыбом. Лицо отекло и посерело. Глаза неестественно выпучены. Тушь осыпалась и лежала стружкой на веках, как чёрный снег. Я беру телефон и делаю несколько фотографий.

Чувствуя себя отбивной, пропущенной через мясорубку и слепленной в котлету, я разделась, чтобы обследовать тело. На ногах расцвели жирные синяки – следы падений. Видимо, я опять принялась за старое, только ловить меня было некому. На плече красная ссадина, будто я проехалась по асфальту. Волной подступило чувство деперсонализации, будто я смотрю на себя со стороны, а в зеркале отражена на самом деле не я, а кто-то другой.

Я титаническим усилием воли заставила себя почистить зубы и умыться. Снова посмотрела в зеркало. В глазах что-то мелькнуло – это были мысли, которые нельзя думать. Они кружили надо мной, как хищные птицы, норовя клюнуть куда побольнее. «Проваливай в свой Новосибирск, сиди там тихо и никогда, никогда не высовывайся», – говорил он после того, как я в первый раз при нём напилась. Зря я его не послушала. Из реанимации в Новосибирск мне прямая дорога.

Сгустился сумрак. Тело болело, и хотелось снова лечь. Вместо этого я проглотила сразу две таблетки цитрамона. Налила из фильтра воды, простоявшей там два дня, и выпила. Налила ещё – я наполняла себя жидкостью, как пузырь – не могла остановиться, вода стекала с подбородка на грудь. В горле стоял жёсткий ком, сглатывая, на глаза наворачивались слёзы. Я не могла их остановить. Согнувшись так, чтобы слёзы крупными каплями падали на ковёр, я оплакивала наши отношения – я так надеялась, что на этот раз всё сделаю правильно. Казалось, что стоит мне только быть преданной и терпеливой – это всё, к чему я стремилась, – и всё будет хорошо. В тот период своей жизни, что я считала юношеством, то есть до того, как Профессор закинул своё лассо и затянул его на моей шее, у меня были принципы, которые он называл «ханжеством». Ревность – ханжество. Любовь – ханжество. Заниматься любовью в темноте под одеялом – ханжество. Я была ханжой.

Новые принципы звучали его голосом: «Только хорошо сделанная работа и хороший секс приносят подлинное удовлетворение, ну, может, ещё наркотики, а иногда лучше всё вместе. Если ты правильно поймёшь меня, то сама будешь к этому стремиться. Всё остальное – бред отношений и пошлость обыденности, тошнота».

Заставить себя выйти из комнаты было так же тяжело, как снова учиться ходить, но когда-нибудь это придётся сделать. Я не могла больше терпеть и вышла в туалет.

На звук открывающейся двери из соседней комнаты выглянули соседи. Вначале несмело показались две головы, одна над другой, потом всё остальное.

– О… – с удивлением на их лицах читался вопрос: «Ты жива?»

Они и помогли мне восстановить потерянную часть вечера. Удивительно, но Марина и Антон знали больше меня (им пересказала подробности истории знакомая, которая тоже оказалась тем вечером на выставке). Они сказали, что я бегала по залу и кого-то отчаянно звала, а потом рухнула на плиточный пол и изо рта пошла белая пена.

– Чего не помню, того не было, – пыталась пошутить я.

Я смущённо поблагодарила их за участие и прошлёпала босыми ногами, считая шаги, в туалет, где пыталась унять дрожь и приступ тошноты.

Вернувшись в комнату, я, без особой надежды и цели, открыла ноутбук и через минуту – буквы плыли у меня перед глазами – закрыла, положила на место, но тотчас снова включила и откинулась спиной на подушку. Принялась делать домашнюю работу, чтобы отвлечься, но ничего не получалось – ловила себя на том, что тупо смотрю, как в верхней части экрана меняется время – минута за минутой проходят жалкие полчаса. Включила сериал про О. Джея: вот О. Джей спасается от погони в белом «Форде Бронко». Моя любимая сцена. Ставлю на паузу, затем, прекрасно понимая, что этого делать не стоит, проверяю, закрыта ли дверь, беру набор бритвенных лезвий «Спутник», оставшийся у меня после того, как я готовила художественный проект про анорексию пару семестров назад, и решительно делаю неглубокий порез на внутренней стороне руки чуть выше локтя. Я улыбаюсь. Между первым и вторым порезом делаю передышку. Заворожённо смотрю, как кровь капельками появляется из пореза и течёт вниз к запястью. И почему я раньше ничего такого не делала? Оказывается, это так успокаивает. Больше не хотелось плакать и кричать. Я откидываюсь на спину, зажимая порез рукой, чтобы не запачкать всё кровью.

Моя голова лежит на подушке. Волосы рассыпаны по наволочке. По потолку скользят тени от проезжающих внизу машин. Я устало моргаю, и ресницы производят едва слышный шелест. Порез, казалось, опустошил голову. Он – лазейка для самых плохих беспорядочных мыслей, которые вытекали из меня вместе с кровью. Я фиксирую на лице улыбку и мысль на будущее – это хороший метод расслабиться.

Для полного расслабления мне бы выпить снотворного и, возможно, посчастливится немного поспать. Но мои заурядные мечты терпят неудачу. Снотворное закончилось, я прекрасно это помнила – он выпил последнее. Я лежу не шевелясь, стараясь ни о чём не думать. Было такое чувство, будто я жду чего-то, что помогло бы мне пережить случившееся. Но реальность такова, что ничего подобного не случится.

Я снова тянусь к лезвию, протираю его антибактериальной салфеткой, и делаю ещё один порез внизу живота. По телу разливается слабость, и вместе с ней – чаемое облегчение. Но улучшение, я знаю, мнимое. Туман рассеивается, мебель сдвигается и ранит острыми углами. Кровь – такая красная и такая тёплая – такая «здесь и сейчас». Он больше всего ценил момент здесь и сейчас. Он всегда говорил, что есть только здесь и сейчас. Нет никакого завтра. Сейчас я смотрю на это утверждение совсем с другой стороны. Завтра нет. Завтра не будет. Я достаю пачку сигарет и закуриваю, а спичку бросаю на пол. След дыма поднимается вверх, закручивается завитками и медленно растворяется.

Весь день я провела в постели, хотя не испытывала особой боли ни от синяков, ни от порезов, и вполне могла встать и чем-то заняться, но парализовала меня не боль, а дикий, вяжущий, как виноград, страх. Наконец я заснула и спала долго и крепко.

На следующий день я просыпаюсь поздно, замечательно выспавшись, и ещё долго валяюсь в постели, тёплая и вялая после сна, вспоминая, как обрывки ночного кошмара, события предыдущих двух дней. Когда я встаю, на часах уже больше двенадцати. Солнце заливает комнату светом, освещая пылинки в воздухе. Утро выдалось морозным и солнечным. За ночь улицы и дома ещё больше покрылись снегом. В коридоре шаркают чьи-то шаги и хлопает дверь. Я думаю о простых вещах: нужно сделать что-то простое и рутинное, например, позавтракать. Так просто. Я была дико голодной. Боль в горле притупилась, но всё ещё беспокоила. Я потянулась за телефоном и встрепенулась, когда экран не зажёгся. Я рывком поднимаюсь с кровати и ставлю телефон на зарядку. Пока он заряжается, открываю холодильник и, достав обезжиренный творог, устраиваюсь на кровати. Отгоняя тревожные мысли, пью молоко прямо из пакета. Закончив с едой, закуриваю, стряхивая пепел в пластиковую баночку из-под творога.

Кажется, пора начинать думать о дальнейших действиях, но я не могу выйти за порог отчаяния. «Когда же ты научишься думать самостоятельно? – говорил он. – В конце концов, ведь придётся. Можешь начать уже сейчас». Моего усердия не хватает на то, чтобы оценить все последствия произошедшего. Я чуть не умерла. Я стараюсь выжить.

Когда подхожу к телефону, обнаруживаю, что экран ожил – девять пропущенных звонков. Я втайне надеялась, что он про меня навсегда забудет, но телефон вибрирует у меня в руке, и одно за другим приходят два сообщения:

Ты где?

Ты уже дома, почему не отвечаешь?

Меня трясёт, и к горлу подступает тошнота. Спокойствия как не бывало. Я долго думаю, набираясь смелости, прежде чем ответить.

Родион Родионович, простите, пожалуйста. Телефон разрядился.

О, жива. Что это было?

«Лучше бы умерла», – думаю я. Мне бы обрадоваться, что он за меня беспокоится, но я предпочла бы обратное.

Я не знаю, я пила только вино.

От вина так не бывает, ты вообще помнишь, что происходило?

Не знаю, что это. Не помню. Со мной это впервые. Я почти не ела последние несколько дней.

Плохо, а главное, что ты не слышишь меня: я один раз тебя в похожем, но не настолько ужасном, состоянии видел и сразу же сказал, что тебе нельзя пить. ВООБЩЕ, НИ ГРАММА, потом на мой ДР случился ещё один рецидив, ты опять не сделала выводов, и даже вчера, когда ты была ещё более-менее, я просил тебя: Соня, остановись, хватит, а ты мне по-хамски при моих друзьях ответила: «Не твоё дело, сколько хочу, столько и пью!» Вот как это понять? Ладно, неважно, что врачи сказали?

Родион Родионович, вы правы. Мне очень жаль. Я вас услышала, с третьего раза, но я поняла.

Что врачи сказали?

Ничего не сказали, просто отпустили, и всё.

Как это, они же должны были хоть какой-то диагноз поставить, ты же в реанимации была.

Токсикологическое отравление.

Почему ты стала пить, зная, чем это чревато, почему не остановилась, когда я тебя просил?

Я думала, что могу остановиться, а потом раз, и всё.

Как можно тебе хоть в чём-то доверять после такого? Ты же ставишь крест на репутации, и не только на своей, не говоря уже о вреде здоровью и фатальных последствиях.

Родион Родионович, я поняла. Я не буду больше пить и сделаю всё возможное, чтобы вернуть ваше доверие.

Не верю, я же не первый раз тебе это говорю. Вместо того, чтобы заслужить моё доверие и расположение, чтобы мне было приятно и комфортно проводить с тобой время, ты мне демонстрируешь бездны стресса и треша, которые я наблюдал миллион раз в жизни, значит, ты не хочешь, чтобы мне было хорошо и спокойно, и действуешь против меня, разрушая мою психику и нервы.

Родион Родионович, я очень хочу, чтобы вам было хорошо. Простите ещё раз. Я понимаю, что не заслужила доверия. Я всё испортила. Но я исправлю, обещаю. Я буду стараться его заслужить.

Ладно, Сонь, бессмысленный разговор, прокрути нашу переписку, и увидишь там всё те же самые слова… и ты мне писала то же самое: «Виновата, простите, исправлюсь, обещаю».

Я просто не понимаю, зачем ты всё это устроила вчера, можешь объяснить?

Не могу объяснить. Я не контролировала себя.

Мне это неинтересно, вместо того чтобы радовать меня, дарить мне позитивные эмоции, делать приятные вещи, ты или молчишь, или вот такую хуйню исполняешь. Это не должно происходить в моей жизни, у меня других, реальных, настоящих проблем хватает, а ты просто хуйнёй страдаешь и не любишь меня совсем, теперь мне это ясно, всё было ложь и обман.

Родион Родионович, вы – ангел. Пожалуйста, я ни в чём не врала. Пожалуйста, дайте мне ещё один шанс всё исправить. Пожалуйста.

Шанс чего?

Сделать так, чтобы вы могли поверить, что я не лгала о своих чувствах к вам и шанс загладить всё неприятное.

У тебя же всё хорошо, ты делаешь что хочешь, видимо, тебя всё устраивает, при чём тут я?

Родион Родионович, пожалуйста, не надо так.

Не надо так, как ты. Не забывайся, дорогая, с кем дело имеешь, с глаз долой из сердца вон. С парнем своим такие номера проделывай. Обычная врунья, таких шалав тысячи.

Простите.

Величия не понимаешь.

Я стараюсь понять.

Враньё. Тупое и наглое ханжество и лицемерие.

Родион Родионович, что угодно, только не лицемерие.

Не обижайся, Соня, извини, ты просто не понимаешь меня, а меня это напрягает, вот и всё, лучше нам, наверное, не общаться, ты не можешь ничего предложить. А мне надоело, когда меня используют.

Всё у тебя хорошо будет, только не пей.

Глава 17. Чемпионат мира

Я вот так вот дуну – и тебя нет.

Р. Р. Принцып

Проходят месяцы, а я не живу – передвигаюсь между домом и Школой с каким-то внутренним онемением мыслей и чувств. Тягучие пустые дни становятся длиннее. Время – медленнее. Я прячусь по тёмным углам в Подколокло, как мышка, чтобы никто меня не видел, чтобы про меня забыли. Он забыл. Я просто хочу немного покоя. И каждый раз, оглядываясь на дверь, я представляю, что он стоит за ней, занеся кулак над головой.

Он заходит всё реже и реже. Чаще всего ночью, очень пьяный, после череды звонков – я не сразу беру трубку, надеясь, что он передумает, махнёт рукой и уедет, но этим лишь больше его раззадориваю. Он входит в азарт – звонит и звонит, пока я не отвечу.

– Отключилась? Очень удобно, а я под машину попал! Желаю тебе с бойфрендом или первым попавшимся мудаком охуительного секса твоей мечты, вперёд и с песней: вруны, трусы, лицемеры. Даже не нашла мужества мне ответить, и какого отношения ты после этого хочешь?

Я училась не воспринимать его слова слишком буквально. Я не знаю, верил ли он сам в то, что говорил про моего бойфренда. Надеюсь, что нет, ведь он всё равно приезжал – здоровый и невредимый – ни под какую машину, конечно, он не попал, но я, встречая его, улыбалась так, словно пережила его смерть и наблюдала чудесное воскрешение. Он заставлял меня танцевать для него в садистском аду и без музыки.

Я думаю, ему было неприятно прикасаться ко мне. Он и не прикасался. Ждал, когда я разденусь, раздену его и сделаю всё сама.

Пейзаж за окном менялся. С подоконника сошёл снег. Оконные рамы рассохлись и поскрипывали. Я просыпалась ранним утром в комнате над переулком – соседи ещё спали, а я смотрела на узкую старую улочку, чтобы отвлечься от себя самой.

Я выходила на излюбленную долгую прогулку до открытия магазинов и медленно брела по бульварам, пока день ещё не вошёл в силу. Слушала перезвон полупустых трамваев, таких больших и красных. Я завидую им – они есть плоть от плоти этих бульваров, а я лишь бесцельно бредущий верблюд, отставший от своего каравана. Пересекаю улицы, как пустыню, и всё время оборачиваюсь. Прохожу пешком три километра до пруда, покупаю белый хлеб, кормлю уток мякишем и смотрю, как они вылавливают его своими ярко-жёлтыми клювами.

Я продолжала, несмотря ни на что, посещать мастерскую два раза в неделю – со своим курсом и с младшим. «Давно не виделись», – саркастически бросал он, когда я входила в аудиторию.

По большей части он меня игнорировал, но и далеко не отпускал.

Передразнивал, как я картавлю, здороваясь с ним: «Р-родион Р-родионович, здр-равствуйте». Мог задорно посмеяться над моей шуткой и похлопать по спине. А мог делать вид, что меня нет в классе, пропуская, когда до меня доходила очередь отчитаться о проделанной за неделю работе над дипломом. Иногда холодно хвалил мои тексты. Я так же приносила на каждую мастерскую сушки и баночку «Ред Булла» – оставляла её на его столе перед занятиями, пока никто не видел. Я не стала защищать диплом со своей группой и осталась ещё на один год в мастерской. Отчасти потому, что была не готова, отчасти – чтобы иметь возможность видеться с ним ещё год.

Бывали дни, кроме вторников и сред, когда я не вставала совсем, а если и вставала, то не выходила за пределы квартиры, просто слонялась весь день в пижаме по комнате. Бывали дни, когда я выныривала из-под душных покрывал, только чтобы довести себя до туалета, и даже на это приходилось себя уговаривать, а за дверью ждал прекрасный мир со всеми своими причудами. Мне было всё равно, что происходит снаружи. Я ничего не замечу – ураган, революцию, войну. Может быть, революция как раз и смогла бы вытащить меня из спячки, если протестующие построят баррикады у меня под окнами и я буду видеть их головы на уровне низенького окна, их глаза будут, как мотыльки, сверкать в ночной тьме между листьями фикуса и пальмы. А если будут бастовать работники метро, я легко это пропущу. Налёт саранчи? Запросто. Я думала, какое ещё вторжение реальности способно вырвать меня из отупляющей спячки? Что ещё можно заметить через крошечное оконце?

Подходя к телефону, я надеялась, что прочту ужасные новости – мир рухнул под натиском злокозненного вируса – что-нибудь такое, или что уважаемый Профессор по фамилии Принцып погиб в аварии – разбился на жёлтом такси.

Он мог и дальше держать меня при себе в вечном страхе, пока бы ему это не надоело. Как обворожительна, соблазнительна и одновременно болезненна была эта мысль. Я обещала ему перестать быть сумасшедшей. «Не культивируй в себе безумие», – говорил он. И я перестала. Я больше не резала себя. «Сплошная показуха, прекращай!» – сказал он, когда увидел покрытые коричневой коркой порезы. От моего безумия остался приглушённый «пшик». Я не бросила пить, но делала это так, чтобы никто не видел.

После долгого молчания, на следующий после защиты дипломов день, мой телефон неожиданно вибрирует. От его звука я подпрыгиваю. Звонок от него впервые за много недель и спустя почти год с нашей первой встречи в Подколокло.

– Ты не со своим бойфрендом случайно?

– Нет, у меня нет…

– Значит, бухая.

– Нет, я не пьяная.

– Ну, значит, обдолбанная или сонная, ты же Соня, постоянно спишь.

– Нет, не сплю.

– Я рядом с твоим домом – встретимся?

Я чувствую радость столь же мучительную, как и боль. Забываю, чем только что занималась. Наверное, сидела со своим воображаемым бойфрендом и ждала этого звонка. А тут рассмеялась вслух, хотя никто меня не видел. Надела огромное, как палатка, чёрное платье и пошла встречать его у ворот.

Он шёл шагами широкими и неестественными, прокладывая себе дорогу к знакомому ресторану «Дача». Он настолько истощил меня страхом и радостью, вгоняя из крайности в крайность, что теперь приглашение в ресторан «Дача», с которого всё начиналось, казалось мне полётом в космос. Я разглядывала улочку, ведущую вверх на холм, но видела только его колючую тень, становившуюся всё длиннее и длиннее, пока наконец не накрывала мою целиком. Я шла за ним, не подозревая, как сильно сегодня может измениться моя жизнь. Будь у меня больше времени, я бы задумалась, что означает его внезапный звонок, но, как бы часто я ни представляла наш разговор, подготовиться к нему не могла.

– В Школе что, открылся филиал монастыря? – спросил он, увидев меня в безразмерном платье, сидевшем на мне мешком.

– Что? Нет…

Он тоже был в чёрном – чёрной футболке и джинсах. На шее блестел металл холодной звезды.

Гордящийся своими размерами город задыхался от пыли. Но как тут красиво. Мы сели на открытой веранде под голубым небом в приятной тени деревьев. Ветер шелестел зелёными листьями. В трещинах между плитками прорастала трава. Послеполуденное солнце выжигало улицу и щекотало мне нервы. В такие солнечные дни обычный ресторан в переулке таил, подобно миражу в пустыне, большие возможности, но я ощущала себя маленькой и незначительной. В безжалостном свете было что-то трагическое.

Шёл чемпионат мира по футболу. На плазмах, закреплённых на стволах под кроной деревьев, показывали трансляцию матча. Все столы были заняты шумными компаниями и семьями. Я осмотрелась. Люди сидели вплотную и пили пиво, с достоинством ели шашлыки, вгрызаясь в мясо зубами. Между столами бегали и кричали оставленные без внимания взрослых дети. К нам подошёл официант. Профессор спросил, буду ли я пиво. Я робко кивнула. Он заказал два пива и шашлык. Я рукой смахнула со стола крошки.

Он, нахмурив брови, что-то читал в телефоне. Я боялась его отвлечь. Официант ушёл и как сквозь землю провалился.

– Может, сделаешь что-нибудь? – спрашивает он, прикуривая сигарету не с того конца. Поплыл резкий запах горелого фильтра. Я закашляла.

– Что сделать?

– Чёрт возьми, – он сминает испорченную сигарету в пепельнице, – сходи и напомни про наш заказ.

Я неловко встаю и иду на авось, не зная, где искать то, что мне нужно. Он криво улыбается – выискивает следы страха на моём лице, которых было достаточно, чтобы развеселить его. Оглядываюсь в поиске официантов, но их нигде нет. Я мечусь от одного столика к другому – всё одинаково бесполезно. Они тут все, что ли, в прятки играют? Я хожу кругами, как зверь в зоопарке, пока не захожу в дом, но и там никого нет. Поднимаюсь на второй этаж и вижу пустой зал с покрытыми парчовыми скатертями столами. Спиной ко мне стоит полная женщина, я хочу окликнуть её, но не могу вспомнить, что он заказал. Возвращаюсь на улицу и вижу, что официант стоит возле нашего столика и ставит два бокала на стол.

– Какая же ты беспомощная, – говорит Профессор, отхлёбывая пиво, – пей. Всё для тебя, дорогая.

Мы сидим молча. Бог знает как долго. Прошёл один матч, начался другой. Он болел, кажется, за итальянцев, периодически комментируя игру. Я могла сидеть так часами, но времени у нас было не так много, как казалось. Мне следовало быть благодарной, сказать «спасибо» – он мне, счастливице, уделил время в своём плотном графике, ради меня отвлёкся от дел. Во мне не было ничего, достойного его внимания – посредственность, видимая невооружённым глазом: ни игривости, ни кокетства, ничего привлекательного. Волоски на руках встали дыбом.

Шум со стороны улицы поменял оттенок – с глухого на призывной. Машины выскакивали из-за поворота на бульвар и проносились вдоль узкой улочки навстречу солнцу, поднимая клубы пыли.

– Родион Родионович, только не убивайте меня, можно я спрошу…

– Ну?

– У вас ничего не случилось? Во время защиты дипломов вы выглядели отстранённо и как будто чем-то расстроенным.

Он разочарованно смотрит на меня.

– Что могло у меня случиться?

– Не знаю.

– Не знаешь, так молчи, – его глаза вспыхивают, как угли.

Я молчу, втянув живот. Наблюдаю, как напрягается его шея и перекатывается кадык, когда он делает крупный глоток, как пульсирует венка у него на виске, как он закрывает глаза, прищуриваясь от сигаретного дыма, как зубочисткой выковыривает кусочки мяса из зубов. Это было прекрасно. И мне казалось, что он самый красивый мужчина на свете. Он по-прежнему властвует в моём мире. Я променяла бы весь мир на его похвалу.

Он выкуривает одну сигарету за другой. Я пью тёплое пиво как можно медленнее. Он смотрит на экран. Я думаю, он увлечён игрой, но что-то большое и опасное зреет в нём.

– Ты нормальная?

– Родион Родионович…

– Я пригласил тебя в ресторан, – он наклоняется ко мне, – и ты уже час пьёшь пиво и тупо морозишься.

– Я думала, что вы смотрите футбол.

– Ты футбол пришла смотреть?

– Ро-родион Ро-родионович, – я заикаюсь, стараясь не проглотить язык, – пожалуйста, не ругайтесь. Мне так нравится произносить ваше имя. Ваш смех делает меня счастливой. Я смеюсь только с вами.

Мои нервные пальцы теребят салфетку. По шее бегут мурашки.

– Меня всю передёргивает, когда студенты обращаются к вам на «ты». Это так режет слух. Мне хочется кричать: «Да кто вы такие, чтобы говорить ему «ты»!» Но я ничем не лучше – я скучная, живу в паршивой коммуналке с мышами.

По телу стекает холодный пот. Платье прилипает к спине. Он молчит.

– Вы один из немногих людей, которые заставляют думать. Они это не ценят. Но я ценю! Я не хочу ханжеских отношений, не хочу ничего от вас требовать. Мне очень дороги наши отношения, какие они есть. Я преклоняюсь перед вашим величием. Хочу, чтобы вы приходили ко мне отдыхать. Хочу только дарить вам немного праздника.

– Соня, у меня жутко болит голова, – говорит он.

У меня падает сердце, а потом кровь резко ударяет в голову, дыхание учащается – я радуюсь, что оказалась заметной настолько, что он ответил.

– Хотите, я схожу в аптеку?

Матч окончен.

– Сиди, – его лицо искажено болью и гневом.

Я сжимаю в кармане ключ от комнаты. Меня трясёт от страха остаться с ним наедине, но я всё равно предлагаю:

– Хотите пойти ко мне?

Он не отвечает. У меня пересыхает горло, и я робко отпиваю из бокала.

– Мне очень жаль, что мы плохо расстались в прошлую встречу, что я не смогла выразить, как благодарна вам за всё. Я очень ценю ваше внимание, каждую нашу встречу и всё, что вы для меня делаете. Я храню вам верность. Всё время думаю о вас и каждый раз с благодарностью.

Он хмурится, закуривает очередную сигарету и, выпуская дым, величественно поворачивает голову ко мне, но смотрит пустым взглядом, как будто не узнавая.

– Мне всё надоело, я устал, хочу исчезнуть, уйти, уплыть навсегда.

– Не надо исчезнуть… Как мы без вас будем? – я примирительно улыбаюсь. Пытаюсь обратить всё в шутку, но вижу разочарование на его лице. Он залпом допивает пиво и озирается в поиске официанта. Они все были слишком заняты, и некому, кроме меня, было прислуживать Профессору.

Он открывает рот, и я не сомневаюсь, что сейчас он скажет ещё что-нибудь про моего бойфренда, но вместо этого он откашливается и с холодной отстранённостью говорит:

– Закажи мне ещё пиво.

Я встаю и сажусь перед ним на корточки. Вижу всё так чётко, каждое его движение, будто через наведённый фокус. Он закидывает ногу на ногу, и я обнимаю её, поглаживаю его колено, как волшебную лампу Аладдина.

– Я люблю вас, знали бы вы, как я люблю вас! Я никогда вам не врала, у меня нет, как вы говорите, бойфренда! – солнце светит мне в глаза, и я чихаю. – Вот видите, правда. Но я оказалась дурочкой, ханжой, я, наверное, очень вас разочаровала. Я сейчас, я принесу вам пиво. Где же этот официант?

Я встаю и иду, пятясь, чтобы не повернуться к нему спиной, заламываю руки. Двигаюсь прямо к барной стойке, которую только сейчас заметила в глубине веранды. Умоляюще прошу девушку-хостес налить бокал пива.

– Вопрос жизни и смерти, – говорю ей.

Та прыскает со смеху, глядя на меня, но всё-таки берёт чистый стакан.

– Большое, светлое, – тихо говорю я.

Возвращаюсь, невероятно гордая собой, с бокалом и слезами на глазах.

– Только попросите – я всё ради вас. Я умру ради вас, – говорю я, ставя бокал на стол. Слова вылетают у меня изо рта, словно помимо моей воли, – вы самый лучший, самый умный, самый справедливый, самый честный, самый внимательный, самый щедрый, самый замечательный. Я никогда не встречала таких, как вы. Таких больше нет. Много-много раз говорю вам спасибо, – я чувствую, как мои щёки заливает краска, – вы – волшебник. А я такая глупая. Смогли бы вы хоть на секунду поверить мне?

Не знаю, откуда у меня взялась смелость, чтобы произнести всё это. Я из кожи вон лезла, стараясь произвести впечатление. Он смотрит на меня, но не видит. Крамольная мысль вдруг приходит мне в голову, что, возможно, ничего особенного в нём нет и он всего лишь самовлюблённый мужик старше меня на пару десятков лет, но я прогоняю её, как нежизнеспособную.

– Вы мой ангел, – я тянусь к его руке, он отстраняется, – я хочу раствориться и принадлежать вам. Я ругаю себя, я исправлюсь, я буду доставлять вам радость, буду говорить, чего хочу, как хочу. Я хочу, чтобы вы оставляли синяки на моём теле, чтобы кусали меня за шею, чтобы били меня, ведь я такая плохая. Я так провинилась перед вами. Моё тело принадлежит вам. Ещё раз, простите, пожалуйста. И спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо.

– Твоё имя, Сонь, означает мудрость, ты знаешь? Так это всё, что ты можешь сказать?

Я чувствую, как внутри него бушует и не собирается затихать буря. У меня в груди всё распахивается ему навстречу. Я смаргиваю слёзы, чувствуя, как они прочерчивают полосы на лице.

– Я больше не буду пить, ни капли, обещаю.

– Ты закончила?

– Да…

– Тогда нам лучше больше не встречаться. Только зря время с тобой потратил.

Мне бы радоваться: вот она – вольная! Он отпускает меня из своего беспробудного рабства, которое я могла бы терпеть годами, но я не верю своему счастью. Я цепляюсь за него, протягиваю руки, привыкшие к кандалам: «Пожалуйста, наденьте обратно». У меня перехватывает дух при мысли о том, что это возможно. Сколько раз он говорил подобное, но стискивал силки ещё крепче? Он ведь не всерьёз? Это просто невозможно.

Он знает меня лучше, чем я сама. Видит мой трагический изъян и что-то болезненно неправильное внутри, что я не хотела показывать, что-то, что портит всё, к чему я прикасаюсь.

Я делаю ещё одну попытку. Я так хочу всё исправить.

– Может быть, хотите зайти в гости? У меня есть лекарство от головы. Проверенное.

– Заплатишь, – невозмутимо говорит он и встаёт. Я, не моргая, смотрю ему вслед. Он уходит.

Как только он сворачивает в переулок, из земли вырастает официант в белой рубашке со счётом в стеклянном стакане. Я расплачиваюсь и на трясущихся ногах иду домой. Дорога кажется пыткой, я еле переставляю ноги, опустив голову, как бычок, и слёзы падают на раскалённый асфальт. Я представляю, что он, как всегда, будет ждать меня у ворот, улыбаясь и хохоча, скажет: «Ну что, испугалась, малявка?» Я обниму его и поцелую: «Я так испугалась, так испугалась!» Но его не было ни у ворот, ни в телефоне.

Одиночество ввергает меня в отчаяние. Вижу свою прошлую жизнь, как все мои неправильные шаги, противоречивые решения, огромное незнание привели к тому, где я оказалась – у окна ночь напролёт жду, что он позвонит и всё станет как прежде. «Если бы я не пила, – думаю я, – если бы съехала из этой квартиры, если бы не была фригидной…»

Мне пришлось проплакать не одну ночь, выпить дюжину бутылок вина, прежде чем понять, что я отдала гораздо больше, чем получила. Я вся выпрямилась и проговорила вслух: «Я отдала гораздо больше, чем получила». Кто в это поверит? Он точно нет. Дыхание перехватило, будто меня ударили в живот. Ты получила так мало, так мало. Он даже не подарил тебе ни одного крохотного подарка. Нет, он покупал тебе мороженое и кормил в ресторанах, помнишь, ты говорила, как тебе вкусно? Больше мороженого не будет и ресторанов тоже не будет. Его номинальным подарком было абсолютное Величие. Он научил тебя делать сексуальные селфи и думать, и говорить, и писать. Научил смеяться над собой. Скоро я научусь его ненавидеть. И он может себе это позволить.

Я пьяная, в грязной пижаме, уже не различая сквозь пятна перед глазами старую мебель, меряю комнату шагами. Может быть, моя судьба – вечно торчать в этой комнате над переулком, как мыши, засевшие в подполье. Это было бы поэтично. Подхожу к окну над узеньким переулком, вглядываюсь в ночное небо. Я думаю о том, что мне больше всего в нём нравилось – его смех, его походка рок-звезды, его звёзды на шее, и их стук по моим зубам, его шершавая красная кожа и вены на руках. Думаю о нашем поцелуе на Целовальном озере. Я написала о нём и хотела, чтобы кто-нибудь написал обо мне, безжалостно перенёс меня на бумагу, чтобы было свидетельство того, что я жила. Возможно, история сложится.

Глава 18. Близняшки

Таким, как ты, всегда чего-то жаль, но всегда слишком поздно.

из фильма «Безумный Пьеро»

Одинокие люди всегда слишком много болтают.

оттуда же

Все обыденные дела, кроме стирки белья и выбрасывания мусора, стали для меня невыносимы и требовали невероятных усилий. Я жила по инерции. То, что я чувствовала – это даже не боль, не усталость, не скука, это – забвение. Я хотела выйти из своего тела и оказаться в другом. Дни протекали мучительно медленно, лишённые каких-либо ощутимых событий. Я усаживалась перед стиральной машиной и наблюдала за движением барабана с таким увлечённым интересом, как за сотворением Вселенной. Когда огонёк индикатора загорался напротив отжима, облокачивалась спиной на корпус и кайфовала, становясь проводником – продолжением казавшейся живой машины, подчинялась механической вибрации. Не было в мире ничего более умиротворяющего, чем щелчок, сигнализирующий о завершении стирки.

Надо сказать, мне нравилось кое-что ещё, например, походы в бюджетный супермаркет. Там я принималась за старое. Разламывала пальцами продолговатые вафельные конфеты с кокосовой начинкой, выдавливала кремовую кашицу. Ещё я баловалась, поедая эти конфеты прямо у прилавка. Одной рукой освобождала от фантика и запихивала в рот. Однажды мне не понравилась конфета с халвой – я откусила и недоеденную, голую, со следами зубов, положила обратно.

Иногда, когда я думаю о нашей истории, я чувствую, что в ней есть что-то такое… особенное. Do you have a little surprise for me?[35] Вся история для меня – большой маленький сюрприз… What kind of surprise?[36] Я любуюсь ею, как драгоценностью в маленькой бархатной коробочке. Diamond earrings, maybe?[37] Ещё до разрыва он взял меня с собой в ювелирный магазин. Я топталась у него за спиной, пока он выбирал серьги с бриллиантами. За серьги с такими огромными бриллиантами я бы убила, но он купил их не для меня.

Я попалась ему под руку в неподходящий момент. С самого начала у меня была двойник-близняшка, которая всё сделала правильно. Сделала всё так же, только наоборот. Мы были как Соня и Янос.

Я поймала золотую рыбку, но не знала, что с ней делать, и рыбка выскользнула, щёлкнув меня хвостом по щеке. Она поймала золотую рыбку и, насадив её на длинную палку, несла в своих наманикюренных ручках, как знамя победы, высоко над головой. Как в кино. Чешуя сверкала на солнце.

How come I’ve never seen her before?[38] Я видела её раньше. Я знала её давно. С первого взгляда я поняла, что ей во всём и всегда везло. Её звали Марианна, как героиню фильма «Безумный Пьеро». Я только обещала, а она делала – дарила ему праздник и волшебство. Продлевала бессмертие. С ней он наконец мог отдохнуть.

Он съехал от своей волчицы и переехал к Марианне в квартиру с высокими потолками в хорошем зелёном районе. Я уступила место. Я осталась в Подколокло. В душе, как река, разливалось сожаление и жалость к себе. Глупая, я думала, что это моё решение. Это было полностью его решением – с самого начала. Однако то, что это было его решением, не отменяло того страшного факта, что теперь мне самой придётся заниматься своей жизнью.

Она носила дома чёрное шёлковое платье с запа́хом, по которому при малейшем движении пробегала рябь, как по поверхности озера. Ткань отсвечивала мокрым блеском. Тонкие бретели, открытая спина, прямой крой до колен. «Могло бы быть покороче», – говорил он, когда я надевала нечто подобное, но ей он так не говорил – она хороша и в длинном. Стройные смуглые ноги сверкали из-под подола, а в ушах поблёскивали те самые бриллиантовые серьги. Она была идеальна, как сливовая косточка.

Она не была остроумной, но это не недостаток. Она – серьёзная художница, мир искусства чествовал её как восходящую звезду. И вполне заслуженно. Я рассматривала её издалека, тайком следила за её успехами. Это могла бы быть моя выставка, если бы она не заняла моё место, если бы на лыжную прогулку на Николину Гору он позвал меня, а не её. Они, как в кино, лежали на снегу и рисовали телами ангелов.

Некоторые её вещи на выставке, на которую по студенческому билету пускали бесплатно, выглядели, на мой взгляд, хотя я по-прежнему ни в коей мере не специалист в искусстве, качественно, по крайней мере – убедительно. Не уверена, что там была очень уж глубокая мысль, но она безупречно соединяла кадры, эффект от монтажа был поразительный. Хотя, по мне, им не хватало юмора, красной ниточки иронии. Я днями напролёт смотрела, сидя на холодном полу, записи её перформансов, пока меня не выгоняли из закрывающейся галереи.

На открытии выставки в набитом людьми музейном зале её просили рассказать о моменте, когда она решила стать художницей. Я пробралась в угол к столу, где стояло фуршетное вино, и наблюдала оттуда. Поодаль увидела Профессора, который слушал её, затаив дыхание. Она смерила зал спокойным взглядом и рассказала историю из прошлого, проведённого за тысячи километров от Москвы – тогда, давно, она баловалась с маленькой цифровой камерой, снимая хорроры в студенческом общежитии. Я, сама того не подозревая, стала героем её рукотворного ужастика. Когда я снова взглянула на неё, мы встретились взглядами.

Мы познакомились ещё задолго до переезда в Москву. Вместе учились в университете. Длинная история. Смогла бы она легко избавиться от меня? Запросто. Смогли бы они легко избавиться от меня? Запросто. Но они пригласили меня в гости.

– Ого! Там есть ещё комната?

Я всегда говорила «ого», когда хотела понравиться. Вообще, оказавшись в какой-либо компании, я больше молчала, из-за чего Профессор называл меня «замороженной». А оказавшись с кем-то наедине, я включалась и восторженно говорила: «Ого!», стараясь расположить к себе человека. Мужчину. Его.

«Ого! Как здорово у вас получается!»

«Ого! Как это у вас получается?»

«Ого! Я так не умею!»

Разумеется, на женщин «ого» не действовало. Нравиться женщинам – зачем? Но сейчас я говорила с женщиной, девушкой, и здесь просочилось это нелепое наивное «ого», наверное, потому, что драгоценный мужчина, ставший центром моей жизни, находился за стенкой в другой комнате. Он не мог слышать, но одним своим присутствием за закрытой дверью наколдовал это «ого».

– Ого! Там есть ещё комната?

– Да, а ты не знала? Ты же была здесь.

Да, я была здесь. Год назад, когда помогала ей на съёмках дипломного фильма. В этот день я опоздала, потому что была с Профессором. У него было сильное похмелье, и мы пошли в японское кафе у него в районе. Он пил какие-то цветные коктейли, а меня кормил суши. Предлагал провести этот день вместе, но мне, кровь из носу, нужно было на съёмку – я обещала. И тогда я совершила большую ошибку – оставила его. После он не раз мне об этом напоминал. Она дала мне ключи, а я должна была съездить к ней домой на такси и забрать кое-что из вещей. В тот раз я не обратила внимания на занятную планировку из лабиринта комнат. Я звонила ему в течение съёмок и после, наверное, миллион раз, но он больше не отвечал.

Квартира казалась огромной. Комнат в три раза больше, чем у меня – комната, комната в комнате и кабинет. Первая комната соединялась с прихожей: паркет, белые стены, окна без занавесок. Она была пустой и казалась нежилой, по всему периметру стен стоял ансамбль шкафов тёмного дерева. В моём детстве такую конструкцию называли «стенкой». О том, что комната обитаема, свидетельствовали только стоящие перед дверью тапочки и брошенные в углу белые носки.

Вторая комната, в свою очередь, соединялась с первой, но, как будто специально для таких любопытных, как я, была надёжно спрятана за плотно закрытой деревянной дверью между двумя большими шкафами. Должно быть, за этой дверью, которая удачно мимикрировала под располагавшиеся рядом шкафы, и творилось всё волшебство. Казалось даже, что это не комната, а просто дверь, за которой ничего нет. Непроницаемая для всех, кроме неё. Марианны.

С тех пор, как я видела его в последний раз, прошли месяцы. Я всё ещё помнила его телефон наизусть. Накануне вечером Борис Дмитриевич устраивал у себя дома просмотр студенческих фильмов, переросший в вечеринку с музыкой и танцами. Профессор пришёл с Марианной. Я пришла одна. За весь вечер мы едва обменялись парой слов о чём-то совершенно незначительном, но чем более будничным был этот язык, чем случайнее были брошенные фразы, тем больше мурашек по мне пробегало. Весь вечер я смотрела на него, как загипнотизированная. Черты его лица смягчились. Он много смеялся. И я много смеялась.

Студенты накачивались вином, танцевали, пока не падали на диван или на пол.

Курить гости выходили на балкон. Марианна не курит. Я воспользовалась этим, чтобы остаться с ним наедине. Высунулась из окна, вдохнула влажный вечерний воздух. Он шепнул мне на ухо:

– Зачем ты похудела? – Он посмотрел на меня, желая увидеть реакцию, но я промолчала. Внизу по шпалам прогремел трамвай. – Это из-за меня?

– Я совсем чуть-чуть похудела, – ответила я. – Конечно, ради вас.

Ради него я отказывалась от еды – сегодня и всегда. Я знала, что нельзя хорошо или плохо относиться к людям лишь за то, как они выглядят, но мне больше решительно нечем было похвастаться: он думал, что я не похудею, а я смогла, аккурат к встрече.

– Вот именно, – сказал он серьёзным тоном, – я не хочу, чтобы ты делала это ради меня.

От внезапной радости у меня закружилась голова и задрожали колени, я прислонилась спиной к открытому окну, боясь сползти на пол. Сердце билось в горле, я не могла вымолвить ни слова.

– Мне нравилось твоё тельце, – продолжил он, – я часто его вспоминаю…

Я пуще втянула живот, схваченный спазмом.

Мы миновали спальню, где в темноте, не обращая на нас внимания, сплелись телами Борис Дмитриевич и Святая Мари – они поженились и теперь тоже жили вместе. Вернулись в комнату, где ловили на себе любопытные взгляды – на нас смотрели все, кроме Марианны. Она самозабвенно, подняв руки над головой, танцевала.

Я устремилась в прихожую отыскивать в куче одежды своё пальто, хотела незаметно уйти, но услышала за спиной настойчивый голос: «Пожалуйста, побудь ещё. Мы все скоро поедем». Я возвращалась, и меня, уже в плаще, он усаживал обратно. О, как мне это знакомо – никто не может уйти с вечеринки, пока не ушёл он. Все должны сидеть на своих местах и развлекать Профессора. Он убрал мне за ухо локон и шепнул: «Ты такая красивая».

– Поехали с нами, – сказала Марианна в коридоре, когда они уже обувались.

– Поехали с нами, – повторил он, обратив на меня сияющий взгляд.

Наперегонки, хихикая и топая, на ходу застёгивая одежду, мы сбежали по лестнице и, хлопнув дверью, поспешно выскочили на улицу. Сели в такси – он на переднем сиденье рядом с водителем, мы с Марианной сзади.

Город светился. Потоки света от уличных фонарей преломлялись в лужах на тротуаре, и асфальт был похож на звёздное небо.

Он попросил меня почитать стихи. Я пробовала прочитать единственное стихотворение Бродского, которое помнила наизусть, но сбивалась, забывала.

Тогда я достала телефон и стала читать с телефона:

Вещь. Коричневый цвет

вещи. Чей контур стёрт.

Сумерки. Больше нет

ничего. Натюрморт.

Мне казалось, что я прочитала хорошо, но он сказал, что я читаю неправильно – его надо читать по-другому. Вырвал у меня из рук телефон и стал читать сначала:

Кровь моя холодна.

Холод её лютей

реки, промёрзшей до дна.

Я не люблю людей[39].

Я не знала, что между нами будет, когда мы приедем. Всю дорогу я фантазировала о любви втроём – как это может начаться и чем закончиться. Я думала о слиянии, в котором нет места ревности. Чем больше я об этом думала, тем более возможным мне это представлялось. Вот мы лежим втроём, тесно прижавшись друг к другу под одним одеялом. Наши тела складываются, как кусочки пазла.

Мы завтракаем в постели, разложив еду по одеялу, едим и смеёмся. Моё сердце переполняется благодарностью. Именно так всё и должно было быть – ни больше ни меньше. В своих мыслях я дошла уже до того, что слышала, как они предлагают мне жить втроём, и думала о том, какие вещи перевезу и как скажу своей квартирохозяйке, что съезжаю.

Вскоре мы приехали. Я стянула с себя рюкзак, плащ и, не сумев дотянуться до вешалки, бросила их на пол у двери, потом разулась, поправила носком лежащий перед дверью коврик и пошла в туалет помыть руки, где старалась делать это подольше, чтобы потянуть время, подумать о происходящем здесь и сейчас, собраться с мыслями.

Когда я вернулась, он стоял, прячась за дверным проёмом кухни, завёрнутый, как мумия, в белую простыню и показывал сценки. Он преобразился и изображал из себя старенькую бабушку, которая скрипучим голосом читала «Критику чистого разума» Канта: «Делай то, благодаря чему ты становишься достойным быть счастливым». Он обладал невероятным даром перевоплощений. Творил зрелище захватывающее и непередаваемое. Он мечтал о славе, и мы дарили ему своё восхищение. Вскрикивали от ужаса и веселья. Он сухими руками цвета картона щипал нас за рёбра, щекотал и дразнил. Стирал со лба воображаемый пот: «Мне нужны обе мои внученьки». Прищуривался, подмигивал, в глазах играли чёртики.

В конце концов, превыше всех интеллектуальных качеств он ставил смех. И я была с ним заодно. Мы с Марианной были заодно. Всё остальное – ханжество, всё остальное – пустая трата времени. Мы с Марианной хлопали ему и наблюдали во все глаза. А потом, обмениваясь заговорщическими взглядами, хохотали, да так, что чуть не захлебнулись. Отсмеявшись, мы сели на кухне, пили горячий чёрный чай и слушали, а он подпевал Леониду Утёсову: «Тёмная ночь разделяет, любимая, нас…»

Я так разомлела, что стала засыпать, сидя на табуретке, а он продолжал рассказывать сказки про эту тёмную ночь. Я пожелала спокойной ночи и поцеловала его в макушку. Марианна взяла меня за руку и отвела в комнату, которую она называла кабинетом.

– В шутку я называю её своим кабинетом.

– Ого, здорово! Это настоящий кабинет!

– Мы просыпаемся, завтракаем на кухне, потом я беру кофе и говорю: «Всё, я пошла работать в свой кабинет».

Мне хватает секунды, чтобы сообразить, что эта сцена ещё долго, а может быть, теперь и всегда, будет преследовать меня: завтрак – кофе – кабинет. Завтрак – кофе – кабинет. Марианна – босые ноги – чёрное платье.

Я не спала так крепко уже очень давно. Утром просыпаюсь в одежде на брошенном на пол матрасе, чувствую тепло солнечных лучей на руках. Полуденное солнце заполняет комнату, заливает белые полупрозрачные крылья ангела, прикреплённые кнопкой к стене, переливается в штрихах масляной краски на репродукции Анри Матисса, отражается в плинтусах. Я разглядываю руки, и они становятся почти прозрачными на солнце.

Я достаточно выспалась и принялась расхаживать по комнате. Это не был кабинет в прямом смысле – здесь не было стопок бумаг, папок, книг, и не была мастерская, в которых работают художники – ни тебе красок, ни мольберта, ни картин. Но были следы работы ума и маленькое круглое зеркало на подставке, чтобы художник мог в любой момент наблюдать за малейшими изменениями в своём облике.

Редко, как сегодня, кабинет служил спальней для гостей. Но всё-таки это был кабинет. Он не маленький и не большой. Не заставленный и не пустой, но казалось, что перед приходом гостя оттуда убрали что-то очень важное и ценное. На подоконнике лежала пыль. Солнце беспощадно светило в окно без занавесок. На столе стояла тонкая прозрачная ваза с сухими цветами.

– Что я здесь делаю? – спросила я шёпотом. – Зачем я здесь? Чтобы выдать нашу тайну? Чтобы быть с ними втроём? Чтобы попрощаться? – Я начала потихоньку тревожиться и приложилась ухом к стене. Затем приблизилась к окну, на подоконнике лежали карандаш для глаз, коричневые румяна и помада. Я хотела почувствовать прохладу стекла, надеясь, что холод притупит тревогу, но окно выходило на солнечную сторону, где внизу шла стройка, и стекло оказалось тёплым, пыльным, грязным. Я взяла тюбик с помадой и выкрутила нежно-розовый стержень, провела по губам и пошла на кухню.

Кухня, на которой мы сидели вчера, имела мало общего с той кухней, которую я увидела утром – маленькая, на вид неопрятная, стены покрашены синей краской.

Места там едва хватало для стола, трёх табуреток, небольшого холодильника и старой, покрытой заскорузлой жирной коркой газовой плиты. Большую часть одной из стен занимали подвесные шкафы и полки с посудой. Ночью в свете жёлтых ламп она казалась таинственной и уютной, а при дневном свете была тусклой и тесной. На окне висел тоненький, весь в зацепках и дырках, тюль. Пол был застелен коричневого цвета линолеумом. Чтобы дотянуться и открыть форточку, мне пришлось подставить к окну табуретку и залезть на неё.

Я заварила чашку кофе и открыла холодильник в поиске молока. В холодильнике стоял открытый пакет, но, встряхнув и не услышав всплеска, я поняла, что молоко прокисло. Я решила, что было бы замечательно, пока они спят, сходить в магазин, купить молоко и что-нибудь для завтрака. Я вышла в прихожую, где встретилась с Марианной – она выходила из комнаты, плотно закрывая за собой дверь. Я спросила, что купить, она сказала: «Смотри сама, что хочешь».

Я вернулась с огромным шуршащим пакетом: молоко, бананы, яйца, кефир, помидоры, хлеб, две пачки творога и три мороженых в стаканчике. Марианна была на кухне и готовила кофе. Она взяла в одну руку чашку, добавила каплю молока и две ложки сахара, в другую – стакан с кефиром. «Это что-то новенькое, – думаю я, – раньше его пить кефир не заставишь».

Он проснулся, сказала она, но в выходной весь день может «не раздупляться» – не вылезать из постели. Я иду за ней следом – может, она пустит меня в ту тайную комнату поздороваться, пожелать доброго утра, но нет – она исчезает за дверью, откуда на секунду слышится приглушённое мычание.

Я не могла проникнуть за ту дверь, но хотела, чтобы он хотя бы знал, что я, пока он спал, ради него сходила в магазин, послать туда благодарность за то, что они пригласили меня в свой дом, дали возможность увидеть, как они живут.

– Обычно он ничего не ест утром, – сказала она, вернувшись.

Это я прекрасно помнила.

– Я сказала, что ты купила бананы, и он попросил принести ему, – она взяла банан и снова исчезла за дверью.

– Он не будет есть, но мы можем приготовить омлет. Обычно он готовит омлет, очень вкусный. Я спрошу, не хочет ли он приготовить.

Она в третий раз исчезла за дверью. Я в третий раз скрипнула зубами.

Когда она возвращается на кухню, ещё минуту мы сидим в такой глубокой тишине, будто про себя молимся.

– Приготовим сами, – наконец говорит она и улыбается мне, отбрасывая с лица чёлку.

Она открывает холодильник. Я заглядываю ей через плечо. Прокисшее молоко. Банка оливок. Гроздь скукоженного винограда. Пачка масла и красная рыба на золотой подложке. Она достаёт рыбу и закрывает холодильник.

Я навожу порядок на столе, стряхиваю крошки и освобождаю место, чтобы нарезать помидоры. Она разбивает три яйца и ложкой взбивает их с молоком. Выливает эту смесь на сковородку и накрывает крышкой. Я смотрю на хрупкие нежные скорлупки, и мне становится грустно.

Мы всё делаем сообща, продлеваем движения друг друга. С улыбкой она наблюдает за мной. Я с нарастающим трепетом осознаю, что не могу вспомнить, когда последний раз готовила с кем-то и для кого-то, когда вообще ела не в одиночестве.

Мы ели лунообразный омлет с помидорами из одной тарелки, обжигаясь и отрывая по маленьким кусочкам в дружелюбном молчании, и внимательно друг на друга смотрели.

– Соня, я так рада, что ты приехала, – говорит она.

– Муся! Мусь? – долетает голос из закрытой комнаты.

Вилка на секунду замирает в воздухе, не добравшись до рта. Она вскакивает и снова исчезает в коридоре.

– Просит ещё кофе, – говорит она, когда возвращается, и деловито повторяет череду движений: кофе – молоко – сахар. Добавляются сигареты и пепельница.

«Как всё это тупо», – говорю я себе. Тупо, тупо, тупо. Мне кажется, будто проходит несколько дней. Я представляю, как он в дальней комнате целует её, так глубоко и долго – впрок. А потом говорит, чтобы она поскорее меня выпроваживала.

Она возвращается и садится на прежнее место.

– Ну вот, – говорит она, отхлебнув кофе, замолкает и смотрит на меня. Похоже, ждёт, что я скажу что-нибудь.

– А как ты проводишь… проводишь дни? – не выдержав молчания, спрашивает она.

– Гуляю, хожу в кино, – говорю я, ёрзая на стуле. Звучит фальшиво, поэтому я добавляю: – Но больше сижу дома.

– Соня, я так рада, что ты осталась, – повторяет она и вкладывает в эти слова ещё больше искренности, – и он был так рад вчера. Он ещё ни при ком такого не показывал.

– Я тоже рада, – говорю я, любуюсь её кожей цвета золотисто-зелёного чая, – очень рада.

Она рассказала про поездку в Париж по гранту от французского художественного фонда. Я ловлю каждое слово. Их поселили в отель, где в номере в качестве комплимента были бутылка вина, перевязанная красной ленточкой, и тарелка свежей клубники.

– Они правда всё время едят багет? – спросила я.

– Да! И круассаны! – ответила она, и мы рассмеялись.

Тут же опомнились:

– Тссс, тише, разбудим.

– Как, по-твоему, Родион Родионович – хороший преподаватель? – она трогает свою бриллиантовую серёжку и застенчиво заглядывает мне в глаза.

Хотя я была готова (сколько раз в уме я задавала себе этот вопрос) к чему-то подобному, она застаёт меня врасплох. Пришло время отблагодарить её за гостеприимство, за то, что она позволила заглянуть в святая святых и почувствовать себя снова живой.

– Конечно, хороший.

– Ничего, что я об этом спрашиваю?

– Нет, я рада об этом поговорить.

– А ты можешь сказать, почему ты так считаешь? – спрашивает она, долго намазывая масло на хлеб.

У меня кружится голова от знакомого страха и смятения, будто это не она спрашивает, а он. Я осторожно подбираю слова.

– Он всегда старался помочь, – начинаю я и шумно вздыхаю. – Я всегда могла обратиться к нему за помощью и советом, по проекту или вообще, по чему угодно.

– Говорят, что он был слишком требователен, а иногда – груб. Ты тоже так считаешь?

– Требователен – да, но на самом деле он учил очень простым вещам. Главная вещь, которой я научилась в мастерской – это думать. Поступая, я была уверена, что уже умею это делать. Учёба дала понять, что чаще нам приятнее заниматься чем угодно, отвлекаясь от того, что действительно важно для нашей работы. И часто мы этого даже не замечаем. Учил работать. Он мотивировал сосредоточиться на своём проекте, довести его до законченного состояния, не растерять замысел в процессе работы, и сделать так, чтобы твоя идея стала понятна другим людям.

– Он говорит: «Думать нынче не принято».

– Именно. Поэтому те, кто не согласен с ним, обвиняют его, придумывают про него всякое. Но со мной он никогда не был груб.

– А как ты думаешь, те, кто обвиняет его, врут?

– Не знаю, я думаю, они просто чего-то не поняли… не поняли его Величия.

Она вздрагивает при слове «величие», но придвигается ко мне ближе и смотрит ещё пристальнее.

– Я не понимаю, – говорит она, – ты говоришь «Величие», а другие говорят, что он больной, психопат и садист.

– Они просто слишком серьёзно к себе относятся. Этому он тоже меня научил – относиться проще к своей персоне. Естественно, что некоторым, а на самом деле большинству, в процессе обучения нелегко это принять, и естественно со стороны студента проявлять некоторое сопротивление. Родион Родионович всегда относился к этому с терпением и пониманием.

– Спасибо, что ты это сказала, а то я уже думала, что схожу с ума.

– Почему?

– Потому что все вокруг его обвиняют, – её глаза распахиваются, вперяются мне в лицо.

– Они просто не знают, как ещё можно привлечь к себе внимание, – с хитрой ухмылкой проговариваю я, но умалчиваю, что он может быть богом, лишь мучая других.

В её глазах стоят слёзы благодарности. Вот оно, Величие.

– Я хочу, чтобы было слышно не только тех, кто обвиняет его, но и нас.

– Я тоже, – говорю я. – В этом и дело: мастерская помогла мне осознать, что простые вещи, кажущиеся с первого взгляда сами собой разумеющимися, требуют большей осознанности.

Мне одновременно и нравился, и не нравился этот разговор. Я ценила возможность поговорить о нём с кем-то, открыто им восхищаться, не вызывая подозрений и насмешек. Мы в одной лодке. Втроём. Но всё равно было в разговоре с ней что-то болезненное.

– Тебе подлить кофе? – спрашиваю я.

– Пожалуйста, – говорит она, пододвигая чашку. Я подливаю ей, а потом остатки себе.

– Нужно заботиться друг о друге, – говорит она, глядя в чашку.

Меня уже начало охватывать то глубокое уныние, в котором мне суждено провести ещё много месяцев. И говорить, по всей видимости, было больше не о чем.

– Пожалуй, мне пора идти.

– Где твой плащ? – спрашивает она излишне поспешно.

– Вот он, – я поднимаю брошенный на пол плащ.

– Красивый, – говорит она, рассматривая его, пока я одеваюсь.

Она провожает меня до двери и кричит в направлении комнаты:

– Родион Родионович, Соня уходит.

– Чмоки-чмоки! – доносится в ответ.

– Чмоки-чмоки! – отвечаю я, обнимаю Марианну и ухожу.

На следующий день мы назначили ланч втроём, который, конечно, не состоялся. Я написала в сообщении, что, к сожалению, не смогу.

Примечания

1

«Я постоянно слышу, что все истории – это, по сути своей, истории любви, и моя – не исключение. Это тоже история любви. И, как у многих таких историй, у неё не будет счастливого конца» – О. Дж. Симпсон «Если бы я сделал это: признания убийцы».

2

Мой дорогой папочка (фр.).

3

«В своих очах Любовь она хранит…» – Д. Алигьери. Перевод А. Эфроса, М. Лозинского.

4

«Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя» (лат.).

5

В алфавитном порядке (лат.).

6

Мне, пожалуйста, эти… (фр.)

7

«Маленький креольчик» – Александр Вертинский.

8

«Танго «Магнолия» – Александр Вертинский.

9

Тило Вольфф – немецкий музыкант, основатель и лидер группы Lacrimosa.

10

Ив Кляйн – французский художник-новатор, одна из наиболее значительных фигур послевоенного искусства. Речь идёт о работе 1960 года Le Saut dans le vide («Прыжок в пустоту»). На первой полосе четырёхстраничной газеты художник разместил фотографию, на которой он прыгает из окна второго этажа и повисает в воздухе.

11

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

12

Сейвал, или Ивасёвый кит (Balaenoptera borealis) – вид китообразных из семейства полосатиковых парвотряда усатых китов.

13

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

14

Достаточно (нем.).

15

Цитата из фильма Фрэнсиса Форда Копполы «Крёстный отец».

16

Откровение Иоанна Богослова – название последней книги Нового Завета в Библии. Часто также упоминается как «Апокалипсис». Цитируется по Синодальному переводу.

17

Речь идёт о поздней работе Марселя Дюшана «Дано: 1. Водопад. 2. Светящийся газ» (1946–1966), ставшей известной посмертно, где зритель, созерцающий в замочную скважину странную эротическую диораму, сам становился объектом наблюдения других посетителей.

18

Я есмь Альфа и Омега – наименования Бога в Книге Откровения Иоанна Богослова, символы Бога как начала и конца всего сущего. Встречается в 1-й, 21-й и 22-й главах.

19

La Haine (фр.) – ненависть.

20

Слушаюсь, мой генерал! (нем.)

21

Cogito ergo sum (лат.) – «Я мыслю, следовательно, я существую», философское утверждение Рене Декарта.

22

Ma chère petit grand-mama (фр.) – Моя дорогая бабушка.

23

Орентал Джеймс Симпсон – американский футболист и актёр, первый игрок Национальной футбольной лиги. Сыграл роль детектива в трилогии «Голый пистолет».

24

Николь Браун Симпсон – немецко-американская супруга бывшего игрока в американский футбол О. Джея Симпсона и мать его двоих детей.

25

Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate (итал.) – Оставь надежду, всяк сюда входящий.

26

Desine sperare qui hic intras (лат.) – Оставь надежду, всяк сюда входящий.

27

Ещё раз (нем.).

28

Пойдёмте! (нем.)

29

Пожалуйста (нем.).

30

Один, два, три, четыре… (нем.)

31

Быстрее! (нем.)

32

А затем? (фр.)

33

До свидания! (нем.)

34

Акт милосердия (фр.).

35

У тебя есть для меня небольшой сюрприз? (англ.)

36

Какой сюрприз? (англ.)

37

Может быть, бриллиантовые серьги? (англ.)

38

Почему я никогда не видел её раньше? (англ.)

39

«Натюрморт» – Иосиф Бродский.

Content

Софья Асташова
Вероятно, дьявол

Пролог. Сад

Глава 1. Замухрышка

Глава 2. Рыбки

Глава 3. Безумный дневник

Глава 4. Земляничная поляна

Глава 5. Юлия и Абеляр

Глава 6. Русалка

Глава 7. Девчушка

Глава 8. Автопортрет в красной комнате

Глава 9. Бабушка

Глава 10. Дешёвочка

Глава 11. Мастер-фломастер

Глава 12. Верблюд

Глава 13. Могендовид

Глава 14. Фокусы

Глава 15. Малевич

Глава 16. «Спутник»

Глава 17. Чемпионат мира

Глава 18. Близняшки

Примечания