Ник Хорнби

Слэм

1

В общем, дела шли совсем неплохо. Я бы даже сказал, что за шесть месяцев приключилось довольно много отменного.

Например: мама отделалась от Стива, своего отстойного дружка.

Например: миссис Джиллетт, преподавательница живописи и дизайна, после урока отозвала меня в сторонку и спросила, не думал ли я поступить в художественный колледж.

Например: у меня получилась пара новых скейтинговых трюков — после того как неделю кряду я валял дурака на людях. (Догадываюсь, что не все вы скейтеры, так что надо прямо сейчас кое-что объяснить, не то будет ужасное недоразумение. Скейтинг — это скейтбординг. Мы обычно так не говорим — «скейтбординг», так что я в первый и последний раз пользуюсь этим словечком до конца книги. А то скейтерами еще конькобежцев зовут... Так вот, если вы думаете, что я на льду на коньках ковыряюсь, то это ваши проблемы, и ничьи больше.) Ну и еще я встретил Алисию.

Я собирался кое-что путное о себе рассказать, прежде чем вести речь о моей маме, об Алисии и обо всем таком. Если бы вы уже что-то обо мне знали, вам перечисленное в самом деле могло бы быть интересным. Но, прочитав то, что я уже накорябал, вы и так кое-что поняли или, по крайней мере, думаете, что поняли. Ну, что мама и папа вместе не живут, для начала, если только вы не решили, будто мой папа из тех, кому наплевать, есть ли у его жены любовники. Нет, он не из таких. Вы считаете, что я, вероятно, занимаюсь скейтингом и что мой любимый предмет в школе — живопись и дизайн, если только не предположили, что я из таких, кого учителя после каждого урока отзывают в сторонку и уговаривают поступить в профильный по их предмету колледж. Просто-таки борются из-за меня: «Нет, Сэм! Забудь ты про эту живопись! Занимайся физикой!» Или: «Забудь про физику! Это будет трагедией для рода человеческого, если ты забросишь французский!»

Да уж. Ничего подобного со мной в самом деле никогда не происходило, честное слово. Уверяю вас: никогда из-за меня учителя не сражались.

И не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что Алисия — девчонка, которая для меня кое-что значит. Я рад, что есть вещи, которых вы не знаете и о которых не догадываетесь, волшебные вещи, не случавшиеся ни с кем, кроме меня, за всю мировую историю, насколько я знаю. Если бы вы догадались о них по первому абзацу, я бы уж начал беспокоиться: а вдруг я не такая невероятно сложная и интересная личность — ха-ха!

Это случилось пару лет назад, в то время, когда все шло пучком, а мне тогда было пятнадцать, почти уже шестнадцать. И я не хочу, чтобы это звучало как-то слишком пафосно или чтобы вы меня, не дай бог, жалеть вздумали, но это чувство — что все в порядке — для меня было в новинку. До тех пор со мной такого не бывало, и не было уже с тех пор. Я не хочу сказать, что ощущал себя несчастным. Но всегда что-то шло не так, что-то вызывало беспокойство. (И, как вы увидите, с того времени тоже было достаточно поводов для волнений, однако обо всем по порядку.) Например, мои родители разводились и все время воевали друг с другом. Или они уже развелись, а нападать все равно продолжали, потому что привыкли. Или с математикой в школе проблемы, или хочу общаться с кем-то, кто со мной не хочет... И вдруг все это разом незаметно рассеялось — знаете, как с погодой происходит. А в это лето еще и денег было больше, чем обычно. Мама работала, а папа на нее не сердился, а это значит, что он выплачивал нам то, что обязан был давать все время. Так что, знаете... Это тоже было на пользу.

Если я собрался рассказать вам все по порядку, ничего не пытаясь утаить, тогда в одном я должен сознаться всенепременно, потому что это важно. Вот что. Я знаю, это звучит глупо, но обычно-то я совсем другой человек. В том смысле, что вовсе не верю во всяких, знаете, привидений или в реинкарнацию и во все эти волшебные штучки, но это... оно как будто само собой началось совершенно внезапно и... Ну, как бы то ни было,я расскажу об этом, а вы уж думайте что хотите.

Я заговорил с Тони Хоуком, и Тони Хоук ответил мне.

Некоторые из вас и уж наверняка те, кто думает, что я катаюсь на коньках, никогда не слыхивали о Тони Хоуке. Ну хорошо, я расскажу вам. Но, должен заметить, что вам не мешало бы и самим иметь о нем представление. Не знать Тони Хоука — это все равно что не знать Робби Уильямса или даже самого Тони Блэра. Это даже хуже, если подумать. Потому что политиков — уйма. Певцов — куча. В телике — масса программ. Джордж Буш, пожалуй, еще познаменитей будет, чем Тони Блэр, а Бритни Спирс или Кайли ничуть не хуже Робби Уильямса. Но скейтер есть только один, и его зовут Тони Хоук. Ну, не один, конечно. Но уж точно главный. Он Дж. К. Роулинг скейтеров, их бигмак, их iPod, их Х-box. Единственное, что может вас извинить, если вы не знаете ТХ, — это отсутствие у вас интереса к скейтингу.

Когда я занялся скейтингом, мама купила мне по Интернету постер с Тони Хоуком. Это был самый клевый подарок, который я получал в жизни, и притом даже не самый дорогой. Он висел на стенке моей спальни, и у меня вошло в привычку сообщать ему разные разности. Поначалу я рассказывал Тому о скейтинге — о проблемах, которые у меня были, или о трюках, которые мне удалось осилить. Я просто-таки бежал к себе в комнату, чтобы поделиться с ним тем, что впервые сумел выполнить рок-н-ролл, потому что знал, что для изображения Тони Хоука это значит больше, чем для моей всамделишной мамы. Я на маму не накатываю, но она не понимает, что тут к чему. Когда я ей о таких трюках рассказываю, она делает вид, что ей ужас как интересно, но по глазам видно, что это не так. Она классная, правда! Но спросите ее, что это за рок-н-ролл такой, она не сможет объяснить. А Тони сечет. Может, затем мама и постер купила, чтобы мне было с кем поговорить.

Эти разговоры начались, когда я прочитал книжку «Хоук. Профессия: скейтбордист». Поэтому я знал, как он обычно выражается. И кое-что из того, что он хочет сказать, тоже. Я к тому времени прочитал эту книжку сорок или пятьдесят раз, и с тех пор еще несколько раз перечитал. Я так считаю, что это лучшая книга на свете, и не только для скейтеров. Все должны ее прочитать, потому что, даже если вы не любите скейтинг, там есть кое-что, чему вы можете поучиться. Тони Хоук падал, и поднимался, и переживал разное, ну, все равно как политик, или музыкант, или звезда из мыльной оперы. Ну, так или иначе, поскольку я читал эту книжку, мне многое из нее в сердце запало. Например, когда я ему рассказал про рок-н-ролл, он мне ответил: «Это не так уж трудно. Но это основа, без которой не научишься балансировать и удерживать доску на крутой рампе. Славно, парень!»

«Славно, парень!» — это уже была настоящая беседа, если понимаете, что я имею в виду. Это было что-то новое. Но остальное — слова, которые он и прежде употреблял более или менее. Ладно, не более или менее. В точности. Хотел бы я не знать его книжку почти наизусть, потому что я бы с удовольствием кое-что выпустил. Обидно мне было, когда он сказал: «Это не так уж трудно». Ничего себе — я шесть месяцев пытался сделать трюк правильно. Я хотел, чтобы он сказал просто, ну, знаете, к примеру: «Ух ты! Это основа, без которой не научишься балансировать и удерживать доску на крутой рампе». Но выбросить «Это не так уж трудно» — было бы нечестно. Когда ты думаешь о Тони Хоуке, рассуждающем про рок-н-ролл, ты слышишь, как он говорит: «Это не так уж трудно». Я, по крайней мере, слышу. Вот оно как. Историю не перепишешь и ничего из нее не выбросишь просто потому, что тебе это не по душе.

А потом я помаленьку стал говорить с Тони Хоуком о других вещах тоже — о школе, о маме, об Алисии, все равно о чем, и я видел, что у него есть что сказать по этому поводу. Слова его по-прежнему были взяты из его книги, но книга была про его жизнь, а не только про скейтинг, поэтому не все, что он написал, было про флипы и шовиты.

Например, я поделился с ним, как без всякой причины наорал на маму, а он ответил: «Я был смешным парнем. Сам не знаю, почему мои родители ни разу меня не связали, не засунули мне в рот носок и не поставили меня в угол».

А когда я рассказал ему про основательную драчку в школе, он заметил в ответ: «Я всех этих глупостей не замечал, потому что мне было хорошо с Синди».

Синди — это его девушка в то время. Не все, что Тони Хоук говорил, было в тему, если уж совсем начистоту, но это не его вина. Если ничего подходящего в книге не находилось, я подбирал что-нибудь близкое, как уж мог. И что удивительнее всего: если уж натыкался на какую-нибудь шутку, она обязательно имела смысл, если поразмыслить над ней как следует.

С этого места, кстати, Тони Хоук будет именоваться иногда просто ТХ, потому что я его так зову. Обычно его называют Птичка, потому что у него и фамилия такая птичья[1] и вообще, но для меня это как-то слишком по-американски. А потом, мое окружение — стадо баранов, и все они думают, что кроме Тьери Хентри другого спортсмена с инициалами ТХ не существует. Ну, вот мне и нравится компрометировать им мозги. Так что ТХ — это как мой личный секретный код.

Вот почему я упомянул здесь свой разговор с ТХ: потому что помню, как говорил ему, что все идет пучком. Было солнечно, и я провел почти весь день в Грайнд-Сити, а это — как вы знаете, а может, и не знаете, — скейтинг-парк, до которого от моего дома недалеко добираться на автобусе. Я думаю, вы не в курсе, что от моего дома туда недалеко ехать на автобусе, потому что вы не представляете, где я живу, но вы должны знать о самом этом парке, если вы клевые ребята или если вы знакомы с какими-нибудь клевыми ребятами. Ну, как бы то ни было, мы с Алисией вечером ходили в кино, и это был третий или четвертый раз, когда мы с ней были вдвоем, и я действительно, серьезно, входил в нее. А когда я пришел, мама смотрела DVD со своей подругой Паулой, и мне показалось, что она счастлива, хотя, может, мне и почудилось. Может, это я был счастлив, оттого что она смотрит DVD с Паулой, а не со своим отстойным дружком Стивом.

— Как фильм? — спросила мама.

— Да, хороший, — ответил я.

— Ты хоть что-нибудь из него запомнил? — спросила Паула.

Я сразу же отправился к себе в комнату, потому что терпеть не могу такие вот намеки. Уселся на кровати и поглядел на ТХ, а затем сказал ему:

— Все идет не так уж плохо.

И он ответил: «Жизнь — хорошая штука. Мы переехали в новый дом, больше прежнего, у лагуны, рядом с пляжем, и, самое главное, с воротами».

Как я уже говорил, не все ответы ТХ были всегда по делу. Это не его вина. Книга не такая уж длинная. Я хотел бы, чтобы в ней был миллион страниц: а) потому что я бы ее до сих пор не дочитал, б) потому что тогда у него было бы что сказать мне по любому поводу.

И я рассказал ему про Грайнд-Сити, про трюки, которые я проделывал, а потом заговорил о всяких штуках, которыми я обычно его не заморачиваю. Я сообщил ему кое-что об Алисии и о том, что творится с мамой и что Паула сидит там, где раньше торчал Стив. Он мало что мог сказать об этом, но почему-то у меня создалось такое впечатление, что ему интересно.

Вы считаете это помешательством? Так оно и есть, но мне до лампочки в самом деле. Кто не общается с кем-либо в собственной башке? Кто не говорит с Богом, или с собачкой, или с кем-нибудь умершим, кого он любил, или хоть с самим собой? ТХ... Он не был самим собой. Но он был тем, кем я хотел бы быть, улучшенной версией, так сказать, и это не худшее, что можно придумать, когда перед тобой в комнате находится твоя улучшенная версия и смотрит на тебя. Чувство такое, что, мол, нельзя ронять свое достоинство.

Так или иначе, все, что я хочу сказать, так это то, что было такое время — может, день, может, несколько дней, не могу точно припомнить, — когда все, казалось, собралось вместе. И, конечно, это был период, когда возможно разрушить все одним ударом.

2

Еще о паре вещей следует упомянуть до того, как мы пойдем дальше.

Прежде всего, моей маме шел тогда тридцать второй год. Она была на два года старше Дэвида Бэкхема, на год — Робби Уильямса и на четыре года моложе Дженнифер Энистон. Она знает все даты их рождения. Если хотите, она может составить список и подлиннее. Правда, по-настоящему молодых людей в нем не будет. Она никогда не скажет: «Я на четырнадцать лет старше Джосс Стоун», или что-нибудь в этом роде. Она все знает только про людей примерно ее возраста, которые хорошо сохранились.

Сначала до меня как-то не доходило, что она чересчур молодая, чтобы быть матерью пятнадцатилетнего парня, но мало-помалу это стало казаться мне странным, в тот год особенно. Во-первых, я вымахал на десять сантиметров, так что все больше народу думало, что она не мать мне, а тетя или даже сестра. А главное... Не очень хорошо, конечно, говорить о таком. Я вот что сделаю, знаете ли. Я просто перескажу свой разговор с Кролем, ну, это парень такой, я его по скейтингу знаю. Он меня на два года старше и тоже ходит в Грайнд-Сити, так что мы иногда встречаемся на автобусной остановке, ну, или еще в чашке — это другое место, где мы катаемся, когда в лом ехать в Грайнд-Сити. Это не чашка на самом-то деле. Это нечто вроде бетонного бассейна, который сделали для тех, кто живет по соседству, но воды в нем сейчас нет, потому что администрация вдруг забеспокоилась, что, мол, там могут утонуть маленькие детишки. Я бы на их месте лучше озадачился тем, что детишки могут попить воды оттуда, потому что народные массы, возвращаясь из кабаков, вовсю в этот бассейн отливали. Однако сейчас там сухо, и если ты хочешь покататься, а времени у тебя всего полчасика, то лучшего места нет. Мы там втроем катались — я, Кроль и Мусорник, который толком и кататься-то не умеет, потому его так и прозвали, но, по крайней мере, говорит дело. Если хочешь поучиться кататься — смотри на Кроля. Если хочешь поговорить, чтобы разговор был не совсем туфтовым, побеседуй с Мусорником. Если бы мы жили в лучшем из миров, там обязательно был бы кто-нибудь со сноровкой Кроля и с мозгами Мусорника. Но мы живем не в лучшем из миров...

И вот как-то вечерком я болтался вокруг чашки, и Кроль там был, и... Ну, я уже намекал, что у Кроля черепушка варит фигово, но все равно... Вот что он сказал:

— Эй, Сэм...

Я говорил вам, что меня зовут Сэм? Ну так теперь знайте.

— Все пучком...

— Как дела, парень?

— Нормалек.

— Ну и славненько. Я что спросить хотел. Знаешь свою мамку?

Ну, сами посудите, что я подумал? Что он не в себе.

— Да, — говорю я. — Знаю я свою маму.

— Она сейчас с кем-нибудь встречается?

— Моя мама?

— Да.

— А тебе-то зачем знать — с кем моя мама встречается?

— А это уж не твое дело, — ответил он и покраснел.

Я ушам своим не поверил. Кроль вздумал приударить за моей мамой! Я внезапно представил себе картину: прихожу домой, а они свернулись вдвоем на софе и смотрят DVD. Ничего с собой поделать не смог — улыбнулся. Мама парней себе не очень-то ловко подбирает, но не дура же она совсем...

— Что смешного-то? — обиделся Кроль.

— Не, ничего... Только... Сколько моей маме лет, как ты думаешь?

— А я почем знаю.

— Ну, скажи навскидку.

Он уставился в пространство, как будто хотел там что-то разглядеть.

— Двадцать три? Двадцать четыре?

Тут я даже не рассмеялся. Не думал, что Кроль совсем богом убитый.

— Ну, — говорю я, — подсказка. Сколько лет мне?

— Тебе?

Он не мог врубиться, какая тут связь.

— Да, мне.

— Не зна...

— Ладно. Мне пятнадцать.

— Ну и чего?

— А того, что ей было двадцать лет, когда она меня родила.

Сколько ей было на самом деле, я говорить не собирался. А вдруг это бы его не отпугнуло.

— Ага... — Внезапно до него доперло: — Ох, парень. Так она ж твоя мамка! Я как-то не въехал. То есть, в смысле, я знал, что она твоя мамка, но я, знаешь, никогда годки не считал... Упс... Не говори ей, что я спрашивал, ладно?

— Почему? Ей приятно будет.

— Да, но знаешь... Тридцать пять. Это ж такая безнадега, наверное. Да и не хочу я с тридцатипятилетней девушкой...

Я пожал плечами.

— Ну, на нет и суда нет.

Вот так вот. Понятно, о чем я, да? Кроль не один такой. Другие мои кореша такого не трепанут, конечно, но я же все понимаю по тому, как они говорят о ней, что, мол, в хорошей форме. Я-то этого не вижу, но, если речь идет о ближайшем родственнике, этого никогда не видишь, правда? Хотя не важно, что я думаю. Фишка в том, что у меня мама тридцати одного года, которая нравится парням — парням моего возраста.

А вот еще одна вещица, о которой я хотел сказать. История эволюции моей семейки, насколько я знаю, всегда повторялась. Опять и опять. Кто-либо — мама, папа, дед — представлял себе, что раз в школе у него все идет хорошо, то потом он поступит в колледж и затем деньжат заработает. А вместо этого они совершали какую-нибудь глупость, и потом всю оставшуюся жизнь только и делали, что исправляли эту ошибку. Иногда кажется, что у детей всегда все выходит лучше, чем у их родителей. Знаете, как бывает: папаша шахтер, ну или что-нибудь эдакое, а сын его играет в Первой лиге, или становится поп-идолом, или изобретает Интернет. Послушаешь такие истории — и мерещится, что весь мир идет в гору. Но в нашей семье все вечно срывались с первой же ступеньки. Честно говоря, они и лестницу-то обычно найти не могли.

Думаю, и так ясно, какую промашку совершила в прошлом моя тридцатиоднолетняя мама, да и мой тридцатидвухлетний папа вместе с ней. Мамин папа допустил оплошность вот какую: он возомнил, что будет футболистом. Ну и кучу денег загребет. Ему предложили место в команде «Квин Паркс Рейнджеров» — это когда «Рейнджеры» были хорошей командой. Ну, он бросил школу, подписал контракт с ними и поиграл там пару лет. Сейчас руководство команды заставляет молодых парней сдавать экзамены, так что, если они вылетают из команды, у них что-то еще остается за душой. А его никто ничего не заставлял делать, ну он и оказался в восемнадцать лет на улице, ничего не зная и не умея. А мама говорила, что хотела поступить в университет, а вместо этого вышла замуж накануне своего семнадцатилетия.

Поэтому все решили, что я собираюсь сделать какую-нибудь глупость из-за скейтинга, а я им ответил, что этого при всем желании не получится. Тони Хоук стал профи в четырнадцать лет, но даже в Калифорнии он долго не мог этим заработать на жизнь. А как я могу стать профи в Айлингтоне? Кто мне платить-то будет? И за что? После они перестали волноваться по этому поводу и стали переживать из-за школы. Я понимал, как много это для них значит. Хотя для меня тоже. Я хотел быть первым в нашей семье, кто научится какому-то ремеслу, еще будучи в школе. (Моя мама научилась позже, но это потому, что она бросила школу, когда родила меня.) Я должен был нарушить эту неписаную закономерность. Миссис Джиллетт спросила меня, хочу ли я изучать в колледже живопись и дизайн. Это круто! Я побежал прямо домой и поделился новостью с мамой. Сейчас думаю: лучше бы я этого не делал.

Алисия ходила в другую школу. Мне это нравилось. Я уже встречался с девчонками из моей школы, однако как-то это выходило по-детски. Они пишут тебе записочки, и, даже если они не в твоем классе, ты сталкиваешься с ними по пятьдесят раз на дню. Девчонка успевает тебе надоесть, прежде чем ты с ней толком пообщаешься. Алисия училась в школе Сент-Мэри, и мне интересно было слушать ее рассказы об учителях, которых я не знал, и о ребятах, которых не встречал. Больше тем для беседы, в общем. С ума сойдешь от скуки, если рядом с тобой человек, который знает каждую родинку на физиономии Даррена Холмса.

Мама Алисии знала мою маму по муниципальному совету, где она работала. Мама Алисии там советник, то есть все равно что премьер-министр. Разве что правишь не целой страной, а маленьким кусочком Айлингтона. Или Хакни — без разницы. Однако это занимает кучу времени, если честно. Не то что скидывание бомб на Усаму бен Ладена или на кого-то еще. Мама просто занимается тем, чтобы привлечь больше подростков пользоваться библиотеками, — вот так моя мама познакомилась с мамой Алисии.

Так или иначе, это был день рождения мамы Алисии, она позвала гостей, в том числе мою маму. И она попросила мою маму привести меня с собой. Если верить маме, Алисия сказала, что была бы рада со мной познакомиться. Я этому не поверил. Кто говорит такие вещи? Я такого не сказал бы. (Сейчас я Алисию знаю лучше — она этого точно не говорила.) Я хотел бы познакомиться с ТХ, а Алисия, я уверен, рада была бы познакомиться с Кейт Мосс, или Кейт Уинслет, или другой какой-нибудь знаменитой девушкой, у которой есть классные шмотки. Но с какой стати ты будешь говорить, что хочешь познакомиться с сыном тетки, которую твоя мама знает по работе? Это мама Алисии хотела найти ей друзей, если вы меня спросите, что я думаю. Может, даже подыскать ей парня, которого она одобряла бы. Ну, все это как-то нехорошо, правда?

Сам толком не представляю, почему я пошел, если задуматься. Честно говоря, это не совсем правда. Я пошел, несмотря на то что сказал маме, что не хочу идти и не хочу знакомиться с девчонкой, которая ей понравилась.

А мама мне на это:

— Поверь мне, захочешь!..

И так она это сказала, что я заинтересовался и посмотрел на нее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я ее видела.

— И думаешь, она такая, что мне понравится?

— Я бы сказала — она любому парню понравится.

— Ты имеешь в виду — шлюховатая?

— Сэм!

— Извини. Но это так прозвучало.

— Нет уж, этого я не говорила. Я точно выразилась. Она нравится любым парням. Я не говорила, что ей нравятся любые парни. Разницу чувствуешь?

Мама всегда считала, что я сексист, и я стараюсь выражаться осторожнее не только при ней, но и при других. Надо всегда делать исключение, когда говоришь о девчонках. Если ты произносишь что-то такое, не сексистское, правильной девчонке, она сразу же начинает лучше к тебе относиться. Скажем, один из твоих корешей говорит, какие, мол, все девки дуры, а ты ему: «Не все» — и сразу выглядишь лучше. Хотя, конечно, если этот разговор слышат девушки. А иначе зачем время терять?!

Мама была права. Она не говорила, что Алисия шлюховатая. Она подразумевала, что Алисия классная, а это не одно и то же, правда? Вот облом будет, если она меня просто так заманить хотела! Ну, так или иначе, это меня заинтересовало. Если мама о ком-то говорит «классная», это как-то официально звучит. Я действительно захотел увидеть эту девчонку. Это не означало, что я надумал пойти с ней в гости. Но посмотреть хотел.

Думаю, я не собирался заводить девушку. Я никогда раньше ни с кем не встречался больше чем семь недель, и три из этих семи были не в счет, потому мы на самом деле и не виделись. Я хотел отделаться от нее, она — от меня, так что мы избегали друг друга. Ну и в результате никто ни от кого не отделался. А в другие разы было так: там две недели, тут три. Я потом понял, что надо постараться получше, но мне тогда больше нравилось кататься на скейте с Кролем и сидеть в «Макдоналдсе», чем болтать о чем-то с человеком, которого и знаешь-то плохо.

Мама принарядилась, чтобы идти в гости, и выглядела обалденно. На ней было черное платье, она немножко подкрасилась и, можно сказать, отнеслась к этому всерьез.

— Что думаешь? — спросила она.

— Да... Нормально.

— Нормально — в смысле ничего или в смысле — классно?

— Да класснее некуда. Не просто здорово — охренительно хорошо!

Но она решила, что я балагурю, и дала мне полушутя затрещину.

— Одобрение воспоследствует?

Я знал это слово, но скорчил такую гримасу, будто она сказала что-то по-японски, поэтому она тяжело вздохнула.

— Это пятидесятилетие, юбилей, — сказала она. — Как думаешь, хорошо я выгляжу? Или не в тему?

— Пятидесятилетие?

— Да.

— То есть ей пятьдесят?

— Да.

— Упс! Так сколько ее дочке-то? Тридцать или около того? Зачем мне встречаться с тридцатилетней?

— Шестнадцать, я говорила тебе. Это нормально. Рожаешь в тридцать четыре, это и мне еще не поздно. И вот тебе пятьдесят, а ребенку — шестнадцать.

— Так она была старше, чем ты сейчас, когда родила эту девочку?

— Алисию. Да. И, как я сказала тебе, это не странно, это нормально.

— Я рад, что тебе не пятьдесят.

— Почему? Тебе какая разница?

Она была права на самом-то деле. Для меня не было никакой разницы.

— Когда тебе будет пятьдесят, мне будет тридцать четыре.

— Ну и?..

— Мне можно будет выпивать. И ты ничего мне на это не сможешь сказать.

— Это лучший аргумент, который я когда-либо слышала в пользу того, чтобы рожать ребенка в шестнадцать. Действительно, единственный и лучший аргумент.

(Не нравится мне, когда она говорит такое. Чувствую себя и сейчас виноватым. Как будто я преследовал ее, чтобы родиться восемнадцать лет назад. Это не шутка — быть нежеланным ребенком, а я именно нежеланный ребенок, если посмотреть правде в глаза. Всегда приходится напоминать себе, что это была их идея, а не твоя.)

Они жили в одном из этих здоровенных старых домов в Хайбери. Я до сих пор ни в одном из них не был. Мама знает людей, которые живут в таких домах, по работе и по книжному клубу, а я никого не знаю. Мы жили всего в полукилометре от них, но у меня никогда не появлялся повод ходить в те края, где живет Алисия, пока не встретил ее. Все там было непохоже на наши места. Там — большой дом, а мы жили в квартирке. Там — старье, а наш дом новый. Там — беспорядок и грязь, а у нас чисто и прибрано. И там везде книги... Не то чтобы у нас дома не было книг. Но у мамы — книг сто, у меня — тридцать. А у них у каждого по десять тысяч. Или так кажется? Там книжные шкафы в коридоре, и вдоль лестницы шкафы, и поверх шкафов еще стоят рядами книги. Все наши книги новые, а у них все старые. Мне больше нравится у нас дома, хотя я, конечно, хотел бы побольше, чем две спальни. Когда я думаю о будущем, о том, на что оно будет похоже, я представляю себе свою жизнь так: дом, в котором полно спален. Не знаю, что я буду с ними делать, потому что жить я хочу в одной из них, в своей собственной, как один скейтер, которого как-то показывали по MTV. У него был огромный дом с бассейном и с маленькой скейтинговой рампой в закрытом помещении с мягкими стенами, обитыми подушками. И никакой подруги, которая жила бы в этом доме, или родителей — никого. Не знаю, зачем ему был такой дом, но неважно. У меня была цель.

Мама сказала привет Андреа, маме Алисии, и Андреа сопроводила меня туда, где Алисия должна была сказать мне привет. Но, похоже, Алисия этого делать не собиралась. Она лежала на диване и листала журнал, хотя в доме были гости, а когда мы с мамой вошли, она напустила на себя такой вид, будто это был самый тоскливый и противный вечер в ее жизни, а с нашим появлением все стало еще хуже.

Не знаю, как вы, но когда родители пытаются подобрать мне кого-нибудь в пару, мне сразу же кажется, что никого противнее не найти во всей Британии. Пусть она выглядит как Бритни Спирс и считает, что «Хоук. Профессия: скейтбордист» — лучшая книга на свете. Это была мамина идея. В том и штука, что друзей себе выбираешь сам. Это фигово, когда всякие тетки, двоюродные братья и тому подобные тебе навязывают, какие у тебя должны быть отношения с людьми. Если бы мне не позволяли самому выбирать себе друзей, я бы никогда и ни с кем вообще по второму разу не общался. Я бы жил себе один на необитаемом острове, только если бы можно было сделать остров из бетона и чтобы со мной там была моя доска. Необитаемый обкатываемый остров, ха-ха-ха!

Ну да ладно! Нормально, если я не хочу ни с кем разговаривать, но что она-то себе думает: сидит здесь надувшись и смотрит в сторону? Да она слышала вообще о Тони Хоуке, или о грайнд слайде, или о чем-нибудь еще таком же классном, а если нет — что дает ей право так себя вести?

Я решил, что надо бы ее растормошить. Сидит себе на диване, вжавшись, ноги скрестила и смотрит мимо меня на накрытый стол и на стенку напротив. Я сел так же, скрестил ноги и уставился в другую сторону — на книжные полки. Мы были точь-в-точь манекены на витрине.

Я потешался над ней, и она чувствовала это, но вместо того чтобы надуться еще сильнее — можно было ведь и так! — она решила рассмеяться. И когда она рассмеялась, во мне что-то перевернулось. Отчего-то мне вдруг захотелось понравиться этой девчонке. Можно сказать, мама была права. Эта девчонка была настоящей красоткой. Если бы она захотела, она получила бы от муниципального совета официальный диплом, что, мол, она красотка, и мамаше ее совершенно не пришлось бы для этого напрягаться. У нее были — да и есть — этакие огромные серые глаза, от взгляда которых раз или два мне было по-настоящему физически больно, где-то между горлом и подбородком. И еще у нее чудные соломенного цвета волосы, которые кажутся растрепанными и в то же время смотрятся клево, и она высокого роста, но не тощая и не плоскогрудая, как многие высокие девчонки, и она не выше меня, и кожа у нее — везде — прямо как персик или там... Ну, не умею я описывать людей. Все, что я могу сказать, — это что, увидев ее, я рассердился на маму за то, что она не взяла меня за горло и не наорала на меня. Ладно, она дала мне наводку. Но следовало ее усилить. Как, например: «Если не пойдешь, каждую минуту жизни будешь потом жалеть об этом, баран ты эдакий!»

— Не думал, что ты видишь, — сказал я Алисии.

— А кто сказал, что я над твоими штучками смеюсь?

— Или ты смеешься над моими штучками, или у тебя с головой плохо. Больше тут не над чем смеяться.

Это была не совсем правда. Она могла смеяться, глядя, как танцует ее папа. На нем были ужасно забавные штаны и рубашки.

— Может, я припомнила что-то, вот и смеюсь, — заметила она.

— Например?

— Не знаю... Куча всего забавного случается, правда?

— Так ты из-за всего этого сразу и смеялась?

Ну, так, слово за слово, мы и начали болтать. Мне стало полегче. Я разговорил ее. Как-то был случай: я разговорил одну девчонку, когда она была не в настроении, так потом еле от нее сбежал.

Но вдруг она замолчала.

— В чем дело?

— Что, думаешь — ну, все идет как надо... Правда?

— С чего ты взяла? — Я был сражен. Именно это я и думал.

Она рассмеялась:

— Когда ты заговорил со мной, у тебя все мышцы были напряжены. А сейчас... — И она вытянула руки и ноги — теперь у нее был такой вид, будто она смотрит телик дома на диване. — Ну нет, ты, конечно, не совсем расслабился, — добавила она. — Еще не совсем. Да и не мог никогда совсем расслабиться.

— Ладно. Вот спасибо. — Я чувствовал себя как шестилетний.

— Я не то хотела сказать, — продолжила Алисия. — Знаешь, я имела в виду, что ты должен был постараться...

— Я не старался, — прервал ее я.

— Я знаю, что это неправда.

Я поглядел на нее, на то, какое серьезное у нее выражение лица, и подумал, что она наполовину дразнится, но я уже был готов простить ее за эти слова. Алисия казалась старше меня, и я подумал, что это оттого, что она проводит кучу времени с парнями, которые влюбляются в нее в две секунды.

— Где бы ты хотел оказаться прямо сейчас? — вдруг спросила она меня.

Я не знал, что сказать. У меня был ответ: «Ни в каком другом месте я не хотел бы оказаться». Но если я скажу это ей — я мертвец.

— Не знаю. Скейтингом занялся бы, может...

— Ты катаешься?

— Да. Только не на коньках, скейтбординг.

Я когда-то пообещал себе, что никогда больше не употреблю этого слова, хотя иногда без него не обойтись. Не все такие классные, как я.

— Я знаю, что такое скейтинг, спасибо.

Она по-прежнему набирает очки. Эдак мне скоро калькулятор понадобится. Но я не хотел говорить с ней о скейтинге, пока не выясню, что она о нем думает.

— А ты? Где бы ты хотела оказаться?

Она помедлила, будто готовилась сказать что-то вызывающее.

— На самом деле я хотела бы быть здесь, на этом диване.

Снова вышло так, будто она знает, о чем я думаю, но только в этот раз все получилось даже лучше. Она догадалась об ответе, который я хотел бы дать, и сказала это от собственного лица. Все больше очков — чуть ли не миллиарды.

— Прямо здесь. Но чтобы в комнате больше никого не было.

— Ох... — Я весь вспыхнул и не знал, что ответить.

Она посмотрела на меня и рассмеялась.

— Никого, — прибавила она, — значит, и тебя тоже.

Вычитаем миллиарды. Да, она понимает, о чем я думаю. Но она хочет использовать свое превосходство по-плохому, а не по-хорошему.

— Извини, это звучит грубо, но я терпеть не могу, когда родители созывают полный дом гостей. В такие минуты хочется сидеть одной и смотреть телевизор. Тоску я навожу, правда?

— Нет. Конечно, нет.

Некоторые могут говорить что хотят. Она могла бы выбрать любое место на свете, а выбрала собственный дом, где она лежала бы на диване и смотрела программу «Поп-идол» и никто бы ее не беспокоил. Такие люди, правда, сами не понимают, почему они говорят то, что говорят. Она сказала это, чтобы завести меня. Она знала, о чем я думаю именно в эту секунду. Она чувствовала, что я хотел бы, чтобы она сказала: «Прямо сейчас я хочу, чтобы в комнате не было никого, кроме нас с тобой». И она эти последние три слова отрезала, чтобы прижучить меня. Думаю, что она умненькая. Злая, но умненькая.

— Так у тебя ни братьев, ни сестер нет?

— А какая связь?

— Ну, то есть когда у твоих родителей нет гостей, ты можешь сидеть в комнате одна?

— Ах вот ты о чем. Да, понимаю... Есть у меня брат. Ему девятнадцать. Он в колледже.

— А что он изучает?

— Музыку.

— А какую музыку ты любишь?

— Ох, этак тихонько...

На какое-то мгновение я подумал, что она любит тихую музыку, а потом понял, что это она о манере, в которой я к ней подкатываюсь. Крепкий она орешек. Собираемся мы разговаривать или нет? И что в этом плохого — спросить ее, какую музыку она любит? Может, это не бог весть как оригинально, но у нее получается, что я будто раздеться ее упрашиваю.

Я встал.

— Куда это ты собрался?

— Думаю, я время у тебя отнимаю. Извини.

— Все нормально. Садись.

— Можешь вести себя так, будто рядом нет никого, если хочешь. Сиди одна и думай.

— А чем ты хочешь заняться? С кем хочешь поговорить?

— С мамой.

— А-аа. Славно.

Я вспыхнул.

— Слушай. Ты очень красивая, правда. Но беда в том, знаешь ли, что ты думаешь, что можешь благодаря этому обращаться с людьми как с грязью. Уж извини, но я не горю желанием...

И я оставил ее в одиночестве. Это был один из самых крутых моментов в моей жизни: сказаны самые правильные слова, я имею в виду, что я их сказал, и я рад, что сказал их. Хотя я не представлял, какое они оставили впечатление. Меня в самом деле от нее воротило — секунд двадцать. Через двадцать секунд я остыл и стал придумывать, как бы вернуться назад и возобновить разговор. И я надеялся, что беседа перейдет во что-то другое: поцелуемся, а потом поженимся и уедем куда-нибудь на пару недель. Но меня напрягало то, как она мною вертит. Я слишком нервничал, чересчур боялся сделать какую-нибудь ошибку и потому вел себя слишком натянуто. Если мы еще раз заговорим, решил я, то только в том случае, если она этого захочет.

Мама моя болтала с каким-то парнем и не рвалась меня искать. Мне показалось, что моя особа была некстати, если понимаете, что я хочу сказать. Я знаю, что она меня любит, но иногда, в некоторых ситуациях, ей не очень-то приятно вспоминать, что у нее есть пятнадцатилетний сын.

— Это мой сын, Сэм, — сказала она. Но, похоже, она с большей охотой представила бы меня как своего брата. Или даже отца. — Сэм, это Олли.

— Олли, — выговорил я и засмеялся.

Он посмотрел на меня с удивлением, а мама выглядела так, будто описалась, так что я попытался объяснить.

— Олли... — еще раз произнес я так, чтобы они врубились — но они не врубились. — Ну ты же знаешь, — повернулся я к маме.

— Нет, — ответила она.

— Есть такой скейтинговый трюк.

(Потому что существует такой скейтинговый трюк под названием «олли».)

— Это смешно? В самом деле?

— Да, — ответил я. Но я больше не был в этом уверен. Я решил, что все еще не в своей тарелке после разговора с Алисией и потому не в ударе.

— Его имя Оливер, — произнесла мама. — По крайней мере, я так думаю.

Она посмотрела на него, и он кивнул.

— Да, но...

— Уменьшительное имя — Олли.

— Да, я знаю, но...

— А если бы его звали Том?

— Это не смешно.

— Не смешно? Ну, знаешь... Том! «Первый том, второй том». Ха-ха-ха! — деланно рассмеялась мама. — Или Марк. Марка-помарка...

Никогда не ходите с мамой в гости.

— Первый том, второй том, — повторила она.

И тут к нам подошла Алисия, и я посмотрел на маму, будто говоря ей: «Скажешь еще раз «первый том, второй том» — и Олли услышит кое-что, чего ты не хочешь, чтобы он знал». Думаю, она поняла.

— Ты не уходишь, а? — спросила Алисия.

— Не-а.

Она взяла меня за руку и отвела обратно на диван.

— Садись. Ты правильно сделал, что сбежал. Сама не знаю, почему я так себя вела.

— Да, так вела...

— Ну и почему?

— Потому что тебе позволяют так себя вести.

— Можем начать сначала?

— Если хочешь, — ответил я. Я не был уверен, что она в самом деле хочет.

— Ладно, — сказала она. — Я люблю хип-хоп, но не сильно. «Бисти Бойз», Кенни Уэст. Немного хип-хопа, немного рок-энд-блюза. Джастин Тимберлейк. Знаешь «R.E.M.»? Мой папа очень их любит, и я тоже от них торчу. И еще я играю на пианино, так что иногда слушаю классику. Вот. Видишь, рассказала и осталась жива.

Я рассмеялся. Вот теперь то, что надо. В этот момент она перестала обращаться со мной как с врагом. И поскольку внезапно я оказался другом, все, что я делал, чтобы изменить положение, оказалось ненужным.

Лучше быть другом, чем врагом, — это уж конечно. Вечер был впереди, и если я друг, то это означало, что у меня есть еще о чем поговорить. Я не собирался торчать здесь, как мама, слушая льющиеся потоком дурацкие шуточки Олли, а значит, я должен был провести этот вечер с Алисией. Поэтому, короче говоря, я был рад, что мы подружились. А если говорить не так коротко, то не так уж был и рад. Я не к тому, что Алисия была плохим товарищем. Она была фантастическим товарищем, если на то пошло. Она была забавной, и я мало встречал таких людей, как она. Но в этот момент я не хотел быть ее другом, если понимаете, что я собираюсь сказать, потому что боялся, что если она будет вести себя со мной по-дружески, то у меня не останется шанса ни на что другое. Я знаю, что это неправильно. Мама всегда говорила мне, что дружба приходит сразу же, прежде чем что-то другое. Но мне показалось, когда я впервые вошел в комнату, что она смотрит на меня, как на того, кто может стать ее парнем, и что потому она и была такой колючей и резкой. Так что же она вдруг сбросила все свои колючки? Потому что ведь некоторым девчонкам это нравится. Иногда ты знаешь, что у тебя есть шанс с этой девчонкой, потому что она хочет с тобой побороться. Это все потому так, что весь мир стоит вверх тормашками. Если бы мир был нормальным, то все было бы наоборот: если девчонка с тобой мила — это и есть хороший знак. Но в нашем мире это не так.

Но, как оказалось, то, что Алисия стала со мной мила, — хороший знак, так что, может быть, мир вовсе не стоит вверх тормашками. А я понял, что это хороший знак, сразу же, потому что она стала рассуждать о том, что мы с ней сможем сделать вместе. Она сказала, что хочет прийти в Грайнд-Сити посмотреть, как я катаюсь, и потом спросила, хочу ли я сходить с ней в кино.

Это звучало так, как будто мы уже решили встречаться дальше. Но так просто ничего никогда не бывает, правда ведь? И еще, с чего я взял, что она ни с кем не встречается? Алисия могла бы заполучить любого парня, какого захотела, — так мне казалось. Да, так оно и было.

Поэтому когда она упомянула об этом походе в кино, я попытался напустить на себя как можно больше небрежности.

— Посмотрим, как пойдет, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Ну, знаешь... Я иногда допоздна делаю домашнее задание. А все выходные катаюсь.

— А ты уж как-нибудь приспособься.

— Ну конечно. А у тебя есть кто-нибудь на примете, кто пойдет со мной?

— О чем ты?

— Я не хочу идти в кино с тобой и твоим парнем, — ответил я.

Видите, какой у меня был хитрый план. Я хотел разузнать, что у нее на уме.

— Будь у меня парень, я бы тебя с собой в кино не звала, правда? Будь у меня парень, ты бы здесь, наверное, не сидел, и я тоже.

— Я думал, у тебя есть парень.

— С чего ты это взял?

— Не знаю. А почему нет?

— Поссорились.

— Извини. А когда?

— Во вторник. Мое сердце разбито — как ты сказал бы.

— А как долго вы встречались?

— Два месяца. Но он хотел секса, а я не была готова.

— Понятно.

Я опустил глаза. Пять минут назад она не хотела, чтобы я знал, какую музыку она слушает, а теперь рассказывает мне о своей сексуальной жизни.

— Ну, может, он передумает, — сказал я. — По поводу секса, я хочу сказать.

— А может, я передумаю.

— И то верно.

Почему она сказала, что может передумать о том, готова ли она к сексу. Другими словами, она дала мне понять, что может заняться сексом со мной? Или что она может передумать и заняться сексом с ним? А если она имела в виду это, то как же я? Может ли быть так, что она встречается со мной, а потом вдруг решает, что пришло время переспать с ним? Кажется, это была важная информация, но я не был уверен в том, что правильно ее понимаю.

— Эй! — сказала она. — Хочешь пройти в мою комнату? Телик посмотреть? Музыку послушать?

Она встала и, потянув меня за руки, заставила подняться. А это что такое? Что, она уже передумала относительно секса? И мы за этим идем к ней наверх? И я потеряю девственность? Я чувствовал себя так, будто смотрю фильм, смысл которого мне не постичь.

Пару раз у меня уже чуть было не случился секс, но я сдрейфил. Это славно — заниматься сексом в пятнадцать лет, когда твоей маме тридцать один. А эта девчонка, Дженни, она все время говорила, что все будет пучком, но я не представляю, что именно она имела в виду. А вдруг она была из тех девчонок, которые на самом деле хотят ребеночка, уж не знаю почему. У нас в школе была парочка таких малолетних мамаш, и они вели себя так, будто ребенок — это iPod или новый мобильник, или что-нибудь такое, какая-то мулька, которой можно покрасоваться. Между ребенком и iPod'ом много различий. И главное — никто тебя по голове не шарахнет из-за твоего ребенка. Ребенка не нужно прятать в кармане, когда едешь в автобусе поздно ночью. А если подумать, это кое-что да значит, поскольку по голове тебя шарахают за то, что стоит иметь, а следовательно, ребенка иметь не стоит. Ну, так или иначе, я с этой Дженни спать не стал, и она сказала об этом своим подружкам, и некоторое время обо мне шушукались в коридорах и всякое такое. А следующий парень, с которым она встречалась... Ну, нет, я не хочу повторять вам, что он сказал. Это было глупо и отвратно, и мне очень не понравилось — вот все, что вам надо знать. После этого я занялся скейтингом всерьез. Я в том смысле, что стал проводить больше времени наедине с собой.

Пока мы поднимались по лестнице и шли к ее спальне, я стал воображать, что Алисия запрет дверь, посмотрит на меня и начнет раздеваться, и, честно говоря, сам не знаю, как я к этому в тот момент относился. Конечно, в этом была положительная сторона — это очевидно. С другой стороны, она могла испытывать меня: знаю ли я, что делать, — а я не знал. А внизу мама, и кто поручится, что она как раз сейчас не отправится меня искать? И ее, Алисии, мама и папа внизу. И еще я чувствовал, что если ей и хочется секса, то не стоит ей заниматься этим с парнем, которого она в первый раз увидела. Значит, не надо делать этого со мной.

Не о чем было беспокоиться. Мы вошли к ней в комнату, и тут она вспомнила, что не досмотрела фильм «Сорокалетний девственник», так вот мы и досматривали его вместе. Я сидел в старом кресле, которое было у нее в комнате, а она — на полу между моих ног. А потом, чуть погодя, она прислонилась спиной к моим коленям и прижалась к ним. Это я запомнил. Я воспринял это как послание. А потом, когда фильм кончился, мы спустились вниз. И тут как раз мама стала искать меня, мы пошли домой.

Но когда мы уже направились к выходу, Алисия босиком побежала за мной и дала мне эту черно-белую открытку с изображением целующейся пары. Я взглянул на открытку, но отчего-то не понял зашифрованного послания, поэтому она закатила глаза и шепнула:

— Переверни.

Я перевернул, а на обороте было написано: «До завтра, в кино».

— Ага, — сказал я, — хорошо.

А когда Алисия отошла, мама подняла бровь так высоко, как только она одна умела, и спросила:

— Так вы завтра в кино идете?

— Да, — ответил я. — Похоже на то.

И тут мама рассмеялась и спросила:

— Права я была?

И я ответил:

— Ты была права.

3

Тони Хоук потерял невинность в шестнадцать лет. Он тогда участвовал в соревновании, которое называется «Царь горы», в местечке под названием Трэшмор, в Вирджинии-Бич. Он пишет в своей книге, что нарушил условия, превысив время в полтора раза. Надо было проехать за сорок пять секунд, а он опоздал на двадцать две с половиной секунды. «Я был счастлив, — сказал он мне. — Никогда не забуду этих трюков, которые я тогда выделывал».

На следующий день было воскресенье, и я приехал в Грайнд-Сити с Кролем. Точнее, я встретил Кроля на автобусной остановке, так что дальше мы ехали вместе. Кроль может проделывать трюки, которые я не умею, — он уже целую вечность умеет делать гей твист, так что он прав, завысив себе планку: научиться делать мактвист. Так называется вращение на пятьсот сорок градусов.

Когда я пытаюсь объяснить трюки маме, ее всегда сбивают с толку эти цифры.

— Пятьсот сорок градусов? — спрашивает она, когда я толкую про мактвист. — Откуда вы знаете, что повернулись именно на пятьсот сорок градусов?

И мы теряем время, высчитывая градусы. Но пятьсот сорок — это триста шестьдесят полюс сто восемьдесят — другими словами, сделать вращение и потом полувращение. Мама выглядит несколько разочарованной, когда я ей это объясняю. Думаю, она надеется, что скейтинг превратит меня в какого-то математического гения и что я буду считать в голове, когда другие парни пользуются компьютером. ТХ, кстати, делал девятьсот градусов. Может быть, если я объясню вам, что это абсолютно невозможно, то вы поймете, почему стоит увековечить его имя, назвав в его честь какую-либо страну.

Мактвист — это в самом деле трудно, и я пока что даже не помышляю о нем, потому что, пока тренируешься, досыта наедаешься бетонной пылью. Невозможно сделать трюк, не шлепаясь каждую пару минут, но это уж по части Кроля. Он такой толстый, что неважно, сколько пыли он сожрет. Он потерял триста зубов, катаясь. Я удивляюсь, почему парни, которые стерегут Грайнд-Сити ночью, не выкладывают эти зубы по верху стены, чтобы через нее не лазал кто попало, — как другие используют куски битого стекла.

Этот день недели был для меня не очень-то удачным. Я работал не в полную силу: не мог отделаться от мысли о вечернем походе в кино. Я знаю, это звучит глупо, но уж очень не хотелось появляться там с опухшей окровавленной губой, а статистика утверждает, что губу я чаще всего разбиваю в воскресенье, а не в другие дни.

Кроль заметил, что я ленюсь выделывать олли, и подъехал ко мне.

— Что с тобой? Колесо посеял?

— Ну, вроде того.

— Что самое худшее может с тобой приключиться? Я пятнадцать раз разбивался, занимаясь скейтингом. Хуже всего по пути в больницу — болит все страшно. Лежишь, стонешь, весь в кровище. И думаешь: стоит оно того? Но потом они дают какую-то дрянь, и боль проходит. Это если ты в сознании. Если без сознания — тебе ничего и не нужно. Пока не очухаешься.

— Звучит здорово.

— Это вот моя философия. Сам знаешь, от боли не помрешь. Если только не будет совсем уж худо.

— Да. Спасибо. Тут есть над чем подумать.

— Правда? — Казалось, он был удивлен.

Не думаю, что кто-нибудь говорил Кролю, что в его словах есть над чем подумать. Это потому, что я на самом деле его не слушал.

Я не собирался ему ничего сообщать, потому что какой смысл объяснять что-либо Кролю? Но потом я подумал, что молчание про Алисию меня убьет. И если я не скажу ему, мне придется, придя домой, рассказать об этом маме или ТХ. Иногда неважно, с кем ты говоришь, — говоришь, и все. Потому-то я проводил полжизни, беседуя с плакатом, изображающим скейтера в натуральную величину. Кроль, по крайней мере, живой человек.

— Я встретил девчонку.

— Где?

— Какая разница! — (Похоже, разговор будет не из приятных.)

— Я всегда пытаюсь представить себе картинку, — пояснил Кроль.

— В гостях у маминой подруги.

— Так она старая?

— Нет. Моих лет.

— Так что же она делала в гостях?

— Жила там, — начал я. — Она...

— Жила в гостях? — удивился Кроль. — Как это?

Я был неправ. Плакату легче все объяснить.

— Она не живет в гостях. Она живет у себя дома. А мы там были в гостях. Она дочка маминой подруги.

Кроль повторил про себя то, что я сказал, будто это была самая сложная фраза за всю историю человечества.

— Погоди-ка... Дочка... маминой... подруги... Ага. Врубился!

— Вот и хорошо. У нас с ней сегодня свидание. Идем в кино. А я волнуюсь, что морду расквашу.

— Зачем ей расквашивать тебе морду?

— Нет, нет. Я не волнуюсь, что она расквасит мне морду. Я волнуюсь, что приду к ней с расквашенной мордой. Шлепнусь сейчас, катаясь. Видок у меня после этого, сам знаешь, ужасный.

— Упс... — произнес Кроль. — Она хоть из себя ничего?

— Еще как! — Я был убежден, что это правда, но не помнил, как она на самом деле выглядит. Я так много думал о ней, что ее образ выпал из памяти.

— А, ну да, — кивнул Кроль.

— Что ты имеешь в виду?

— Она из себя ничего, а ты — нет, да?

— Да, знаю. Но спасибо, что повысил мою самооценку, — поблагодарил я.

— А я вот что думаю, — отозвался Кроль, — лучше бы тебе расквасить физиономию.

— Зачем?

— Ну, смотри, ты расхаживаешь, например, с синяками под каждым глазом или даже со сломанным носом. Ты можешь сказать, что выглядишь плохо, потому что разбился на скейтинге. Но если ты все время такой... Какое у тебя оправдание?

Хватит с меня. Пытался я поговорить с Кролем, но это бесполезно. И не просто бесполезно — это подавляет. Я в самом деле нервничал при мысли о том, как пойду в кино с Алисией. Если на то пошло, я не помню, чтобы вообще так из-за чего-нибудь нервничал, разве что в первый день в первом классе. А этот дурак говорит мне, что мой единственный шанс — расквасить себе ряшку, чтобы она не увидела, как я выгляжу в действительности.

— Знаешь что, Кроль, ты прав. Не буду лениться. Целый день сегодня — шовиты и гей твисты.

— Вот это мужик!

А потом, не успел он оторвать от меня взгляда, я взял в руки свою доску и пошел прямо к воротам — и дальше по улице. Я хотел поговорить с ТХ.

По пути домой я понял, что еще ни о чем конкретном с Алисией не договорился. Когда подошел автобус, я двинулся вперед по салону и сел прямо за кабиной водителя. Рядом со мной никого не было. Я достал из кармана ее карточку и набрал номер.

Она не узнала меня по голосу, и на какое-то мгновение я почувствовал себя нехорошо. Что, если я все это сам себе напридумывал? Нет, конечно, это не игра моего воображения. Но, может, она вовсе не вела себя со мной так напористо, как мне это запомнилось, и про кино сказала так просто...

— О, привет! — сказала она, и я как будто слышал, как она улыбается. — А я уж боялась, что ты не позвонишь.

И мне опять стало хорошо.

Слушайте, я знаю, что вы не хотите читать про каждую пустяковину. Вам неинтересно знать, на какое время мы с ней договорились и все такое. Все, что я пытаюсь вам втолковать, так это то, что день тот был совершенно особенным, и я запомнил каждую его секунду. Я помню погоду, помню, чем пахло в автобусе, помню царапину с корочкой на моем носу, которую я сковырнул, когда звонил ей по мобильнику. Помню, что сказал ТХ, когда я пришел домой, и что надел, когда пошел на свидание, и во что она была одета, и как легко все стало, когда увидел ее. Может быть, некоторые решат, учитывая последующие события, что это были какие-то сюси-пуси, как обычно у юнцов. Но нет. Даже близко ничего такого.

Мы и в кино-то не пошли. Сначала болтали на улице, а потом пошли в кафешку в соседнем подъезде и там сидели. То и дело один из нас говорил: «Пойдем, пора», но ни она, ни я не двигались с места. Это была ее идея вернуться к ней домой. И когда пришло время заняться сексом — это была тоже ее идея. Но я забегаю вперед.

Думаю, до тех пор я немного ее побаивался. Она была такая красивая, и ее мама с папой были такие напыщенные, и я переживал, что она решит, будто я всего лишь парень ее возраста, пришедший со своей мамой в гости к ее маме, а это вовсе не значит, что нам надо встречаться. Вечер закончился, гости ушли, и она может условиться о встрече с кем-то другим, с кем захочет.

Но на самом деле в ней не было ничего пугающего. Ничего навороченного. Она даже не была такой уж башковитой. То есть нет, тупой-то она тоже не была. Но если знать, что мама ее работает в городском совете, а папа преподает в универе, можно подумать, что она круглая отличница. А она полвечера говорила о том, какие уроки она прогуляла, и о всяких неприятностях, которые у нее были в школе, и о том, сколько раз ее за это вздрючили. Ее как раз отчихвостили в тот вечер, когда были гости, потому она и была дома. А все это — что она якобы хотела меня видеть, — это было вранье полное, как я и думал.

И в колледж она не хотела.

— А ты хочешь? — спросила она.

— Да. Конечно.

— Почему «конечно»?

— Не знаю...

Хотя я-то знал. Но не хотел распространяться об истории моей семейки. Если бы она узнала, что у нас вообще никто — родители, дедушки-бабушки, прадедушки-прабабушки — не закончил колледжа, тогда точно решила бы, что ей не стоит на меня тратить время.

— Ну так куда же ты пойдешь, — спросил я, — когда закончишь школу?..

— Не хочу говорить...

— Почему?

— Ты решишь, что это что-то такое выпендрежное.

— Как это может быть, если это совсем наоборот?.. Ты же учиться не хочешь?

— Знаешь, выпендриваться можно по-разному. То, о чем я говорю, там нет никаких экзаменов или чего-то в этом роде.

Я совсем потерялся. Мне никогда не приходило в голову, что о чем-то, не имеющем отношения к экзаменам, можно сказать, что оно выпендрежное. Ведь что это значит — выпендрежное? Это когда кто-то выставляет себя напоказ. То есть важничает, какой он умненький, да? Разве кто-нибудь скажет, что ТХ выпендривается, потому что любит опасные трюки?

— Клянусь, не скажу, что ты выпендриваешься.

— Я хочу быть моделью.

Да, теперь я понял, что она имеет в виду. Она — показушница. Но что она предполагала услышать в ответ? Щекотливая ситуация, доложу я вам. Я что хочу сказать: не дай вам бог встречаться с кем-то, кто прямо вот так напрямую говорит, что хочет стать моделью, потому что ведь все мы этого хотим, да? С кем-то, кто и выглядит как модель, только грудь не такая плоская. Другими словами, если вы встречались с кем-либо, кто говорит, что хочет быть моделью, вы и без меня понимаете, что веселого в этом мало. (Особенно избегайте некрасивых девушек, которые хотят быть моделями. Не потому избегайте, что они некрасивые, а потому, что они чокнутые.)

Я немного знал тогда про модельный бизнес, да и сейчас знаю немногим больше. Алисия была хорошенькой, но не худой, как грабли, и у нее были родинки. Поэтому я не знал, есть ли у нее шанс стать новой Кейт Мосс. Может, и нет. И еще я не знал, почему она мне это сказала: потому что у нее действительно такие планы или ей хотелось услышать от меня, как она мне нравится?

— Вовсе это не выпендреж, — сказал я. — Ты легко можешь стать моделью, если захочешь.

Я знал, что говорю. Я хотел во что бы то ни стало повысить свои шансы с Алисией. Не знаю, поверила ли она, но это было неважно.

В тот вечер мы впервые вместе легли в постель.

— Ты прихватил кое-что? — спросила она, когда стало очевидно, что нам нужно кое-что.

— Нет. Конечно, нет.

— Почему «конечно, нет?»

— Потому что... Я же думал, мы в кино пойдем.

— И ты не носишь это с собой? Просто на всякий случай?

Я отрицательно покачал головой. Я знал одноклассников, которые так делают, но они просто пыль в глаза пускали, большинство из них по крайней мере. Был один парень, Робби Брэди, так он один и тот же пакетик с «Дюрексом» показывал мне пятнадцать раз. Ну, каждый может купить их, и я тоже, купить — не проблема. Но я ничего не сказал. Я всегда думал так: если мне эта штукенция понадобится, я всегда заранее ей запасусь, потому что такой уж я человек. Я никогда не рассуждал подобным образом: а вдруг сегодня вечером мне придется трахнуть кого-нибудь, кого я сейчас вообще еще не знаю, так прихвачу-ка я презерватив. Я всегда надеялся, что это будет спланировано как-то получше. Я думал, что мы как-то загодя это обговорим, так что будем оба к этому готовы, и это пройдет как-то по-особенному, без напряга. Мне никогда не нравились всякие истории, которые я слышал от парней в школе. Они всегда себе льстили, но это не походило на тот секс, о котором в книжках читаешь и видишь в порнофильмах. Это всегда было впопыхах, иногда прямо на улице, а иногда рядом находились другие люди. Я убежден, что скорее вообще не стал бы заниматься сексом, чем развлекаться таким манером.

— Ох, да ты славный мальчуган, — сказала Алисия. — Мой последний парень повсюду носил с собой кондомы.

Видите? То, что я и думал. Он всегда носил с собой кондомы и никогда ими не пользовался, потому что Алисия ему не давала, а не давала потому, что ей не нравилось, как он на нее давит. Иногда презерватив на самом деле по-настоящему помогает, чтобы не залететь. Если ты такой парень, который носит с собой кондом постоянно, никто с тобой по-всякому спать не станет, так ведь? Но, по крайней мере, я был с девушкой, которая хотела секса со мной. Только мне от этого было не легче. У бывшего парня Алисии не было с ней секса, потому что он носил с собой презерватив, а у меня — потому что я не ношу. Но она хотела секса со мной. Так что в целом я был рад, что я — это я, а не он.

— Давай пойдем стащим один, — предложила Алисия.

— Где?

— В спальне у моих предков.

Мы встали и пошли к двери. На ней не было ничего, кроме футболки и кроссовок, так что не нужно было быть великим провидцем, чтобы понять, что творилось в ее комнате.

— Меня же убьют, — испугался я.

— Не будь таким слизняком! — возмутилась она, но я так и не понял, почему бояться, что тебя убьют, — значит быть слизняком. По-моему, это просто нормальный здравый смысл.

И вот я где-то минуты две лежал в постели в ее спальне и пытался припомнить, как мы оказались здесь. По правде говоря, особых усилий не потребовалось. Мы вошли, поздоровались с ее мамой и папой, поднялись по лестнице — и вот мы на месте. Мы никогда об этом не говорили. Мы просто делали то, чего нам хотелось. Хотя я был убежден, что она хотела проделать все это из-за своего бывшего. Я тут был так, сбоку припека. Я имею в виду, что если бы она меня терпеть не могла, то, конечно, не стала бы этого делать. Но я помнил, как она мне тогда, при первом разговоре, сказала, что может передумать, и я догадывался: она почему-то хочет того парня вернуть. Она как будто собиралась над ним поиздеваться. Он-то настаивал, она говорила «нет», тогда он послал ее к черту. Вот она и решила переспать с первым встречным, мало-мальски пристойным с виду. Держу пари, что если бы у нас был секс в тот вечер, это не осталось бы между нами. Она уж как-нибудь дала бы ему знать, что она больше не девочка. Это у нее было вроде пунктика.

И вдруг мне расхотелось делать это. Знаю, знаю. Вот красивая девчонка, которая мне на самом деле нравится, и она ведет меня к себе в спальню, и понятно, что не просто так. Но когда я понял, что к чему, мне как-то стало казаться, что это неправильно. Нас было трое в койке, она, я и он, и я прикинул, что, поскольку у меня это в первый раз, хорошо бы, чтоб нас было поменьше. Я решил подождать, пока он уйдет, чтобы быть уверенным, что ей в самом деле это интересно.

Алисия вернулась, держа в пальцах маленький серебристый пакетик.

— Та-ра-ра! — пропела она, помахивая им в воздухе.

— А ты уверена, что он качественный? Не просроченный?

Не знаю, почему я это сказал. То есть знаю почему: потому что искал какой-нибудь повод. Но я мог использовать кучу предлогов, и этот был не лучший.

— Почему бы ему не быть качественным? — спросила она.

— Не знаю.

Я и вправду не знал.

— Потому что он папин?

«Может, и да, это я и имел в виду», — подумалось мне.

— Думаешь, у них и секса никогда не бывает? И презервативы валяются годами?

Я ничего не ответил. Но именно об этом я и думал — странно, правда? Поверьте мне. Я знаю, что родители занимаются сексом. Но думаю, что не был в курсе, как с этим обстоит дело у родителей, которые живут вместе. Для меня как-то само собой подразумевалось, что у родителей, которые живут вместе, секс бывает реже, чем у тех, кто живет врозь. Меня сбило с толку, что у них вообще есть презервативы. Если у людей они есть, значит, они вообще-то занимаются сексом, причем все время, правда? Их покупают люди, которые реально ими пользуются.

Она посмотрела на ценник.

— Срок годности — двадцать первое сентября две тысячи пятого года.

(Если вы читаете это в будущем, я скажу вам, что это было задолго до 21 сентября 2005 года. У нас было много времени, чтобы использовать этот презерватив. Годы и годы.)

Она протянула мне упаковку.

— Бери. Нам он не понадобится.

— Почему?

— Потому что уже поздно, и мама с папой знают, что ты здесь. Они скоро начнут стучаться. Они всегда это делают, если парень задерживается у меня слишком надолго.

На моем лице, наверное, застыло какое-то особенное выражение, потому что она встала на колени перед кроватью и поцеловала меня в щеку.

— Извини! Я не хотела так вот...

— А как ты хотела?

Я сказал первое, что пришло мне в голову. Я-то сам хотел, чтобы было совсем поздно. Ее родители забарабанили бы в дверь, и я бы быстренько оделся и пошел домой.

— Ты не хочешь заниматься этим, правда? — спросила она.

— Не хочу... — промямлил я. И сразу же добавил: — Нет-нет, хочу...

Она засмеялась.

— То есть я тебя не смутила, а?

— Не понимаю, почему ты этого захотела, — сказал я. — Ты говорила, что с бывшим своим парнем не была к этому готова.

— Не была.

— А почему тогда со мной?..

— Ты мне нравишься.

— Значит, он не слишком-то тебе нравился?

— Нет, не очень. То есть сперва нравился, потом разонравился.

Больше я ей вопросов не задал. Смысла не имело. Выходило так, словно она решила переспать со мной побыстрее, пока я ей не разонравился. Как будто она знала, что завтра я ей нравиться не буду, — так что надо все проделать сегодня. Хотя, если посмотреть с другой стороны, все такие. Я имею в виду, спишь с человеком, потому что он тебе пока что не осточертел, а осточертеет — больше не спишь.

— Если ничего не хочешь, почему тебе не уйти?

— Хорошо. Сейчас.

И я встал, и она расплакалась. И я не знал, что делать.

— Лучше бы я не говорила тебе, что хочу стать моделью. Я чувствую себя так глупо.

— Это как раз совсем не странно, — сказал я. — Тут другое... Я думаю, что ты не в моей лиге.

— «Не в моей лиге»? — спросила она. — Откуда это?

Я знал откуда. Это мамино выражение, которой было шестнадцать лет, когда я родился. Если кто-нибудь помнит историю моей семьи, он все поймет. Ей я ничего не объяснил. Я сел на постели и взял ее за руку, и она перестала плакать и стала целовать меня, и в конце концов у нас с ней случился секс, хотя я уже решил, что этого не произойдет. И если даже я побью рекорд ТХ — это все равно будет круче.

Когда я пришел домой, я все рассказал ТХ. Я должен был с кем-то этим поделиться, но говорить об этих вещах трудно, так что лучше всего выложить постеру. Думаю, он меня одобрил. По всему, что я знаю, Алисия ему понравилась бы.

Следующие несколько недель я посещал школу как во сне. Вся жизнь была как во сне. Я просто ждал. Я помню, как ждал автобуса, который вез меня от моего дома к ней. И внезапно понимал, что ждать автобуса гораздо легче, чем всего остального, потому что все равно все время ждешь. Когда я ждал автобуса, мне не нужно было делать больше ничего, только ждать, поэтому это было не так тяжело. Я ждал и за завтраком, потому ел немного. Я ждал и когда спал, потому и спал мало, хотя и хотел бы дольше, ведь сон — это хороший способ провести лишние восемь часов. Ждал я и в школе, и потому не помню, кто там о чем говорил на уроках или на переменах. Ждал, когда смотрел телевизор, так что я не следил, какая там идет программа. Я ждал даже катаясь: мне это виделось так, что я могу заниматься только скейтингом, пока Алисия занята чем-то другим.

Хотя обычно Алисия ничем другим не занималась. В это трудно поверить. Она хотела быть со мной так же сильно, как я хотел быть с ней, по крайней мере насколько я знаю.

Мы мало чем занимались. Мы смотрели телевизор в ее комнате, а иногда и внизу, особенно когда ее родителей не было дома. Временами гуляли в парке. Помните эти сценки в фильмах, когда показывают, как парочка смеется, и держится за руки, и целуется в куче разных мест под какую-нибудь мелодию? Вот и мы так, только не ходили в кучу разных мест. Для нас существовало всего три места, включая комнату Алисии.

Мы были в Клайссолдском парке, когда Алисия сказала, что любит меня. Я не знал, как отреагировать, и ответил, что тоже люблю ее. Было бы слишком грубо с моей стороны не сказать этого.

— Правда? — спросила она. — Ты правда меня любишь?

— Да, — кивнул я.

— Не верю. Никто прежде не признавался мне в любви.

— А ты кому-нибудь раньше такое говорила?

— Нет. Клянусь, никому.

Тогда понятно, почему она этого не слышала, — подумал я. Потому что, если девушка говорит, что любит тебя, ты как бы обязан ответить ей тем же. Так ведь? Надо быть уж очень черствым, чтобы не сделать этого.

И, в конце-то концов, я любил ее. Кто-то, типа моя мама, мог бы сказать: «Ох, ты еще ребенок, ты не знаешь, что такое любовь». Но я не думал ни о чем, кроме того, чтобы быть с Алисией, и только когда был с ней, я чувствовал, что нахожусь там, где хочу. Думаю, это и есть любовь, так ведь? Та любовь, о которой говорила моя мама, — это когда беспокоишься, и грустишь, и прощаешь человека, и миришься с какими-то вещами, и все такое. Если это на самом деле любовь, то, о чем говорит моя мама, тогда никто сам не знает, любит ли он кого-то, правда? Похоже, она подразумевала вот что: если ты по-настоящему убежден, что любишь кого-то, вот как я был уверен в эти недели, это значит, что ты не можешь его реально любить, потому что любовь — это совсем-совсем другое. Если пытаться разобраться, что она имеет в виду под любовью, голову сломаешь.

Мама не хотела, чтобы я все время проводил с Алисией. Она стала заводиться по поводу этого через пару недель. О сексе я с ней не говорил, но она подозревала, что у меня это серьезно, и у Алисии тоже. И она видела, что я сплю на ходу, потому что собственными глазами наблюдала.

Однажды вечером я пришел поздно, и она меня ждала.

— Как насчет того, чтобы завтрашний вечер провести дома? — спросила она. — DVD посмотреть?

Я ничего не ответил.

— Или мы можем погулять, если хочешь. Сходим в пиццерию.

Я опять промолчал.

— Пиццерия и кино. Как насчет этого?

— Нет, ты очень хорошая... — сказал я, будто она была со мной милой и предлагала что-то дельное. То есть так, конечно, и было. Она предлагала мне пиццу и кино. Но, с другой стороны, она собиралась помешать мне делать то, что я хотел, и она это знала, и я это знал.

— Давай я скажу по-другому, — продолжила она. — Проведем вечер вдвоем. Чего ты хочешь? Твой выбор.

Теперь обо мне. Я не хотел быть плохим. Может, вы думаете, что это дурно — спать с Алисией, но я так не чувствовал и не считал, что поступаю хреново. Я говорю о вещах, о которых я точно знаю, что это неправильно. Вы встречаете в школе ребят, которые ругают учителей и собачатся с другими ребятами, которых считают геями, или ругают ребят, которых считают геями, и собачатся с учителями... Я так не могу и никогда не смогу. Я ненавижу врать, тем более воровать. Я однажды попытался стянуть какие-то деньги из маминого кошелька, но мне стало вдруг так противно, что я сразу же положил их на место. Я имею в виду, я больше всего на свете терпеть не могу Райана Бриггса. Он ужасный, злобный, жуткий урод. Однако, когда я вижу, как он лупит детишек по физиономиям и отбирает у них мобильники, или посылает учителя по матери, какая-то часть меня его одобряет — знаете почему? Он здоровый, без комплексов. Это несложно — быть им. Жить вообще легче, когда не заморачиваешься. А я заморачиваюсь. Я понимаю, что то, о чем просит мама, в порядке вещей. Она уговаривает меня провести один вечер без Алисии и предлагает кое-что взамен. Я пытаюсь не воспринимать все это так, как она, но не могу, и потому у меня скверно на душе.

— А Алисия может пойти с нами?

— Нет. В этом и состоит смысл вечера.

— Почему?

— Потому что ты с ней проводишь слишком много времени.

— Почему это тебя напрягает?

— Это нездорóво.

Это правда, что я сейчас мало гуляю, но она имеет в виду нечто другое. Хотя я не знаю, что конкретно.

— Что это значит — нездорово?

— Ты забросил все на свете.

— Что именно?

— Друзей. Уроки. Семью. Скейтинг... Все. Жизнь.

Все было совершенно наоборот, потому что жизнь моя только и начиналась, когда я был с Алисией. А все, что она перечислила, — это было только ожидание.

— Всего один вечер, — сказала она. — Это тебя не убьет.

Да, это меня не убило. На следующее утро после похода в пиццерию и в кино я проснулся и был все еще жив. Но это походило на те пытки, о которых читаешь, будто они хуже смерти, потому что на самом деле ты предпочел бы сдохнуть. Боюсь, я недостаточно уважительно отзываюсь о тех, кто в действительности пережил подобные пытки. Но такое сравнение ближе всего. (И это, кстати, одна из причин, по которой я никогда не стану военным. Я реально ужасно боюсь пыток. Я не утверждаю, что те, кто становится военными, хотят, чтобы их истязали. Но они не могут не думать об этом, правда? Так что они должны для себя выбрать службу или, например, сидение без работы, или вкалывание в офисе. А на мой вкус, лучше торчать в офисе, чем чтобы тебя мучили. Только не поймите неправильно. Я не хотел бы трудиться на скучной работе, типа, снова и снова делать фотокопии листа бумаги, изо дня в день, пока не помру. Но это куда приятнее, чем зажженная сигарета в глаз. Это не мой выбор.)

Несколько недель подряд было достаточно тяжело просыпаться каждое утро и знать, что увижусь с ней только вечером, после школы. Это была мука мученическая. Как будто ногти у тебя вырывают один за другим. Но в тот день, когда мы ходили с мамой в пиццерию, я проснулся с мыслью, что не увижу ее ДО ЗАВТРАШНЕГО ВЕЧЕРА, и это было скорее похоже на ту пытку, описание которой Райан Бриггс скачал из Интернета. Я особенно не вдавался в подробности, но она заключалась в травле собаками на яйца — не куриные, само собой. У меня до сих пор холодок бежит по спине, когда я об этом вспоминаю.

Отлично, не видеть Алисию сорок восемь часов — это не то что тебе твои яйца... Но это все равно что не дышать. Или дышать поверхностно, будто в твоем баллоне не хватает кислорода. Все это время я не мог сделать полноценного вдоха и даже начал паниковать немного — ну, как если ты на морском дне, на поверхность выбираться долго, а кругом плавают акулы... Ну и все такое. Нет, не совсем то. Собак не было, и ничего такого, и акул не было. За акулу могла бы сойти мама, но это слишком натянутое сравнение. Она просто хотела купить мне пиццу. Она не пыталась вырвать мне внутренности своими зубами. Поэтому я оборвал бы фразу на этом месте: на поверхность выбираться долго. Алисия равняется поверхность.

— Могу я позвонить? — спросил я у мамы, когда пришел домой.

— А тебе надо?

— Угу.

Да. Надо было. Иначе не сказать.

— Мы скоро уходим.

— Сейчас полпятого. Кто ест пиццу в полпятого?

— Пицца — в полпятого. Фильм — в полшестого.

— Что мы будем смотреть? .

— Как насчет «Горбатой горы»?

— Да ладно!

— Что это значит: «Да ладно»?

— Так мы говорим, когда кто-то тупит или что-то в этом роде.

— И кто здесь тупит?

И тогда я понял, что она не шутит. Она действительно хочет, чтобы мы с ней вдвоем пошли и посмотрели «Горбатую гору». Мы, когда этот фильм появился, сразу начали звать одного учителя в школе Горбатый, потому что он в самом деле сутулился и все считали, что он гей.

— А ты хоть знаешь, про что это? — спросил я.

— Да. Про гору.

— Прекрати, мама! Не могу я идти на этот фильм. Меня завтра в школе задолбают.

— Тебя задолбают за то, что ты посмотрел кино про голубых ковбоев?

— Да. Иначе зачем я пошел смотреть это кино? Ответ один!

— Боже мой, — сказала мама. — Неужели у вас в школе все так запущено?!

— А то, — сказал я, потому что так оно и было.

Мы решили, что посмотрим, не идет ли какой-нибудь другой фильм, а потом я позвонил Алисии на мобильник и тут же получил в ответ сообщение, что, мол, телефон отключен. Я позвонил еще раз через пару минут, и снова это сообщение, затем я звонил каждые тридцать секунд — все по-прежнему. Мне на какое-то мгновение показалось, что я вообще не смогу с ней больше никогда поговорить. И у меня начались... ну, типа, черные мысли. Чего это она не берет трубку? Она не могла не знать, что я пытаюсь до нее дозвониться. Она знала, что сегодня у нас паршивый день. Вчера вечером, когда я сказал, что мама не хочет, чтобы мы завтра виделись, она заплакала. А сейчас ей как будто и дела нет, если только она не с кем-то другим. И я подумал, знаете: «Черт ее подери! Какая сука! Я один вечер с ней не встречаюсь, а она уже нашла себе другого. Так они и называются, такие девчонки. Ну правда, если вы ни одного вечера без секса прожить не можете — это же нимфомания. Правда? У вас проблема! Она как наркоманка, только вместо наркотика — секс».

Действительно. Вот на что это похоже. И знаете, что я думал потом, немного успокоившись? Что в этом есть что-то нездоровое. Нельзя же так вот называть свою девушку сукой и нимфоманкой только потому, что у нее сломалась зарядка от мобильника. (Именно это и случилось. Она мне потом послала SMS-ку, когда смогла подзарядить мобильник папиным зарядным устройством. Это была милая SMS-ка, правда.)

Так или иначе, я пребывал в таком настроении, какое подразумевало не лучшее начало. Мы пошли в торговый центр, в тамошний кинотеатр, смотреть, что там идет кроме «Горбатой горы», а там мало что показывали. То есть не совсем. Там было много такого, что я хотел бы посмотреть, например «Кинг-Конг», всего за пятьдесят центов, и много такого, что хотела бы посмотреть мама, например что-то про садоводство и про японских девочек, которым делают крохотные ступни. Но не было ничего такого, что хотели бы посмотреть мы оба. И мы так долго спорили, что не успели съесть пиццу, и нам пришлось ее доедать на ходу по пути в кино. Мы попали на дурацкий фильм про мужика, который по ошибке проглотил кусок своего мобильника, и получилось так, что все текстовые сообщения проходили через его мозги. Сначала была куча сообщений от девчонок, которые разобиделись на своих парней. А затем он получил сообщение о том, что какие-то террористы хотят взорвать мост в Нью-Йорке, и он вместе с одной девушкой помешал им. Ну хоть скучно не было. Но маму оно достало, мы с ней потом поспорили. Она сказала, что проглотить мобильник — это нелепо, а я отвечал, что мы не в курсе, что случится, если мы проглотим, может быть, это не так уж и дико. Но она даже не дала мне объяснить, что, на мой взгляд, глупее всего в этом фильме. Она сразу же свернула на то, как мне вывихнули мозги все эти видеоигры и телик.

Все это сейчас неважно. Важно, что в тот вечер мама встретила одного парня. Знаю-знаю. Предполагалось, что мы с мамой проведем вечер вместе, и мы с Алисией не увидимся. Но тут произошло кое-что еще. Буду справедлив к маме: то, что она встретила этого мужика, много времени у нас не отняло. Я даже и узнал-то об этом только через несколько дней. (То есть, точнее, я знал, что она встретила мужика. Я не имел понятия, что она Встретила Мужика, если понимаете, о чем это я.) Мы ждали пиццу, и нам предложили сесть за столик у двери, который специально для тех, кто берет пиццу навынос. Тут я отошел в туалет, а когда вернулся, мама болтала с этим мужиком, который сидел за соседним столиком со своим ребеночком. Они говорили о пицце, потом о том, какие бывают пиццерии, и так далее. Но когда нам принесли упаковку с пиццей, я сказал маме:

— А ты времени зря не теряешь!

Она в ответ:

— Да уж, я такая...

Ну и пошло-поехало. Она тогда ничего об этом мужике не сказала. Не сообщила, что знает его по работе. Он несколько лет назад уволился, но ее запомнил, хотя на службе они ни разу друг с другом не говорили. Они работали в разных отделах, мама — в культуре и отдыхе, а Марк (марка-помарка) в отделе здравоохранения и социального обеспечения. Когда он осмотрелся, то сказал себе, что у него-то в Айлингтоне не будет времени позаботиться о собственном здоровье.

Мы шли домой. Мы спорили о фильме, а потом мама попыталась заговорить со мной об Алисии.

— Не говори ничего, — прервал ее я. И потом: — Поэтому я и не хотел идти. Ты хочешь Разговора. — Я так это произнес, что слышна была большая буква. — Почему нельзя просто так гулять и говорить о пустяках?

— А когда мне с тобой поговорить? — спросила она. — Тебя же никогда нет дома.

— У меня появилась девушка, — ответил я. — Вот и все. И говорить больше не о чем. Ну хочешь — спрашивай. Спрашивай, появилась ли у меня девушка...

— Сэмми...

— Ну, продолжай.

— А еще вопросик можно?

— Только один.

— Сексом вы занимаетесь?

— А ты?

Я что хотел сказать: о таком нельзя спрашивать. Это слишком личное. Но с тех пор, как она разругалась с недоделанным Стивом, она ни с кем больше не встречалась, поэтому без малейшего замешательства ответила:

— Нет.

— Ну... а был у тебя секс?

— Что ты имеешь в виду? — переспросила она. — Был ли у меня секс когда-то раньше? Я бы сказала, ты — живой ответ на этот вопрос.

— Хватит! — оборвал я ее. Не стоило нам заводить этот разговор.

— Давай забудем обо мне. А как насчет тебя? У тебя был секс?

— Не скажу. Не твое дело.

— Значит, да. Не было бы — сказал бы.

— Не сказал бы. Так и так ничего не сказал бы. И это была твоя идея.

— Что именно?

— Алисия. Ты думала, она мне понравится, вот и взяла меня с собой в гости. Ну, она мне и понравилась.

— Сэм, ты знаешь, что когда ты у меня родился...

— Знаю. После этого вся твоя жизнь пошла на хер.

Я вообще-то никогда так при ней не выражаюсь, потому что она всегда на это сердится. Не из-за самих этих слов даже: просто она начинает чувствовать себя матерью-одиночкой, которая не смогла как следует воспитать своего сына. И мне это было очень противно. Я-то думаю, она неплохо поработала. Я имею в виду, что я не худший парень на свете, правда? Но я специально сейчас выругался, чтобы она подумала, что обидела меня, даже если на самом деле я и не оскорбился особо.

Странно это — знать, что мое рождение выбило ее из колеи. Это не беспокоило меня по двум причинам. Первая, что это всяко не моя вина, а ее — ее и папина. А вторая, что она довольно быстро в свою колею вернулась. Всего того, что она упустила из-за моего рождения, она потом более или менее достигла. Можно даже сказать, она превзошла себя. В школе мама особенно не блистала, но потом так переживала о неоконченном образовании, что подстегивала себя в два раза сильнее. Она пошла на вечерние курсы, получила специальность, нашла работу в муниципалитете. А не забеременней, она бы в шестнадцать лет окончила школу, устроилась на работу продавщицей в магазин и родила бы ребенка в двадцать. Я не хочу сказать, что это была хорошая идея — родить меня тогда, когда она сподобилась, но это разрушило только маленькую часть ее жизни, а не всю. И все же это всегда с нами. Поэтому, когда я хочу уйти от разговора — например, о том, был ли у меня секс с Алисией, — тогда я выдаю гнусным голосом, что из-за меня вся ее жизнь пошла на хер. И та тема, от которой я хочу уйти, сразу забывается. Я никогда не говорил ей, что чувствую себя «не в той лиге» из-за случившегося.

— Ой, Сэм, извини...

— Ничего-ничего... — Я произнес это таким стоическим тоном, что она поняла: очень даже «чего». — Но ведь не то чтобы ты о чем-то беспокоилась, правда? — спросил я.

— Не знаю, о чем я беспокоюсь. Могу я с ней пообщаться как следует?

— С кем?

— С Алисией. Может она прийти к нам в гости как-нибудь вечерком?

— Если хочешь.

— Я бы хотела. Тогда бы я ее не боялась.

Бояться Алисии?! Думаю, теперь я в состоянии это понять, однако тогда не смог здраво оценить. Мама боялась, что все изменится, она останется наедине с собой, а я стану частью чужой жизни и чужой семьи, вырасту, не буду больше ее маленьким мальчиком, стану кем-то другим... Что-нибудь в этом духе — не знаю. И хотя мы тогда не представляли себе, что еще произойдет, она была права, что беспокоилась обо мне. Лучше бы она и в самом деле в ту пору подсуетилась — привела меня той ночью домой, заперла в моей комнате и выбросила бы ключ.

И вот следующим вечером мы вели себя так, словно два дня не могли дышать, и всей грудью вдыхали друг друга, и говорили друг другу разные глупости, и ощущали себя так, будто мы Ромео и Джульетта и весь мир против нас. Это я о нас с Алисией, кстати, а не о нас с мамой. Мы так жадно общались, будто мама увезла меня на год в Лондон, а не взяла с собой в пиццерию и кино на один вечер.

Помните, что я говорил раньше? О том, что рассказать историю труднее, чем кажется, потому что не знаешь, что в каком порядке выкладывать? Но вот эту часть истории, которую стоит поведать сейчас, ее не знает никто, даже Алисия. Самое главное в этой истории — самая суть — проявилось не сразу. И когда это случилось на самом деле, я понял, что напуган, поражен, растерян. То есть я был испуган и растерян, но сказать, что так уж поражен, — это будет не совсем честно. Это случилось той ночью, я знаю это. Я никогда ничего не рассказывал об этом Алисии, но это моя вина. Ну, очевидно, что в основном это мой грех, но небольшой грешок числится и за ней. Мы не надели кое-чего, потому что она сказала, что хочет чувствовать меня по-настоящему, и... Ох, я не могу говорить об этом. Я стесняюсь. В общем, кое-что случилось. Ну, наполовину случилось. Я имею в виду, что это не произошло в полном смысле слова, поскольку я все же смог дотянуться до презерватива и надеть его, и сделать вид, что все в порядке. Но я знал, что не все в порядке, потому что, когда то, что должно произойти, реально случилось, оно вышло неправильно, так как уже наполовину свершилось раньше. Все, это в последний раз я, знаете ли, вдаюсь в такие подробности.

— Все в порядке? — спросила Алисия.

Она поинтересовалась не так, как обычно, что-то было по-другому. Может, она почувствовала нечто, может, это я себя вел как-то необычно, а может, у меня был какой-то отсутствующий вид, не знаю. Но я сказал ей, что все в порядке, и мы об этом забыли. Не имею понятия, догадалась ли она, что это было именно в тот вечер. Не в курсе. Мы никогда к этому потом не возвращались.

Что всего неправдоподобнее, так это то, что приходится потом нервничать всю жизнь из-за каких-то пяти секунд. Удивительно, если задумаешься над этим. Я не курил траву, не посылал учителей в задницу, не дрался, старался делать уроки. Но я рискнул — какие-то пять секунд — и это казалось хуже, чем все остальное, вместе взятое. Я однажды читал интервью с одним скейтером, я забыл, как его звали, и он сказал, что самое неправдоподобное в спорте — это то, какой концентрации он требует. Вы можете кататься всю жизнь, а в момент, когда начинаете понимать, что это — лучший скейтинг в вашей жизни, вы можете обожраться бетоном. Прокатиться за девять минут и сорок пять секунд — недостаточно, потому что пяти секунд вполне хватит, чтобы растянуться. Так вот и в жизни. Мне это кажется ненормальным, но это так. А насколько было плохо то, что я сделал? Не так уж скверно, правда? Это промашка, и все. Все слышали о парнях, которые отказываются надевать презервативы, и о девчонках, которые считают, что залететь и родить в пятнадцать — клево... Ну, это уже не промашка. Это просто тупость. Я не хочу все время ныть о том, какая, мол, жизнь неправильная, но почему их наказывают так же, как меня? Это же несправедливо, правда? Было бы справедливее так: если вы не носите презерватив вообще никогда, у вас рождается тройня или четверня. Но этого же не происходит, правда?

Несколько вечеров спустя Алисия пришла к нам на ужин, и все было путем. Даже больше, чем просто путем. Она была мила с моей мамой, а мама с ней, и они обменивались шуточками о том, какой я недотепа, а я не возражал, потому что был рад, что всем хорошо.

Но потом Алисия спросила маму, на что это похоже — завести ребенка в шестнадцать лет, и я попытался сменить тему.

— Ты же не хочешь выслушивать все это? — обратился я к Алисе.

— Почему?

— Скучно.

— Ох, вот уж тут было не до скуки, скажу я вам, — отозвалась мама.

И Алисия рассмеялась.

— Но сейчас это скучно, — настаивал я. — Потому что все это в прошлом.

Я сморозил глупость и пожалел о ней в то самое мгновение, когда она вылетела изо рта.

— Ну да, — сказала мама. — Вся мировая история — в прошлом. Такая скучища!

— Точно, — ответил я.

На самом деле я так не думаю, потому что многое в мировой истории вовсе не скучно, например Вторая мировая война. Но я не хотел возвращаться к этому.

— И еще, — сказала мама, — эта тема себя не исчерпала. Ты здесь, и я еще здесь, и разница в шестнадцать лет между нами никуда не делась, и это будет всегда. Это продолжается.

И я задумался: а вдруг это продолжается в другом смысле — она и сама еще не догадывается в каком.

4

Не то чтобы между мной и Алисией все пошло плохо. Просто стало не так хорошо. Я не могу даже объяснить почему. Просто проснулся как-то утром и почувствовал себя не совсем так, как прежде. Мне не нравилось ощущать себя по-другому, потому что то было клевое чувство, и без него мне стало тоскливо, но оно ушло, и невозможно было его вернуть. Я даже притворялся сам перед собой, что все как раньше, но от этих попыток становилось только хуже.

Куда оно подевалось? Как будто на тарелке перед нами была куча еды, и мы умяли ее слишком быстро, и вот — ничего не осталось. Может быть, пары не расстаются, оттого что не жадничают? Они знают, что то, что есть у них, — это надолго, и едят по чуть-чуть. Хотя питаю надежду, что это не так. Я надеюсь, что, когда люди счастливы друг с другом, это будто кто-то подкладывает им в тарелку вторую и третью порцию... Тем вечером, после того как я целый день ее не видел, мне казалось, что мы будем вместе до конца жизни, и даже это недостаточно долго. А через две или три недели мы стали надоедать друг другу. По крайней мере, она мне. Мы занимались сексом, смотрели телевизор в ее комнате — и больше ничего вместе не делали, мы никогда подолгу не разговаривали. Мы одевались, выключали телевизор, потом я целовал ее и говорил «спокойной ночи» — и следующим вечером та же заезженная пластинка.

Мама, думаю, заметила это прежде, чем я сам. Я опять начал заниматься скейтингом и пытался доказать себе, что это нормально и естественно, и, может, так оно и было. Если бы мы не стали расходиться, не стали отдаляться друг от друга, все это начало бы казаться нам скучным, рутинным — так я думал. В конце концов я снова появился в чашке, и все такое. Это время, которое я провел с Алисией, всегда казалось мне чем-то вроде каникул, однако они закончились, хотя она по-прежнему останется моей девушкой, а я ее парнем, но у нас будет и какая-то своя жизнь. А оказалось иначе: каникулы закончились, и у нас все кончилось. Это был каникулярный роман, ха-ха!

Ну, так или иначе, когда я как-то днем пошел кататься, мама спросила:

— Успеешь перекусить чего-нибудь, прежде чем пойдешь к Алисии?

А я ответил:

— Да, конечно. — А потом добавил: — На самом-то деле я и не пойду сегодня к Алисии.

И мама опять спросила:

— Вот как?.. Ну, поскольку ты вчера у нее не был — или был?

А я ответил:

— Был, нет... Не помню.

Немного нелепо звучит, если подумать. По разным причинам мне не хотелось, чтобы она узнала, что у нас с Алисией все переменилось. Она бы обрадовалась, а я этого не хотел.

— У вас все по-прежнему так же сильно?

— О да. Правда, не так сильно, как раньше, я хочу сказать, потому что мы хотим заняться учебой и всякими такими вещами. Но да. Сильно.

— То есть несильно, — подытожила она. — Нет, знаешь, слабо.

— Не слабо, нет. Не...

— Что?

— Слабо.

— Ты два раза говоришь одно и то же?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты два раза сказал: «Не слабо. Не слабо».

— Кажется, да. Действительно глупо.

Не знаю, как мама ладит со мной иногда. Я имею в виду, что для нее ведь все это должно быть очевидно, но она сидит и выслушивает, как я клятвенно утверждаю, что черное — это белое, а холодное — теплое. Не стоит труда говорить ей правду. Но потом, когда мне потребуется помощь, я пойму, что все это время был идиотом.

Мне кажется, что вечером после этого разговора я пошел к Алисии, потому что три дня этого не делал. И мама мне об этом напомнила. Затем я еще пару вечеров пропустил, а потом были выходные, и в субботу она SMS-кой пригласила меня на обед. Приехал ее брат, был семейный обед, и Алисия сказала, что я тоже как бы член семьи.

Я никогда прежде не встречал людей вроде мамы и папы Алисии, пока не стал встречаться с ней, и сначала мне показалось, что они ужас какие крутые — я даже помню, что хотел бы, чтобы мои мама с папой были вроде них. Папе Алисии было лет пятьдесят, и он слушал хип-хоп. Он не очень его любил, я чувствовал это, но решил, что должен с этим познакомиться, и его не смущал язык и агрессивность этих песен. У него были седые волосы, которые мама Алисии по его просьбе подбривала сзади, а еще он носил в волосах заколку. Он преподавал в колледже литературу, а она преподавала драматическое искусство, еще до работы в муниципальном совете. Или она учила учить драматическому искусству — так будет поточнее. Она ходила во множество разных школ и инструктировала учителей. У них было все в порядке, думаю, у Роберта и Андреа, и они сначала были очень дружелюбны. Они явно думали, что я тупой. Они говорили немного и старались обращаться со мной так, будто не замечали моей безмозглости. Но я могу сказать определенно: они так считали. Я бы не спорил с этим, но Алисии я умнее. Я не рисуюсь и не задаюсь; я просто знаю, что это так. Когда мы смотрели фильм, она его не понимала, и не могла взять в толк, почему все так смеются над «Симпсонами», еще мне приходилось помогать ей по математике. А ее родители помогали ей по английскому. Они все еще думали, что она собирается в колледж и что ее разговоры о модельном бизнесе — это все так, кратковременный тинейджерский бунт. Она казалась им гениальной, а я — этаким бледненьким обалдуем, с которым она путается. Они вели себя так, будто я был Райаном Бриггсом или кем-то вроде него, но публично никогда не выражали своего неодобрения, потому что у людей вроде них это не принято.

И за этим семейным обедом, на который я был приглашен, потому что практически член семьи, я сидел, обдумывая свои дела, когда ее отец спросил меня, что я собираюсь делать после школы.

— Не всем быть учеными, Роберт, — быстро подсказала мать Алисии.

Видите как? Она хотела меня защитить, но сделала вот что — попыталась оградить меня от вопроса о моем будущем. Я что хочу сказать: все ведь что-то делают после школы, правда? Даже если ты всю оставшуюся жизнь сидишь дома и смотришь дневные программы по телику, это тоже какое ни есть, а будущее. Но это и было их отношение ко мне — не упоминать про будущее, потому что у меня его нет. И все делали вид, что это нормально — не иметь будущего. Именно это и сказала мама Алисии: не у всех есть будущее.

— Я знаю, что не всем быть учеными, — согласился Роберт. — Я просто хотел спросить его, кем он хочет быть.

— Он хочет изучать в колледже живопись и дизайн, — вставила Алисия.

— У тебя художественные способности, Сэм? — спросила ее мама.

— Ну да, ничего. Я только побаиваюсь, что там, в колледже, надо писать сочинения и все такое.

— А у тебя плохо с английским?

— На письме. И в устной речи. Остальное нормально.

Это восприняли как шутку.

— Надо только верить в себя, — сказала ее мама. — У тебя нет преимуществ, которые есть у многих других.

Я не знал, что на это ответить. У меня есть собственная комната, мама, которая работает, любит читать и следит, чтобы я делал домашние задания... Честно говоря, я не знаю, какие еще у меня могли быть преимущества. Даже то, что мой папа не живет с нами, — хорошо, потому что у него-то совсем нет никакого образования. Я не хочу сказать, что он заставил бы меня бросить учиться, но... А может, и заставил бы. Они с мамой вечно из-за этого ругались. Она рвалась в колледж, а он — водопроводчик, и он всегда старался заработать побольше деньжат, и это изначально стояло между ними, потому что мама постоянно чувствовала, что у него комплексы, из-за того что он ниже нее на социальной лестнице, и потому он внушал ей, что повышать квалификацию — пустая трата времени. С точки зрения родителей Алисии, ты плохой человек, если не учишься и не читаешь. А с точки зрения моего папы, наоборот, ты дурной человек, если делаешь это. Бред какой-то, да? Не чтение и тому подобные вещи делают тебя хорошим или плохим. Если ты грабишь, убиваешь, насилуешь, сидишь на игле — ты плохой. А не из-за книг. Не знаю, почему они все так из-за этого суетятся.

— Думаю, Сэм шутит, мама, — сказала Алисия. — Говорит он замечательно.

Мне это не показалось, впрочем, особенно убедительным. Они ведь слышали, как я говорю. Они могли составить собственное мнение. Мы, конечно, не беседовали о скейтинге, о том, как я катаюсь, — они же этого никогда не видели. Если бы они изъявили желание, чтобы им рассказали об этом, я бы мог, хотя было бы трудновато.

— Нет, он хорошо говорит, — сказала ее мама. — Но иногда, если ты не... Если у тебя нет...

Алисия рассмеялась.

— Продолжай, мама. Закончи фразу так, чтобы не окатить Сэма помоями с головы до пят.

— Он знает, что я имею в виду! — возмутилась та.

Да, я знал. Но это не значит, что мне это понравилось.

Но ее брат, Рич, был мне симпатичен. И не думал, что он мне внушит доверие, потому что играл на скрипке, а ребята, пиликающие на скрипочке, всегда ботаники из ботаников. Но он не был похож на ботаника. Он носил очки, но они были клевые, и любил посмеяться. Я бы сказал, если подумать, что я был ему по душе. Ну, во всяком случае, тогда. Как сейчас — не могу знать точно. Разница есть, правда? Думаю, он не вкладывал в это особой страсти. Не то чтобы я нравился ему потому, что у него не было других друзей. Я ему нравился потому, что был нормальным парнем, и оттого, я думаю, что у него было не так много знакомых, которые не были бы ботаниками и не играли бы на скрипке.

После обеда мы с Алисией и Ричем пошли к ней в комнату, поставили CD, мы с ней сели на кровать, а он на пол.

— Добро пожаловать в нашу семейку, — сказал Рич.

— Не говори так, — упрекнула Алисия. — А то я больше его никогда не увижу.

— Не все так плохо, — ответил я. Но все было именно так плохо. И если быть честным, вовсе не родители Алисии действовали мне на нервы. Когда я вышел из их дома, я не знал, вернусь ли сюда еще когда-нибудь.

В конце концов я пошел в чашку и возился там со своим бордом. Тот, кто изобрел катальную доску, — гений, так я думаю. В Лондоне можно всяким спортом заниматься. Там и лужайки есть, чтобы в футбол играть или в гольф. Но ты занимаешься этим спортом вопреки тому, что живешь в большом городе, потому что лучше было бы, если бы ты жил где-нибудь в деревне или вообще в каком-нибудь месте вроде Австралии. Но скейтингом ты занимаешься именно потому, что живешь в городе. Для него нужно столько асфальта, бетона, скамеек, заграждений, перил лестниц, сколько есть только в городах. И когда мир будет окончательно замощен, из всех атлетов останемся только мы, и по всему миру будут стоять статуи Тони Хоука, а на Олимпийских играх будет миллион соревнований по скейтингу, и люди по-настоящему смогут их посмотреть. По крайней мере, я приду и посмотрю. Я спустился по пандусу для инвалидных колясок, который идет от задних дверей и тянется за угол, выделывая фокусы — ничего особенного, обычные флипы. И я думал про Алисию и ее семью и понял, что собираюсь поговорить с ней о том, что не надо нам больше встречаться так часто, а может, и вообще больше видеться не надо.

Странно в самом деле. Если бы мне тогда, впервые в гостях, сказали, что я буду встречаться с Алисией, и что мы с ней будем спать, и что потом она мне надоест... Ну, я бы этого не понял. Это бы не имело для меня никакого смысла. Когда у вас еще никогда не было секса, вы не можете даже вообразить, откуда он возьмется, и уж конечно не можете представить себе, что вы бросите того, с кем у вас это было. Как это может произойти? Прекрасная девушка желает спать с вами — а она вам надоела? Может такое быть?

А я скажу вам, хотите верьте, хотите нет, секс — как все остальные клевые вещи: если они у вас есть, вы уже не так о них заботитесь. Это с вами, это здорово и все такое, но это не делает вас счастливым настолько, чтобы остальное пустить на самотек. Если регулярный секс — это значит постоянно выслушивать снобистские замечания папы и мамы Алисии, и забросить скейтинг, и не общаться с друзьями, не знаю, так ли уж вам этого захочется. Я хотел, чтобы девушка со мной спала, но я и жизни хотел. Я не знал — и сейчас не представляю, — удается ли другим людям с этим справиться. Моим родителям не удалось. Алисия, если говорить всерьез, была моей первой девушкой, и с нами это тоже случилось. Выглядит так, будто я слишком рвался переспать с кем-нибудь, что чересчур много за это отдал. Типа, ладно, сказал я Алисии, если ты мне дашь, я заброшу скейтинг, друзей, школу и маму (потому что я ее отчасти забросил — можно так сказать). Да. И если твои папа с мамой будут разговаривать со мной так, будто я безнадежный идиот, то пусть. Давай... раздевайся! И тут я начинаю понимать, что просчитался и заплатил многовато.

Когда я пришел домой, мама сидела на кухне с тем мужиком из пиццерии. Я его сразу узнал, но не мог понять, что он здесь делает. Я не понял и того, почему он отпустил мамину руку, едва я вошел.

— Сэм, ты помнишь Марка?

— Да-да, — сказал я.

— Он зашел... — Но она не могла придумать причины, по которой он зашел, и сказала просто: — Он зашел на чашку чая.

— Хорошо. — Думаю, что я скорее всего сказал это таким тоном, который значит: «И что?»

— Мы с Марком работали вместе, — сказала мама. — А после того как мы столкнулись в пиццерии, он позвонил мне на работу.

Окейно, подумал я. Зачем? Хотя я на самом-то деле знал зачем.

— Где был, Сэм? — спросил Марк вполне дружелюбно. Эдакий Дядя Марк.

— На скейтинге.

— Скейтинг? На коньках катался? Разве здесь поблизости есть каток?

Мама поймала мой взгляд, и мы оба рассмеялись, потому что она знала, что я терпеть не могу, когда мой скейтинг путают с другим скейтингом. («Почему ты не говоришь, что ты скейтбордист? И что был на скейтбординге? — всегда спрашивает она. — Что с тобой случится, если ты сделаешь это? Тебя арестует полиция за то, что ты недостаточно крутой?» И всякий раз, когда она произносила это «скейтбординг», оно звучало неприятно для моего уха; а она считает, что я сам виноват, если меня не понимают.)

— Что здесь смешного? — спросил Марк, как тот, кто наверняка знает, что это будет жуть какая смешная шутка, если только ее ему объяснят.

— Это не тот скейтинг. Я на борде катаюсь.

— Скейтбординг?

— Да.

— А-аа...

Он выглядел разочарованным. Шутка оказалась не такой уж смешной.

— А ваш сын скейтбордингом не занимается?

— Нет. Пока нет. Ему всего восемь.

— В восемь уже можно, — возразил я.

— Может, ты его научишь? — спросил Марк.

Я нечто пробурчал, что звучало как «нкнчн» и должно было означать «Ну конечно».

— А где он сегодня? — спросил я.

— Том? У своей мамы. Он со мной не живет, но я вижусь с ним почти каждый день.

— Мы думаем раздобыть чего-нибудь поесть, — вставила реплику мама. — Мясо с керри из магазина готовой еды или что-нибудь в этом роде. Хочешь?

— Да, хорошо.

— К Алисии сегодня вечером не идешь?

— Ох-хо! Кто такая Алисия? — спросил Марк.

Пошел бы он на все четыре стороны, этот мужик, — подумал я. Это «ох-хо» мне совсем не понравилось. Это звучало так, будто он мне в кореши набивается, хотя он меня совсем не знал.

— Это наша девушка, — ответила за меня мама.

— У вас серьезно? — спросил Марк.

— Не очень, — промямлил я, и почти в то же самое время мама ответила:

— Еще как!

И мы посмотрели друг на друга, и в это мгновение уже Марк засмеялся, а мы — нет.

— Я думала... Ты же сказал мне, что все по-прежнему сильно...

— Ну да... — согласился я. — Все по-прежнему сильно. Просто не так сильно, как раньше. — И тут мне страшно захотелось сказать правду. И я добавил: — Думаю, мы с ней расстанемся.

— Ох... — вздохнула мама. — Жалко.

— Да, — подтвердил я. — Правда.

Что еще я мог ответить? Я чувствовал себя несколько по-дурацки, потому что именно в тот вечер, когда мама встретила Марка, она пыталась чуть-чуть охладить мои чувства.

— А чья это идея? — спросила мама.

— Ничья.

— Ты уже говорил с ней об этом?

— Нет.

— Откуда же ты знаешь?

— Это чувствуется.

— Если уходишь от нее, ты должен ей сказать.

Она была права, конечно, но я не сделал этого. Я просто перестал с ней встречаться, выключил мобильник, не отвечал на ее сообщения. Так что она поняла, в чем дело, в конце концов. Однажды вечером я получил от нее очень грустную SMS-ку, в которой... На самом деле я не хочу говорить вам, что там было написано. Вы будете ее жалеть, а я этого не хочу. Я упоминал раньше, что мы надоели друг другу, но это неправда. Она надоела мне, хотя я не надоел ей еще, я это видел. Или, по крайней мере, она не чувствовала, что я ей надоел. Но она уже не дрожала от страсти, когда мы в последние разы были вместе.

Так или иначе, я поделился всем с Тони Хоуком.

— Как ты думаешь, я паршиво поступаю? — спросил я.

— Я был идиотом и хотел побольше свободы, — ответил он мне.

(Это надо читать так: «Я хотел проводить побольше времени с девушками на дорогах».)

Я знал, о чем он. Он рассказывал, как его девушка Сэнди переехала к нему, а потом от него съехала. Об этом написано в его книге, поэтому и «надо читать». Убеждал ли он меня, что я — идиот? Что это глупо, хотеть больше свободы? Я не мог понять. Может, он ничего и не хотел мне сказать. Может, я просто слишком много раз перечитывал его книгу.

5

Забавно, что встречи с Алисией положительно сказались на моей репутации в школе, особенно среди девчонок. Несколько человек видели меня с ней в кино и пустили слух, что я с красивой девочкой, и думаю, поэтому многие стали смотреть на меня по-новому. Как если бы Алисия давала мне какое-то преимущество. Вспоминаю о том, чем это закончилось: я пошел в «Макдоналдс» с Никки Нижински за день до моего шестнадцатилетия. (Вот как это произошло. Она написала мне записку, в которой дала номер своего мобильника. Она из тех девчонок, кто раньше, до Алисии, в мою сторону и не смотрел. Она интересовалась мальчиками постарше, может, потому что сама выглядела на пять лет старше, чем любой из нас. Она тратила кучу денег на одежду, и никто никогда не видел ее без макияжа.)

Когда мы пошли в «Макдоналдс», она сказала мне, что хочет ребенка, и я понял, что не буду заниматься с ней сексом даже через пять презервативов.

— Зачем? — спросил я.

— Не знаю. Я люблю детишек. И нет ничего такого, что мне на самом деле хотелось бы изучать в колледже, понимаешь? Ведь я найду работу, когда мой малыш станет старше? — Она была из тех, кто все время задает вопросы, просто изъясняется вопросами. Меня это достало.

— Моя мама родила в шестнадцать.

— Вот-вот, это я и имею в виду.

— Что?

— Вы же вроде как приятели, ты с твоей мамой? Этого я и хочу с моим ребенком. Я не хочу, чтобы мне было пятьдесят, когда ему будет шестнадцать, представляешь? Нельзя будет ходить с ним всюду, понимаешь? В клубы и вообще... Потому что ты будешь ему обузой, так ведь?

О да, хотел сказать я. Вот чего ты хочешь. Клубы, клубы, клубы. Если ты не можешь ходить по клубам со своей мамой, какой в ней вообще толк? Я захотел домой и — в первый раз после того, как мы с ней расстались, — начал скучать по Алисии. По крайней мере, какую-то ностальгию испытывал. Я помнил, как это было здорово, в тот вечер, когда мы не пошли в кино, потому что у нас было слишком много такого, что мы хотели сказать друг другу. Куда делись все эти слова? Их высосал телевизор в комнате Алисии. Я захотел вернуть их.

Я проводил Никки домой, но не поцеловал. Я слишком ее боялся. Если она забеременеет через пару недель, я не хотел, чтобы у нее осталась моя слюна или что-то еще, что она может использовать как улику против меня. Осторожность никогда не повредит, правда?

— Сделал ли я что-то не так? — спросил я дома у ТХ. — Ты думаешь, я должен был остаться с Алисией?

— Если что-то в моей жизни не вращалось вокруг скейтинга, — ответил он, — я пытался это что-то обойти. — Он опять заговорил о Сэнди, его первой девушке, первой, с которой у него было серьезно, но он говорил по-своему, в своей манере: — Откуда я знаю? Я ведь только скейтер. — Или даже: — Я ведь только почтальон.

Я решил, что он хочет мне сказать, что я должен посвящать все время скейтингу, а на девушек не заглядываться. После вечера с Никки, я решил, что это неплохой совет.

Но мне не представлялась такая возможность. На следующий день, когда мне исполнилось шестнадцать, моя жизнь начала меняться.

День начался с подарков и пирожков — мама успела сбегать в булочную до того, как я проснулся. Днем должен был зайти на чаек папа, а вечером, верите или нет, мы с мамой собирались пойти в пиццерию и в кино. Первое сообщение на мобильник от Алисии я получил после завтрака. Оно было таким:

«НУЖНО ПОГОВОРИТЬ СРОЧНО Ххх»

— Кто это? — спросила мама.

— А так, никто.

— Это мисс Никто? — последовал следующий вопрос.

Она, должно быть, думала о Никки, потому что именно с ней я встречался вчера вечером.

— Не совсем, — ответил я.

Я знал, что это абсолютно кретинский ответ, поскольку он подразумевал, что этот кто-то, кто пишет мне, — уже не девушка или это, не дай бог, парень, который одевается как девушка, но мне было все равно. Какой-то своей частью тела я начал паниковать. Не столько головой, сколько кишками, — думаю, мои кишки понимали, в чем тут дело, даже если голова осознавала не до конца. Или делала вид, что не понимает. Я никогда не забывал о том вечере, когда кое-что наполовину случилось, прежде чем я, сами понимаете что, надел. Та часть меня, которая переполошилась, получив сообщение, была охвачена паникой с того самого вечера.

Я пошел в ванную, заперся там и написал ей ответ:

«НЕ СЕГОДНЯ — МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Схх»

Если я получу какое-то послание, это значит, что случилось что-то серьезное. Я спустил воду и помыл руки, чтобы мама решила, что я действительно сделал то, чем занимаются в санузле, но не успел открыть дверь, как вновь пришло SMS:

«СРОЧНО, В «СТАРБАКС» В 11:00»

И теперь уже все во мне ужаснулось — кишки, голова, сердце, ногти.

Я ответил: «ОК». Я не представлял, как смогу поступить иначе, даже если бы и очень захотел.

Когда я вернулся на кухню, мне вдруг захотелось, чтобы мама взяла меня на руки. Я понимал, что это детское впечатление, но ничего не мог с этим поделать. Мне исполнилось шестнадцать, а я не хотел, чтобы мне было шестнадцать, или пятнадцать, или даже одиннадцать. Я хотел, чтобы мне было три или четыре годика, хотел быть слишком маленьким, чтобы заделать ребенка, — разве что штанишки уделать, опрокинув тарелочку.

— Я люблю тебя, мама, — сказал я, сидя за столом.

Она посмотрела на меня так, словно я сошел с ума. Я имею в виду, что ей было приятно, но она казалась очень удивленной.

— Я тоже люблю тебя, солнышко, — ответила она.

Я старался не окончательно потерять голову, предполагая услышать от Алисии то, о чем я догадывался, и понимая, что в ближайшее время не услышу такого от мамы, да и почувствует она такое не скоро.

По дороге я давал или пытался давать разные обещания в таком, знаете, духе: «Если все в порядке, больше не буду заниматься скейтингом». Как будто это имело отношение к скейтингу. Я давал слово: никогда не смотреть телевизор, никогда не ходить ни с кем на свидание, даже бигмак никогда не есть. И никакого секса, конечно, но я и так уже знал, что никогда не буду больше заниматься сексом, так что, думаю, Богу это неинтересно. С таким же успехом я мог ему клясться, что не полечу на Луну или не пробегу голым по Эссекс-роуд. Секс для меня закончился навсегда, это уж без сомнения.

Алисия сидела за длинной стойкой, спиной к окну. Я увидел ее лицо, как только вошел, прежде чем она заметила меня, и она выглядела бледной и напуганной. Я пытался придумать новые версии о том, что могло случиться. Может, с братом что-то? Может, ее бывший парень угрожает ей или мне? Думаю, я не возражал бы, чтобы он меня побил. Если же меня серьезно изувечат, воображал я, через несколько месяцев все, может, и само наладится. Допустим, он переломает мне руки и ноги... К Рождеству срастется.

Я не подошел к ней сразу и не поздоровался. Сначала решил купить себе чего-нибудь. Раз моя жизнь так круто меняется, я собирался продлить прежнюю на столько, на сколько возможно. Передо мной было два человека, и я мечтал, чтобы они делали заказ по возможности долго и сложно. Сам я хотел взять капучино и отнести его в одной руке, не стряхнув пены. У меня было скверно на душе, но не так, когда сам не знаешь от чего. Пока я только предполагал, что случилось, потом буду знать это точно.

Женщина передо мной попросила салфетку, чтобы вытереть апельсиновый сок, который разлил на столе ее ребенок. Это совсем не заняло времени. Пришла моя очередь, а я не мог придумать никакой сложный заказ. Тогда попросил фрапуччино. По крайней мере, льда накрошили в кофе. Когда я получил стаканчики, мне больше ничего не оставалось, кроме как сесть рядом с Алисией и поздороваться с ней.

— Привет! — сказал я.

— С днем рождения! — ответила она. И потом: — У меня задержка.

Я хорошо понял, что она имела в виду.

— Ты совсем не опоздала — ты была здесь даже раньше меня, — улыбнулся я.

Я не мог среагировать по-другому. Я не пытался острить, и я не был идиотом. Я просто пытался оттянуть момент разлуки с прежним Сэмом. Я не хотел, чтобы будущее настало, а то, что собиралась сказать Алисия, относилось к будущему.

— У меня задержка месячных, — прямо сказала она, и вот это и было оно. Будущее настало.

— Так и есть, — кивнул я. — Я догадывался, что ты именно это и скажешь.

— Почему?

Я не признался ей в том, о чем беспокоился все время, начиная с одного из вечеров.

— Есть только одна вещь, до которой я мог додуматься и которая настолько серьезна, — ответил я.

Она, похоже, приняла это объяснение.

— У врача была? — спросил я.

— Зачем?

— Не знаю. А разве не надо? — Я пытался говорить обычным голосом, но ничего не получалось: мой голос дрожал и хрипел. Не помню, когда в последний раз плакал, но тут готов был разрыдаться.

— Нет. Думаю, надо купить тест на беременность, — ответила она.

— Ну и что, почему не купила?

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной.

— Ты кому-нибудь сказала?

— О да. Черт подери! Я всем сразу же рассказала. Блин! Я же не дура.

— Насколько задержка?

— На три недели.

Для меня это звучало очень серьезно — целых три недели! — но что я об этом знал?

— У тебя раньше бывали задержки на три недели? — спросил я.

— Нет. И близко не было.

После я больше не задавал вопросов. Не задавал вопросов, которые мог бы на самом деле задать, так или иначе. Я хотел спросить ее: «А со мной все будет в порядке?», «А твои родители меня не убьют?», и «Как ты думаешь, я все равно поступлю в колледж?», и «Можно я пойду домой?» В таком вот порядке. Но это были вопросы, относящиеся ко мне, а я довольно четко понимал, что она ждет от меня вопросов о себе. О ней и об этом.

— Ты можешь сейчас купить тест в аптеке?

Вот. Это хороший вопрос. Не важно, может она, не может, но я проявил заинтересованность.

— Да.

— Дорогие они?

— Не знаю.

— Давай пойдем и посмотрим.

Мы высосали через соломинку последние капли наших напитков и швырнули стаканчики в мусорку одновременно. Я до сих пор иногда об этом думаю, сам не знаю почему. Может, потому что звуки, которые издаешь, когда высасываешь воздух из соломинок, напоминают о детстве, а мы издавали их, потому что торопились поскорее узнать, не предстоит ли нам стать родителями? А может, потому, что когда наши стаканчики полетели в урну в один и тот же момент, это показалось мне хорошим знаком? Оказалось, правда, что это не так. Может, поэтому это так врезалось в мою память?

Маленькая аптека находилась рядом со «Старбакс», но мы сразу же выбежали оттуда, потому что Алисия увидела одну из подруг своей мамы. Она тоже заметила нас, эта женщина, и мы уже решили, что она подумала, будто мы покупаем презервативы. Ха! Презервативы! Мы, тетя, обошлись разок без презерватива, и вот... Ну, так или иначе, мы поняли, что в такую маленькую аптеку пойти не в состоянии — не потому, что нас сразу засекут, а потому, что ни у одного из нас недоставало пороху спросить, что нам надо. Презервативы — уже это достаточно неприятно, но тест на беременность — стыдоба дальше некуда. Мы пошли в аптечный супермаркет на углу, потому что нам казалось, что там мы не будем бросаться в глаза.

Самый дешевый тест стоил девять фунтов девяносто пять пенсов.

— Сколько у тебя денег? — спросила Алисия.

— У меня?

— Да, у тебя.

Я пошарил в кошельке.

— Три фунта. А у тебя?

— Пять... и шестьдесят пенсов мелочью.

— Кому-то из нас придется сходить домой, взять еще денег.

— Если бы ты мне сразу сказала, я бы не стал покупать фраппучино.

Я знал, что она никак не могла предупредить меня, потому что не видела, что я уже в кафе, и я не хотел, чтобы она меня заметила.

— Неважно. Кто пойдет домой?

— Не могу, — ответил я. — Один раз я уже исчез из дома. Все ждали, что я проведу сегодня весь день с родителями.

Она вздохнула.

— Ладно. Жди тут.

— Не могу же я стоять здесь полчаса.

Алисия живет в десяти минутах ходу. Десять минут туда, десять минут обратно, десять — найти дома кого-то, кто даст ей денег.

— Тогда иди в «Старбакс». Но не покупай там ничего. Нам не на что.

— Попроси у родителей хоть пятерку, а то сколько я там просижу, ничего не заказывая?

Она вздохнула и выругалась про себя, но не сказала «нет».

Я пошел в «Старбакс», сохранив свою трешку, просидел там двадцать пять минут, а потом пошел домой. Мобильник я выключил и больше не включал его.

6

Мой день рождения — единственный день в году, когда моих маму и папу можно застать в одной комнате. Они утверждают, что остаются друзьями, а что было, то быльем поросло, но они никогда не видятся, если нет особого повода, относящегося ко мне. Если бы я был футбольной звездой, или, не знаю, скрипачом в школьном оркестре, или кем-то еще в этом роде, они бы, может, ходили посмотреть на меня. Но, к счастью для них, у меня нет и не было ничего, кроме дней рождения. Я участвовал в нескольких скейтинговых соревнованиях, но маме с папой я о них не сообщал. Такие состязания и так достаточно трудны — без забот о том, не поругаются ли они, вспомнив, кто кому что говорил пятнадцать лет назад.

Как вы можете заметить, я был в подходящем настроении, когда пришло время пить мой именинный чай. Родители, казалось, говорили только, каким я был маленьким, на что это было похоже, хотя старались не упоминать о том, как это было трудно. Всегда всплывала история о том, как мама сдавала экзамены в школе, а бабушка тем временем убаюкивала меня и носила взад-вперед по коридору. (Мама завалила математику, потому что в середине экзамена ей пришлось покормить меня грудью — все равно я не успокоился.) Когда все эти воспоминания заканчивались, один из них вечно говорил: «Хорошо, что теперь мы можем над этим посмеяться». Если подумать, это означает, что прежде все было не очень-то весело. Именно на этом дне рождения я смог впервые почувствовать, насколько несмешно это было. А когда они не говорили о том, как тяжело было, когда я был маленький, они начинали рассказывать о том, как я подрос, и не могли поверить тому, как быстро идет время, и бла-бла-бла. И это тоже не помогало. Я не чувствовал себя взрослым — я по-прежнему хотел на ручки к маме, — и время шло очень медленно. Они расписывали мою жизнь, которая, как казалось мне, длилась целую вечность. А если Алисия беременна, это значит... Я не хотел думать об этом, не хотел думать о том, что будет завтра, или послезавтра, не говоря уж о следующих шестнадцати годах.

Я не мог, конечно, есть торт. Я сказал всем, что у меня что-то с желудком, и мама вспомнила, как я ходил в туалет во время завтрака, когда на самом деле посылал сообщение Алисии. Так что я просто сидел и ковырялся в еде, и выслушивал их истории, и вертел в руках мобильник. У меня, правда, даже не было искушения включить его. Я хотел еще на один день продлить мою прежнюю жизнь.

Все-таки я задул свечи.

— Речь! — воскликнул папа.

— Нет.

— А можно тогда я скажу?

— Шестнадцать лет назад в этот день, — сказал папа, — твоя мама лежала в Виттингтонской больнице и издавала ужасный вой...

— Спасибо, — сказала мама.

— Я опоздал, потому что работал с Фрэнком, царствие ему небесное, а мобильников тогда не было, и, пока меня разыскали, прошла целая вечность.

— Что, Фрэнк умер? — спросила мама.

— Нет, но я же его больше никогда не видел, правда? Ну, так или иначе, сел я на автобус, который идет по Холлоуэй-роуд, сам знаешь, что это такое. По пути он сломался, так что мне пришлось припустить туда вприпрыжку. Когда добежал, я был никакой. Мне было семнадцать лет, а меня знобило и колбасило, как старика. И я смолил сигарету за сигаретой. Ну ладно. Сел я на клумбу рядом с больницей, чтобы отдышаться, и тут...

— Люблю эту историю, — сказала мама. — Мы выслушиваем ее каждый год. И каждый раз в ней нет места ни Сэму, ни его матери. У нас есть только один человек, который переживает: первенец у него родился, как же! И это человек, который бежал по Холлоуэйской дороге.

— Когда я последний раз смотрел на этот мир, — огрызнулся отец, — женщины в нем еще не захватили всю власть. Мужикам разрешалось словечко вставить. Может, на следующий твой день рождения, сынок, мы все будем уже за решеткой, с бандюгами. Так давай-ка в последний раз насладимся свободой.

Посмотришь сейчас на моих родителей и не поверишь, что они выросли в одном городке, в одном веке, не говоря уж о том, что были женаты. Не говоря уж... Нет, об этом не надо думать. Она пошла одной дорогой, он — другой, и... На самом деле это не совсем так. Мама осталась здесь, папа переехал в Барнет. Но мама прошла большой путь, а папа остался на том уровне, где был.

У них есть только одно общее, и это общее объясняется с вами сейчас. Они даже беседовать друг с другом не в силах ни о чем, кроме меня, и я не могу утверждать, что это вызывает во мне настоящую гордость. Просто некоторые люди не способны общаться наедине.

Вам может показаться, что я провел день в размышлениях о том, что произошло. Как будто это был не мой день рождения, а день рождения того, кто еще не родился. В этот день нас было трое. А сколько будет, когда мне исполнится семнадцать?

Вечером мы с мамой так никуда и не пошли. Я сказал, что еще неважно себя чувствую. Мы смотрели телевизор и ели тосты с яйцами, а потом я пошел к себе в комнату побеседовать с Тони.

— Алисия, возможно, беременна, — сказал я ему. — Я обосрался от страха.

— Она сказала мне, что сделала тест и что я должен готовиться к тому, что стану папашей, — ответил Тони.

— И что ты почувствовал? — спросил я его. Я знал ответ, но хотел поддержать разговор.

— Это было не совсем то, чего я ждал, но в то же время я был счастлив.

— Только вот тебе было двадцать четыре, когда родился Рили, — возразил я. — И ты успел скопить денег. Ты мог позволить себе быть счастливым.

И вот настало время для того, о чем я говорил раньше: то, о чем не могу точно сказать, в действительности ли это случилось.

— Трюки — это странная вещь, — сказал ТХ. — Я в высшей степени горд некоторыми из них, которые я изобрел, а другие кажутся смешными, когда я вспоминаю их, и я сам не знаю — что я себе думал в то время?

Я посмотрел на него. Я знал, о чем он — о скейтинговых трюках. Он пишет об этом в самом конце книги, перед тем как еще раз все эти трюки перечислить. Но к чему это сейчас? Я не хочу слышать о скейтинговых трюках.

— Да, спасибо, парень, — поблагодарил его я.

Я завязал с ним. О серьезных вещах с ним говорить было бесполезно, пусть даже он сам был папашей. Я пытался объяснить ему, что весь мой мир рушится, а он мне про мактвист или про флипы. Я решил сорвать этот плакат к черту — беременна Алисия или нет. Пора убрать его. Если он такой крутой, почему не поможет мне. Я к нему относился как к Богу, но он не Бог. Он никто. Просто скейтбордист.

— Как эти ребята в парке не побили меня, сам не знаю, — сказал ТХ. — Я иногда совсем становлюсь идиотом.

— Ты упоминал уже об этом, — ответил я.

А потом ТХ вытворил со мной такое, будто он Бог и есть.

Я понимаю, это звучит глупо, но обычно вы в курсе того, что с вами нечто случается, правда? Ну а я — нет. Теперь нет. Большая часть этой истории, которую я вам рассказываю, реально случилась, но в ней есть небольшая часть — странная часть, в которой я не совсем уверен. Я почти убежден, что она мне не приснилась, но на книге Тони Хоука, а это моя библия, клясться все-таки не стал бы. И вот сейчас мы переходим именно к этой части, и все, что я могу сделать, — сказать об этом прямо. Приготовьтесь шевелить мозгами. Допустим, вас ночью похитил незнакомец, а перед завтраком вернул в вашу постель. Если это приключилось с вами — вы сидите, едите свои хлопья в молоке и думаете: на самом деле это было или померещилось? И озираетесь в поисках доказательств. Так и я. Улик я не нашел, но все еще ищу.

Вот что, думаю, случилось. Я не помню, как лег и уснул; помню только, как проснулся. Проснулся в середине ночи. Это была не моя постель, и в кровати был кто-то еще, кроме меня, и плакал ребенок.

— О черт!..

В постели со мной была Алисия.

— Твоя очередь, — сказала она.

Я промолчал. Я не знал, где я и что я, и не представлял себе, что значит «твоя очередь».

— Сэм, вставай! Он проснулся. Твоя очередь!

— Хорошо... — ответил я. — Для чего моя очередь?

— Он точно не голодный, — сказала Алисия. — Значит, его надо перепеленать или сменить подгузник. Мы не меняли ему подгузник с тех пор, как легли.

Следовательно, это мой ребенок, и это мальчик. У меня есть сын. Об этом бы я узнал, если бы не выключил свой мобильник.

— Не могу, — сказал я.

— Что значит — не можешь?

— Не знаю как...

Я понимал, что для нее это должно звучать странно. У меня была масса времени, чтобы всему этому научиться, но Алисия легла в постель с другим Сэмом, правда? Она легла с тем, кто по меньшей мере знал, что он отец. А если он знает, что он отец, то уж точно ему случалось и перепеленать ребенка, и поменять подгузник. Беда была в том, что я-то не тот Сэм. Я — Сэм, который выключил мобильник, чтобы не узнать, беременна или нет его бывшая девушка.

— Ты проснулся?

— Не совсем.

Она толкнула меня локтем. Удар пришелся как раз под ребра.

— Ой!

— А теперь?

— Не совсем.

Я знал, что она меня еще раз ударит, но это было лучше, чем вставать и делать что-то страшное с этим ребенком.

— Ой, ой! Больно же!

— Теперь проснулся?

— Не совсем.

Алисия включила ночник и посмотрела на меня. Выглядела она ужасно, честно говоря. Она прибавила в весе, так что лицо ее округлилось, глаза опухли от бессонницы, волосы были растрепаны. Я увидел, что мы в ее спальне, но выглядит она совсем по-другому. Например, мы спали в двуспальной кровати, а у нее была полуторная. И она сняла плакат с Донни Дарко, повесив на его место всякие детские штучки. Я разглядел ужасную розово-голубую азбуку с изображениями зверушек.

— Что с тобой? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Я как будто сплю, как бы ты меня сильно не била. Я и сейчас сплю. Говорю во сне.

Это, конечно, была ложь.

Ребенок заходился в крике.

— Да возьми ты этого чертового ребенка!

Я был смущен, конечно, но кое-что начал понимать. Например, я знал, что не должен спрашивать, сколько ребенку месяцев или как его зовут. Это могло вызвать у нее подозрения. И не имело большого смысла объяснять ей, что я не тот Сэм, про которого она думает, что кто-то типа Тони Хоук-скейтер, поместил меня в какую-то машину времени, что ли, чтобы я лучше в себе разобрался.

Я встал. На мне была футболка Алисии и трусы, которые я надел тем утром — или какое там было утро? Ребенок лежал в кроватке, стоявшей в ногах нашей постели. Лицо его было красным от крика.

— Понюхай его попку.

— Что?

— Понюхай его попку! Не надо ли сменить подгузник?

Я наклонился и приблизил лицо к ребенку. Я дышал ртом, чтобы ничего не унюхать.

— Думаю, все в порядке.

— Покачай его немного.

Я видел, как люди укачивают младенцев. Это было нетрудно. Я поднял его на руки, и головка его упала на сторону, как будто у него не было шеи. Он закричал еще сильнее.

— Что ты там делаешь? — спросила Алисия.

— Не знаю, — ответил я. Я действительно не знал. Понятия не имел.

— Ты что, с ума сошел?!

— Немного.

— Возьми его правильно!

Я, конечно, не особо представлял себе, что она имеет в виду, но предположение у меня было. Я подложил одну руку ребенку под голову, другую под спинку, прижал его к груди и стал помаленьку укачивать. Через какое-то время он перестал плакать.

— Ну и времечко, черт его подери!.. — выругалась Алисия.

— Что мне теперь делать? — спросил я.

— Сэм!

— Что?

— У тебя как будто болезнь Альцгеймера.

— Может, и так.

— Он спит?

Я взглянул на малыша. Как это можно определить?

— Не знаю.

— Так посмотри.

Я осторожно освободил руку, которой держал ребенка, и легонько шлепнул его. Он опять заплакал.

— Спал. Но больше не спит.

Я опять прижал его к груди и стал баюкать. Теперь я не останавливался и продолжал укачивать его, Алисия уснула, а я стоял один-одинешенек, прижимая к груди своего сына. Я не возражал. О многом надо было мне подумать. Например: я все еще здесь? Какой из меня вышел папаша? Как мы с Алисией стали жить вместе? Простили ли меня мама с папой? Что я делаю целыми днями? Вернусь ли я обратно в свое время? У меня, конечно, не было ответа на все эти вопросы. Но если я реально заброшен в будущее, утром пойму это. Через какое-то время я положил ребенка в кроватку и лег обратно в постель. Алисия обняла меня, и я немедленно уснул.

Когда проснулся, я решил, что это был вещий сон. Я пошевелил ногой под одеялом, чтобы посмотреть, не задену ли Алисию. Но там никого не было, и я открыл глаза. Первая вещь, которая бросилась в глаза, был детский розово-голубой алфавит на стене. Я осмотрелся и заметил пустую кроватку. Я все еще находился в комнате Алисии.

Я встал и натянул брюки, висевшие на стуле Алисии. Это были мои брюки, я их узнал, но трусы под ними были новыми. Это был, должно быть, чей-то рождественский подарок, петому как мне трудно было представить себе, что я мог такие трусы купить. Они были с пуговицами, а я никогда трусы на пуговицах не покупаю — с ними куча возни.

Я прошел на кухню, чтобы увидеть, есть ли там кто, и там были Алисия, ее мама и папа. Там же был и ребенок. Он лежал на руках Алисии, зажав в ручке маленькую пластмассовую ложку и глядя на лампочку, горящую на потолке.

— Привет, Спящая Красавица, — сказала мама Алисии.

— Привет, — ответил я. Я хотел сказать: «Привет, миссис Бёрнс», но не знал, обращаюсь ли и сейчас к ней таким же образом, и мне не хотелось начинать день с разговоров о болезни Альцгеймера.

— Ты так странно вел себя ночью, что я дала тебе отоспаться, — сказала Алисия. — Тебе уже лучше?

— Не знаю, — ответил я, — а который час?

— Почти восемь, — ответила Алисия, как будто восемь утра — это обеденное время. — Но Руф ведет себя хорошо.

Я понятия не имел, что это значит.

— Вот как?

«Вот как» — самое безопасное, что можно сказать.

— Да. Семь пятнадцать. Ты хороший мальчик, Руф, правда? Да, хороший.

И она приподняла младенца и сдула крошку, прилипшую к его животику.

Этого ребенка — моего ребенка, ребенка Алисии, нашего ребенка — звали Руф. Чья это была идея? Что это значило? Может, я плохо расслышал? Может, мальчика звали Рут? Я скорее мог представить себе, что его зовут Рут, чем Руф. Рут, по крайней мере, имя. Правда, женское.

— Что у нас сегодня? — спросил папа Алисии.

— Днем я иду в колледж, а Сэм присмотрит за Ру-том, — сказала Алисия.

Честно говоря, она опять сказала «Руф», но я решил до поры до времени держаться за Рута. Это имя не доставит ему неудобств, пока он не пойдет в школу. А там уж он отбросит это дерьмо к черту.

— Ты идешь в колледж сегодня утром, Сэм?

— Думаю, да, — сказал я.

Впрочем, я не был уверен, потому что вообще не знал, что хожу в колледж, и где этот колледж, и что я там изучаю.

— Твоя мама поможет нам сегодня днем, да?

— Она... Сегодня...

— Да. Ты говорил, что она сегодня днем свободна.

— А, да... Значит, я ухожу, а она приходит.

— Это ты уж сам с ней договорись. Лучше позвони ей.

— Да-да, сейчас.

Мама Алисии взяла в руки чашку чая.

— Завтракай, если хочешь успеть в колледж, — сказала она.

На столе стояла миска молока и хлопья, я взял того и другого, и никто не сказал ни слова. По крайней мере, что-то я сделал как надо. Выглядело все так, будто я играю в какую-то игру, правила которой знают все, кроме меня. В любой момент я могу сказать или сделать что-то не то — и проиграю. Я пытался все обдумать. Занятия в колледже начинаются, должно быть, в девять, и мне, вероятно, нужно полчаса, чтобы добраться туда. В Лондоне до большинства мест полчаса езды. Я решил выйти в полдевятого. А до тех пор попытаюсь узнать, где это.

Хоть мне и не нужно было туда, я спустился в туалет под лестницей, заперся и оставался там больше, чем обычно люди сидят в туалете.

— У тебя все в порядке? — спросила мама Алисии, когда я вышел.

— Чуть-чуть с кишечником не в порядке.

— В колледж-то пойти сможешь?

— Да-да.

— Так идти нельзя. Пойди и надень пальто!

Моя куртка висела в прихожей среди других пальто. Я сделал так, как мне сказали, взяв куртку с собой. Потом я прошел на кухню, надеясь, что кто-то скажет мне что-то вроде: «Поторопись, Сэм, а то опоздаешь на автобус номер 8, идущий до такого-то и такого-то колледжа, и не успеешь в аудиторию 19 на лекцию по живописи и дизайну». Но никто ничего такого не сказал, и потому я сказал всем «до свидания» и просто ушел.

Я не знал, куда идти, и потому пошел домой. Там никого не было, и у меня не было ключа, так что это была пустая трата времени, но моя задача в том и заключалась, чтобы как-то провести время, так что я не имел ничего против. Я немного походил вокруг да около. Ничего не изменилось. Никто на летящем мотороллере не просигналил на всю округу. Это было просто будущее, а не такое, знаете ли, Будущее с большой буквы.

Слоняясь туда-сюда, я размышлял. В основном я повторял, снова и снова, одну простую мысль: у меня есть ребенок, у меня есть ребенок, у меня есть ребенок. Или: у меня будет ребенок, у меня будет ребенок, у меня будет ребенок (видите ли, я даже не мог точно сказать, есть уже у меня ребенок или только будет — закончилась моя прежняя жизнь навсегда, или ТХ как-нибудь вернет меня назад). И я думал о том, как поселился в доме Алисии и сплю с ней в одной постели, и я мечтал узнать результаты последних скачек, чтобы поставить на этих лошадей, если я когда-нибудь вернусь в свое время.

И еще я размышлял над тем, как ТХ сделал это, если это он. Я это видел так: если бы он сделал это раньше, до того, как у меня был секс с Алисией, в этом был бы смысл. Он мог таким макаром преподать мне урок. Если бы меня волшебным образом перенесли в будущее тогда, я мог бы прикинуть, ну, знаете: «Ага! Я пока что не хочу ребенка. Лучше вообще обойтись без секса». Но сейчас для урока поздновато. Если вернуть меня в мое время, там у меня будет на мобильнике сообщение о том, что моя бывшая девушка беременна, — ну и чему я могу в такой ситуации научиться? Это примерно то же самое, как если бы ТХ сказал: «Ты, сосунок! Не надо было тебе сексом заниматься!» (Это подразумевает только меня, а не таких, как сам он. К нему это не относится.)

Я вновь отправился домой и увидел Кроля, сидящего на ступеньках перед дверью в свою квартиру. В ногах у него лежала его доска, и он курил, похоже, не простую сигарету.

— Эй, Сэмми! Ты куда подевался?

Сначала я не хотел с ним говорить, потому что не мог ни с кем общаться без того, чтобы не выглядеть идиотом. Но потом я понял, что Кроль — идеальный собеседник для такого случая. Нельзя выглядеть как идиот, если разговариваешь с Кролем, если только рядом нет кого-то еще. Кроль не заметит. Я скажу ему все равно что, и он: а) не заметит этого и б) все равно об этом забудет.

Например:

— Сэм, — сказал он, когда я к нему подошел, — я хотел тебя спросить. Сколько лет твоей маме?

— Мы уже это обсуждали, Кроль, — ответил я.

— Че, серьезно?

— Да.

Он пожал плечами. Он все еще не вспомнил, но был готов принять на веру мои слова.

— Когда ты меня в последний раз видел? — спросил я.

— Не знаю. Как будто целая вечность прошла.

— Я был с ребенком?

— Ой, Сэмми, Сэмми, — забормотал он. — Такое уж ты мог бы запомнить. Даже я бы и то этого не забыл.

Я не так был в этом уверен.

— Я не то что забыл, — пояснил я. — Но я не помню, говорил ли тебе или нет.

— А и говорить не надо было. Я же тебя сто раз с ним видел. Ты приносил его показать своей маме, да? Малыш... как бишь его?

— Рут, — ответил я.

— А! Рут... Нет. Не так...

— Руф?

— Да, вот оно! Руф. Забавное имя. Что оно значит?

— Не знаю. Это идея Алисии.

— Я вот думаю, это не оттуда ли, знаешь, где... Как это называется?

— Не понимаю.

— А бруклинского Бэкхема знаешь?

— Да.

— Было написано, что, где он был, там...

— Запутал ты меня, Кроль.

— Дэвид Бэкхем со своей бабой, которая «Спайс», занимались сексом в Бруклине. И через девять месяцев у них родился ребенок. Такое слово... Мальчика Бэкхема... это самое... в Бруклине.

— Зачали?

— Точно. Я и думаю, вы его на крыше[2] зачали?

— Вот ты о чем! Нет.

— Это так, в голову пришло, — извинился Кроль.

— Так ты меня здесь видел много раз? — спросил я.

— Ага.

— Но я здесь больше не живу?

— Нет. Ты к девушке своей переехал и к ребенку вашему, говорят.

— Кто говорит?

— Ты и говорил. Что это ты выспрашиваешь? Сам про свою жизнь ничего не знаешь?

— Честно, Кроль? Что-то со мной случилось. Год жизни забыл — как корова языком слизнула.

— Ух ты!

— Да. Прямо сегодня. В голове моей сведения годичной давности. И я знать не знаю, что со мной случилось. Что у меня есть ребенок — и то не знаю. Хожу как чокнутый. Мне помощь нужна. Можешь кое-что рассказать? Кое-какую информацию...

— Хорошо. Ладно. Информация.

— Ага. Все, что может быть полезно, на твой взгляд.

— Кто победил в шоу «Большой Брат», перед тем как ты отрубился?

— Это не то, что я ищу, честно говоря, Кроль. Я пытаюсь выяснить, что со мной случилось, а не с целым миром.

— Это я знаю. У тебя родился ребенок, и ты переехал к своей девушке. А потом ты исчез.

И он издал звук, который должен был изобразить исчезновение: «Пффить!»

У меня холодок прошел по коже, будто я в самом деле перестал существовать.

— Приятно видеть, что это не так, — сказал Кроль, — потому что ты не первый человек в моей жизни, которого как корова языком слизала. Был парень по имени Мэтью, и я как-то ищу его, а он как раз...

— Спасибо, Кроль. До встречи!

Я был не в настроении выслушивать его истории.

— Ага. Ну да...

По дороге обратно к дому Алисии я нашел в кармане двухфунтовую монету и остановился у «Макдоналдса», чтобы купить чего-нибудь поесть. Я не помнил, сколько стоил чизбургер с картошкой фри, когда я в последний раз ел здесь, но не похоже было, что он сильно подорожал. Он не стоил тысячу фунтов или что-то в этом роде. Я еще колы смог купить, и осталась сдача. Усевшись за угловой столик в одиночестве, я начал есть свой бургер, но прежде чем откусил кусочек, меня громко стала приветствовать какая-то девчонка.

— О! Сэм, Сэм!

Я напрягся. Я никогда не видел эту девушку прежде. Она была негритянкой, лет семнадцати или около того, и с ней был ребенок. Она вынула ребенка из коляски, посадила к себе на колени и начала есть.

— Иди сюда! — позвала она меня за свой столик.

Мне не хотелось туда идти. Но откуда я знал, может, мы с ней лучшие друзья? Я снова сложил все на поднос и пошел к ней через весь зал.

— Как дела? — спросил я.

— Ну, ничего. Только полночи спать не могла.

— Ужас, правда?

Кажется, это то, что надо сказать. Молодые родители часто так жалуются друг другу.

— Как Руф? — спросила она.

Его определенно зовут Руф. Все его так называют.

— Спасибо, нормально.

— Видел кого-нибудь? — спросила она.

— Нет, — ответил я. И добавил: — Кого именно?

Я рассчитывал, что, узнав имена, пойму, что это за девушка и откуда я ее знаю.

— Ну, знаешь, Холли, например. Или Николь...

— Нет. — Я узнал целых два новых женских имени разом. — Целую вечность их не видел.

Внезапно она подняла ребенка и понюхала его попку. Если у тебя ребенок, ты, видимо, проводишь за этим занятием половину жизни.

— Фф-у. Пойдем-ка, юная леди...

— Можно с вами? — спросил я.

— Зачем? Сменить ей подгузник?

— Хочу посмотреть, как ты это делаешь.

— Зачем? У тебя же это хорошо получается.

Откуда она знает? С какой стати я сменял подгузники Руфу у нее на глазах?

— Да, но... Мне не нравится... Хочу попробовать немного иначе.

— Не так много способов снимать и надевать подгузники, — улыбнулась она.

Я решил держать язык за зубами, чтобы не сморозить новую чушь. Мы спустились по лестнице.

— Нам придется пойти в женский туалет, ты в курсе? — спросила она.

— Нормально, — ответил я.

Это не выглядело нормально, но меня реально беспокоило, как я буду менять подгузники. Судя по тому, что я видел ночью и утром, существовало не так много вещей, которым я не мог бы научиться сам. В основном все сводилось к тому, чтобы поднять ребенка и правильно взять его — это я могу. Правда, я даже не знаю, как раздевать ребенка. Я боюсь переломать при этом ему руки и ноги.

Слава богу, в женском туалете никого не было. Она открыла пристенный складной стол и положила на него ребенка.

— Я делаю это вот так... — сказала она.

Она как будто разорвала надвое то подобие комбинезончика, в котором находился ребенок (и когда она сделала это, я увидел множество кнопочек на штанишках и вокруг попки), потом потянула ножки ребенка на себя и ослабила тесемки по краям подгузника. Затем одной рукой задрала ножки, а другой взяла влажную салфетку и ею промокнула попку. Испражнения сами по себе были не так уж и ужасны. Их было немного, и они пахли скорее как молоко, чем как собачье дерьмо. Потому я и не хотел делать этого ночью. Я боялся, что это пахнет собачьим дерьмом, или человечьим, все равно, и меня вырвет. Моя новая знакомая сложила грязный подгузник, бросила его в синий мусорный мешок для влажных отбросов и за десять секунд натянула новый подгузник.

— Ну как? — спросила она.

— Восхитительно! — ответил я.

— Что? — спросила она.

— Просто блеск, как ты это проделываешь, — сказал я, и я в самом деле так думал. Это была самая невероятная вещь, какую я видел в жизни. Во всяком случае, это была самая невероятная вещь, какую я видел в женском туалете.

— Но ты умеешь это делать сам, — сказала она.

— Умею?

Я не мог этому поверить. Если я научился такому за считанные недели, значит, я умнее, чем сам о себе думал.

В кармане моей куртки оказалась связка ключей, так что я смог сам войти в дом Алисии, после того как минут двадцать тыкался не тем ключом не в то отверстие. Моя мама была уже здесь; она сидела за кухонным столом и держала на руках Руфа. Она выглядела старше, моя мама, и не на год старше, а больше, если понимаете, что я имею в виду, и я надеюсь, что морщины на ее лбу появились не из-за меня. И все-таки я был так рад увидеть ее! Я почти побежал к маме, но скорее всего я виделся с ней вчера, так что, если бы я бросился в ее объятия, это выглядело бы странно.

— Это папка, — сказала она, и я, разумеется, начал озираться, ища того, к кому относились эти слова, а потом рассмеялся, как будто это была шутка.

— Алисия впустила меня, но она решила пройтись, — сказала мама. — Вернее, я заставила ее выйти подышать воздухом. Мне показалось, она выглядит неважно. А больше никого нет дома.

— Ну и посидим втроем, — ответил я. — Это славно.

Я решил, что слов достаточно. Я, моя мама и ребенок — это мило, правда? Но я чувствовал себя по-прежнему неуютно, потому что не знал, о чем говорить. Может, я в этой жизни ненавижу маму, или она меня, или мама с Руфом терпеть не могут друг друга... Откуда я знаю?

— Как твой колледж?

— Все в порядке, — ответил я.

— Алисия говорила мне, что у тебя неприятности.

Это было что-то вроде компьютерной игры — пробираться по миру будущего. Надо было смотреть себе под ноги и не медлить. Ты идешь по прямой дороге, и вдруг что-то появляется прямо перед тобой, и надо сворачивать. Почему у меня должны быть неприятности. Я решил, что их не будет.

— А... — сказал я, — это. Это ничего.

Она посмотрела на меня.

— Точно?

— Да. Честно.

И я говорил честно, как ни посмотри.

— Как дела? — спросила она.

— Более или менее. А у тебя как?

Я не хотел разговоров о себе, потому что о себе я на самом деле ничего не знал.

— Да все нормально, — ответила она. — Очень устала.

— Ох, ну...

— Ну и парочка, да?

И она засмеялась. Или издала звук, который чем-то напоминал смех. Почему мы — парочка? Что она имела в виду? Я миллион раз слышал, как люди, похожие на мою маму, говорят: «Ну и парочка», но никогда не думал о том, что это может значить. Теперь я пытался вспомнить, когда и почему люди такое говорят. Внезапно мне удалось расслышать эти слова. В прошлом году или в позапрошлом, это зависит от того, какой сейчас год, мы оба получили пищевое отравление — нам подсунули какую-то гадость навынос. Мне было плохо, и ей было плохо, и мы по очереди бегали в ванную блевать. «Ну и парочка», — сказала она тогда. И другой раз... Мы с Кролем вернулись из Грайнд-Сити, оба все в синяках, у Кроля кровь из носу, у меня щека исцарапана. «Ну и парочка», — сказала она, когда увидела нас. Значит, это говорят, когда что-то идет не так, когда двое страдают или с ними не все в порядке и когда есть основания считать, что с ними это произошло по одной и той же причине.

— Мы пойдем погуляем с ним? — спросила мама.

— Да, хорошо бы, — ответил я.

— Тогда я схожу в туалет. В сотый раз сегодня.

Она подняла Руфа и передала его мне через стол. Мама сидела у окна, на кухонном стуле, и я не мог разглядеть ее как следует. Но когда она отодвинула стул и встала, я обнаружил, что у нее под джемпером — футбольный мяч.

— Мама! — воскликнул я. — Что это ты?..

И запнулся. Это был не футбольный мяч. Никакого мяча у мамы под джемпером не было. Моя мама была беременна.

Я издал звук:

— Упс!

— Знаю, — сказала она. — Я сегодня толстовато выгляжу.

Не помню, как я прожил остаток дня. Я, должно быть, выглядел рассеянным и странноватым, но мяч под маминым джемпером был для меня последней каплей. Если бы это будущее буквально наступило... Я имею в виду, что не так страшно, если бы это просто происходило день за днем. Но пропустить такой здоровый кусок времени... Это было скверно. У меня от этого голова шла кругом.

Мы положили ребенка в такой особый рюкзачок, который носишь спереди, а не сзади. Нес его я, потому что мама не могла, и, думаю, еще и потому, что это был мой ребенок, а не ее, и у меня от него вся грудь вспотела, а он спал себе. Мы пошли в парк и там ходили кругами вокруг маленького озерца, и я не пытался ничего сказать, так что по большей части мы молчали, но мама время от времени задавала мне вопрос. Например: «Как у вас сейчас с Алисией, ладите?», или «Нетрудно это — жить в чужом доме?», или «Ты уже думаешь о том, чем заниматься на следующем курсе?», а я отвечал на все «Нормально», «Не так уж и страшно» или «Не знаю». Мне представлялось, что это те слова, которые я могу сказать, зная ответ или нет. Мы зашли выпить по чашке чая, а потом я — извините, мы, если считать Руфа за отдельную личность, — провожал маму домой. Я не зашел с ней. А то бы захотел там остаться.

Назад я возвращался по берегу Нью-Ривер, а парень сидел на скамейке, в одной руке держа сигарету, а другой катая взад-вперед коляску.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я Жилль, — напомнил он. — Виделись на курсах по уходу за...

Никогда в жизни я его не встречал. Он был довольно крутого вида, в клевом прикиде, немного меня постарше.

— Ты больше туда не вернулся, правда?

— Думаю, нет.

Дурацкий ответ. Я понял это, как только произнес его. Уж я-то должен знать, вернулся я или не вернулся куда-то! Даже если я там еще ни разу не бывал...

— Кто у вас? — спросил он, кивнув в сторону Руфа.

— Мальчик.

— Как зовут?

— Ох, — сказал я. — Это сложно.

Этот ответ мне самому нравился не слишком, но вдаваться в весь этот кошмар с Руфом мне тоже не хотелось.

Он с удивлением посмотрел на меня, но решил не повторять вопроса.

— А у вас? — спросил я.

— Да, мальчик, Йошу. Ну и как?

— Сам знаешь.

— Да, — ответил он. — А можно спросить кое-что? Твоя-то... ну, подруга твоя — она счастлива?

— Да, — сказал я. — Выглядит отлично.

— Везет людям.

— Да.

— А моя — ужасно, — сказал он.

— Ох...

— Кричит все время. Пальцем к ней не притронься.

— Ох...

— Я не о сексе, — пояснил он. — Знаешь, я вообще не... После кое-чего.

— Нет?

— Она как будто не хочет, чтобы я ее обнимал. Как ледышка. Я даже не знаю, хочет ли она ребенка брать на руки, между нами говоря.

— Вот как, — ответил я.

— Сил моих нет, честно скажу. Сам не знаю, что делать.

— Ух ты!

Я не думал, что мог бы что-то ему по-настоящему посоветовать, даже если бы я не был так растерян. Вот если бы мне было лет пятьдесят, тогда я мог бы что-то дельное сказать этому парню о его проблемах.

— Напиши письмо в журнал, — предложил я.

— Чего-чего?

— Ну, знаешь, в женский журнал какой-нибудь.

Я иногда заглядывал на страницу писем читателей в женском журнале, который выписывала моя мама. Это было все равно что подсматривать за чужим сексом.

На него это не произвело впечатления.

— Мне нужно срочно...

— Такие журналы выходят раз в месяц. Сейчас середина месяца, и, если напишешь быстро, получишь ответ уже в следующем номере.

— Да. Спасибо.

— Все пучком. Нам пора, — сказал я. — До свидания.

Я видел, что он хочет еще поговорить, но я уже отошел.

Днем и вечером не случилось ничего важного. Мы ели все вместе, Алисия, ее родители и я. А потом смотрели телевизор, пока Руф спал. Я делал вид, что меня ужас как занимают передачи, но на самом деле я не имел представления о том, что смотрю. Я просто сидел, и тосковал по дому, и мне было грустно, и жалко себя. Даже если я вернусь к своей прежней жизни, она продлится недолго. Я включу мобильник, прочитаю сообщение о том, что меньше чем через год у меня родится ребенок, и мне придется жить с людьми, которых я и не знаю и не особенно хорошо к которым отношусь. Я хотел, чтобы меня вернули в то время, когда я знать не знал никакой Алисии и вообще не интересовался сексом. Если Тони Хоук сделает так, чтобы мне опять было одиннадцать, я больше ни во что такое не вляпаюсь. Я стану христианином или кем-нибудь в этом роде из тех, кто никогда ничего подобного не сделает. Я считал, что они сумасшедшие, но это ведь не так, правда? Они знают, что делают. Им не приходится смотреть телевизор с чужими мамой и папой. Они смотрят телевизор у себя дома, в своей комнате.

В десять мы пошли спать, но не выключили свет, потому что Алисии надо было покормить Руфа. Когда она закончила, она попросила меня переменить ему подгузник.

— Мне? Ему?

— Опять дурачишься?

— Нет, — сказал я. — Извини. Это было, знаешь... Теперь я понял, что ты права.

Подойдя к ребенку, я услышал звук, похожий на то, как йогурт вытекает из дырочки в упаковке.

— Блин, что это?

Алисия рассмеялась, но я действительно не понимал.

— Хорошо поработали, молодой человек!

Я не сразу, но понял, что скрывалось за ее словами. Звук выливающегося йогурта — это был музыкальный номер какающего Руфа.

Я взял его на руки и направился к ванной.

— Куда ты?

Я не знал, куда иду. Я просто шел. Шел и шел.

— Я просто...

Но достойный ответ не приходил мне в голову.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Конечно.

Я был уверен, но это никак не объясняло, куда я иду. Я застыл на месте.

— У нас есть подгузники?

Внезапно я заметил, что в торце кровати Алисии стоит старый ящик с игрушками. Когда я в последний раз был в этой комнате, он был забит всякой всячиной, в которую она играла, когда была маленькой. Сейчас там лежало что-то вроде поролонового матрасика, рядом на полу валялись мешочки с подгузниками и коробочки с влажными салфетками вроде той, которой воспользовалась та негритянка в «Макдоналдсе».

Руф спал. Веки выглядели опухшими, будто он был горьким пьяницей. Я расстегнул кнопочки на комбинезоне, опустил ножки и ослабил тесемку по краям подгузника, как делала та девушка. А потом... Вас, наверное, достало объяснение, как меняют подгузники. А если так, я и не собираюсь вас учить. Суть в том, что я сделал это, ничего особенно не перепутав. Не могу вспомнить, когда в последний раз был так собой доволен. Может, когда впервые переспал с Алисией. Что забавно, если задуматься. В первый раз я был горд собой, переспав с ней. А второй раз — сделав кое-что с тем, кто получился вследствие того, что я переспал с ней.

Может, именно этого и хотел ТХ, забросив меня в будущее? Может, он хотел поучить меня менять подгузники? Трудный способ, согласитесь? Он мог просто направить меня на курсы.

— Ты любишь меня, Сэм, правда? — спросила Алисия, когда я уложил Руфа обратно в кроватку и мы легли в постель. Я просто примостился рядом с ней и притворился спящим. Я не знал, люблю я ее или нет. Откуда мне знать?

Я спал долго, долго, долго, но когда я проснулся, стояло утро. Я находился в собственной постели, хотя больше не ощущал ее своей собственной. Собственная постель — это место, где чувствуешь себя в безопасности, а я больше не чувствовал себя в безопасности. Я знал все, что со мной может случиться, и чувствовал, что моя жизнь кончена, сколько бы лет мне не довелось еще ходить по земле и дышать воздухом. Я был стопроцентно уверен, что Алисия беременна. И если я видел собственную жизнь, проживать ее так мне не хотелось. Я хотел, чтобы вернулась моя прежняя жизнь, хотел чьей-то чужой жизни. Только не этой!

7

Летом, перед тем как все это случилось, мы с мамой отдыхали в Испании и проводили уйму времени в баре с одной английской семьей по фамилии Парры, которые жили в Гастингсе. Семейка была что надо. У них было двое детей: Джимми, который был старше меня месяцев на шесть, и еще его сестренка Скарлет двенадцати лет. А маме нравились их родители. Тина и Крис. Они сидели в английском баре, вечер за вечером, и по-всякому поносили приходящих сюда англичан. Я этого не понимал, но им все казалось ужасно забавным. Через несколько недель после нашего отпуска мы с мамой съездили в Гастингс на электричке, чтобы повидать их. Мы развлекались игрой в мини-гольф рядом с берегом моря, и ели рыбу с чипсами, и бегали по камням. Мне понравилось в Гастингсе, поскольку это приморский курорт, и он выглядел не так жалко, как другие места, и к тому же там была маленькая канатная дорога, которая вела на вершину скалы. Больше мы Парров не видели. Мы получили от них открытку к Рождеству, но мама в этот год так и не собралась отправить рождественские открытки, и они после этого, должно быть, на нас обиделись.

И вот Гастингс оказался первым местом, которое пришло мне на ум, когда я проснулся тем утром, после того как меня забросили в будущее. Я был уверен, что Алисия беременна и что быть отцом я не готов, посему должен убраться из Лондона и больше никогда не возвращаться, а Гастингс — единственный город во всей Англии, о котором я имел хоть какое-то представление. Мы никогда никуда не выезжали, кроме Испании, а я в одиночку не могу уехать за границу — без денег и кредитной карты. Поэтому я позавтракал с мамой, а когда она ушла на работу, упаковал рюкзак, взял свою доску и отправился жить в Гастингс.

Я знал, что веду себя как трус, но иногда приходится так поступать, правда? Какой смысл храбриться, если тебя вот-вот погубят. Допустим, ты свернул за угол, а там пятьдесят террористов из «Аль-Каиды». Даже не пятьдесят — всего пять. Одного с автоматом и то достаточно. Может, и неприятно спасаться бегством, а другой выбор-то есть? Ну хорошо, я завернул за угол, и там нет «Аль-Каиды» с автоматами, а есть только грудной ребенок. Но в моем мире ребенок, даже без автомата, все равно что террорист с автоматом, если подумать, потому что Руф так же может похоронить мои шансы поступить в колледж живописи и дизайна, как «Аль-Каида». И если на то пошло, Алисия — вторая «Аль-Каида», плюс ее родители, плюс моя мама, потому что, когда она узнает, что случилось, она в прямом смысле слова убьет меня. Так что у меня за углом пять «Аль-Каид» разом. А чтобы сбежать в Гастингс или куда угодно — и одной достаточно.

У меня было сорок фунтов, которые я берег на пару скейтинговых наворотов, но они подождут, пока я доберусь до Гастингса, найду там жилье, работу и все такое. Сорок фунтов на дорогу до Гастингса хватит, а там я надеялся подобрать место с ночевкой и завтраком, а потом устроиться на непыльную работенку где-нибудь рядом с пляжем. Там был, например, огромный боулинг-центр, где мы играли с Джимми Парром, и там работал классный мужик. Может, он возьмет меня к себе на работу, а если нет, то можно сунуться на лодочную станцию на озере. А можно и на игровых автоматах деньги разменивать, но это не совсем то, чего мне хотелось бы. Так или иначе, есть куча вещей, которые я мог бы делать, и любая из них лучше, чем менять подгузники Руфу и жить вместе с папой и мамой Алисии.

До пересадки я доехал в метро по своему проездному, а потом за двенадцать фунтов добрался до Гастингса, так что у меня осталось двадцать восемь бумажных фунтов и кое-какая мелочь, в том числе три фунтовые монеты. Хорошо эмигрировать в Гастингс — лучше, чем, скажем, в Австралию. Все дорожные расходы позади и еще остался тридцать один фунт. И потом, я уехал из дома в девять тридцать и уже к ланчу прибыл на место.

Я прошел вдоль всего пляжа (это заняло-то всего минут десять) и купил чипсов в одном из магазинчиков, где торговали чипсами и рыбой, и около скромного гольф-клуба уселся на скамейку. Думаю, от увиденного мне стало чуть-чуть грустно: семейная игра в гольф, совсем как я год назад. Я заметил, как парень моих лет играет с мамой и младшим братиком, и по одному его виду можно было определить отсутствие у него каких бы то ни было проблем. Он загонял шарик в восьмую лунку, а тот откатился назад, и мама с братиком стали над ним смеяться. Поэтому он швырнул клюшку и уселся у стенки, так что, выходит, и у него возникли затруднения. Именно в этот момент он бросил взгляд на меня, жующего чипсы, и я прочел по глазам: «Хорошо бы мне с ним поменяться местами». Потому что я-то выглядел так, будто сложностей у меня нет. Я не был увальнем вроде него, и никто в моей семье надо мной не потешался, и солнце светило мне в лицо. А потом мне стало не так уж грустно, потому что все это было правдой, и я бежал в Гастингс от своих огорчений и забот, а это значит, что они остались в Лондоне, а здесь, на берегу моря, их не было. И пока я не включу свой мобильник, все беды, все дурные новости останутся в Лондоне.

— Эй! — сказал я этому парню. — Ты что, разглядываешь мою штуковину?

Я указал на доску в мешке, и он кивнул. Тогда я встал, спустился по гальке к морю и зашвырнул мой мобильник в воду так далеко, как только мог. Легко. Все прошло. Я вернулся на скамейку и провел счастливые тридцать минут, глядя на море будто с палубы корабля.

В большой боулинг никто не играл, а мужик, который здесь всем заправлял, сидел на табурете, курил и смотрел на воду.

— Привет! — сказал я.

Он поднял бровь, или, по крайне мере, мне почудилось, что он это сделал. Похоже, это была его манера отвечать на приветствие. Глаз от газеты он не оторвал.

— Помните меня?

— Нет.

Конечно, он меня не помнил. Тупица я. Я просто нервничаю, потому не очень-то проворно рассуждаю.

— Помощь не нужна?

— Какая такая помощь?

— Ну, работы здесь много, верно? Когда я в прошлом году играл, тут была очередь.

— Ну а ты чем можешь помочь, если будет очередь? Люди просто стоят. Мне от этого ни жарко, ни холодно. Вышибала мне не нужен.

— Нет-нет, я не об очередях. Я думал, что вам, может, нужен человек, чтобы кегли расставлять и все такое.

— Слушай, здесь и для меня-то одного настоящей работы нет, а для других и подавно. Хочешь расставлять кегли, милости прошу, но платить я за это не буду.

— Э, нет. Я ищу работу. Заработок. Деньги.

— Тогда ты обратился не по адресу.

— А других мест в этом роде не знаете?

— Нет, я имею в виду — ты не тот город выбрал.

Он указал рукой в сторону пляжа, по-прежнему не отрывая глаз от газеты. Там торчал лишь тот невезунчик, играющий в мини-гольф, а на лодках — никого, на трамплине — никого, на канатной дороге — четыре или пять семей, и парочка старушек потягивает чай в кафе.

— А сегодня еще хорошая погода. В дождь здесь еще хуже! — И он засмеялся. Не то чтобы засмеялся даже, так, хихикнул разок.

Я постоял здесь мгновение. Я догадывался, что не найду в Гастингсе хорошей работы по части графики, дизайна или чего-то такого, потому на многое не замахивался. Но я думал, что в одном из таких мест подберу какую-нибудь работенку на лето. Ничего особенно крутого, но где-то сорок фунтов наличными в день заработаю. В прошлом году, когда мы были здесь с Паррами, ели мороженое и играли в гигантские кегли, я мечтал о чем-то подобном. И действительно на пляже и вдоль берега моря почти не было народа. Я каким-то образом ухитрился об этом забыть. Или, может быть, я и помнил, но не отдавал себе отчета, к чему это приведет на практике. Я только думал, что это, должно быть, скучная работа, все время сидеть и ждать посетителей. До меня не доходило, что это вообще не работа.

Сунулся в пару других мест. Я побывал на рынке, в паре дешевых магазинчиков, даже на канатной дороге, ведущей на скалу, но нигде ничего не обломилось, и большинство людей, с которыми я разговаривал, просто отшучивались.

— Сегодня у меня невпроворот работы. Сам не знаю, справлюсь ли... — отвечал человек на канатной дороге. Он склонился над столом, листая каталог рыб. Посетителей у него не было.

— Есть для тебя хорошая работенка, — ухмыльнулся парень с водных трамплинов. — Греби отсюда и прихвати по дороге детишек. Увези их в Брайтон, а то и прямо в Лондон. — Он играл в какую-то игру на своем мобильнике. Желающих покататься не было и у него тоже.

— Мать твою! — разозлился мужик в зале игровых автоматов. Это уже была не шутка.

Я попил чаю с чипсами, а потом стал искать пристанище, где можно остановиться. На самом деле я искал постоянное место жительства, ведь вернуться домой я уже не смогу, но старался об этом не думать. Таких маленьких гостиниц здесь было множество, если отойти подальше от центра, и я выбрал самую нелепую из них, потому что хорошо понимал, что на образцовую у меня не хватит денег.

Внутри гостиницы пахло рыбой. Большая часть Гастингса пованивает рыбой, и ты этого стараешься не замечать. Даже душок тухлой рыбы около места стоянки высоких черных рыбацких шхун не раздражает, потому что ты понимаешь: именно так здесь и должно попахивать. Если есть рыболовные суда, думаешь ты, должна быть и тухлая рыба, а рыболовные суда — это хорошо, значит, ты примиряешься и со всем, что с этим связано. Но тяжелый дух рыбы в гостинице — это совсем другое дело. Это вроде той вони, которую иногда чувствуешь в домах стариков, когда кажется, что запашок впитался в ковры, в занавески, в их одежду. Запах рыбы у стоянок — это здоровый в своем роде дух, пусть даже рыба не очень-то свежая, иначе она не стала бы тухнуть. Но когда он впитывается в занавески, это уже не здорово. Приходится закрывать рот и нос краем футболки, будто преступник, скрывающий свое лицо, и так дышать.

На стойке красовался звонок. Я дотронулся до него, но никто не появился. Я стал наблюдать, как древний старичок-постоялец пробирается по фойе в ходунках для инвалидов.

— Что вы стоите, барышня? Откройте-ка мне дверь!

Я огляделся, но не увидел никакой девушки. Этот старикан обращался ко мне, но даже если бы он назвал меня «молодой человек», все равно это прозвучало бы не слишком вежливо. Откуда я знаю, что он хочет, чтобы я открыл перед ним дверь? Но он не назвал меня «молодой человек», он назвал меня «барышня» из-за моих длинных волос, должно быть, потому что юбку я не ношу и не прожигаю жизнь, посылая сообщения на мобильник.

Я отворил дверь, он что-то пробормотал и запередвигался дальше. Далеко он уйти не мог, однако, потому что на улицу вела лестница ступенек в двадцать.

— И как я спущусь? — сердито спросил он.

Старикан посмотрел на меня так, будто я эти ступеньки здесь вырубил за последние два часа, чтобы не дать ему сходить в библиотеку, или в аптеку, или в казино — уж куда он там собрался.

Я пожал плечами. Мне он уже успел надоесть хуже горькой редьки.

— А как вы вошли?

— Моя дочь! — закричал он как будто нарочно, чтобы весь мир был в курсе того, что у этого старого пердуна есть дочка и что она помогла ему подняться по ступенькам в дешевенькую гостиницу.

— И что, позвать ее?

— Ее здесь нет, правда ведь? О господи! Чему сейчас учат в школах? Не здравому смыслу — это уж точно.

Я не собирался предлагать ему помощь. Прежде всего, это, похоже, заняло бы часа два. А во-вторых, он был жалким старым хамом, поэтому я не считал нужным ради него трогаться с места.

— А вы мне помочь не собираетесь?

— Ладно, давайте.

— Хорошо. Я так и думал. Вот ответ на все вопросы о нынешней молодежи, какие я только мог бы задать.

Я предполагаю, что сейчас некоторые из вас скажут: Сэм — такой милашка! Старикан грубо с ним разговаривал, а он все равно помог ему спуститься с лестницы. Но я знаю, что скажут другие: будь он хоть чуточку приличным человеком, не сидел бы он в Гастингсе, а находился бы в Лондоне и ухаживал там за своей беременной подругой. Ну, бывшей подругой. Так что этот наглый старикан — наказание Божье! И, если честно, я с этим вообще-то согласен. Не хотел я связываться с пенсионерами, но это гораздо предпочтительнее тому, что ждет меня дома. Я внезапно вспомнил о том, что мой мобильник на морском дне просто разрывается от сообщений и что все рыбки наверняка ужасно удивлены.

Сопровождение его на улицу заняло все-таки меньше двух часов, хотя эти украденные пятнадцать минут показались долгими, как два часа, поскольку мои руки основательно застряли под мышками у старика. Он переносил свои ходунки со ступеньки на ступеньку, а я тем временем не давал ему упасть вперед или назад. Если бы он навернулся вперед, его было бы не остановить, что страшно себе представить. Если бы он завалился назад, он просто расшиб бы себе зад, а скорее всего — сбил бы меня с ног. Это была долгая дорога вниз, и ступенек было много, и я думал, что, если он и дойдет до конца, придется подбирать за ним все, что он утратил по пути — руки, ноги, уши, — потому что они, казалось, были плохо прикреплены к телу.

При каждом поступательном движении он кричал:

— Вот оно! Я иду! Вы убили меня! Спасибо за безделицу!

Можно было подумать, что если он не будет этого кричать, то не сможет сделать ни шагу. Так или иначе, мы добрались до тротуара, и он заковылял вниз по склону к городу. Вдруг старик обернулся.

— Я вернусь через полчаса! — проорал он.

Это была явная ложь, потому что за полчаса он и одного квартала не прошел бы, но не в этом дело. Наглец предполагал, что я буду его ждать.

— Через полчаса меня здесь не будет, — ответил ему я.

— Делайте, что вам сказали.

— Нет, вы слишком уж много хамите.

Я обычно не огрызаюсь, но для такого человека можно сделать исключение. И я больше не школьник, и больше не живу дома, так что, если собираюсь в Гастингсе кормиться за свой собственный счет, я должен уметь дать отпор, не то всю жизнь проторчу у дешевой гостиницы, ожидая пенсионеров.

— Кстати, я не девушка.

— Да я давно это заметил, — ухмыльнулся старикан. — Но я ничего не сказал, потому что решил, что ты расстроишься и острижешь волосы.

— Ну, до свидания, — буркнул я.

— Когда?

— Ну... не знаю. Может, когда и свидимся.

— Через полчаса.

— Меня здесь не будет.

— Да я заплачу тебе, дурак. У меня нет иллюзий, что кто-нибудь что-нибудь будет делать даром. В наши-то дни! Три фунта — за дорогу вверх и вниз. — Он указал на ступеньки. — Двадцать фунтов в день, если будешь делать все, что я скажу. Деньги есть. Деньги не проблема. Выбраться из этого жуткого места, чтобы сберечь их, — вот проблема.

Я нашел работу. Первый день в Гастингсе, и вот уже при деле! В этот момент я был совершенно уверен, что смогу сам себя прокормить.

— Полчаса?

— Эге, деньги тебя заинтересовали. Небеса закрыты для тех, у кого не осталось в сердцах доброты.

И он заковылял... Ну, я собирался сказать, что он хромал, но это не совсем точно, потому что двигался он так медленно, что никуда на самом деле не шел. Я мог наблюдать за ним пятнадцать минут, и все равно, если бы надумал сплюнуть жевательную резинку, попал бы ему в макушку. Так что лучше назовем это так: он ковылял.

Я еще не снял номера. Я зашел, позвонил и стал молить Бога, чтобы больше ни один старпер не появился в фойе и не попросил меня о помощи. А если появится, то что? И меня осенила свежая мысль. Может, удастся заработать чуть побольше, чем на еду и жилье. Может, это перст судьбы — старички. Но никто не появился, кроме женщины-администратора, а она могла передвигаться автономно.

— Чем я могу помочь вам? — спросила она.

Я сразу понял, почему здесь так пахло рыбой. Рыба не воняет рыбой так, как смердела эта женщина. Как будто она тысячу лет подряд варила селедку или что-нибудь в этом роде.

— Мне нужна комната, — сказал я.

— Для вас?

— Да.

— А она где?

— Кто?

— Как вы думаете, сколько мне лет?

Я уставился на нее. Я прежде уже играл в такую игру с одной из маминых подруг. По каким-то причинам она спрашивала меня, сколько ей, на мой взгляд, лет, и я ответил: «Тридцать шесть». А ей было тридцать один, и она расплакалась. А эта женщина — ей точно было, ну, не знаю, не меньше сорока. Но ей могло быть и шестьдесят пять. Мне-то знать откуда? Вот я и стоял перед ней, открыв рот.

— Я помогу вам, — сказала женщина. — Как вы думаете, я больше одного дня живу на свете?

— Да, — ответил я. — Это точно. Вы гораздо старше одного дня.

И она даже чуть поморщилась, когда я произнес это — будто я назвал ее жуткой старой ведьмой! — а я ведь только подтвердил, что она не новорожденный младенчик. И как говорить с такими людьми? Вы столь молодо выглядите, что похожи на однодневного ребеночка? Этого они хотят?!

— Да, — согласилась она. — Я не вчера родилась.

— Нет, не вчера.

А, теперь я понял, к чему она.

— И я знаю, что девушка ждет на улице.

Девушка! Это занятно. Она думает, что я снимаю комнату в отеле, чтобы переспать с девушкой, хотя на самом деле я не собираюсь спать ни с одной женщиной до конца моих дней, если от этого она может забеременеть.

— Пойдите и посмотрите.

— Ой, да я знаю, она стоит на улице. Вы, может быть, наивны, но не совсем же вы рехнулись.

— Я никого не знаю в Гастингсе. — Я не считал нужным вдаваться в историю с Паррами. Ей до этого дела нет. — Я не знаю никого в Гастингсе. И не люблю девушек.

Это, очевидно, было ошибкой.

— Мальчиков тоже. Я не люблю ни девочек, ни мальчиков.

Все равно это звучало нелепо.

— То есть как друзей я их люблю. Но жить в одной комнате в гостинице ни с кем из них не хочу.

— Ну так что же вы здесь делаете? — спросила она.

— Это долгая история, — ответил я.

— Уж побьюсь об заклад.

— Можете побиться. — Она начинала меня раздражать. — Можете деньги поставить.

— Непременно.

— Ну так давайте.

Этот разговор становился глупым. Никто не будет биться об заклад, что моя история — длинная, а ведь я собирался поговорить не об этом, а о том, где мне провести ночь.

— Так вы не поселите меня?

— Нет.

— Ну и что мне делать?

— Ой, да тут куча мест, где с вас с радостью возьмут деньги. Но мы не из таких.

— Один из ваших постояльцев меня нанял, — сказал я. Сам не понимаю, почему я так вцепился в эту гостиницу. Была куча других мест, в которых пахло, возможно, капустой, или прогорклым салом, или чем-то еще, но не рыбой.

— Это правда?

Она уже посчитала разговор законченным, и ей было неинтересно. Она стала шарить по столу, смотреть, нет ли сообщений у нее на мобильнике и так далее.

— Да. Я обещал ему, что помогу подняться по лестнице через несколько минут. Он ходит в таких, знаете, инвалидных ходунках.

— Мистер Брэди?

Она взглянула на меня. Она боялась его, это можно было прочесть по ее глазам.

— Не знаю, как его зовут. Такой грубый старик. Я только встретил его, а он предложил мне быть его помощником.

— Помощником? Что это значит? Помогать ему с составлением налоговой декларации?

— Нет. Помогать ему подниматься и спускаться по ступенькам. Подавать ему разные вещи, может быть. — Очевидно, последнее я додумал, ведь мы с ним не успели обговорить мою работу в деталях. — Неважно. Он предупреждал меня о вас.

— Что он сказал?

— Сказал, что не позволит вам прогнать меня, в противном случае устроит вам веселую жизнь.

— А он и так устраивает нам веселую жизнь.

— Тогда вопрос в том, хотите ли вы, чтобы стало еще веселее?

Она повернулась ко мне спиной, и я подумал, что это ее способ сказать: «Садитесь! Будьте как дома!»

Вот я и сел на скамейку перед стойкой администратора. Там лежал гостиничный буклет, и я начал листать его, надеясь выяснить что-то о моем новом доме, и через какое-то время услышал, как мистер Брэди вызывает меня:

— Ох! Тупой мальчишка. Где ты?

— Это меня, — сказал я администраторше.

— Ну так иди и помоги ему, — ответила она. — И номера на двоих я тебе не дам.

Номер на одного стоил двадцать фунтов за ночь. А мистер Брэди обещал мне двадцать фунтов за день. Значит, я мог только спать за эти деньги. Вот вам и история о том, как я нашел жилье и работу в Гастингсе.

8

Осмотрев номер и разложив вещи, я сказал себе: «Все пучком». Это было словно наваждение какое-то. Конечно, я оказался в чудном городе, в странной комнате и дышал рыбным духом, однако не такое уж это злое колдовство. Я принял душ, снял футболку, лег в постель и уснул. Все пошло наперекосяк где-то в середине ночи.

Я уверен, что спал бы как убитый, не начни мистер Брэди барабанить в дверь в четыре часа утра.

— Тупица! — кричал он. — Тупица, ты здесь?!

Сначала я не откликался, потому что надеялся, что он вернется в свою комнату, если я попросту не буду обращать на его призывы внимания. Но он продолжал барабанить, и несколько других постояльцев открыли двери и стали ругаться с ним, а он огрызаться, так что мне пришлось все-таки встать, чтобы все утихло.

— Входите, — сказал я мистеру Брэди.

— Ты голый! — возмутился он. —— Я не собирался нанимать голых.

Я ответил, что человек в трусах и футболке уже не голый. Я не сказал, что нельзя требовать от человека, чтобы он вообще не раздевался только потому, что он на него работает. Старикан не вошел в комнату и не понизил голоса.

— Я потерял пульт от телевизора. Вернее, не потерял. Я уронил его под кровать и не могу дотянуться.

— Сейчас четыре часа утра, — заметил я.

— За это тебе и платят, — ответил он. — Думаешь, я плачу двадцать фунтов в день за то, чтобы ты пару раз помог мне спуститься и подняться по лестнице? Я не сплю — так и ты не спи! По крайней мере, не спи, когда надо подать мне пульт от телевизора.

Я вернулся в номер, надел джинсы и поплелся за ним по коридору. Его комната была огромной, и там не пахло рыбой. Там пахло какими-то химикатами, которые, может быть, использовались, чтобы убивать немцев на войне. У него была собственная ванная, телевизор, двуспальная кровать и диван. У меня ничего такого не было.

— Вот здесь, — сказал он, указывая на ту сторону кровати, которая примыкала к стенке. — Если увидишь там еще что-то, пусть так и лежит. А если до чего-то дотронешься, у меня есть запасы бактерицидного мыла. Я накупил...

Это была одна из самых отвратительных вещей, которые я слышал в своей жизни. Когда потянулся за пультом, я был по-настоящему испуган. Интересно, что там может быть? Дохлый щенок? Мертвая жена? Множество недоеденных кусков рыбы, которые он сбрасывал с тарелки под кровать в течение двадцати лет?

Именно тогда я и решил возвратиться домой. Было четыре часа утра, а мне, может быть, предстоит сейчас дотронуться до разлагающихся останков собаки за двадцать фунтов в день, вкалывая не только целый день, а еще, оказывается, и полночи. А двадцати фунтов только и хватает что на кров и завтрак в этой ужасной вонючей гостинице. Может ли дохлая собака пахнуть рыбой, если она гнила достаточно долго? Я нанялся работать день и ночь за доход в ноль фунтов ноль пенсов.

И вот какой вопрос задал я себе, заглядывая под кровать старика: может ли ребенок идти в сравнение с этим? И ответ был очевиден: конечно, нет.

Как оказалось, там было не так уж много вещей, помимо пульта. Я нащупал носок и на секунду испугался, но носок этот был явно из хлопка и шерсти, а не из меха и мяса, так что все оказалось не так страшно. Я вылез с пультом и подал его мистеру Брэди. Он даже не сказал «спасибо», а я поспешно вернулся в постель. Но спать я не мог. Мне ужас как захотелось домой. И я ощущал себя полным дураком на самом деле. Мистер Брэди прав. Маме так и надо было назвать меня: Тупица. Вот о чем я думал в тот момент:

У меня была беременная подруга, или бывшая подруга, я от нее сбежал.

Я не сказал маме, куда еду, и она места себе теперь не находит, потому что я не вернулся ночевать.

Я действительно поверил, что собираюсь жить в Гастингсе в качестве живой лебедки для хамоватых стариков, которым нужно подниматься и спускаться по лестницам. Я уверил себя, что могу прожить жизнь, занимаясь этим, да еще внушал себе, что эта жизнь может доставлять удовольствие, вместо того чтобы иметь друзей, семью, деньги.

Это было тупо, тупо, тупо. Конечно, я чувствовал себя скверно. Однако не чувство вины мешало мне спать: это был стыд. Можете представить себе такое? Стыд не давал уснуть! Я горел от стыда. Лицо мое буквально так налилось кровью, что я не мог закрыть глаза. Ну, может, и не буквально, но ощущал себя именно так.

В шесть утра я встал, оделся и пошел на железнодорожную станцию. За номер я не заплатил, но и мистер Брэди со мной не рассчитался. Ну пусть сам и вносит плату. А я вернусь домой, женюсь на Алисии, буду воспитывать Руфа и никогда больше не попытаюсь сбежать.

Недостаточно, правда, просто решить не быть кретином. С другой стороны, почему бы не решить стать по-настоящему умным — умным настолько, чтобы изобрести что-нибудь вроде iPod'a и заработать кучу денег? И почему нельзя стать Дэвидом Бэкхемом? Или Тони Хоуком? Если вы в самом деле балбес, вы можете принять столько мудрых решений, сколько вам взбредет в голову, и тем не менее все равно не поможет. Вы останетесь с теми мозгами, с которыми родились, а у меня они были величиной с абрикос.

Итак.

Во-первых, я был рад, что окажусь дома к девяти утра, а мама уходит на работу в половину девятого, так что успею выпить чашку чая, что-нибудь заглотнуть на завтрак, посмотреть телик и извиниться перед мамой, когда она вернется с работы. Глупо? Глупо. Вышло так, что мама вообще не ходила на работу в то утро, когда я исчез, ничего ей не сказав. Вышло так, что она беспокоилась обо мне со вчерашнего дня и даже спать не ложилась. Кто мог такое предвидеть? Может быть, вы. Или любой другой человек старше двух лет. Но не я.

Однако все обернулось даже хуже. Когда я повернул к нашему дому, то увидел, что около него стоит полицейская машина. Ну, я шел и думал, с кем стряслась беда, надеясь, что не с мамой и что ночью в дом не ворвались грабители и не унесли DVD-плеер. Тупо? Тупо. А получилось вот как: когда к трем часам дня Алисия не смогла до меня дозвониться, и мама не смогла до меня дозвониться, и никто не смог дозвониться на мобильник, потому что он на дне морском, они позвонили в полицию. И что в этом странного?

Даже когда я открывал дверь ключом, то ожидал увидеть квартиру без DVD-плеера. Но плеер был первым, что я различил, войдя в дверь. Потом я заметил маму, вытирающую глаза одноразовым платочком, и двух полицейских. Один из полицейских оказался женщиной. И едва я увидел маму, вытирающую глаза, я подумал: «Ох, нет, только не это! Что же такое случилось с мамой?»

Она взглянула на меня, потом огляделась в поисках чего-то, чем можно в меня запустить, и нашла пульт от телевизора. Она не метнула его в меня, но если бы швырнула, я мог бы развернуться и поехать обратно в Гастингс и провел бы целый день, курсируя между Гастингсом и Лондоном, а все из-за пульта от телевизора. Забавно. По крайней мере, забавнее всего остального, что происходило со мной.

— Идиот! Глупый мальчишка! — закричала она. — Где ты был?

Я изобразил на лице что-то вроде раскаяния и пробормотал:

— В Гастингсе.

— Гастингс? Гастингс?! — Она почти кричала.

Дама полицейский, сидевшая на полу рядом с маминым стулом, успокаивающе погладила ее по ноге.

— Ага.

— Зачем?

— Ну... помнишь, мы там играли в мини-гольф с Паррами?

— Я НЕ СПРАШИВАЮ, ЗАЧЕМ ТЫ ПОЕХАЛ В ГАСТИНГС! Я СПРАШИВАЮ, ЗАЧЕМ ТЫ ВООБЩЕ КУДА-ТО ДЕЛСЯ?

— Ты говорила с Алисией?

— Да, конечно. Я говорила с Алисией. Я говорила с Кролем, с твоим отцом, я говорила со всеми, кто только мог мне прийти в голову.

На какое-то мгновение я был обескуражен идеей, что мама говорила с Кролем. Я сам не знал, как удержать его в узде, а ей-то как удалось? Интересно, не попытался ли он за ней приударить?

— Что тебе сказала Алисия?

— Сказала, что не знает, где ты.

— И больше ничего?

— Я не вдавалась в ваши с ней отношения, если ты это имеешь в виду. Но у нее очень расстроенный вид. Что ты ей сделал?

Я не хотел ей верить. Единственная хорошая новость, которая могла бы меня порадовать за эти двадцать четыре часа, заключалась в признании Алисии в своей беременности, что исключало бы мою исповедь перед мамой. А оказывается, что и этого не произошло.

— Ох...

— Где твой мобильник?

— Потерял.

— Где ты останавливался?

— Так... в одной... гостинице. Недорогой.

— Чем ты расплатился?

Дама полицейский встала. Поскольку вопрос касался уже не того, жив я или мертв, а того, как я оплатил гостиницу, она, вероятно, решила, что в ней больше нужды нет. По-моему, это непрофессионально. Я, например, мог бы подождать, пока она выйдет за дверь, чтобы рассказать маме, что торговал наркотиками или грохнул какого-нибудь пенсионера. Таким образом она упустила случай арестовать меня. Может, она не беспокоилась, оттого что все это произошло в Гастингсе, а не на ее участке?

— Мы уходим, — сказала дама. — Я еще позвоню вам.

— Спасибо за помощь, — улыбнулась мама.

— Не стоит благодарности. Хорошо, что все живы и здоровы.

Она посмотрела на меня, и я был совершенно уверен, что взгляд ее что-то означает, но что именно — не понимал. Это могло быть: «Слушайся маму», или «Я знаю, что ты не заплатил за номер», или «Теперь мы знаем, что ты плохой мальчик и ВСЕГДА будем за тобой следить». Во всяком случае, это было не простое «до свидания».

Я жалел, что они ушли, поскольку после их ухода никто не мог помешать маме совершить в отношении меня незаконные действия, а она явно была в таком настроении, что могла их совершить. Она дождалась, пока закроется дверь, и спросила:

— Ну так в чем же дело?

И я не знал, что ответить. Почему Алисия не сказала маме, что она беременна? Существовало множество разных ответов на этот вопрос, конечно, но я — поскольку был идиотом — выбрал следующий: Алисия не сказала, что залетела, потому что оказалось, что не беременна. Какие у меня есть причины считать, что она в положении? Если отбросить то, что меня зашвырнули в будущее, может быть, и поддельное, основания такие: Алисия хотела купить тест на беременность. Результатов теста я не знаю, потому что выключил мобильник, а потом забросил его в море. Ну и что — множество женщин покупают тесты, а потом оказывается, что они вовсе даже и не залетели, правда ведь? А иначе зачем покупать тест? Значит, если Алисия не в положении, то и маме говорить ни о чем не надо. Это хорошая новость. А плохая — что, если Алисия не беременна, в связи с чем у меня не было никаких оснований сбегать на ночь из дома.

Мы сели.

— Ну? — спросила мама.

— Можно мне чем-нибудь позавтракать? — вопросом на вопрос ответил я. — И чаю чашечку?

Я был умницей настолько, насколько может быть умницей дурак. Я произнес это с таким выражением, что, мол, предстоит долгая история. Это и была бы долгая история, начни я рассказывать все по порядку.

Мама подошла ко мне и обняла, и мы прошли в кухню.

Она сделала яичницу с беконом, грибной, фасолевый и картофельный салаты, и все в тройном размере. И хотя я был голоден, потому что в Гастингсе съел за день только два пакета чипсов, мне хватило бы и одного завтрака. Более того, пока она готовила, а я ел, мне не нужно было ничего рассказывать. Время от времени она что-то спрашивала: как, мол, ты добрался до Гастингса, не разговаривал ли с кем-то? В конце концов я поведал ей про мистера Брэди, и о работе, которую нашел, и о том, как искал пульт от телевизора, и она смеялась, и все было пучком. Но я знал, что это временно. Я предчувствовал, чем закончится третий завтрак и четвертая чашка чаю, но отгонял эти мысли.

— Ну и?

Я навис над своей тарелкой, как человек, которому что-то попало не в то горло.

— Я просто... Не знаю. Взбрело в голову.

— Но с какой стати, солнышко?

— Не представляю. Много всего. С Алисией мы разошлись. Школа. Вы с папой.

Я догадывался, что в первую очередь она отреагирует на последнее.

— Мы с твоим папой? Но мы разошлись уже несколько лет назад.

— Да. Вдруг всплыло...

Любой нормальный человек рассмеялся бы на это. Но мой личный опыт говорил мне, что родители всегда испытывают чувство вины. Или точнее: если ты делаешь вид, что боишься за свою жизнь из-за того, что они натворили, родители не замечают, как это глупо звучит. Они все принимают за чистую монету.

— Я знаю, надо было совершенно иначе...

— Что именно?

— Я хотела собрать семейный совет, но, конечно, твой папа считал это дикостью...

— Да, но... Теперь уже поздновато... — сказал я.

— Ах, но ведь все дело в этом, — не унималась мама. — Не поздно. Я читала про человека, которого пятьдесят лет назад пытали японцы и который всю жизнь не мог с этим смириться, так вот он пошел куда-то и выговорился. Никогда не поздно!

Мне захотелось улыбнуться, впервые за несколько дней, но я сдержал себя.

— Ну да. Я понимаю. Но вы с папой... Я не так выразился, может быть, я хочу сказать, что это было не так страшно, как если тебя пытают японцы. Совсем не так.

— Ну так мы и развелись не пятьдесят лет назад. Так что сам понимаешь...

Я не понимал, но кивнул.

— О господи, — продолжила она, — держишь ребенка на руках, смотришь на него и думаешь: «Как бы не сделать ему больно». А что потом? Впоследствии ты делаешь ему больно. Сама поверить не могу, что всем этим натворила!

— Да нет, ничего такого, — пошел на попятный я. Но не то чтобы совсем ничего. Я хотел дать ей понять, что за один раз я ее простил бы, но за остальные десять или сколько там лет — нет.

— Сходишь со мной, поговоришь об этом кое с кем?

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Не знаю, не знаю... Что говорить обо всем этом сейчас.

— Конечно, я понимаю, что ты не знаешь. Потому и надо устроить семейный совет. Некоторые вещи надо выразить вслух, чтобы их осознать. Я имею в виду, что твой папа тоже придет. Сейчас он уже не такой твердолобый, как раньше. Кэрол заставила его сходить кое к кому, когда оказалось, что у них не может быть детей. Я поищу на работе... Чем быстрее, тем лучше.

И она обняла меня. Меня простили за то, что я сбежал из дому, потому что не мог пережить развода родителей. Это хорошо! А плохо, что мне придется говорить с посторонним человеком о чувствах, которых я и не испытываю вовсе, а притворщик из меня хреновый. И еще: моя мама до сих пор не знает истинной причины бегства в Гастингс, и я не могу придумать, как сообщить ей об этом.

Мама пошла на работу и взяла с меня слово, что я никуда не уйду. Я и не собирался никуда двигаться, а хотел сидеть дома и смотреть телепрограммы судьи Джуди и «Дело и безделье» весь день. Однако понимал, что должен пойти домой к Алисии и посмотреть, что там и как. Я мог бы позвонить ей с домашнего телефона, но что-то меня останавливало. Думаю, это была мысль о том, что она бросит трубку, а я останусь стоять, как дурак, перед своим аппаратом, открывая и закрывая рот. Если смотришь глаза в глаза, то, по крайней мере, чувствуешь, что ты живой человек. А с телефоном ты представляешь собой только открывающийся и закрывающийся рот.

Мой план заключался в том, чтобы доехать на автобусе до дома Алисии — первая фаза — и спрятаться в кустах — вторая фаза, — чтобы разведать, что там происходит — третья фаза. Однако в моем плане обнаружилось два изъяна:

1) Там нет кустов.

2) Собственно, что я там собирался разведать?

Мне представлялось, что меня не было несколько месяцев и что Алисия должна уже расхаживать с внушительным брюшком — или Алисия больше уже не в положении? Но на самом-то деле меня не было всего полтора дня, и, когда я ее увидел, она выглядела точь-в-точь как тогда, когда мы встретились в «Старбакс» и собирались пойти покупать тест. Я был несколько обескуражен. Ну и потом, никому, думаю, не идет на пользу, если тебя забросят в будущее. Я жил в двух временных измерениях одновременно.

Поскольку кустов рядом не было, я занял пост у фонаря возле ее дома. Это был плохой наблюдательный пункт, потому что существовал только один способ спрятаться — прижаться к фонарю спиной и затылком и стоять неподвижно. Поэтому я, конечно, не мог разглядеть ничего, кроме дома напротив, а это было здание, расположенное через дорогу от дома Алисии. Что я вообще здесь делаю? Одиннадцать утра, Алисия, должно быть, в школе. А если не в школе, то в квартире. А если она даже выйдет из дому, то парадного я не вижу, и, следовательно, не увижу ее. А потом вдруг Кроль прошел мимо со своей доской. Я попытался от него спрятаться, но он меня заметил, и, значит, скрываться дальше было уж совсем глупо.

— От кого хоронишься? — спросил он.

— А... привет, Кроль.

Он с грохотом уронил свою доску на асфальт.

— Рука друга не нужна?

— Рука?

— Мне делать нечего. Могу помочь тебе. Поиграть в прятки с тобой или найти кого?

— Может, где-то в другом месте. А то тут за фонарем мало места для двоих.

— Верно. А от кого мы прячемся?

— Мы не хотим, чтобы люди из дома нас увидели.

— Верно. Клево. А почему нам просто не отправиться домой. Там они нас точно не увидят!

— А почему бы тебе не пойти домой, Кроль?

— Не надо так. Я же понимаю, когда я не в тему.

Если бы Кроль понимал, когда он не в тему, он бы уже жил в Австралии. Но это не его вина, что я сбежал от беременной подруги и что у меня не хватает смелости постучать в ее дверь.

— Извини, Кроль. Я просто думаю, что лучше мне проделать все это самому.

— Ага. Ты прав. Я все равно не понимал, что это мы делаем.

И он отправился своей дорогой.

Когда Кроль ушел, я изменил тактику. Я переместился на другую сторону фонарного столба и прижался к ней всем телом. Теперь я хорошо просматривался из окна их гостиной, и если бы там кто-то был или захотел бы выйти и поговорить со мной, у него появилась такая возможность. Итак, вторая фаза моего плана подошла к концу, оставалась третья фаза — однако я побрел к автобусной остановке. Я провел остаток дня за просмотром передач судьи Джуди и «Дела и безделья», за поеданием всякого пищевого мусора, за который заплатил из денег, предназначавшихся на обустройство в Гастингсе. Хорошо все-таки у себя дома. Я сберег остаток от сорока фунтов, и теперь смогу, когда хочу, покупать себе чипсы.

Как раз к тому моменту, когда мама пришла с работы, я понял, что таращиться на окна Алисии, прислонясь к фонарному столбу, явно недостаточно. Надо постучать в ее дверь и спросить, беременна ли она, и как она поживает, и как ее родители. И таким образом вступить в следующую стадию моей жизни.

Но я этого все еще опасался. Я видел, на что эта следующая стадия похожа, и мне она совсем не понравилась. Если я буду сидеть дома и пялиться в телик, эта новая жизнь никогда не наступит.

9

Пару дней так и было, и я чувствовал себя могучим волшебником. Я сумел остановить время! Сначала я был осторожен: не выходил из дому, не подходил к телефону и сам никому особенно не звонил. Я сказал маме, что прихватил в том поганом отеле какой-то вирус и немного покашливаю, и она разрешила мне не ходить в школу. Я ел тосты и придумывал новую футболку для Тони Хоука. После своего возвращения я с ним еще не говорил. Я был на него несколько обижен. Я не хотел возвращаться туда, куда он послал меня после последней нашей беседы.

На третий день в дверь позвонили, и я открыл. Мама иногда покупает разные разности на Amazon, и, поскольку это Интернет-магазин, нам приходится или по субботам ходить на склад, или ждать посыльного оттуда.

Но это не был посыльный. Это была Алисия.

— Привет, — сказала она.

А потом она начала плакать. Я ничего не мог с этим поделать. Я не ответил на приветствие, не предложил ей войти, даже не прикоснулся к ней. Я думал о телефоне, лежащем на дне моря, и о том, как все происходящее напоминает мне SMS-ки, поступающие одна за другой.

В конце концов я очнулся. Я затянул ее в квартиру, посадил за кухонный стол, спросил, не хочет ли она чая. Она кивнула, все еще плача.

— Извини, — сказал я.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, — ответил я. — Нет, ну что ты! За что мне тебя ненавидеть?

— Куда ты уехал?

— В Гастингс.

— Почему ты не звонил мне?

— Я зашвырнул телефон на дно моря.

— Хочешь узнать результаты теста?

— Думаю, что и сам могу догадаться.

И даже сейчас, после того, как я сказал это, под ее плач, после того, как Алисия пришла ко мне домой, после того, как миллион разных знамений уже оповестил меня о дурных новостях, — даже после всего этого мое сердце не стало биться чаще. Потому что все равно оставался один шанс из триллиона, что она ответит мне: «А вот и нет» или «Нет, ничего не было». Еще не все было потеряно. Откуда мне знать, что она огорчена не нашим расставанием, не какой-нибудь ссорой своих родителей, а может, ее обидел какой-нибудь новый парень? Могло быть все что угодно.

Но Алисия кивнула.

— Твои родители убьют меня?

— Господи, я же им ничего не сказала, надеясь, что мы с тобой сделаем это вместе.

Я молчал. Отлично. Я провел в Гастингсе одну ночь, однако, пока был там, здесь ничего не изменилось. А ведь я отчасти потому и сбежал: боялся, что что-то начнет происходить. Например, что моя мама нечто узнает от родителей Алисии и расстроится. Но она вместо этого беспокоилась обо мне и потом простила меня. Мне захотелось обратно в Гастингс. Я ошибся, считая, что работа на мистера Брэди — это намного хуже, чем завести ребенка. Если мы родим ребенка, это убьет и мою маму, и маму Алисии, а все то, что можно обнаружить под кроватью мистера Брэди, не так ужасно, как это.

— Что же ты собираешься делать? — спросил я.

Она немного помолчала.

— Можешь сделать мне одолжение? — спросила она. — Когда ведем речь об этом, можешь ты говорить «мы»?

Я не понял, о чем она, и это, очевидно, было написано у меня на лице.

— Ты говоришь: «Что ты собираешься делать?», а надо: «Что мы будем делать?»

— Да. Извини.

— Ладно, я об этом подумала. То, что мы расстались, уже неважно, потому что это и твой ребенок, так?

— Да, наверное. Если ты так говоришь...

Практически в каждом фильме, который показывают по телику, мужики в таких ситуациях говорят что-нибудь в этом роде. Я даже не имел в виду ничего такого. Я просто выразился так, как и вы сказали бы.

— Я знала, что ты будешь... так вот.

— Как так?

— Я предполагала, что ты попытаешься увильнуть. Парни всегда так делают.

— Всегда? И сколько раз ты бывала в таких ситуациях?

— Пошел ты!

— Сама пошла! — по-идиотски ответил я.

Чайник закипел. Налить воду, положить пакетики, нацедить молока, расставить чашки — все это заняло немало времени.

Прежде чем пересказывать наш разговор, я должен остановиться и объяснить вот что: сейчас мне восемнадцать. А тогда, когда состоялся этот разговор, мне было шестнадцать. Так что это было только два года назад, а как будто десять лет прошло. Кажется, что куча всего случилась с той поры, но это и потому, что юноше, разговаривавшему с Алисией в тот день... едва исполнилось шестнадцать. Он был на два года моложе человека, который сейчас беседует с вами. У меня такое чувство, что тому мальчику тогда было восемь или девять лет от роду. Ему было плохо, хотелось расплакаться. Голос его дрожал всякий раз, когда он пытался что-то произнести. Ему хотелось к маме, но он опасался, что мама нечто узнает.

— Извини, — сказал я. Алисия уже перестала рыдать, но сейчас снова расплакалась, и я вынужден был хоть что-то сказать.

— Не очень-то хорошее начало, правда? — выговорила Алисия.

Я покачал головой, но от слова «начало» мне стало еще хуже. Она была права, конечно. Это было начало. Я хотел, чтобы ничего хуже того, что случилось, не происходило бы, и чтобы это кончилось, и не начиналось.

— Я собираюсь сохранить ребенка, — сказала она.

Я отчасти знал это, потому что провел ночь и день в будущем, так что забавно было услышать об этом в качестве новости. По правде сказать, я и забыл, что здесь возможен некий выбор.

— Ну, — сказал я, — и куда же делись «мы»?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты недавно сказала, что я должен говорить о том, что мы будем делать. А теперь ты говоришь о том, что ты намерена делать.

— Это же совсем другое, правда?

— Почему?

— Потому. Пока ребенок здесь, это мое тело. Когда он выйдет наружу, это будет наш ребенок.

Что-то в ее словах показалось мне не совсем правильным, но я не мог тыкать в это «что-то» пальцем.

— Но что мы будем делать с ребенком?

— А что с ним делать? Растить. Что с ним еще можно делать?

— Но...

Люди поумнее меня придумали бы какие-то аргументы. Но я ничего сообщить прямо тут, на месте, не мог. Тело ее, и она хочет ребенка. А потом, когда ребенок родится, мы вместе будем его растить. Тут, казалось, мало что можно добавить.

— Когда ты собираешься поведать об этом родителям?

— Мы вместе расскажем об этом моим маме и папе.

Мы. Я должен буду сидеть в комнате, пока Алисия рассказывает своим маме и папе о том, из-за чего они захотят меня убить. А может, она будет сидеть, а рассказывать им должен буду я. Когда я убегал в Гастингс, то понимал, что все будет хреново. Я не понимал, насколько хреново.

— Хорошо. Мы.

— Некоторые девочки не рассказывают родителям месяцами, до самого конца. Пока они уже должны... Я в Интернете читала, — добавила Алисия.

— Это разумно, — сказал я. Напрасно.

— Ты так считаешь? — сморщила она носик. — Тебе это кажется разумным, потому что ты собираешься слинять и отвертеться от всего этого.

— Вовсе я не собираюсь.

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Сегодня не выйдет!.. — ответил я не слишком быстро, но и не слишком медленно.

— Почему?

— Я обещал... (Что я обещал? Что я обещал?) что иду с... (Кем? Кем? Кем?) моей мамой... (Куда? Куда? Черт!) у них на работе междусобойчик... так что все приходят с кем-то, а она всегда одна, и я обещал ей сто лет назад...

— Ладно. Завтра вечером?

— Завтра?

— Ты же не собираешься сбежать, да?

Я собирался. Я правда собирался. Я хотел слинять навсегда. Но я знал, что не смогу это сказать.

— Завтра вечером, — ответил я, и от этих слов, слетевших с моих губ, мне захотелось в туалет. Уж не представляю, сколько раз мне захочется в уборную в ближайшие сутки.

— Обещаешь? Встречаемся после школы.

— После школы. Даю слово.

Завтрашний вечер — до этого еще целая вечность. Что-нибудь да произойдет.

— У тебя сейчас кто-нибудь есть?

— Нет. Господи... Нет.

— И у меня тоже. Это облегчает дело, правда?

— Да, наверное.

— Слушай, — сказала Алисия. — Я знаю, что я тебе осточертела...

— Нет-нет. Это не так, — ответил я. — Это было просто...

Но я не мог придумать, что это было, и потому запнулся.

— Ну как бы то ни было, — продолжила она, — я уверена, что ты — то, что надо. Так раз уж это у меня приключилось, я рада, что с тобой.

— Несмотря на то что я сбежал?

— Я не знала, что ты скрылся. Я знала только, что тебя не было в школе.

— Я не мог свыкнуться с этой мыслью...

— Ну да. Я тоже не могла. И сейчас не могу.

Мы попили чая и поговорили о разном, а потом она пошла домой. Когда она ушла, меня вырвало в кухонную раковину. Слишком много раз я завтракал, должно быть. И хотя не говорил с ТХ, я вдруг услышал его голос: «Я сидел на унитазе, а передо мной стояла мусорная корзина, потому что при каждом резком движении содержимое моего желудка выливалось через рот и нос». Забавно, о чем думаешь в такие минуты. Правда?

Я больше не беседовал с ТХ: то, что происходило сейчас, и так уж было достаточно скверно, и мне знать не хотелось, что может случиться в будущем. Вместо бесед с ним я перечитывал его книжку. Хоть я читал ее уже тысячу раз, были места, которые я подзабыл. Я забыл, например, как он просил Эрин выйти за него замуж — всю эту сцену с койотами и факельным огнем. Может, я не столько забыл ее, сколько не заинтересовался ею раньше. Для меня она значила мало. Его первый брак для меня был более или менее понятен, когда мне было четырнадцать или пятнадцать, потому что всякий раз, как встречаешь кого-нибудь, решаешь, что женишься. Я тоже, к примеру, думал, что женюсь на Алисии первые пару недель. Но вы не можете по-настоящему думать о втором браке в мои годы — так я считаю. Тогда, правда, я чувствовал себя так, как будто мой первый брак, которого на самом деле еще не было, уже состоялся, и у нас был ребенок, и все это создавало путаницу. Так что читать про ТХ и Эрин было бесполезно. Потому что ТХ женился на Синди и у них родился Рили, и они пережили это. ТХ и Эрин — это будущее. Если переживу все это, больше никогда не женюсь, в этом я был уверен. Но, может, у этого есть какая-то другая сторона. Нечто такое, ради чего стоит заглянуть в будущее. Что-то вроде Эрин, если даже это не Эрин и не какая-то другая женщина или девушка.

Вот почему «Хоук. Профессия: скейтбордист» — блестящая книга. С какого бы места ты ее не открыл, всегда найдешь то, что может тебе пригодиться в жизни.

Когда мама вернулась с работы, она сказала мне, что мы должны собираться на прием, потому что кто-то в совете связал ее с хорошим консультантом по семейным вопросам, и поскольку этот советчик — друг друзей, то он примет нас без очереди и уже назначил на половину седьмого.

— Чаю попьем? — задал я вопрос. Это единственное, что пришло мне в голову, хотя я понимал, что этого недостаточно для урегулирования проблемы.

— Потом попьем. Можем все втроем пойти куда-нибудь и посидеть потом...

— Втроем? Откуда ты знаешь, что этот консультант пойдет с нами пить чай?

— Не консультант, глупышка. Твой папа. Я уговорила его идти с нами. Даже он понимает, что это серьезно — то, что ты убежал.

М-да, это на самом деле несчастье, когда вся семья занимается проблемой, которой в реальности не существует. То есть тема-то есть, но они про нее не знают и не догадываются, что не знают. Вот был бы прикол, если бы что-то еще могло меня позабавить.

Консультанта звали Консуэла, что в первую же минуту ввергло моего папу в плохое настроение. Не знаю, можно ли назвать его расистом, потому что я никогда не слышал от него ничего дурного о неграх, мусульманах или азиатах. Но в Европе он не переваривает всех и каждого. Он терпеть не может французов, испанцев, португальцев и итальянцев... Почему-то он ненавидит всех, кто приехал из мест, в которые приятно смотаться в отпуск и куда сам ездил. Он утверждает, что это они первыми начали, что это его все не выносят, однако я пару раз был с ним в отпуске, и скажу, что это неправда. Он каждый раз нарушал распорядок и начинал ругаться первым. Я пытался поговорить с ним об этом, но никогда ничего путного не выходило. Ну да, это его дело, ему же и хуже. В прошлом году он ездил в Болгарию, но и там ему не понравилось. Правда состоит в том, что он не любит выезжать за границу, так что это даже хорошо, что Африка и другие места, где живут негры, слишком далеко. А то он стал бы закоренелым расистом, и вам пришлось бы перестать с ним общаться.

Мы, собственно, и не сомневались, что Консуэла из Испании, потому что она говорила с испанским акцентом. Всякий раз, когда она произносила какое-либо слово неправильно, у папы просто пар валил из ушей.

— Итак, — сказала она, — Сэм, ты побежал из дому, правильно?

— Сбежал, — поправил папа.

— Спасибо, — поблагодарила Консуэла. — Я иногда делаю ошибки в моем английском. Я из Мадрида.

— Никогда бы не сказал, — саркастически заметил папа.

— Спасибо, — еще раз выразила признательность Консуэла. — Итак, — продолжила она, — Сэм, ты сбежал из дома. Можешь объяснить почему?

— Да, могу, — ответил я. — Я уже говорил маме. Школа достала и потом... Я начал плохо себя чувствовать, когда мама и папа развелись.

— А когда они развелись?

— Всего каких-то десять лет назад, — ввернул за меня папа. — Так что дело-то больно уж давнее...

— Ага, продолжай, — бросила ему мама. — Еще одна небольшая порция гадостей ему не повредит, конечно.

— Что мы разошлись — ему всю жизнь было как с гуся вода. Вовсе не поэтому он смотался в Гастингс. Случилось что-то, о чем он нам не говорит. Может, он наркоту употребляет или что-то такое.

Естественно, он был прав. Но он оказался прав самым мерзким образом. Он подозревал, что я что-то скрываю, потому что сам он, злобный сукин сын, всегда во всем видел только худшее.

— Что же это, по-вашему, Дэйв?

— Не знаю. Его спросите.

— А я спрашиваю вас.

— Какой смысл спрашивать меня? Откуда я знаю...

— Мы спрашиваем вас, потому что такие беседы дают каждому возможность высказать то, что у них на душе, — объяснила Консуэла.

— А, ну давайте, — огрызнулся папа. — Вы уже решили, что во всем виноват я.

— Когда это она говорила такое? — стала нападать на него мама. — Видите? Вот такой он человек. Вы с ним никогда ни о чем не договоритесь. Неудивительно, что Сэм сбежал.

— Значит, это моя вина, — пробурчал папа.

— Можно мне сказать кое-что, — перебил их я. — Разрешается?

Все замолчали и с виноватым видом уставились на меня. Все это было затеяно ради меня, однако никто не обращал на меня внимания. Единственная тема заключалась в том, что у меня не было на уме ничего такого, что стоило бы сказать. Следовало объявить только, что Алисия беременна, но для такого признания это были явно не подходящие место и время.

— О, не беспокойтесь, — сказал я. — В чем дело-то?

И я сложил руки на груди и опустил глаза, будто и не собирался что-либо заявлять.

— Ты считаешь, — спросила Консуэла, — что нет никакой проблемы, о которой стоит поговорить?

— Да, — буркнул я.

— Дома он так объяснял, — вмешалась мама. — Однако здесь...

— Но ведь его огорчения из-за вашего развода тоже стали для него новостью. Так что, может быть, он не так много говорит дома, как вы думаете?

— Когда наконец испанцев перестанут брать в консультанты? — не выдержал мой папа.

Если бы он слушал то, что она говорит, а не только подсчитывал ее ошибки в английском, он бы стал нападать на маму. Ведь Консуэла пеняла именно на нее, что мама мало обо мне знает. Но папе было на это плевать. Иногда я представляю, что было бы со мной, если бы я уехал в Барнет и поселился там с папой. Стал бы я так же ненавидеть испанцев, как он? Вероятно, я не стал бы скейтером, потому что там не везде есть асфальт. И папа не стал бы заботиться о том, чтобы я рисовал. Так что я наверняка был бы хуже. Хотя, с другой стороны, я не познакомился бы с Алисией, а встретить Алисию — это хорошо. Не быть знакомым с Алисией — это перевешивает все остальное.

— То, что я испанка, — это проблема? — спросила Консуэла.

— Нет-нет, — отозвался папа. — Это просто очаровательно.

— Я давным-давно вышла замуж за англичанина. Я много-много лет живу здесь.

Папа состроил мне гримаску, не обращая на нее никакого внимания. Гримаска была замечательная, потому что она говорила: «Ну и почему же у тебя такой ужасный английский?» И сделать снова такую ужимку было очень трудно.

— Но пожалуйста... У Сэма много проблем, проблемы серьезные. Мы должны обсудить их за то время, что у нас есть.

Много-много проблем.

— Сэм, ты сказал, что у тебя и в школе проблемы.

— Да.

— Можешь рассказать о них?

— В действительности их нет.

И я опустил глаза. Проволынить этот час оказалось гораздо легче, чем я думал.

Наконец мы все трое решили пойти поесть и еще немного поболтать. Мы направились в кафе, заказали рис карри, и, пока ждали заказа, мама с папой начали все сначала.

— Ты считаешь эту беседу бесполезной?

— Да, — ответил я.

Это была чистая правда. Если бы у меня существовали проблемы в школе, если бы я переживал из-за того, что родители разошлись, — тогда это было бы наилучшее место для обсуждения их. Беда в том, что ничего подобного не имелось, и я не мог винить в этом ни Консуэлу, ни кого-то другого.

— А как насчет Алисии? — спросила мама.

— Кто такая Алисия? — насторожился папа.

— Девочка, с которой Сэм встречался. Похоже на то, что это первая девушка, с которой у него было всерьез. Так?

— Ну, допустим.

— А теперь вы не встречаетесь? — спросил папа.

— Не-а.

— Почему?

— Не знаю. Просто...

— Так нет ли связи?

— Какой связи?

— Сперва вы расстаетесь с Алисией, а потом ты сбегаешь в Гастингс.

— Не-а.

— Правда?

— Ну, знаешь...

— Вот! Вот оно! — закричал папа, и опять наехал на маму: — Ну и почему же ты не разобралась в этом раньше?

— Он не говорил, что одно вытекает из другого.

— Не говорил?! Он сказал «ну, знаешь...». Наконец-то он хоть что-то толковое произнес. На языке Сэма это значит: «Эта девушка меня всего измочалила, я не смог больше терпеть и сбежал».

— Это правда? — переспросила мама. — Именно это означает «ну, знаешь...» на языке Сэма?

— Да, допустим.

Я не чувствовал, что говорю неправду. По крайней мере, я говорил о человеке, который к этому причастен, в отличие от школы и их развода, которые ни при чем совершенно. Потому ощутил нечто вроде облегчения. Алисия реально меня измочалила, по-своему. И я в самом деле не мог больше терпеть.

— И чего ты хотел добиться тем, что сбежал? — спросил папа.

Разумный вопрос.

— Не хотел больше жить в Лондоне.

— Ну и как тебе Гастингс — хорошо там? — спросила мама.

— Ну... Не совсем. Я же вернулся. Я думал, будет неплохо.

— Нельзя уезжать из города каждый раз, когда тебя что-нибудь достанет, — изрек папа. — Так ты всю жизнь проведешь в разъездах. Сменишь кучу городов.

— Я чувствую себя виноватой, — сказала мама. — Я сама их познакомила. Не думала, что из-за этого будут неприятности.

— Но ты решил, что это поможет тебе? — спросил папа. — Уехать в Гастингс?

— Я знал, что там я ее не встречу.

— Так она здешняя?

— А откуда она, ты думал? — рассердилась мама. — Из Нью-Йорка? Как могут дети встречаться с кем-то, кто не местный?

— Не могу понять, что тут к чему, — произнес папа. — Я еще понимаю, если бы ты морду ей набил или что... Но...

— Ох как мило! — вспыхнула мама. — Это учит его обходительности, не правда ли?

— Я не хочу сказать, что это был бы правильный поступок. Я просто делаю предположение, которое хоть как-то понятно.

Он опять-таки был прав. Это было бы хоть более или менее вразумительно. Может, общедоступно.

— Люди совершают странные поступки, когда у них сердце разбито. Но тебе этого не понять.

— Ох, опять начинается.

— Твое сердце ведь не разбилось, когда мы расстались, ведь так? Ты не умирал от горя. И не исчезал. Разве что к своей подружке...

И все вернулось на круги своя.

Иногда слушать, как беседуют мои родители, все равно что сидеть на стадионе, где бегут трехкилометровый кросс. Они бегут по кругу, и опять, и опять по кругу, и каждый раз в какое-то мгновение пробегают прямо перед тобой, и ты действительно оказываешься рядом с ними. Но они исчезают за поворотом. Когда папа говорил о возможности дать Алисии в морду, он как будто перемахнул через заграждение и оказался прямо напротив меня. Но потом он вернулся на дорожку и побежал свой кросс дальше.

На следующий день я опять пошел в школу, но там ни с кем не говорил, никого не слушал и целый день не брал в руки ручки. Я просто сидел за партой, и какие-то вещи ворочались в моей голове — и у меня в животе.

Вот о чем я думал:

1) Вернугься в Гастингс.

2) Неважно, что раньше я уже был в Гастингсе. Я могу уехать куда угодно. В любой приморский город.

3) Как лучше назвать ребенка? (И потом, существует множество детских имен вроде Баки, Сандро, Рун, Пьер-Люк. Я мысленно перебирал список имен клевых скейтеров.) Я знал одну вещь из своего будущего: Руф — отстойное имя. И ничто не изменит моего мнения. Знаете, как в «Терминаторе» пытаются защитить нерожденное дитя, которое в один прекрасный день должно спасти мир? Ну так вот моя миссия — защитить мое нерожденное дитя от имени Руф.

4) Набросятся ли на меня родители Алисии? Физически. Ведь виноват-то не я один...

5) Моя мама. На самом деле у меня не было стоящих мыслей или вопросов. Я просто думал и думал, как она отреагирует, когда я скажу правду. Когда вчера вечером она упомянула о вещах, разбивающих сердце, мне стало грустно, потому что я знал, что тоже разобью ее сердце. Получается, что вся наша семья только и делает, что разбивает ей сердце.

6) Должен ли я лично присутствовать при рождении ребенка? Мне не хотелось. Я видел по телику, как рождается ребенок, — это было ужасно. Будет ли Алисия производить столько шума? Можно попросить ее не делать этого?

7) Смогу ли я заработать сколько-нибудь денег? Будут ли наши родители все оплачивать?

8) Когда я был заброшен в будущее, было ли это то самое будущее? Буду ли я жить с Алисией в доме ее родителей? Буду ли я спать с ней в одной постели?

Ни один из этих вопросов не подразумевал ответов, но я не мог от них отделаться. Я напоминал сам себе жонглера из цирка, который суетится между тарелочками на гибких шестах, подкручивая то одну, то другую. Во время перерыва я сходил в столовую с ребятами из моего класса, но ничего не стал есть. Я чувствовал, что ничего больше не смогу съесть, по крайней мере пока Пьер-Люк не родится, а Алисия не престанет издавать эти жуткие звуки.

Когда ближе к вечеру я вышел из школы, то увидел Алисию, поджидающую меня на другой стороне улицы. Мне стало обидно, что она не доверяет мне, однако, если учесть мое исчезновение, трудно было ее в этом винить. И уж всяко она рада была видеть меня, она улыбалась, и я даже припомнил наше с ней первое свидание. Хотя все это, казалось, происходило давным-давно. Начать с того, что она выглядела старше. Старше и бледнее. Совсем белая.

— Привет, — сказала она.

— Привет. Ты в порядке?

— Не совсем. Меня все утро тошнило, и я боюсь.

— Может, пойдем выпьем чего-нибудь сначала? В «Старбакс» или в другое место.

— Меня может стошнить. Я бы воды выпила. Вода — это то, что надо.

Вы скажете, наверно, что ей было хуже, чем мне. Я был напуган донельзя, впрочем и она тоже. Я не могу утверждать, что мне было страшнее, чем ей. В сущности, если учесть, что я сильнее боялся рассказать все своей маме, чем ее родителям, то она должна была сейчас испытывать ужас похлеще. К тому же ей было физически плохо из-за беременности. Я мог пойти в «Старбакс» и выпить карамельного капуччино со сливками, но я отдавал себе отчет в том, что, если она сделает глоток чего-нибудь подобного, оно быстренько выйдет обратно. Когда я представил себе это, мне самому капуччино пить расхотелось.

Мы сели в автобус и быстро добрались до ее дома, но там еще никого не было. Алисия уселась в кресло, а я примостился на полу у ее ног. Я не был в этой комнате с момента посещения будущего, а в будущем она выглядела совсем иначе. (Дико звучит, правда? Следовало сказать: «В будущем она будет выглядеть иначе» — так ведь? Но если бы я так выразился, это означало бы, что я определенно видел будущее, однако я не на сто процентов был в этом уверен. Поэтому говорил о будущем как о прошлом.) Так или иначе, плакат с Донни Дарко в будущем отсутствовал, а сейчас он еще висел. Мне было приятно видеть его.

— Откуда ты знаешь, что родители скоро придут домой? — спросил я.

— Я попросила их. Они заметили, что мне отчего-то паршиво, и я обещала с ними об этом поговорить.

Она включила какую-то грустную неспешную музыку, которая, так мне показалось, замедлила ход времени. Ее исполняла женщина, певшая о ком-то, кто бросил ее, и она вспоминала о нем разные вещи — запах, пожитки, содержимое карманов, если запустить в них руку. Это было что-то такое, чего и не запомнишь, какая-то песня, длящаяся вечно.

— Тебе нравится? — спросила Алисия. — Я много раз играла эту мелодию на пианино.

— Неплохо, — ответил я. — Чуточку затянуто.

— Так должно быть. Это неторопливая песня.

Мы опять замолчали, и я стал представлять себе, как это — жить в ее комнате с ней и с ребенком, слушая медленную-медленную музыку. Не так уж и плохо. Бывают в жизни вещи похуже. Я же не останусь здесь навсегда?

Мы услышали, как хлопнула входная дверь, и я поднялся с пола.

— Мы не станем выходить из комнаты, пока оба не придут, — сказала Алисия, — потому что знаю, что мама разговорит нас, прежде чем появится папа, и нам придется пройти через все это дважды.

Мое сердце колотилось так сильно, что, когда задрал футболку и пригляделся к своей груди, я увидел, как она шевелится, будто внутри пляшет маленький человечек.

— Что ты делаешь? — удивилась Алисия.

Что я делаю? Заглядываю под футболку, чтобы рассмотреть маленького человечка. А что еще делать?

— Ничего, — ответил я.

— Это становится невыносимым, — фыркнула она, как будто оттого, что я уставился на грудь, стало совсем плохо.

— Я не хочу таращиться туда, когда мы будем с ними разговаривать, — объяснил я, и она рассмеялась. Это было приятно слышать.

— Алисия! — позвала ее мама.

— Не отвечай, — прошептала Алисия.

— Алисия! Ты наверху?

— Она пришла полчаса назад, и не одна, — раздался голос ее папы. Оказывается, он все время был дома — может, ванну принимал, может, читал у себя в комнате.

Алисия вышла из спальни, а я следом за ней.

— Мы здесь, — громко сказала она.

— Кто мы? — приветливо спросила мама. А потом, уже не так ласково, заметив нас, спускающихся по лестнице, добавила: — О, Сэм! Привет.

Мы уселись за кухонный стол. Он был весь заставлен — чай, молоко, сахар, бисквиты, что сразу вызвало у меня подозрения: не ждут ли они чего недоброго? И вся эта сервировка, все это гостеприимство — просто попытка хоть на чуть-чуть затянуть прежнюю жизнь. Чем дольше оттягивается момент признания в том, чего ты не хочешь слышать, тем лучше. А заподозрить недоброе нетрудно, и нетрудно догадаться, о чем именно пойдет речь. Мы с Алисией расстались, и не вчера, так что вряд ли мы собираемся сказать им, что хотим пожениться. Что мы где-то уже тайно поженились — тоже сомнительно, ведь Алисия никуда из дома не исчезала. Что же остается?

— Ну и что же вы хотели сказать? — спросил папа Алисии.

Алисия посмотрела на меня. Я прочистил горло. Никто ничего не говорил.

— Я жду ребенка, — наконец-то произнес я.

Думаю, и так понятно, что я не собирался произнести что-то забавное. Так просто вылетело по-нелепому. Скорее всего потому, что Алисия прочитала мне краткую лекцию о том, что всегда надо говорить «мы». Я воспринял это слишком буквально. Я знал, ребенок не только ее, но излишне перестарался, и получилось, что он исключительно мой.

Но какова бы ни была причина, начать хуже мы не могли. Потому-то Алисия в ответ фыркнула, пытаясь подавить смех. Я сказал глупость, потому что нервничал, и Алисия чуть не рассмеялась, потому что нервничала, но ее папа не принял нашу нервозность в расчет. Он просто рассвирепел.

— Думаете, это смешно?! — заорал он.

Я сразу понял, что они обо всем догадывались. В фильмах люди затихают, когда слышат плохие новости, или повторяют последние слова. Так вот, знаете, — «...ребенка?» Однако он повел себя иначе. Он заорал. Зато мама Алисии не кричала. Она разрыдалась и уткнулась лицом в стол, закрыв голову руками.

— И мы сохраним его, — сказала Алисия. — Я не хочу избавляться от ребенка.

— Не говори глупостей! — возмутился ее папа. — Ты не сможешь заботиться о ребенке в твоем возрасте. Оба вы не сможете!

— Куча девчонок моего возраста справляются, — парировала Алисия.

— Не такие, как ты! — отозвался ее папа. — Обычно у них побольше ума.

— Ты нас ненавидишь? — спросила ее мама. — В этом все дело?

— Мама, ты знаешь, что я тебя не ненавижу, — ответила Алисия.

— Я поговорю с ним, — сказала ее мама. Я взглянул на нее, и она добавила: — Да. С тобой!

Я просто кивнул. А что еще мне оставалось делать?

— Потому что тогда он не сбежит, правда?

Я, честно говоря, не понял, о чем это она.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.

— А что ты хочешь сказать?! — взвизгнула она кретинским голосом, который, я предполагаю, должен был продемонстрировать мне, что я не в себе.

— Он тут ни при чем, — вмешалась Алисия, прежде чем ее родители успели слово вымолвить, и пояснила: — Ну, то есть при чем конечно. Но оставить ребенка — это мое решение. Сэм, я думаю, этого не жаждет. И потом, я уже ушла от него. А он не хочет быть со мной.

— Как это получилось? — спросила ее мама. — Я допускала, что вы занимаетесь сексом, однако не думала, что вы такие неразумные и не предохраняетесь.

— Мы предохранялись, — ответила Алисия.

— Ну и как же это случилось?

— Мы не знаем.

Я-то знал, но не хотел вдаваться в подробности, как тогда не вовремя... Какая теперь разница?!

— И отчего же ты решила, что хочешь иметь ребенка? Ты и за рыбкой в аквариуме ухаживать не смогла.

— Это было много лет назад.

— Да. Три года тому. Ты тогда была ребенком, ты и теперь ребенок. Господи! Я поверить не могу, что мы ведем этот разговор.

— А что случилось с рыбкой? — спросил я.

Мне никто не ответил. Это был дурацкий вопрос. С рыбкой случилось то же, что с моей рыбкой и со всеми домашними рыбками. Их не продали, не усыновили, правда? Их жизнь закончилась в унитазе.

— А твоя мама, Сэм? Что она думает?

— Она еще не знает.

— Замечательно. Давайте пойдем и скажем ей. Все вместе.

— Это не дело, мама, — возразила Алисия.

Я тоже считал, что это не верно, но о причинах, по которым это неправильно, в данный момент я думать не мог.

— И почему же это «не дело»? — спросила мама Алисии. Она произнесла это в той же кретинской манере, давая понять, что Алисия — неразумная маленькая девочка.

— Потому что мы могли бы рассказать ей об этом и без вашего присутствия. Вам же мы рассказываем не при ней.

— Можно спросить тебя кое о чем, Сэм? — вдруг произнес папа Алисии, долго молчавший.

— Да. Конечно.

— Твоя мама была тогда у нас в гостях, когда вы познакомились с Алисией. Она очень милая, правда?

— Не знаю. Наверно.

— Молодая и милая.

— Да.

— Сколько ей лет?

— Ей... Ну да, тридцать два.

— Тридцать два. То есть когда ты родился, ей было шестнадцать.

Я ничего не ответил.

— Господи боже мой! — воскликнул он. — Люди вроде вас вообще чему-нибудь учатся в этой жизни?

В конце концов ее родители пошли с нами. Они молчали; после того как мама Алисии обругала мужа за то, что он сказал, и он извинился. Но я знал, что не забуду его слов: «люди вроде вас». Какие это люди? Люди, которые заводят детей в шестнадцать лет? Это была моя идея — идти всем вместе. Я боялся не того, что моя мама что-то с нами сделает, а того, что мне ее будет жалко. Из всего, что могло бы случиться скверного, именно этого она опасалась сильнее всего. Было бы лучше, размышлял я, если бы она тревожилась, что меня подсадят на иглу и я появлюсь перед ней со шприцем в руках. По крайней мере, это можно поправить. Было бы лучше, если бы она волновалась, что мне отрубят голову и что я появлюсь перед ней со своей головой в руках. По крайней мере, я мертвый. Потому я надеялся, что когда мы вчетвером покажемся в дверях, она не выкажет своих чувств — по крайней мере, пока они не уйдут. Короче. Я мог успокаивать себя только одним образом: уехал в Гастингс — на день отсрочил беду. Если мама и папа Алисии предстанут перед моей мамой и объявят, что их дочь беременна, я выиграю часок. Я не мог вынести мыслей о неизбежном будущем и потому старался скрасить хотя бы ближайшие двадцать минут.

Я сказал маме, что после школы у меня дела, так что не представлял, дома ли она. Я говорил, что зайду на чай к приятелю и буду дома около восьми. Зная, что я не приду сразу после школы, она могла остаться с кем-нибудь посидеть в кафе после работы или зайти к кому-либо в гости. Я предупредил их, но родители Алисии ответили, что ситуация серьезная и что, если ее нет дома, они ее подождут.

Что-то заставило меня нажать на дверной звонок, а не просто вставить ключ в замочную скважину и открыть дверь. Вероятно, я подумал, что нехорошо впускать родителей Алисии, не предупредив маму. Так или иначе, никто дверь не открывал, но как раз когда я достал ключ, она распахнулась. За ней стояла мама в халатике.

Она сразу сообразила, что что-то случилось. Думаю, даже поняла, что именно. Алисия, ее мама и папа, с озабоченными лицами... Догадаться несложно. Либо секс, либо наркотики, — что еще может быть? Третьего не дано.

— Ой. Извините. Я как раз тут...

Но она не смогла придумать, что именно она тут. Я решил, что это дурной знак, и сразу подумал про ее халатик. Почему она просто не сказала, что принимала ванну? Или это не соответствовало тому, что она «как раз тут...»? Ведь принимать ванну — в этом не было ничего стыдного.

— Неважно. Садитесь. Сейчас я переоденусь, и... Расставь чашки, Сэм. Не хотите чего-нибудь покрепче? У нас есть початая бутылка вина, кажется. Обычно мы не пьем, но... И пиво должно быть. Есть у нас пиво, Сэм? — щебетала она несообразно случаю. Ей тоже хотелось отсрочить разговор.

— Думаю, все в порядке. Спасибо, Анни... — перебила ее мама Алисии. — Не могу ли я сказать вам одну вещь, прежде чем вы переоденетесь?

— Я бы...

— Алисия беременна. От Сэма, конечно. И она хочет оставить ребенка.

Мама ничего не сказала. Она долго смотрела на меня, а потом ее лицо стало похоже на измятый лист бумаги. Везде появились складки, морщины и заломы в местах, где раньше ничего такого не было. Знаете, как мятый узор — сколько бы вы потом его не разглаживали, все равно не исчезает. Ну так вот: сколько бы она потом ни прихорашивалась, этот рисунок уже никогда не исчезал, как бы счастлива она ни была. А затем ужасный звук. Я не знаю, какой вопль она издала бы, если бы увидела меня мертвым, но едва ли он сильно отличался бы от этого.

Она стояла и плакала какое-то время, пока наконец Марк, ее новый хахаль, не вошел в гостиную посмотреть, что происходит. Наличие Марка объясняло халатик. Не нужно быть телепатом, чтобы понять, что было на уме у мамы и папы Алисии. Их мысли нарисовались у них на лицах. Я просто слышал, как ее папа говорит «люди вроде вас...», хотя на самом деле он, конечно же, ничего не произнес, просто смотрел. «Люди вроде вас...» Занимаетесь ли вы вообще чем-то еще кроме секса? Мне захотелось убить маму. И это чувство было взаимным, потому что ей хотелось убить меня.

— Из всего, Сэм... — выдавила из себя мама после молчания, длившегося, кажется, целую вечность. — Из всего, что ты мог сделать... Из всех способов сделать мне больно...

— Я не хотел... — забормотал я. — В самом деле. Я не хотел, чтобы Алисия залетела. Уж этого я никак не хотел...

— Знаешь, есть хороший способ не залететь, — ответила мама. — Не заниматься сексом!

Я промолчал. Я имею в виду, что с этим трудно спорить, правда? Но получалось так, что я мог за всю свою жизнь заниматься сексом раз или два, но и этого оказалось слишком много, если я решил, что не хочу иметь детей. Только поздно мне принимать такое решение. Дети у меня уже есть. Один ребенок точно, если только у Алисии не двойня.

— Я буду бабушкой, — сказала мама. — Я на пять лет моложе Дженнифер Энистон — и буду бабушкой. На два года моложе Кэмерон Диас...

Кэмерон Диас — это что-то новенькое. Раньше я про нее не слышал.

— Да, — сказал отец Алисии. — Ну... в этом много неприятного. Но сейчас нас беспокоит будущее Алисии.

— А как же Сэм? — спросила мама. — Ведь и у него было будущее...

Я взглянул на нее. Было?! У меня было будущее? А теперь нет?! Я хотел, чтобы она убедила меня, что все будет в порядке. Я хотел, чтобы она поддержала меня, что, мол, она не пропала и я не пропаду. Но она не произнесла этого. Она сказала, что у меня больше нет будущего.

— Разумеется. Но мы больше беспокоимся об Алисии, потому что она наша дочь.

На мой взгляд, это было разумно. Ведь когда мама начала рыдать, это было не потому, что она расстроилась из-за Алисии.

— Алисия, радость моя, — обратилась к ней мама, — ты только сейчас это обнаружила, так?

Алисия кивнула.

— Так что ты еще не определилась со своими желаниями, правда? Ты еще не понимаешь, хочешь ли ты его оставить?

— Нет, знаю! — ответила Алисия. — Я не хочу убивать моего ребенка.

— Ты не убиваешь ребенка. Ты просто...

— Я читала об этом в Интернете. Это уже ребенок.

Мама Алисии вздохнула.

— Не знаю, откуда ты взяла эти глупости... — начала она. — Эти люди, которые пишут в Интернете про аборты, — это все христиане-евангелисты и...

— Неважно, кто они, так ведь? Факт есть факт.

Разговор зашел в тупик. Все было не к месту. Кэмерон Диас, христиане-евангелисты... Не собирался я выслушивать эту хренотень. Но что мне хотелось бы сейчас услышать, я тоже не знал. Что лучше?

— Я лучше пойду, — сказал Марк.

Мы как-то забыли, что и он здесь, и уставились на него так, будто не понимали толком, кто он такой и что здесь делает.

— Домой, — пояснил Марк.

— Да, — согласилась мама. — Конечно.

Она слегка кивнула ему, но оказалось, что он еще босой, поэтому он направился в мамину спальню за своими туфлями.

— Ну и каков итог? — спросил папа Алисии.

Все по-прежнему молчали, даже после того, как Марк опять попрощался и наконец окончательно ушел. Я не понимал, к чему может привести нас этот разговор, кроме того места, в котором мы уже и так находились. Алисия беременна и хочет рожать. Если все останется так, как есть, мы можем спорить хоть до посинения, это ничего не изменит.

— Мне нужно поговорить с моим сыном наедине, — вдруг произнесла мама.

— Больше никаких разговоров наедине, — возразил ей папа Алисии. — Все, о чем вы хотите поговорить с ним, касается нас. Теперь мы одна семья!

Мне захотелось сказать ему, что он сморозил полную глупость. Мама вспылила:

— Извините, но я буду говорить с моим сыном наедине всю оставшуюся жизнь, когда захочу. И мы не одна семья. Как теперь, а может, и в грядущем. Сэм в любом случае поступит как надо, и я тоже, но если вы полагаете, что можете приходить ко мне домой и слушать мои частные разговоры, то вам стоит отказаться от подобных мыслей.

Папа Алисии хотел что-то возразить, но встряла Алисия.

— Вы не поверите, — сказала она, обращаясь к моей маме, — но мой папа в обычной ситуации — умный человек. Но сейчас он говорит абсурдные вещи. Папа, ты разве не хочешь впредь беседовать со мной наедине, не в присутствии Сэма и его мамы? Хочешь? Тогда заткнись... пожалуйста.

И ее папа взглянул на нее и улыбнулся, и моя мама тоже, и на этом все закончилось.

Первое, чем поинтересовалась у меня мама, когда все они ушли, было:

— Думаешь, это просто невезение? Или мы все такие бестолковые?

Я был зачат, потому что мои родители не предохранялись. Так что я мог бы сказать: вы были глупые, а я — невезучий. Но я решил не говорить этого. Определенно я не знал точно, тупой я или нет. Может, и тупой. Ведь на пакетах с презервативами не пишут: «Внимание! У вас должен быть миллиардный IQ, чтобы надеть его правильно».

— Того и другого понемножку, думаю, — ответил я.

— Главное, это не должно разрушить твою жизнь, — сказала мама.

— Твою я же разрушил.

— На время.

— Да. Когда я доживу до твоего возраста, все у меня будет замечательно.

— Угу.

— А потом уже мой ребенок родит своего ребенка.

— И я буду прабабушкой. В сорок восемь лет!

Мы отпускали шуточки по поводу друг друга, но звучали они невесело.

— Как ты считаешь — она передумает рожать?

— Не знаю. Вряд ли.

— Но школу ты не бросишь?

— Не хотелось бы. Ну, так или иначе, до ноября она не родит. Экзамены я сдать, по крайней мере, успею.

— А что потом?

— Не представляю.

Я не тратил время на обдумывание, что буду делать по жизни. Я мечтал о колледже — это да. А Алисия вообще не размышляла над своим будущим, насколько я знаю. Может, это был ее секрет. Вероятно, люди с путной карьерой... они не залетают, и от них не залетают. Видимо, никто из нас — ни я, ни Алисия, ни папа с мамой — не мечтал о будущем по-настоящему. Если бы Тони Блэр в моем возрасте знал, что хочет стать премьер-министром — держу пари, — он бы аккуратнее обращался с презервативами.

— Твой папа был прав, так?

— Да, — ответил я. Я знал, о чем она, — о разговоре, который случился у консультанта Консуэлы.

— Поэтому ты и уехал в Гастингс?

— Да. Я хотел поселиться там и никогда не возвращаться.

— В конце концов ты поступил правильно.

— Наверно.

— Хочешь, чтобы я ему сказала?

— Папе? А ты скажешь?

— Да. Но за тобой будет должок.

— Хорошо.

Я не считал, что за мной останется должок. Все равно отплатить его я никогда бы не смог. А этот последний утонет в море моих долгов, о которых она сама уже ничего не припомнит.

10

Вот кое-что из случившегося за следующие две недели:

1) Мама все рассказала папе, и он расхохотался. В самом деле. Хорошо, что это было не первое, что он сделал. Сначала он обозвал меня несколькими словечками, но вы бы сказали, что он совершил это только потому, что знал, чего от него ожидают. А отсмеявшись, он спросил: «Вот черт, мой внук увидит, как я играю в Воскресной лиге?» И я ответил: «Ну, это первое, что мы с Алисией сказали друг другу». Поскольку это был мой папа, то, может, он всерьез это и воспринял.

«Я сейчас собираюсь как следует заняться своим здоровьем, — сказал он. — Так что — какое там смотреть! Мы с ним вместе сыграем! Двоим в нашей команде по пятьдесят. А недавно мы взяли хорошего вратаря, так ему всего пятнадцать. Мне будет сорок девять, когда ему будет пятнадцать. Но ему придется переехать в Барнет. И выпить в «Голове королевы».

Все это достаточно глупо, но лучше, чем попреки. И он уверил нас, что поможет, если понадобится помощь.

2) В школе все стало известно. Я был в туалете, когда один парень подошел ко мне и спросил, правда ли это, я в ответ сделал глупое лицо, пытаясь придумать достойный ответ, и в конце концов сказал: «Не знаю».

А он: «Ну, ты выясни, потому что она всем разбалтывает. Мой кореш встречается с девчонкой из ее школы — там все в курсе».

А когда я спросил Алисию, правда ли, что она со всеми поделилась новостью, она ответила, что рассказала только одной девчонке и что просила, чтобы та молчала как рыба. Ну, неважно: если знает один человек — знают все. Поэтому я, придя домой, сообщил об этом маме, тогда она позвонила в школу, и мы отправились туда побеседовать. Если меня попросят одним словом охарактеризовать реакцию директора и учителей, я бы сказал так: «интересно». Или даже «взволнованы». До маминого посещения ко мне никто из учителей не приставал, вероятно, они полагали, что это не их дело. Так или иначе, оказалось, что в школе есть специальная стратегическая программа для случаев подростковой беременности, но раньше им никогда не приходилось применять ее на практике. Так что они были на самом деле рады. Суть программы заключалась в том, чтобы убеждать меня по-прежнему ходить в школу, если хочу, интересоваться, хватает ли мне денег, а потом просить меня заполнить анкету: стал ли я счастливее благодаря их стратегии.

3) Мы с Алисией сходили в больницу на ультразвук. Процедура заключалась в том, что врачи посмотрят на ребенка как на рентгене и скажут вам, что все в порядке (если вам повезет). Нам объявили, что у нас все нормально. И еще нас спросили, хотим ли мы знать пол ребенка, на что я сказал «нет», а Алисия — «да». Затем они — я не знаю, откуда они это взяли, — сообщили нам, что у нас будет мальчик. Я не особенно удивился.

4) Мы с Алисией поцеловались по пути от врача.

Я думаю, что это в каком-то смысле главная из новостей. Я имею в виду, что все перечисленное важно. Если бы год назад мне сказали, что учителя в школе будут беспокоиться о том, что я кого-то обрюхатил, я бы заявил, что в одной этой фразе сразу десять важнейших известий. Я бы сказал, что это как одно из тех сообщений по телику: «А теперь, экстренный выпуск новостей...» Но сейчас это не так важно. Вот то, что мы поцеловались с Алисией, — это сенсация. Точнее, это старая новость, потому что существовало время, когда это не было новостью. (А до этого — момент, когда это случилось в первый раз.) В общем, понимаете, что я хочу сказать. Все пошло сызнова. И по-хорошему. Если у вас с кем-то намечается ребенок, лучше целоваться, чем ругаться.

С Алисией все стало теперь по-другому. Все изменилось, когда она тогда заступилась за нас с мамой. Я понял, что она больше не скверная девица, которая хочет разрушить мою жизнь. Я даже не представлял, что думаю так про нее, пока она не заступилась за нас перед своим отцом, потому что в этот момент она будто вышла из тени, и я будто увидел: она не чудовище! Это наш обоюдный грех. Может, я даже больше виноват! (Много месяцев спустя кто-то рассказал мне о какой-то «утренней таблетке», которую можно заглотить, если не уверен в своих презервативах. Так признайся я в тот вечер, что кое-что наполовину произошло, не случилось бы ничего. Если так — это уж на сто пятьдесят процентов моя вина и на двадцать процентов ее.) А еще — Алисия была по-прежнему красивой. К тому же выглядела такой болезненной, что мне захотелось получше за ней присматривать. И потом, все это напоминало какую-то пьесу, и я не мог представить себе, как это — проводить время с людьми, которые не были задействованы со мной на сцене.

Когда мы шли из больницы, Алисия взяла меня за руку, и я обрадовался. Не то чтобы я снова был в нее влюблен и все такое. Но это так странно, видеть, как твой ребенок в другом человеке, и это надо, ну, как бы это сказать, отпраздновать. Однако способов отмечать это не так много, когда идешь домой из больницы по улице, а взяться за руки — это был прием хоть как-то почувствовать, что этот момент особенный.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да. А ты?

— Тоже.

— Здорово.

— Ничего, что я...

— Что?

И она сжала мою руку, чтобы дать мне понять, что она имеет в виду.

— А... да...

И я в ответ стиснул ее руку. Раньше я ни с кем не сходился по второму разу. Если расставались — то уж расставались, и я ни разу по-настоящему не хотел видеть их снова. В школе были парочки, которые то ссорились, то мирились, и я никогда не понимал их, а теперь осознал. Это как вернуться в свой дом после каникул. Но время, с тех пор как мы разошлись, не было похоже на каникулы. Я, правда, был на море, но не слишком хорошо отдохнул.

— Я тебе надоела, правда? — спросила Алисия.

— А я тебе разве нет?

— Да. Наверное. Немножко. Мы слишком часто встречались. Не замечали больше никого. Я имею в виду, ну, знаешь, мальчиков, девочек. Просто друзей.

— Да. Знаю. Так давай заведем ребенка — хороший способ меньше видеться.

Она засмеялась.

— Об этом как раз твердили мои родители. Конечно, не в точности это. Но когда они уговаривали меня сделать аборт, то сказали: «Тебе придется до конца жизни общаться с Сэмом, если он согласится иметь дело с этим ребенком». Я об этом не думала. Если ты хороший отец, тогда это навсегда.

— Да.

— Ну и что ты в связи с этим чувствуешь?

— Не знаю. — Но как раз в ту минуту, произнося эти слова, я понял, что знаю. — В сущности, мне это нравится. Идея по душе.

— Почему?

— Не знаю.

И едва сказал это, я уяснил почему. Может, мне и не придется ничего объяснять.

— Ну вот... — сказал я, — потому, что я раньше никогда не думал о будущем. И мне нравится знать об этом хоть что-то. Не представляю, радует ли меня причина, по которой я что-то знаю о будущем. Ребенок и все такое. Но даже если мы будем просто друзьями...

— А ты думаешь, что захочешь, чтобы мы были не просто друзьями? — спросила Алисия.

И вот тут я остановился и поцеловал ее, и она меня в ответ. И она прослезилась.

В этот день случились две вещи, которые сделали то будущее, в которое я был заброшен, более правдоподобным. Оказалось, что у нас родится мальчик. И мы опять были вместе.

Я не такой уж глупец. Шансы остаться вместе не так велики. Мы оба — совсем еще не взрослые. Мама рассталась с папой, когда ей было двадцать пять, значит, они десять лет жили вместе. А мне ни с кем не доводилось встречаться дольше десяти месяцев, даже десяти недель. Но на жизненном пути у нас возникло препятствие — большая преграда под названием «ребенок». И нам нужно было, чтобы нас подтолкнули, — иначе нам не преодолеть эту преграду. И может быть, думал я, если мы будем вместе, это нам поможет. Все, что случается в жизни, — это как ухабы на дороге, хотя скорее будто взбираешься вверх, на бугор, а потом дорога идет вниз, и уже можно ехать по инерции. Говорил я, что не дурак? Ха! Чего я не знал — это что с другой стороны бугра склона не существует. Все время придется подниматься в гору, все время надо, чтобы кто-то подталкивал тебя.

Мы часто виделись после того дня. Мы делали домашние задания друг у друга дома или смотрели телевизор с моей мамой, или с ее родителями. Но мы никогда не поднимались по лестнице, чтобы заняться сексом. Когда мы встречались раньше, у нас было много секса. Алисии сейчас ничего такого не хотелось, мне иногда хотелось, но я дал себе слово, что у меня больше не будет никакого секса, так что, если какая-то часть меня была заинтересована этим, голова оставалась благоразумной. Секс — это источник плохих новостей. Алисия объяснила, что, если уже залетела, не забеременеешь второй раз и что поэтому у людей не бывает братьев и сестер с разницей в три или четыре месяца. Конечно, я догадался бы, если бы хоть раз об этом задумался. Но она сообщила мне об этом, для пущей убедительности читая книжку. У нее была куча книг об этом.

Она хотела разузнать больше о... обо всем. Мы вообще-то мало знали. И вот мама Алисии направила нас на курсы для беременных. Она утверждала, что ей они очень помогли, когда она была в положении. Предполагалось, что там учат, как надо правильно дышать, что брать с собой в больницу и что говорить, когда наступают роды, и все такое.

Мы встретились на улице у одного из этих больших зданий в Хайбери. Я приехал туда загодя, потому что об этом просила Алисия, так как не хотела стоять здесь одна, но я не знал, когда она придет, и появился на сорок пять минут раньше срока. Я играл в тетрис на своем новом мобильнике, потом народ начал собираться и я стал рассматривать прибывающих.

Они были не такие, как мы. Все они приезжали на машинах, и каждая из одиноких женщин была старше моей мамы. По крайней мере, так выглядела. Одеты были они строго, без претензий. Некоторые мужчины были в костюмах, думаю, потому, что пришли прямо с работы, а на некоторых были старые армейские брюки и ботинки на шнурках. На женщинах были толстые джемпера и просторные жакеты. У многих виднелась седина в волосах. Они уставились на меня так, будто я сейчас начну предлагать им наркотики или шарить по карманам. Мобильник был у меня одного. Так что красть у них было бы все равно нечего.

— Мне сюда не хочется, — сказал я Алисии, когда она подошла.

—— Почему?

— Это сборище напоминает мне учительскую в школе.

И стоило мне это произнести, как появилась одна из наших училок с мужем. У нас в классе она не преподавала, и я даже не помнил, какой предмет она ведет. Какой-то иностранный язык, кажется. Но я ее узнал, и она меня тоже. Думаю, она обо мне слышала, потому что, увидев меня здесь, она удивилась и не удивилась одновременно, будто припомнив что-то сразу.

— Привет. Это Дин? — спросила она.

— Нет, — буркнул я в ответ.

— Ой, — вздохнула она и отошла.

— Кто это? — поинтересовалась Алисия.

— Учительница из нашей школы, — ответил я.

— О господи! — воскликнула Алисия. — Не надо нам туда ходить. Попробуем где-нибудь в другом месте.

— Да нет, ничего страшного, — подбодрил ее я. — Зайдем все-таки разок. Посмотрим, на что это похоже.

Мы прошли через главную дверь и поднялись по лестнице в большую комнату с ковром и множеством мягких подушек для сидения. Никто особо не общался, но, когда мы вошли, все вообще затихли. Мы тоже ничего не сказали — сели на пол и уставились в стену.

Наконец вошла женщина. Она была низкого роста, полноватая и с густой шевелюрой — напоминала маленькую собачку из тех, которых выгуливают в комбинезончиках. Она сразу же обратила на нас внимание.

— Привет, — сказала она. — Вы с кем?

— С ней, — ответил я, указав на Алисию.

— Ой, — сказала она. — Ох. Извините. Я думала, вы пришли... Неважно. Это здорово. Рада видеть вас.

Я зарделся и не мог сказать ни слова. Мне хотелось умереть.

— Нам надо познакомиться, — сказала она. — Я Тереза. Терри.

А потом она указала на меня, и я почти беззвучно пробормотал:

— Сэм...

Это, наверное, прозвучало как»э-ээ» или как «ум».

Следом палец указал на Алисию.

— Привет всем! Я Алисия, — произнесла она звонким, певучим голосом.

Никто не рассмеялся. Похоже, нам следовало походить на другие курсы, где учат самым разным вещам, прежде чем посещать курсы для беременных. Например, на курсы, где учат, как себя вести на курсах для беременных. Никто из нас двоих прежде не находился в комнате, полной незнакомых взрослых людей. Даже войти в такую комнату и сесть — уже казалось странным. Как бы вы повели себя, если все кругом умолкают и таращатся на вас?

Когда все представились, Терри разделила нас на группы: мальчики и девочки. Нам дали большой лист картона, и каждый должен был сказать, чего он ждет от отцовства, а кто-то, как предполагалось, запишет все это.

— Отлично! — сказал мужчина в костюме, а потом протянул фломастер мне: — Не окажете честь?

Он хотел, должно быть, проявить учтивость, но я не собирался ею воспользоваться. Я пишу не так быстро и боялся, что надо мной все будут смеяться.

Я отрицательно покачал головой и уставился на стену. Там висел плакат с голой беременной женщиной, и я быстренько перевел взгляд на другой участок стены, пока все не подумали, что я пялюсь на ее сиськи, а я вовсе на них не глазел.

— Итак, чего мы ждем от отцовства? Я Жилль, кстати, — произнес мужчина в костюме.

Я узнал его сразу. Именно его я встретил, гуляя с Руфом, когда оказался в будущем. В костюме он выглядел совершенно иначе. Мне стало немного жалко его. Сейчас он был возбужден и счастлив. Судя по тому, что он рассказывал, когда я встретил его, его надежды не оправдались. Я стал шарить глазами по женской группе, пытаясь опознать его жену. Там была одна женщина, которая вела себя очень нервозно — много говорила и покусывала кончики своих волос. Я решил, что это она.

Через какое-то время с губ мужчин стали слетать слова:

— Удовлетворение.

— Бессонные ночи. («Ха-ха!» «Уж это точно!»)

— Любовь.

— Вызов.

— Усталость.

— Безденежье! («А-ха!» «Уж это точно!»)

— Предмет внимания.

Дальше в том же духе. Я не понимал ничего из того, что они говорили. Когда закончили, Жилль протянул лист картона Терри, и она начала читать слова и что-то о них говорить. Мое внимание привлек фломастер. Я знаю, что мне не следовало этого делать, однако не представляю, почему это сделал, — он просто лежал на ковре, а все были заняты беседой, и я взял и поднял его и положил себе в карман. Потом я узнал, что и Алисия поступила так же с другим фломастером.

— Мы сюда больше не пойдем, — сказал я, когда все кончилось.

— Не стоит меня убеждать, — ответила она. — Я тоже так считаю. Они здесь все ужасно старые. То есть я понимаю, что мы слишком молодые. Но у некоторых из них — седые волосы.

— Зачем твоя мама послала нас сюда?

— Она сказала, что мы встретим здесь милых людей. Она говорила, что со многими с ее курсов подружилась и что они вместе наведывались в «Старбакс». Хотя я не знаю, был ли тогда «Старбакс». Ну, в какое-нибудь кафе ходили.

— Я не пойду в «Старбакс» с учительницей из моей школы. И ни с кем из этих людей.

— Нам нужны курсы, которые посещают такие, как мы. Молодые, до двадцати лет.

Я вспомнил девушку, которой однажды назначил свидание и которая сообщила, что хочет родить ребенка, и задумался: будет ли она ходить на курсы вроде этих?

— Беда в том... — сказал я, — что ребята этого сорта... Они же тупые, правда?

Алисия рассмеялась, однако не слишком весело.

— А мы-то с тобой какие умные, а?!

Когда я вернулся домой с курсов, мама и Марк смотрели телевизор. Он проводил у нас уйму времени, так что я не удивился, увидев его. После моего появления мама выключила телевизор и сообщила, что ей надо со мной поговорить. Я знал, конечно, о чем. Вычислить нетрудно. Если я в самом деле видел будущее той ночью, ТХ забросил меня на год вперед. Значит, с момента зачатия ребенка Алисией и маминым разница пять-шесть месяцев. Руфу было месяца четыре в том будущем, а мама выглядела очень пузатой, так что была месяце на восьмом. Следовательно, ее ребенок родится, когда Руфу будет пять месяцев. А сейчас Алисия на шестом месяце, выходит...

— Вы хотите поговорить наедине? — спросил Марк.

— Нет-нет, — сказала мама. — У нас еще будет куча времени, чтобы все обговорить. Сэм, ты знаешь, что мы с Марком видимся очень часто...

— Ты тоже беременна! — прервал ее я.

Мама сперва была поражена, потом рассмеялась.

— С чего ты это взял?

Я не думал, что имело смысл вдаваться в объяснения, и просто покачал головой.

— Ты беспокоился об этом и потому сразу подумал?..

— Нет. Не волновался. Просто... когда тебя посвящают в такие подробности, ждешь чего-то подобного.

— Я тут подумала, а ведь если бы родила еще ребенка, он был бы моложе, чем твой. Мой ребенок будет моложе моего внука.

И они с Марком рассмеялись.

— Как бы то ни было — новость у меня другая. Как ты отнесешься к тому, если Марк переберется к нам? То есть это вопрос, а не сообщение. Мы не утверждаем, что он переедет. Это только вопрос.

— Если это создаст для тебя проблемы, мы об этом забудем, — торопливо добавил Марк.

— Но он проводит здесь столько времени, и...

Я не имел понятия, что сказать. Я не был хорошо знаком с Марком, и мне не хотелось жить вместе с ним, но я все равно не знал, сколько еще сам проживу в этом доме. По крайней мере, если будущее предсказано мне верно...

— Ладно, — согласился я.

—— Ты подумай как следует, — предложила мама.

И, конечно, она была права. Я думал о многом, например: почему я должен жить с кем-то, кого вообще не знаю, и так далее.

Другими словами, у меня был один большой вопрос и множество маленьких, включая телевизор, ванную и халаты, если вы понимаете, что я имею в виду. И его ребенок от первого брака. Возиться с ним я не хотел.

— Нянчиться с его ребенком я не хочу.

— Сэм!

— Ты спросила меня, и я ответил, что думаю.

— Ну и ладно, — согласился Марк.

— Но это звучит грубо, — возразила мама.

— Я просто хочу сказать, что мне и так достаточно времени придется работать нянькой, — пояснил я.

— Когда сидишь со своим ребенком, это не называется работать нянькой. Это значит просто быть родителями.

— Он живет со своей мамой, — объяснил Марк. — Тебе не придется за ним приглядывать.

— Тогда отлично. Ладно.

— То есть ты говоришь, что все нормально, если тебе самому не придется напрягаться, — уточнил Марк.

— Да. Более или менее.

Я не понимал, с чего это мне придется напрягаться. Это была не моя идея, чтобы он переехал к нам. По правде говоря, он все равно перебрался бы, что бы я ни сказал. А с другой стороны, если не он, был бы кто-нибудь другой, рано или поздно. И может быть, еще хуже. Потому что в конце концов нам, вероятно, пришлось бы жить с ним и с его, ну, не знаю, тремя детьми и ротвейлером.

Послушайте, я не вижу проблемы в том, что люди разводятся. Если вы не переносите человека, незачем дальше жить с ним вместе. Это очевидно. И я не хотел бы расти под бесконечные споры моих родителей. Честно говоря, я даже не хотел расти в постоянном присутствии папы. Но беда в том, что развод делает возможными другие ситуации. Это все равно что гулять в дождь в одной футболке, правда? Большой шанс подхватить что-нибудь. Как только из дома уходит твой отец, появляется вероятность, что на его место придет чей-то чужой. А потом все странно оборачивается. В школе у нас есть парень, который почти не знает людей, с которыми живет вместе. Папаша его съехал, другой мужик с двумя дочками заселился, мама его с этими дочками не поладила. Она встретила кого-то третьего, переехала к нему, а сына с собой не взяла, так он и живет с тремя людьми, которых год назад вовсе не знал. Ему не так уж и неприятно, но мне бы это не понравилось. Дом должен быть домом, правда? Местом, где ты знаешь всех.

А потом я вспомнил, что, согласно своему будущему, и мне предстоит жить с кучей людей, которых я толком не знаю.

11

Я не звал больше папу Алисии мистер Бёрнс. Я называл его Роберт, что было лучше, потому что всякий раз, когда я произносил «мистер Бёрнс», я представлял себе лысого мужика, построившего Спрингфилдский ядерный реактор. И маму Алисии я больше не звал миссис Бёрнс. Я называл ее Андреа. Теперь у нас были такие отношения.

Они, очевидно, решили, что необходимо сделать усилие в отношении меня. Сделать усилие — это значило спрашивать меня, что я чувствую по любому поводу и что меня беспокоит. Сделать усилие — это значило смеяться по часу, если я сказал что-нибудь похожее на шутку. И делать усилие — это значило говорить о будущем.

Они начали делать усилия примерно тогда же, когда перестали уговаривать Алисию сделать аборт. Они пытались уговорить нас обоих вместе и по отдельности. Но это была напрасная трата времени. Алисия хотела ребенка. Она говорила, что это единственная вещь, которую она хотела в жизни. Для меня это было бессмыслицей, но, по крайней мере, благодаря этому ее слова звучали солидно. И всякий раз, когда Роберт и Андреа подступали с этим ко мне, я отвечал: «Понимаю, о чем вы. Но она этого не хочет». А потом все перешло в стадию, когда уже делать аборт поздно, и они сдались.

Я знал, что они думают обо мне. Они думали, что я какое-то чмо, сломавшее жизнь их дочери, и в глубине души ненавидели меня за это. Знаю, это звучит смешно, но я мог их понять. Я имею в виду, что помочь тут ничем не мог, правда? А что они считали, что я чмо, — так это по незнанию. Главное, что их планы насчет Алисии рассеялись как дым. Не уверен, правда, что у них существовали настоящие планы, но наличие ребенка их планы, каковы бы они ни были, не включали точно. У таких людей, как они, не могло быть беременной дочки, и они даже не задумывались ни о чем таком, это было видно. Но они старались, и одним из проявлений этого старания было то, что они обращались со мной как с членом семьи. Потому и попросили меня жить с ними.

Я был у них в гостях, за поздним ужином, и Алисия начала рассказывать о книге, в которой прочитала, что ребенок может освоить десять языков, если начать учить его достаточно рано. Однако Андреа не слушала ее и спросила:

— Где вы будете жить, когда родится ребенок?

Мы переглянулись. Мы уже решили, просто не говорили им.

— Здесь, — сказала Алисия.

— Здесь?

— Да.

— Оба? — спросил Роберт.

— Оба — это кто? — уточнила Алисия. — Мы с ребенком или мы с Сэмом?

— Тогда, все трое?

— Да.

— Вот как, — кивнула Андреа. — Хорошо. Ладно.

— А как может быть иначе? — поинтересовалась Алисия.

— Я думала, ты будешь жить здесь, с нами, а Сэм будет приходить в гости, — ответила Андреа.

— Мы вместе! — отрезала Алисия. — Если мы не будем жить вместе здесь, будем жить где-нибудь в другом месте.

— Нет-нет, золотце, конечно, мы рады Сэму.

— То-то и видно!

— Правда-правда. Но вы слишком молоды, чтобы жить как муж и жена под родительской кровлей.

Когда я услышал эти слова, идея Алисии представилась мне совершенно безумной. Муж и жена? Муж? Жена? Я буду мужем? А Алисия моей женой? Не знаю, играете ли вы в ассоциации, когда кто-то произносит «рыба», а вы отвечаете: «море», «приманка» и «крючок». Но если кто-то произносит слово «муж», я представляю себе «пиво», «костюм» и «бритву». Я никогда не носил костюма и не брился — правда, пиво пробовал. А теперь у меня будет жена.

— Не драматизируй, Андреа, — сказал Роберт. — Алисия имеет в виду, что Сэм будет жить в одной комнате с ней и с ребенком. По крайней мере, какое-то время.

Это прозвучало ненамного лучше. Я никогда не жил в одной комнате с другими людьми с девяти лет, когда ночевал в гостях. Больше я этого никогда не делал, потому что не мог приучиться спать, когда кто-то ворочается в соседней постели. Все это начинало звучать слишком серьезно.

— Может, сначала Сэм будет к тебе приходить и ты посмотришь, как это? — спросила Андреа.

— Хочешь, чтобы я была несчастна, — давай, — огрызнулась Алисия.

— Ох, бога ради, — среагировал Роберт. — Ты же знаешь: не все, что мы делаем или говорим, мы делаем или говорим специально, чтобы разрушить твою жизнь. Изредка случается так, что мы думаем о твоем благе.

— Изредка, — буркнула Алисия. — Очень-очень редко.

— Я шутил...

— А я нет.

— А ты знаешь, Сэм, как ужасно спать в одной комнате с другим человеком?

Роберт с интересом взглянул на Алисию.

— Извини, но это правда, — подтвердила Андреа. — Уснуть невозможно. Сопит, храпит...

— Я не соплю и не храплю, — оборвала ее Алисия.

— Ты сама этого не знаешь, — возразила Андреа, — потому что никогда ни с кем не спала в одной постели. И ты не представляешь, как ты будешь спать после родов.

— Но ведь тебя никто не останавливал, когда ты решила переехать ко мне, — сказал Роберт, обращаясь к Андреа.

— Думаешь, я не задумывалась над этим? Да, это хороший пример. Ну что ж, Сэм. Перебирайся. Добро пожаловать в нашу дружную семью!

Если бы я был Робертом или Андреа, то сказал бы: «Вы разве не видите, на что это похоже? Муж и жена? Пусть Сэм живет со своей мамой. Он может видеть ребенка каждый день!» Но они этого не сделали. Может, и подумали, но не высказали, как бы я этого ни хотел.

Мне нужно было срочно позаниматься скейтингом.

Придя домой в тот вечер, я в первую очередь пошел в спальню и взял свою доску. Я этого не делал с тех пор, как уехал в Гастингс. Я прислонился к стене под плакатом с ТХ и выразил словами свое разочарование.

— Эго чересчур! — крикнул я.

— Мне не хотелось пускать в свою жизнь никакую женщину, не хотелось, чтобы она была вовлечена в нее на разных уровнях, — ответил Тони.

Я не собирался вступать в перепалку, так что просто взял свою доску и ушел.

Мусорник катался в чашке один и выделывал какие-то трюки. Я не видел его с тех пор, как стал встречаться с Алисией, но он не спросил, где я пропадал, потому что знал. Про ребенка, во всяком случае. Никто обо мне не судачил раньше, насколько я знаю, потому что было не о чем. Я никогда ничего предосудительного не делал. Люди узнавали обо мне что-то, потому что я сам это говорил им, а не потому, что они сплетничали обо мне между собой. А теперь все знают о моих делах, и это странно.

— Как ты? — спросил Мусорник.

Он пытался выполнить рок-н-ролл. Это выходило у него не лучше, чем раньше.

— Да ничего. Сам знаешь.

Я делал олли в чашке и притворился, что всецело на этом сосредоточен.

— Ты совсем в заднице, да?

— Спасибо.

— Извини, но это так.

— Еще раз спасибо.

— Извини, но...

— Ты же не скажешь мне в третий раз, что я совсем в заднице?

— Тогда объясни, почему нет.

— Не могу объяснить почему. Нет и нет.

— Раз так, извини опять. Я понял.

— Что?

— Не знаю. Когда про парня наших лет говорят, что он в заднице, обычно это не так, правда? Я имею в виду, что все кончится для него тем, что морду набьют или что училка ему вставит. Но это же всю жизнь не сломает, правда? Какая-нибудь мелочь случится — и это уже в прошлом. Но стать отцом. Это серьезно... Я хочу сказать, что ты в самом деле...

— Не говори так. Правда. Не то сам окажешься в заднице. В общепринятом смысле. То есть морду набью.

Я никогда никого не бил, но он меня достал.

— Извини, что чуть не сказал это снова. И как случилось...

— Не за что. Ты-то тут при чем? Или это от тебя Алисия залетела?

Я шутил, но поскольку только что угрожал набить ему морду, он начал оправдываться.

— Я ее и не видел-то никогда. Я подразумевал — мне жалко, что тебе так не повезло.

— Ну да.

— И что ты собираешься делать?

— С чем?

— Не знаю. Со всем.

— Понятия не имею.

Мне было приятно чувствовать, как скользит моя доска, прежде всего потому, что я знал, что делаю. Мусорник по-мусорному делал рок-н-ролл и многое другое, но я хотел бы быть им. Хотел бы, чтобы не о чем было волноваться, кроме скейтинговых трюков. С моей нынешней точки зрения это была совершенная жизнь. До этого я жил совершенной жизнью, и сам не знал, что живу ей.

— Мусорник! — позвал я.

Он не ответил. Плохо жить с такой кликухой.

— Мусорник, послушай!..

— Ну...

— Твоя жизнь — само совершенство. Ты знаешь об этом?

И как раз в эту секунду он упал. Он упал с доски, разбил колени, и сейчас валялся на асфальте, извиваясь от боли и стараясь не кричать.

— Знаешь? — сказал я опять. — Само совершенство. Все бы отдал, чтобы быть в эту секунду на твоем месте.

Он посмотрел на меня так, будто я над ним издеваюсь. Но я не издевался. Я в самом деле так думал. Я тоже грохнулся. Так я еще не падал никогда. Это был удар так удар. Колеса отлетели от подвесок, подвески от доски, а я пролетел двадцать метров и впилился в кирпичную стену. По крайней мере, так мне показалось. И ни царапины!

— Андреа звонила, — сказала мама. Я взглянул на нее. — Мама Алисии, — пояснила она.

— А, да.

— Она сказала, что вы с Алисией после рождения ребенка собираетесь поселиться в их доме.

Я опустил глаза. Никогда раньше я не обращал внимания, что дырки для шнурков на моих кроссовках отделаны красным.

— Мне ты об этом не говорил.

— Да. Но собирался.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас. Если бы ты первая об этом не заговорила. Ты опередила меня на десять секунд.

— Думаешь, это все хиханьки-хаханьки?

Да, я балагурил, когда говорил ей про десять секунд. Но суть моей шутки была в том, что во всей этой истории веселого ничего нет, и я учился храбриться. Я воспринимал все так серьезно, что попытка пошутить для меня стала почти подвигом. Я считал, она это видит и любит меня за это.

— Нет, — сказал я. — Извини.

Не надо было объяснять все это. Она не хотела видеть моего героизма.

— Ты хочешь жить в доме Алисии?

— Время, когда я делал то, что хочу, прошло, правда?

— Нет, — возразила она. — Ты не должен так думать. Ты еще не взрослый. У тебя целая жизнь впереди.

— А ты чувствовала это, когда в шестнадцать лет ждала ребенка?

— Нет. Конечно, нет. Но...

— Что?

— Ничего.

— Так что?

— Хорошо... У меня же не было выбора, правда? Я повсюду носила тебя с собой. Убежать я не могла.

— А ты думаешь, мужики могут сбежать от этого?

Я не мог поверить, что она намекает мне на это. Моя мама! Что я могу сбежать от своего ребенка!

— Я не говорю, что ты можешь скрыться. Я не думаю, что ты снова удерешь в Гастингс. Это было бы смешно.

— Спасибо.

— Ты не выдержишь. Ты не можешь все время вести себя как мужчина, не имея возможности передохнуть пять минут.

Мне особенно нечего было на это возразить.

— Я хочу сказать, знаешь... Ходи туда каждый день... Ухаживай за ребенком. Будь ему отцом. Только... Не живи в комнате Алисии.

— Она хочет, чтобы я жил там. И потом, надо будет вставать по ночам к ребенку. Почему она должна будет делать все это сама?

— Ты видел ее комнату? Ей и одной-то там мало места. Ты собираешься складывать грязное белье прямо на пол?

Я не думал об этом. Да это все равно неважно.

Я снова поговорил с ТХ. Это было последнее, что я сделал в этот вечер.

— Что мне делать? — спросил я, — Не рассказывай историй из своей жизни. Про твою жизнь я слышал много. Я хочу знать про мою. Скажи мне: «Сэм, вот это ты должен делать с Алисией и с ребенком» — и потом объясни, что именно.

— Райли заставил нас изменить весь стиль нашей жизни, и мы с Синди просто сбились с ног, — ответил он.

Райли — это был его сын. Его сын меня не интересовал.

— Что я тебе только что сказал? — спросил я. — Мне это неинтересно, мне нет дела до Райли. Я не всемирно знаменитый скейтер. Ты меня не слушаешь?

— Как служащие парка не побили меня, сам не знаю. Я был величайшим идиотом на свете и не понимал этого.

Мы не трогались с места. Я знал, что он всегда говорит это, когда я его допекаю, и этим подразумевается, что идиот — я. А когда я окончательно его достаю, он забрасывает меня в будущее.

И я лег спать. Но где проснусь, я не знал.

12

Мама разбудила меня, постучав в дверь моей комнаты. Я понял, что у меня проблемы, пытаясь нашарить какую-нибудь одежду. Я подобрал с пола джинсы, потом полез в шкаф за рубашкой и обнаружил там кучу барахла — трусы и футболки с изображением Хоука, которых я никогда не видел раньше, одни с портретом Хоука, другие — с логотипом Хоука, окруженным пламенем. Я здесь уже был. Я точно знал, что это — будущее. И первое, что заметил в этом будущем, — это то, что я не живу больше у Алисии. Я натянул футболку с пламенным логотипом и вышел на кухню.

Там находился Марк с каким-то ребенком. По виду это была девочка. Она сидела на детском стульчике и ела ложкой какую-то тертую кашицу.

— Вот... — сказал Марк. — Вот и твой старший братик.

Я был к этому готов. Я понял, кто эта девочка, и где я, и все такое. Но когда Марк это сказал, я ощутил прилив чувств. Я старший брат. Это моя младшая сестра. Я всегда был единственным ребенком в своей семье, и вот — новый человек. И я ей тоже нравился. Она стала улыбаться и протянула ручки, как будто хотела, чтобы я взял ее на руки. Я подошел к ней.

— Она еще не доела, — сказал Марк.

Он не знал, что это было важно для меня — увидеть младшую сестренку. Она, наверно, видела меня вчера вечером, и я, наверно, видел ее вчера вечером, и для Марка эта минута как минута, одна из миллиона. Но не для меня. Для меня эта минута совсем не обычная.

Это было абсолютно по-другому, встреча с этим ребенком. Встреча с Руфом была шокирующей по многим причинам. Я не представлял, что меня забросили в будущее, и это был шок. Я не знал наверняка, что Алисия беременна, а встретить своего сына, когда ты даже не знаешь на сто процентов, что твоя подруга (или бывшая подруга) родит ребенка... Это любого выбило бы из колеи. И потом, я не знал, что почувствую при мысли, что у меня есть сын. Точнее, знал, однако не ощущал ничего хорошего. Но этот ребенок не мой, это моя сестренка, и никаких оснований грустить или беспокоиться у меня не было.

Я захотел узнать ее имя.

— Давай, тютелька моя, кушай. Папе на работу пора.

— А где мама?

Я сразу вспомнил того парня из школы, который жил с малознакомыми людьми. А вдруг мама куда-то уехала, и я живу с Марком и девочкой, чьего имени я не знаю.

— Она еще спит. Всю ночь ребенок спать не давал.

— Руф?

— Эта. Тютелька.

Почему люди не называют детей их настоящими именами?

— С ней все в порядке? — спросил я.

— Да. Все нормально. Просто месячные.

— Могу я сам покормить ее?

Марк с удивлением посмотрел на меня. Видимо, не часто я предлагал что-то подобное.

— Конечно. У тебя есть время?

Я припомнил, что больше всего раздражало меня в будущем, кроме того, что я боялся, что никогда не вернусь в свое собственное время. В будущем ты никогда не знаешь, что, собственно, должен делать в данную минуту. Я пожал плечами.

— Ты куда сейчас идешь?

Я опять пожал плечами.

— В колледж? К Руфу?

Он по-прежнему зовет его Руфом. Это имя как прилипло к нему.

— Как обычно, — сказал я.

— Тогда у тебя нет времени, — заметил Марк.

— А потом я ее увижу? — спросил я.

— Она будет дома, — ответил Марк. — Она тут живет.

— И я тоже, — ответил я.

Это как раз было под вопросом, но он того не знал.

— Ты проснулся настоящим умницей, — заметил Марк. — Если уже знаешь, где ты живешь, ничто тебя не задерживает больше.

Я улыбнулся, чтобы показать, что понимаю: он шутит. Мало что я, кроме этого, понимал в моей теперешней жизни.

Мама вошла в кухню в халате. Она выглядела заспанной и несколько старше, чем раньше, и толще. Понимаю, что это звучит грубо, но это правда. Она подошла и поцеловала ребенка в лобик. Девочка никак не отреагировала.

— Все в порядке?

— Да, — сказал Марк. — Сэм как раз предложил покормить ее.

— Господи! — воскликнула мама. — Ты не заболел ли?

Я полез в карман. Там была какая-то записка.

— Думаю. Все в порядке.

— Я шучу.

— А-ааа.

— Ты встал не с той ноги?

— Марк вот говорит, что я проснулся умницей.

— Я тоже пошутил, — хихикнул Марк.

Ненавижу такие ситуации. Мне казалось, что если ТХ собирается забросить меня в будущее, он должен сперва рассказать мне, что к чему. Например, как я поступил в колледж и как зовут мою сестру. Базовые вещи. Если вы сидите в комнате с сестрой и даже не знаете, как ее зовут, вы чувствуете себя глупо, даже если она — маленький ребенок.

— Твой мобильник, — сказала мама.

Я прислушался и расслышал только коровье мычание.

— Это просто корова, — отреагировал я.

— Это было смешно в первый раз, — строго сказала мама.

Я послушал опять. Это в самом деле звучало как мычание. Или, наоборот, корова мычит «му... му...» как телефон. Это не корова, потому что настоящей корове нечего делать в моей комнате. Я догадался, что случилось. Я загрузил в мобильник коровье мычание для смеха в какой-то момент между настоящим и будущим. Не знаю точно, почему на самом деле считал это забавным.

Я нашел мобильник в кармане куртки.

— Алло!

— Это Бя.

— О, привет, Бя.

Я не знал, кто такой Бя, но голосом он напоминал Алисию. Когда ты в будущем, ничего нельзя знать наверняка.

— Бя. Не Бя.

— Бя не Бя?! Что это значит?

— Это Алисия. И я простудилась. Я говорю в нос «это я», а получается «это бя».

— А! Ты говоришь «это я»!

— Да, черт тебя подери! Ты совсем тупым проснулся?

— Да.

Проще было признаться в этом.

— Короче. Я знаю, что тебе надо в колледж, но мне реально нехорошо, мамы с папой нет, а я его собиралась сводить сегодня утром уколоться. Ты можешь вместо меня съездить?

— Уколоться?

— Да! Всякие штуки — прививки, впрыскивания, иммунизация.

Это звучало как набор вещиц для маленького ребенка.

— Неважно. Можешь?

— Я?

— Ты, ты. Его папаша. Больше откладывать нельзя.

— Где это?

— Медицинский центр. Наверх по дороге.

— Ладно.

— Правда? Мы с тобой увидимся ровно на одну минутку. С ним надо погулять. Он вопит часами — голова раскалывается.

Мама закончила кормить ребенка. Младенец улыбался и опять тянул ко мне ручки, но мама сказала ей, чтобы она подождала.

— В каком возрасте ребенку делают прививки? — спросил я.

— Какие прививки?

— Не знаю.

— Но это зависит от того, какие прививки, правда?

— Вот как?

— А ты о Руфе?

— Да.

— Алисия говорила, что хочет сделать ему прививки сейчас. Надо было еще несколько месяцев назад, но она не была уверена.

— А в каком возрасте нормально?

Я пытался выяснить, сколько лет моему сыну и сколько мне самому.

— В пятнадцать месяцев.

— Так, значит.

Следовательно, Руфу больше пятнадцати месяцев. Пятнадцать месяцев — это год и три месяца. Ему должно быть года два или даже больше двух. То есть мне восемнадцать. По дороге к Алисии я собирался купить газету, чтобы посмотреть дату и выяснить, могу ли я легально сходить в пивную.

— Я сегодня поеду с ним делать прививки. Алисия нездорова.

— Хочешь, чтобы мы с Эмили поехали с тобой?

— С Эмили?

— А что, ты предлагаешь оставить ее дома?

— Нет. Просто... Неважно... — смешался я. — Нет. Все в порядке. Я с ним схожу на качели.

Двухлетних детей катают на качелях? Маленькие качели, это для них, да? А куда еще можно водить двухлетних? Понятия не имею.

— Мама, как тебе кажется, Руф хорошо говорит?

— Да он всю Англию переговорит.

— Так я и думал.

— Почему? Кто-то что-то сказал?

— Нет, нет. Но...

Но я не подозревал, это только он может говорить, или вообще двухлетние дети могут так говорить, или что-то еще. А ей признаться в этом я тоже не мог.

— Пока, — сказал я. — Пока, Эмили.

И я поцеловал сестренку. Она заплакала, когда я ушел.

Алисия выглядела ужасно. Она была в халате, глаза ее слезились, нос раскраснелся. Это было ничего, однако у меня сложилось впечатление, что мы больше не вместе, раз я живу дома и все такое, и мне стало грустно. Там, в настоящем, у нас все было замечательно, и я начал увлекаться ею опять, как при первой встрече. Но видеть ее такой... Это облегчило разлуку.

— Я в самом деле простудилась, — сказала она и засмеялась.

Я с удивлением взглянул на нее. Я не знал, что она имеет в виду.

— Может, я от тебя заразилась, — сказала она и рассмеялась снова.

Я стал беспокоиться, что у нее нечто вроде нервного припадка.

— Он смотрит телевизор, — сказала она. — У меня нет сил ничем больше с ним заниматься.

Я вошел в комнату; там сидел маленький белокурый мальчик с длинными курчавыми волосами, как у девочки, и смотрел, как какие-то австралийцы поют с динозавром. Он обернулся и, увидев меня, кинулся ко мне, и мне пришлось подхватить его на руки, чтобы он не разбил себе лицо о кофейный столик.

— Папа! — закричал он, и я клянусь, что у меня сердце на несколько секунд остановилось.

Папа. Это было слишком для одного дня — увидеть и свою сестру, и своего сына. Это для любого чересчур. Я видел его уже — в последний раз, когда посещал свое будущее, — но он был тогда совсем маленьким, и я едва ли мог куда-то с ним пойти. Он обманул мои ожидания прошлый раз. Он обманул их и теперь, но уже в хорошем смысле.

Я покрутил его в воздухе, и он засмеялся, а потом я перестал его крутить и посмотрел на него.

— Что? — спросила Алисия.

— Ничего. Просто смотрю.

Похож на свою маму, думал я. Такие же глаза и рот.

— Можно мне мороженого, если я буду хорошим мальчиком?

— Можно.

— После доктора?

— Хорошо. А потом мы пойдем на качели.

Руф заплакал, а Алисия посмотрела на меня как на идиота.

— Не надо на качели, — сказала она.

— Нет... — поспешно ответил я. — Если ты не хочешь...

Я понятия не имел, что она имеет в виду, но я не хотел ничего перепутать.

— Ты что, забыл? — прошипела Алисия.

— Да, — ответил я. — Извини.

Надо по-настоящему жить свою жизнь, а не носиться по ней туда и обратно. Иначе вы никогда не поймете, что к чему.

— Неважно. Уводи его поскорее. Я чувствую себя ужасно.

Мы посадили Руфа в коляску, чтобы везти его в медицинский центр. Началось с того, что я не смог застегнуть ремни, и Алисии пришлось мне помогать. Но она не очень-то удивилась моей бестолковости, только спрашивала, когда я наконец-то научусь это делать. Я рад был этому, что я такой бестолковый, поскольку как бы я объяснил, почему раньше умел, а теперь разучился. Но когда мы вышли на улицу, он начал суетиться и попытался вылезти из коляски. Я знал, что ходить он может, потому что видел, как он бежал ко мне по комнате, поэтому я ослабил ремни, вынул его из коляски и позволил ему бежать за мной по мостовой. Потом я заметил, что он норовит выбежать на проезжую часть, так что мне пришлось схватить его и остановить. Так я понял, что его надо держать за руку.

Мама была права. Он мог переговорить целую Бразилию, не то что Англию. Мимо чего бы мы ни проходили, он тыкал пальцем:

— Смотри, папа!

Половину пути я вообще не мог разглядеть ерунды, о которой он говорил. Иногда это был мотоцикл или полицейская машина, иногда веточка или банка колы. Сначала я пытался придумать, что можно рассказать ему про все эти вещи, но что можно насочинять про банку из-под колы? Не так много.

В медицинском центре была куча народу. В основном это были родители нездорово выглядевших детей, детей с кашлем, с сыпью, с высокой температурой, детей, которые просто висели на плечах у матерей. Я был рад, что Руф не болен, как они. Я не был уверен, что сладил бы с этим. Я ждал у регистратуры, пока Руф возился с игрушками, большой ящик с которыми стоял в холле.

— Здравствуйте, — сказала регистраторша.

— Здравствуйте, — сказал я. — Нам нужны прививки.

Женщина рассмеялась.

— Наверное, сегодня какая-нибудь одна прививка?

— Хорошо, — ответил я.

— Ну и кто же это «мы»?

— Ой, извините. Он, — я указал на Руфа.

— Понятно. А кто он?

Ах ты черт его дери, подумал я. Я в действительности не знаю имени своего ребенка. Я был уверен, что я не лучший папаша в мире, но общение с Алисией и Руфом убедило меня в том, что и не худший тоже. Не знать имени ребенка, хотя... Это нехорошо. Даже худший папаша в мире знает имя ребенка, а значит, я хуже худшего папаши в мире.

Если его имя Руф, значит, инициал «Р». А фамилия либо моя, либо Алисии. То есть либо Джонс, либо Бёрнс.

— Р. Джонс, — сказал я.

Она посмотрела в бумаги, потом заглянула в компьютер.

— Такого у нас нет.

— Р. Бёрнс, — сказал я.

— А можно спросить, кто вы такой?

— Его отец, — ответил я.

— И не знаете его фамилии?

— Да, — сказал я. — Нет.

Она с удивлением уставилась на меня. Очевидно, это объяснение не показалось ей убедительным.

— Я забыл, что он на фамилии матери, — объяснил я.

— А имя?

— Я зову его Руф, — ответил я.

— А все его как зовут?

— Мы все зовем его Руф.

— Как его имя?

— Думаю, мы зайдем завтра, — ретировался я.

— Да, — ответила женщина, — постарайтесь узнать его получше. Проведите с ним немного времени. Так сказать, ознакомительную встречу отца и сына. Спросите его имя и все такое.

По дороге в парк я спросил Руфа, как его зовут.

— Руфус, — ответил он.

Руфус. Ну конечно. Надо было спросить по дороге туда, а не по дороге обратно. Он не удивился моему вопросу. Ему явно было приятно, что он ответил правильно. Думаю, взрослые часто спрашивают у детей вещи, которые они и так знают. Я не мог дождаться возможности выяснить, как я согласился, чтобы моего ребенка назвали Руфусом. Мое сердце все еще склонялось к Баки.

— Руфус, — сказал я, — если мама спросит, больно ли было делать укол, давай скажем ей, что ты был храбрым мальчиком.

— Я был храбрым мальчиком, — сказал он.

— Знаю, — ответил я.

Так ему и не сделали этой прививки.

Качелей Руф не любил, потому что ударился о них головой в последний раз, когда мы были в парке. Я пустил его побегать, и он не заметил, как качели впилились ему прямо в нос. Он рассказал мне об этом, когда мы входили в парк. Он был прекрасным ребенком, и стоило бы побеспокоиться о нем получше.

Я знаю, что с тех пор, как я выяснил, что Алисия беременна, я тревожился только о себе. Я думал о том, как это повлияет на мою жизнь, и что скажут мама с папой, и все прочее. Но мне уже пришлось следить за тем, чтобы Руф не выбежал на дорогу, и я видел всех этих больных детей в медицинском центре. И сейчас, когда узнал, что он чуть не до смерти разбился в парке на качелях, я почувствовал, что сам еще недостаточно взрослый для этих переживаний. Ну а кто достаточно? Моя мама все время обо мне беспокоилась — она была достаточно взрослой для этого. Может, и это не помогает — быть достаточно взрослым? Может, большинство людей не заводит детей в моем возрасте, потому что лишь малую часть своей жизни они могут тратить на беспокойство о чем бы то ни было, например о работе, о подругах, о результатах футбольного матча?

Мы некоторое время поиграли в песочнице, а потом он несколько раз спустился с горки, а затем покатался на деревянной лошадке — из тех, знаете, у которых внизу пружинка и на них можно качаться туда-сюда. Я помню, в детстве сам на таких катался. Я пять лет не был в парке, но я не думаю, что что-то изменилось с тех пор, как я здесь играл.

В кошельке у меня было двадцать фунтов. Руф съел мороженое, и у меня осталось девятнадцать фунтов, а после мы пошли гулять по Аппер-стрит, просто чтобы чем-то заняться. А потом он захотел зайти в магазин игрушек, и я подумал: «Ну, мы просто посмотрим, разве нельзя?» А он возжелал этот вертолет за девять фунтов девяносто девять пенсов, а когда я сказал, что не куплю его, он рухнул, стал кричать и биться головой об пол. Так что у меня осталось девять фунтов. А затем мы пошли в кино, и там показывали фильм для детей «Одежка для салата». Судя по афише, я подумал, что это что-то вроде сказочек о животных Уоллеса и Громита. Ну, он и захотел посмотреть это, а я решил: ну ладно, убьем пару часов. Это стоило восемь пятьдесят, так что у меня осталось пятьдесят пенсов.

Мы прошли в зал, а там на экране огромный говорящий помидор пытался убежать от бутылки с майонезом и солонки.

— Мне это не нравится, папа, — сказал Руф.

— Не глупи. Сиди тихо.

— МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ! — завопил он.

В зале было всего четыре человека, и они обернулись.

Огромный помидор с криком убежал от камеры, и как раз в этот момент Руф начал вопить. Я схватил его на руки, и мы побежали в фойе. Я потратил двадцать фунтов примерно за двадцать минут.

— А можно попкорна, папа? — спросил Руф.

Я повел его к Алисии. Она одевалась, когда мы пришли. И выглядела получше, хотя все еще неважно.

— Это все, больше ты не выдержал? — спросила она.

— Он неважно чувствует себя после прививки.

— Как все прошло?

— Как все прошло, Руф? — спросил я.

Он взглянул на меня. Он не понимал, о чем это я. Он забыл, о чем мы договаривались.

— У доктора?

— У них есть пожарная машина, — сказал Руф.

— А ты был храбрым? — спросил я.

Он поднял на меня глаза. Вы бы сказали, что он пытается что-то припомнить, но понятия не имеет что.

— Я был храбрым пожарником.

— Ну, хорошо, — сказала Алисия. — Вижу, это не очень его расстроило.

— Нет, — подтвердил я. — Он держался молодцом.

— Пообедаешь с нами? Или тебе надо идти?

— Да, — ответил я. — Ты же знаешь...

Я надеялся, что хоть она в курсе, потому что сам я не имел представления.

— До свидания, Руф.

Это правда, подумал я: до свидания. До скорого свидания. Если я, как предполагал, вернусь в свое время, мы увидимся через пару недель, когда он родится. Странное чувство. Мне хотелось обнять его, сказать, что, мол, сынок, увидимся, но, если бы я сделал это, Алисия сообразила бы, что я чужой в этом будущем, которое для нее не будущее. Истину, конечно, трудно было бы заподозрить, но все равно она подумала бы, что не все ладно со мной, если я говорю своему ребенку, что когда-нибудь с ним увижусь.

Он послал мне воздушный поцелуй, и мы с Алисией рассмеялись, а потом я пошел по тропе — так, чтобы видеть его хоть немного дольше.

Я пришел домой, а там никого не было, и я лег на кровать, уставился в потолок и почувствовал себя глупо. Кто не хочет заглянуть в будущее и посмотреть, что там и как? Но вот я в будущем — и не знаю, что мне делать. Беда в том, что это не будущее будущее на самом-то деле. Если бы кто-то спросил меня, на что будущее похоже. Я бы ответил, что в этом будущем у меня будет младшая сестренка и двухлетний сын — не слишком-то удивительные новости.

Я не знал, как долго я пролежал, погруженный в эти размышления, но через какое-то время пришла мама с Эмили и с кучей покупок, и я помогал ей, пока Эмили сидела на своем стульчике и пялилась на нас.

Внезапно мне захотелось кое-что узнать. В сущности, мне нужно было знать многое, например, чем я, как предполагалось, должен был сегодня весь день заниматься. Но в конце концов я спросил вот что:

— Мама, как я, по-твоему, справляюсь?..

— Да ничего. По крайней мере, на сей раз ничего не роняешь на пол.

— Нет-нет. Я не про то. По жизни — справляюсь?

— Что ты имеешь в виду? На какую оценку по десятибалльной шкале?

— Да.

— На семерку.

— Спасибо.

Семь — это звучало неплохо. Но это не помогало мне понять, что я должен делать.

— Звучит ничего, — подытожил я.

— Да, думаю так.

— А на чем я, ты считаешь, потерял три балла?

— К чему это, Сэм? Что это ты спрашиваешь?

Что это я спрашиваю? Думаю, я хотел знать, ждать ли мне от будущего стоящих вещей или одних неприятностей. Не то чтобы я мог что-то с этим поделать, но, по крайней мере, я узнаю, прав ли был Мусорник, и я в заднице.

— Как ты думаешь, — спросил я, — все будет хорошо?

Я не подозревал, о чем говорю и что имею в виду под словом «хорошо». Но хоть какое-то начало.

— К чему это ты? У тебя какие-то неприятности?

— Да нет, ничего, насколько я знаю. Ну просто, Руф и все такое... Колледж. Не знаю...

— Думаю, что все не хуже, чем можно было ожидать, — пояснила мама. — Потому-то я и ставлю тебе семь баллов.

«Чем можно было ожидать».

О чем она?

И я внезапно понял, что даже в будущем вы хотите знать, что будет дальше. А значит, насколько я мог понять, ТХ не помог мне вообще ничем.

Потом я пошел в чашку со своей доской, и никто не удивился — значит, скейтинг я не забросил. Маме и Марку я сказал, что есть не хочу, хотя и был голоден, потому что не хотел разговаривать с ними о том, что было вчера и сегодня, и о том, что случится завтра. Я поболтался по своей комнате, поиграл в компьютерную игру, послушал радио и лег спать. Когда проснулся, у меня не нашлось маек и трусов с логотипом Хоука. Значит, я опять в своем времени.

13

Ну вот, вы все и знаете. Больше мне нечего сказать. Я не в курсе, думаете ли вы, что я придумал всю эту фигню про будущее — только все это уже неважно, правда? У нас есть ребенок по имени Руфус. В настоящей жизни. Конец истории.

Ну а теперь вы считаете, что, если это конец истории, почему он не заткнулся? Это была правда, когда я сказал, что теперь вы имеете представление обо всем... Точнее, это была правда своего рода, если говорить о фактах. Я думаю, что несколько пунктов еще надо добавить. Однако у нас есть ребенок, у мамы есть ребенок, и мы с Алисией жили вместе в ее комнате, а потом перестали. Тут мы приходим к точке, где факты больше не имеют значения, и даже если вы знаете все, вы не знаете ничего, потому что вы не представляете, какие чувства вызывает каждое событие. А ведь именно в этом соль истории, так ведь? Вы можете изложить факты за десять секунд, если захотите, но факты — это ничто. Вот реальная подоплека «Терминатора»: будущее, суперкомпьютерные роботы властвуют над Землей и уничтожают человеческий род. Единственная надежда, которая есть у нас в 2029 году, — это вождь сопротивления. И вот роботы посылают Арнольда Шварценеггера, который и есть Терминатор, в прошлое, чтобы убить вождя сопротивления. И все. Ах да, еще участник сопротивления отправляется в прошлое, чтобы защитить маму вождя. И из-за этого весь сыр-бор. И вот есть беззащитная мама будущего вождя плюс участник сопротивления против Арнольда Шварценеггера. Хватит вам? Нет. Конечно нет, потому что ничего не почувствовали, а значит, это вас не занимает. Я, Алисия, Руф — это как «Терминатор». Если держаться только фактов, исчезнет вся суть истории. Ну так вот вам остальное.

Первое, что вам надо знать: я очень скверно упал там, в чашке. Никогда раньше я не получал там травм: ведь чашка — место так себе, только поразмяться. Если нужно как следует разбиться, надо ехать в Грайнд-Сити, где катание что надо, для настоящих скейтеров, а не перед домом, где у тебя в запасе пять минут до чаепития.

Это была не совсем моя вина, хотя, наверное, я мог бы так сказать, черт его знает? Я не был уверен, что это даже можно было назвать настоящим слэмом — падением на языке скейтеров. Вот что случилось. Кататься в чашке так, чтобы было хоть чуть-чуть интересно, можно таким образом: появляешься, делаешь трюк под названием олли, или даже ноли, если умеешь, и потом съезжаешь в чашку. Чашка, конечно, должна быть пустой, но даже в темноте ты сможешь увидеть и услышать людей, находящихся там, издалека, если только они не спят на дне чашки, подложив свою доску под голову. Так и сделал Кроль, но я этого не знал, пока чуть не приземлился ему на брюхо. Ну что это такое? Разве кто-нибудь так спит?

Ни один человек не удержался бы на доске в такой ситуации, так что я себя не виню. Я обвиняю Кроля и вешаю на него всех собак, когда дыхание вернулось ко мне и стреляющая боль в запястье вырвалась наружу.

— Какого хера ты тут делаешь, Кроль?

— Что я делаю? — удивился он. — Я? Что с тобой?

— Я-то скейтингом занимаюсь, Кроль. В чашке, которая для того и предназначена. Кто ходит спать в бетонную чашку, где люди катаются?

Кроль засмеялся.

— Не смешно! Я, может, руку сломал.

— Не. Ничего. Извини, брат. Я смеюсь, что ты подумал, будто я сплю.

— А что же ты делал?

— А я так, дремал.

— Какая, к черту, разница?

— Я не ложился здесь спать по-настоящему. Это бы странно было, а?

Я просто пошел прочь. Чтобы говорить с Кролем — правильное настроение нужно, а у меня было совсем неправильное настроение.

Мама в конце концов затащила меня на рентген, просто на всякий случай. Ждать пришлось черт знает сколько, а потом сказали просто-напросто, что ничего страшного нет, только вот рука болела адски.

— Думаю, больше тебе заниматься этим не надо, — сказала мама, пока мы ждали результата.

Я не понимал, о чем она. Чем заниматься? Ходить по больницам? Вообще куда-то с ней ходить?

— Скейтинг, — пояснила она. — Не уверена, что тебе и дальше надо кататься. Ближайшее время, по крайней мере.

— Почему?

— Потому что в ближайшие два года тебе будет не продохнуть. И Алисия не скажет спасибо, если ты сломаешь руку или ногу и не сможешь ничем помочь.

— Это Кроль такой глупый, — заметил я.

— Да. А раньше ты не попадал в такие переделки?

Действительно, я пару раз ломал себе пальцы на руках и ногах, однако это не могло помешать мне заботиться о ребенке.

— Я не собираюсь бросать скейтинг.

— Ты совсем чурбан бесчувственный.

— Ага, — хмуро подтвердил я. — Я не просил ее рожать.

Мама ничего больше не сказала. А я продолжал кататься, и как-то обходилось без сильных травм. Но это потому, что мне везло, и потому, что Кроль больше не использовал чашку в качестве койки.

Марк переехал к нам незадолго до того, как я съехал. Может ли человек быть противоположностью другого человека? Если да, Марк был полной противоположностью папы во всех отношениях, кроме того, что оба они были англичане, одинакового веса, с волосами одинакового цвета и с похожими вкусами в том, что касается женщин. Ну, вы понимаете, о чем я. Во всем остальном они были полными антиподами. Марк, например, любил Европу и тамошних людей. И иногда он выключал телевизор и открывал книгу. И он читал газеты, где были слова, а не только картинки. Мне он нравился. По крайней мере, я ничего против него не имел. И я был рад, что он рядом с мамой. Ей предстояло стать бабушкой в тридцать два года — беременной тридцатидвухлетней бабушкой, — а для нее это был шаг назад. А Марк — это шаг вперед. И, значит, в конечном счете она осталась там, где была изначально, а это лучше, чем то, что могло случиться.

Мама избегала говорить мне, что беременна, долго ходила вокруг да около. Она сказала мне об этом намного позже того, как сама об этом узнала, но с тех пор, как я об этом узнал, прошло еще больше времени. Иногда мне хотелось сказать ей: «Не беспокойся об этом. Думаю, я побывал в будущем, так что все уже знаю».

Потому-то я и чувствовал, что мама пытается набраться смелости, чтобы рассказать мне о своем ребенке.

Честно говоря, я смог бы догадаться об этом, даже если бы меня не забрасывали в будущее, потому что мама и Марк так беспомощно это скрывали. Это произошло как раз перед тем, как я съехал: мама перестала выпивать свой стакан вина за ужином. Я бы не был в курсе того, что многие женщины не пьют во время беременности, по крайней мере в первые недели, если бы так не было с Алисией. Но я знал, и мама знала, что я имею об этом представление, поэтому каждый вечер наливала себе стакан вина. А потом не притрагивалась к нему, как будто хотела меня обмануть. Наводить порядок на столе — это была моя обязанность, так вот я пять вечеров подряд брал со стола полный стакан и спрашивал:

— Мама, будешь?

А она отвечала:

— Ой, что-то сегодня настроения нет. Марк, не хочешь?

А он подхватывал:

— Если надо, — и высасывал этот стакан, смотря телевизор.

Это было какое-то безумие. Если бы я не понимал, что к чему, я бы спросил ее: «Мама, почему ты каждый вечер наливаешь стакан вина и не выпиваешь его?»

И она стала бы пить подкрашенную воду. Но именно потому, что я знал, в чем дело, я ни о чем и не спрашивал.

А однажды утром Марк предложил нам с мамой подвезти нас, потому что он вынужден был добираться до работы на машине, а мамина работа и моя школа были как раз по пути. Мы опаздывали, потому что маму стошнило в ванной, я слышал, как ее тошнит, и Марк это слышал, но поскольку он знал, отчего это, и я знал, почему это, — никто ничего не говорил. Есть в этом смысл? Он ничего не сказал, потому что не хотел, чтобы я узнал об этом от него. А я молчал, потому что не хотел подавать виду, что знаю. Я смотрел на Марка, а он на меня, и мы слышали, как лает какая-то собака и диджея по радио, то, что слушаешь все время, и не чувствовали, что должны что-то сообщить друг другу. А потом раздался действительно громкий звук — маму рвало, однако я сделал такое лицо, будто ничего не происходит; Марк заметил это и сказал:

— Твоя мама чувствует себя неважно.

— Да, — согласился я. — Верно.

— Ты в порядке? — спросил Марк, когда она вышла.

Мама строго посмотрела на него — мол, заткнись! — и сказала:

— Не могу найти свой мобильник.

А Марк в ответ:

— Я только что сказал Сэму, что тебе нехорошо.

— И зачем ты это ему сказал?

— Потому что тебя рвало так сильно, что стены содрогались, — ответил за него я.

— Давай уж лучше расскажем ему обо всем, — предложила мама.

— Я сейчас не могу... — смутился Марк. — Мне надо на совещание.

— Знаю. Хорошего тебе дня.

Мама поцеловала его в щечку.

— Позвони мне потом, — попросил он. — Дай мне знать, как... ну, ты понимаешь.

— Все в порядке, — сказал я маме, когда он ушел. — Что бы ты мне ни сказала, меня это не расстроит.

И вдруг в моей голове промелькнула ужасная мысль. А вдруг я ошибаюсь, и будущее меня обмануло, и мама сейчас скажет, что у нее какая-нибудь ужасная болезнь. Рак или что-то в этом роде. А я сказал, что меня это не расстроит.

— Я имею в виду, — поспешно добавил я, — это не расстроит меня, в случае хорошей новости. А если плохая — расстроит.

Это прозвучало совсем уж глупо, потому что плохие новости всех расстраивают, а хорошие обычно радуют.

— Если это хорошая новость, я обрадуюсь и совсем не расстроюсь. А если плохая — расстроюсь.

Мой папа говорит: «Если ты уже в яме, перестань копать». Это одна из его любимых пословиц. То есть если ты ошибся, не усугубляй свою оплошность. Он это всегда говорит самому себе: «Если ты в яме, Дэйв, перестань копать». Ну, я и перестал копать.

— У тебя есть предположения? — спросила мама.

— Надеюсь, да.

— Что это значит?

— Если я неправ, с тобой реально случилось что-то плохое.

— Нет, ничего такого со мной не произошло.

— Ну так все правильно. Как я и догадывался.

— Ты подозревал, когда еще ничего не было.

— Ага, значит, тогда я ошибся.

— Но почему ты решил, что я беременна? Я никогда не собиралась заводить второго ребенка.

— Мужская интуиция, — ответил я.

— У мужчин нет никакой интуиции, — возразила мама.

— У меня есть.

Это было неправдой, если рассуждать логически и оставить знание о будущем в стороне. Я был совершенно неправ в первый раз, а во второй я наблюдал, как она не пьет вино и как ее вырвало в ванной. Особого чутья для этого не требуется.

— Ты в самом деле не расстроился? — спросила мама.

— Конечно нет, — ответил я. — Я имею в виду, что это даже неплохо. Они будут друзьями, правда?

— Надеюсь. Во всяком случае, они будут ровесниками.

— А кем они будут друг другу?

— Я думала об этом. Мой ребенок будет твоему дядей или тетей. А мой внук будет на несколько месяцев старше своего родственника. Я на четвертом месяце, а Алисия на восьмом.

— Безумие, правда?

— Все бывает, — сказала мама. — Я только не думала, что это случится с нами.

— И что ты в связи со всем этим чувствуешь?

— Все хорошо. Я подразумеваю, что сначала не думала, что сохраню ребенка. Но потом... я не знаю... Пора ведь, правда?

— Тебе — да. — И я рассмеялся, давая понять, что шучу.

Внезапно моя мама перестала ею быть. Мы были друзьями, которые обрели друг друга, оказавшись в нелепом положении в один и тот же год. Странное это было время в моей жизни, если добавить еще и путешествия в будущее. Все происходило независимо от того, хотим ли мы этого, ждем ли мы этого, как в научно-фантастическом фильме. Мы могли посмеяться над этим, но... На самом деле это неправда. Мы сможем посмеяться над этим, когда настанет по-настоящему хороший день.

Я понял, что есть два будущих. Одно — то, в которое я был заброшен. И есть настоящее будущее, которого надо ждать, чтобы увидеть, в которое нельзя попасть — надо прожить все дни между реальностью и этим временем, один за другим... Однако это стало не суть как важно. Одна деталь только... До того как Алисия залетела, я проводил кучу времени, думая о своем будущем. А кто этого не делает? Но потом все прекратилось. Это было как... я не знаю... В прошлом году несколько ребят из соседней школы уехали на какой-то альпинистский праздник в Шотландию, и там все пошло наперекосяк. Они слишком поздно сделали привал, учитель, который был с ними, оказался неопытным альпинистом, стемнело, и они свалились в трещину, и их пришлось спасать. И вот многие из этих ребят, сидя в трещине, вряд ли думали: «Сдам ли я экзамен по английской литературе или французскому языку? Хочу я быть фотографом или веб-дизайнером? Ни за что не поручусь». Этой ночью все их будущее сводилось, знаете ли, к горячей ванне, к сандвичу, к согревающему питью, к звонку домой по телефону. Ну так вот, когда ты еще в школе, а у тебя подруга беременная — это то же самое. Мы с Алисией в своего рода горной расщелине и переживаем о том, как родится Руф (но тогда мы его Руфом еще не звали), и о первых неделях его жизни, но никогда не забегаем дальше вперед. Хотя мы не теряли надежды. Но это была другая надежда. Мы рассчитывали, что все как-нибудь само сложится не так уж плохо.

Но загвоздка состояла в том, что нам следовало предпринимать какие-то действия относительно будущего — ведь не вечно же нам будет шестнадцать? Окружающие — в школе, в колледже, учителя, родители — должны знать, какие у тебя планы, чего ты хочешь, и ты не вправе сказать им, что все твои желания сводятся к тому, чтобы все было в порядке. Это не может быть профессией.

Алисия была на пятом месяце, когда пришло время сдавать экзамены, и на восьмом, когда мы узнали результаты. Ее были поистине ужасны, а мои ничего, и ни те, ни другие ни фига для нас не значили. Но я все же вынужден был выслушать жалобы мамы Алисии на то, как случившееся плохо повлияло на ее дочку и как это несправедливо, что девочки страдают, а мальчикам как с гуся вода. Я не стал огорчать ее рассказом о том, что, когда я в первый раз встретил Алисию, она собиралась идти в модели. Это совсем не то, что ее родители хотели бы услышать. Не так они себе рисовали ее будущее.

И вот мы провели лето в попытках разобраться, что мы собираемся делать, и в ожидании. Чтобы решить, что мы собираемся делать, нам потребовалось десять минут. Я подал документы в колледж, а Алисия решила посидеть годик дома и продолжить учиться, когда ребенок подрастет. А вот ожидание... Оно отняло целых два месяца. С этим мы ничего поделать не могли.

14

Я в одиночестве катался в чашке, и вдруг появилась мама. Она тяжело дышала, но это не помешало ей выругать меня за то, что мой мобильник отключен.

— Он включен, — ответил я.

— Тогда почему ты не берешь трубку?

— Он в кармане куртки.

Я указал на куртку, которая висела на спинке скамейки.

— Какой в нем тогда толк?

— Я как раз собирался посмотреть, нет ли сообщений.

— Много с этого проку, когда твоя подруга беременна.

Мы препирались на тему, как часто я заглядываю в мобильник, а между тем мама-то знала, что мы теряем время, потому что у нее была информация, которая не допускала отлагательств.

— Все равно — что ты здесь делаешь?

Я должен был предположить, почему она бежала всю дорогу от дома к чашке, но от чего-то тормозил. На самом деле догадаться о причине было нетрудно. Я испугался до смерти.

— Алисия рожает! — закричала мама, как будто предыдущие две минуты я не давал ей говорить. — Надо бежать!

— Ага. Хорошо.

Я поднял доску, как будто собираюсь бежать, но остался на месте, будто заводя мотор. Загвоздка состояла в том, что я не знал, куда мчаться.

— Куда бежать?

— Домой к Алисии. Быстро!

Я вспоминаю, что мне стало как-то не по себе, когда она крикнула, что надо нестись к дому Алисии. В последнее время мне несколько раз снились или мерещились эти роды. Мне снилось, что у Алисии схватки, а ее родителей нет рядом, и она рожает прямо в автобусе или в маршрутном такси, а я возле нее и не представляю, что делать. А еще — я где-то в другом месте и получаю сообщение, что Алисия родила и оба, она и ребенок, живы и здоровы, а я все проворонил. И потому я знал, что не должен ничего пропустить и что еще остается шанс родить ребенка на верхнем этаже автобуса номер 43.

Когда я поспешил вслед за мамой, она обняла меня и поцеловала в щеку.

— Удачи, солнышко! Не бойся. Все будет замечательно!

Я помню, о чем я размышлял, когда мчался по Эссекс-роуд к дому Алисии. Я думал: «Надеюсь, я не очень вспотел. Не хочу, чтобы от меня слишком воняло, когда я буду делать то, что должен делать». А потом я подумал: хорошо, что мне не очень хочется пить. Потому что хотя в пакете, который загодя упаковали для больницы, и была бутылка воды, не буду же я сейчас в нем рыться. Это вода для Алисии. И нянечек не смогу я попросить дать мне воды, так как они обязаны ухаживать за Алисией, а не за мной. И я не должен ходить в туалет, чтобы попить воды из-под крана, поскольку Руф может постараться именно за эти пять минут родиться. Потому я могу сказать, что беспокоился о себе, а не об Алисии и ребенке, если не учитывать тот факт, что заботился я о себе оттого, что знал: мне нельзя будет хлопотать о себе.

Мама Алисии открыла дверь. Андреа. Андреа открыла дверь.

— Она в ванной.

— А, хорошо.

И я прошел следом за ней и уселся на кухне. Я имею в виду вот что: я не мог сидеть так, как сидел бы дома. Я нервничал, потому примостился на краешек одного из кухонных стульев и стал елозить ногой по полу. И мама Алисии взглянула на меня как на сумасшедшего.

— Ты не хочешь ее видеть? — спросила она.

— Хочу. Но она же в ванной.

Андреа рассмеялась.

— Ты можешь войти.

— Правда?

— О господи! — сказала она. — Отец ребенка моей дочери никогда не видел ее обнаженной?

Я зарделся. Я был уверен, что лицезрел голыми все части ее тела, только не все сразу.

— Думаю, ты ее наблюдал достаточно, — пояснила она. — Я не переживаю, что ты увидишь ее в ванне.

Я встал. Я был еще не до конца уверен.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Я отрицательно помотал головой и пошел вверх по лестнице. Даже в это мгновение я надеялся, что дверь ванной будет заперта.

У нас с Алисией не было секса с тех пор, как мы с ней воссоединились. Так что я потерял всякую связь (если понимаете, о чем я) с тем, как она выглядит под мешковатыми футболками и джемперами с братского плеча. Я не мог в это поверить. Она просто стала другим человеком. Живот у нее вырос, будто там двухлетний ребенок, а грудь увеличилась раз в пять с тех пор, как я в последний раз ее видел. Она выглядела так, будто сейчас взорвется.

— Восемь минут, — сказала она.

Голос ее тоже стал забавным. Он на слух казался глубже и старше, чем прежде. В сущности, она внезапно начала смотреться так, будто ей тридцать, а я ощущал себя на семь. Мы быстро двигались в противоположных направлениях. Я не знал, о чем это — восемь минут, поэтому пропустил мимо ушей.

— Можешь сейчас засечь время?

Она указала на свои часы. Я не представлял, что с ними делать.

Мы ходили на курсы для беременных, хотя, глядя на меня, этого не скажешь. После разочарования в Хайбери, где все учащиеся сами были учителями или седыми стариками, мама нашла кое-что приемлемое в больнице. Там были ребята более или менее нашего возраста. Там мы встретили ту девушку, которая потом учила меня надевать подгузники в туалете «Макдоналдса». И именно там я встретил тех девушек, о которых мы с ней говорили, Холли и Николь. Папаш там было немного. Но все равно преподаватель подробно рассказывал нам о родовых схватках. Но сперва мама прибежала ко мне в чашку сообщить о том, что Алисия рожает, затем я оказался в доме Алисии, и, наконец, эта ванна с голой женщиной, на Алисию совсем не похожей... Спустя какое-то время все стало проясняться в моей голове. Она видела, что я не понимаю, чего она хочет, и стала орать на меня.

— Время схваток, уебище!

Алисия не способна была выразить это по-другому. Она была раздражена, ей было больно, а я от обиды чуть было не уронил часы в ванну и не бросился домой. В последующие двенадцать часов у меня раз пятьсот появлялось искушение бросить все и рвануть домой.

Внезапно она испустила этот ужасный, кошмарный вопль. Он прозвучал как рев животного, хотя я не мог сказать, какого именно, потому что не очень-то знаю мир диких зверей и все такое. На мой слух, нечто аналогичное издавал осел в поле возле отеля в Испании. Часы опять чуть не упали в ванну, на сей раз потому, что я едва не выпрыгнул из своей кожи.

— Что это было? — спросила она.

Я взглянул на нее. Она не знает? Она считает, что в ванной есть кто-то еще? Осел, например?

— Это... это ты, — сказал я. Мне не хотелось этого говорить — слишком грубо.

— Да не звук, баран ты гребучий! — заорала она. — Я знаю, что это я! Время... Сколько это заняло минут?

Я успокоился, поскольку понял, что Алисия не сошла с ума. С другой стороны, я не знал, сколько минут это продолжалось, и боялся, что она будет на меня сердиться.

— Не знаю, — сказал я.

— Господи, — запричитала она, — а какого хера ты тут, черт тебя подери?!

На курсах нас предупреждали насчет ругательств. Та женщина сказала нам, что наши спутницы жизни могут называть нас такими словами и вообще произносить такие вещи, каких мы и в уме не держим, из-за боли и раздражения. Я подумал, впрочем, что она не стала бы так ругаться, пока ребенок не начал рождаться. А значит, это был дурной знак.

— Ты не говорила мне, когда закончилась предыдущая, — объяснил я. — Поэтому я не могу тебе сказать.

Алисия улыбнулась.

— Извини, — сказала она. — Ты прав.

Потом она взяла меня за руку и сжала ее.

— Я рада, что ты здесь, — она всхлипнула. — Я в самом деле боюсь.

И я знал, что это прозвучит глупо, но одной вещью в моей жизни я могу гордиться — тем, что не сказал ей в ответ: «Я тоже». А чувствовал именно это, конечно. Я уже перетрусил, а все только начиналось. Я просто сказал:

— Все будет хорошо, — и сжал ее руку в ответ.

Пользы от этого было не так уж много. Но это лучше, чем сказать «я тоже» и залиться слезами или убежать в Гастингс. От этого уж совсем не было бы проку.

Ее мама отвезла нас в больницу, и Алисия не родила в машине. Она хотела, чтобы мама ехала со скоростью девяносто километров в час, а через «лежачих полицейских» переезжала со скоростью один километр в час. Но в Лондоне даже в три часа ночи нельзя ехать со скоростью девяносто километров в час отчасти из-за пробок, отчасти потому, что там на каждом шагу «лежачий полицейский». А сейчас было не три часа ночи, а три часа дня, и ехали мы со скоростью где-то три километра в час — слишком быстро, когда преодолевали «лежачих полицейских», и слишком медленно в остальное время. Я хотел было попросить Алисию перестать реветь по-ослиному, потому что это действовало мне на нервы, но я знал, что не должен делать этого.

Я зря волновался, что умру от жажды. В больнице стоял контейнер с питьевой водой, и уж всяко было в избытке времени. Так мало происходило нового, что я вышел из больницы и зашел в кафе напротив купить колы и шоколада. Я все ожидал, что будет, знаете, «Тяните! Тяните! Вижу головку!», а я буду бегать вокруг. В любом случае я не представлял, где тут мне бегать. С одной стороны Алисии на другую? У меня теперь не было оснований опасаться, что будет мало времени купить воды, или что придется на улице ловить машину, что ребенок родится около почты или где-то в подобном месте. Сколько детей рождаются в стране каждый год? Около шестисот тысяч. Я смотрел в Интернете. А сколько из них рождаются в автобусах и на улице? Два или три. (Это только предположение, поскольку, когда набрал «Дети, родившиеся в автобусе в Соединенном Королевстве», не получил ни одного документа.) Поэтому иногда про них пишут в газетах: оттого что они не такие, как все. Роды — это долгий процесс. Долгий, а потом быстрый. Если только вы не родители одного из этих «автобусных» детей.

Так или иначе, нянечка встретила нас в родильном отделении и отвела в нашу палату, и Алисия легла в постель. Ее мама сделала ей массаж, а я распаковал пакет с вещами. Это на курсах нам сказали, что нужно собрать. Там было нательное белье, и Алисия положила кое-какую верхнюю одежду. И еще много крекеров, бисквитов и воды, а также портативный CD-плеер с кое-какой музыкой. Женщина на курсах для беременных сказала, что музыка хорошо расслабляет при родах, и потому мы кучу времени провели, выбирая записи. Даже мама Алисии предложила одну запись, которая нам показалась странноватой, но она утверждала, что мы будем ее за это благодарить. Я включил плеер и поставил собственный диск, что, может быть, покажется вам проявлением себялюбия. Вначале никто не возражал против этой музыки, я ее оставил. А поскольку музыка была громкая и быстрая, она могла придать Алисии сил. Первая песня называлась «Американский идиот» группы «Грин Дэй».

— Выключи это, или я убью тебя, — сказала Алисия. — Я не хочу слышать про американских идиотов.

Так и закончилась моя музыка. Поставил ее диск.

— Что это за говно? — спросила она. — Это ужасно!

Ее записи состояли в основном из рок-энд-блюза и немного хип-хопа. Самой первой песней была «Сексуальная спинка» Джастина Тимберлейка — Алисия сама выбрала ее, отправляясь в этот танц-класс для беременных. Никто не хочет слышать слова «секс» во время родов, как никто не захочет смотреть рекламу «Макдоналдса», когда его рвет, и потому я убеждал ее не брать этот диск. Сейчас мы заспорили об этом.

— Говорил же я тебе, это будет не очень кстати, — сказал я, понимая, что спорить не ко времени, но мне казалось, что я вправе сказать ей это.

— Это не я выбрала, — ответила Алисия. — Это ты.

— Врешь! — возмутился я.

Я был в самом деле взбешен. Я не любил (и сейчас не люблю) Джастина Тимберлейка, так что мне не понравилось, когда она стала уверять, что это был мой выбор. Эта несправедливость больше всего меня рассердила. Я же говорил ей, что это говно! Что при родах это некстати! А она теперь утверждает, что это, дескать, моя идея.

— Оставь! — перебила меня Андреа.

— Но это она хотела эту мелодию!

— Брось!

— Это не я, — простонала Алисия. — Это ты.

— Но она же не прекращает меня винить!

Андреа подошла ко мне, положила мне руку на плечо и прошептала на ухо:

— Знаю, но ты должен. Несколько часов, которые мы проведем здесь, мы все будем делать, что она скажет, и давать ей все, чего она попросит. Согласен?

— Хорошо.

— Это будет отличной тренировкой, — добавила она.

— Чего?

— Для воспитания ребенка. Тебе придется закрывать глаза на многое по пятьдесят раз на дню.

Что-то щелкнуло во мне, когда она произнесла это. Я понимал, Алисия рожает. Я даже встречал в каком-то смысле уже нашего ребенка. Но когда мы оказались в больнице, это казалось самым главным, а когда все будет позади, мы сможем поесть крекеров и пойти домой. Но ведь это только начало, правда? Да, мы отправимся домой, споря при этом друг с другом о Джастине Тимберлейке и обо всем на свете, но вместе с ребенком — на все время, навсегда. Мне стало легче забыть обиды по поводу Джастина Тимберлейка, когда я подумал обо всем остальном.

— Можно я включу свой диск? — спросила Андреа.

Никто не ответил, и она поставила диск, и это было само совершенство, разумеется. Мы не знали, что это за музыка, но она была сладкой и тихой, а иногда появлялось то, что я назвал бы классической музыкой, а если там и пелось про секс, про пиписьки и все такое, то это все звучало на иностранном языке, так что было непонятно. Никто из нас не был уверен, что мама Алисии будет присутствовать при родах. Но без нее было бы хуже. Я бы в ярости убежал домой, не дожидаясь, пока Руф появится, оставив Алисию наедине с глупой музыкой, которая измочалила бы ее прежде, чем она родила. На самом-то деле мы нуждались в родителях, а не в ребенке.

Схватки продолжались некоторое время, потом затихли и часа на два прекратились вовсе. Акушерка уже стала ругать нас, что мы приехали слишком рано, и хотела отправить домой, но мама Алисии дала ей отпор и накричала на нее. Мы сами не сумели бы на акушерку наорать. Мы поехали бы домой, и Алисия разродилась бы в автобусе. После того как схватки прекратились и Алисия задремала, я вышел купить колы.

Когда я вернулся, она все еще спала. В палате был один стул, и на нем сидела мама Алисии. Она читала книгу под названием «Чего ожидать, когда вы ждете ребенка». Я сел рядом с ней на пол, достал мобильник и начал играть. Мы слышали, как в соседней палате действительно тяжело рожает женщина. И все мое нутро выворачивалось от этих звуков. Бывают моменты, которые, ты это чувствуешь, запомнишь на всю жизнь, даже если ничего особенного не случится.

— Все в порядке, — через некоторое время сказала мама Алисии.

— Что?

— Все. То, чего мы ждем. И этот шум за стенкой. Это жизнь.

— Наверное...

Она пыталась быть со мной полюбезнее, и потому я не поделился с ней тем, что меня тревожило. Я не хотел, чтобы жизнь была такой. Я не хотел, чтобы женщина в соседней палате издавала такие звуки. Я не хотел, чтобы Алисия издавала подобные звуки, когда бы то ни было. Я даже не хотел знать, хочу ли я Руфа.

— Забавно, — сказала Андреа. — Меньше всего я хотела, чтобы моя шестнадцатилетняя дочь сделала меня бабушкой. Но вот это случилось, и это действительно здорово.

— Да, — подтвердил я, потому что на самом деле не знал, что еще сказать, кроме того, что, мол, я счастлив, что вас это радует. Только вот я не мог придумать, как сказать это, чтобы все не выглядело как издевательство.

— Мне пятьдесят, — продолжила она. — А если бы Алисия родила в том же возрасте, что и я, мне было бы шестьдесят восемь. Я уже была бы старухой. Понимаю, что ты и сейчас меня считаешь таковой, но я еще могу бегать, играть в разные игры и... Ну, это будет мило. Потому-то какая-то моя часть очень рада, что это происходит.

— Здорово.

— А ты что чувствуешь?

Я задумался. Не то чтобы я не знал, что ответить. Хотелось мне сказать вот что: «Нет, я не ощущаю себя на седьмом небе». Пусть даже я, заброшенный в будущее, видел там своего сына, и он был прекрасным ребенком, и неправильно было бы сказать, что я не хочу его... Но я не чувствовал себя папашей, я не хотел быть папашей, я не знал, что мне делать в ближайшие несколько лет, не говоря уж о более долгом сроке. Но не мог же я выложить все это, правда? Потому что мне пришлось бы объяснить про будущее, и про ТХ, и про все это.

Может, именно потому я и был заброшен в будущее. Вероятно, Тони Хоук хотел предостеречь меня от высказываний, о которых я потом пожалею. В период ожидания все казалось таким, будто у нас есть только минимум времени, чтобы выразить словами, что у нас на уме, — будто мы в этой комнате и умрем. Если бы это было как в фильме, я признался бы ей, как люблю Алисию, и ребенка, и ее, и мы бы плакали и смеялись, Алисия проснулась бы, и ребенок раз — и родился. Что-то в этом роде. Но мы были не в кино, и я не очень-то любил всех этих людей.

Не знаю, что рассказать про все последующее. Алисия вскоре проснулась, схватки возобновились, и на сей раз все было по-настоящему. Во время родов приходится много считать. Вести счет времени между схватками, вычислять сантиметры. Шейка матки расширяется, отверстие делается больше, и акушерка говорит, какой оно ширины, и когда оно становится десять сантиметров — все готово. Я не в курсе, что такое шейка матки. В нормальной жизни это не пригодится.

Так или иначе, у Алисии она дошла до десяти сантиметров без проблем, а потом Алисия перестала кричать как ослица и начала как львица, у которой вырвали глаз. И не то чтобы она выглядела сердитой — нет, она была разъярена в самом деле. Она называла нехорошими словами меня, и мою маму, и свою маму, и акушерку. Меня она обзывала ничуть не хуже, чем других. Потому-то Андреа и не позволила мне выйти вон, хотя я, честно говоря, хотел бы. Родовая палата не похожа на место для праздника. Скорее это арена военных действий, где взрываются бомбы, у людей отрывает ноги и начинают вопить старухи в черных одеяниях.

Спустя долгое время мы наконец увидели головку ребенка. Я-то нет, потому что не хотел смотреть туда, но Андреа сказала, что головка видна и, значит, ребенок скоро появится. Но он не показался, потому что в чем-то запутался, и акушерке пришлось это что-то перерезать. Я описываю это так, будто оно произошло быстро, однако на самом деле нет. Но когда акушерка перерезала это что-то, ребенок сразу вылез. Выглядел он ужасно. Он был покрыт всем этим, кровью и слизью, и я даже думаю, какашками Алисии, и личико его было измято. Если бы я не видел его раньше, я бы подумал, что с ним что-то не так. Но Алисия смеялась, Андреа плакала, а акушерка улыбалась. В первое мгновение я ничего не почувствовал.

А потом Алисия спросила:

— Мама, мама, что это за музыка?

Я даже не заметил, что это уже какая-то другая запись. Диск Андреа играл часами, и я как-то отключился от того, что там звучит. Из плеера доносилось тихое пение и звуки фортепьяно. Не то, что я обычно слушаю. Но моя музыка хороша для скейтинга, а во время родов совсем не годится.

— Не знаю, как называется песня, — сказала она. — А певца зовут Руфус Уайнрайт.

— Руфус? — повторила Алисия.

Я не помню, почему это растрогало меня больше, чем то, как омывали новорожденного, но это так.

— Почему ты плачешь? — спросила Алисия.

— Потому что у нас родился ребенок.

— Ух ты — ты только сейчас это обнаружил?

По правде говоря, да.

Моя мама подоспела через час после того, как Руф родился. Наверное, ее вызвала Андреа, потому что я не позвонил. Я забыл. Она вошла запыхавшаяся, поскольку была слишком взволнована, чтобы ждать лифта.

— Где он? — воскликнула она. — Где он? Дайте мне его!

Она произнесла это смешным голоском, полным напускного нетерпения, но она только прикидывалась, что притворяется. Она в самом деле сгорала от нетерпения. Она выглядела не так, как мы с Алисией или Андреа, — я о выражении наших лиц, разумеется. Она шарила глазами по комнате в поисках маленького свертка с ребенком. Наконец она нашла его у меня на руках и отняла.

— О господи, — сказала она. — Это ты!

Сначала я не понял, что она имеет в виду. Она произнесла «Это ты», будто говорила кому-то, кого никогда не видела, но о ком много слышала, или кому-то, кого давно не видела и не надеялась увидеть. И вот, подумал я, она так эмоционально переживает встречу с ним. Но она-то подразумевала, что Руф похож на меня. Андреа уже говорила, что ребенок похож на Алисию и на Рича, и на пятнадцать других членов их семьи, так что я бы совсем растерялся, если бы воспринимал все всерьез. Но всерьез их слова принимать не стоило. Они просто помешались. Они говорили наперебой, смеялись и начинали плакать прежде, чем заканчивали смеяться. Поэтому ни о чем по-настоящему нельзя было судить по их словам.

Мама поднесла ребенка поближе, а потом подержала на расстоянии, чтобы лучше разглядеть.

— Как все прошло? — спросила она, не отрывая глаз от ребенка.

Я дал Алисии самой рассказать о схватках, об адской боли и о том, как вышел ребенок, а я просто слушал. А слушая, я смотрел на них, и у меня все в глазах стало мешаться, и я уже не мог понять, где кто. Алисия казалась старше моей мамы, потому что она уже родила, а маме оставалось еще несколько месяцев, и мама задавала вопросы, а Алисия отвечала. И потому мама была как будто младшей сестрой Алисии и одновременно моей свояченицей. И это имело смысл, потому что Андреа была настолько старше моей мамы, что невозможно было думать о них как о двух бабушках Руфа. Андреа похожа была на маму моей мамы. А уж кто я сам, я совсем не знал. Странное это чувство, не знать, кому ты кем приходишься, особенно если ты со всеми ними, как ни крути, в родстве.

— Его зовут Руфус, — сказал я.

— Руфус? — переспросила мама. — Неплохо.

Похоже, ей это имя не понравилось.

— Он родился под песню певца по имени Руфус.

— Могло быть и хуже, правда? Его могли назвать Бумеранг, в честь рок-группы. Или Блюз. Блюз Джонс.

Мама была первой, кто пошутил на эту тему. В следующие две недели я слышал подобные шутки сто раз. «Могло быть и хуже, правда? Его могли назвать Ищейка, Арктическая Обезьяна, или Мадонна, или Секс-Пистолз, или Пятьдесят Процентов, или Шарлотта. Все время выбирали имена женщин-певиц или названия рок-групп, хотя иногда вместо женских имен называли имя какого-нибудь рэпера. И после названия рок-группы они всегда произносили фамилию: Секс-Пистолз Джонс. А после имени певицы фамилию не произносили, потому что это не так смешно. Шарлотта Джонс — это нормальное имя для девочки, правда? Никакой шутки не получится. И все же все постоянно это говорили, и мне всякий раз приходилось смеяться. В конце концов я перестал говорить знакомым, что его зовут Руфус, потому что боялся, что размозжу кому-нибудь голову.

Андреа больше беспокоила фамилия.

— Или Бёрнс, — поправила она.

Маме моей это не нравилось потому, думаю, что «бёрн» значит «ожог», и услышав это слово, сперва думаешь об ожоге, а не о ком-то из семейства Алисии. Мы-то нет, конечно, но когда-то и мы так это воспринимали, да и все нормальные люди тоже.

— Что, простите?

— Бёрнс, — отвечала Андреа, — Блюз Бёрнс.

По поводу фамилии Андреа говорила совершенно серьезно. Мы никогда не обсуждали это и намеревались сделать это в ближайшее время, хотя в первый час после рождения ребенка было немало других срочных дел. Но пусть даже она говорила всерьез — трудно было удержаться от смеха. Она так была сосредоточена на фамилии, что любое имя казалось ей нормальным.

— Вы говорите — Бумеранг Джонс, а ведь его будут звать Бумеранг Бёрнс. Правда?

Я поймал взгляд Алисии. Она изо всех сил старалась не расхохотаться. Не знаю, почему мы считали, что не должны смеяться. Может, потому, что наши мамы были так озабочены. Но если бы мы расхохотались, мы бы и их рассмешили.

— Если только Алисия и Сэм не поженятся в ближайшие несколько недель, и Алисия не возьмет его фамилию. Но это вряд ли...

Моя мама дипломатично улыбнулась.

— Думаю, что в этом случае вы сами можете выбрать фамилию, правда? Не важно. Не стоит из-за этого спорить.

— Не думаю, что здесь есть о чем спорить, не правда ли? Я уверена, что все мы хотим обеспечить этому ребенку лучшие стартовые условия в жизни.

Ох, черт ее дери! У нас с Алисией был спор о ее маме. Алисия утверждала, что она что надо, только иногда говорит не подумав. Не знаю, имело ли это смысл. Я имею в виду, что ведь куча народу действительно говорит не подумав, я же вижу. Но милые они люди или нет, это зависит от того, что именно они сказали, так ведь? Ну, например, если вы скажете что-то расистское, это будет означать, что вы расист. Потому что вам приходится сдерживать себя, чтобы не выразиться в расистском духе. Другими словами, расизм налицо все время, и вы вынуждены напрягаться, чтобы сдержаться. Андреа не была расисткой, но снобкой была, и ей приходилось много и сложно думать, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Что это значит — лучшие стартовые условия для Руфа? Очевидный ответ таков: это ничего не значит. Совершенно неважно для твоего будущего, зовут тебя Бумеранг Бёрнс или Бумеранг Джонс. Вот имя Бумеранг — это проблема, ха-ха! А какая фамилия, разницы нет, правда? Никому не придет в голову, что «мистер Бёрнс» звучит шикарнее, чем «мистер Джонс».

Но она имела в виду вовсе не это. Это все касалось наших семей? Она пыталась сказать, что Руфус Джонс может бросить школу в шестнадцать лет, потому что у него родится ребенок, и пойти на какую-нибудь дерьмовую работу, и не сдать выпускные экзамены, и даже подсесть на наркоту. А Руфус Бёрнс может, ну не знаю, пойти в университет и стать профессором, или премьер-министром, или кем-то таким.

— Извините, — сказала моя мама, — вы не могли бы объяснить, что вы имеете в виду?

— Думаю, это очевидно, — ответила Андреа. — Не хочу вас обидеть, но...

— Не хотите обидеть? — оборвала ее мама. — Как это у вас выйдет? Как вы сумеете сказать то, что хотите, чтобы это не было оскорбительно?

— Я не высказываю никакого суждения о вашей семье, — ответила мама Алисии. — Я говорю только о фактах...

— И какие же факты вы знаете об этом ребенке? — поинтересовалась моя мама. — Ему еще и часа нет!

Это походило на фильм ужасов или на экранизацию Библии. Два ангела, добрый и злой, спорят о душе младенца. Моя мама была добрым ангелом, и не только потому, что она была моей мамой.

Именно в этот момент, прежде чем Андреа успела поделиться какими-то фактами о ребенке, появился папа Алисии. Он, видимо, понял, что атмосфера напряженная, потому что, войдя, мирно произнес «привет», будто одно это слово могло успокоить и расставить всех по местам.

— Привет, Роберт, — ответила ему моя мама. Она подошла к нему, поцеловала его в щечку и протянула ему Руфа. — Поздравляю.

Роберт подержал его минутку и прослезился.

— Как все прошло? — спросил он.

— Она держалась блестяще, — ответила Андреа.

— Вылитая ты, — сказал Роберт, и я понимал, что это значит на сей раз. Что ребенок — вылитая Алисия.

— Уже выбрали имя?

— Руфус, — сказал я. — Руф.

— Руф? — спросила Алисия и засмеялась. — Мне нравится. Откуда ты это взял?

— Не знаю, — ответил я. — Я подумал...

Я хотел сказать, что вспомнил — все так его называют, но запнулся.

— Руфус, — сказал ее папа. — Да. Неплохо. Ему идет.

— Руфус Джонс, — сказала Алисия.

Вам знать не надо, какой после этого был гвалт и какие были слезы. Но Алисия настаивала, и он стал носить имя Руфус Джонс с этого дня. Таким образом Алисия давала что-то понять мне и моей маме. Что именно — не знаю в точности, но что-то хорошее.

15

Руфус родился 12 сентября. Если бы схватки у Алисии не прекратились, он бы родился 11-го, и это было бы скверно, хотя, наверное, 11 сентября уже родилась куча народу — с того 11 сентября. Да и все равно у нас достаточно вещей, о которых стоит беспокоиться, чтобы не переживать о том, чего не случилось.

12 сентября я переехал в дом Алисии. Она вернулась домой после обеда, а я сбегал к себе домой, упаковал чемодан, а мама с Марком подвезли меня. Весь день я чувствовал себя более или менее не в своей тарелке. Мне казалось, что я уже тоскую по дому, но как я мог знать это наверняка, ведь мне не доводилось уезжать из дома особенно надолго? Я уезжал с мамой на каникулы и однажды переночевал в Гастингсе — и все.

— Сейчас ты увидишь, каково это, — сказала мама. — Это ведь не навсегда, правда? Никто не ожидает, что ты останешься там до... ну, знаешь... очень долго.

Я не осуждал ее за эту оборванную фразу. А как следовало ее закончить?

Она была права. Я узнаю это изнутри. Но не навсегда — это как? На пару дней? На неделю? На год?

Я помнил, что сказал мой папа, когда бросил курить: «Ты должен спрашивать себя все время: хочу я затянуться именно сейчас, в эту секунду? Не хочу — значит, не курю. А если я смог пережить эту секунду, переживу и следующую. А потом приучаешься жить с этим».

Именно это повторил я себе. Хочу я уехать домой сейчас, в эту секунду? А если считаю, что смогу продержаться еще одну минуту, я могу выдержать и следующую. Я старался не беспокоиться о том, что будет завтра, послезавтра, через месяц.

Не слишком оптимистичный способ существования, правда?

Андреа впустила нас, и мы прошли в комнату Алисии. За лето ее по-новому убрали — так, как я видел в будущем. Мы сняли плакат с Донни Дарко и повесили на его место плакат с алфавитом, так что комната уже не была такой пурпурно-красной, как раньше. Алисия лежала на постели и кормила Руфа.

— Смотри, Руф, — сказала она. — Это папка. Он пришел с нами жить.

Она старалась говорить поприветливее, но мне от этого было не намного легче. Было бы получше, если бы сам Руф оглянулся и заорал: «Урра! Папа!» Но он не закричал, потому что ему был всего день от роду.

«Оставайся с нами», — говорила мне моя мама.

«Живи с нами», — говорила Алисия.

Многие вещи казались мне не стоящими обсуждения. В школе ты слышал дурацкие споры о том, какая команда победит. «Арсенал» побьет «Челси». «Челси» побьет «Арсенал». А я думал: пусть они сами играют. Но все равно эти споры отнимали половину времени. Тут то же самое. Никто толком ничего не знает. Пусть все идет как идет. Для меня эта мысль была новой, ведь до сих пор я проводил половину времени, спрашивая себя, что случится, и споря с самим собой.

Места для всех не хватало, но никто не ушел. Мы с мамой сидели в ногах, Андреа стояла в дверях, Марк прислонился к стене рядом с дверью. Все молчали, мы все делали вид, что наблюдаем, как Руф сосет, что означало — смотрим на грудь Алисии. Я понимал, что это неважно для мамы и для Андреа, однако если ты парень, тогда это трудно. Я вовсю старался не глядеть на сиськи на курсах, но там это был плакат. А Алисия была настоящая. Это очевидно. Я взглянул на Марка. Он не казался смущенным, но я не мог определить, притворяется он или это так на самом деле. Суть в том, что если смотреть в сторону — а я посмотрел в сторону, чтобы проверить, куда смотрит Марк, — все поймут по взгляду, что у тебя на уме, а это стыднее всего. Так или иначе, ты в конечном счете чувствуешь, что делаешь что-то не так.

— Он беспокойный сейчас, — сказала Алисия. — Думаю, народу кругом многовато.

— Я подожду снаружи, — ретировался Марк. Я понял, что ему надоело рассматривать потолок. Мама и Андреа как будто не услышали слов Алисии.

— Я тоже, — присоединился я.

— Тебе уходить не надо, — возразила Алисия. — Ты здесь живешь.

Мама ничего не сказала, но я видел, что она как раз об этом размышляет. Очевидно, она не подумала о том, что Алисия намекнула всем, кто должен уйти, а кто остаться.

— Я сказала, ТЫ ЗДЕСЬ ЖИВЕШЬ, — повторила Алисия.

— Я тоже, — ответила Андреа.

— Не здесь, — возразила Алисия. — Не в этой комнате.

— Сэм тоже здесь не живет, — вмешалась моя мама. — Он просто переехал сюда на время.

— Я думаю, Алисия хочет сказать, чтобы вышли все, кроме меня.

— И Руфа, — добавила Алисия детским голоском.

— Я понимаю намеки, — наконец произнесла моя мама, и это выглядело забавно, потому что как раз намека-то она не поняла и сейчас вынуждена была в этом признаться. — Позвони мне потом, — добавила она и поцеловала меня в щеку.

И мама с Андреа вышли и закрыли за собой дверь.

— Ну вот, — сказала Алисия, — вот мы, Руф. Мама и папа. Вся семья в сборе.

И она засмеялась. Она была возбуждена. Мой завтрак стал медленно подниматься из желудка, как будто он собрался домой, к маме и Марку.

Я взял с собой немного вещей, только пару пакетов с джинсами, футболками и нижним бельем. Я принес с собой, правда, плакат с ТХ, и сразу понял, что это было ошибкой, едва положил его на кровать.

— Что это?

— Что?

— На кровати.

— Это?

— Да.

— Ну просто, знаешь... Он как, хорошо сосет?

— И да и нет — я не знаю.

— Чего не знаешь?

— Не знаю, что это. Это плакат?

— Это просто...

Я уже спрашивал ее, как Руф сосет. Больше мне нечего сказать, кроме того, что она хотела знать.

— Мой плакат с Тони Хоуком.

— Ты хочешь повесить его здесь?

— М-да, здесь... Я не подумал об этом.

— Тогда зачем ты его принес?

Что я мог ответить? Я никогда не посвящал Алисию в то, что разговариваю с Тони Хоуком. Она до сих пор этого не знала. А этот день, когда я переехал к своей подруге и сыну, уж точно не годился для того, чтобы признаваться ей.

— Мама грозилась выкинуть его, если я съеду. Я положу его под кровать.

И плакат оставался именно там, кроме тех случаев, когда я нуждался в нем.

16

Я проснулся в середине ночи. Это была не моя собственная постель, кто-то еще был рядом со мной, и плакал ребенок.

— Ох, блин! — Я узнал голос. Это была Алисия.

— Твоя очередь, — сказала она.

Я промолчал. Я не мог врубиться, где, когда и что означает «твоя очередь». Мне снились скейтинговые состязания в Гастингсе. Мы катались по ступенькам отеля, в котором я останавливался.

— Сэм, — сказала она, — вставай! Он проснулся. Твоя очередь!

— Хорошо, — сказал я.

Я знал теперь, что значит «моя очередь», и представлял себе, где и когда. Руфу было три недели. Мы не могли уже припомнить, когда это его с нами не было. Каждую ночь мы засыпали так, будто не спали месяцами. Каждую ночь мы просыпались через час, два или, если везло, через три и не представляли, где мы и откуда крик, и снова пытались все вспомнить. Это было странно.

— Он не хочет есть, — сказала Алисия. — Он ел час назад, у меня ничего не осталось. Значит, его надо перепеленать или сменить подгузник. Мы не меняли ему подгузник несколько часов.

— Я в этом путаюсь, — сказал я.

— Ты делаешь это лучше меня.

Это было правдой. И то, и другое. Я путался в этом, но делал это лучше, чем Алисия. Мне нравилось делать что-то лучше, чем Алисия. Я как будто держал в уме, что вообще-то она лучше меня, но она не может затянуть подгузник достаточно плотно, и моча и какашки Руфа просачиваются на его комбинезон. Я лежал, чувствуя удовлетворение от этой мысли, а потом опять начал погружаться в сон.

— Ты проснулся?

— Не совсем.

Она пихнула меня локтем и попала прямо под ребра.

— Ой!

— А теперь ты проснулся?

— Да.

Чувство боли в ребрах было знакомо, хотя в тот момент я не понимал почему. Потом я вспомнил: она пихнула меня так же, как в ту ночь в будущем. Эта ночь была той ночью. Я поймал себя на мысли, что все было таким же, но все было другим.

Алисия включила ночник и взглянула на меня, чтобы убедиться, что я проснулся. Я помнил, что когда увидел ее в ту ночь, будучи заброшен в будущее, я решил, что она выглядит ужасно. Но сейчас мне так не показалось. Она казалась усталой, ее лицо располнело, но это случилось давно, и я привык к этому. Она менялась, я за этим наблюдал. Но было и что-то еще. Не думаю, что она так нравилась бы мне, если бы оставалась прежней. Это выглядело бы так, будто она не принимает Руфа всерьез.

Я встал. На мне была футболка Алисии и боксерские трусы, которые я надел тем утром, какое бы это ни было утро. Ребенок спал в кроватке у нас в ногах. Лицо Руфа было красным от крика.

Я наклонился и приблизил к нему свое лицо. В последний раз, когда я ничего не знал, я старался не дышать носом, чтобы не почувствовать запаха, — пока не узнал, что детские какашки пахнут почти приятно.

— Да, надо сменить.

В будущем я притворился, что менять подгузник не обязательно, хотя и знал, что надо. Теперь в этом не было нужды. Я положил Руфа на столик, расстегнул кнопочки на комбинезоне, приподнял попку, снял подгузник и промокнул попку. Потом сложил использованный подгузник на столе, положил его в мешочек, надел новый и закрепил. Легко. Он кричал, но я поднял его, прижал к груди и побаюкал. Я знал, как держать Руфа, чтобы у него не падала головка. Я попел ему немного — какую-то самодельную мелодию. Ему она нравилась, думаю. По крайне мере, он засыпал быстрее, если я пел.

Алисия опять уснула, и я стоял один в темноте, прижимая к груди своего ребенка. В прошлый раз я смутился и стоял, задавая себе все эти вопросы. Я еще помнил, как оно было. Да, я жил здесь сейчас, и вроде мы уживались. Мы действовали друг другу на нервы, но ребенок отвлекал нас. Какой из меня папаша? Неплохой, вроде. Как мы с Алисией уживаемся? Недурно, хотя это все выглядит так, будто мы в школе проводим вместе какой-то опыт по биологии день и ночь. Мы никогда по-настоящему не смотрели друг на друга. Мы сидели рядышком и наблюдали за своим экспериментом. Правда, Руф не был чем-то вроде потрошеной лягушки. Для начала он был живым существом и менялся каждую минуту. И потом, вы не станете испытывать какие-то чувства к потрошеной лягушке, если вы не псих.

Я положил Руфа в кроватку и улегся в постель, и Алисия обняла меня. Она была теплой, и я прижался к ней. Руф внезапно шмыгнул носиком и засопел. Почему-то звуки, которые издавал Руф, делали комнату более уютной. Непонятно почему — правда? Вы скажете, что спальня по ночам кажется уютной, если никто не издает никаких звуков. Но если ребенок ночью вдруг перестает дышать — это может разорвать ваше сердце, поэтому, если он сопит, что-то лопочет, все в мире нормально.

— Ты любишь меня, Сэм, правда? — спросила Алисия.

Я помнил, как в прошлый раз, в будущем, я ничего не ответил. Теперь я знал больше.

— Да, — ответил я. — Конечно.

Я все еще не представлял, правда ли это. Но я понимал, что будет ближе к истине, если я скажу «да», потому что она нравилась мне все больше, и я ей тоже, и постепенно мы, может быть, сможем полюбить друг друга по-настоящему, и будет легче, если это произойдет.

Забавно. Ты проникаешь в будущее и потом думаешь: ну, теперь я про это все знаю. Но как я уже говорил раньше: если вы не осознали, какие чувства вы испытываете, вы не знаете ничего. Будущее выглядело ужасно, когда я в первый раз оказался в нем. Но когда я жил в нем и видел его изнутри, оно оказалось не таким уж плохим.

А потом — часа через три после того, как я выяснил это, — все пошло наперекосяк.

В то утро я отправился в колледж — третий раз за три недели. И именно тогда, когда я там был через три недели после рождения Руфа, я ввязался в драку. Я раньше никогда не давал волю кулакам. Я никогда не поддавался на провокации, и сам никого не задирал, и никогда не беспокоился особенно о том, что кто-то в школе кого-то лупит.

Я разговаривал с другим парнем из моей старой школы рядом с аудиторией, и этот парень с напомаженными волосами подошел к нам и стал прислушиваться к нашей беседе. Я кивнул ему, но он, похоже, не был настроен на дружеский лад.

— Чего это ты, мать твою, киваешь?! — выпалил он и изобразил мой кивок — это скорее напоминало движение человека с особыми отклонениями, бьющегося головой о стену. — Что это ты изобразить хотел?

И я уже знал наверняка, что должен быть готов драться с ним. Я чувствовал, что мне предстоит получить по шее. Я не представлял себе, собираюсь ли дать ему сдачи, а если дело дойдет до драки, я обязан буду дать, иначе просто буду избит. Я не понял, с какой стати он ко мне привязался, но не было сомнений в серьезности его намерений. Этим пропитался весь воздух. Он уже не мог утихомириться, даже если бы захотел, а он и не хотел.

— Ну да ладно, — сказал он. — Спасибо, что ухаживаешь за моим ребенком. Сэкономил мне несколько фунтов.

Я не сразу въехал, о чем это он. Кто его ребенок? Когда это я присматривал за чужим ребенком?

— Только ты не знаешь, что ребенок мой!

— Извини. Я не понимаю, о чем...

— Да ты многого не знаешь, правда?

Я хотел, чтобы он задал мне обычный вопрос, на который я мог бы ответить «да» или «нет». Я имею в виду, что я мог бы утвердительно ответить на последний вопрос, потому что это очевидно, что я многого не знаю. Но если я скажу «нет», добра не жди. Это я просек.

— Он даже не понимает, о чем я, — пристал он к моему товарищу по школе. — Ребенок Алисии, тупица! Она сказала тебе, что он твой?

Ах вот оно что.

— Ты кто такой вообще-то? — спросил я.

— Неважно, кто я.

— Ну, это важно, если ты отец ребенка Алисии. Я думаю, Алисии это было бы интересно, для начала. И мне. Как твоя фамилия?

— Ей она ничего не скажет, может быть. Она такая блядь, что не запомнила.

— А ты тогда откуда знаешь, что это твой ребенок? Может быть чей угодно.

Почему-то эта последняя фраза особенно его взбесила, хотя я только указал на самоочевидное. В том, что он сказал, логики было мало, и в том, что он озверел, тоже.

— Ну погоди, коли так, — выпалил он и двинулся на меня.

Я не сомневался, что драться он намерен всерьез и делать это умеет, так что собирался быть основательно побитым. Я не сумел бы по-настоящему обороняться — лишь с чистой совестью сказать Алисии, что дал сдачи. Я поднял ногу и, когда он подошел, ударил его по яйцам. Это не был настоящий удар. Скорее так, отметился, коснувшись его носком ботинка.

А потом случилось вот что. Он рухнул на пол, держась за свою промежность, и стал с ревом кататься, как травмированный футболист на соревнованиях на Кубок мира. Я не мог поверить в это. Зачем затевать драку, если ты такой хлипкий?

— Ты мертвец! — сказал он, но при этом все еще валялся на полу, так что это не было особенно страшно.

Тем временем собрался народ, и кое-кто из них подшучивал над ним.

Была еще одна причина, по которой я хотел ему вмазать, если уж говорить начистоту. Я не просто хотел сказать Алисии, что дал отпор. Я хотел вмазать ему, потому что поверил всему, что он сказал. Я поверил, что это был тот парень, с которым Алисия встречалась, перед тем как познакомилась со мной. Когда я начал думать об этом, все встало на свои места. Она не расставалась с ним, потому что он хотел секса. Это бессмыслица: расстаться с одним парнем, потому что он хотел секса, и сразу же начать заниматься сексом с кем-то другим. А потом... Блин! Черт его подери! Какой же я лопух! Ведь это была ее идея один раз не надеть презерватив, правда? А почему? Откуда это? Она сказала, что хочет почувствовать меня лучше, а правда заключалась в том, что она уже подозревала о своей беременности. А этот парень уже сделал ей ребенка! И она нашла лоха, чтобы возложить всю ответственность на него — чем быстрее, чем лучше! Тогда все это имело смысл. Сам не мог поверить тому, каким же слепым я был. Это же постоянно происходит. Посмотреть хоть «Жителей Ист-Энда». Всякий раз, когда там рождается ребенок, сначала отцом считают одного, а потом им оказывается другой.

И вот я вернулся из колледжа домой в бешенстве, злой донельзя.

— Как дела в колледже? — спросила Алисия.

Она лежала в постели, кормя Руфа и смотря телевизор. Это было почти все, чем она занималась в последние три недели.

— А ты как думаешь? — спросил я.

Она взглянула на меня с удивлением. Она поняла, что я в плохом настроении, но не знала почему.

— Что это значит?

— Подрался.

— Ты?

— Да, я. А кто?

— Ты не из таких.

— Сегодня — из таких.

— Что случилось? Ты в порядке?

— Да. Начал первым не я. Он полез на меня, я его ударил, и...

— И что?

— Ничего. На этом все закончилось.

— Один удар?

— Да.

— А кто он такой?

— Я не знаю, как его зовут. Он сказал, что он отец Руфа.

— Джейсон Герсон, мудак!

— То есть ты знаешь, о ком я.

Часть меня хотела вырваться наружу. Думаю, это был желудок. А другая часть говорила: «Все, ты свободен! Это не твой ребенок, ты можешь идти домой». Эта моя часть была больше связана с моим мозгом.

— Можешь ты объяснить, кто такой Джейсон Герсон Мудак?

Я сказал это спокойным голосом, но в душе у меня бушевала буря. Я хотел убить ее.

— Парень, с которым я встречалась до тебя, с которым я перестала встречаться, потому что он все время требовал секса.

В другое время это звучало бы забавно. Как долго это продолжалось? Меньше года. И вот девушка, которая говорила мне, что перестала встречаться с Джейсоном Герсоном Мудаком, потому что он требовал секса, лежит в постели, кормя грудью своего ребенка.

— Откуда ты знаешь, что это он?

— Потому что я знаю, что он ходит в твой колледж и он грязная свинья. Это в его духе, сказать такое. Извини, солнышко. Это ужасно было, наверное.

— Чистая работа.

— Что?

— То, как все было проделано!

— Что было проделано?

— Допустим, ты залетела. А парень, от которого ты залетела, бросил тебя. Ты быстро находишь другого, чтобы он поверил, что это его ребенок. Ты сразу же спишь с ним, а потом говоришь: давай разок попробуем без презерватива...

Она снова взглянула на меня и начала плакать, прежде чем я закончил фразу. Я отвел глаза.

— Вот что ты подумал?

— Я просто предположил.

— Что ты просто сказал?

— Ничего.

— Это не похоже на «ничего».

— Я просто сопоставил факты.

— В самом деле? А как насчет другого факта? Когда мы встретились?

Я задумался и начал догадываться, к чему она клонит. Я ничего не ответил.

— Год назад, правда? Потому что это был мамин день рождения, а на следующей неделе у нее опять день рождения.

Почему это не пришло мне в голову по дороге домой? Почему я не сосчитал все это в уме? Если бы сопоставил, я бы избавил себя от многих огорчений.

— А сколько Руфу?

Я пожал плечами. Выглядело так, будто я не знаю.

— Ему три недели. То есть, если я не вынашивала его одиннадцать месяцев, он не может быть ребенком Джейсона, правда? Если только ты не думаешь, что я спала с ним одновременно с тобой. Так ты считаешь?

Я опять пожал плечами. Каждое пожатие плечами ухудшало мое положение, но беда заключалась в том, что я все еще сердился за эту историю с Джейсоном, и за драку, и за то, что он мне сказал, и не хотел отступать. Пусть даже было очевидно, что я во всем неправ, я не мог изменить положения. Я потерял контроль. Эта нестыковка с месяцами могла бы вразумить меня, но этого не произошло.

— И когда же я спала с ним? До завтрака? Потому что дни и вечера я проводила с тобой.

Еще одно пожатие плечами.

— Да неважно, если ты настолько мне не доверяешь, все это не имеет смысла, правда? Это главное.

Тут было самое время извиниться, но я этого не сделал.

— Я думаю, ты хочешь, чтобы все не имело смысла.

— Что это значит?

— Сорваться с крючка хочешь, да?

— Что ты имеешь в виду?

На самом деле я все понимал, а спрашивал, просто чтобы хоть в чем-то ее обвинить.

— Я знаю, что ты на самом деле не хочешь быть здесь. Тебе нужен был повод, чтобы сказать мне, что уходишь домой к своей мамочке. Я вообще удивляюсь, что ты подрался с этим Джейсоном. Ты, наверное, на самом деле хотел его поцеловать.

— Я не какой-нибудь сраный...

— О ГОСПОДИ! — завопила она. — Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ НЕ ГЕЙ!

— У вас все в порядке? — спросила из-за двери Андреа.

— ПОШЕЛ ВОН! Я не это имела в виду, дурак! Так и знала, что ты это скажешь. Да ты потому хотел его поцеловать, что, если отец ребенка — он, тебе не надо здесь больше находиться.

Ох... это было не так далеко от моих истинных мыслей. Я же не сказал ей, что ударил этого Джейсона Герсона Мудака, точнее, почти случайно залепил ему по яйцам только потому, что он сам на меня напал, а не потому, что он скззал, будто он отец Руфа.

— Неправда, — сказал я. — Я рад, что Руф — мой сын.

Я не знал, правда ли это. Это было так сложно. Каждый раз, когда я смотрел на нашего чудного ребенка, я восхищался тем, что могу что-то для него сделать. Так что да, я был рад, что Руфус мой сын. Но когда Джейсон Герсон Мудак объявил о своем отцовстве, я в самом деле готов был его поцеловать, и не так, как целуются голубые. Так что нет, я не был рад, что Руф — мой ребенок. Я никогда раньше не попадал в такие ситуации, когда существуют две правды и две неправды, и не поймешь, что к чему. Как будто внезапно просыпаешься и видишь, что стоишь на роликовой доске ТХ наверху огромной рампы. «Как я здесь оказался? — думаешь. — Я не был к такому готов! Снимите меня отсюда!» За десять секунд мы перешли к спору о том, чья жизнь важнее.

— Думаешь, только твоя жизнь пошла на хер, а? Думаешь, я собиралась жить, будто не все ли равно — так или иначе залетела бы?

— Я знаю, как ты собиралась жить. Ты мне говорила, что хочешь стать моделью...

Когда ты ударяешь кого-то по яйцам, потом в какой-то момент задаешь себе вопрос: зачем я это сделал?.. Тогда я почувствовал именно это. Я понял, почему она сказала мне, что хочет стать моделью. Она просто кокетничала, хотела проверить, сильно ли она мне нравится. К тому же это было давным-давно, с тех пор мы хорошо друг друга узнали, старались быть понежнее друг с другом. А теперь вывалили друг на друга всю эту мерзость. И вам никогда не удастся взять какую-нибудь деталь из милой беседы и вставить в скверный разговор, потому что вместо двух воспоминаний, хорошего и плохого, вы получите два говенных. В том-то и беда, правда? Я не хочу больше об этом вспоминать.

Я ничего не собирался этим сказать. Или, скорее, я понимал, что это не лучшее, что можно сказать, и говорил только затем, чтобы сделать ей больно. Однако только после того, как эти слова слетели с моего языка, я осознал, насколько они мерзкие. И когда я увидел, как Алисия лежит и плачет, я понял почему:

1) Это звучало так, будто я хочу унизить ее. Это звучало так, будто я не верю, что она достаточно хороша собой, чтобы быть моделью.

2) Это звучало так, будто я думаю, что она недоразвитая, потому что это единственное, что она могла придумать, когда мы говорили с ней о будущем.

3) Это звучало так, будто я издеваюсь над тем, какая она сейчас растрепанная и неухоженная, совсем не похожая на модель.

— Забавно, правда? — спросила она, когда снова смогла говорить. — Мои мама с папой считают, что это ты сбил меня с пути и испортил мне жизнь и все такое. А я пыталась тебя защищать. А ты с твоей мамой считаете, что это я сбила тебя с пути и испортила тебе жизнь. А я знаю, что не собиралась быть конструктором ракет или там великой писательницей, как думали мои родители. Но кем-то быть я собиралась. Я не имею в виду кем-то эдаким, выдающимся. Ну хоть кем-то. А какие у меня теперь шансы? Посмотри на меня. Ты подрался в колледже. Большое дело! По крайней мере, ты ходишь в колледж. А я куда хожу? На кухню и обратно. Так, может, хватит, а? Прекрати ныть о том, как я разбила твою жизнь. У тебя хоть половина шанса, да осталась. А у меня?

Подобного я не слышал от нее много недель. Месяцы, может быть.

С большим опозданием я утихомирился и извинился — не один раз, и мы обнялись и даже поцеловались. Мы уже черт знает сколько этого не делали. Но это была первая трещинка. После нее остальные появлялись уже куда проще.

Алисия и Руф уснули, а я пошел позаниматься скейтингом, а когда вернулся, дома была моя мама — она сидела на кухне, держа на руках Руфа.

— Это папка, — сказала она. — Алисия впустила меня, но она вышла пройтись. Я заставила ее выйти подышать свежим воздухом. Мне показалось, она выглядит неважно. А больше никого дома нет.

— Ну и посидим втроем, — ответил я. — Это славно.

— Как твой колледж?

— Все в порядке, — ответил я.

— Алисия говорила мне, что у тебя неприятности.

— А, это ничего.

Она посмотрела на меня.

— Точно?

— Да. Честно.

И я говорил честно. В самом деле это оказалось незначительным событием.

17

Через пару дней после драки в колледже и ссоры с Алисией позвонил мой папа и предложил мне посидеть с ним в ресторане. Он уже звонил мне в тот день, когда родился Руф, но не удосужился прийти в гости посмотреть на ребенка. Он ссылался на то, что у него куча работы.

— Можешь взять с собой ребенка, если хочешь, — сказал он.

— В ресторан?

— Сын, — сказал он, — ты меня знаешь, я на своем опыте почти ничему не научился, так что посоветовать ничегошеньки не могу. Но одну вещь я помню: если ты молодой папаша, тебя обслужат в любом пабе.

— А почему тебя не обслужат в пабе?

— Не меня, дурень, тебя. Ты ж у нас несовершеннолетний. Но если у тебя с собой ребенок, никто тебя ни о чем не спросит.

Я не стал тратить время, объясняя ему, что я и сам могу выпить в ресторане, если со мной взрослый. Мама всегда заставляет меня выпить бокал вина за обедом, чтобы приучить пить в меру. Если это единственный совет, который он в состоянии мне дать, я разобью его сердце, если признаюсь, что и этот совет бестолковый.

Я дождался, пока рядом не оказалось никого, достал Тони Хоука из-под кровати и присобачил его на стену с помощью старых кусочков клейкой ленты, остававшихся на нем. Он немного помялся, но оставался достаточно живописным, чтобы объяснить мне, что на уме у моего папы.

— Это было естественно для моего отца — стремиться сделать что-то для своего ребенка, но он превзошел себя, основав Национальную Ассоциацию Скейтинга, — сказал Тони.

Тони часто шутил, а это была меткая шутка. Я имею в виду, это не было шуткой в книге. Его отец действительно организовал Национальную Ассоциацию Скейтбординга просто потому, что его сын был скейтером. Мой-то папа костер бы не развел, если бы я замерзал.

— Да ладно уж, — сказал я. — Мой папа не такой, он...

Я не знал, что сказать. Признаться, что он ненавидит всех европейцев, мне было стыдно.

— Фрэнку и Нэнси Хоукам — в благодарность за неиссякаемую поддержку, — сказал Тони.

Это было написано на титуле книги «Хоук. Профессия: скейтбордист». Папа ТХ умер, а «неиссякаемая поддержка» — это значит, что ТХ все еще о нем думает.

— Если я напишу книгу, я не буду упоминать в ней отца, даже если это будет автобиография, — сказал я. — Родила-то меня мама.

— Я родился случайно, — ответил Тони. — Моей маме было сорок три, а папе сорок пять, когда я был зачат.

Он знал, что я тоже родился случайно. Он был в курсе того, что мои мама и папа были совсем наоборот...

— Моему папе будет сорок пять, когда мне... — я стал считать, — когда мне исполнится двадцать восемь.

— Поскольку мои родители были достаточно взрослыми людьми, когда я родился, они переросли обычные страхи мам и пап и относились ко мне скорее как дедушка с бабушкой.

— Мой папа был недостаточно взрослым, чтобы быть отцом, не то что дедом, — сказал я.

— Мы развеяли его прах над океаном, но немного я сохранил, — сказал Том. — Недавно мы с братом рассыпали его в гараже.

Отец Тони умер от рака. Это была самая грустная часть книги. Но я не понимал, зачем он говорит мне эти вещи, когда речь идет о том, что от моего папаши нет никакого толку.

— Извини, — сказал я. Я не знал, что еще можно сказать, поэтому снял плакат со стены, свернул его и положил снова под кровать.

И вот папа пришел, поздоровался с Алисией, сказал всем, кто хотел это выслушать, что ребенок — вылитый я, а потом положил Руфа в коляску и повез его в итальянский ресторан в Хайбери-Парк. Там был кабинетик с длинными кожаными диванчиками, и мы поставили туда, подальше от дороги, коляску. Многие засматривались на нее.

— Они небось думают, что мы — пара пидоров, которые усыновили ребеночка, — усмехнулся папа.

Он этим хотел сказать, что мы смотримся на один возраст (что было неправдой — да и теперь неправда).

Он заказал два пива и подмигнул мне.

— Ну, — сказал он, когда принесли заказ, — я пью пиво с моим сыном и его сыном. С сыном и внуком, черт его подери!

— Ну и каково это? — спросил я.

— Не так плохо, как я думал. Может, потому, что мне нет тридцати пяти.

Он взглянул на другой столик, где две девушки ели пиццу и смеялись. Я оценил, почему мой папа рассматривает их.

— Видел этих? — спросил он. — Я бы с удовольствием опрокинул бы такую вот, любую из них, чтобы за тобой угнаться...

Если бы вы прилетели в гости на Землю с другой планеты, вы бы по большей части не поняли, о чем мой папа толкует, даже если бы выучили язык. Хотя довольно быстро бы разобрались, когда он жалуется, что на мели, или на кого-нибудь глаз положил, или ругает европейцев. Для всех этих вещей у него миллион выражений, а для всего остального почти нет слов.

— Ой, — сказал он, — вот это второй мой совет. Нет ничего лучше, чем ребеночек, если хочешь познакомиться с бабенкой.

— Ага, — сказал я. — Здорово.

Ни одна из девушек не проявляла ни малейшего интереса ни к нам, ни к Руфу.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжил папа. — Ты думаешь: глупый старый пройдоха, зачем это мне? У меня есть девушка! Но в один прекрасный день это может тебе пригодиться.

— К тому времени Руф успеет вырасти.

Он засмеялся:

— Думаешь?

— Спасибо, — обиделся я.

— Не пойми меня неправильно. Она славная девушка, эта Алисия. И семья у них ничего себе, в конце-то концов. Но...

— Но что?

Он начал меня доставать.

— Но ты же не хочешь попасть в капкан на всю жизнь, а?

Я в смущении опрокинул пиво на скатерть, и одна из женщин, которую я задел локтем — с большими карими глазами и вьющимися темными волосами, — обернулась.

— Ты позвал меня, чтобы сказать мне это? — спросил я. — Мне и без того тяжело.

— Это не просто тяжело, сынок. Это невозможно.

— Ты-то откуда знаешь?

— Да так, догадываюсь. Со мной-то, конечно, ничего такого не было...

— Но про нас с Алисией ты откуда знаешь? Мы совсем другие люди.

— Неважно, какие. Вы живете в комнате с ребенком и даже не можете поцеловаться как следует.

Я не знал, что сказать. Как раз сегодня днем мы после долгого перерыва целовались.

— Мы с твоей мамой жили в конце как брат с сестрой. И по-плохому. Без всякого инцеста.

Я скорчил рожу. Шутки у него были мерзкие, по большей части. Голубые, усыновившие ребенка, инцест — ему все равно.

— Извини. Но ты понимаешь, о чем я. Мы с него глаз не сводили. С тебя, в смысле. Знаешь, каждую минуту: «Он дышит? Он покакал? Ему не надо сменить подгузник?» Только это мы и говорили. Друг на друга и не взглянем никогда. Когда ты постарше, все ничего, потому что у тебя что-то было до этого и ты надеешься на что-то потом. Но когда тебе шестнадцать... Я маму-то твою знал тогда всего с гулькин нос. Это все было одно воображение.

— Где вы жили?

Я прежде их об этом не спрашивал. Я знал, что мы не всегда жили в нашей нынешней квартире, но никогда не интересовался тем, что было до того, как я оказался в состоянии что-либо запомнить. Теперь мне показалось, что об этом времени стоит кое-что узнать.

— С ее мамой. Твоей бабушкой. Мы ее чуть не убили. Сплошные крики...

— Мама говорила, что я был тихим ребенком, как Руф.

— Ты-то был золотце. Нет, это она все время кричала. Мы поженились, как только выяснили, что мама ждет тебя, так что все было иначе. Больше давили на меня, что ли. И потом тесно там было, у твоей бабушки. Помнишь ее квартиру?

Я кивнул. Она умерла, когда мне было четыре года.

— Но знаешь... На самом-то деле это не так уж сильно отличалось. Комната есть комната, правда? Все, что я хочу сказать, — никто не ждет от тебя, что ты будешь мертвой хваткой держаться за это. Будь хорошим отцом — не то я сам с тебя шкуру спущу... — (Тут я засмеялся. Мой непутевый папаша учит меня быть хорошим отцом!) — Но, с другой стороны... не позволяй этому убить тебя. В твоем возрасте любые отношения — на пять минут. А если у вас еще и ребенок — вообще на три минуты. Не пытайся сделать так, чтобы они были последними в твоей жизни. Ты же не знаешь, что случится сегодня до ужина.

Мой папа, может быть, самый бестолковый взрослый человек, которого я знаю. Вероятно, он вообще самый бестолковый, не считая Кроля, но того и за человека считать нельзя. Как же так вышло, что именно он сказал мне единственную осмысленную вещь за целый год? Внезапно я понял, почему ТХ рассказывал мне истории про пепел своего отца. Он пытался объяснить мне, что я должен воспринимать своего так, будто он настоящий отец, тот, кто может сказать мне что-то ценное, что-то по-настоящему полезное. Если бы ТХ попытался сделать это в любой другой день моей жизни, это была бы пустая трата времени. Но это значит, ТХ — гений, правда?

Но, с другой стороны, может, если бы мой папаша не сказал мне этого, у нас с Алисией не возникло бы спора, когда я пришел домой. Она спросила, куда мы положили Руфа в машине, а я ответил, что мы поставили его переноску на заднее сиденье и ехали очень медленно, а она рассердилась. Она сказала про моего папу кое-что, на что я в другой день возражать бы не стал, но поскольку его советы оказались небесполезны, я за него заступился. А защитить его — означало наговорить про родителей Алисии кучу вещей, которых говорить не стоило бы.

Я не думаю, что та ссора, которая случилась у нас с Алисией через пару дней, как-то связана с моим папой. Речь шла о том, что я уселся на телевизионный пульт, и каналы все время прыгали. Не помню, почему я сделал это. Может, просто чтобы позлить ее. И мой папа не имел вроде бы отношения к другой ссоре, которая состоялась на следующий день — из-за футболки, валявшейся на полу целую неделю. Во всем этом была моя вина. И футболка тоже. Это была футболка Алисии, но я по ошибке взял ее — и бросил на пол. Я не подумал: «Ох, это не моя футболка», и я не вредничал: «Нет, я не буду поднимать ее, пусть даже я раньше носил ее, потому что это не моя футболка». Я просто не видел ее, как не помните вы магазины, которые вам не нужны, как не замечаете уборщиков и почтальонов, и так далее. Я не зарегистрировал ее в своем сознании. На мой взгляд, однако, не надо было доводить это до той стадии, не то скоро вообще любая вещь окажется на полу и по ней будут топтаться ногами.

Все валилось из рук. Я напоминал учителя, который не может удержать внимания класса. Какое-то время все было нормально, потом случилось одно, другое, затем каждый день стало что-то происходить, потому что ничто этим вещам не мешало проистекать. Все это было суета.

Когда я решил вернуться домой, с ссорами было уже ничего не поделать. Так или иначе — вот что мы высказали друг другу. Я пришел ужасно простуженный, и ночью кашлял и чихал, и будил Алисию, которая пыталась поспать хоть немного. И ей не нравилось, что я касаюсь Руфа и передаю ему своих микробов, хотя ее мама и говорила, что это хорошо для его иммунной системы.

— Я могу, если хочешь, спать в гостиной на диване, — предложил я.

— Не надо.

— Да все нормально, мне там будет хорошо.

— Почему бы тебе не спать в кровати? Например, в комнате Рича?

— Да, — ответил я без особого энтузиазма, — можно и так. Но это же соседняя комната, правда?

— Ага. Ты имеешь в виду, что я все равно тебя буду слышать.

— Может быть.

Мы оба делали вид, что всерьез задумались. У кого первого хватит смелости?

— Ты, конечно, можешь вернуться к себе домой... — сказала Алисия и рассмеялась, как будто желая показать, какая безумная это идея.

Я тоже рассмеялся, а потом сделал вид, что мне пришло в голову нечто, о чем она не думала.

— Ну, одна-то ночь врозь нас не убьет.

— Понимаю, к чему ты клонишь.

— Пока я не перестану кашлять ночами.

— Ты уверен, не сомневаешься?

— Думаю, это имеет смысл.

В этот день я переехал домой и назад уже не вернулся. Каждый раз, когда я приходил навестить Руфа, вся семья спрашивала меня, как моя простуда. До сих пор спрашивает. Помните, как я второй раз был заброшен в будущее? Когда я водил Руфа на прививку? Алисия сказала: «Я в самом деле простудилась» — и рассмеялась. Так вот над этим она и смеялась.

В первую ночь, проведенную дома, мне было грустно. Я не мог уснуть, потому что в комнате было слишком тихо. Мне нужно было слышать сопение Руфа. И это было неправильно, что его здесь нет — то есть в моей комнате, в которой я спал почти каждую ночь моей жизни. Я был дома, и я хотел вернуться домой. Но у меня был дом и в каком-то другом месте, и я не мог быть в обоих местах одновременно. Я был с мамой, но не с моим сыном. Это было необычное чувство. До сих пор оно не перестало быть странным.

— Твой отец говорил тебе что-нибудь, когда вы ходили с ним есть пиццу? — спросила меня мама через пару дней.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Мне кажется, здесь есть какая-то связь. Ты встречался с ним — потом вдруг вернулся домой.

— У нас был разговор.

— О господи! — воскликнула она.

— Что?

— Не хочу я, чтобы ты слушал его.

— Он правильно говорил. Говорил, что я не должен жить там, если не хочу.

— Он и должен был так сказать, правда? Посмотри на его послужной список.

— Но ведь ты говоришь мне то же самое.

Она помолчала.

— Я говорю с точки зрения матери.

Я взглянул на нее, чтобы удостовериться, что она шутит, но она не шутила.

— А он с какой точки зрения говорил?

— Не с точки зрения матери — это точно. Я думаю, и так понятно. Но и не с точки зрения отца. Подозреваю — с точки зрения мужика.

Я внезапно представил себе Руфа и Алисию, так же разговаривающих обо мне в один прекрасный день. Может, это единственное недоразумение, которое останется на всю жизнь. Может, Алисия всегда будет сердиться на меня за мою простуду, даже если мы помиримся и достигнем согласия — как помирились мама и папа сейчас — она никогда не согласится с тем, что мы достигли единодушия.

— В любом случае, — сказала мама, — ты здесь только потому, что простудился.

— Знаю.

— Ничего общего с тем, о чем говорил твой папа.

— Знаю.

— Значит...

— Да.

Когда я, простуженный, пришел домой, то направился прямо к себе — поговорить с Тони Хоуком. Я знаю, что это звучит глупо, но я скучал по нему почти так же, как по маме. Моя мама любила меня, беспокоилась обо мне и все такое, но Тони больше, чем мама, он заставлял меня думать, потому что стоило больших усилий понять, о чем он на самом деле говорит.

— Я просто простудился, — сказал я, — поэтому я на несколько дней переехал домой.

— Я знал, что хотя еще любил Синди, мы живем в двух отдельных мирах, которые не соединить, — сказал Тони. — В сентябре 1994 года мы расстались. К несчастью, потребовалось одно событие, чтобы заставить нас осознать, как это важно — быть родителями.

Я взглянул на него. Он смотрел в одну точку, не обращая внимания на все мои разговоры о простуде. Но на самом деле мне не хотелось услышать от него то, как важно быть отцом. Что у меня еще было в жизни, кроме Руфа? Я ходил в колледж раз в месяц, черт его дери, у меня никогда не было времени для скейтинга, и я постоянно говорил только о ребенке. Я в Тони разочаровался. Он не дал мне ничего, над чем стоило подумать.

— Это не был уродливый развод, — добавил Тони. — Мы оба старались обеспечить как можно лучшую жизнь для Рили.

— Спасибо, хотя и не за что, — буркнул я.

Но с ТХ всегда так: он говорит больше, чем ты в состоянии воспринять в первый момент.

18

В Интернете было много всякой всячины о школьниках, которые завели детей. Я так думаю, что в Интернете можно найти хоть что-нибудь обо всем на свете, правда? Это классная штука. Какие бы проблемы у вас не возникали, они есть и у других. И от мысли об этом вам становится не так одиноко. Например, если ваши руки внезапно позеленели и вы хотите поговорить с другими людьми вашего возраста, у которых зеленые руки, вам надо только найти правильный сайт. Если я решил, что буду заниматься сексом только со шведскими учительницами математики, я уверен, что смогу найти в Интернете шведскую учительницу математики, которой нужен именно восемнадцатилетний англичанин. Так что ничего удивительного, если вы находите там информацию о забеременевших школьницах. Это все же не зеленые руки. Нас, юных родителей, все же побольше.

В основном люди вроде меня жаловались. Я их не виню: плакаться нам было о чем. Они сетовали на то, что им негде жить, у них не было денег, не было работы или не было возможности устроиться на работу без того, чтобы платить нянькам больше собственного заработка. Я не часто чувствовал, что мне повезло, но, читая этот скулеж, ошущал — наши родители не выставили бы нас за дверь.

А потом я нашел маленький сайт с фактами, который написал сам премьер-министр. Многие факты были совершенно бессмысленными: например, что большинство подростков залетают случайно. Тоже мне новость, блин! А некоторые из них были забавны: например, что каждый десятый юнец не помнит, был ли у него секс сегодня ночью, что довольно неправдоподобно, если подумать. Подозреваю, это значит, что каждый десятый так напивался или обкуривался вечером, что вообще не помнил, что он делал. Не думаю, что они были просто забывчивыми... Мне захотелось побежать и сказать маме что-нибудь типа: «Мама, я знаю, что не должен был этого делать, и, по крайней мере, помню, чем занимался на следующий день».

Я узнал, что в Британии худшие показатели подростковой беременности в Европе — то есть самые высокие, вероятно. Я не сразу это понял. Сначала решил, что, наоборот, у нас слишком мало случаев подростковой беременности и премьер-министр хочет, чтобы их стало больше. И еще я выяснил, что восемьдесят процентов малолетних отцов полностью перестают общаться со своими детьми к тому времени, когда тем исполняется пятнадцать. Восемьдесят процентов! Четыре пятых! Это означало: есть шансы, что через пятнадцать лет у меня не будет ничего общего с Руфом. Этого принять я не мог.

Я был зол, когда вышел из дому, и все еще продолжал беситься, когда пришел к Алисии. Я так громко стучал, что Андреа и Роб успели рассердиться на меня, прежде чем впустили. Не надо было мне приходить в таком состоянии, но было уже девять, а в десять Алисия ложилась, так что у меня не было времени успокоиться. Рассуждал я таким образом: не могу я расхотеть общаться с Руфом. Единственная ситуация, в которой я могу потерять связь с ним, — это если Алисия не будет меня к нему пускать, и вообще уедет, не сказав мне куда. Так что это будет ее вина.

— Что ты колотишь как сумасшедший? — спросила Андреа.

— Мне нужно видеть Алисию.

— Она в ванной, — сказала Андреа. — И мы только что уложили Руфа.

Я не представлял, позволено ли мне будет и сейчас видеть Алисию в ванной. Когда рождался Руф, Андреа, можно сказать, заставила меня пройти в ванную. После этого я жил с Алисией, а потом съехал, хотя, в сущности, мы не разбежались, и не говорили о том, чтобы расстаться, пусть даже, я думаю, оба знали, что это нам предстоит. Так что же все это значит? Могу я в этой ситуации видеть Алисию голой или нет? Положение чем-то смахивало на те факты, о которых писал в Интернете премьер-министр. Неважно, можешь ли ты вспомнить, чем занимался минувшей ночью. Прошлая ночь — в прошлом. Мы хотим знать о следующих днях и ночах, о том вечере, к примеру, когда ты хотел поговорить со своей голой подругой, или бывшей подругой, и не знал, можно или нельзя.

— И что же мне делать? — спросил я у Андреа.

— Постучись, — ответила она.

Это был, надо признать, более чем разумный ответ. Я поднялся по лестнице и постучал.

— Сейчас-сейчас, — ответила Алисия.

— Это я.

— Что ты здесь делаешь? Простуда прошла?

— Нет, — ответил я, достаточно быстро произнеся это мое «нет», которое прозвучало как «дед», как бы доказывая, что нос у меня все еще заложен. — Поговорить надо.

— О чем?

Я не хотел объяснять ей то, что перестану общаться с Руфом через пятнадцать лет через дверь ванной.

— Ты можешь выйти? Или я войти?

— Ох, черт тебя дери!

Я услышал, как она выбирается из ванны и отпирает дверь. На ней был накинут халат.

— Я думала, что могу десять минут побыть одна.

— Извини.

— Ну, что тебе надо?

— Ты хочешь говорить здесь?

— В нашей комнате спит Руф, в моей комнате. А внизу родители.

— Можешь, если хочешь, опять залезть в ванну.

— Ага, и у тебя перед глазами будет приятное зрелище?

Прошло всего две минуты, а она уже успела истрепать мне нервы. Не хотел я любоваться ею. Хотел побеседовать о том, смогу ли я общаться с сыном. Я предлагал ей опять лечь в ванну, поскольку мне было неудобно, оттого что ей помешал.

— Есть мне на что смотреть, кроме тебя, — ляпнул я. Зачем я это сказал? Я же имел в виду другое: «У меня есть дела поважнее, чем смотреть на тебя». Просто я был зол на нее, а она вела себя вызывающе. — Есть на кого... — поправился я, потому что ведь Алисия — «кто», а не «что».

— Что это значит?

— То, что я сказал.

Я не думал, что она поймет это превратно.

— Так ты уже встречаешься с кем-то? Спишь с другой...

— О чем ты?

— Ты, говнюк! «Ах, я простудился». Врун. Пошел вон! Ненавижу тебя!

— С чего ты это взяла?

— Тебе есть на кого смотреть? Так иди и пялься, глаза себе высмотри!

— Да нет, я...

Она не дала мне договорить. Алисия пинками выставила меня за дверь, а тем временем на лестнице появилась Андреа.

— Что здесь происходит?

— Сэм пришел сказать мне, что встречается с кем-то другим.

— Очаровательно! — сказала Андреа.

— Больше Руфа не увидишь! — кричала Алисия. — Не подпущу тебя к нему!

Я не мог в это поверить. Это было совершенным безумием. Полчаса назад я переживал оттого, что мне не дадут общаться с Руфом через пятнадцать лет, и прибежал, чтобы поговорить с Алисией, — и вот теряю его прямо сейчас, в первый же день этих пятнадцати лет. Мне хотелось ударить ее, но я просто развернулся и направился к лестнице.

— Сэм, — приказала Андреа, — стой здесь! Алисия, мне все равно, что сделал Сэм. Ты не должна поступать так, если не произошло что-то уж совсем серьезное.

— А то, что случилось, — разве не серьезно, ты так думаешь? — спросила Алисия.

— Нет, — ответила Андреа. — Я считаю — нет.

Все как-то пришло в норму. Алисия оделась, Андреа налила нам по чашке чая, и мы сели на кухне за стол и начали беседу. Они дали мне высказаться, и я смог наконец объяснить, что я ни с кем не встречаюсь и не собираюсь ни с кем встречаться. И что я имел в виду, когда говорил, что мне есть на кого смотреть. А потом я растолковал, что испугался из-за того, что премьер-министр написал в своем отчете, что мне могут помешать видеться с Руфом, а я не хочу...

— Да, забавно, что Алисия собралась запретить тебе общаться с Руфом именно сегодня, — заметила Андреа, и Алисия хмыкнула, а я нет.

— Как это происходит? Как это бывает, что папаши порывают со своими детьми? — спросил я.

— Жизнь — сложная штука, — ответила Андреа.

Я не мог представить себе, насколько сложной должна оказаться жизнь, чтобы я перестал видеться с Руфом. Мне казалось, что я не могу прекратить поддерживать отношения с ним. Что это просто физически невозможно, как невозможно не видеться с собственными ногами.

— Что сложного?

— Сколько раз, ты думаешь, вы поссоритесь, прежде чем вырастите Руфа? — спросила Андреа. — Ну вот как сегодня вечером?

— Сотни, — ответил я. — Сотни и сотни.

— Хорошо, — сказала она, — допустим, две ссоры в неделю. За десять лет наберется тысяча. А до пятнадцатилетия ребенка — еще пять лет. Понимаешь, о чем я? Люди сдаются. Не могут так больше. Устают. Однажды ты возненавидишь нового парня Алисии. Найдешь работу в другой части страны и уедешь туда. Или вообще за границу. А вернешься домой — увидишь, что Руф не узнает тебя толком, и расстроишься... Куча причин.

Алисия молчала.

— Спасибо, мама, — произнесла она через какое-то время.

Как я говорил уже, с настоящим будущим ничего не поделаешь — с тем, в которое ты не заброшен, в котором живешь. Надо сидеть и ждать. Пятнадцать лет! Я не могу ждать пятнадцать лет! Через пятнадцать лет я буду на год моложе, чем Дэвид Бэкхем сейчас, на два года — чем Робби Уильямс, на шесть — чем Дженнифер Энистон. В пятнадцать лет Руф сможет совершить ту же ошибку, которую совершил я и которую совершила моя мама, и стать папашей. А я стану дедом.

Но в том-то все и дело, что у меня нет выбора, нужно просто ждать. Нет смысла торопиться, правда? Какой в этом прок? Не могу же я сжать пятнадцать лет общения с Руфом до двух или трех, так ведь? Этому не помочь. Я и через пятнадцать лет не буду знать его достаточно.

Я ненавижу время. Оно никогда не делает того, чего ты хочешь.

Перед тем как идти домой, я попросил разрешения повидать Руфа. Он быстро уснул, с ручками у ротика, и во сне смешно шмыгал носом. Мы втроем ненадолго задержались у его кроватки. Вот бы так было всегда. Все бы так и оставалось. У нас не возникло бы никаких проблем в ближайшие пятнадцать лет, если бы мы так и стояли, ничего не говоря, любуясь, как ребенок взрослеет.

19

Я рассказываю вам все это как историю с началом, серединой и концом. И я считаю, что это действительно история, потому что жизнь любого человека — это история, правда? Но этот рассказ — всяко не из тех, у которых есть конец. Мне восемнадцать, и столько же Алисии, и Руфу почти два, и сестренке моей годик, и даже мои мама с папой еще не старые. Еще долго эта история будет продолжаться на середине, столько, сколько положено, и я думаю, что еще много предстоит резких поворотов. Хотя у вас могут быть вопросы — постараюсь на них ответить.

Как там насчет ребенка твоей мамы? Как все обернулось?

Мама родила Эмили в той же больнице, где родился Руф, но в палате за соседней дверью. Марк был там, конечно, и через час я приехал на автобусе с Руфом.

— Это бабушка, — сказал я, входя. — А это твоя тетя.

Мама уже привыкла, что она бабушка, но немногих женщин называют бабушками, когда они кормят грудью своего ребенка. И немногих зовут тетями, когда им всего два часа от роду.

— Черт подери! — воскликнул Марк. — Ну и путаница!

Он рассмеялся, но мама не восприняла это в качестве шутки:

— Она и живет-то на свете с гулькин нос, а у нее есть племянник, который старше ее, и два сводных брата, у которых разные матери, и бог знает что еще.

— Что еще?

— Ну... Больше ничего. Но и этого хватит.

— Но это просто семья, правда?

— Семья, где все неправильного возраста.

— Не будь занудой. Не бывает такого — правильный возраст.

— Ну, значит, не бывает.

Марк соглашался с мамой во всем, потому что она была счастлива и потому что не было смысла спорить обо всем этом в больнице, когда только что родился ребенок. А есть ли на самом деле такая вещь, как правильный возраст? Шестнадцать лет — возраст неправильный, даже если вы стараетесь делать все как надо. Мама убеждала меня в этом со дня моего рождения, не раз и не два. У нас у обоих дети родились не в том возрасте и не от тех. И у Марка первый ребенок был не от той женщины, и кто поручится, что они с мамой сейчас не ошибаются? Не так долго они вместе. Как бы мы с Алисией не любили Руфа, нелепо утверждать, что это была хорошая идея, и глупо надеяться, что мы будем вместе, когда нам исполнится по тридцать и даже когда нам стукнет по девятнадцать.

Но значит ли это, что мы действительно выбрали неправильных партнеров, чтобы завести с ними детей? Это зависит от того, как все обернется потом. Ведь если я поступлю в университет и стану лучшим дизайнером в мире, и буду хорошим отцом Руфу, то это только благодаря тому, что именно мои мама и папа родили меня. Будь у меня другие родители, все обернулось бы иначе. Может, это от папы у меня дизайнерский ген, хотя он ни разу в жизни не рисовал. Мы по биологии учили, что бывают рецессивные гены, и может, этот дизайнерский ген как раз и был рецессивным.

Существует, должно быть, куча знаменитых людей, чьим мамам и папам лучше было бы не жить вместе. Но стали бы они знаменитыми, если бы их родили другие родители? Принц Уильям, скажем? Ладно, плохой пример, потому что с таким папой он все равно был бы принцем Уильямом, какая бы мама его ни родила. Ну или, по крайней мере, принцем Имярек. Может, назвать его Уильямом — это была идея Дианы. А может, он и не захотел бы быть принцем. Вот, Кристина Агильера, у нее есть песня о том, каким ее папаша был гнусным и все такое. Но без него она не была бы Кристиной Агильерой, правда? И песни этой не написала бы, будь ее папаша приличным человеком.

Поневоле запутаешься...

Тот день, когда ты повел Руфа на укол... Был такой день на самом деле?

Да, был. Это Тони Хоук умно сделал, как ни верти. Когда я попадал в эти кусочки моей жизни, в которых я прежде уже бывал, случались те же самые, в сущности, вещи, что в первый раз, но вследствие других причин и вызывали другие чувства. В этот день, например, Алисия сказала мне, что простудилась, и мне пришлось отвести Руфа к врачу. Но я знал, как его зовут, так что никто бы не сказал, что я ничему за это время не научился — ха-ха!

Правда, прививку ему все равно не сделали, в этой части все верно. Случилось вот что: он начал кричать в приемной, когда я сказал ему, что будет небольно. Я думаю, это потому, что я обычно не говорил ему, что будет небольно, а значит, реально будет больно. И я решил: пусть сама ведет его к врачу, я этим заниматься не желаю.

Я помню, мисс Миллер на уроке истории религии говорила, что раньше некоторые верили, что можно прожить жизнь снова и снова, как разные уровни в компьютерной игре, пока она не станет достойной. Ну, какая бы это религия ни была, мне кажется, что-то в этом есть. Я мог бы быть на самом деле индусом, или буддистом, или кем-то подобным, однако этого знать невозможно. Я уже прожил этот день, когда мы ходили к доктору, дважды, и оба раза ошибся. Но я уже начинаю исправляться, правда, очень медленно. В первый раз я был особенно хорош: даже полного имени Руфа не знал. Второй раз я знал его имя и имел понятие, как правильно присматривать за ним, но еще не был достаточно хорош, чтобы провести его через эту процедуру до конца. Я не рассчитываю на третий раз, потому что это уже больше не будущее. Это прошлое. А Тони Хоук еще не забрасывал меня в прошлое, только в будущее. Так вот, по пути домой я думал о том, заведу ли я другого ребенка, когда буду старше. И, может, мне придется водить его — или даже ее — на уколы, и на сей раз я все сделаю правильно — безошибочно назову имя ребенка, скажу ему или ей, что это будет небольно и что он или она может хоть обкричаться, а прививку мы сделаем. Потом я смогу пойти своей дорогой, и мне не нужно будет снова и снова проживать этот день.

С другой стороны, в игрушечный магазин мы с ним после прививки не пошли, так что девять фунтов девяносто девять пенсов я сэкономил. Научился-таки. Медленно же я учусь!

Разговариваешь ли ты до сих пор с Тони Хоуком? Отвечает ли он тебе?

Увидите сами.

Как дела в колледже?

Спасибо, ничего. В смысле, учиться удается. Преподаватели входят в положение. Я не уверен, что успеваю сделать все, что надо, за то время, что у меня есть. Помните, что я говорил про мою маму и деда, про то, как они соскользнули с первой ступеньки? Ну, так я уже на середине лестницы. Сильно выше вскарабкаться я уже, правда, возможности не вижу. И мне надо очень стараться закрепиться на этом уровне, чтобы не скатиться вниз.

Может, Руф пойдет дальше. Это судьба нашей семьи. Знаете, если вы сбились с пути, в ту же минуту появляется другой парень, который делает это лучше.

А как у тебя с Алисией?

Подозревал, что вы об этом спросите.

Какое-то время назад — как раз после того, как Алисия простудилась, — у нас опять был секс, в первый раз после рождения Руфа. Я не помню на самом деле, как это произошло и почему. Был воскресный вечер, мы провели день с Руфом, вместе, втроем, потому что решили, что он хотел бы видеть обоих родителей рядом. Обычно выходные мы проводили с ним по очереди. Я приходил к Алисии, забирал Руфа и шел с ним к себе домой, там он проводил время со своей маленькой тетей. Не уверен, что отсутствие обоих родителей его напрягало. Думаю, это мы чувствовали вину за что-то. Может, за то, что ему приходилось жить в комнатке шестнадцатилетней девушки, или за то, что ему достались мама и папа, которые не очень-то много умели. Вместе сходить в зоопарк или на прогулку — вот все, на что мы были способны. Это было трудно, но это было не столь трудно, как задерживать дыхание на пять минут или сдавать экзамены по математике. Другими словами, это мог бы сделать любой идиот.

Мы отвели его в Финсбери-Парк, организованный, когда я уже вырос, так что в голову не лезли грустные мысли, что каких-то пять или шесть лет назад здесь были только качели на детской площадке. Андреа и Роберт дали Алисии двадцать фунтов, так что мы пообедали в кафе, а Руф поел чипсов и мороженого. Мы ни о чем не спорили. В смысле, не говорили о жизни и обо всем таком. Мы беседовали о шариках, об уточках, о лодках, о качелях, о мальчиках на электрических самокатах. А когда Руф качался на качелях или копался в песочнице, один из нас сидел рядом на скамейке.

Мама однажды спросила меня, как мы общаемся с Алисией, когда вместе присматриваем за Руфом, и я ответил ей, что никак. Я несколько погрешил против истины. Мама считала, что это признак зрелости, но на самом деле я просто Алисии боялся. Если она намерена поссориться, она не посмотрит на то, где мы, а потому я решил, что безопаснее просто сидеть и смотреть, как она качает Руфа на качелях, чем стоять рядом с ней. Иначе я рисковал, что меня прямо на детской площадке обзовут кучей теплых слов, а вокруг соберется маленькая толпа зевак. Я не хочу сказать, что моей вины тут не было — была в половине случаев. Я не помнил, что надо сделать, забывал вещи, еду и питье. Я глупо шутил о вещах, о которых шутить не следует — например, о весе. Я балагурил, потому что начал уже воспринимать ее как сестру, как мать (мою, а не Руфа) или друга, с которым я вместе хожу в школу, к примеру. Она не смеялась над такими шуточками. Потому что она-то меня воспринимала не так.

День, когда мы ходили в Финсбери-Парк, был в самом деле милым. Не ссорились, Руф был доволен, солнце сияло. Я вернулся к Алисии, чтобы помочь ей напоить Руфа чаем и уложить спать, а Андреа спросила меня, не останусь ли я на ужин. А после ужина мы прошли к ней в комнату, чтобы я, перед тем как уйти домой, увидел спящего Руфа, и она приобняла меня, а дальше одно к одному, и в конце концов мы пошли в спальню ее брата. Забавно, что у нас снова не оказалось презервативов. Пришлось опять воровать их у ее родителей.

Прошло много времени с тех пор, как я делал что-то похожее. Я хранил себя для себя, если понимаете, о чем я. И до этого вечера я не собирался спать с Алисией, потому что не хотел, чтобы она думала, что мы с ней вновь вместе. Но я не мог спать и ни с кем другим, правда? Это была бы всем ссорам ссора, узнай она! И я все еще боялся, вдруг кто-то еще от меня залетит. Тогда уж мне конец настанет. Я буду ходить по бесконечному кругу от ребенка к ребенку, изредка выбираясь в колледж, до конца моей жизни.

Но вот я переспал с Алисией, и что? Она, естественно, решила, что мы опять вместе. Мы лежали после всего на постели ее брата, и она спросила:

— Так что ты думаешь?

А я ответил вопросом на вопрос:

— О чем?

Клянусь, что я ничего не упустил. «Так что ты думаешь?» — это были первые ее слова после этого.

— О том, чтобы все пошло иначе?

— Когда ты хочешь поговорить об этом?

— Прямо сейчас!

Когда я упомянул, что ничего не упускаю, я говорил правду. Но я говорю правду, насколько я ее запомнил, а это, думаю, уже немного другое, так ведь? У нас был секс, а потом мы помолчали, а потом она сказала: «Так что ты думаешь?» Спросила она это во время секса? Или потом, когда мы молчали? Заснул ли я на какое-то время? Понятия не имею.

— Ох, — сказал я, потому что был застигнут врасплох.

— Это все, что ты можешь сказать? «Ох»?

— Нет. Конечно, нет.

— Так что ты еще можешь добавить?

— Не слишком ли быстро?

Я имел в виду — не слишком ли рано после секса? А не, знаете, слишком ли быстро после того, как я съехал? Я был в курсе, что с тех пор прошло уже много времени.

Алисия рассмеялась:

— Да. Верно. Сколько лет должно исполниться Руфу, прежде чем ты разрешишь свои сомнения? Пятнадцать? Хороший возраст!

И тут я понял, что что-то упустил. Я пропустил не какую-то мелочь, а все в целом — все, что происходило в последние несколько месяцев. Она думала, что с тех пор, как я простудился, я пытаюсь разрешить свои сомнения.

— Но ты ведь хотела тогда, чтобы я ушел, правда?

— Да. Но с тех пор все изменилось, так ведь? Все улеглось как-то. Было трудно, когда Руф был маленьким. Но теперь все у нас пойдет иначе, разве нет?

— Правда?

— Да. Я так думаю.

— Ну... — сказал я, — тогда хорошо.

— Это значит, ты говоришь «да»?

Многое в последние пару лет похоже на сон. Все случалось слишком медленно или слишком быстро, и половину времени я поверить не мог, что это на самом деле происходит. Секс с Алисией, Руф, мама с Эмили... То, что я был заброшен в будущее, — это было, казалось, так же реально, как все это.

Если бы от меня потребовали сказать, когда именно я проснулся, то я сказал бы, что это произошло в момент, когда дверь в комнату Рича распахнулась и в дверях появилась мама Алисии.

Она закричала. Закричала потому, что в комнате было темно, и она не ожидала увидеть в ней кого-либо. И еще потому, что те, кого она здесь обнаружила, были совершенно голыми.

— Вон! — твердо сказала она, когда закончила кричать. — Вон! Одевайтесь! Вниз — через две минуты.

— Ну и что случилось? — спросила Алисия, но таким задиристым тоном, что я понял: она настроена совсем не так храбро, как пытается изобразить. — У нас с ним общий ребенок!

— Я скажу вам, что случилось, когда вы спуститесь. — И она, уходя, с силой хлопнула дверью.

Мы оделись, ничего не говоря. Это было странно. Мы чувствовали себя так, будто у нас действительно неприятности, и мне казалось, что я стал моложе, чем в то время, когда обнаружил, что Алисия беременна. Мне было почти восемнадцать, в соседней комнате спал наш сын, а мы как будто стеснялись, что занимаемся сексом. Единственная вещь, которой я научился за эти два года, заключалась вот в чем: возраст — это не фиксированная величина. Вы можете сказать себе, что вам семнадцать, или пятнадцать, или восемнадцать, и это будет правдой, согласно вашему свидетельству о рождении. Но свидетельство о рождении — это только часть дела. Это скользящая величина, взгляните хоть на мой опыт. Вам может быть семнадцать, и пятнадцать, и девять, и сто лет одновременно. Когда я после долгого перерыва занимался сексом с матерью своего ребенка, мне казалось, что мне двадцать пять. И не представляю, почему я ощутил себя девятилетним, когда меня с ней застали в постели. Секс заставляет вас чувствовать себя старше, а не моложе, если только вы не старик — тогда все наоборот. Понимаете, что я имею в виду под скользящей величиной?

Андреа и Роберт сидели за кухонным столом, когда мы спустились. Андреа налила себе стакан вина и курила — раньше я за ней этого не замечал.

— Садитесь, оба! — приказала она.

Мы сели.

— А нам можно вина? — спросила Алисия.

Андреа не откликнулась, и Алисия скорчила гримаску.

— Можете вы теперь ответить на мой вопрос? — поинтересовалась Алисия.

— На какой? — отозвался Роберт.

— Я спросила маму, что случилось, — объяснила Алисия.

Никто не отреагировал. Роберт посмотрел на Андреа, как бы давая понять: «Это ты все затеяла».

— А ты не понимаешь? — спросила Андреа.

— Нет. Ты же знаешь, у нас уже бывал секс.

Я больше не чувствовал себя на девять лет. Мне было теперь около четырнадцати, но я приближался к своему настоящему возрасту, и довольно быстро. Я был на стороне Алисии. Сейчас, когда я больше не был испуганным мальчиком, мне трудно было понять, в чем проблема. Хорошо, никому не хочется видеть то, как члены его семьи занимаются сексом, но когда я думаю о чем-то таком, мне просто становится противно, сердиться я не сержусь. Было темно, так что увидеть ничего было нельзя. И потом, мы уже кончили, нас не застали в процессе. И, как уже заметила Алисия, мы занимались этим не впервые — живое доказательство тому Руф. Может, это потому, что мы были не в той комнате? Андреа не устроила бы нам такой выволочки, будь мы в комнате Алисии, думал я. Она бы и не вошла туда без стука. А что еще могло не понравиться в том, чем мы занимались? Больше ничего не приходило мне в голову.

— Это потому, что мы были в комнате Рича? — спросил я.

— Какая разница, черт вас подери, в какой комнате вы были! — заорала Андреа. (Значит, это не то.) — Скажи что-нибудь, Роберт! Что, мне одной отдуваться?

— Ну... — начал он, и замолк.

— Солидная помощь, — буркнула Андреа.

— Ну... — начал он, — я разделяю... хм... обеспокоенность мамы. И...

— Это больше, чем обеспокоенность! — вставила она.

— В любом случае я что-то упустил, — продолжил Роберт. — Мы знаем, что у Сэма и Алисии есть... э-ээ... сексуальные отношения, так что...

«Есть?» — задумался я. Я не был уверен.

— Это так? — спросила Андреа.

— Не совсем, — ответил я.

— Да, — сказала Алисия.

Это прозвучало практически одновременно.

— Ну а почему? — спросила Андреа.

— Почему? — переспросила Алисия.

— Да, почему?

Все это превращалось в худшую разборку в моей жизни. Если бы мне пришлось выбирать: или сообщить моей маме, что Алисия беременна, или объяснять родителям Алисии, почему у нас с ней был секс, — я бы выбрал разговор с мамой. Это было ужасно, но она пережила. Я не был уверен, что переживу этот разговор.

— Ты любишь его? Ты хочешь быть с ним? Ты думаешь, что эти отношения имеют будущее? Ты не можешь представить себе, что спишь с кем-то другим?

Я не любил Алисию по-настоящему. Так, как в то время, когда впервые ее встретил. Она нравилась мне, и она была хорошей матерью, но я, по совести, не хотел быть с ней. Я легко мог представить себе, что сплю с кем-то другим в один прекрасный день. Я не знал, означает ли это, что нам сейчас не надо быть вместе, но я был уверен, что у нас и без того достаточно поводов для беспокойства. Когда я слушал Андреа, мне было плохо, потому что я понимал, что должен остановить это, если Алисия не успеет это сделать первой.

— Мама, он отец Руфа!

— Это не значит, что ты должна с ним трахаться! — возмутилась Андреа.

Она в самом деле разгорячилась. Мне это не нравилось.

— Ну, — заметил Роберт, — на известном этапе она должна была...

— Что?! — Андреа взглянула на него так, будто собиралась схватить хлебный нож со столика и укоротить ему язык.

— Извини. Глупая шутка. Я просто имел в виду... Ну, знаешь. Если он отец ее ребенка...

Алисия хихикнула.

— И ты думаешь, это шутка хорошего тона?

— Ну... юмор и хороший тон не всегда идут рука об руку.

— Избавь нас, пожалуйста, от дурацкой лекции по теории комедии. Ты разве не видишь, что происходит, Роберт?

— Нет.

— Я не позволю ей искалечить свою жизнь так, как изуродовала я свою!

— Я не калечу свою жизнь, — сказала Алисия.

— Ты не думаешь об этом. Ты считаешь, что поступаешь правильно, когда спишь с отцом своих детей, потому что хочешь, чтобы все были вместе. А потом пройдет десять лет, и ты поймешь, что больше никто тебя не хочет и ты потеряла все эти годы, цепляясь за что-то, что нормальный человек отбросил бы много лет назад.

— Вот блин. Мама, мы только хотели попробовать еще разок.

— Я не уверен, что ты уловила суть, Алисия, — мягко произнес Роберт.

Андреа не могла смотреть ему в глаза. Она сказала слишком много, и она понимала это.

В тот вечер было много слез. Я поднялся к Алисии и высказал то, что должен был, так нежно и мягко, как только мог. Я успел не так много на самом-то деле. Едва я заговорил, она просто сказала:

— Знаю, знаю... — и расплакалась.

Я обнял ее.

— Неважные у нас дела, да? — спросила она.

— Да нет, — ответил я, но реально не понимал, что именно обстоит неважно и почему.

— Я хотела, чтобы мы начали все сначала. У нас ведь не было такой возможности, как у других.

— Какой возможности?

— Быть вместе.

Мне казалось, что у нас было по меньшей мере два удобных случая. Например, у нас была возможность еще до Руфа, и мы ее упустили. Потом была другая, когда он появился и все пошло немногим лучше. Трудно сказать, сложилось бы все по-другому или нет, если бы мы теперь начали все сначала. Некоторые люди просто не предназначены для того, чтобы быть вместе. Мы с Алисией были именно такими. Я считаю, что она и сама не верила своим словам. Она просто пыталась быть романтичной. Я озирался в поисках слов, подходящих этому случаю.

— Хотя я все еще люблю тебя, — произнес я, — мы живем в двух отдельных мирах, которые не соединить. Я не хочу расставаться уродливо. Мы оба должны постараться обеспечить как можно лучшую жизнь для Руфа.

Она оттолкнула меня и заглянула в глаза.

— Откуда ты все это взял?

— Тони Хоук, — ответил я. — Когда он расставался с Синди.

Спускаясь по лестнице, я слышал, как внизу ходят Андреа и Роберт. Я прошмыгнул мимо кухни, чтобы не прощаться.

Когда ты был заброшен в будущее, ты попросил свою маму оценить твое поведение по десятибалльной шкале. А как бы ты сам себя оценил? Ну, сколько бы ты себе дал?

Здорово. Хороший вопрос. Но я видел, что мама не представляла себе, как на него ответить. Я бы поставил себе две разные оценки. Первую за то, как я справляюсь с тем, что выпадает мне каждый день — колледж, Руф и тому подобное. За это я бы поставил себе восемь баллов. Можно и получше, но в основном я веду себя неплохо. Нет ничего такого, что делала бы с Руфом Алисия и что не мог бы делать я. Я могу готовить для него, могу уложить его спать, искупать. Я работаю много, не отстаю, делаю в колледже все задания, какие могу, ну и так далее. Иногда я присматриваю за Эмили, и у меня хорошие отношения с Марком и его сыном. Но если вы попросите меня оценить всю мою жизнь по десятибалльной шкале... Боюсь, что больше трех баллов я бы себе не поставил. Эта жизнь — не то, что я имел в виду. Уж конечно. Однако разве могло быть иначе...

20

Я проснулся от звука мобильника. Оказалось, что я нахожусь на переднем сиденье автобуса, едущего по Аппер-стрит. Рядом со мной сидела симпатичная девушка лет девятнадцати-двадцати. Она улыбнулась мне, и я в ответ улыбнулся ей.

— Кто это? — спросила она. Она говорила про мой мобильник, что должно было означать: мы знакомы.

О, блин, похоже, Тони опять забросил меня в будущее. Эта девушка знает меня, а я ее нет, и не представляю, куда едет этот автобус, и...

— Без понятия, — ответил я.

— Так посмотри.

Я потянулся в карман и достал мобильник. Я не узнал его. Совсем маленький. Сообщение пришло от Алисии:

«ГДЕ ТЫ?»

— И что мне ответить? — спросил я у девушки.

— Почему бы тебе не написать ей, где ты? — поинтересовалась она.

— На Аппер-стрит.

— Блестяще! — и она взъерошила мне волосы.

— Ну так мне ответить?

— Господи! Если ты уже сейчас такой, каким же ты будешь в шестьдесят?

Отлично. Значит, мне еще нет шестидесяти. Уже что-то.

— Так я пишу просто «Аппер-стрит».

— Не так уж и важно. Все равно мы уже приехали.

Она встала, нажала на кнопку остановки по требованию и пошла к выходу. Я последовал за ней. Я не мог придумать ни одного вопроса, который мог позволить себе задать. Похоже, что мы с этой милой девушкой идем встречаться с Алисией. Чья это была идея? Если моя, я хотел застрелиться. Знает ли Алисия, что со мной будет эта девушка? Или это окажется для нее неожиданностью?

Мы сошли на Грин-стрит и, перейдя дорогу, вошли в китайский ресторанчик, которого я раньше никогда не видел, потому что еще не бывал в этой части будущего. Я начинал чувствовать себя так же, как прежде в других частях будущего.

В ресторанчике почти никого не было, и мы сразу увидели вставшую Алисию. Рядом с ней находился парень примерно ее возраста, сколько бы лет ей самой ни было.

— Мы уж думали, вы увильнуть решили, — сказала Алисия, смеясь.

— Извините, немного припозднились, — ответила симпатичная девушка.

Парень тоже встал. Все улыбались, как в рекламе зубной пасты. Другими словами, улыбались их зубы, но не более того. Даже я улыбался, однако не понимал, что за чертовщина происходит.

— Это Карл, — сказала Алисия. — Карл, это Сэм.

— Привет, — сказал я.

Мы пожали друг другу руки. С виду он был ничего, этот Карл, хотя выглядел так, будто играет в какой-то рок-группе: длинные, темные, с пробором волосы и эспаньолка.

Девушки стояли и улыбались друг другу. Они явно ждали, что я их представлю, но я не знал, как зовут симпатичную девушку.

— Не будем ждать, пока он сообразит, — наконец прервала тишину Алисия. — Я Алисия.

— Я Алекс, — сказала симпатичная девушка.

Мы сели. Алекс сжала мое колено под столом, думаю, чтобы сообщить мне, что все в порядке.

Тем временем я начал нервничать. Если бы я не был заброшен из прошлого в будущее, я бы нервничал еще всю дорогу в автобусе, думая, что Алекс впервые встретится с Алисией. То есть в пути я был защищен от получаса нервотрепки тем, что не знал, что, собственно, происходит.

— Как он? — спросила Алисия.

Она смотрела на меня, а я даже не знал, о ком идет речь, не говоря уж о том, как он, поэтому я сделал неопределенное движение головой, так чтобы непонятно было, кручу я ею или киваю. Все рассмеялись.

— Что это значит? — поинтересовалась Алисия.

Я пожал плечами.

— Поскольку у Сэма, кажется, приступ временного помешательства, отвечу я, — сказала Алекс. — Он в полном порядке. Не хотел отпускать нас, правда, поэтому мы и задержались.

«Он» — это Руф, наверное. Мы где-то оставили Руфа. Это правильно? Должны были мы это сделать? Никто не возражал, так что я решил, что все нормально.

— Не представляю, как у мамы Сэма получится уложить их обоих спать, — заметила Алекс.

— Нет, — сказал я, покачав головой.

«Нет» — это было первое слово, которое я сказал здесь, и оно показалось мне достаточно безопасным. Скажете «нет» — и не попадете впросак. Я почувствовал кураж.

— Я в жизни этого не сделал бы, — добавил я.

— О чем ты? — удивилась Алисия. — Ты делал это сто раз.

Опять сел в лужу!

— Ну да, знаю... — промямлил я. — Но ведь это тяжело, да?

— Тебе — нет, — сказала Алекс. — Ты это славно делаешь. Так что заткнись, а то это звучит так, будто ты хвастаешься.

Я чувствовал себя именно так, будто и в самом деле хвастаюсь. Я могу уложить спать двоих детей разом? Руф иногда остается со мной?

Я замолчал и стал слушать разговоры девушек. Карл все равно лишь изредка вставлял словечко — про свою группу и про все такое, поэтому все выглядело так, будто я молчанием скрепляю наш с ним мужской союз. Девушки болтали о Руфе и о том, что они изучают. Я встретил Алекс на своем курсе, потому что она учила те же предметы, что и я, каковы бы они ни были. Алисия ходила на курсы дизайнеров одежды. Выглядела она классно. Она была счастливой и здоровой, и в какое-то мгновение мне стало грустно, что это я делал ее несчастной и болезненной. Мне реально нравилась Алекс. Мне повезло. Она была действительно симпатичной, притом живой и дружелюбной.

И опять я узнал кое-что о своей жизни:

1) Похоже, я продолжаю учиться в колледже, но не полную неделю. Сейчас учится и Алисия, и мне часто приходится сидеть с Руфом. К тому же у меня есть какая-то работа. Плюс иногда я сижу с Эмили. Из-за всего этого — работы, колледжа, Руфа и Эмили — я мало где успеваю бывать.

2) Скейтинг я забросил. Карл тоже скейтер, и Алисия сказала ему, что я был хорош, пока не бросил. Жаль. Уверен, что я вынужден был это сделать.

3) Руф встал в четверть шестого. Алекс еще спала. Значит, Алекс иногда спит у меня. Надеюсь, мы надеваем три презерватива, когда занимаемся сексом.

4) Я был запряжен каждую минуту каждого дня. И это мой первый свободный вечер за черт знает какое время. То же самое у Алисии, хотя ей не надо смотреть за Эмили. Алекс, кажется, немного меня жалеет. Может, она и встречается со мной из жалости? Не знаю. Да и все равно. Я получил все, что мог. Она восхитительна.

От всего этого я устал. Все выглядело неплохо здесь, в китайском ресторане, но до этого момента тянулась долгая дорога из того места, где я был, сюда, в настоящее. Будет много работы, и много споров, и много хлопот с детьми, и забот о том, где взять денег, и бессонных ночей. Хотя я смогу пережить это. Это уж точно. Как я могу сидеть здесь, если не смогу это пережить? Думаю, именно это пытался всю дорогу объяснить мне Тони Хоук.

Примечания

1

Hawk переводится с англ. как «ястреб».

2

Игра слов. Roof переводится с англ. как «крыша».

Content

Ник Хорнби
Слэм

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания