Тодд Кейслинг

Девилз-Крик

Todd Keisling

DEVIL’S CREEK

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Books Crossing Borders, Inc. и Nova Littera SIA.

Перевод с английского: Андрей Локтионов

В оформлении обложки использована иллюстрация Валерия Петелина

Дизайн обложки: Юлия Межова

© 2020 by Todd Keisling

© Андрей Локтионов, перевод, 2023

© Валерий Петелин, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Посвящается памяти

Фрэнка Майклза Эррингтона

и Мэтта Мольгаарда.

Нам вас очень не хватает

Часть первая

Та старинная вера[1]

Где-то за пределами Стауфорда, шт. Кентукки

1983

Глава первая

Солнце висело низко над западным горизонтом, окрашивая лес своими ломаными лучами в оранжевые тона. В глубине души Имоджин Тремли знала, что до того, как оно снова взойдет, священник будет мертв. Она молилась об этом дне, молилась, чтобы другие узрели свет разума и, наконец, их время пришло. В прошлой жизни она бы сказала, что ее господь позаботился об этом, но теперь она была уже не так уверена.

В те дни Имоджин не знала, что именно слушало молитвы, которые она посылала во тьму, которые нашептывала в свои самые трудные минуты. После ужасов, свидетелем которых ей довелось стать в Божьей церкви Святых Голосов, она уже не могла с полной уверенностью утверждать, что ее бог милосерден.

Услышал ли он молитвы? Нет. Имоджин понимала, что сегодня фортуна решила улыбнуться ей, а другие наконец набрались смелости, чтобы выступить вместе против отца Джейкоба. Она боялась только одного: что они стали действовать слишком поздно, и детей его адской общины уже не спасти.

Автомобиль тряхнуло, когда они наехали на выбоину. Генри Прюитт на полной скорости мчался по извилистым поворотам Девилз-Крик-роуд. Из-под визжащих шин брызгал мелкий гравий.

Сидящий на заднем сиденье Джерри Тейт наклонился вперед. Лицо у него было бледным и хмурым, губы поджаты.

– Господи, Генри. Мы хотим доехать целыми и невредимыми, понимаешь?

Стиснув зубы и сжимая руль побелевшими от напряжения пальцами, Генри миновал очередной поворот. Джерри раздраженно откинулся на спинку, вцепившись в водительское кресло.

В зеркале заднего вида сверкнули фары, пронзив вечернюю мглу. В нескольких ярдах позади них ехала на ржавом пикапе «форд» Мэгги Грин, а замыкал колонну Роджер Биллингс на своем стареньком «додже». Петляя сквозь заросли Национального леса Дэниела Буна, они с демонической яростью мчались навстречу своей судьбе.

Имоджин оглянулась через плечо на заднее сиденье. Вид у Джерри был такой, будто его вот-вот вырвет. Гейдж Типтри встретился с ней взглядом, но ничего не сказал.

Невзирая на протесты Джерри, они оба знали, что, как бы быстро Генри ни ехал, этого недостаточно.

– И все же я думаю, нам нужно было обратиться к копам. По крайней мере, тогда бы нам не пришлось ехать одним.

– Мы уже пробовали, и это ни к чему не привело. Они боятся его так же, как и мы. Или мы, или никто, – произнес Генри бесцветным голосом, который звучал, как ветер, шевелящий кукурузную шелуху.

Все погрузились в молчание. «Тойота», грохоча, катила по грунтовке. Глубоко внутри Имоджин понимала, что Джерри прав – им следовало пойти в полицию, – но в словах Генри тоже была доля правды. Сколько раз они пытались привлечь внимание к ночным занятиям отца Джейкоба? Сколько потребовалось бы анонимных заявлений о жестоком обращении с детьми и изнасилованиях, прежде чем полиция, наконец, приняла бы меры?

«Слишком много, – сказала себе Имоджин. – А сколько бы детей еще погибло?» При мысли о внуке Джейки, возложенном на каменный алтарь отца Джейкоба, у нее закрутило живот. Она прогнала от себя этот жуткий образ, и сосредоточила внимание на дороге, мысленно возвращаясь к тому, что могла бы сделать, чтобы избежать такого исхода. Если бы она еще раньше раскрыла глаза, то, возможно, помешала бы Джейкобу промыть мозги ее дочери.

Имоджин закрыла глаза и обругала себя. «Что сделано, то сделано. Лауру тебе не спасти, но, возможно, ты спасешь маленького Джеки».

Возле дорожной развязки Генри сбавил скорость и остановился. Две разбитых колеи пересекали узкую лесную поляну и через несколько ярдов исчезали за поворотом. С незапамятных времен заросли, пожиравшие грунтовку, заставляли путников поворачивать вспять, но местные знали обходной путь.

Имоджин открыла глаза. Начало тропы напоминало зияющую пасть, поджидающую их, чтобы проглотить. Через полмили тропа спускалась в овраг, по которому тек ручей, впадающий в реку Камберленд. На другую сторону они смогут перебраться через мостик, построенный несколько лет назад.

Оттуда рукой подать до ряда домов, или скорее хижин из картона и листового металла. Когда-то все они жили в тех домах, распродав имущество ради откровений отца Джейкоба и променяв свои привилегии и грехи на набожность и благоговение. За деревней лес уступал место поляне, в центре которой возвышался Кэлвери-Хилл[2]. На его вершине находилось сердце религиозной общины: небольшая побеленная церковь с черным шпилем. В яме под ней, в утробе этой пораженной скверной земли, они и найдут ублюдка.

Сердце Имоджин учащенно забилось. Она сунула руку в сумочку и вытащила отцовский револьвер, удивляясь тому, насколько тяжелой может быть такая маленькая вещь, и надеясь, что уроки отца не прошли даром.

Генри остановил машину и заглушил двигатель. Открыл багажник и повернулся к мужчинам, сидящим на заднем сиденье.

– Я не буду винить никого из вас, парни, если захотите сейчас отступить.

Джерри и Гейдж ничего не ответили, смотря прямо в лицо Генри. Затем, в знак молчаливого согласия между друзьями, все трое кивнули друг другу, что не осталось для Имоджин незамеченным. Нужно довести дело до конца.

– Джини, – произнес Генри, – Что насчет тебя?

Имоджин положила отцовский револьвер себе на колени, рассеянно водя пальцем по заряженному барабану.

– Джейкоб отнял у меня мою Лауру. И я ничего не могла поделать, поскольку он сказал мне, что на то была воля Господа. Я не собираюсь повторять ту же ошибку со своим внуком. Он не получит его… не получит никого из детей. Сейчас мы – всё, что у них есть. Если сегодня я встречусь со своим Создателем, то буду знать: я сделала все, что могла, лишь бы все исправить.

Ее слова повисли в воздухе, отзываясь звоном, словно церковные колокола. Все знали, что предложение Генри Прюитта отступить было абсолютно напрасным; никто из них не смог бы сейчас дать заднюю, даже если бы захотел. Только не после всего того, чему они позволили случиться. Сегодня ночью они искупят свои грехи, так или иначе.

Имоджин открыла дверь, нарушив тишину. При звуке низких утробных песнопений сердце у нее едва не выскочило из груди. Между каждым заклинанием раздавались пронзительные детские крики.

– Началось, – прошептала она.

Мужчины выбрались из грузовика. Генри оглянулся на нее и нахмурился. Он понимал, что это – их бремя, и только их.

Генри вытащил дробовик из багажника и дослал патрон в патронник.

– Тогда давайте покончим с этим.

Глава вторая

1

Джейкоб Мастерс стоял у порога своей церкви и смотрел вниз с холма на сотворенный им рай. Его люди читали нараспев молитвы, готовясь к подношению, выкрикивали многие имена их нового повелителя. Их дети – его дети – пели стройно, произнося забытые слова бога сладкими херувимскими голосами. Он прислонился к дверному косяку и закрыл глаза, радуясь мягкому ветерку, шелестящему в деревьях, нашептывающему в уши, подобно голосу Господню. «Ш-ш-ш, – говорил тот. – Вдохни. Прими в себя. Это твоя воля. Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы».

Его воля. Да. Кто еще отдал бы все, чтобы воодушевить свою паству? Не ложный бог язычников в Стауфорде. Они забыли Старые Обычаи, отвернулись от очищенного Священного Писания, пойдя на поводу у обманщика и узурпатора. Еретики променяли обычаи крови, огня и разноязычия на более лицемерное, фарисейское учение. Их грехи были метафорой, а дьявол – призраком, созданным ими самими. Не более чем завуалированными попытками заполнить головы прихожан заумной чушью и ложью.

«Путь Избранных закален огнем, освящен кровью и проложен по костям проклятых. Жители Стауфорда вспомнят Старые Обычаи, и очень скоро».

Его новый господь так ему и сказал, открыл глаза на правду, и Джейкоб увидел ее прямо перед собой. Упадок и разложение современного общества усиливались и распространялись вокруг подобно раковой опухоли. Разве он мог оставаться в стороне и позволить этой нечисти захлестнуть землю?

О, сколько времени он потратил впустую, ведя свою паству по ложному пути?

Джейкоб открыл глаза. «Довольно, – сказал он себе. – Пора вернуть Старые Обычаи». Из глубин памяти донеслась песня его юности, слова рвались наружу.

– Дайте мне ту старинную веру, – тихо запел он, – ее мне хватит вполне.

Недалеко от подножия холма, там, где поляна переходила в лес, из теней появились огни, и песнопение стало громче. Джейкоб улыбнулся, когда увидел багровые фигуры, вышедшие из-за деревьев.

На опушке стояли шесть прихожан, которые были облачены в красные мантии, покрашенные ими специально к этому дню. Красный цвет символизировал жертву, через него члены паствы отдавали дань уважения новому повелителю. Каждый нес лампу, освещая себе путь к церкви. А за ними, в белых мантиях, стояли их сыновья и дочери.

«Мои агнцы», – подумал Джейкоб, с наслаждением почувствовав внезапную тесноту в районе промежности. Он провел рукой по выпуклости и втянул в себя воздух от возбуждения. Его маленькие агнцы. Какая жалость, что очень скоро ему придется с ними расстаться. Но у его господа, как и у него, тоже есть потребности. В конце концов, он и сам лишь слуга.

Все-таки в основе Старых Обычаев лежало жертвоприношение. Жертвоприношение и много страданий.

Пение усилилось, и когда оставшиеся прихожане появились из леса, их лица сияли в свете фонарей. Джейкоба охватила радость. Его паства, его дети пришли сюда, чтобы увидеть, как вся их тяжелая работа увенчается успехом. Сегодняшняя ночь и все последующие будут приближать их на шаг к новому миру. Новый земной рай, свободный от язычников и еретиков.

И здесь, где он впервые услышал нашептанные ему истины о подлинном боге, он станет апостолом своего повелителя, спасителем своей паствы.

Джейкоб присел в дверях и провел пальцами по клочку голой почвы у своих ног. Погрузил руки в землю, ощущая легкую вибрацию от спящего в ней бога. Вытащив их, он извлек вместе с ними толстого дождевого червя, который обвился вокруг безымянного пальца. Поднес кисть к лицу и улыбнулся.

– Да исполнится воля Твоя, мой господь, моя любовь, мой свет.

Отцепив червя, он зажал его между зубами и откусил нижнюю половину. Верхнюю бросил к своим ногам, и та, извиваясь, упала в разрытую, похожую на открытую рану, ямку. Наслаждаясь горьковатым, металлическим привкусом, Джейкоб мысленно поблагодарил бога за подарок. Червь свернулся в клубок, после чего начал зарываться в уютную рыхлую почву. Джейкоб наблюдал за ним, пока тот не исчез, после чего проглотил землистую массу во рту.

Только через кровь мы вернем себе господство. Рвите их плоть при свете луны, и пусть кровь смоет проклятых.

В нем говорил повелитель, и впервые Джейкоб по-настоящему почувствовал себя правой рукой Бога. Слишком долго он преклонял колени у кафедры ложного идола, наблюдая, как каждое воскресное утро лицемеры рассаживаются на скамьях, восхваляя своего господа и при этом скрывая те самые грехи, которые презирали в других. Их время придет. О да, их время придет, всех смоет кровавой волной, не меньшей, чем при великом ветхозаветном потопе.

Жертвоприношение порождает жертвоприношение. Перемены не бывают без боли. Спасение приходит не от лености, а от очищающего огня агонии. Старые Обычаи требовали жертвоприношения и кровопролития. С божьей помощью Джейкоб Мастерс получит до конца ночи и то и другое.

2

– Но, мамочка, мне страшно.

Лаура Тремли посмотрела на Джека и сжала его руку. Ее маленький агнец всегда боялся, всегда сомневался в их вере и убеждениях. Она улыбнулась, мысленно желая, чтобы их новый бог заставил его замолчать навсегда.

«Скоро, – захотела она сказать ему. – Сегодня ночью Джейкоб снова получит тебя, и тогда я буду свободна».

Вместо этого Лаура шикнула на Джека и прошептала:

– Страх – это грех в твоем сердце. Будь сильным ради своего повелителя, как мы уже говорили.

Джек сморгнул слезы и вытер лицо рукавом мантии. Взглянул на других детей, в надежде увидеть у них такую же реакцию, как у него, но те уставились себе под ноги.

Лаура наблюдала за сыном, пытаясь прочитать его мысли. Гадала, будет ли он слушаться отца Джейкоба. Будет ли мальчик делать как ему велено даже перед лицом опасности? И примет ли его их бог, сочтя за подходящую жертву?

«О, милая, ты снова где-то мысленно витаешь».

В голове у нее зазвучал голос Джейкоба, шелестя, словно успокаивающий ветерок в прохладную летнюю ночь. Лаура закрыла глаза и улыбнулась, почувствовав, как ее окатило восхитительное тепло. Он всегда знал, что ей сказать, даже не произнося ни слова. Такой была его сила. Он видел ее насквозь, заглядывал вглубь нее, светя, подобно фонарику, в самые темные уголки сердца. Не для того, чтобы выставить ее напоказ или поиздеваться, а чтобы оздоровить и очистить ее дух.

«Моя воля и Старые Обычаи неразделимы», – сказал он ей. И она отдала ему себя, поскольку он этого хотел. Отдала ему сына, как и остальные. И сегодня ночью в последний раз сделает то же самое.

«Мы принадлежим тебе, – мысленно произнесла она, глядя на холм, где находился ее спаситель. – Я отдаю тебе мою жизнь и нашего сына. Возьми его, как ты взял меня».

И глядя на нее сверху вниз, Джейкоб снова заговорил у нее в голове: «Как пожелаешь, мой милый агнец».

Лаура закрыла глаза и втянула сквозь зубы воздух. Новая волна тепла прошла сквозь нее, вниз по животу и между ног.

– Твоя воля, – прошептала она, – и Старые Обычаи неразделимы, мой дорогой.

Джек сжал ее руку и рывком вернул к жестокой реальности.

– Мамочка?

Она посмотрела на сына и до крови прикусила губу. Рот наполнился теплой, с металлическим привкусом жидкостью.

– Помолчи. Твое время скоро настанет, дитя. Разве не видишь?

Глаза Джека наполнились слезами.

– Мамочка…

Но она больше не слушала его. Да, он был ее частью, но частью временной. Куском мяса и крови, вырванным из тела. Будут еще дети. Она молилась, чтобы они были благодарнее за принесенные до них жертвы.

На вершине холма Кэлвери-Хилл Джейкоб вскинул руки, приветствуя своих вернувшихся домой детей.

– Идите ж ко мне, агнцы мои, – воскликнул он. Ветер подхватил его голос и понес сквозь листья и ветви, на крыльях каждой птицы, в стрекоте каждого насекомого. Волей их нового господа Джейкоб Мастерс был повсюду, неразделим с природой, неразделим с землей, неразделим с их сердцами.

Лаура Тремли дернула сына за руку и поволокла вперед на холм, навстречу судьбе. Джек закричал от боли и страха, умолял мать остановиться, но она не слышала его. Она не сводила глаз со своего хозяина, своего спасителя, своего возлюбленного. Твоя воля будет исполнена.

Джейкоб смотрел на нее светящимися в меркнущем свете глазами и ухмылялся.

3

Джек Тремли поморщился, когда пальцы матери впились ему в запястье. Он повернулся к своей сестре Сьюзан, ища утешения, но ее бледное лицо скрывал капюшон белой мантии, отражавшей свет материнской лампы.

Сьюзан Прюитт почувствовала его отчаяние, встретила испуганный взгляд, но говорить не решилась. Ее глаза все сказали за нее: «Просто прими. Что еще мы можем сделать?»

Джек искал в ее безмятежном лице ответы, которых, как он знал, там не было. С бешено колотящимся сердцем посмотрел на других облаченных в мантии детей. Чак, Стефани, Бобби и Зик казались такими же спокойными, как и Сьюзан, но он видел в их глазах тот же ужас, который чувствовал в своем сердце.

За несколько недель до этого, когда тяжесть реальности уже медленно давила на них, Джек осмелился спросить свою мать о том, что она называла «делами церкви». То, что он вообще обратился к ней с вопросом, являлось в ее глазах грехом, проступком, который получит осуждение со стороны их нового господа, и кара последует быстро. На теле Джека все еще не зажили следы от маленькой ветки, которой она его секла, и он уже неделю не мог спать на спине.

– Боль, которую ты чувствуешь, это всего лишь твои грехи, Джеки. Помни это, когда придет твоя очередь возлечь на алтарь.

При мысли о том дне полосатые шрамы на ягодицах зудели. Он тосковал по временам, когда они жили в городе, когда он учился в школе, а в церковь ходил только по воскресеньям. Это было до того, как пастор Джейкоб «пробудился», когда Бог обратился к нему и приказал собрать паству.

Джек помнил ту проповедь и то, как его мать бросилась на пол, корчась от боли и бормоча слова, которых он не понимал. Это был тот день, когда Джек пережил свое собственное пробуждение, но по иным причинам. Мама уже не была его мамой. Эти слова метались у него в голове, пока Лаура Тремли тащила его за собой на Кэлвери-Хилл.

– Нет, мамочка, нет…

Окружающий мир взорвался, когда рука Лауры ударила его по щеке, заставив замолчать. Глаза Джека слезились, лицо жгло, но, посмотрев на мать сквозь стеклянную линзу горя, он сказал себе не плакать. Не сейчас.

– Наш Бог терпеть не может нытиков, дитя. Ты – часть чего-то гораздо более великого. Почему ты не можешь это понять?

Джек боролся с желанием закричать и убежать. Повернувшись, посмотрел на склон холма. И куда он побежит? Лес простирался на многие мили, и без лампы он непременно заблудится. Джейкоб найдет его в зарослях, и тогда последует настоящая расплата.

Лаура рывком натянула капюшон Джеку на голову и вытерла слезу с его щеки.

– Будь достойным сыном, – прошептала она. – Иди к Богу с честью.

Затем взяла его за запястье и потащила на холм. Пение у них за спиной стало громче, это шли следом другие прихожане.

4

Божья церковь Святых Голосов была святилищем, доставшимся Джейкобу с тех времен, когда Бог обитал еще на небесах и никто его не видел. В те дни пастор Турмонд Мастерс проповедовал об адском пламени и вечных муках с пылкостью, граничащей с инсультом, тогда как одна из прихожанок нестройно наигрывала на церковном пианино мелодию гимна «Старый прочный крест».

Да, были времена, пока Джейкоб не услышал голос их нового господа, звучащий не сверху, а снизу. После кончины отца Джейкоб надел мантию, чтобы вести паству к спасению, направить церковь к Земле обетованной, но обнаружил, что их скромное место встреч все это время находилось над их повелителем. Голос нового бога раздался снизу, наполнил его вибрирующим гудением, вызвав стук зубов и дрожь в теле.

«Подземный бог, – подумал он, наблюдая, как прихожане набиваются в церковь, а свет ламп освещает открытую рану в земле перед ними. – Ложь – вверху, любовь – внизу».

Он приветствовал прихожан в зале, где их ждало спасение. Ибо именно здесь он впервые услышал повелителя, шепчущего ему снизу. Полая пещера глубоко внизу была сродни пустоте в его сердце.

Джейкоб вскинул вверх руки, глядя на свою паству.

– Добро пожаловать, братья и сестры. Добро пожаловать, все. Прежде чем мы начнем это радостное мероприятие, не поможет ли сестра Тремли нам с молитвой?

Из толпы стоящих в зале мужчин и женщин раздались крики «Аминь!» Сестра Лаура Тремли склонила голову, и тень от капюшона скользнула вниз по ее лицу. Джейкоб начал шептать слова, которые заполняли ее горло, и вместе они заговорили как одно целое.

– Благослови нас, о Господь! В этот знаменательный момент мы платим дань кровью, чтобы очистить свой грязный дух. Благослови нас! Мы вверяем Тебе нашу плоть, чтоб Ты мог освободить нас от земного ада и посеять в нас семена рая. Пусть Старые Обычаи направят наши руки. Позволь нам увидеть ту ложь, что вверху, и познать ту любовь, что внизу. Аминь.

– Аминь, – продолжил Джейкоб. – Спасибо, сестра Тремли, за такое прекрасное благословение.

Он на цыпочках отошел от кафедры и двинулся вокруг рваной дыры в полу. Прихожане последовали за ним, синхронно раскачиваясь подобно неторопливой волне, готовой обрушиться на скамьи. Удушающая жара заполнила церковь, повисла над их головами густым облаком, высасывающим влагу из пор. На лбу и щеках у всех выступили капельки пота.

Джейкоб Мастерс ждал у края зияющей раны в полу. Он чувствовал, насколько сильно паства ждет его слов, чувствовал боль в их душах, и это ощущение заставило его улыбнуться. «Чаша моя преисполнена», – сказал он себе и поднял руку.

– Братья и сестры, я должен сделать признание. Он положил руку на сердце и опустил голову. – Я согрешил. Я – грешник. Мои грехи текут во мне, подобно драгоценной крови древности, и с каждым ударом моего сердца приходит новый грех. Многие годы я заблуждался, проповедуя учение моих предков… но потом я услышал истину.

– Аллилуйя!

– Спасибо, брат Адамс. Аллилуйя. Многие годы меня учили, что наверху есть бог, который судит нас через посредника из плоти и костей. Бог молчания. Отсутствующий бог. Ленивый бог. И в момент нужды, когда я подверг сомнению свою веру в этого бога лжецов, я услышал лишь окружающую меня тишину и биение греха в сердце моем. Братья и сестры, бог моего отца не слушает вас. Никогда не слушал и не будет слушать.

– Аминь, – прошептали прихожане, раскачиваясь под звук его голоса. Джейкоб улыбнулся. «Они твои, – сказал ему господь. – Всегда были твоими».

– И я упал на колени в этом самом доме, доме, построенном моим отцом, доме, построенном в честь их бога! Каждая балка, каждое бревно были положены сюда в честь Его. Братья и сестры, говорил ли со мной этот лжебог? Нет, не говорил. Дитя Его паствы, посланник Его веры, был недостоин этого. – Джейкоб указал на темную дыру в земле. – Но именно тогда, агнцы мои, я услышал голос другого бога. Истинного бога. И я понял, что обращал свои молитвы не туда. Братья и сестры, наш новый господь не безмолвствует. Нет, этот бог слушает…

Он шагнул в яму, но не упал. Джейкоб пошел по воздуху, паря в нескольких дюймах от отверстия, вызывая у своей паствы возгласы хвалы и благоговения.

– Этот бог слушает, и этот бог вознаграждает. Да, братья и сестры, истинный бог говорил со мной таким же простым и понятным языком, каким я говорю с вами здесь и сейчас. Он сказал мне, что я построю на этом самом холме новое царство, царство, из которого разрастется новый мир. Наш новый господь поведал мне о Старых Обычаях, на которых основаны наши убеждения… Именно поэтому, братья мои, мы и собрались здесь сегодня вечером. Мы удобрим землю кровью избранных, чтобы новое царство могло пустить корни.

Он указал сперва на потолок, затем на дыру под своими ногами, парящими в воздухе.

– Новая ложь вверху, старая любовь внизу. Братья и сестры, могу я услышать «Аллилуйя»?

Прихожане разразились ликующими возгласами, гулом святых голосов, возносящих хвалу не небесам вверху, а земле внизу. Джейкоб закрыл глаза, впитывая в себя их хвалы. Наслаждаясь божественным вкусом их пота и покорности. «Именно это, – понял он, – должно быть, и чувствовал Иисус».

Джейкоб ухмыльнулся. Наблюдая, как толпа последователей всецело отдается ему, он почувствовал сладкий вкус власти. Позволить этой чаше миновать его? Никогда. Тот посредник из плоти, рожденный отцовским лжебогом, был абсолютным глупцом.

Пастор раскинул руки, имитируя старый крест, висящий над входом. Подождал какое-то время, после чего опустил глаза на радостные лица перед ним.

– Братья и сестры, я разделяю ваше ликование. Сегодня ночью мы вместе породим новый мир. Сегодня ночью мы сорвем плод с запретного дерева и будем смотреть, как он гниет в земле. – Он повернулся к ряду женщин в красных мантиях. – Сестра Тремли, сестра Прюитт, сестра Типтри, сестра Грин, сестра Биллингс и сестра Тейт. Дорогие мои. Вы шестеро избраны из-за вашей веры и плодовитости. Я возлег с вами и посеял семена нашей расплаты. И сегодня мы сорвем плод, выношенный вашими утробами, и отдадим его в дар нашему новому господу.

Шесть матерей заговорили все вместе:

– Твоя воля и Старые Обычаи не разделимы, отец Джейкоб.

– Отдадите ли вы мне агнцев своих?

– Да, отец Джейкоб.

– Да будет так, – произнес он, поворачиваясь в воздухе к мужчинам, стоящим у двери. – Дьякон Джонс, дьякон Кронер, не будете ли так любезны спустить агнцам лестницу?

Прихожане расступились, уступая дорогу двум кроткого вида мужчинам, несущим старую ржавую лестницу. Они почтительно кивнули Джейкобу, после чего спустили лестницу в яму.

– Благодарю вас, братья мои.

Удовлетворенный, Джейкоб повелел, чтобы воздух у него под ногами расступился. Он погрузился в яму, как многие ангелы, удерживаемый крыльями чего-то гораздо большего, чем он сам. Мальчик, стоящий на краю ямы – агнец Лауры, маленький Джеки – посмотрел вниз и встретился с ним глазами. И на мгновение Джейкоб почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Пронзительный голос отозвался эхом из темных глубин его сердца. Этот крик заставил его замешкаться…

… Вот только крик этот раздался над ним, где-то за пределами церкви. Крик разделился на несколько голосов, и, когда над ним загремели шаги, где-то поблизости грянул выстрел.

«Еретики», – прохрипел его господь. Джейкоб Мастерс не стал терять время. Он протянул руку, схватил за ногу сына Лауры и потащил за собой в темноту.

Глава третья

1

Дробовик Генри Прюитта расколол ночь, разразившись градом картечи над головами их бывших друзей. Этот звук заставил Имоджин вздрогнуть, и она едва не уронила револьвер в кусты. Они пришли на Кэлвери-Хилл без предупреждения, их путешествие по лесу прошло без происшествий. В меркнущем солнечном свете фонарики им не потребовались. Песнопения бывших братьев и сестер указывали им путь через заросли.

Стоя у границы леса, где подлесок сменялся заросшей, ведущей к холму тропой, Имоджин видела, как те встревоженно повернули головы. Она подняла револьвер и взвела курок, но замешкалась, увидев у края толпы прихожан чье-то изможденное лицо. Это был юноша, на вид лет восемнадцати от силы, и она не знала его. Сейчас появилось очень много новообращенных, и старая церковь едва вмещала такое количество людей.

В голове у нее раздался голос ее отца. «Помни, Джини, это уже не твои братья и сестры. Он кое-что сделал с ними, и их души настолько грязны, что их уже не отчистить».

Генри дослал еще один патрон в патронник, а Мэгги произвела предупредительный выстрел. Имоджин увидела, как остальные вздрогнули от звука, и с трудом подавила желание засунуть палец в ухо. Этот звон будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

– Вы все должны немедленно разойтись! – крикнула Мэгги. – И отпустить наших внуков!

– Пошла ты на хрен со своим богохульством, шлюха!

Дьякон Кронер вышел в открытую дверь, обвиняюще подняв вверх палец. Имоджин бросила взгляд на Гейджа, тот поймал ее взгляд и нахмурился. Робби Кронер раньше был очень полным мужчиной, обжорой на грани инфаркта, с таким огромным животом, что едва мог сгибаться. Но за недели, прошедшие после их изгнания, он похудел как минимум на двести фунтов. Тощее существо, спускавшееся к ним с холма, едва напоминало человека. Скорее это был обтянутый кожей скелет, облаченный в мантию. С шеи у него, как мох с умирающего клена, свисала большая складка кожи.

– Ближе не подходи, Робби. – Гейдж поднял охотничье ружье. – Нам не нужны неприятности от тебя и твоей родни. Мы просто хотим забрать детей.

Робби Кронер плюнул им под ноги.

– Вам здесь не рады. Отец Джейкоб изгнал вас неспроста. У нас нет времени возиться с неверующими.

– Скажи им, дьякон!

Имоджин посмотрела на вершину холма. Одна из новых прихожанок, незнакомая тучная женщина, стоящая в дверях церкви, перебила их своим криком:

– Верно, грешник! Мы тебя не боимся!

Из кустов вышел Джерри Тейт и протянул руку бывшему другу.

– Послушай, Робби, нам нужны наши внуки. Отправьте их нам сюда, и мы уйдем. Никто не пострадает.

Дьякон Кронер ухмыльнулся, в его глазах появился легкий голубоватый оттенок. Что бы тот безумец ни откопал на холме, оно разъедало не только их тела, но и разум. Это был уже не их старый друг. От прежнего Робби осталась лишь оболочка, марионетка, пляшущая под дудку своего хозяина, и она идеально держала ритм.

Дьякон смерил взглядом каждого из них.

– Тут ты заблуждаешься, Джерри. Вы можете отвернуться от учений доброго господа, но это не значит, что они не являются истинными. И кое-кто пострадает. Не пролив крови, нам не построить новое царство.

– Боже, Робби, послушай себя. – Роджер Биллингс вышел из леса и опустил винтовку, обращаясь к своему старому коллеге по рыбалке. – Джейкоб забил тебе голову ложью. Он опасен. Разве ты не видишь? – Роджер поднял глаза на стоящую возле церкви толпу. – Разве никто из вас не видит это?

– Мы видим то, что показывает нам наш добрый господь. А от богохульников и шлюх я не вижу ничего кроме лжи. От лжебога я вижу одну лишь ложь. – Дьякон Кронер сунул руку в рукав мантии. – Его воля и Старые Обычаи неразделимы.

Прихожане запели хором в знак согласия.

– Его воля и Старые Обычаи неразделимы.

Джерри был слишком отвлечен зловещими песнопениями, чтобы увидеть нож, спрятанный у Кронера в рукаве. Даже Имоджин отвела взгляд. Кожа у нее пошла мурашками от этих нестройных голосов. От повисшего в воздухе напряжения заныло сердце. В последующие дни и всю оставшуюся жизнь Имоджин Тремли будет воспроизводить ту ночь у себя в голове, задаваясь вопросом, были ли они готовы к тому, что в итоге произошло.

Дьякон Кронер продемонстрировал им нож. Мэгги вскрикнула, а Джерри и Роджер подняли руки в знак протеста. Генри и Гейдж опустили оружие, ошеломленные тем, чему стали свидетелями.

Дьякон Робби Кронер, когда-то видный член Торговой палаты Стауфорда и добрый богобоязненный христианин, поднес зазубренный клинок к своему горлу. Черная сукровица сочилась у него из носа и ушей, тонкими струйками стекала из уголков глаз. Кронер улыбнулся им всем, и на мгновение Имоджин показалось, что за искаженной маской, которую тот теперь носил вместо лица, она увидела проблеск человека, которого когда-то знала.

– Да исполнится воля твоя, мой господь.

– Подожди… – начал было Гейдж, но крики Мэгги заставили его замолчать.

Робби Кронер вонзил нож себе в шею. Лезвие рассекло кадык, и он рухнул на землю. Окружающий мир замер, воздух застыл, а стрекот сверчков смолк, пока из раны дьякона хлестала черная кровь.

К горлу Имоджин подступил крик, и он вырвался бы изо рта, если бы не то, что случилось потом. Один за другим прихожане Божьей церкви Святых Голосов последовали примеру Кронера. Один за другим они извлекли ножи из своих мантий и в считаные секунды перерезали себе глотки.

Детский крик разнесся над падающими телами прихожан и спустился к подножию холма. У Имоджин перехватило дыхание. «Джеки! О Боже милостивый, пожалуйста, только не Джеки!»

Стряхнув с себя страх, она бросилась вверх по холму к церкви. Друзья кричали ей остановиться, но она не слушала их. Джеки там – как и все их внуки, – и она должна помешать этому безумцу причинить им боль.

Перешагивая через окровавленные тела бывших друзей, Имоджин молилась, чтобы не опоздать.

2

Джек пытался привыкнуть к темноте. Сверху из дыры падала пелена света, но вокруг висели тени, и где-то за ними находился отец Джейкоб. Пылинки плясали на свету, и Джек, проследив за ними взглядом, увидел на полу фрагменты чего-то, похожего на старую глиняную посуду. Мальчик попробовал наклониться, чтобы разглядеть получше, но при каждой попытке пошевелить левой рукой та начинала сильно пульсировать от боли. Причем настолько, что он закричал во тьму. Но голос, казалось, растворился в пустоте, его заглушил этот удушающий вакуум.

– Здесь никто тебя не услышит, Джек. Кроме нас. Кроме твоего нового бога.

Голубая искра осветила пространство, и мальчик увидел в нескольких футах от себя отца Джейкоба. Тот зажег пальцем пару свечей. Не спичками и не зажигалкой – одним лишь пальцем. От осознания этого у Джека в жилах застыла кровь.

«Волшебство», – сказал он себе.

Никакого волшебства, дитя. Только сила. Сила, которую дает кровь и жертвоприношение. Сила нашего господа, воплощенная во мне.

Слова отца Джейкоба заполнили его голову подобно черному статическому шуму. Джек вздрогнул, затряс головой, чтобы избавиться от ужасного гула, но Джейкоб не покидал его разум, постепенно разрушал его волю, его дух и его душу. Все сильнее и сильнее Джек чувствовал, как угасает. Ощущал себя пленником в собственном теле, поскольку что-то другое заняло его место. Что-то бесформенное и бесконечное. «Тень», – подумал он.

Джек отвернулся от стоящего перед ним старика, пытаясь освободить разум от его влияния. В колышущемся свете свечей он заметил невероятное. На стенах были рисунки, старые надписи, высеченные на камне, написанные буквами, которых он никогда не видел в школе. Все поверхности покрывала пыль и грязь. Казалось, никто тут ничего не касался уже много лет. Возможно, сотни. Возможно, они были древнее динозавров. Уже сам возраст чего-то подобного выходил за рамки понимания Джека. И чем дольше он разглядывал знаки, тем сильнее болела у него голова.

Старый пастор стоял за каменной плитой. Его лицо освещал кружащийся вихрь света и тьмы, по контурам лица стекали тени. Заметив, что мальчик смотрит на него, Джейкоб улыбнулся. Тени стекали у него и изо рта. При виде этой темной слизи у Джека скрутило живот.

– Мы в утробе земли. Здесь наш новый господь говорит со мной. Он все это время был под нами. Возможно, несколько веков. Я пробил фундамент церкви до самой земли, затем голыми руками вытащил камни. И именно здесь я и нашел нашего повелителя.

Джейкоб поднял палец и коснулся фитиля свечи, стоящей в центре плиты. Искра осветила фигуру, которую Джек не видел раньше. Она была вырезана из камня, детали были грубыми, но безошибочно узнаваемыми. По бокам идола проходили глубокие борозды, отдельные углубления обозначали зубы, а на месте глаз зияли глубокие дыры. Даже в колышущемся свете Джек разглядел в нем нечто, похожее на ребенка. Уродливого, ухмыляющегося ребенка.

Отец Джейкоб поднес идола к своему лицу.

– Мой господь, – прошептал он, – я приношу тебе эту жертву. Мой отец, Омега, мой путеводный свет, позволь мне почтить тебя кровью невинных. Сегодня и во веки веков. Позволь мне пролить кровь этого ребенка и оросить поля его жизнью, чтобы могло расти твое новое царство. Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы.

Рука пастора вспыхнула огнем, заполнив помещение тусклым голубоватым сиянием, и тут Джек понял, что заблуждался насчет пола. Под ногами лежали не фрагменты старой глиняной посуды. Это были кости. Тысячи переломанных костей. Разбитые черепа и ребра возвышались грудами вокруг алтаря.

Джек задрал голову к слабому ореолу света над ним и издал крик, пронзивший колышущиеся вокруг тени. Несколько лет назад он взывал бы к Богу или даже к своей матери. Когда его крики потонули в бушующем наверху хаосе, сердце у него оборвалось.

Услышать его было некому.

3

– Ты опоздала, сестра Тремли.

Имоджин стояла в дверях церкви и, подавляя рвотный рефлекс, наблюдала за ужасающей картиной, раскинувшейся перед ней. Шесть фигур, одетых в красное, стояли над своими павшими собратьями, каждая держала нож. За ними прятались их сыновья и дочери в белом. Но пересчитав их, Имоджин почувствовала, будто у нее оборвалось сердце.

Она прочистила горло.

– Где мой внук? Где Джеки? – Имоджин вздрогнула от звука собственного голоса. Сухой, хриплый, полный отчаяния. Были времена, когда в этих стенах она управляла вниманием своих братьев и сестер. То были лучшие времена. Теперь она ощущала себя слабой, беспомощной и неуверенной в том, чем все закончится. В пистолете, из которого она не стреляла с детства, было шесть патронов. В глубине души она понимала, что их ей не хватит.

– Теперь он с нашим повелителем.

Одна из матерей шагнула вперед и подняла капюшон. Лаура Тремли смотрела на мать с тошнотворной ухмылкой. Белки ее глаз усеивали синие пятна, а кожу лица раскололи черные вены. Имоджин ахнула от отвращения.

– Боже мой, что он с тобой сделал, Лаура?

– Он открыл мне глаза, сестра Тремли. Показал путь к царству на земле. Он и тебе показал путь, но ты отвернулась от него, как жена Лота. Он не просто обратит тебя в соляной столп. Он надругается над твоей душой.

Остальные матери захихикали, и от этого хора злобных смешков у Имоджин волосы на руках встали дыбом. Лаура подняла жертвенный нож. Бледный свет, идущий сверху, высветил длинные шрамы на ее голых руках, старые раны от многочисленных кровавых церемоний Джейкоба.

Имоджин сделала шаг назад и подняла пистолет.

– Джеки в яме со своим отцом, и его кровь прольется ради всего этого мира. Как и ваша, – произнесла Лаура.

– Как и ваша, – вторили ей остальные пять матерей. Одна за другой они поворачивались и сталкивали своих детей в яму. Крик каждого ребенка разрывал тишину церкви, наполняя живот Имоджин свинцовым холодом страха. «Нет, Боже милостивый, нет, нет, нет…»

– Сегодня мы истекаем кровью ради нового мира, сестры.

Лаура резко направила острие ножа на Имоджин, но внимание той было сосредоточено на женщинах, стоящих у дыры в полу. Теперь, когда их дети оказались в яме, им больше не нужно было задерживаться в земной юдоли. Имоджин знала это кощунственное писание наизусть. Знала, что будет дальше, после принесения божеству жертв в качестве последнего причастия, и все же не могла отвести взгляд.

«Помни это, – прошептал отцовский голос. – Сохрани в памяти. Ради Джеки».

Одна за другой пять матерей, принесших Джейкобу потомство, подносили ножи к горлу и проливали свою кровь. Потоки вязкого черного масла хлынули из открытых ран, стекая по мантиям. Деревянный пол с шипением задымился под их рухнувшими телами.

Имоджин сделала глоток воздуха и поморщилась от едкого привкуса. От жары в помещении лицо заволок пар, сердце готово было выскочить от груди. Она крепко сжала револьвер и положила палец на спусковой крючок.

– Пожалуйста, не заставляй меня делать это, Лаура. Ради твоей матери, пожалуйста.

– Для меня моя мать мертва, – яростно выпалила Лаура. – Ты не более чем безбожная еретичка, пришедшая нарушить наше общение с единственным истинным богом. Но ты еще можешь обрести спасение, если пустишь себе кровь. Присоединяйся к нам, еретичка. Пусти себе кровь ради милости нашего господа.

Последующие события произошли для Имоджин Тремли слишком быстро. Позже, пытаясь пересказать их представителям власти, она обнаружила, что ее мысли размыты и искажены, словно скрыты слоем мутной воды.

Дочь бросилась на нее.

Откуда-то сзади Генри Прюитт и Гейдж Типтри окликнули ее по имени.

Лаура Тремли запнулась о труп брата Адамса и, взмахнув ножом, кубарем полетела вперед.

Имоджин вскрикнула, когда лезвие рассекло ей левую половину лица, повредив роговицу и навсегда ослепив на один глаз. Она рухнула на колени и зажала руками лицо, запаниковала от внезапного ощущения тепла и влаги на щеках. Откуда-то сверху раздался крик Роджера:

– Мэгги, Джерри, сюда, быстрее! Джини ранена!

– Вы все сгорите! – воскликнула Лаура, но Генри ударом приклада заставил ее замолчать. В следующую секунду он был уже рядом с Имоджин. Морщась, та посмотрела на него здоровым глазом. Он побледнел, кровь отхлынула у него от лица, и позднее Имоджин могла бы поклясться, что в ту ночь он постарел лет на десять. Как и все они.

Из дыры в полу эхом разнесся крик. Имоджин вскочила на ноги, зажимая одной рукой левую, пульсирующую болью половину лица. Между пальцев сочилась кровь. Она засунула отцовский пистолет за пояс грязных джинсов.

– Джини, подожди…

– Не обращай на меня внимания, Генри Прюитт. Наши дети там, внизу, с этим монстром. Нам нужно довести дело до конца.

И прежде чем ее успели остановить, Имоджин Тремли доковыляла до лестницы и стала спускаться во тьму Кэлвери-Хилла.

4

Отец Джейкоб поставил идола обратно на алтарь и пристально посмотрел на детей. Они упали в эту залу, как ангелы с небес, если такое место вообще существовало. Раньше он верил в него, но те дни и та ложь остались позади. Когда он шевельнулся, дети вздрогнули от страха. Они сбились в кучу, как грызуны, собравшись в единую извивающуюся сущность в попытке отпугнуть хищника.

Но он не хищник. Нет. В минуты душевного страдания, здесь, внизу, во тьме этой земной Голгофы, Джейкоб Мастерс сомневался в своей преданности и вере. Сомневался в откровениях, данных ему Священным Писанием, высеченным на этих древних стенах, шепотом бога, идущим изнутри.

«Господь мой, – вопрошал он, – почему кровь невинных? Почему не принести в жертву ягненка, оленя или другого лесного зверя»

И его господь говорил на множестве языков, языков чуждых и незнакомых. Дразнящее шипение пронизывало его разум, его сердце, проникало в душу, и он знал, что это правда: Невинные – это звери, дитя мое. Они ничем не отличаются от агнцев из твоей книги лжи. Ни одно семя не прорастет без поддержки природы; поэтому земля тоже должна быть накормлена. Это – моя воля, как сказано в Старых Обычаях, начертанных на этих стенах.

Джейкоб подошел к древней стене, стал водить грязными пальцами по символам, открывшимся ему в трудное время. Это Писание стало его новой Библией, утешавшей, когда он больше всего в этом нуждался. Другого пути нет. Он чувствовал это сердцем. Небеса могут находиться здесь, на земле, и они зародятся здесь, пустив корни в глотках этих шести невинных.

Конечно же, их будет больше. Крови этих детей будет недостаточно. Со временем дети Стауфорда будут кормить его господа. Они найдут искупление в бурлящей утробе того, кто не имеет имени.

Крики, донесшиеся сверху, спутали его мысли и отвлекли от медитаций. В полумраке хныкали дети.

Они пришли, слуга мой. Еретики пришли помешать нам построить рай на земле.

– Я остановлю их, – пробормотал он, уставившись на символы на стене. Ручейки черного греха потекли из уголков глаз, заливая ему лицо.

Нет, дитя мое. Не остановишь. Но я могу подготовить твое тело. Могу подготовить твою душу. Отдашь ли ты мне себя? Умрешь ли ради меня?

Джейкоб Мастерс закрыл глаза и улыбнулся. Он произнес не колеблясь:

– Да. Возьми меня, господь мой.

В следующее мгновение пламя идола погасло и воцарилась тьма. Где-то в той бесформенной бездне дети услышали приглушенные крики своего похитителя, человека, поглощенного пустотой.

Глава четвертая

1

Стиснув зубы, чтобы сдержать волну боли, Имоджин спускалась во тьму. Она слышала голоса, будто отец Джейкоб разговаривал сам с собой, и его возгласы отдавались вокруг низким гулом. Помимо этих звуков до нее донеслись детские рыдания, закаляющие ее решимость, пока она погружалась во мрак.

– Я иду, дети. – Голос эхом разнесся по пещере. Болезненный и хриплый, он напомнил ей, насколько она устала и ослабла на самом деле. Последние несколько лет серьезно отразились на ней. Сколько из них она потратила впустую, живя в неволе? Думать об этом было невыносимо.

Теперь лишь дети имели значение.

– Бабуля Джини?

У нее екнуло сердце.

– Джеки? Это ты, детка?

Она посмотрела вниз, проследив взглядом за пеленой света, освещающей столетия земли, пыли и костей. У границ светлого круга стояли фигуры. Маленькие и хрупкие, с крошечными ручками и ножками, глубоко напуганные. Если б она задержала дыхание, то, наверное, услышала бы, как в груди у них мечется страх.

– Я иду, дорогой. Я уже рядом.

– Пожалуйста, быстрее, мисс Джини. Джеки ранен, а с отцом Джейкобом что-то случилось.

Малышка Стефани Грин. Имоджин где угодно узнала бы этот милый голосок.

– Я уже рядом, детки. Совсем близко.

Ее спуск замедляло то обстоятельство, что одну руку она прижимала к лицу, а другой хваталась за каждую перекладину лестницы. «Сперва один шаг, затем другой». Перед глазами плавали мерцающие цветные пятна, голова кружилась, скорее всего, из-за кровопотери. Имоджин сделала паузу, прислонившись лбом к ближайшей поперечине.

– Ты в порядке, Джини?

Имоджин подняла глаза и прищурилась от льющегося сверху света. Джерри, Роджер и Генри смотрели на нее, стоя у края ямы.

– Да, – выдохнула она. – Гейдж и Мэгги позаботятся о моей дочери?

Джерри кивнул.

– Да, мэм.

Генри тоже начал спускаться.

– Я прямо за тобой, Джини.

Имоджин оторвала лоб от перекладины. Тонкий металлический прут был скользким от ее крови. Перед глазами все плыло.

– Осторожней на ступеньках, – пробормотала она, пытаясь прогнать гулкий звон из ушей и говоря себе: «Продолжай спускаться. Ты почти на месте».

Несколько секунд спустя ноги Имоджин коснулись верхней поверхности земляной колонны, поднимающейся из темноты. Вниз вел ряд вырубленных ступеней, и она спешно стала спускаться в подземный храм. Оказавшись внизу, выпрямилась и почувствовала, как под ногами хрустнули пыльные кости безымянных жертв. Дети заползли в круг света и столпились вокруг, едва не повалив ее в своем отчаянном возбуждении. Все, кроме одного.

Имоджин стала всматриваться здоровым глазом во тьму и с трудом разглядела скорчившуюся фигуру Джека Тремли.

– Бабуля Джини, кажется, у меня сломана рука. С мамой все хорошо?

Имоджин нахмурилась.

– Да, дорогой. Она в порядке, и ты тоже. Руку мы тебе вылечим, милый. Дядя вынесет тебя наверх. А теперь, детки, давайте поднимайтесь по лестнице…

Из темноты раздался треск, потревожив вековую пыль. Дети вскрикнули и столпились у Имоджин за спиной, словно цыплята, ищущие защиты от грозы. В этом темном месте она была их матерью-наседкой, и что бы ни пряталось в тенях за границами света, оно должно было пройти через нее, чтобы добраться до них. Имоджин вытащила из-за пояса револьвер и дрожащей рукой направила его в сторону шума. Джек ахнул, когда она убрала руку от своей раны.

– Все в порядке, Джеки. Со мной все будет хорошо. У твоей бабули бывало и похуже.

– А, сестра Тремли. Мисс Имоджин. Джини.

От голоса Джейкоба у нее волосы на шее встали дыбом. Где-то за кругом света снова захрустели под чьими-то ногами кости. Она посмотрела вверх, увидела, что Генри и Джерри уже почти спустились в пещеру, и почувствовала некоторое облегчение. По крайней мере, ей не придется сталкиваться с этим ублюдком в одиночку.

– Тебе конец, Джейкоб. – Голос у нее был сухим, но властным, не выдающим слабость в голове и костях. – Ты не получишь этих детей. Я не позволю тебе.

– Ты никогда не была истинной верующей, дорогая. Я видел это в тебе с первого дня, когда ты привела свою дочь в церковь. Хотя это не помешало тебе оставить ее со мной. Она рассказала тебе, что я сделал с ней?

Имоджин с трудом сглотнула. В горле щелкнуло. «Не дай ему добраться до тебя, – прошептал отцовский голос. – Он пытается проникнуть тебе в голову».

– Ей не пришлось, Джейкоб. Все написано у нее на лице. В ее глазах.

Из темноты раздался смех Джейкоба. Дети собрались вокруг нее, еще крепче вцепились в Имоджин, будто ее могли отнять у них в любую секунду. Она разделяла их страх.

– Можно сказать, я кончил во имя нашего господа, сестра. Твой маленький ублюдок, Джеки, тому доказательство. Он рожден, чтобы быть вскрытым на нашем алтаре. Его кровь должна пролиться немедленно. И она прольется. Возможно, не сейчас, но скоро. Когда тебя не будет рядом, чтобы защитить его. Когда тебя не будет рядом, чтобы защитить моих маленьких агнцев.

Из темноты появился отец Джейкоб Мастерс. Его глаза светились, заливая пещеру болезненным голубым светом, отчего у Имоджин закрутило живот. По щекам у него сочились густые черные слезы, собирались у края подбородка и свисали нитями. Бледную кожу испещряли черные вены, отчего казалось, будто впалые щеки раздроблены на сотни кусочков.

– Я погряз в собственном грехе, Джини. Ты же знаешь, что очистить душу можно лишь через кровь. А закалить – лишь через огонь искупления. – Кончики его пальцев вспыхнули огнем, словно спички. Он жестом указал на символы. – Священное Писание нашего господа учит этим обрядам мертвых. Поищи в своем сердце и поймешь, что это правда. Только не говори, что пришла сюда не для того, чтобы пролить мою кровь и сжечь мою церковь дотла.

Имоджин не пришлось это делать. Джейкоб хорошо ее знал. На самом деле всех их хорошо знал. У него была эта способность. Способность заглядывать вглубь членов своей паствы, знать, что ими движет и за какие ниточки дергать. Имоджин было неведомо, всегда ли он обладал этой способностью, или это зверь из бездны дал ему такой дар. В любом случае Джейкоб воздействовал на нее своей волей, нашептывал ей, когда она была наиболее уязвима, после того как ее муж Стив погиб в автокатастрофе.

Джейкоб воспользовался ее слабостью, предложив отдать ему Лауру. Позволить ему делать все, что заблагорассудится, чтобы он принес жертву. И как добрый маленький агнец, почувствовавший себя преданным богом, она сделала так, как он хотел. Во благо церкви. Ради обещания рая на земле. Ради ее нового бога.

Сожаление поселилось у нее в животе и горело там, прожигая в нем дыру. Оно не покинет ее до конца жизни. Имоджин знала, и, что еще хуже, Джейкоб тоже это знал.

– Детки, – произнесла она, понижая голос. – Мне нужно, чтобы вы закрыли глаза и зажали уши. Ты тоже, Джеки.

Она не стала их ждать. Дрожа, с сердцем, исполненным ненависти и сожаления, Имоджин подняла отцовский револьвер и нажала на спусковой крючок. Вспышка выстрела осветила пещеру подобно молнии, на мгновение отбросив от Джейкоба на стену тень, прежде чем он рухнул спиной на алтарь. Каменное изваяние погребенного бога вспыхнуло голубым пламенем.

– Джини! – закричал Генри, спрыгивая на пол. При приземлении он упал на колени и зашипел от боли. – Господи, девочка, что ты натворила?

Имоджин не обратила внимания на друга, его слова заглушил внезапный звон у нее в ушах. Пройдя вперед, она встала над истекающим кровью проповедником. Джейкоб Мастерс смотрел на нее своими бледно-голубыми глазами и ухмылялся.

– Кровь и огонь, – прорычал он. – Сегодня вы их получите, но со временем и я получу их. – Он коснулся бледным пальцем раны в груди, макнул кончик в кровь, поднес ко лбу и нарисовал на нем грубый символ. Раздалось шипение и густо запахло горелым мясом. – Еретики будут моими вратами. Смерть за жизнь. Так написано. – Джейкоб откинулся назад и усмехнулся себе под нос. – Какой я внизу, таким буду и вверху. Моя воля и Старые Обычаи неразделимы.

Имоджин Тремли подняла револьвер и стиснула зубы. Она выпустила еще одну пулю Джейкобу между глаз и продолжала стрелять, пока болезненный свет навсегда не покинул их. Даже когда у нее кончились патроны, она продолжала давить на спусковой крючок, ожидая, что ублюдок снова восстанет.

Она будет ожидать этого до конца своей жизни.

2

После того как детей вынесли из церкви, мужчины вернулись в яму, чтобы похоронить человека, который столь многое у них отнял. Они воспользовались инструментами, с помощью которых Джейкоб много лет назад прорыл путь в эту заброшенную пещеру. Несмотря на то что пастор лежал бездыханным трупом, Роджер, Генри, Джерри и Гейдж могли поклясться, что слышали, как он шепчет, проклиная их из-за невидимой завесы.

Они вырыли яму в полу пещеры, раскопав кости детей, которым повезло меньше, чем их собственным. Закончив, они похоронили Джейкоба Мастерса, положив его лицом вниз, чтоб он мог видеть ад.

Когда они вышли из церкви, солнце уже вставало. Мэгги и Имоджин сидели с детьми в тени тополей, растущих вдоль края прогалины. Шесть малюток свернулись клубочком в траве среди своих защитниц и крепко спали. Лаура Тремли сидела у ближайшего дерева, с привязанными к стволу руками. Она то приходила в сознание, то теряла его, бормоча на языках, которые никто не понимал и не хотел понимать.

Имоджин отхлебнула воды из фляжки и прижала к лицу окровавленную повязку. Она нуждалась в медицинской помощи, но таблетки, которые дала ей Мэгги, пока притупляли боль. Прислонившись головой к стволу тополя, она смотрела, как мужчины поджигают церковь.

Затем они встали в стороне и стали ждать, когда от Божьей церкви Святых Голосов не останется ничего, кроме кучи золы и потрескавшегося фундамента. Лишь когда пламя лизнуло небеса и завыли далекие пожарные сирены, Имоджин вздохнула с облегчением.

«Все кончено, – подумала она. – Слава богу, все кончено».

Насчет себя она была права.

Но для детей кошмар начнется лишь тридцать лет спустя.

Из дневника Имоджин Тремли (1)

1

Вечерний выпуск «Стауфорд Трибьюн»,

30 августа 1983 г.

ЖЕРТВАМИ СТАУФОРДСКОГО КУЛЬТА СМЕРТИ СТАЛИ 57 ЧЕЛОВЕК

СТАУФОРД, КЕНТУККИ – По заявлению местных властей, рано утром в понедельник были обнаружены тела 57 мужчин и женщин, очевидно, совершивших коллективное самоубийство.

Официальные лица подтвердили, что в понедельник, примерно в полседьмого утра, в службу 911 поступил звонок о пожаре в церкви возле Девилз-Крик-роуд. Около 7:05 утра сотрудники службы экстренной помощи прибыли на место происшествия, где тринадцать уцелевших после инцидента человек встретили их и привели к горящей церкви.

«Мы уже ничего не могли сделать, – сказал начальник пожарной охраны Дуг Стюарт. – В таком труднодоступном месте нам удалось лишь помешать огню перекинуться на деревья».

По словам начальника полиции Дэвида Белла из стауфордского управления, члены Божьей церкви Святых Голосов покончили с собой, предположительно во время религиозной церемонии.

«Мы все еще пытаемся разложить все по полочкам. Конечно, есть много вопросов, и потребуется время, чтобы разобраться во всем, – сказал шеф Белл. Позднее он добавил: – За двадцать лет службы я не видел ничего страшнее».

Власти не разглашают имена выживших и погибших, пока идет расследование. Офис коронера округа Уэйтли воздержался от комментариев.

2

Из «Лэндон Геральд»,

1 сентября 1983 г.

РАССЛЕДОВАНИЕ СТАУФОРДСКИХ САМОУБИЙСТВ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

СТАУФОРД, КЕНТУККИ – Местные власти продолжают собирать улики после массового самоубийства, произошедшего поздно вечером в воскресенье за пределами Стауфорда. Божья церковь Святых Голосов была известной религиозной общиной и располагалась на участке Национального леса Дэниела Буна, известном как Девилз-Крик.

По словам стауфордского комиссара Уоллеса Гетти, в настоящее время расследование сосредоточено на деятельности Джейкоба Мастерса, покойного настоятеля данной церкви. «Любой житель Стауфорда скажет вам, что Мастерс обладал даром красноречия, – сказал Гетти. – Я шокирован произошедшим, хотя и вовсе не удивлен». Когда Гетти попросили дать разъяснения, тот отказался от дальнейших комментариев.

Божья церковь Святых Голосов была основана в 1919 году Турмондом Мастерсом. Согласно записям, Джейкоб Мастерс стал хозяином церкви в 1957 году после смерти своего отца. Читатели «Геральд», возможно, помнят, что Джейкоб Мастерс был объектом государственного расследования в связи с обвинениями в жестоком обращении с детьми. На момент публикации расследование еще не завершено из-за отсутствия показаний очевидцев.

3

Из «Брейерсбург Бьюгл»,

27 марта 1985 г.

СТАУФОРДСКОЙ ШЕСТЕРКЕ ПРЕДОСТАВЛЕНО ОПЕКУНСТВО

СТАУФОРД, КЕНТУККИ – В четверг судья Томас Мерсер заявил, что опека над шестью несовершеннолетними, осиротевшими после трагического массового самоубийства 1983 года, будет предоставлена их бабушкам и дедушкам. Принятое после нескольких месяцев обсуждения решение суда вызвало общественную критику.

«Суд уже высказался, – заявил адвокат одной семьи, Гленн Вулфард, после вынесения решения. – Последние несколько месяцев были тяжелыми для всех участников этого дела. Сейчас важно, чтобы мы оставили эту ужасную трагедию позади и позволили детям жить нормальной жизнью».

«Стауфордская шестерка» – прозвище, данное шестерым несовершеннолетним, спасенным в конце 1983 года после группового самоубийства в местной церкви, – стала предметом ожесточенной публичной битвы между государственными и местными властями. Реинтеграция «Стауфордской шестерки» в систему государственных школ продолжает вносить раскол в большую часть городского сообщества.

Как сообщила «Стауфорд Трибьюн», во время запланированной акции протеста в декабре прошлого года начальник полицейского управления Стауфорда Дэвид Белл заявил: «Мы не желаем, чтобы эти испорченные дети культистов отравляли молодежь нашего города». На прошлой неделе Белл и другие протестующие представили в суд ходатайство, которое подписали более тысячи человек. После решения суда офис Белла воздержался от комментариев.

4

Из новостной группы Usenet alt.urbanlegends.ky,

13 июня 1995 г.

КТО-НИБУДЬ СЛЫШАЛ О ДЕВИЛЗ-КРИКЕ?

[Примечание: Первое упоминание об инциденте в Интернете. – Джини]

Пользователь alien-head22 пишет: «Эй, все, зацените. Моя мать только что рассказала мне про место рядом с Камберленд-Фолс. Называется Девилз-Крик-роуд. Раньше там стояла старая церковь. Какие-то деревенщины поклонялись в ней Сатане, а потом сожгли ее. Мать рассказала, что она с друзьями раньше ходила туда, устраивать вечеринки, и они видели там всякое странное дерьмо. Кто-нибудь из вас когда-нибудь слышал об этом?»

Пользователь BullsFan23 пишет: «Ага, я бывал там раньше. И тискал там твою мамашу».

Пользователь cowjot47 пишет: «Ну да, я слышал про это место. Отец рассказывал мне, как раньше они сдирали там с детей кожу, а части их тел подвешивали на деревья. Реально долбанутое дерьмо».

Пользователь meetwood-flack пишет: «А разве то место не рядом с Дог-Слотер-Крик? Слышал, там развешивали на деревьях куски собачьих тел, чтобы отгонять от территории людей».

Пользователь alien-head22 пишет: «Только что спросил мать, и она сказала, что это рядом с Дог-Слотер-Крик. Сказала, что они видели тени среди деревьев. Жуткие фигуры без лиц, прятавшиеся в лесу и наблюдавшие оттуда за людьми. Сказала, что у них были голубые глаза. Она и ее друзья слышали страшные голоса, шептавшие им, чтобы они убегали оттуда, как можно быстрее».

Пользователь BullsFan23 пишет: «Тебе сколько лет, alien-head22? Похоже, 12».

Пользователь alien-head22 пишет: «Я достаточно взрослый, чтобы трахнуть твою мамашу».

Пользователь meetwood-flack пишет: «Оооо, срач!»

5

Из «Лексингтон Куотерли»,

осенний выпуск, 1 октября, 2013

СТРАШИЛИЩЕ ИЗ СТАУФОРДА,

ШТ. КЕНТУККИ.

В это время года сотрудники «Лексингтон Куотерли» с удовольствием делятся своими любимыми местными байками и легендами. Некоторые из них стали темой прошлых изданий (см. наш осенний выпуск 2007 года о «Деревенском Звере» или нашу статью 2011 года о баре с привидениями Бобби Макки). Но в этом году мы решили обратиться к вам, наши читатели, чтобы вы рассказали свою любимую «страшилку». Один из вас прислал нам историю, которую мы считаем одной из самых жутких и тревожных, во многом благодаря тому, что она основана на реальных событиях. История была настолько зловещей, что наш главный редактор отказался ехать на локацию, чтобы написать редакционную статью на месте.

По совету нашего читателя мы покопались в истории маленького железнодорожного городка Стауфорд. Он находится примерно в восьмидесяти милях к югу от Лексингтона (если ехать по шоссе I-75), в двух шагах от границы с Теннесси. На первый взгляд, можно подумать, что жизнь в этом городе настолько же идиллическая, насколько старомодная. Тихое место, где семья может расти в относительном спокойствии и комфорте. Очевидно, раз уж мы говорим здесь об этом, у Стауфорда есть и более темная сторона, о которой большинство жителей предпочли бы забыть.

Легенда о Страшилище из Девилз-Крика берет начало в 70-х годах, хотя некоторые говорят, что она еще древнее. Эксцентричный священник по имени Джейкоб Мастерс читал крайне необычные проповеди…

[СТРАНИЦА ВЫРВАНА]

…легенда о Девилз-Крике так и осталась легендой: «страшилкой», которую рассказывают, чтобы пугать молодежь. Она время от времени оживляется слухами про страшилище по имени Джейкоб Мастерс, чей призрак по-прежнему обитает в тех лесах. В нескольких найденных нами онлайн-обсуждениях рассказывается о темных фигурах в лесу и приглушенных голосах, доносящихся из-за деревьев. Обычно к этим историям прилагались зернистые фотографии, слишком мутные, чтоб на них можно было что-то разглядеть. Однако более любопытным, возможно, является то, что, несмотря на подробные исследования, мы не обнаружили никаких свежих упоминаний о тех, кто выжил в том огненном аду в 1983-м.

Шестерых спасшихся детей местные СМИ окрестили «Стауфордской шестеркой», поскольку закон запрещал разглашать их имена. Записи показывают, что, в конечном итоге, они были переданы под опеку своих бабушек и дедушек, бывших последователей Мастерса, которые ушли от него, когда все начало скатываться в безумие. Если не считать статьи в «Стауфорд Трибьюн», посвященной пятилетней годовщине инцидента, все упоминания о выживших, казалось, канули в Лету. На момент написания этой статьи «Стауфордская шестерка» стала таким же фантомом, как и сам покойный преподобный Джейкоб Мастерс. Тридцать лет спустя остается одна загадка: Что же случилось со «Стауфордской шестеркой»?

Часть вторая

Обряды перехода

Стауфорд, штат Кентукки

Наши дни

Глава пятая

1

Когда Джек Тремли проезжал мимо знака с надписью «СТАУФОРД – 20 МИЛЬ», его охватило смутное беспокойство. Он устал и нерничал, поскольку провел предыдущую ночь в неудобной постели безымянного придорожного мотеля через реку от Цинциннати. Как назывался тот городишко? Ньюпорт? Это не имело значения: Джек в свое время повидал достаточно убогих дыр и с первого взгляда понял, что Ньюпорт – одна из них.

Какая-то его часть не хотела оставаться там на ночь. До Стауфорда была еще пара часов езды по этому участку 75-го шоссе. И чем раньше он приедет, тем скорее сможет со всем покончить. Другая его часть, та, что иногда просыпалась с криком в темноте, хотела как можно дольше оттягивать неизбежное. Она вообще не хотела ехать в Стауфорд, и на то была причина.

Тревога росла с каждой милей. Прошлое преследовало его, подобно холодной тени. Джек полагал, что эта тень идет за ним по пятам всю жизнь, и чем старше становился, тем сильнее от нее несло холодом. Теперь, спустя почти двадцать лет с тех пор, как он покинул Стауфорд, Джек снова оказался здесь. Какая-то часть его гадала, горят ли еще те огни в пещере.

Настойчивый звонок вытеснил шум утреннего радиошоу. Улыбаясь, Джек нажал на руле кнопку «ответить».

– Да, моя дорогая?

– Что-то у тебя слишком бодрый голос для утра в будний день. Ты в порядке? Местные взяли тебя в заложники? Дважды шмыгни носом, если ты в беде.

Именно голоса его агента ему так не хватало этим утром. У Карли Доус был дар воодушевлять как своим жестким профессионализмом, так и скрытым сарказмом. Джек подозревал, что все дело в смеси того и другого.

– Не беспокойся, дорогая. Если местные раньше не могли меня ассимилировать, сомневаюсь, что у них это получится сейчас.

Карли усмехнулась, и салон наполнился треском статических помех.

– Серьезно, чувак, ты в порядке? Я только поэтому звоню. Понимаешь, не потому, что ты мой лучший клиент или типа того. Не потому, что у тебя через четыре дня выставка в галерее.

– А потому, что ты переживаешь за меня?

– Конечно. Потому что переживаю за тебя.

Джек улыбнулся. Переживала она очень своеобразно. Многие его знакомые высоко отзывались о мисс Доус, но предупреждали его, что она повернута на работе. Он не считал это плохим качеством и, по правде говоря, был благодарен за такой серьезный подход. Ей удалось протолкнуть его работы через многие двери, когда-то казавшиеся Джеку неприступными. Выставка в галерее на следующей неделе была одной из целой серии его многочисленных достижений, и свой успех он приписывал именно агенту.

– Итак, чувак, что у тебя на повестке дня?

– Встречаюсь с поверенным по поводу наследства, подписываю кое-какие документы, а потом иду смотреть старую усадьбу. Я примерно в двадцати милях от города и приеду на несколько часов раньше. Не мог уснуть прошлой ночью.

– Снова ночные кошмары?

– Да, как обычно.

– Отлично, пусть снятся дальше. Не зря критики называют тебя новым Бексиньским. Не знаю, что творится в твоей больной башке, но что бы это ни было, оно продается. Уверен, что не хочешь вернуться самолетом? Не понимаю, почему ты не смог слетать туда и обратно, прежде чем…

– Я же говорил тебе, Карли, я не люблю летать.

– Ах да, клаустрофобия. Извини. Что ж, держи меня в курсе. И было бы здорово, если б у тебя получилось вернуться в город пораньше. Чао!

Связь оборвалась, и ведущий радиошоу возобновил свою банальную болтовню. Джек откинулся назад, уперся руками в руль и зевнул. Сказывалось вчерашнее двенадцатичасовое нахождение за рулем. Недосып не шел ему на пользу.

Возможно, Карли права. На самолете он долетел бы вдвое быстрее, и за один день сделал бы все свои дела; но тогда у него не было бы времени на подготовку. Поехать в Стауфорд означало для него не просто побросать вещи в дорожную сумку. Джек не был дома больше двадцати лет и не чувствовал по этому поводу какой-либо вины, несмотря на то что не присутствовал на похоронах Бабули Джини.

Я сказала тебе уезжать, милый. Так что уезжай. Тебе здесь не место. Мы оба это понимаем.

Джек вздохнул. Она была права. Всегда была права. Колледж был его единственным способом выбраться из города. А несколько проданных картин и выставки в галереях привлекли к нему внимание, необходимое для начала карьеры. Двадцать лет спустя он направлялся на одну такую выставку, когда ему позвонил поверенный бабушки.

Подумав об этом сейчас, воспроизведя в памяти сообщение от секретарши Типтри, Джек почувствовал, как сердце у него учащенно забилось. Он очень любил свою бабушку, но мысль о ее похоронах была для него невыносима. Она всегда была рядом, всегда указывала правильный путь. Даже когда он находился за тысячу миль от нее, она все равно была рядом, проверяла его, как по часам, каждый уик-энд. Когда она звонила в последний раз, разговор был вполне обыденный и как всегда милый. Она спросила, не встретил ли он кого-нибудь, поскольку она не молодеет и хотела бы иметь правнука. Как всегда, он закатил глаза, отшутился и спросил, не забывает ли она принимать лекарства.

Они поболтали о погоде, поскольку разговоры о его картинах пугали их обоих. Эта тема всегда была закрыта, потому что, в отличие от его агента, друзей и поклонников, они оба знали, откуда исходит эта тьма. Они пережили ее, видели собственными глазами, и такого мрака хватило бы им еще на две жизни. А возможно, и на дольше.

И вот теперь Бабуля Джини умерла, стала очередной жертвой сердечного приступа.

На горизонте замаячил указатель «Съезд 29». На Джека накатило онемение, ослабив напряжение в груди. В голове раздался бабушкин голос. «Расслабься, – сказала она ему. – Теперь все хорошо. Ты дома, милый».

При этой мысли его охватил озноб, впился когтями ему в спину. И Джек осознал, что тень, преследовавшая его всю жизнь, на самом деле никуда не исчезла. Она все время была здесь, ждала его возвращения.

Он включил «поворотник» и направил «мазду» к съезду с шоссе.

– Я дома, Бабуля.

2

Он не сразу поехал туда, куда ему было нужно. Встреча с поверенным была назначена на одиннадцать. Последний раз он виделся с Чаком Типтри в школе, задолго до того, как этот заносчивый мелкий говнюк добавил к своему имени слово «эсквайр», так что пара лишних часов вряд ли могла бы что-то изменить.

Съехав с шоссе и двинувшись на восток, Джек обратил внимание, что вдоль старого бульвара Камберленд-Гэп-Паркуэй в его отсутствие разрослись, подобно грибку, различные конторы. Самым заметным было огромное здание «Уолмарта», кипящее жизнью даже в девять утра буднего дня. Он с праздным любопытством разглядывал этого гиганта розничной торговли, пока его внимание не привлек ближайший рекламный щит. На проезжающий трафик смотрела, ухмыляясь, кудрявая брюнетка. Подняв одну руку с вытянутым мизинцем и указательным пальцем, она приветствовала всех гостей города знаком дьявольских рогов.

Z105.1 FM – РАДИО «РОГА»! ОСТАЕМСЯ ЗЛЫМИ ДЛЯ ВСЕХ СТАУФОРДСКИХ ГРЕШНИКОВ!

Надпись более мелким шрифтом гласила: «С участием Стиви Джи по утрам!»

«Рога»? Радиостанция, транслирующая рок? Дьявольские рога в этой части Библейского пояса?

Не бейся так сильно, мое бедное сердце.

Когда загорелся зеленый, Джек нажал кнопку радиостанции. Мгновенье спустя его гнали вперед звуки классического хита AC/DC, «Шоссе в Ад».

Он двигался вдоль бульвара на восток, скорее по памяти, чем по навигатору. Пейзаж был одновременно и чужим, и знакомым. За прошедшие двадцать лет местная экономика выросла, и, возможно, основной рост пришелся на последние пять из них. Несколько лет назад бабушка писала ему по «электронке», что округ наконец-то узаконил продажу алкоголя, против чего выступили старшие поколения Стауфорда и бутлегеры. Но в конце концов обещание прибыли за торговлю и туризм заставило старую гвардию замолчать. На пустых полях и неосвоенных участках его юности теперь располагались сетевые рестораны, заправочные станции и небольшие торговые павильоны.

Справа от него, на том, что осталось от старого торгового центра «Трейдмарк», висела ярко-синяя вывеска с надписью: «Единственный в Стауфорде винный супермаркет для водителей». Даже в этот утренний час торговля шла очень бойко. После всех тех лет, когда его друзья, переплачивая, покупали пиво в баре «Суоффордс» на Мур-Хилле, мысль о том, что можно просто зайти в магазин и купить упаковку пива из шести бутылок, казалась ему забавной и странной.

«Шоссе в Ад» плавно перетекла в открывающий рифф песни «Выпей за мой счет», и Джек рассмеялся над иронией. Он пообещал себе, что позже купит себе выпить, хотя бы ради поощрения местного гедонизма. И, проехав еще милю, наконец свернул с бульвара.

Слева, на вершине холма, стояли останки старой школы Лэйн-Кэмп, пустые и заброшенные в течение многих лет, как окаменевшее тело упавшего великана. Через дорогу лежало в спячке заросшее футбольное поле. Теперь, когда трибуны и ворота убрали, вновь прибывшим оно казалось всего лишь диким лугом. Но Джек помнил то время, когда каждый пятничный вечер трибуны здесь были забиты под завязку. Когда он в последний раз был в городе, то слышал о планах построить новую школу в другом районе округа, но не знал точно, где и когда. К тому времени он уже учился в колледже, и происходящее с Лэйн-Кэмп стало для него сродни чему-то из другой вселенной.

Добравшись до перекрестка у подножия холма, Джек нахмурился. Заправка Хёрли пустовала, судя по всему не работала, две ее колонки давно пересохли. Он постоял там какое-то время, вспоминая более веселые деньки. Мистер Хёрли – Джек никогда не знал имя старика – всегда угощал его пластинкой жвачки, когда Бабуля Джини заезжала сюда заправиться.

«Пять галлонов мне в бак», – говорила она, протягивая седовласому старику хрустящую «пятерку». Он убирал банкноту в карман и возвращался с пластинкой жвачки в руке.

«Для малыша, – говорил он и хитро подмигивал Джеку. – Сдачу оставьте себе, молодой человек».

Воспоминание вызвало у него улыбку. Он праздно задался вопросом, что случилось со старым добрым мистером Хёрли. «Возможно, его унес рак. Он всю жизнь заливал в баки бензин, а такое не идет на пользу здоровью». Джек вздохнул. «Мистер Позитив наносит новый удар», – сказал он себе и снялся с тормоза.

Он ехал вдоль Брайар-Клифф-авеню, по району своей юности. Некоторые дворы отливали желтизной, другие заросли, а знаменитый сад мистера Миллера превратился в клочок земли с высохшими сорняками.

– Раньше я помогал выдергивать те сорняки, – пробормотал Джек, не сознавая, что говорит вслух. Он полз на неизменной скорости пять миль в час. Вид мертвого участка земли перед старым домом мистера Миллера опечалил его больше, чем состояние района. Время не пощадило те места, которые когда-то любил Джек, и теперь он задался вопросом, как обстоят дела с остальной частью города.

В четверти мили от бывшего дома мистера Миллера Брайар-Клифф разветвлялась на две дороги, и Джек свернул на вторую, которая называлась Стэндард-авеню. Оттуда он увидел стоящий вдалеке на вершине холма дом Бабули Джини. Его было сложно не заметить. Об этом старом викторианском особняке когда-то говорил весь город. О нем даже написали статью в одном из журналов штата.

(«Джеки, сюда приезжал какой-то важный репортер из самого Франкфорта! Можешь поверить?»)

И он верил. Дом выделялся среди своих соседей – памятник классическому вкусу его прадеда. Бабуля Джини рассказывала, что после закрытия угольной шахты ее отец ездил по всей стране в поисках работы. И он так сильно полюбил Новую Англию, что захотел построить себе такой же дом, как у них. «Так он и сделал, – сказала она, указывая на кирпичный фундамент. – Каждый кирпич здесь положен моим отцом – то есть твоим прадедушкой Франклином, – и с тех пор наша семья живет здесь».

Джек свернул со Стэндард-авеню и направил «мазду» на холм, в сторону бабушкиного дома. Припарковал машину на подъездной дорожке и окинул особняк оценивающим взглядом. Белая виниловая обшивка покрылась тонким слоем грязи, а в кирпичном фундаменте появились небольшие трещины. Окна второго этажа, выходящие на подъездную дорожку, были покрыты пылью и птичьим пометом, а круглую веранду под ними устилали мертвые листья и засохшая скошенная трава. Одно из белых кресел-качалок лежало на боку.

Когда Джек завернул за угол и направился к ступеням крыльца, что-то привлекло его внимание.

На краях перил засохли густые подтеки красной краски. Налетевший прохладный ветерок закрутил листья у него под ногами, и от их шелеста у Джека по спине пробежал холодок.

– Какого хрена? – Он пошел по заросшей дорожке к перилам, гадая, не нанимала ли Бабуля Джини накануне своей кончины кого-то, чтобы покрасить дом. Сердце у него оборвалось, когда он увидел грубо разрисованную входную дверь.

– Черт тебя подери.

Оба передних окна были выбиты, занавески лениво колыхались на ветру, а на входной двери были небрежно выведены толстые красные буквы. В их начертании не было видно никаких художественных усилий, никакой стилистической грации, присущей настоящим граффити. Напротив, они были намалеваны в спешке, образуя шесть слов, от которых у него скрутило живот: «ВОЗРАДУЙТЕСЬ! СТАРАЯ СУКА ГОРИТ В АДУ!»

Джек стиснул зубы до боли в челюсти. Бабуля Джини много лет назад обещала ему, что упреки и угрозы прекратятся, но, конечно же, она солгала, чтобы он перестал беспокоиться. Тем не менее, он позвонил в стауфордское отделение полиции и попросил, чтобы кто-нибудь приглядывал за домом. Непохоже, чтобы это принесло какую-то пользу. «Видимо, не все здесь изменилось», – подумал он, вытаскивая телефон из кармана. Он так увлеченно фотографировал следы вандализма, что не услышал, как сзади к нему приблизилась старуха.

– Это – частная собственность, молодой человек.

Джек испуганно обернулся. Пожилая дама окинула его взглядом, поджав губы и сжав руки в шишковатые кулаки. Джек не видел ее с тех пор, как уехал из города, но даже спустя все эти годы она по-прежнему собирала волосы в пучок, настолько тугой, что кожа на лбу казалась натянутой, а глаза – слегка выпученными. «Проблемы с щитовидкой», – как-то объяснила ему Бабуля Джини. Она много лет не упоминала миссис Маккормик, и когда Джек увидел ее, щеки у него покраснели от стыда. Он думал, что она давно уже умерла.

– Рут?

При звуке ее имени лицо старухи смягчилось. Она смотрела на него еще какое-то время, после чего подняла морщинистую руку к щеке.

– Джеки Тремли? Боже мой, это ты, дорогой? Это правда ты?

Он улыбнулся.

– Да, это я. Как поживаете?

Но Рут уже заплакала и подошла к нему с распростертыми руками. Она обняла его так крепко, как его уже много лет никто не обнимал. От нее пахло лавандой и нафталином. Некоторые вещи совсем не изменились.

3

– Думаю, это был сынок Ронни Корда, только не могу доказать. Я звонила начальнику полиции, но он ничего не сделал. Еще кофе?

Рут не стала ждать, когда он ответит. Взяла кофейник и снова наполнила кружку. Джек сделал большой глоток, наслаждаясь горечью черного напитка. Кухня Рут не поменялась с тех пор, как он был ребенком, за исключением того, что тогда все казалось гораздо крупнее. Пока Джек сидел за столом, ему казалось, что сам он увеличился в два раза по отношению ко всему. Стены были из тех же деревянных панелей начала 80-х, и Рут пользовалась все теми же вязаными салфетками под тарелки. Время для Рут остановилось, когда несколько лет назад умер ее муж. И дом просто стал местом, где она ждала того дня, когда сможет присоединиться к нему.

– Кто сейчас начальник полиции?

Рут вернулась на свое место.

– Сынок Дэвида Белла, Оззи. Ты с ним ходил в школу?

Джек глотнул кофе, чувствуя, как приятно обжигает горло.

– Ага, – вздохнул он. – С ним. Но друзьями мы не были.

Оззи Белл окончил учебу на пару лет раньше, а до этого его дважды оставляли на второй год. В школе поговаривали, что администрация позволила ему сдать экзамены, только чтобы избавиться от такого ученика. Но дурное семя, вроде Оззи, всегда пускает корни в наихудших местах. В свое время у Джека случались стычки с ним и его дружками. Не улучшало ситуацию и то, что в школе Джека называли «безбожником и выпендрежником». Новость о том, что мистер Белл стал начальником полиции Стауфорда, разрушила его надежды на подачу официального заявления о вандализме.

– Как бы то ни было, – продолжила Рут, – мне сказали, что пришлют кого-нибудь осмотреть повреждения, но это было два дня назад. Думаю, Оззи Белл еще пару ней просидит, ковыряясь в своей заднице, только это не мое дело.

Джек улыбнулся. Он не помнил, чтобы Рут раньше так сквернословила.

– Полагаю, это тоже не мое дело, но… – Рут замолчала, помешивая кофе чайной ложкой. – Ты планируешь навестить свою мать, пока находишься здесь?

Он уже открыл рот, но не нашелся с ответом. Когда ему позвонили из офиса Чака Типтри и сообщили о кончине бабушки, он собрал сумку, запрыгнул в машину и отправился в путь. Мысль о том, чтобы повидать мать в региональной больнице, ни разу не приходила ему в голову. И, по правде говоря, он не думал о ней уже несколько лет. Лаура Тремли была для него кошмаром, чудовищем из темного прошлого. И он предпочитал, чтобы она там и оставалась.

– Нет, – наконец произнес он. – Нет, я этого не планировал.

Рут кивнула.

– Думаю, это к лучшему. То, что случилось с вами, дети, это ужасно. Но Джини поступила с тобой правильно. Я знаю, она гордилась тобой и твоими достижениями. Хотя я тоже… – Она залилась краской. – Не пойми неправильно, Джеки, но я не могу смотреть на то, что ты рисуешь.

Он усмехнулся.

– Я не обижаюсь, Рут. Мне часто так говорят.

– Я рада, что ты можешь заниматься тем, что тебе нравится, и что есть люди, которым это тоже нравится. Большая редкость, когда выходец из Стауфорда добивается успеха. А еще есть такие люди, как та шлюха на радио, загрязняющая эфир своей мерзостью.

– Кто это?

– Разве ты не видел повсюду по дороге в город билборды, рекламирующие дьявольский промысел?

– А-а-а, – произнес он. – Стиви что-то там, верно?

– Это она, – яростно фыркнула Рут. – Каждое утро изо рта у нее льется одна грязь. Мы с другими дамами из Первой баптистской церкви пытаемся добиться закрытия этой радиостанции. Не понимаю, как ее вообще пустили в эфир. Весть мир летит в унитаз, как по мне. Сперва подвергается вандализму дом Джини, и начальник полиции ничего не хочет с этим делать, а потом у нас появляется эта блудница, по радио передающая для детей дьявольскую музыку…

Джек улыбнулся, решив промолчать. Он решил, что ему не стоит защищать музыкальные вкусы Стиви Джи, особенно в такое утро. Посмотрев на телефон, он понял, что ему нужно убить еще час.

– Рут, было здорово пообщаться с тобой, но я хотел бы до встречи с Чаком сходить на кладбище.

– Все хорошо, дорогой. Я тебе всегда рада. Спасибо, что посидел со мной и послушал мою болтовню.

Вместе они пересекли улицу и поднялись на холм к его машине. Прежде чем сесть за руль, Джек крепко обнял Рут и вручил ей свою визитку.

– Я пробуду в городе еще пару дней, – сказал он. – Если что-то потребуется, позвони мне.

Рут взяла визитку.

– Джини вырастила хорошего человека, – сказала она. – Остановишься в ее доме? Думаю, теперь это и твой дом.

До своего приезда Джек планировал поселиться в местном отеле, но теперь взглянул на старый викторианский особняк. Что-то в этом доме манило его. Отчасти ему снова хотелось посетить комнаты своей юности, чтобы понять женщину, которая вырастила и выпестовала его. Старая усадьба Тремли была его последней и самой крепкой связью с ней. Почему-то казалось, что будет неправильно, если он остановится в другом месте.

– Возможно, – ответил он. – Днем вернусь, починю окна. Если тебе будет нужна компания, заходи в гости.

– Может, и зайду, Джеки. – Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. – Передавай Чаки от меня привет.

Спустя несколько минут Джеки снова ехал по дороге в сторону бульвара. Стиви Джи пообещала час непрерывного рок-н-ролла, и когда из динамиков «мазды» зазвучал Мэрилин Мэнсон, Джек добавил громкости так, что задрожали окна. «Посвящаю эту песню Рут», – мысленно произнес он и смеялся до самого кладбища Лэйн-Кэмп.

4

Территорию кладбища от старой церковной дороги отделял ряд кленов, покрывая тротуар одеялом из красных листьев. Джек поднялся по дорожке на холм, затем свернул на ближайшую церковную парковку. В ее конце стояли две машины. Их водители либо находились в церкви, либо где-то на склоне холма, отдавая дань уважения усопшим.

Какое-то время Джек сидел в машине, глядя, как облака катятся над головой в лучах позднего летнего солнца. Он терпеть не мог это время года в Кентукки. Дни тянулись бесконечно в густых миазмах жары, влажности и страданий. Ночи были не намного лучше, хотя прохлада делала их более-менее терпимыми. Воздух в этом месте то вздымался, то опадал, напоминая прерывистое дыхание умирающего, цепляющегося за жизнь.

Джек потянулся за солнцезащитными очками и заметил, что у него дрожат руки. Он находился в городе чуть больше часа и уже превратился в комок нервов.

«Как глупо, – сказал он себе. – Пока был в пути, ты даже не позволил себе погоревать». Все его мысли занимала дорога, поэтому он даже не подумал о том, что будет делать, оказавшись у бабушкиной могилы.

Бабушка. Могила. Эти два слова не вязались друг с другом. Джек откинулся на сиденье и закрыл глаза, слушая свое сердце и пытаясь замедлить его биение.

Он разговаривал с ней неделю назад. По телефону она казалась такой энергичной, такой живой, несмотря на возраст. И он вспомнил, как потом подумал, что она будет жить вечно. Одно время Имоджин Тремли была всем его миром, пока не отпустила создать свой собственный. Все, что он делал с тех пор, – каждый штрих карандаша, каждый мазок кисти – делалось ради того, чтобы она гордилась им.

Джек открыл глаза и посмотрел сквозь люк на крыше машины. Над ним пролетал реактивный самолет, оставляя за собой два расплывчатых белых следа.

– Возьми себя в руки, – прошептал он в пустоту. – Жизнь идет своим чередом, и ты должен двигаться дальше.

Спустя годы мудрые слова Бабули Джини продолжали жить.

Вздохнув, он выбрался из машины. Семейный участок Тремли находился на другой стороне холма, за белым мраморным мавзолеем. Ему никогда не нравилось это старое строение. Когда Имоджин приходила возложить цветы на могилу мужа, Джек всегда держался в стороне. Этот мавзолей слишком сильно напоминал ему фильм ужасов из юности.

Дальше, вниз по склону, над одной из могил стояла, скрестив руки на груди, худощавая блондинка в красной футболке и джинсах. Джек наблюдал за ней несколько секунд, после чего, одернув себя, перевел взгляд на семейный участок у своих ног.

Два ряда могил, одна из которых была свежей и принадлежала бабушке. Гранитное надгробие обрамляли букеты цветов, придавая яркий акцент однообразно серому в остальном мемориалу. Бабуля Джини оценила бы эту деталь. Джек встал рядом с прямоугольником свежей земли и, собравшись с силами, посмотрел на него.

МАРТА ИМОДЖИН ТРЕМЛИ

ЛЮБИМАЯ ЖЕНА И БАБУШКА

ET QUOD EST SUPERIUS EST SICUT QUOD EST INFERIUS[3]

Под латынью был высечен ряд символов. Джек проспал большую часть курса античности и понятия не имел, что означали эти слова. И таких символов никогда раньше не видел. Сама же Бабуля знала в них толк. Она всегда носила браслет с тремя серебряными подвесками – ее «талисманами удачи», как она говорила. И на каждой были написаны похожие витиеватые руны, но Джек никогда не осмеливался спросить, что они значат.

Улыбнувшись, он опустился на колени у края могилы и тихо произнес:

– Я скучаю по тебе. Ты всегда знала, что лучше. – Он провел пальцами по мягкой земле. – Прости, что меня не было рядом, когда ты упокоилась. Надеюсь, ты простишь меня. Надеюсь, ты поймешь.

Оставив на земле отпечаток ладони, он поднялся на ноги. Вытер слезы с глаз и поцеловал край мраморного надгробия.

– Я приду попрощаться перед тем, как покину этот город навсегда. Я люблю тебя, бабуля.

Он уже собирался вернуться к машине, когда у него возникла идея. «На потом», – сказал он себе, нащупал в кармане телефон и сделал снимок надгробия. В этот момент мимо проходила молодая женщина, которую он заметил ранее. Коротко кивнув ему, она задержалась, чтобы взглянуть на надгробие.

– Как вверху, так и внизу.

Джек опустил телефон и повернулся.

– Простите?

Блондинка бросила на него пустой взгляд, отрешенное выражение ее лица заставило его покраснеть. Это был взгляд учительницы начальной школы, совершенно вымотанной к концу дня. «Почему ты ничего не замечаешь? – как бы вопрошал он. Как ты можешь быть таким несообразительным?»

Блондинка подняла одну руку, указывая вверх. А другой указала вниз.

– Как вверху, – повторила она, – так и внизу. – Затем указала на плиту: – Вот что там написано.

Джек растерянно уставился на нее. Холод ее взгляда пробудил какое-то воспоминание, и его посетило чувство дежавю.

– Вы…

В руке у него зазвонил телефон. «Вы знали мою бабушку?» – хотел спросить Джек. Но слова застряли в горле, пока он возился с устройством, отключая будильник, который настроил для себя. У него было пятнадцать минут, чтобы добраться до офиса Чака Типтри в центре города.

– Простите, – пробормотал он, но когда оторвал глаза от экрана, блондинка была уже на середине склона. – Хм.

Убрав телефон в карман, Джек снова посмотрел на бабушкино надгробие. «Как вверху, так и внизу». Он задался вопросом, правду ли сказала незнакомка или какую-то чушь. С другой стороны, он предположил, что в таком странном обмене репликами должна быть хотя бы доля правды. Бабуля Джини всегда говорила, что знание зачастую приходит, обретая странные формы.

– Как яблоко от яблони, – прошептал он. – Как вверху, так и внизу. Одна тайна порождает другую.

Озадаченный, Джек вернулся на парковку. Одна из машин исчезла. На ее месте лежал белый полиэтиленовый пакет. Нахмурившись, Джек покачал головой и забрался в свою машину.

Когда он уезжал, на кладбище налетел теплый ветерок. Прошелестев сквозь деревья, он погнал маленький пакет по асфальту. Содержимое рассыпалось. Обертки от фастфуда и конфет, пустой стаканчик и другой мусор разлетелись по парковке – в том числе использованный аэрозольный баллончик с красной краской.

Глава шестая

1

Джек едва не опоздал на встречу. Прошло уже двадцать лет, и за это время перекресток Ист-Мейсон-стрит и Норт-Депо-стрит захватило чудовище из бетона и арматуры. Это массивное сооружение, получившее название Мемориальный мост Тома Тирстона, переправляло путешественников через речку Лэйн-Кэмп-Крик на улицу Норт-Кентукки-стрит, превратившуюся в проезжую часть с односторонним движением.

Сбитый с толку, как и сам Джек, GPS-навигатор издавал строгие директивы, требуя, чтобы он немедленно развернулся на 180 градусов. Тихо выругавшись себе под нос, Джек выключил устройство, уверенный, что сможет самостоятельно найти офис Чака. Насколько сильно могла измениться Мэйн-стрит за двадцать лет?

Не так чтобы очень, как выяснил он. Объехав квартал, где раньше находился Первый национальный, Джек обнаружил, что в его отсутствие банк, выбранный бабушкой, поглотил более крупный корпоративный. Сама Мэйн-стрит не пустовала, как он ожидал. Ряды парковочных мест были заняты машинами и грузовиками, чьи хозяева спешили по тротуарам, не обращая внимания на чужака среди них. Стауфорд вырос, а может, всегда был таким, просто Джек не помнил этого. В любом случае его ошеломили эти признаки жизни и настолько захватили воспоминания, что он не заметил, как загорелся зеленый. Кто-то просигналил, и он повернул налево.

Джек снова обогнул квартал, на этот раз проехав вдоль всей Кентукки-стрит до точки, где та соединялась с южным концом Мэйн-стрит. Воспользовавшись возможностью, он вернулся на главную улицу, чтобы увидеть город во всей его современной красе.

За годы его отсутствия мэрию реконструировали. Своими белыми колоннами и куполообразной крышей она уже мало напоминала прежнее офисное здание. Что-то подобное Джек видел в Капитолии штата. Однажды он стал свидетелем собрания Ку-клукс-клана на крыльце здания. Сидя на заднем сиденье зеленого «кадиллака» Имоджин, он спросил ее, почему все те люди одеты как призраки. Она посмотрела на него в зеркало заднего вида и ответила: «Они – расисты, милый».

«Бабуль, а что такое „расисты“?»

Она ненадолго задумалась, но ответ пришел к ней так же легко.

«Расисты – это трусы. Они так одеваются, чтобы люди не видели их лиц».

«Значит, они – бояхи?»

«Да, тупые бояхи».

Спустя десятилетия, стоя в пробке, Джек повернулся и увидел, что в старом муниципальном здании через дорогу теперь находится стауфордская прачечная. Маленькая вывеска в окне гласила, что они также покупают золото за наличные. Такое соседство не на шутку развеселило его, и он смеялся почти все то время, пока стоял в пробке.

Офис Чака Типтри находился через дорогу от квадратного кирпичного дома, где раньше была аптека Хаффингтона, а сейчас там располагалась небольшая кофейня. Через квартал, там, где раньше находился универмаг «Ронс», появились бар и ресторан под названием «Дэвлинс-он-Мэйн». Джек припарковал машину у тротуара и вздохнул. Город сильно изменился. Новое поколение выросло на костях старого. Эти остовы никуда не делись, но их населяли существа нового типа. Время в Стауфорде, наконец, сдвинулось с мертвой точки – когда-то Джек считал такое невозможным.

Джек посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Неужели он тоже сильно изменился? Он стал внимательно разглядывать морщины, намеки на седину, темные возрастные пятна на щеках и лбу. Мужчина в зеркале сильно отличался от мальчика, который бродил по этим улицам в Хеллоуин или смотрел ежегодный парад с рожком мороженого в руке. Но где-то в глубине его глаз еще теплилась искорка молодости. Там, где его по-прежнему преследовали кошмарные сны и тьма наполняла легкие мерзким затхлым воздухом неисчислимых веков. Тот ребенок все еще жил внутри Джека, и он кричал.

Жара облаком окутала лицо, лишив способности дышать. Джек бросился на улицу за глотком свежего воздуха. Почувствовав аромат жареного кофе из заведения через дорогу, он пожалел, что не успел выпить чашку перед встречей.

– Джек?

Он закрыл за собой дверь и поднял глаза. В дверях офиса стоял пузатый мужчина с коротко стриженными седоватыми волосами и такой же бородкой. Пухлые ярко-красные щеки покрывали бусины пота. Джек где угодно узнал бы эту гадкую ухмылку.

– Чаки?

– Джеки, тощий ты сукин сын! Заходи.

Чак Типтри выбежал к Джеку на тротуар и крепко обнял. Джек попытался похлопать старого друга по спине и слегка поморщился, почувствовав влажность его потной рубашки.

– Черт возьми, мужик, как давно это было? Пятнадцать лет назад? Двадцать?

– Двадцать в этом месяце. – Джек выдавил из себя улыбку. – Как ты?

Чак кивнул, жестом приглашая в свой офис.

– Неплохо, мужик. Живу, сводя концы с концами. Как обычно. – После слов Чаки повисла тишина. Джек отсутствовал так долго, что не знал, что подразумевает под собой фраза «как обычно». Типтри откашлялся, его пухлые щеки внезапно побледнели.

– Как бы то ни было, ты проделал долгий путь, чтобы встретиться со мной, стариком. Заходите в мой офис, мистер Тремли.

2

– Воды со льдом?

Секретарша Чака, Дайан, просунула голову в открытую дверь переговорной. Ее иссохшие щеки покраснели, а от пышной прически из-за жары и пота почти ничего не осталось. Она посмотрела на него сверху вниз широко раскрытыми желтоватыми глазами, обмахиваясь утренним выпуском «Стауфорд Трибьюн».

– Да, пожалуйста.

– Извини, дружище. – Чак вошел вслед за секретаршей и бросил на стол коробку с бумагами. – Кондиционер сдох пару дней назад, а ремонтник появится здесь только после полудня. Так что…

Он замолк, выскользнув из комнаты. Мгновение спустя Чак вернулся с портативным настольным вентилятором. Теплый затхлый воздух ударил Джеку в лицо.

– Ну вот, – сказал Чак, тяжело дыша. Он сел напротив Джека, и Дайан принесла два высоких стакана воды со льдом.

– Только из кулера, – сказала она. – Держите.

Чак кивнул.

– Спасибо, дорогая.

– Не за что, мистер Типтри. – Дайан повернулась к двери, но прежде чем уйти, положила руку Джеку на плечо. – Сочувствую вашей утрате, мистер Тремли.

Он натянуто улыбнулся ей в ответ.

– Спасибо. – По выражению сострадания на ее морщинистом лице он понял, что улыбка получилась неправдоподобной. Она крепко сжала своими артритными пальцами ему плечо в знак соболезнования, после чего покинула комнату. Как только она закрыла за собой дверь, Джек потянулся за стаканом и принялся жадно пить.

– Готов поспорить, ты уже забыл про эти жаркие сентябрьские деньки, а?

Джек сделал последний глоток и вытер рот.

– В смысле?

– Я к тому, что ты живешь в Новой Англии все эти годы, и сколько у вас длится лето? Три дня?

Джек рассмеялся.

– Ну, не совсем так. Тебе стоит как-нибудь приехать в Нью-Йорк в разгар летней жары.

Улыбаясь, Чак откинулся назад и посмотрел на стоящую между ними коробку с бумагами.

– Так что ты там говорил? Кто-то разгромил дом Джини?

Джек кивнул, вытащил телефон и показал ему фото. Щеки Чака расцвели новыми красными пятнами.

– Ты уже заявил в полицию?

– Не пришлось, – ответил Джек, убирая телефон в карман. – Рут Маккормик сказала мне, что пару дней назад уже звонила в полицейский участок и сообщила о происшествии. Думает, это мог быть сынок Ронни Корда. Кстати, она передавала тебе привет.

Чак вздохнул.

– Если это тот мелкий говнюк, сынок Ронни, готов поспорить на деньги, что Оззи Белл ни черта с этим не сделает. Эти кроманьонцы не любят выносить сор из избы. Как бы то ни было, я знаю одного хорошего стекольщика. Могу потом позвонить ему, если хочешь.

– Было бы неплохо, – сказал Джек. – Спасибо тебе.

Чак отмахнулся.

– Забудь, – произнес он, распаковывая несколько зеленых папок, скрепленных резиновыми кольцами. – Полагаю, нам следует приступить к делу?

– Согласен.

Чак Типтри без лишней помпы рассказал о деталях завещания Имоджин Тремли. С друзьями он был весел и игрив, но, когда дело касалось юридических вопросов, вел себя исключительно профессионально. И эту его черту Джек ценил сейчас больше, чем когда-либо. Поскольку супруг Имоджин Тремли умер, а единственный ребенок был помещен в психиатрическое отделение Баптистской региональной больницы, ее имущественными делами будет заниматься некий Чарльз Типтри, эсквайр, которого она назвала своим душеприказчиком.

– Я имел возможность несколько раз встретиться с твоей бабушкой до ее кончины. Она считала тебя своим единственным наследником, Джеки. Во всяком случае, единственным, кто был для нее важен. Небольшая часть ее поместья будет передана в качестве пожертвования стауфордскому Пожарному обществу за то, что в свое время они спасли сарай ее отца. Еще необходимо собрать и оплатить кое-какие счета. За вычетом государственных налогов и сборов, а также моего гонорара – который является номинальным – и при условии, что никто не появится с неожиданной претензией, я бы сказал, что ты получаешь неплохое подспорье, с которым можно уйти на пенсию. Все документы, по-моему, в порядке. – Чак вытащил из папки какой-то листок и придвинул его к Джеку. – Как только подпишешь, мы сможем приступить к работе, и примерно через полгода получишь чек. Все просто как дважды два.

Джек просмотрел документ, в котором были перечислены имущественные активы, налоги и гонорар Чака, который, как обнаружил Джек, действительно был весьма символическим. И подспорье, о котором говорил его друг, было более чем достаточным, чтобы он мог уйти на пенсию. В общей сложности, Бабуля Джини оставила ему почти два миллиона долларов. Как художник Джек был гораздо успешнее, чем большинство его коллег, и определенно не должен был войти в историю как один из голодающих гениев своего дела, но от чистой суммы на листке бумаги его сердце екнуло. Он не знал, что у Бабули Джини есть такие деньги.

– Нужно также обсудить вопрос касаемо ее дома.

Джек поднял глаза, когда Чак допил воду из своего стакана.

– Прости, что?

– Ее дом является частью объявленной ценности. Это немного по сравнению с остальными реализованными активами, но…

Слова Чака растворились в фоновом гудении вращающегося вентилятора. Джек закрыл глаза и вздохнул, пытаясь сдержать бурю эмоций, бушующую внутри. Он подозревал, что она оставит ему дом – в конце концов, это было его правом по рождению. Семейная реликвия высшей степени, которую его дед построил собственными руками. Однако в то же время он задавался вопросом, как, черт возьми, сможет присматривать за таким домом. Большую часть своего времени Джек либо работал над картинами, либо говорил о них, либо выставлял их в галереях, либо спал и видел кошмары, питающие их. Уход за домом был за пределами его возможностей, тем более за таким, который находится за тысячу миль.

Чак прочистил горло.

– Джек? Ты еще со мной?

– Что? – воскликнул Джек, ошеломленный звуком собственного голоса. – Прости, я… пока в голове не укладывается.

– Все в порядке, Джек. Я понимаю. Такое не просто усвоить, поверь мне. Думаешь про деньги или про дом?

– И про то, и про другое, – признался Джек. – Я понятия не имел, что у бабушки была такая заначка. А этот дом… – Он взволнованно всплеснул руками. – Я не могу приезжать сюда всякий раз, когда возникает проблема, понимаешь?

Чак кивнул.

– Понимаю. С деньгами все просто. Твоя бабушка хорошо вложилась. Большая их часть принадлежала ее отцу, и он передал их ей, а теперь она передает их тебе. Можешь распоряжаться ими на свое усмотрение. Что касается дома, там все сложнее. По закону ты волен делать с ним все, что хочешь. В завещании не сказано, что ты не можешь продать дом… – Он встретился взглядом с Джеком. – Но мы оба знаем, что Джини это не понравилось бы. Дом и земля на протяжении многих поколений принадлежали вашей семье.

– Сейчас ты говоришь, как она, – пробормотал Джек.

– Знаю, – сказал Чак. – Я – душеприказчик, не забыл? Это – моя работа. В любом случае, я уверен, что такая важная птица, как ты, сможет что-нибудь придумать. Возможно, отремонтируешь его, назовешь летней дачей.

– Ты бы стал проводить здесь лето?

Чак жестом указал на свою переговорную, на вращающийся вентилятор, на стоящие вдоль стен штабеля коробок с папками.

– Малыш, я живу здесь каждый день. Все это дерьмо – моя жизнь!

Они рассмеялись, но веселое настроение быстро испарилось, уступив место низкому гудению вентилятора, нарушающему повисшую между ними тишину. Чак забарабанил пальцами по столу, что-то бормоча себе под нос. Наконец, хлопнул ладонью по столу, вырвав Джека из задумчивости.

– Чуть не забыл. Есть еще одно.

Порывшись в коробке с документами, Чак выудил маленькую деревянную шкатулку и придвинул через весь стол к клиенту.

Джек взял ее в руку. Дерево было отполировано до блеска. Дрожащими руками открыл крышку и нахмурился, увидев содержимое.

Внутри на красном бархате лежал старый металлический ключ, поверхность которого потемнела от времени. Джек никогда раньше его не видел и не имел ни малейшего представления, что он отпирает.

– Что-то еще с ним было?

Чак был занят тем, что убирал некоторые папки обратно в коробку. Прервавшись, он покачал головой.

– Она дала мне только это, мужик. Я думал, ты знаешь, от чего он.

Джек вздохнул.

– Нет, не знаю. – Он покрутил ключ в руках, оценивая его вес. Металлический стержень был толстым, зубцы покрывала замысловатая гравировка, на которую у автора ушел наверняка не один день, а закругленный конец был гладко отполирован. «Такие уже не делают», – подумал Джек.

Чак Типтри закрыл шкатулку и положил пухлые руки на стол.

– Слушай, есть хочешь? Уже почти обед, и я умираю от голода. Бумаги можешь подписать потом. Давай перекусим.

Джек не думал о еде с тех пор, как покинул дом Рут, но теперь при этой мысли его желудок недовольно заурчал.

– Да, раз ты об этом заговорил. Та старая бургерная еще работает?

– Дружище, – ухмыльнулся Чак. – Идем, я угощаю.

3

Чак вызвался сам сесть за руль, за что Джек был ему благодарен. Он охотно признал поражение перед переменами, вызванными временем, и, будучи пассажиром, впервые за день получил возможность осмотреть достопримечательности.

Хотя стауфордская Мэйн-стрит за последние годы претерпела реконструкцию, Джек был рад обнаружить, что некоторые из расположенных на ней заведений совершенно не изменились. Зеленовато-голубая водонапорная башня, смотрящая на город с холма Гордон-Хилл, все еще стояла на месте, а витиеватая красная надпись на ней возвещала «Стауфорд приветствует вас».

Между зданиями над Мэйн-стрит были растянуты транспаранты, объявляющие о предстоящем конкурсе красоты «Мисс Стауфорд», а также о датах проведения осеннего городского фестиваля. Джек ничего не заметил бы, если б Чак не обратил на них его внимание.

– Ты не поверишь, сколько они хотят брать за рекламу в программе фестиваля.

Повернув с Мэйн-стрит обратно на Кентукки-авеню, они направились в южный конец города. «Пиггли-Виггли»[4] больше не работал, его место занял огромный строительный магазин. Однако местная пиццерия все еще была открыта, и вид ее приглушенных оранжевых букв на окнах вызвал у Джека воспоминания о первом свидании с девушкой по имени Меган Брайарсон. В конце вечера они неловко целовались, изо рта у обоих пахло чесноком. А на следующей неделе в школе они вели себя как незнакомцы. Джек почувствовал укол сожаления по этому поводу и праздно задался вопросом, чем сейчас занимается Меган. «Надеюсь, она счастлива», – сказал он себе.

Через полмили Чак свернул направо на 18-ю улицу. Джек вытянул шею, чтобы окинуть взглядом стоящий на углу огромный храм из асфальта и бетона, где расположилась «Уолгринс»[5].

– Раньше там был продуктовый киоск, – сказал он. – Бабуля Джини ходила туда за покупками каждую неделю.

– Многое изменилось, братан. Обычно такое происходит, когда удираешь в большой город, чтобы стать важной птицей. – Чак произнес это с улыбкой, но для Джека это был удар под дых. Он испытывал сильное чувство вины, которое считал иррациональным, но угрызение совести засело в его груди, как раскаленный кусок свинца. Он думал о друзьях, которых знал, об обещаниях поддерживать связь, об узах, которые, как ему казалось, никогда не разорвутся – и все это он променял на стремление уехать, покорить мир, превратить свою боль в то, что смог бы продать.

Джек Тремли покинул Стауфорд, чтобы стать чем-то большим, чем грязный городской секрет. Возможно, другие справились с тем наследием по-своему, но не он. Ему пришлось уехать, отправиться куда-то, где его никто не знает, и стать тем, кем он хотел.

Выполнив свою задачу, он вернулся и обнаружил, что мир, который он когда-то знал, изменился и продолжил жить без него. И как он смеет считать, что ему даровано право на что-то другое? Время не остановилось с твоим уходом, дорогой. Ты же не ожидал, что так будет? Это же тщеславие.

Слова Бабули Джини снова звучали в голове, ведя его через очередной духовный кризис. Он всегда был рад их поддержке и хватался за них, как ребенок за мягкое одеяло.

– А вот и оно, дружище. – Голос Чака вырвал его из задумчивости, и, когда они свернули с дороги на переполненную парковку, Джек отвел глаза от приборной панели и увидел небольшое приземистое здание с большим навесом, простирающимся на половину длины территории. Машины стояли под ним, как телята, сосущие вымя матери.

– Одна из немногих причин, по которым хочется съехать с 75-го шоссе.

Джек улыбнулся.

– Это твое профессиональное мнение?

Они нашли место в дальнем конце стоянки и припарковались. Чак выключил двигатель и усмехнулся.

– Как твой адвокат, я настоятельно рекомендую.

Стауфордская бургерная являлась символом города. Открытая летом 1956 года в рамках партнерства братьев Уилли и Дональда Честейнов, она заработала себе репутацию заведения с лучшими гамбургерами и чили в регионе. Джек открыл окно и сделал глубокий вдох. Аромат гриля и звуки кантри витали вокруг, возвращая Джека в прежние, более простые времена. Его желудок заурчал от предвкушения.

– Боже, как же я скучал по этому месту.

– И не говори. Оно мне снится, хоть я и живу здесь. Не менялось с тех пор, как ты уехал, и, наверное, не изменится еще долго после того, как нас не станет. Я возьму себе бургер «Дикси». А ты?

– Я тоже, – сказал Джек. – И картошку фри. А еще рутбир.

Чак подал знак официантке, и мгновение спустя к нему подошла худощавая блондинка с ручкой и блокнотом в руке.

– Привет, Сьюзан, – поздоровался Чак. – Ты не поверишь, кто сегодня со мной.

Джек поднял глаза и внимательно посмотрел на женщину. С тех пор, как он видел ее раньше на кладбище, она успела переодеться. Но эти светлые, рассыпавшиеся по плечам волосы, холодный взгляд и веселые ямочки на щеках нельзя было спутать ни с чем.

Сьюзан Прюитт наклонилась к открытому окну и ухмыльнулась.

– Джеки Тремли, собственной персоной. – Она протянула руку, и Джек пожал ее, заметив на запястье круглую татуировку. – Ты не сильно изменился.

– Спасибо. Рад снова тебя видеть, – ошеломленно произнес он. – Имею в виду сегодняшнее утро.

Она улыбнулась, хотя ее глаза говорили другое, и он на мгновение испугался, что их взгляд иссушит его. Тот кипел безмолвной яростью – такой бывает у рассерженных матерей, не желающих устраивать сцены. Больше ни слова, – будто говорил этот взгляд. А не то – пеняй на себя.

– Приношу свои соболезнования, Джеки. Твоя бабушка была хорошей женщиной. – Сьюзан щелкнула ручкой. – Итак, что вам принести, мальчики?

Они сделали заказы, и она ушла, не сказав ни слова. Когда Сьюзан удалилась, Чак пожал плечами.

– Что это было?

Джек проследил, как она оставила заказ у окошка кухни и направилась к ржавому пикапу «форд». Они с Сьюзан никогда не были близки, разве что только в глубоком детстве. После того происшествия в лесу они отдалились друг от друга. Сьюзан росла спокойной и волевой, чем заслужила уважение у сверстников. Большинство детей всегда вели себя, как мыши, боялись, что их заметят и выделят из общего числа. Но только не Сьюзан. Она была полной противоположностью, одиночкой, которая выделялась тем, что вообще ничем не выделялась. Куда бы ни шла, она всегда оставалась одна.

– Не знаю, – наконец ответил Джек. – Наверно, ничего.

Хотя он не был в этом так уверен и не понимал почему. Наблюдая, как она принимает очередной заказ, Джек вспомнил утро. «Одна тайна порождает другую».

4

Пока Джек и Чак ждали свою еду, на другой стороне улицы, в спартанском офисе завуча стауфордской школы Дэйва Майерса, раскрывалась еще одна тайна.

– Мистер Тейт. – На лбе у него вздулась синеватая вена, похожая на зарывшегося в кожу червя. – Вы готовы рассказать мне, о чем, черт возьми, думали?

Райли Тейт сидел на раскаленном сиденье стула напротив мистера Майерса, ковыряя грубо накрашенный ноготь большого пальца. Если честно, Райли сам пытался найти ответ на этот вопрос. Он нахмурился, глядя на грязь на своих рваных джинсах.

– Мистер Тейт?

Пятнадцатилетний парень поднял глаза, отряхивая штанины.

– Да, мистер Майерс?

– Вам был задан вопрос.

– И я услышал вас. И все еще думаю над ответом.

Завуч Майерс откинулся на спинку кресла и усмехнулся.

– Позвольте мне уточнить, мистер Тейт. Вы не знаете, почему напали на Джимми Корда? Не знаете, почему ударили его исподтишка и сломали ему нос?

Глаза Райли загорелись:

– Я сломал ему нос?

– О да, мистер Тейт. Вы определенно сломали ему нос. Сейчас он находится в больнице, где его ему вправляют.

Райли прикусил щеку, подавив улыбку:

– Ого! Это очень плохо.

– Да, действительно, – сказал мистер Майерс, – очень плохо. Очень плохо для него, поскольку ему, вероятно, придется пропустить сегодняшнюю игру против «Лэйн Кэмп». Очень плохо для «Стауфордских бульдогов», поскольку их защитник отправился на скамейку запасных из-за спонтанного нападения другого ученика. Очень плохо для жителей Стауфорда, купивших билеты на сегодняшнюю игру, чтобы посмотреть, как Джимми Корд бежит шестьдесят ярдов к линии ворот.

Райли откинулся на спинку стула, борясь с ухмылкой. Вена на лбу мистера Майерса вздувалась с каждым последующим словом, и какое-то время Райли втайне надеялся, что благодаря аневризме ему не придется еще одну минуту слушать чушь этого парня.

– И очень плохо для вас, мистер Тейт, поскольку сегодня, здесь, в этом офисе, мне придется принять решение. Прежде чем я сделаю это, мне нужно, чтобы вы сказали мне, о чем, черт возьми, вы думали. Так что, пожалуйста, мистер Тейт, просветите меня.

Из спутанного сознания Райли возникла одна из отцовских аксиом: «У каждого человека есть выбор, и каждого человека судят по тому выбору, который он делает».

Райли не мог вспомнить, в какой из проповедей преподобного Тейта слышал эту строчку. Со временем утренние монологи отца по субботам слились в жужжащее месиво раскаяния, адского огня и вечных мук. Тем не менее сейчас Райли находил слова отца особенно пророческими и мучился с выбором, говорить ему правду или нет.

Самый простой вариант – сказать ложь, вертящуюся у него на языке, ложь, которую он придумал перед тем, как подойти к Джимми Корду. Она была простой и удобной и не требовала особых объяснений: Джимми Корд был засранцем, и Райли не любил его. Два заявления, которые сами по себе, вне контекста ситуации, вовсе не были ложью.

Джимми Корд, действительно, был конченым засранцем. Репутация Джимми вошла в анналы истории Стауфорда, когда в девятом классе тот ударил Майка Хенли головой об шкафчик. Майк Хенли попал в больницу с сотрясением мозга, а Джимми отправился на тренировку по футболу. Даже в своем юном возрасте Райли понимал, в каком направлении в Стауфорде дует ветер, поэтому солгать было проще.

А что насчет трудного варианта? Сказать правду? Райли боялся, что ему придется сообщить мистеру Майерсу что-то, во что тот не поверит.

Для мальчишки его возраста репутация была очень важна. Особенно в городе, где список друзей, род занятий и происхождение определяли иерархию. Райли давно установил свой собственный стиль поведения: он предпочел быть нелюдимом, который обедает в одиночестве, носит черные футболки с логотипами групп, о которых никто никогда не слышал, и красит ногти в цвет под названием «Сердце Сатаны». Он сделал все, что в его силах, чтобы восстать против существующего положения вещей, одновременно пугая своего отца и наслаждаясь горькой иронией того, что тем самым бросает вызов многим стереотипам Стауфорда. Все в школе знали, что Райли Тейт никого не любит.

Только это было не так. Он любил, правда, по-своему. И когда, между вторым и третьим звонком, он увидел, как Джимми загоняет Бена Тасвелла в угол внутреннего двора, в нем что-то щелкнуло.

Бен для Райли был кем-то вроде лучшего друга. Они выросли вместе в молодежной группе Первой баптистской церкви. То есть участвовать в ней их заставляли родители, и они терпеть не могли туда ходить. В остальном у Райли и Бена было мало общего, но их молчаливого союза из-за общей ненависти к церковной группе было достаточно, чтобы узы дружбы гарантированно крепли с годами.

И Райли не смог смотреть, как мальчишка вдвое больше Бена и вдвое же его глупее избивает его друга до полусмерти. Джимми держал Бена одной рукой за воротник, а другую, подобно молоту, занес над его лицом. И пока остальные ученики толпились вокруг и глазели, Райли испытал момент просветления. Он отбросил в сторону свой социальный статус, пренебрег своей репутацией и схватил пустой поднос с ближайшего стола. Никто не заметил его приближения, тем более Джимми Корд.

– Эй, говнюк.

Джимми обернулся, и в этот же момент Райли врезал подносом ему по лицу. Из носа футбольного защитника хлынула кровь. В следующее мгновение Джимми повалился назад и с изумленным выражением лица приземлился на задницу. Две темно-красные струйки, словно густая краска, текли из распухших ноздрей, пачкая поднятый воротник белой рубашки поло. Райли стоял над ним, сжав кулаки, готовый к тому, что ублюдок поднимется на ноги, но тот не вставал. Джимми сидел на земле и моргал.

«Спасибо», – прошептал Бен.

«Не за что», – сказал Райли, поднимая глаза и видя, как дежурная по столовой, миссис Вайарс, распахивает двери и выбегает во внутренний двор.

Полчаса спустя Райли сидел в офисе мистера Майерса и пытался решить, стоит ли ему портить свою репутацию, говоря правду. Поверит ли ему мистер Майерс? С каких это пор у Райли Тейта появились чувства? Или друзья, коли на то пошло? И что подумают об этом откровении большинство обитателей стауфордской школы?

От перспектив у него закрутило желудок.

– Ну, мистер Тейт?

Райли моргнул, поднял глаза на мистера Майерса и улыбнулся.

– Мне так захотелось.

– Вам так захотелось?

– Угу, – произнес он, кивая. – Теперь я могу идти?

Завуч раздраженно стиснул зубы, ущипнул себя за переносицу и покачал головой.

– Вы отстранены от занятий. На неделю. Я позвоню вашему отцу. Убирайтесь из моего офиса.

Райли Тейт поднялся на ноги и открыл дверь. Выходя, он постарался не улыбаться. В конце концов, ему нужно было сохранить репутацию.

5

Если б Райли остался в офисе мистера Майерса, то увидел бы, как на парковку бургерной через дорогу въехал ржавый пикап. Он переживал далеко не лучшие дни, когда-то его кузов был ярко-желтого цвета, а теперь от него остался лишь убогий кожух из металла, клейкой ленты и замазки. Когда автомобиль пересек тротуар и въехал на парковку, двигатель выстрелил в карбюратор, выпустив темное облако выхлопных газов на остальных посетителей.

Водитель, мужчина по имени Вэйлон Паркс, остановил пикап в дальнем конце парковки и заглушил мотор. Его пассажир, Зик Биллингс, опустил окно и выпустил изо рта еще одно облако дыма, столь же отвратительное, как предыдущее. Докурив «косяк», он вдавил окурок в пепельницу на приборной панели.

Вэйлон ударил кулаком по рулю и трижды просигналил. Зик повернул голову, морщась при каждом пронзительном звуке.

– Кончай, мужик. У меня башка раскалывается.

– Я помираю с голоду. Нам нужно следовать графику. – Вэйлон просигналил еще дважды. – Эй вы, пошевеливайтесь.

Зик откинулся назад и закрыл глаза. Он не спал почти всю ночь, изучая старые книги по химии, которые взял в стауфордской библиотеке. Вэйлон тоже долго не ложился, искал место для варки, чтобы приготовить первую партию. Никто из них не знал, что они делают, но у Зика хватило ума включить компьютеры стауфордской библиотеки, чтобы сначала провести небольшое исследование в Интернете.

О том, чтобы отказать их главному клиенту, не могло быть и речи. Зик полагал, что иметь компромат на начальника полиции города выгодно, при условии, что ему когда-либо приходилось делать что-то с этой информацией. У каждого есть свой любимый порок, и Оззи Белл не был исключением, но их уникальные отношения предусматривали больше свободы, чем обычно. Оззи получал свой кайф, а Вэйлон и Зик – возможность оставаться в бизнесе.

«Держись в тени, – сказал ему Оззи, – и мы сможем продолжать наши отношения, пока я не выйду на пенсию. Черт, да и потом сможем продолжить, если будешь хорошо себя вести. Я получаю, что я хочу, ты получаешь, что ты хочешь, и все счастливы».

Если, конечно, они смогут поставлять ему то, что он хотел, когда он этого хотел. Вчера днем, когда шеф Белл появился у трейлера Вэйлона, стоящего на другой стороне Мур-Хилла, Зик решил, что тот приехал за обычным «кайфом».

«А метамфетамин у вас есть?»

Вэйлон заговорил, прежде чем Зик успел ответить. «Нет, сэр, но мы можем быстро сварить для вас партию».

«Насколько быстро?»

«Как насчет воскресенья? Как раз к началу ваших занятий в церковной школе».

«Годится, – согласился Оззи. – Что угодно, лишь бы перетерпеть проповеднический бред Тейта».

Все пожали друг другу руки, хотя Зик не понял почему. Подобную сделку дед Зика, Роджер, назвал бы односторонним соглашением. По правде говоря, Оззи держал их за яйца, и все это знали. Попроси Оззи Белл луну, Вэйлон не смог бы ему отказать. Именно поэтому они так долго не ложились, именно поэтому проспали будильник Вэйлона, именно поэтому поздно начали и именно поэтому Зик поймал себя на мысли: как они собираются из всего этого выкручиваться?

– Эй, Эзикиел.

Он открыл глаза и увидел Сьюзан Прюитт, прислонившуюся к пикапу.

– Ты же знаешь, что меня так никто не зовет, Сюзи.

– Меня тоже зовут не Сюзи. – Она пихнула его в плечо. – Ты не догадаешься, кто в городе.

– Кто? Президент?

– Лучше. Наш давно потерянный сводный братец, художник.

Зик выпрямился в кресле, осоловелость внезапно исчезла из его налитых кровью глаз.

– В натуре?

– В натуре, – сказал Вэйлон, барабаня пальцами по рулю. – Ты уже примешь у нас заказ или нет?

– Погоди, – рявкнул Зик. – Ты серьезно? – Он всмотрелся в лицо Сьюзан, пытаясь понять, не лжет ли она. «Не доверяй змее, – говорил ему дедушка Роджер, – они всегда кусают, когда повернешься к ним спиной». Сьюзан смотрела на него с таким же бесстрастным, похожим на маску выражением, какое у нее было всегда. Лицо спокойной суки.

Она кивнула, щелкнув ручкой об пассажирскую дверь.

– Разговаривала с ним десять минут назад. Он в другом конце парковки, если не веришь. Видела его сегодня на кладбище, приходил отдать дань уважения.

– Как-то не очень хорошо – не приехать на похороны собственной бабушки.

– Они все такие, эти «важные птицы». С другой стороны, он, вероятно, не хотел, чтобы кто-то знал, что он связан с ведьмой.

Зик ухмыльнулся.

– Тут ты чертовски права, сестренка. Ей повезло, что горожане не сожгли ее на костре.

Они рассмеялись, и на мгновенье Зик снова почувствовал в ней родственную душу, как в детстве.

Тени их прошлого не казались такими пугающими, когда они могли взяться за руки и вместе противостоять им, но те дни давно остались позади.

Вэйлон откашлялся.

– Зик, мне не хочется прерывать это ваше воссоединение, но у нас есть работа.

– Он прав, – вздохнул Зик.

Сьюзан пожала плечами.

– Все в порядке. – Она достала блокнот и сердито зыркнула на Вэйлона. – Что изволите?

Мужчины сделали заказы и стали наблюдать, как она неспешно возвращается к окну выдачи. Пока Сьюзан удалялась, покачивая бедрами, Вэйлон тихо присвистнул:

– Чертовски жаль, что она твоя сестра, мужик. Я б за ней приударил.

– Сводная, но все равно родная. А значит, неприкосновенная. – Зик размахнулся и двинул Вэйлона по плечу. – Тебя это тоже касается, больной говнюк. Я видел, что ты делаешь с девками, которых приводишь в трейлер.

Вэйлон пригладил сальные волосы и понюхал пальцы.

– О Ронде у меня остались теплые воспоминания. Ты не поверишь, какое гадкое дерьмо она отчебучивает в постели.

– Хватит, – поморщился Зик. – И держись подальше от моей сестры.

– Тебе не о чем беспокоиться, братан. Она не в моем вкусе. Слишком высокомерная. Мне нравятся более пухлые, чутка надломленные изнутри.

Зик закатил глаза. В качестве партнерш Вэйлон выбирал эмоционально травмированных женщин, готовых от отчаяния встречаться даже с белым отребьем вроде него и которым не хватало силы воли, чтобы отказать ему. Сьюзан Прюитт, с другой стороны, была зверем совершенно другой породы. Такие скорее выпотрошат мужика за косой взгляд, чем подчинятся. Вэйлон знал, что лучше не цеплять ее, даже в отсутствие Зика.

– Кстати, – продолжил Вэйлон, – я все равно не понимаю, почему ты общаешься с этой надменной сукой.

– Потому что мы – семья, – пробормотал Зик, откидываясь на спинку сиденья. Он закрыл глаза и расслабился. Он был более близок с Сьюзан Прюитт, чем с остальными его сводными братьями и сестрами, но это мало о чем говорило. После того как его дед умер от рака легких, он стал жить со Сьюзан и ее дедом Хэнком, пока ему не исполнилось восемнадцать. Даже тогда Сьюзан была непредсказуемой. В одну минуту – подругой, а в другую – совсем чужим человеком. А в школе постоянно избегала его. Теперь, когда он занялся дилерством, у них стало больше общего. Ей нравилось время от времени покурить «косяк», иногда с добавкой в виде «кислоты», но он по-прежнему ей не доверял.

Да и как он мог, после той ночи в своей спальне?

Зик открыл глаза и уставился в потолок грузовика, мысленно прокладывая курс между проплешинами на обивке. «Выбрось это из головы, – сказал он себе. – Прошел уже миллион лет, и она не стоит твоего беспокойства».

Но сердце говорило совершенно другое. Он по-прежнему испытывал внутренний трепет, когда она разговаривала с ним, независимо от того, какую маску в этот день носила.

– Вэйлон, – сказал он, садясь прямо. – Не включишь какую-нибудь музычку?

Послушавшись, его друг вставил кассету в деку на панели. Мгновение спустя вступительные аккорды песни «Простой человек» от Lynyrd Skynyrd полились ему в уши. Он стал подпевать, принимая слова близко к сердцу.

Прошло несколько минут, и Сьюзан вернулась с едой. Зик протянул ей двадцатку и сказал сдачу оставить себе.

– Спасибо, – ответила она, глядя на гофрированный брезент, натянутый над кузовом. – Едете в лес?

Вэйлон перестал разворачивать бургер и ошеломленно посмотрел на нее.

– Откуда ты знаешь?

– Удачная догадка, – улыбнулась она. – Сегодня полнолуние, знаете?

– И что?

– Да так, не важно. Развлекайтесь, мальчики. – Сьюзан постучала по крыше грузовика и подмигнула Зику. Они снова посмотрели ей вслед. Вэйлон покачал головой.

– Твоя сестра чертовски странная, мужик.

– Ага, – сказал Зик, глядя в спину Сьюзан. – Это наследственное.

– Вот это уж точно, мать твою! – рассмеялся Вэйлон и едва не подавился едой. Он выкашлял жеваный косок бургера и выплюнул его в окно. Затем прочистил горло и вытер рот. – Готов приступить к работе?

Зик сунул пригоршню картошки фри себе в рот.

– Давай уже.

– Точняк. – Вэйлон завел грузовик. Минуту спустя они, визжа шинами, выехали с парковки на шоссе Камберленд-Фолс. Солнце висело в зените, небо было чистым, за исключением нескольких облаков, дорога – почти пустой. С Lynyrd Skynyrd в динамиках и с полным баком бензина жизнь не могла быть прекраснее.

И уже не будет. Ибо еще до рассвета Вэйлон умрет.

6

Через два часа Джек с набитым животом вернулся в дом бабушки. По пути он заехал в хозяйственный магазин и купил полиэтилен, чтобы закрыть разбитые окна, а также ведро, губки и жидкое мыло, чтобы убрать граффити. Чак передал ключи, когда они вернулись к нему в офис, но Джек оставил их в кармане. Глядя на старый дом, он понимал, что не готов вернуться в его залы, к воспоминаниям, ожидающим внутри. Еще рано.

Вместо этого он принялся убирать оставленный вандалами беспорядок. Найдя старую метлу, висящую на внутренней стороне двери садового сарая, Джек подмел ею крыльцо. Рут, подойдя к подъездной дорожке, окликнула его и спросила, не нужна ли помощь. Он отмахнулся, но все равно поблагодарил.

– Возможно, завтра, – сказал он ей и вернулся к работе. Обычно он не возражал против компании или помощи, но в данный момент ему необходимо было время, чтобы прочистить голову. Бабуля Джини называла его нервным работником. Работа руками помогала ему забыть про проблемы. Он не мог работать над картинами, пока был занят такими вопросами. Мелочи реальной жизни отравляли его творческий колодец. К тому же он предпочел оставить творчество царству кошмаров, которое до сих пор неплохо ему служило.

Как только крыльцо было расчищено, он начал оттирать краску, наполнив ведро через внешний кран, и сделал мысленную пометку поблагодарить Чака за оплату коммунальных услуг. Несколько проходов губкой принесли плоды: вода стала грязно-красного цвета, отчего мысли Джека вернулись в более темные места. Он остановился, ища в пыльных уголках разума воспоминания, которые раздражали больше всего, непрестанно зудя внутри черепа.

«Огонь», – мысленно произнес он. Ему едва исполнилось десять, Джек еще не окончил начальную школу. Ночные кошмары тогда были страшнее всего. Он проснулся с криком, сбрасывая ногами одеяло с кровати и отбиваясь от невидимых тварей, протягивающих к нему из темноты свои когтистые лапы. Пробуждение сопровождалось неистовством, вызванным преследованием безымянных существ. С улицы доносились голоса людей. Громкие и грубые, а из окна исходило слабое оранжевое сияние. Оно хаотично плясало, отбрасывая страшные тени на мультяшные плакаты, заставляя героев на них корчить гримасы, мигать и говорить.

«Твой дом подожгли», – шептали они ему, и в своем полусонном, бредовом состоянии Джек поверил им. Он лежал, боясь людей на улице, которые готовились сжечь дом Бабули Джини. Понял, что не может двигаться. По лбу катились капли пота, затекали в глаза, отчего их сильно жгло. И все же он был так напуган, что не мог моргать. Сочащееся сквозь закрытые шторы оранжевое сияние усиливалось. Мужчины смеялись, их страшные, грубые голоса напоминали лай голодных бешеных псов.

Воспоминания закрутились, словно исцарапанная пленка мысленного фильма, который он был не в силах остановить. В какой-то момент Джек выбрался из кровати, освободившись от парализующего страха, удерживавшего его там, и босыми ногами прошлепал по коридору. Бабули Джини в ее комнате не было. На кровати скомканной кучей громоздились одеяла, а шторы на окнах были раздвинуты.

Тогда вниз, на первый этаж. Он обнаружил, что входная дверь распахнута настежь, а на крыльце стоит бабушка в ночной рубашке, залитой переливающимся оранжевым светом. От прохладного ветерка белая хлопчатобумажная ткань развевалась у нее за спиной подобно плащу, и в полусонном состоянии Джеку показалось, что бабушка похожа на супергероя из комиксов.

Выстрел напугал его. Бабуля Джини направила револьвер в небо и выстрелила второй раз. Джеки на цыпочках двинулся к дверям, на свет, идущий с переднего двора. Потому что, как он помнил, там что-то горело. Запах дыма, заносимого ветром в дом, был ощутимым, а от душного облака, плывшего в его сторону, жгло глаза. Он прищурился, смаргивая слезы.

В переднем дворе стояли призраки. Призраки с громкими, хриплыми голосами, в белых простынях, с лицами, скрытыми за масками с прорезями для глаз. На траве, пересекая друг друга, горели две огненные линии. Языки пламени возносились в ночь, лизали воздух, словно змеиные жала.

«Прочь с моей собственности, – заявила Имоджин. Она опустила оружие и направила его на ближайшего призрака. – Вам здесь не рады».

«Как и тебе, ведьма. Нам не нравится твое язычество».

«Я больше не буду просить», – прорычала она. Джек помнил тон ее голоса. Они все влипли в неприятности, и им очень повезет, если они не получат хлыстом по заднице.

А затем случилось что-то, что он не смог бы объяснить. Воспоминание, когда-то похороненное в глубинах разума, было таким туманным, что его можно было спутать с полузабытым сном. Бабуля Джини подняла свободную руку к небу, призывая невидимую силу. И лижущее ночь пламя, закручиваясь спиралью, устремилось к призракам. Белая мантия одного из них загорелась. Двое его друзей бросились к нему на помощь, чтобы вытащить из огненного ада, и попытались сбить мерцающее оранжевое пламя, охватывающее его тело.

Джек помнил, как человек кричал в панике. Помнил, как все они кричали, призывая друг друга отступить.

«Это еще не конец, ведьма!»

И действительно, это продолжалось еще какое-то время. Джек сжал губку в руке так сильно, что вся вода вытекла из нее. Мыльная пена на облицовке пузырилась и лопалась. Джек моргнул, вытер пот со лба и посмотрел на оставшиеся буквы, сочащиеся красными подтеками по белой панели.

Старая сука горит в аду.

Он уставился на эти слова, затем снова перевел взгляд на входную дверь. Ключ оттягивал карман, космический вес, дополненный силой притяжения, давил на Джека.

– Всему свое время, Бабуля.

Закончив, Джек бросил губку в ведро с грязной водой и вытер руки о штанину. Вытащил телефон и набрал Чака. После трех гудков старый друг ответил.

– Чак, это Джек. Хочешь выпить?

Глава седьмая

1

Красная табличка «ПРЯМОЙ ЭФИР» погасла, и Стефани «Стиви» Грин отодвинула микрофон от лица. Студию заполнил голос продюсера.

– Стеф, ты не можешь говорить в эфире подобное дерьмо.

Она освободила свои кудри от наушников и убрала их в пучок на затылке. Затем наклонилась к микрофону и бросила косой взгляд на Райана, сидящего по другую сторону окна.

– Блин, это моя радиостанция, – сказала она, – и я буду говорить все, что хочу.

– В пределах разумного, Стеф. ФКС[6] – это одно, но злить своих слушателей – совершенно другое, и…

Стефани сняла наушники. Когда она подняла глаза, Райан Корлисс продолжал говорить. Она помахала ему, произнеся губами: «Я тебя не слышу», указывая при этом себе на голову, и рассмеялась, когда он показал ей средний палец. Это был не первый их спор. С тех пор, как год назад открылась радиостанция, Стефани встречала сопротивление на каждом шагу. Она принимала жалобы от местных жителей, но не собиралась терпеть претензии еще и от продюсера. Особенно когда дело касалось содержания.

Собрав сумочку, она допила кофе из своей кружки и вышла из студии. Райан встретил ее в коридоре.

– Я серьезно, Стеф. Некоторые из местных хотят насадить твою башку на кол. По их мнению, ты проповедуешь евангелие от Сатаны. Когда ты говоришь им выпить сегодня вечером за Верховного Козла, то укрепляешь такой образ мышления.

Она покачала головой и протиснулась мимо него в микшерную, задержавшись, лишь чтобы взглянуть на расписание трансляций. Блок старой Metallica, блок шведского дэт-метала, блок гранжа, мемориальный блок The Yellow Kings, час глэм-метала 80-х, предваряющий блок «по заявкам слушателей»… Чего-то не хватало. Стефани взяла с лотка маркер и написала в верхней части доски «Больше индастриэла». Снова повернулась к Райану и указала на доску.

– Скажи Синди, чтобы через день убирала гранж. Нам нужно гонять Ministry и Nine Inch Nails не реже, чем Nirvana и Alice in Chains.

Райан покачал головой.

– Ministry? В юго-восточном Кентукки? Ты, блин, серьезно?

– Я серьезна, как инфаркт, дорогуша. – Она игриво похлопала его по щеке. – Мы не следуем правилам, помнишь? Мы гоняем то, что хотим, а хотим мы все виды «метала».

– Да? Вот этому парню такое скажу. – Райан протянул ей сложенный листок бумаги.

– Еще одно «фанатское» письмо?

– Угу. Это просто что-то с чем-то.

Стефани села на кожаный диван и развернула письмо. Хоть слова были нацарапаны небрежно, послание вышло четким и недвусмысленным:

ТЫ, ШЛЮХА-САТАНИСТКА,

ЗАКРЫВАЙ СВОЮ РАДИОСТАНЦИЮ

ТЕБЕ ЗДЕСЬ НЕ РАДЫ

УБИРАЙСЯ ИЛИ ПЕНЯЙ НА СЕБЯ!!!

Она скомкала листок и бросила его в другой конец комнаты. Бумажный шарик отскочил от края мусорной корзины и упал в груду других жалоб.

– Чуть не попала, – сказала она. – Скоро заработаю два очка.

Райан подкатил к ней свое кресло и сел. Нахмурившись, посмотрел на нее грустными щенячьими глазами – она обожала это его выражение лица. Оно напоминало ей то, как игриво дулся ее второй парень, когда хотел, чтоб она его поцеловала. Глядя на Райана, находящегося в счастливых отношениях с замечательным человеком по имени Виктор, Стефани напомнила себе, что нужно сдерживать свои инстинкты.

– Я не шучу, – тихо сказал Райан. – Господи, ты уже получаешь угрозы.

– Вот почему я знаю, что у нас получается. Разве Элвис перестал трясти бедрами из-за рассерженных родителей?

Райан поджал губы.

– Я бы хотел, чтоб ты отнеслась к этому серьезнее.

– Прости. – Она прижала ладони к его щекам и поцеловала в лоб. – Я ценю твою заботу, правда. Но я знаю, что делаю. Ты забыл, что я выросла здесь. Я помню, каково расти в этой дыре, без радиостанции, транслирующей рок. Видел последние данные о нашей аудитории? Эти цифры не лгут.

Он откинулся на спинку кресла и обиженно скрестил руки. «Попался», – подумала Стефани. С цифрами Райан спорить не мог. Они достигали своей целевой аудитории. Работа изнуряла, и с момента открытия год назад Стефани провела в студии больше часов, чем у себя в квартире, но спрос был. После нескольких лет работы в безвестности на более крупных региональных радиостанциях она насытилась кантри-музыкой настолько, что предпочла бы пройти пытку водой, чем слушать ее снова.

Поэтому она сделала то же, что и любой другой американский предприниматель: отложила сбережения, провела подготовительную работу, написала бизнес-план и получила ссуду. Несколько месяцев спустя она закатила стройку на небольшом участке земли на северной стороне Гордон-Хилла, и на свет появилась Z105.1 fm.

Эти цифры тоже не лгали. Стауфорду в его рационе нужно было еще что-нибудь, кроме кантри и госпела. Что-то острое, что могло бы найти отклик у городской молодежи, терзаемой неуверенностью в будущем, и Стефани знала ответ. Она прекрасно помнила, каково это – расти в южной глуши. Искать что-то свое, а находить лишь творчество предков, недосягаемое и на многие годы оторванное от жизни.

Стауфордская молодежь услышала ее послание: быть другим – это нормально. Старшие поколения города не соглашались, им не нравилось то, как станция привлекает к себе внимание. Стефани взглянула на растущую гору скомканных писем с жалобами рядом с мусорной корзиной. Червь сомнения медленно подтачивал ее решимость, подбираясь все ближе к сердцу. Может, Райан прав? Может, стоит отнестись ко всему серьезно?

В голове зазвучал голос бабушки Мэгги. «Помнишь, что случилось с Джини? Помнишь все те кресты, которые они жгли у нее во дворе? Она больше не могла ходить в городе по магазинам, ей приходилось ездить за покупками в Лэндон, чтобы избежать косых взглядов».

По плечам Стефани поползли мурашки. Бедная Джини, уже две недели, как ее не стало. Стефани надеялась, что где бы Джини ни находилась, она, наконец, обрела покой. Ее мысли обратились к внуку Джини, Джеку. Они потеряли связь после колледжа, когда он переехал в Новую Англию. Хотя она по-прежнему следила за ним в Интернете. Репродукция его самой известной работы, «Полуночное Крещение», висела над унитазом в ее ванной комнате. Однажды Райан спросил ее, почему она повесила ее именно туда, и она ответила, что это отличное жанровое произведение.

На картине был изображен безликий мужчина, крестящий в кровавом озере группу детей с завязанными глазами, в то время как за происходящим с берега наблюдала группа мастурбирующих прихожан. Над ними висела желтоватая луна, с кратерами, похожими на немигающие глаза. Большинство гостей относились к картине с отвращением, некоторые – с восхищением, и все хотели знать, какого черта Стефани повесила ее у себя дома.

«Потому что ее нарисовал мой брат», – говорила она им. На этом разговор заканчивался. Иначе, чтобы продолжить его, ей потребовалось бы такое количество алкоголя, с которым она никогда б не справилась. К тому же, в последнее время она старалась не ворошить прошлое.

– Стеф?

– Хм?

Райан, улыбаясь, покачал головой.

– Ты не слышала ни слова из того, что я сказал, так ведь?

– Так, – ответила она. – Я была за миллион миль отсюда.

– Угу, – сказал он. – Я сказал, что закончу здесь, если хочешь уйти.

– Уверен?

– Да, – ответил Райан. – Ты работала десять дней подряд без перерыва. У нас столько предзаписанного материала, что хватит на месяц, если потребуется. Возьми отгул.

Улыбаясь, Стефани поднялась с кожаного дивана и схватила сумочку. Изнутри раздался звонок телефона. Проверив экран блокировки, она увидела СМС-сообщение от ее старого друга, Чака.

– Легок на помине, – пробормотала она.

Райан отвел глаза от микшерного пульта.

– Что такое? Ты еще здесь?

– Нет, – рассеянно ответила она. – Уже ухожу.

Прошло еще пять минут, когда она наконец покинула студию.

2

Визжа шинами и разбрасывая камни из-под колес, ржавый желтый пикап повернул на Девилз-Крик-роуд. Вэйлон украдкой взглянул на партнера, когда они миновали дорожный указатель. Зик крепко спал, с его нижней губы свисала тонкая струйка слюны.

«Отлично, – подумал Вэйлон. – Мне меньше всего надо, чтобы ты навалил в штаны, когда увидел, куда мы едем».

Как и все в Стауфорде, он слышал истории о своем друге. Да и кто не слышал? Каждый, кто вырос в этом городе, знал о таинственных событиях в Девилз-Крик и о «Стауфордской шестерке», которую спасли от обитавшего там культа смерти. В детстве он слышал, что те дети вернулись, неся какую-то отметину. «Дурной знак», – говорили некоторые. «Проклятье», – говорил его дед.

Вэйлону было плевать на слухи. Он хотел лишь добыть то, что пообещал начальнику полиции Беллу, а Девилз-Крик был самым подходящим для этого дела местом. Однажды он приезжал сюда, еще подростком, поспорив со старшим братом, Уэйном. Изолированное, тихое место находилось вдали от цивилизации, и в 80-е там случилось что-то нехорошее. Черт, неужели все плохое случалось в 80-е?

Стауфордские родители рассказывали своим детям страшные истории про Девилз-Крик, чтобы те не ходили в лес. Вэйлон знал примерно столько же, сколько и все остальные: старая церковь, черная магия, части изувеченных собачьих тел, свисающие с деревьев. Последняя услышанная им история была про то, как соседний ручей Дог-Слотер-Крик[7] получил свое название, хотя он не был уверен в ее правдивости. Соответствовали ли эти слухи действительности или нет, Вэйлон рассчитывал, что эта легенда предоставит им уединение, необходимое для выполнения работы.

Однажды он попытался напоить Зика и разговорить, но едва упомянул про это место, как его друг будто язык проглотил. Впал в ступор и не разговаривал с Вэйлоном неделю. Наконец, придя в себя, Зик сказал лишь, что никогда не хотел бы возвращаться туда. «Это как кошмар, от которого я не могу проснуться, – сказал Зик. – Огромная клятая туча, висящая над головой всю мою сраную жизнь».

«Извини, братан. Ты будешь благодарить меня, когда Оззи положит тебе в руку пачку „двадцаток“».

Дорога, петляя, углублялась в лес. Когда грузовик слишком резко повернул, двенадцать пропановых баллонов в кузове лязгнули друг о друга, и Зик зашевелился. Вэйлон посмотрел на друга, мечтая, чтобы тот снова уснул. Глаза Зика приоткрылись на мгновение, затем снова сомкнулись.

Вэйлон почувствовал укол сожаления, легкое ощущение вины за то, что повез Зика в место, которое того пугало. Но столь банальные эмоции рассеялись, когда он, свернув за поворот, заметил гравийную дорогу. Еще несколько миль вглубь леса, и они наткнутся на заросшую тропу. Еще чуть-чуть – и найдут небольшое поселение, оставленное членами культа: заброшенные гниющие лачуги, окруженные зарослями сорняков.

Солнце скользнуло за плотную гряду облаков, отбросив на грузовик тень. Вэйлон почувствовал, как по рукам и затылку с шеей поползли мурашки.

Зик проснулся, когда пикап затормозил, брызнув гравием и подняв вверх облако пыли. Припарковав грузовик, Вэйлон заглушил двигатель и повернулся к другу.

– Готов к работе, спящая красавица?

– Ага, – ответил Зик, протирая глаза. – Где это мы?

– В месте, о котором я тебе говорил. Давай же, идем. Хочу все приготовить, пока не стемнело.

Прежде чем Зик успел возразить, Вэйлон выбрался из грузовика, снял брезент и принялся за инвентаризацию. Двенадцать баллонов с пропаном, связка резиновых трубок, ящик из-под молока, наполненный стартовой жидкостью и назальными деконгестантами, бутылки с аммиаком, банки с ацетоном, коробки спичек, пустые кастрюли и сковороды, резиновые перчатки, кофейные фильтры, пять галлонов дистиллированной воды, учебник по химии, который Зик украл из библиотеки, и небольшая походная печь.

Он все осмотрел, отмечая галочкой в уме. Меньше всего ему хотелось приступить к работе и на полпути понять, что нужно больше стартовой жидкости или фильтров.

Зик вылез из грузовика и окинул взглядом груз.

– Маски не забыл?

– Ты о чем? – пробурчал Вэйлон, доставая из кузова один из баллонов с пропаном. – Для чего маски?

Зик покачал головой.

– Для наших легких, придурок. Разве ты не читал то, что я дал тебе сегодня утром? Ты хоть представляешь, какими испарениями мы будем дышать?

– Все будет нормально, – сказал Вэйлон. – Ты собираешься мне помогать или нет, мать твою?

Вэйлон двинулся вперед, таща за собой пропановый баллон, а Зик последовал за ним, неся ящик с химикатами и лекарствами. Им потребуется как минимум три ходки к грузовику, а может, пять или шесть. И Вэйлон очень торопился, стараясь при этом не запнуться о собственные ноги. Здесь, в лесу, время было на вес золота, а они уже отставали от графика.

Пока мужчины шли под пологом леса, солнце скрылось, оставив лишь слабые проблески света, просачивающиеся сквозь листву. Вокруг их голов кружили комары, напевая в уши предупреждение, которое никто из них не понимал. Когда они добрались до деревянного пешеходного мостика, протянувшегося над журчащим ручьем, Зик замешкался. Вспугнутая ими лягушка квакнула и прыгнула в воду, подняв со дна облако ила.

Зик прочистил горло.

– Подожди, Вэйлон. Это как-то неправильно.

Вэйлон был уже в другом конце мостика. Он переступил с ноги на ногу и взял пропановый баллон в другую руку. Со лба на переносицу у него стекал пот. «Вот черт, – подумал он. – Начинается».

– В чем дело?

Зик смотрел на ручей, щурясь от попадающего в глаза пота.

– Ты знаешь, где мы?

Вопрос застал Вэйлона врасплох, он ожидал, что изо рта Зика вылетит что-то гораздо менее невинное. Он ожидал, что ему придется драться, просить и умолять Зика остаться и помочь ему варить, но это было что-то совершенно другое. Таким образом, возникла моральная дилемма: сказать другу правду или прикинуться дураком?

Вэйлон взвесил варианты и решил встать на сторону невежества. Он преуспел в жизни, позволяя людям считать себя дураком. Какой смысл сейчас останавливаться?

– Не-а. Я нашел это место вчера. Здесь тихо, и нас никто не потревожит. А что?

Зик какое-то время таращился на него, изучая лицо друга в поисках подвоха. А подвох был, только Вэйлон не собирался его показывать. Вместо этого скривился и хмыкнул, снова переложив пропановый баллон из одной руки в другую.

– Давай же, – сказал он, – идем. Эта хрень очень тяжелая.

Наконец Зик вздохнул и закрыл глаза. Подул легкий ветерок, остужая их разгоряченные лица.

– Это… ничего. Неважно. – Зик сделал шаг к мосту, затем еще один. – Идем.

Вэйлон Паркс проследил взглядом, как его друг проходит мимо, следуя едва заметным очертаниям заросшей тропы, уходящей вверх в кусты. Над головой щебетали птицы, выкрикивая очередное предупреждение, которое никто из мужчин не понимал.

3

«Отстранен от занятий. Мой сын отстранен от занятий. За то, что ударил другого ребенка».

Преподобный Бобби Тейт вздохнул, ожидая в коридоре возле комнаты сына. Он стоял перед маленьким комодом, над которым висели фотографии его покойной жены и маленького Райли. Между снимками висел крест, олицетворяющий троицу всего, чем Бобби Тейт дорожил в этом мире. «Пожалуйста, Господи, дай мне терпения и понимания. Пожалуйста, не дай мне убить собственного сына. Аминь».

Под последней фразой он не подразумевал реальное желание, но включил его в молитву, чтобы почувствовать себя увереннее. Казалось, Райли и раньше испытывал его терпение, каждый день, с тех пор, как мальчику исполнилось тринадцать и он погрузился в дьявольские муки юности. Бобби подозревал, что через сыновний бунт Господь заставлял его платить за собственные проступки в подростковом возрасте. Бог знал, что у Бобби хватало ссор с дедом, Джерри, многие из которых заканчивались встречей ягодиц Бобби с рабочим концом весла.

Эти наказания помогли ему стать тем, кем он был сегодня. Уважаемая среди представителей общины фигура, набожный христианин, лидер конгрегации светлых душ, которые делали все, что могли, для церкви и друг для друга. Через много лет, когда люди будут вспоминать о том, что Бобби Тейт был настоятелем Первой баптистской церкви, они будут говорить о нем хорошие вещи.

Что Джерри Тейт вырастил отличного внука. Что Бобби Тейт был хорошим человеком с добрым сердцем, человеком, который, после того как его жена Джанет скончалась от рака, делал все возможное, чтобы вырастить сына.

Что его сын был хитрожопым чудилой.

Они называли его сына хитрожопым чудилой. По крайней мере, так сказал ему Ронни Корд по телефону через пять минут после того, как ему позвонили из школы. Корд говорил и другие вещи, но Бобби не стал его слушать. Когда раздался звонок, он планировал свою воскресную проповедь; после этого ему пришлось подумать о найме адвоката. Все из-за Райли. Всегда из-за Райли.

Что он мог сделать как родитель? Они почти не разговаривали друг с другом, а если и разговаривали, то обычно это было одно-два предложения и какие-нибудь банальности. И когда он уже решил, что понимает сына, мальчишка пошел и сделал что-то, что удивило его и пошатнуло существующее положение вещей. Сначала та ужасная злая музыка, потом черная одежда, лак для ногтей, дерзости и отчужденность. Большую часть свободного времени он проводил в телефоне или за компьютером. Его оценки все еще были хорошими, слава богу, но Бобби сомневался, что это надолго.

Несмотря на свой новый образ, Райли продолжал заниматься в молодежной группе Первой баптистской церкви, чему Бобби был бесконечно рад. Он не совсем понимал почему, учитывая новую склонность сына бунтовать против всего, что Бобби хотел для него. Но кто он такой, чтобы подвергать сомнению божественное провидение? Пути Господни неисповедимы.

Бобби хотел верить, что для сегодняшнего сыновнего поступка была веская причина, но ему было трудно ее найти. В любом случае должно последовать какое-то наказание. Можно посадить мальчика под домашний арест, но Бобби не мог не пустить сына в поход, запланированный Молодежной группой на выходные. Он боялся, что, запретив сыну заниматься делом, к которому у того еще остался интерес, вызовет у него еще большую обиду.

Бобби вздохнул и уставился на крест, висящий на стене. «Господь, помоги мне найти компромисс в ситуации с сыном. Боюсь, что я потерял моего маленького мальчика. Если б только Джанет все еще была со мной…»

Райли громко рыгнул, выйдя из комнаты. С отвращением поджав губы, Бобби хотел было выругать мальчишку, но проявил сдержанность перед своим спасителем. Вместо этого он отвернулся от креста, пробормотал «Аминь» себе под нос и шагнул к сыну. На Райли были ужасные рваные джинсы, которые Бобби терпеть не мог («В них ты выглядишь босяком, не способным позволить себе приличную одежду»), черная футболка с изображением стауфордских парней, погибших при пожаре на западе («Упокой, Господь, их души, аминь»), ногти накрашены свежим черным лаком.

Когда Бобби был молодым, подобных называли «готами». Бог знает, как их сейчас называют. И, несмотря на все его усилия, сын стал таким будто в одночасье.

– Сынок?

Райли повернулся к нему, тут же смутившись от звука отцовского голоса. У Бобби подскочило давление, но он сдержал волну гнева, напомнив себе, что он – служитель Господа. Сладкий голос Джанет зазвенел у него в голове. Медом ты поймаешь больше мух, чем уксусом, дорогой.

Он прочистил горло.

– Послушай, знаю, сейчас ты не хочешь со мной разговаривать, но мне нужно понять причину твоего поступка.

Райли отступил назад, прислонившись к дверному косяку своей комнаты. Бобби знал этот маневр. Одно неверное слово, и его сын спрячется за дверь, закроется от него, а при необходимости – от всего мира. Господи, дай мне терпения и понимания…

– Насилие – это не выход, – продолжил Бобби, – каким бы правильным ни показалось тогда твое решение. Уверен, ты думаешь, что Джимми Корд заслужил это. – Он фыркнул, сдерживая смешок. – Учитывая то, что мне известно про его папашу, я ни капли не сомневаюсь, что сынок Ронни сделал что-то, заслуживающее этого. Но я хочу сказать, что ты не вправе судить кого-либо. Это…

Райли закатил глаза.

– Это право Господа, да, я знаю, пап. Теперь могу я идти? Скоро здесь должен быть Бен. Не хочу опаздывать.

– Подожди минутку, Райли. – Он положил руку на плечо сына и крепко сжал. – Твой поступок не останется без последствий. Так уж устроен мир. – Райли ощетинился на это высказывание. – Расслабься, я не собираюсь оставлять тебя без похода. Но нам придется придумать подходящее наказание.

– Хорошо, – сказал Райли. – Я переживу.

– Отлично, – улыбнулся Бобби. – Хочу, чтобы ты знал, что можешь поговорить со мной, сынок. Знаю, мы не во всем сходимся во мнении, и знаю, что не всегда даю тебе ответы, которые ты хочешь услышать, но я все равно буду тебя слушать.

– Пап, – сказал Райли, повторяя его жест и кладя ему руку на плечо. Ухмыльнувшись, мальчик посмотрел на него. Бобби хорошо знал этот взгляд и понимал, что его ждет. – Знаю. И если честно, ублюдок заслужил это.

Бобби шлепнул сына по губам, да так, что у того пошла кровь. Звук удара заставил их обоих вздрогнуть. Бобби отпрянул, ошеломленный своей реакцией. Однако Райли вытер рот и посмотрел на красную капельку на кончике пальца. Сморгнув слезы, он поджал губу, как раньше делала Джанет, когда сердилась.

– Я думал, что насилие – это не выход?

На ватных ногах и с разбитым сердцем Бобби Тейт вышел обратно в коридор. Он хотел извиниться, попросить у сына прощения, но огонь, бушующий глубоко внутри него, подсказывал не делать этого. «Ты заслужил это, маленький дерзкий говнюк».

Игнорируя это пламя, он протянул руку, чтобы утешить сына.

– Райли, я не… послушай, мне очень жаль. Я не должен был этого делать.

Но Райли не слушал его. Повесил рюкзак на плечо, выключил свет в своей спальне и, не сказав ни слова, побрел по коридору к лестнице. Бобби посмотрел ему вслед. Когда сын скрылся из вида, он тяжело вздохнул, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Посмотрел на крест, висящий на стене, ища утешения у своего Спасителя, но у Иисуса были дела поважнее.

4

Райли снял рюкзак с плеча и бросил на ступеньки крыльца, посасывая рану на губе и очень надеясь, что не будет припухлости или синяка. Меньше всего ему было нужно, чтобы другие дети смеялись над ним все выходные, тем более что там должна быть Рэйчел Мэтьюз. Опять же, в старой поговорке про девчонок, которым нравятся шрамы, наверное, была доля правды. Он сел на ступеньки крыльца и принялся просматривать сообщения на телефоне.

Десять минут назад Бен написал ему: «Уже едем!». Сам он в это время собирался в дорогу, опасаясь попасться отцу на глаза. Их конфронтация была неизбежна, хотя все прошло не так, как он ожидал. Райли не думал, что отец когда-нибудь ударит его, но теперь, когда у него пульсировала от боли губа, не то чтобы удивлялся этому.

Все эти воскресные проповеди были пустым сотрясанием воздуха. Действия отца доказали то, что Райли всегда знал в глубине души.

И все же боль, которую он чувствовал, проникала глубже, за пределы опухшей губы. Она ранила его гордость, его сердце, и когда Райли оторвался от телефона, то обнаружил, что окружающий мир будто затуманен. Он сморгнул слезы, вытер их рукавом и шмыгнул носом, подавив нарастающее желание расплакаться. В октябре этого года будет три года, как не стало Джанет Тейт, и с каждым днем ее отсутствия Райан чувствовал себя все более одиноким, все больше похожим на чужака в собственном доме.

– Проклятье, – пробормотал он, снова вытирая глаза. Как бы он ни старался сдержать слезы, они текли у него по щекам.

Я очень скучаю по тебе, мама. Хочу, чтобы ты была рядом.

Джанет любили в общине, и ее потерю чувствовали все, но, возможно, никто так сильно, как ее сын. Когда отец был слишком занят в церкви, Джанет находила время, чтобы помочь Райли с домашними заданиями, разговаривала с ним о прочитанном. И хотя мать не разделяла его музыкальных вкусов, она, по крайней мере, пыталась их понять.

Отец же, напротив, не принимал пристрастий сына, считая их актами неповиновения, и подталкивал его к тому, чтобы он посвятил свою жизнь служению церкви. Всякий раз, когда отец пытался установить с ним мало-мальский контакт, он будто преподавал какой-то библейский урок. Бобби Тейт считал сына частью своей паствы, и этот факт беспокоил Райли больше всего на свете.

– Эта долбаная церковь заботит тебя больше, чем я, – прошептал он, сковыривая с ногтя большого пальца лишний лак. – Послушала бы мама. Ты только и делаешь, что говоришь.

Громкий гудок вырвал его из задумчивости. Райли поднял глаза и увидел, как голубой церковный автобус медленно поворачивает на подъездную дорожку. Сидящий за рулем старший брат Бена, Дэниел, несколько раз просигналил, когда Райли поднялся на ноги. Громкие гудки прогнали тягостные мысли, тучей висевшие над головой, дав ему столь необходимое ощущение легкости. Он даже сумел улыбнуться, пока шел к автобусу.

– Райли?

При звуке отцовского голоса у мальчика похолодела кровь. Он оглянулся.

– Да?

– Будь осторожен, сынок. Я… – Бобби замолчал, нахмурившись и обдумывая слова. Немного подождал, затем помахал. – Желаю хорошо провести время. Я люблю тебя.

Райли вздохнул, проглотив рвущиеся наружу саркастические возражения.

– Я тоже тебя люблю.

Эти слова оставили горький медный привкус на языке. Райли повесил на плечо рюкзак и зашагал к автобусу. Поднявшись в салон, изучил схему рассадки. Мальчики впереди, девочки сзади. Садясь рядом с Беном, он поймал взгляд Рэйчел. Она улыбнулась ему, и он ощутил внутри знакомый трепет. «Увидимся позже», – подумал он, втайне надеясь, что она его услышит.

– Что с твоей губой?

– Ничего, – ответил Райли. Это слово тоже имело привкус меди.

5

Двадцать минут спустя, когда автобус Первой баптистской церкви ехал в южную часть города по направлению к шоссе Камберленд-Фолс, Джек Тремли припарковал свою «мазду» через дорогу от местечка под названием «Дэвлинс-он-Мэйн». Машины Чака он не увидел, поэтому подождал несколько минут, проверяя сообщения на телефоне. «Все в порядке?» – спрашивала его агент.

Джек напечатал краткий ответ: «Похищен местными. Заставили выступать в шоу уродцев. Пришли помощь» – и отправил сообщение со смайликом.

Солнце садилось, и на машину опустилась длинная тень. Через несколько минут вывеска ресторана загорелась ярко-красным неоном, обещая изысканные блюда и крепкие напитки. Джек поднял глаза, ошеломленный внезапным красноватым сиянием. Он попытался вспомнить, как выглядела Мэйн-стрит по вечерам. В целом, она вымирала. Раньше большинство заведений в это время уже закрывались. Однако теперь многие витрины на главной улице Стауфорда не гасли, а двери открывались.

В «Дэвлинс-он-Мэйн» вошли две пары и группа молодых женщин. Навстречу им вышел молодой человек в черном фартуке; мгновение спустя он стоял под уличным фонарем на углу и курил.

Джек несколько минут наблюдал за официантом, заинтересовавшись контрастом красного сияния и фосфорного света и тем, как сигаретный дым походит на ленивое щупальце, тянущееся с неба. Он пожалел, что не взял с собой блокнот для набросков, поэтому сделал снимок на телефон, чтобы использовать в дальнейшем как референс.

Чак Типтри припарковал БМВ на открытом пространстве позади «мазды» Джека. Через минуту они вошли в ресторан. Пока ждали, когда их разместят, Джек разглядывал обстановку. Место казалось слишком модным для такого крошечного городка, как Стауфорд. Помещенные в ниши светильники создавали тусклые ореолы вокруг столов, украшенных свечами и красными скатертями. В дальнем конце помещения ансамбль играл медленную кавер-версию песни Роя Орбисона «Во снах», и Джек с удивлением увидел, как перед маленькой сценой медленно танцуют две пары. Барная стойка располагалась в центре зала, все стулья были заняты посетителями, которые потягивали напитки, угрюмо смотрели в свои телефоны, с горечью размышляя над очередной прошедшей неделей.

Но что привлекло внимание Джека, так это изображение в рамке, висящее над одной из секций стойки, между меню напитков и серией фотографий различных знаменитостей. На репродукции была запечатлена бледная оглядывающаяся через плечо женщина, половину лица которой скрывали пряди красновато-каштановых волос. Накинутая на одну половину тела черная мантия была приспущена так низко, что на изгибе бедра виднелась татуировка с изображением щупальца. В одной руке женщина держала ярко-красное яблоко, которое протягивала падающей звезде, в то время как мир вокруг нее был охвачен пламенем.

Джек хорошо знал это изображение, так как неделями трудился над тем, чтобы уловить пропорции модели. Ее звали Одра Грей, и он спал с ней после каждого сеанса рисования столько раз, что уже думал, будто они что-то значат друг для друга. У него были целые альбомы с набросками ее спящей фигуры, запечатленной в ранние часы, когда кошмары заставляли его с криком пробуждаться ото сна. Она бросила его ради Западного побережья, обещающего ей славу, объяснив разрыв их отношений отсутствием у него успеха.

«Утренняя звезда» была его первой профессиональной продажей. Через шесть месяцев после этой сделки у него прошла первая выставка, он подписал контракт с Карли и стал вести переговоры о создании концепт-арта для будущего фильма ужасов. Последнее, что он слышал, это то, что Одра работала официанткой в клубе под названием «Гиады» на бульваре Сансет, но это было пару лет назад, задолго до того, как то место сгорело дотла. Снова увидев картину, с изображенной на ней грациозной фигурой Одры, он почувствовал горечь ностальгии – призрак душевной боли зазвенел цепями. «Надеюсь, у нее все в порядке», – подумал он.

Чак наклонился ближе и спросил:

– За столик или за стойку?

– За столик, – тут же ответил Джек. Он не ел с обеда, и от запаха еды на гриле у него заурчало в животе.

Когда они сели, Джек повернулся к Чаку и указал на картину.

– Похоже, здесь в городе у меня есть как минимум один поклонник.

Чак повернулся, оглядываясь на барную стойку.

– Да, действительно. Один из владельцев – твой фанат. Скоро она к нам присоединится.

– Она? – Джек удивленно выгнул бровь. – Я ее знаю?

– Спокойно, тигр. Ты не так все понял. И да, собственно говоря, ты ее знаешь.

– Действительно?

– Ага.

Джек улыбнулся.

– Ясно. Пока буду пребывать в напряженном ожидании. А что насчет другого владельца?

Чак просиял.

– Он прямо перед тобой.

Молодая энергичная официантка подошла к их столику.

– Здравствуйте, мистер Типтри. Сегодня вам как обычно?

– Конечно, Дарла.

После того как они заказали напитки, Джек откинулся на спинку стула и рассмеялся:

– Никогда бы не подумал, что ты предприниматель.

Чак пожал плечами.

– Каждый делает то, что может. Кстати, еда и напитки за счет заведения.

– Премного благодарен, – сказал Джек. – И давно ты владеешь этим местом?

– Уже несколько лет. Купил его у Здоровяка Рона Тасвелла, когда тот вышел на пенсию.

Хотя ресторан казался хорошим дополнением к городу, Джек почувствовал легкую грусть, узнав, что универмаг «Ронс» больше не работает. Раньше Бабуля Джини каждый август и январь возила его туда покупать одежду для школы. Он вспомнил, что у Большого Рона всегда была пригоршня соленых крендельков, и когда он говорил, изо рта у него во все стороны летели крошки. Если отбросить ностальгию, Джек не знал, что его больше удивило: то, что Здоровяк Рон Тасвелл не передал семейный бизнес своим сыновьям или то, что Чак Типтри стал владельцем ресторана.

– Примерно через год после того, как я купил его, нашел партнера, который помог руководить ремонтом. Мы открылись полтора года назад и с тех пор стабильно развиваемся. Тем более что местная общественность проголосовала за разрешение продажи спиртных напитков.

После того как Дарла принесла им напитки – «грязный мартини» для Чака и пиво для Джека – Чак придвинул Джеку листок бумаги.

– Вот номер подрядчика, о котором я говорил тебе ранее. Скажи, что ты от меня. Должен сделать тебе хорошую скидку за замену окон.

Джек взял записку и положил в карман.

– Спасибо, мужик. Мне удалось оттереть краску с облицовки и закрыть окна полиэтиленом, но не более того.

– Да, я так и думал. – Чак сделал глоток мартини. – Честно говоря, я немного удивился, когда ты позвонил. Мне показалось, что ты был расстроен. Все в порядке?

Джек провел кончиком большого пальца по горлышку бутылки, вспоминая мужчин в простынях возле бабушкиного дома. Это были воспоминания? Или полузабытые сны, искаженные течением времени, превращенные в тень, напоминающую реальность? Он не мог сказать. С той ночи прошло столько лет, за которые он совершенно забыл эту сцену. И ему уже казалось, что граница между сном и бодрствованием стерлась.

Ему хотелось верить, что это был сон ребенка с чрезмерно активным воображением, хотя в глубине души подозревал, что это не так. Детали были слишком яркими, воспоминания – слишком реальными.

– Джек? – Чак забарабанил пальцами по столу. – Ты со мной, дружище?

– Да, – ответил Джек, выходя из задумчивости. – Извини. Я был в другом месте.

– Я заметил. Спрошу еще раз: все в порядке?

Джек сделал глоток пива.

– Да, я в порядке. Тяжелый был день. Ты же знаешь, каково это. Долгая поездка, эмоционально истощающая процедура утверждения завещания, все, как обычно.

– Выпьем же за это, – сказал Чак, поднимая бокал. Они чокнулись и рассмеялись, но эта веселость не помогла погасить разгорающийся в Джеке страх. Страх, что ему рано или поздно придется вернуться в дом своей бабушки и перебрать ее вещи. От одной только мысли об этом он чувствовал себя упырем, грабящим могилы.

– Подожди, – сказал Чак, поднимаясь на ноги. – Привет, Стеф. Мы здесь.

Джек поднял глаза и увидел, что к их столику неспешно приближается знакомая кудрявая брюнетка. У нее были татуировки на обеих руках, пирсинг в бровях и носу, а губы накрашены помадой сливового цвета. Он узнал ее по рекламному щиту, который заметил по дороге в город. Они встретились глазами и смотрели друг на друга какое-то время, пока их не осенило. Он узнал ту ухмылку.

– Ни хрена себе, – пробормотал он. – Стефани? Это действительно ты?

– Привет, незнакомец. Обними меня.

Воссоединившиеся братья и сестры принялись вспоминать за едой и напитками события последних двадцати лет. Чак потчевал их рассказами о своей вакханалии в юридической школе, когда он сдал экзамен на адвоката штата со второй попытки, поскольку в первый раз пришел со страшного похмелья. У него было много подруг и ни одной жены, и этой статистикой он, похоже, гордился.

Стефани рассказывала про годы после колледжа, как изучала тележурналистику и мечтала открыть собственную радиостанцию. Казалось, у обоих дела идут неплохо, и Джек обратил внимание на этот факт. Стефани допила вторую порцию виски с лимоном и пожала плечами.

– Все относительно, Джеки. Сейчас рекламодатели нас любят, но все может резко измениться, понимаешь? Если «Бригада Иисуса» добьется своего, с «Рогами» будет покончено.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джек.

– Они получают угрозы, – вклинился в разговор Чак.

Стефани стиснула челюсти и подняла палец вверх.

– Мы проповедуем дьявольское евангелие, развращаем невинных детишек музыкой Люцифера!

Чак рассмеялся.

– Как это написали в «Трибьюн»? «Сатанинская порнография» или что-то в этом роде?

– Дамы из Первой баптистской церкви выкупили в газете целую полосу, в попытке заручиться поддержкой голосов, чтобы закрыть нас. Но это не сработало. Детишки любят нас!

Джек улыбнулся, вспоминая утреннюю шумную проповедь Рут. Он хотел уже рассказать о ее комментариях Стефани, но передумал и вместо этого сменил тему.

– Что насчет Бобби? Или Зика?

– У Бобби, по большей части, все хорошо, – ответил Чак. – Сейчас он настоятель Первой баптистской церкви. Вот только с Райли у него полно хлопот. С тех пор как умерла Джанет.

Джек моргнул, воздух вышел из него, как из проколотого воздушного шара.

– Джанет умерла?

– Рак, – вздохнула Стефани. – Бедняга воспринял это спокойно, но без нее он превратился в пустую оболочку. Я изредка помогаю с Райли, но Бобби почти не разговаривает со мной, поскольку считает, что я оказываю на его сына дурное влияние. Чак тоже поддерживает связь.

– Пытаюсь, – сказал Чак, – но иногда до него трудно достучаться. Парень зарывается в своей церкви. Вы же знаете, как это бывает.

Все мрачно кивнули и слегка отстранились от столика, собираясь с мыслями. Джек подумал о покойной жене Бобби, Джанет, и выпил пива в память о ней. Они никогда не встречались, но он слышал о ней и о том, как счастлив был с ней Бобби. Новость о ее смерти все равно стала для Джека ударом.

Его мысли вернулись к Зику, и он снова спросил. Стефани и Чак переглянулись, словно спрашивая друг друга: «Ты ему скажешь или я?»

Наконец, Стефани заговорила, доставая стебелек от вишенки из пустого бокала.

– У Зика плохи дела. Наркотики. Мет, по-моему. С тех пор как он связался с Вэйлоном Парксом…

– С Вэйлоном Парксом? – усмехнулся Джек. – Господи, этот парень еще жив?

– Угу, – ответил Чак. – Трудно поверить, не так ли? Этот парень нюхал кокаин, когда учился в начальной школе. И Зик, ну, ты же знаешь, он никогда не отличался умом…

Джек кивнул.

– Да, парень всегда ходил в летнюю школу, чтобы не остаться на второй год. Он же жил со Сьюзан какое-то время?

– Да, это так, Джек. – Сьюзан Прюитт подошла к их столику, появившись из толпы посетителей. На ней был вечерний наряд – узкое черное платье и высокие кожаные сапоги. Джек взглянул на нее, ошеломленный столь внезапным появлением. Чак поднял свой бокал.

– Добрый вечер, Сьюзан.

– Не знала, что будет вечеринка, – улыбнулась она и бросила на каждого холодный взгляд, словно проверяя их решимость и смотря, кто сникнет первым. – Наверное, я пропустила приглашение.

– Все не так, – сказал Джек, сдвигаясь в сторону. – Присоединяйся.

– О, все в порядке, Джеки. Я здесь все равно не одна.

Прежде чем он успел спросить, высокий парень в темно-синей полицейской форме подошел к ней и обнял за талию. Падающий сверху свет попал на его нагрудный значок, высветив написанную заглавными буквами фамилию «БЕЛЛ». Джек какое-то время смотрел на значок, прежде чем его взгляд пополз вверх, по бочкообразной груди человека, которого он когда-то считал неадекватным.

С возрастом Оззи Белл не стал другим, разве что над ремнем у него теперь нависало огромное пузо. Дерзкая ухмылка, казалось, зацементировавшаяся на лице за счет жесткой линии подбородка, заостренный нос и ледяные глаза совершенно не изменились и пугали так же, как и в последний раз, когда Джек видел его. Тот факт, что кто-то счел нужным избрать этого человека главой полицейского управления Стауфорда, пугал не меньше. И Джек представил, что Оззи будет смотреться так же естественно в черной форме с железным орлом и свастикой. Зиг хайль, герр Белл.

Только эта форма давала власть придурку, терроризировавшему и покалечившему несчетное количество одноклассников Джека. Глядя на него снизу вверх, Джек снова почувствовал себя пятнадцатилетним беззащитным подростком и пожалел, что не может улизнуть незамеченным.

– Добрый вечер, – сказал Оззи, кивая Чаку и Стефани. Когда его взгляд упал на Джека, он замер. – Будь я проклят. Джек Тремли. Со школы тебя не видел. Ты по-прежнему «пачкун»?

Над столиком повисла тишина. Оскорбление Оззи будто высосало из всех воздух. Джек медленно выдохнул через нос и, улыбаясь, кивнул. Он услышал у себя в голове голос своего агента: Не надо, Джек. Забудь.

Только он не сможет. Прошло двадцать лет, а этот парень все еще пытался доказать свое превосходство над ним, как в старые времена? Нет. Уже нет.

– Ага, Оз, – ответил он. – Я по-прежнему «пачкун». А ты, я вижу, по-прежнему имбецил. Рад, что ты нашел себя. Кстати, фашизм тебе идет.

Лицо у Оззи вспыхнуло, щеки покрылись красными, похожими на кровоподтеки пятнами. Он улыбнулся, открыв рот, чтобы ответить, но Сьюзан положила руку ему на плечо.

– Брось, – сказала она. – Давай оставим их в покое. Все равно я уже слишком много выпила. Ты же отвезешь меня домой? – Встав на цыпочки, она чмокнула Оззи в подбородок, и щеки у него посветлели.

Чак снова поднял бокал.

– До скорого, шеф.

Глядя им вслед, Джек закусил губу, чтобы не сказать чего-то еще. Стефани наклонилась вперед и смущенно улыбнулась.

– А ты по-прежнему бузотер, Джек Тремли. И мне это нравится. Добро пожаловать домой.

6

Зик пожалел, что не остановил своего друга у моста. Конечно же, он сомневался в невежестве Вэйлона. Но Зик был взрослым человеком, а монстр, преследовавший его во сне, давно умер. Меньше всего он хотел выглядеть в глазах друга трусливым слабаком. Да и что плохого в том, если они разобьют лагерь на старом участке? Что такого, если проведут пару дней в лесу возле места страшного массового самоубийства? В любом случае, все то дерьмо, которое случилось в его детстве, вероятно, было чередой ночных кошмаров. Возможно, в их основе была доля правды. Но детское воображение – существо дикое и жестокое, способное утащить невинную правду в темноту, чтобы сожрать ее.

Эта ложь не могла прогнать холодок, постоянно пробегающий по коже, пока они шли пешком в заброшенную деревню. Даже когда они обустраивали кухню в одной из хижин, даже когда пот катился по его шее, спине и затекал между ягодиц, этот холод проникал глубоко в мозг. Зик дважды останавливался из-за неконтролируемой дрожи. Случись такое в другой день и в другом месте, он подумал бы, что заболел.

«Тебе страшно, мальчик. Точно так же, как тогда, когда ты просыпался ночью, промокший от пота и кричащий, что пастор идет за тобой, чтобы скормить своему богу. Его бог был голоден, всегда искал тебя в темноте, полз к тебе, пытаясь лизнуть своими многочисленными языками, пытался вгрызться в тебя своими многочисленными зубами…»

Зик вздрогнул, прогнав от себя голос своего деда, собрался с мыслями и сосредоточился на работе. Они с Вэйлоном следовали инструкциям, найденным в Интернете, работали при свете фонарика, когда остались без солнечного света. И хотя мыслями Зик был где-то в другом месте, дрожь не прекращалась.

Когда все было настроено, Вэйлон предложил сделать перерыв перед тем, как включить горелку.

– Дай мне фонарик, – сказал он, – мне нужно пойти отлить.

Зик замешкался. Холодный шип вонзился ему в живот, наполнив таким страхом, от которого сжался кишечник и съежились яички.

– Не уходи далеко, – сказал он и тут же почувствовал себя глупо.

Вэйлон поднес фонарик к лицу и высунул язык.

– Спасибо, папочка. Постараюсь не попасться страшилищу.

Зик издал легкомысленный смешок, но когда Вэйлон вышел из хижины, оставив его сидеть одного в темноте на старом складном стуле, страх усилился. Минуту спустя он услышал, как Вэйлон ругает мух, забредая все глубже в деревню.

А затем наступила тишина, лишь жужжали вдали ночные насекомые да шелестели на слабом ветру листья деревьев. Зик ждал, пока глаза привыкнут к темноте, следя за контурами гнилой, грубо сколоченной двери, косо висящей на петлях. Пол был покрыт землей и листьями, а время от времени усиливающийся ветерок доносил прелый запах звериного помета. В дальнем углу хижины лежал старый матрас, покрытый темными пятнами и смердящий плесенью.

Зик задался вопросом, как, черт возьми, кто-то мог обитать здесь, в лесу, без водопровода и электричества. Конечно, люди жили так тысячи лет, но лишь потому, что у них не было выбора. Тот момент, когда человек получил в свое распоряжение свет и свежую воду, чтобы, когда нужно, он мог помыть себе задницу, стал настоящей поворотной точкой в истории цивилизации.

– И все же мы годами жили здесь. Мама, ты выжила из ума.

Воспоминания Зика о матери напоминали выцветшие снимки, окаймленные темными виньетками и обгоревшие по краям. Она так часто избивала его, что он думал, будто она его ненавидит, хотя говорила обратное. «Ты особенный, – всегда говорила она ему. – Ты – один из избранных Господом».

Он не чувствовал себя избранным. Его жизнь была нарезкой колоссальных провалов, чередой тихих трагедий. Все остальные выжившие дети из «Стауфордской шестерки» пошли дальше и чего-то добились. Но не Зик. Вместо того чтобы гулять в городе с девушкой или быть дома с семьей, он сидел на корточках в заброшенной хижине посреди глуши, готовясь варить партию «грязного» метамфетамина. Если и он должен был сделать что-то важное, то опоздал на этот автобус как минимум на пару часов.

«Один из избранных Господом, – подумал он. – Пошло все на хрен».

Как все эти люди могли быть такими невежественными? Он едва помнил их лица, но не забыл их беззаветную преданность, их радость и блаженство всякий раз, когда его отец говорил перед толпой. Он задавался вопросом, как столько людей смогло отказаться от всего, доверившись слову простого смертного.

Вот только, Эзикиел, это был не простой смертный. Это был твой отец. Твой спаситель. Он был словом, голосом и рукой Господа. Был. И есть. Однажды наступит расплата, о да, поскольку твой отец не закончил свои дела. Прямо сейчас он выбирается из ада и как спаситель еретиков возвращается домой, чтобы освободить свой народ.

Рассудок Зика погружался во тьму, и его воображение снова стало играть с ним злые шутки. Это призрачное поселение тревожило его, заставляло нервничать как никогда раньше. Он чувствовал себя нарушителем, забравшимся на кладбище. Люди, которые снялись с насиженных мест, распродали все свое имущество и отдали вырученные деньги отцовской церкви за обещание построить посреди леса утопию, все они умерли здесь. Их духи будут бродить здесь всю оставшуюся вечность, рука об руку, снова и снова проигрывая последние мгновения своей жизни.

– Хватит, – произнес Зик, не обращая внимания на стук своих зубов. – Ты пугаешь сам себя.

Возможно, дело в темноте. Возможно, в том, что он в пустой деревне мертвецов. Возможно, в том, что его друг до сих пор не вернулся.

Вот дерьмо.

Зик встал и осторожно подошел к дверному проему. Выглянул наружу. Лунный свет сочился сквозь деревья, освещая тропу, проходящую через заброшенный лагерь.

– Вэйлон? – Лес шелестел и дышал вокруг него. Зик прочистил горло и позвал громче: – Вэйлон, хватит валять дурака, мужик.

Лес не ответил, его друг тоже молчал. Холодок снова пополз по нему, заставив дрожать целую минуту, пока он не взял себя в руки.

«Это глупо, – подумал он. – Ты пугаешься на ровном месте. А тот придурок спрятался где-то там и смеется над тобой. Он с самого начала знал, что́ это место значит для тебя, и привез тебя сюда, просто чтобы поиздеваться над тобой».

– И у него получилось, – пробормотал Зик. Лес впитал голос, заглушив первобытными звуками природы – стрекотом сверчков, писком грызунов в кустах ежевики, шелестом листьев на ветру, слишком холодном для этого времени года. Он снова окликнул Вэйлона и подождал, слушая тяжелый стук сердца у себя в груди.

Раз одна тысяча.

Два одна тысяча.

Три одна тысяча.

Четыре одна тысяча.

Утробный крик разорвал ночь, уничтожая всякую надежду на то, что это была шутка. С бешено колотящимся сердцем, ковыляя на ватных ногах, Зик выбрался из хижины под искаженный лунный свет. Он снова позвал Вэйлона, но друг молчал. Лес поглотил его крики так же легко, как и рассудок. Тусклый свет луны спроецировал на подлесок призрачные, похожие на марионеток тени. Все шевелилось вокруг, движимое ветром, а постоянный шелест листвы наполнял голову змеиным шипением.

Растерянный, с сердцем, охваченным ледяным ужасом, который он не испытывал с детства, работая ногами как поршнями, Зик Биллингс заставил себя двинуться в темноту. Он проследовал по смутным очертаниям тропы через центр деревни, мимо дюжины заросших построек, чьи грязные окна были заполнены лицами мертвецов. Он видел их краем глаза, пока бежал, говоря себе, что их там нет, что это игра лунного света и древесных ветвей, дополненная бурным воображением.

Его стремление найти Вэйлона подпитывалось желанием покинуть это место, навсегда забыть безмолвные воспоминания о рабстве и проклятии, отбросить их обратно в темные залы своих кошмаров.

Поэтому он бежал. Бежал, пока призрачная рука не сдавила ему ребра, сжимая их все сильнее с каждым шагом. Бежал, пока сердце не начало дымиться, а легкие не объяло огнем. Обливаясь слезами, он несся к прогалине. Каждый шаг давался труднее, чем предыдущий. И когда ноги запнулись о гнилую кору лежащего на пути бревна, он с удовлетворением воспринял свое падение. Твердая, пахнущая плесенью почва и мягкая трава соприкоснулись с его лицом.

Оттолкнувшись от земли, Зик поднялся на колени. Вытер глаза, и, когда зрение, наконец, прояснилось, сердце у него ушло в пятки.

– Нет, нет, нет, только не здесь. Где угодно, только не здесь…

В центре прогалины возвышался холм Кэлвери-Хилл, старая каменистая тропа на его склоне заросла сорняками. Церковь, конечно же, давно исчезла, сгорела дотла несколько десятилетий назад, но ее призрак остался стоять в окне его воображения.

На небе, прямо над холмом, словно немигающее Божье око висела полная луна. Его голову заполнили слова Сьюзан, воспоминания из того далекого времени, когда мир еще имел для него какое-то подобие смысла. Сегодня полнолуние.

Зик стоял на коленях, таращась на безмолвный монумент из своего детства, недоверчиво наблюдая, как дышит лунным светом земля. Он был настолько зачарован этим зрелищем, что не заметил у края зоны видимости какое-то движение.

За спиной у него раздалось хлюпанье. Чавканье, треск и хруст. Шип страха впился ему в живот, наполняя парализующим холодом, высасывая последнюю каплю решимости. Зик медленно повернул голову на звуки, сердце у него снова бешено забилось, когда он увидел огромную тень, склонившуюся над мертвым стволом.

Тень сдвинулась с места, позволив лунному свету упасть на бревно, и Зик замер от ужаса.

На траве, распластавшись, лежал Вэйлон. Одна нога вывернута под неестественным углом назад, остекленевшие глаза устремлены в безразличное небо, а на лице застыла причудливая гримаса агонии. Рубашка у него была разорвана, а в груди зияла кровавая дыра. От теплых внутренностей поднималась тонкая струйка пара.

Тень сунула руку в зияющую полость, отломила одно из ребер и принялась высасывать костный мозг.

– О боже, – пробормотал Зик. Его слова скорее походили на хрип, и тень услышала его. Она подняла голову и повернулась к нему, явив лицо, заляпанное грязью и кровью. В сальных волосах твари копошились черви, ползали по лбу вокруг старой огнестрельной раны. Хрустя ребром Вэйлона, тень посмотрела на Зика. Глаза у нее светились – две сапфирных сферы, парящих в темноте.

Зик Биллингс воочию встретился с лицом из своих кошмаров и пронзительно закричал.

Джейкоб Мастерс сверкнул мрачной улыбкой и прохрипел:

– Мой маленький агнец.

Глава восьмая

1

Лунный свет сочился тонкой пеленой в открытое окно спальни, и Сьюзан Прюитт стояла в его сиянии, отчего ее обнаженное тело покрылось бледным блеском. Оззи застонал во сне и попытался перевернуться, но его рука все еще была прикована к стойке кровати, и он замер под неестественным углом, с опущенной к груди головой. Из носа у него вырвался раскатистый храп.

Она посмотрела на него, нахмурившись. Сколько времени, – задалась она вопросом, – потребуется, чтобы он так задохнулся? Или просто задушить его подушкой? Она проиграла в уме последующий разговор: Да, офицер, он был в порядке, когда мы легли спать, хотя и немножко храпел. Нет, он никогда не ходил на исследование сна, хотя я постоянно говорила ему сделать это. Говорят, сонное апноэ – это тихий убийца, но…

От очередной трели храпа, заполнившей комнату, пол завибрировал у нее под ногами.

«Возможно, и не такой тихий», – сказала себе Сьюзан, чувствуя внезапное тепло между ног. Она подумала о том, чтобы разбудить его и устроить новую «скачку», но выпитые им в баре шоты уже сотворили чудеса. Он полчаса пытался добиться эрекции, но к тому времени она уже спала – жар ее желания угас, сменившись холодной влажной скукой. Такое воздействие на нее оказывал Оззи Белл. И она праздно задалась вопросом, как такой здоровяк, столь высоко отзывавшийся о своих способностях, может быть таким скучным.

«И иметь такой маленький член, – подумала она, ухмыльнувшись. – Хотя даже маленькие вещи имеют свое предназначение».

Жители Стауфорда любили почесать языком. И в последнее время предметом этой болтовни становились многочисленные вечера, которые она проводила в городе вместе с Оззи.

Шеф нашел себе милую девушку для серьезных отношений…

О, но разве она не из бедных детей из той церкви…

Она из «Стауфордской шестерки», верно…

Может, шеф Белл найдет себе кого-нибудь получше, кого-нибудь с прошлым почище…

Работая в бургерной, Сьюзан была знакома с самыми разными сплетнями, что было одной из причин, по которой она занимала эту должность последние шесть лет. Ее поражало то, сколько всего можно узнать, просто притворившись, что не слушаешь. Праведные стауфордские баптисты любили почесать языком. Она не думала, что их пустые сердца могут вмещать столько секретов.

– Пусть болтают, – прошептала она в пустоту, снова переводя взгляд на луну. Ее наперсница, сияющий портал и проводник. Сколько разговоров она провела с луной? Бесчисленное множество, конечно же. Но о своих сердечных желаниях не осмеливалась говорить с кем-либо еще, даже с Оззи. Стауфорд не умел держать язык за зубами. И ей меньше всего нужно было, чтобы ее заклеймили ведьмой, как Имоджин Тремли. Но луна будет ее слушать и не будет осуждать. Луна присматривала за ней, направляя в делах, которые можно творить лишь в сумеречные часы. Сквозь ее немигающее око с ней говорил отец. Рассказывал свои секреты. Посвящал в свои планы. И она ждала.

Через луну отец повелел ей возлечь с начальником городской полиции. Он станет твоими глазами и ушами. Будет твоим щитом. И, как послушная дочь, она делала это уже несколько месяцев, глотала семя Оззи. Чтобы угодить своему ухажеру, открывалась ему в тех местах, куда он не должен был проникать.

Через луну отец повелел ей осквернить дом той еретической ведьмы. Надругаться над местом, где она родилась. И над местом, где она гниет в земле. И как послушная дочь, она поехала в хозяйственный магазин и купила баллончики с краской. Пометила старый викторианский дом на окраине города, а затем надгробие Имоджин. Вот только она слышала, что кладбищенский смотритель обнаружил ее граффити и смыл краску с отделанного гранита. Через несколько дней Сьюзан поехала на кладбище, чтобы закончить свою работу, но увидела там Джека Тремли. И эта встреча ошеломила ее. Она вовсе не ожидала, что он вернется. Хотя не важно. Она продолжит делать то, что велит отец.

Через луну он повелел ей ждать. Когда все еретики сгниют и луна снова станет полной, я вернусь к тебе, дочь моя. Мы построим рай на пепелище этого мира.

И, как послушная дочь, она ждала, отмечая в своем календаре дни до первого полнолуния после того, как Имоджин Тремли была предана земле.

Ждала, глядя на белое око, серебрящее ее тело, разум и душу. Мягкий ветерок шелестел листьями деревьев за окном и наполнял комнату прохладным воздухом. Ее тело покрылось гусиной кожей, а соски затвердели. Она обвела луну пальцем, мысленно формируя священный полукруг.

Капля крови упала на ноготь большого пальца ноги. Сьюзан опустила глаза, гадая, не снится ли ей все это, но тут пролилась еще одна кровавая слеза.

Она посмотрела на луну, на свою протянутую руку, на палец и заметила на запястье кровавый полукруг. Из-под кожи сочились кровавые слезы, следуя чернильным штрихам татуировки, которую она сделала несколько лет назад. Символ, который ее отец выжег у себя на лице, прежде чем та ведьма отняла у него жизнь. Сьюзан в благоговении уставилась на кровоточащую рану на запястье. Глаза наполнились слезами.

Я приду снова, мой маленький агнец. Я был и я есть.

– Ты будешь всегда, – всхлипнула она, давая волю слезам и опускаясь на колени. Кровь текла из раны, забрызгивая ее бедра и пол вокруг, образуя поллоковскую картину, изображающую жертвоприношение и преданность.

Сьюзан с мольбой подняла к окну окровавленную руку. Улыбнулась и сказала:

– Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы.

Луна ничего не ответила ей.

2

Луна ничего не сказала и Зику, несмотря на его мольбы и крики. Отец встал перед ним, заслоняя собой лунный свет, и провел покрытой коркой грязи рукой по его волосам. Зик задрожал от его прикосновения, от грубой текстуры крошащихся отцовских пальцев по коже у него пошли мурашки. От затхлого запаха могилы, зловония гнили, десятилетиями лежавшей под слоем золы и земли, закрутило живот. И он дважды давился желчью, угрожающей вырваться наружу.

Мысли в голове у Зика бешено кружились, он был не в силах поверить в реальность происходящего. Его отец умер. Он видел, как Имоджин Тремли всадила одну пулю ему в грудь, а другую – в голову. Видел, как она разрядила весь барабан в истекающий кровью труп отца. Эта гротескная сцена преследовала его всю жизнь, мучая недосыпом и депрессией.

И все же отец стоял сейчас перед ним, покрытый коркой грязи и залитый кровью Вэйлона. Глаза Зика наполнились слезами.

– Не плачь, мой агнец. – Голос Джейкоба был сухим и хриплым, похожим на шелест травы и почвы, выдуваемой ветром с парового поля. – Твой друг добровольно отдал свою жизнь господу. Причащение плотью и кровью. – Он вытер подбородок и улыбнулся. – Нас ждет великий праздник.

Джейкоб схватил Зика за нижнюю челюсть и приподнял ему голову. Зик заставил себя посмотреть в светящиеся голубые глаза твари, некогда бывшей его отцом. Черные черви, прилипшие к лицу преподобного, шарили в воздухе, совершая судорожные круговые движения. Они словно чувствовали слезы Зика и его горе. Словно пробовали на вкус его страх.

– Но я должен знать, маленький агнец, что стало с идолом нашего господа?

Зик не знал, что ответить, он даже не понимал, о чем Джейкоб говорит. Голос подвел его, заставив издать лишь что-то похожее на глухой кашель. Джейкоб схватил сына за щеки и сжал.

– Где идол, дитя?

Но Зик не смог ответить. Вместо этого он стал кричать до боли в горле, взывая о помощи, которая не придет.

Джейкоб Мастерс прижал руку к лицу Зика, заглушая крики своего плачущего, напуганного ребенка. Черные черви, ползающие по коже Джейкоба, лезли Зику в рот, нос и глаза. Мир потемнел, погас, как спичка, но Зик продолжал чувствовать, как толстые пульсирующие существа медленно проникают в его разум.

– Ты поможешь мне найти его, – сказал Джейкоб, проводя почерневшим, раздутым языком по обугленным зубам. – И мы построим рай вместе.

Зик ничего не сказал, его рот был полон земли, червей и вязкой свернувшейся крови со вкусом нефти и тлена. Но он услышал, как в голове, в темноте за глазами, зудящими от прикосновения комковатых ползучих тварей, раздался его голос: «Да, отец. Давай же построим рай вместе».

Джейкоб улыбнулся лунному свету, и круглый знак у него на лбу закровоточил.

3

– Итак, детки, хотите услышать страшную историю?

Брат Бена Тасвелла подкинул дров в костер и дьявольски ухмыльнулся, когда взлетевшие вверх искры растворились в ночи. Извивающиеся в танце языки пламени отбрасывали колышущиеся тени ему на лицо. Бен подумал, что в свете костра Дэниел выглядит как сумасшедший, и неожиданно для себя повторил ухмылку старшего брата. Его улыбка слегка дрогнула, когда он взглянул на Райли и увидел, что его друг, не обращая внимания на огонь, нашептывает что-то на ухо Рэйчел Мэтьюз, и при этом они держатся за руки. Бен отвернулся.

Остальные ребята из молодежной группы возликовали, чем единогласно проголосовали за «страшилки» у костра. Дэн Тасвелл жестом указал на огонь.

– Тогда все сюда. У меня есть для вас одна очень страшная история. – Дэниел подмигнул другой сопровождающей, Гленде Мартин, еще одной студентке колледжа, приехавшей на уик-энд. Она уловила намек Дэниела и ненадолго скрылась в тени. Вернувшись, Гленда держала в руке маленькую черную сумку. Отдав ее Дэниелу, она присоединилась к группе у костра.

Бен наклонился вперед, пытаясь привлечь внимание брата и молча выражая свое любопытство. Что в сумке? «Скоро, – подумал он, – они все узнают». Но, как младшему брату рассказчика, ему нередко делалось исключение, и он хотел быть посвященным раньше остальных детей.

Если Дэниел и заметил любопытствующий взгляд брата, то не подал виду. Вместо этого сунул в сумку руку. Оранжевый свет от костра отражался у него в очках, вызывая ассоциации с хеллоуиновской тыквой-фонарем.

– Вы готовы?

Наевшись зефирками и напившись теплым какао, члены молодежной группы Первой баптистской церкви сгрудились вокруг костра и обратили все свое внимание на Дэниела. Все, кроме Рэйчел и Райли. Они обменивались тихими смешками. Бен пытался привлечь внимание брата, пытался заставить его посмотреть на юную пару, но тот не замечал его, поскольку был слишком занят своим монологом.

На мгновение Бену пришла в голову мысль настучать на Райли по возвращении в город. Он был уверен, что преподобному Тейту будет не слишком приятно услышать, что его сын провел выходные, уединившись с Рэйчел Мэтьюз, но затем щеки у него вспыхнули от стыда. «Нельзя так поступать с другом, – произнес внутренний голос. – Особенно после того, как он сегодня спас тебя от Джимми Корда».

Бен вздохнул. Он был обязан Райли. Все произошло так быстро. Сперва Джимми загнал его в угол – он даже уже не помнил, из-за чего. Затем появился Райли с обеденным подносом. А потом Джимми истекал кровью, а Райли улыбался, и…

– Бен?

Он поднял глаза, вырвавшись из задумчивости.

– Да, Дэн.

– Не отвлекайся, хорошо? У меня здесь почасовая оплата.

Гленда Мартин хихикнула, но остальные дети сохраняли молчание. Бен кивнул брату, чтобы тот продолжал.

– Итак, когда-то здесь была церковь. Много лет назад, до того как в Холли-Бэй построили плотину. Кто-нибудь из вас знает это?

Дети молчали, но Бен вдруг почувствовал, что едва сдерживает волнение. Он слегка подался вперед, испытывая нетерпение. Краем глаза увидел, что Райли, наконец, переключил свое внимание на Дэниела, но мрачное выражение его лица уже говорило о многом.

– Полагаю, что нет. Сейчас мало кто говорит об этом. Не так много их осталось. Дэниел позволил зловещим словам ненадолго повиснуть в воздухе, пока вытаскивал руку из сумки. Белый порошок просыпался сквозь пальцы и оживил пламя. Оранжевый всполох осветил лица детей, и они с благоговейным трепетом переглянулись.

Друг Бена, Тоби Гилпин, пихнул локтем его в руку. Затем, наклонившись, прошептал:

– Чувак, я не знал, что твой брат волшебник.

– Я тоже, – тихо ответил Бен, больше себе, чем другу.

– Эта старая церковь стояла в паре миль отсюда, – продолжил Дэниел. – Здесь, в этом лесу, недалеко от Девилз-Крик-роуд. Раньше там собиралась небольшая группа жителей Стауфорда, и старый служитель по имени Джейкоб Мастерс читал им проповеди про адский огонь и серу. Мой дед называл это «старинной верой». Здесь, в этом лесу, брат Мастерс построил для своих людей целую общину, чтобы они могли совершать свои обряды, не боясь, что им помешают.

Дэниел Тасвелл сделал паузу, скорее для того, чтобы перевести дыхание, чем чтобы усилить эффект, и где-то вдали ухнула сова, заставив некоторых детей вздрогнуть. Прочистив горло, он продолжил.

– Как бы то ни было, пошли слухи, что здесь, в этом лесу, происходит поклонение дьяволу. Люди слышали всевозможные истории о принесении в жертву животных, о странных звуках и свете после захода солнца, о песнопениях и людях в мантиях. Я был совсем юным, когда впервые услышал эти истории, не старше, чем ты сейчас, Бен.

Все дети посмотрели на него, даже Райли. У Бена вспыхнули щеки.

– Все знали, что нельзя ходить в Девилз-Крик. В городе у Джейкоба Мастерса была репутация человека, который немного слетел с катушек. Как и у всех его последователей. Его евангелие отличалось от того, которое мы изучаем по воскресеньям в Первой баптистской церкви. Со временем слухи продолжали множиться, пока однажды не начали пропадать дети.

Члены молодежной группы тревожно переглянулись. Гленда Мартин заерзала на месте и зажала рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Теперь все они были целиком во власти Дэниела.

– Одно наложилось на другое, и вскоре жители Стауфорда собрали толпу. Поехали к церкви Джейкоба, сюда, в лес. И знаете, что они обнаружили?

Бен подался вперед, вслушиваясь в каждое слово брата. Тоби сделал то же самое, как и все остальные. Все, кроме Райли, который теперь сидел, скрестив руки. Глаза у него горели от гнева – такие Бен видел у него лишь однажды, ранее этим днем.

– Они обнаружили пропавших детей – то есть их части, подвешенные на деревья, как китайские колокольчики. Слухи были правдой, и добрые люди Стауфорда начали действовать слишком поздно. Они схватили последователей Джейкоба, чтобы отвезти в город и судить за убийство, но прежде, чем уехать, подожгли церковь.

– Все было не так, – пробормотал Райли, но лишь Рэйчел и Бен услышали его.

Дэниел сунул руку в сумку и достал еще одну пригоршню белого порошка. Прежде чем его брат бросил порошок в огонь, Бен понял, что это: сухие сливки для кофе. Ранее днем он видел банку в сумке брата и еще удивился, поскольку Дэниел никогда не пил кофе. Лицо Бена расплылось в улыбке, пока он наблюдал, как брат вызывает из костра очередную вспышку пламени. Дэниел Тасвелл подождал, когда огонь уляжется. Он облизнул губы, посмотрел на лица слушателей, после чего продолжил.

– Когда они подожгли здание, старик находился внутри. Мой дед говорил, что крики, доносившиеся из церкви, не принадлежали человеку. Было в них что-то звериное. Когда церковь сгорела дотла, те, кто не уехал, принялись рыться в золе в поисках останков Джейкоба, но так ничего и не нашли. В тот день старик Мастерс исчез, но если будете внимательно прислушиваться в холодные осенние ночи вроде этой, то, как говорят, сможете услышать его крики… Что это там такое?

Брат Бена вскочил на ноги и захихикал, когда вся группа детей взвизгнула от ужаса. Охваченные секундной паникой, они стали всматриваться в тени невидящими от костра глазами, пытаясь разглядеть фигуру злого Джейкоба Мастерса, убийцы детей. Конечно же, его там не было. Бен за милю почуял уловку брата, но подыграл, имитируя удивление, после чего захохотал вместе с ним.

– Очень смешно, Дэн. – Тоби оглянулся на Бена. – Твой братец – отстой.

– Как скажешь, – ухмыльнулся Бен. – Видел, ты чуть из ботинок не выпрыгнул.

Гленда Мартин хлопнула в ладоши.

– Ладно, дети. Утром нас ждет долгий поход, поэтому вы все должны немного поспать. Давайте возвращайтесь в свои палатки. Пора баиньки.

Дети начали расходиться, но Райли остался сидеть. Бен проследил, как он попрощался с Рэйчел, быстро подмигнув ей, после чего она побежала вместе с другими девочками к их палаткам.

Дэниел окликнул его.

– Эй, Бен, помоги мне погасить костер.

Послушавшись брата, тот принялся запихивать ногой землю в кострище. Огонь почти потух, когда из темноты появился Райли.

– Дэниел, – сказал он, – все было не так.

Дэниел усмехнулся, отмахиваясь от критики.

– Брось, это же просто история, Райли. Давай немного поспим, а?

– Ага, – ответил Райли, нахмурившись. Прежде чем уйти, он перехватил взгляд Бена. Бену показалось, что Райли сказал что-то еще, когда удалялся в темноту. Это не просто история.

От этих слов пульс у Бена участился, и он принялся спешно запинывать в кострище землю, поднимая вверх облака пыли и грязи. Когда в лесной темноте остались светиться последние угольки, Бен со всех ног бросился догонять друга, чтобы не идти одному.

4

Райли забрался в палатку. Включил портативный светодиодный фонарь, заполнивший интерьер бледным светом, и стал ждать возращения Бена. Комментарий Дэниела не давал ему покоя, будто откусывал от мозга маленькие кусочки, отчего Райли чувствовал зуд там, где не мог почесать.

Это не просто история. По крайней мере, не такая, как ее понимал Райли. Он слышал в последнее время множество страшных легенд. Да и какой ребенок в Стауфорде их не слышал? Кто-то из старших братьев или сестер – родных или двоюродных – всегда пробалтывался. Обычно приглушенным шепотом, с каким-то диким весельем в глазах. «Страшилки» отличались примитивностью и передавались как предостережения. Но в основном – и для Райли это было не просто предположение – ради садистского удовольствия пугать кого-то с помощью одних лишь слов. И, как и в большинстве страшных историй, в них всегда была толика правды.

Райли помнил, как в один солнечный день на детской площадке стауфордской начальной школы мальчик по имени Чэд Симмонс поделился мрачной городской легендой. Чэд услышал эту историю от своего старшего брата, Дирка, а тот в свою очередь – от неназванного брата непосредственного участника событий. И ничего, что присутствовало расхождение в датах. Такие детали были пустяшными для маленького мальчика, жаждущего услышать страшилку.

Версия Чэда Симмонса была ближе к правде, но в ней отсутствовала одна неотъемлемая часть, которую Райли узнал лишь спустя годы, когда уже учился в старшей школе. Эту версию Джимми Корд обнародовал перед всем классом во время школьного собрания: «Разве твой папа был не из тех проклятых детей Девилз-Крика?»

Этого вопроса было достаточно, чтобы пробудить любопытство каждого подростка в школьной аудитории, и к концу дня репутация Райли Тейта полностью изменилась.

Отца едва не хватил сердечный удар, когда Райли задал ему вопрос.

«Так ты из тех проклятых детей Девилз-Крика?»

В течение последующего часа Бобби Тейт сидел на телефоне, за закрытой дверью своей спальни, и довольно громко спорил с кем-то, кто, по мнению Райли, мог быть лишь отцом Джимми Корда. Выйдя из спальни, Тейт-старший выглядел так, будто постарел лет на десять. Запавшие глаза, впалые щеки, поникшие плечи, подавленный вид. Бобби Тейт не был пьющим человеком, но Райли подозревал, что если б в доме имелся бурбон, то тогда отец к нему приложился бы.

В тот вечер Райли узнал правду о своем происхождении, и будь его мать еще жива, искал бы утешения в ее объятиях. Ее отсутствие ударило по нему сильнее, чем когда-либо. Все дети в школе были правы: он – уродец из долбанутой семейки.

«Но постарайся извлечь из этого максимум пользы, – сказал ему отец. – Если б меня беспокоило то, что люди думают обо мне, я не стал бы проповедником».

Решение Райли принять образ, проецируемый на него всеми, казалось самым простым выходом. Поскольку большую часть одноклассников он знал еще с детского сада, он понимал, что будет, если он попробует вырваться из пузыря, в который они его поместили. В Стауфорде любой, кто пытался возвыситься над своим социальным статусом, быстро становился изгоем. Быть монстром, которым они его считали, казалось ему вполне разумным. И походив несколько дней с накрашенными ногтями и в черной одежде, Райли осознал, что ему отчасти нравится быть этим монстром. Так он впервые почувствовал себя комфортно в собственной шкуре.

Были и другие, которым понравился этот монстр. Такие, как Рэйчел Мэтьюз, привлеченные ореолом таинственности, который Райли образовал вокруг себя. Быть монстром было по-своему выгодно. И в отличие от своего отца Райли когда-нибудь намеревался рассказать своим детям хорошие истории.

Бен забрался в палатку. Посмотрел на Райли и нахмурился.

– Что не так? Ты же уже не злишься по поводу того, что сказал мой брат, верно?

– Верно, – солгал Райли. – Хотя мне нужно поговорить с тобой.

Бен принялся разворачивать свой спальный мешок.

– Насчет сегодняшнего дня?

Райли замер. После домашнего разговора с отцом он почти забыл о школьном инциденте. Да, он полагал, что ему действительно нужно поговорить об этом с Беном. О том, чтобы держаться как можно дальше от Джимми Корда.

– Послушай, – продолжил Бен, – тебе не нужно было делать то, что ты сделал. Я твой должник. Спасибо.

– Не нужно было. Но если не я, тогда кто?

Мальчишки замолчали, обдумывая эти последние слова. Бен закончил расправлять постель и забрался в свой спальный мешок. Перевернулся на бок и посмотрел на Райли, подперев голову рукой.

– Корд собирается выбить из тебя все дерьмо, знаешь?

– Пусть попробует.

Бен рассмеялся.

– Он не просто попробует, дурачок. Теперь уже не мне нужно беспокоиться насчет него. Эй, спать не собираешься?

– Нет, – ответил Райли. – Не собираюсь. Сейчас, во всяком случае. Я договорился с Рэйчел встретиться в лесу после отбоя.

Бен сел прямо.

– Ты шутишь.

Райли покачал головой.

– Вовсе нет.

– И что вы будете делать?

– Разговаривать.

Даже в бледном свете светодиодного фонаря было видно, как покраснели у Бена щеки.

– Знаешь, сколько у тебя будет проблем, если тебя застукают? Я в том смысле, что твой отец, наверное, не пустит тебя больше в поход. Черт, да они, наверное, перестанут пускать с нами девчонок и…

– Бен, меня не застукают. Мы просто собираемся поговорить.

– Угу, – ухмыльнулся Бен. – И держаться за руки, как вы делали сегодня. А еще сосаться. Может, она еще даст тебе потрогать свои сиськи.

Щеки у Райли вспыхнули, скорее от смущения, чем от вожделения. Ему очень нравилась Рэйчел Мэтьюз, и он думал, что тоже ей нравится, но не говорил с ней на эту тему. Пока, во всяком случае. Они общались, передавая друг другу записки на уроке, обмениваясь СМС-ками по ночам, болтая по скайпу. Всякий раз, когда нужно было выполнить какой-нибудь школьный проект, они всегда старались оказаться в одной группе. Всегда смеялись над шутками друг друга, и один из них всегда отворачивался, когда другой ловил на себе его взгляд. Он ей нравился, ее не отпугивал монстр, которым он представлялся, и…

– Ты дашь ей потрогать свою пипку?

– Заткнись, – усмехнулся Райли, игриво шлепнув друга по голове. – Это не смешно.

– О, брось. Не говори мне, что не думал об этом.

Райли ухмыльнулся, но промолчал. Его молчание было исчерпывающим ответом, и Бену не нужно было слов, чтобы получить подтверждение его мыслям. Он думал об этом, много раз. И обычно после того, как они желали друг другу спокойной ночи. Но не сегодня. Сегодня вечером он хотел поговорить с ней еще, без любопытных ушей и глаз, когда они могли пооткровенничать.

И, возможно, обменяться парой поцелуев.

У Райли зазвонил телефон. Он посмотрел на экран. Сердце у него учащенно забилось, а в животе запорхали бабочки. Сообщение от Рэйчел гласило: «Ухожу через полчаса. До скорого».

Бен поморщился и издал чмокающие звуки, а Райли вытянулся на своем спальном мешке.

– Ты такой еще зеленый, – прошептал Райли и выключил фонарь.

5

Зик Биллингс брел в темноте, прокладывая тропу через лес. Приглушенный шепот отцовских слов проникал в его сознание, а тень отца следовала в нескольких шагах позади него, скользя сквозь траву и кусты ежевики подобно призрачной жидкой субстанции.

Знаешь, что тьма поведала мне, дитя?

– Что, отец?

Джейкоб, – молвила она, – ты прольешь свое семя во имя меня, а из своего семени ты прольешь кровь, а своей кровью ты подожжешь мир, из которого вырастет рай. Рай, сынок. Рай на земле. Истинный рай, рожденный из золы и пепла. На обугленных костях проклятых будут возведены города, а сами окаянные утонут в водах их собственных грехов. Понимаешь?

Вокруг головы у Зика гудели комары. Он шел вперед, спотыкаясь и отталкивая хрупкие ветви, которые раскачивались и царапали ему лицо. Ему показалось, что он ответил «Да, я понял». Только голос у него был каким-то далеким, а взор – затуманенным. Поселившиеся у него в голове черви медленно пробирались к сердцу. Он чувствовал, как они, подобно темным щупальцам, ищут остатки его прежнего «я», высасывая жизненную силу.

С каждым шагом Зик ощущал, как теряет над собой контроль, функции тела были узурпированы тонкими пальчиками, копошащимися у него в мозгу, и черной тенью, следовавшей за ним по пятам. Он не раз чувствовал у себя на плече прикосновение отцовской руки, направляющей его вперед, в неизвестность. Ему нравилось это прикосновение, нравилось утешение, которое оно приносило ему. Всю свою жизнь он мечтал, чтобы истинный отец указал ему путь. И теперь, после десятилетий ошибок и невзгод, его желание наконец исполнилось.

Только Джейкоб был гораздо больше, чем отец.

Моя кровь, мое семя, мой маленький агнец. Я должен поделиться с тобой великим множеством тайн. Тайн земли, могилы, нашего нового господа. Еретики застелили пеленой твои девственные глаза и скрыли от тебя истинный мир. Я обещаю тебе, дитя, что существует гораздо большее. Тело, которое ты носишь, боль, которую чувствуешь, вся эта плоть – всего лишь саван. Наш новый господь покажет тебе. Наш новый господь покажет всем твоим братьям и сестрам.

– Когда, отец?

Скоро, сын мой. Мы должны найти идола нашего господа. И должны сделать кое-что еще. Нам предстоит построить рай на земле, камень за камнем, и нам потребуется помощь.

– Помощь, отец?

Под тяжелыми ботинками Зика ломались ветки. Туман у него в глазах слегка рассеялся, и он увидел впереди умирающие угли костра. Ленивые струйки дыма поднимались вверх, и от едкого запаха защипало в носу. Зик услышал приглушенный детский смех. Девочки и мальчики.

Да, сын мой. Земные младенцы своей невинностью покорят сердца проклятых. Из этих вавилонских семян вырастет новый рай.

Тень подтолкнула его вперед. Зик подчинился.

6

Джек Тремли проснулся от лихорадочного сна про безликих тварей из темноты, сбросил с ног одеяло и, вскрикнув, сел в кровати. Существа из ночных кошмаров рассеялись в тускло освещенной спальне бабушкиного дома. За порогом грез это место казалось ему и знакомым и чужим одновременно. На лбу и груди выступили капли пота. Придя в себя, Джек вытер лицо покрывалом – этот старый шерстяной плед Имоджин связала, когда Джек был еще подростком. Он таращился на него несколько минут, пытаясь вспомнить, когда им укрылся, но тщетно.

Он помнил лишь, что в ресторане слишком много выпил. Стефани подвезла его домой, и он, помахав ей на прощание, впервые за все эти годы вошел в бабушкин дом. Алкоголь в организме лишил этот момент какой-либо ностальгической торжественности. После справления малой нужды, которое, казалось, длилось целую вечность, он рухнул лицом вниз на старый диван и тут же отрубился. Он не помнил ни как снял с себя рубашку, ни как завернулся в одеяло.

Свет все еще горел, скрипучий потолочный вентилятор вращался, и все было таким, каким сохранилось в его памяти. В противоположном конце комнаты стояло коричневое кресло Бабули Джини и пуфик с лежащей на нем стопкой журналов и газет. Ее шкаф со стереосистемой и проигрывателем, приставные тумбочки, лампы, журнальный столик и даже старый телевизор с деревянным корпусом находились там же, где и всегда.

«Раньше все было крупнее», – подумал он, улыбаясь своей глупой мысли. Конечно, так и было. Он провел здесь большую часть юности и был уверен, что если проверит дверной косяк кухни, отметки его роста все еще будут там. Даже комод и двухместный диванчик с дисковым телефоном стояли на прежнем месте у входа в гостиную. И Джек помнил номер телефона так же хорошо, как свой номер социального страхования или ПИН-код банковской карты.

Он прошептал его себе под нос. От произнесенных вслух знакомых цифр заныло сердце.

Джек поднялся на ноги, слегка покачиваясь из-за головокружения, и решил напиться воды, пока не наступило неизбежное похмелье.

Утолив жажду и придя в чувство, он вернулся в гостиную и открыл окно. Прохладный ветерок всколыхнул занавески, и голое тело Джека пошло мелкими пупырышками, но ему понравилось это ощущение.

Когда он выключил свет, что-то привлекло его внимание. Из гостиной исходило тусклое свечение.

– Какого черта?

Маленький червячок беспокойства проник в разум, отчего Джек покрылся липкой пленкой пота. Свечение казалось ему знакомым, и как бы ему ни хотелось снова лечь спать, тот червячок уже не оставит его в покое. В темных глубинах разума хранилось воспоминание, наполовину погребенное и жаждущее, чтобы его откопали. Джек знал себя достаточно хорошо и понимал, что не заснет, пока не обнаружит источник.

Вымотанный, с все еще шумящей от выпитого головой, он побрел по коридору. Свет, который он обнаружил, шел вообще не с первого этажа. Ничего необычного не было подключено к стенам столовой или кухни. Свет струился по дальней стене прихожей, и в нем, словно в медленно колышущейся воде, плавали пылинки. Джек двинулся вдоль стены в сторону лестницы. Коридор, в котором он находился, был окутан сапфирной синевой.

«Может, это ночник?» – подумал он, но любопытство не отпускало. Он посмотрел вверх, ошеломленный и полусонный, гадая, не добавить ли сомнамбулизм в свой список связанных со сном недугов. Затем включил свет и стал подниматься по лестнице. Дверь бабушкиной спальни была слегка приоткрыта, и сквозь тонкую щель виднелась комната. Свечение медленно пульсировало, напоминая чье-то ритмичное дыхание.

Джек стоял в коридоре, глядя на накатывающий и отступающий световой поток. И чем дольше смотрел на него, тем сильнее начинала болеть голова, поэтому он заставил себя отвернуться. Гложущее чувство, что он видел этот свет раньше, подстегивало любопытство, несмотря на испытываемое им беспокойство. Ему хотелось развернуться и уйти, но он не мог выбросить этот свет из головы. Его тянуло к нему, как к маяку.

– Черт с ним, – пробормотал Джек, толкая себя вперед. Распахнув дверь, он включил в спальне свет.

Комната Бабули Джини в целом была такой же, какой он ее помнил. Платяной шкаф по-прежнему стоял в дальнем углу, рядом с кроватью с балдахином на четырех столбах. Трельяж все еще загромождали шкатулки с драгоценностями, духи и банки с лаком для волос, а кедровый сундук с одеялами и постельным бельем по-прежнему стоял у изножья кровати.

Однако в комнате появилось что-то новое. Во-первых, подписанная и пронумерованная репродукция его картины «Полуночное крещение», которую он послал ей и которая теперь висела на стене возле окна. Бабушка поместила ее в красивую деревянную раму, которая, учитывая ее размер, наверное, стоила ей нескольких сотен долларов.

Во-вторых, ее старое бюро. Пульсирующий свет шел сквозь планки его крышки.

Джек пересек комнату и надавил на крышку, но та не поддалась. Прижав к ней кончики пальцев, Джек почувствовал исходящую от нее легкую вибрацию. Все бюро гудело в такт пульсирующему свету. Толкнув крышку в очередной раз, Джек заметил в ее центре замочную скважину. Из металлического отверстия сочился свет. Джек провел по скважине пальцем, вспоминая деревянную шкатулку, которую получил в офисе Чака.

– Ладно, Бабуль. Что ты там спрятала?

Через пять минут, порывшись в карманах брошенных джинсов, Джек вернулся с ключом в руке. Ему очень хотелось привести голову в порядок. Он устал, было уже поздно, а завтра его ждала целая прорва дел. Джек вставил ключ в скважину и стал поворачивать, пока замок не поддался. В следующую секунду крышка откатилась вверх, и у Джека перехватило дыхание.

Во рту пересохло. «Нет, – сказал он себе. – Это не настоящее. Мне снится кошмар. Этого не может быть».

На поверхности бюро рядом с мятым блокнотом стоял каменный идол, похожий на непристойно ухмыляющегося ребенка. Джек прекрасно знал эту ухмылку. Она с детства преследовала его во сне. Пульсирующий голубой свет исходил от грязной поверхности изваяния.

Джек опустился на колени и уставился на древнюю вещь, утомленный рассудок переполняли вопросы. Что она здесь делает? Почему Бабуля Джини хранила эту ужасную вещь? С ней у него были связаны лишь страшные воспоминания детства – проповеди в старой церкви, то, как он находился в яме вместе со своим отцом, где тот надругался над ним в свете этого зловещего куска камня.

Прошло какое-то время, прежде чем Джек осознал, что плачет. Слезы заполнили глаза, и предметы на бюро расплылись. Он вытер лицо, поднял записную книжку и закрыл крышку.

«Почему ты хотела, чтобы я нашел это, Бабуля?»

Он прислонился к краю кровати и прижал записную книжку к груди, как защитный знак. Тихие всхлипы сотрясли тело, его переполняли эмоции, которые он не испытывал уже несколько лет. И впервые с детства Джек Тремли почувствовал настоящий страх.

7

Бен лежал один в темноте палатки и пытался заснуть, слушая стрекот сверчков. Праздные мысли блуждали в местах, куда им не следовало заходить. В местах вроде школьной раздевалки, где переодевались и принимали душ девчонки из легкоатлетической команды. Он вспомнил тот день, когда увидел, как Рэйчел Мэтьюз делает растяжку в тренажерном зале. Вспомнил ее ноги, крепкие и гладкие, покрытые блестящей пленкой пота.

Представил, как сейчас она ходит где-то в лесу с Райли, как они целуются взасос и трогают друг друга. Содрогнулся всем телом и внезапно покраснел, почувствовав жар и твердость у себя между ног. Ему захотелось потрогать себя там, возможно, поработать кулаком, как он делал дома, но вовремя остановился.

«Нет, – сказал он себе. – Это неправильно. Только не здесь».

Но ему хотелось. Боже, как же ему хотелось. Не то чтобы Рэйчел Мэтьюз нравилась ему. Вовсе нет. Она очень неприятно смеялась, слишком сильно душилась и не обладала задницей, заслуживающей упоминания. Но ее ноги буквально убивали его всякий раз, когда она проходила мимо в классе биологии…

Хруст.

Этот звук отвлек Бена, и он выдернул руки из спального мешка. Сердце громко колотилось в груди, отдаваясь в горле и голове. Неужели Райли вернулся так быстро? Ему меньше всего хотелось, чтобы он застукал его за дрочкой в их палатке. Бен втянул в себя воздух и стал ждать, стараясь расслышать, как друг приближается и наконец расстегивает палатку.

Прошло несколько минут, а в лесу вокруг него было по-прежнему тихо.

«Наверное, какой-нибудь зверь», – подумал он, снова засовывая руку в тепло своих трусов. Но тот внезапный звук и страх быть застуканным прогнали похоть, и желание пропало. Разочарованный, Бен перевернулся на бок и закрыл глаза, слушая колыбельную песню сверчков.

Его мысли уплыли прочь от загорелых ног Рэйчел Мэтьюз в более темные сферы и принялись кружить, увлекая за собой рассудок. Он вспомнил историю, которую его брат Дэниел рассказал час назад у костра. Из темноты за сомкнутыми веками появился медлительный, ползучий страх, вызванный назойливой идеей, что часть этой байки может оказаться правдой.

«Не будь дураком, – пожурил он себя. – Ты слишком взрослый, чтобы верить в страшилу».

На что надоедливый, пытливый голосок пискнул откуда-то из недр его головы:

«А что насчет Дьявола?»

Ах да, Дьявол. Изначальный страшила. Он слышал множество историй о Люцифере в подвале Первой баптистской церкви, от падения Адама и Евы до искушения Христа в пустыне. Местные евангелисты изо всех сил старались с младенчества вселить в Бена страх перед главным злом, но пока он взрослел, эти угрозы вечных мук тускнели и теряли свои силы. Когда он докопался до сути дела, Дьявол уже не так сильно пугал его.

С другой стороны, угроза, которая исходила от Джейкоба Мастерса…

Бену показалось, что с другого конца лагеря до него донесся смех Тоби. Вздохнув, он вслепую потянулся в темноте за своим рюкзаком.

Очередной резкий хруст заставил его вздрогнуть. Бен сел прямо, сердце у него скакало бешеным галопом. Одна сторона палатки завибрировала от порыва ветра, зашелестели листья деревьев. Он подумал перевернуться на другой бок, но на этот раз очередной звук привлек его внимание. Шорох мелкой гальки, когда ее взрыхляют чьи-то волочащиеся ноги – такой же звук был, когда он неоднократно пинал почву возле палатки накануне днем.

Бен затаил дыхание и прислушался. Откуда-то сверху донеслось уханье совы. Прошло какое-то время, но не было слышно ничего, кроме замедляющегося стука сердца и шелеста мертвых листьев на ветру. Сверчки замолкли.

Наверное, кто-то из детей ходил по нужде.

Предположение было достаточно разумным, чтобы утомленный рассудок наконец успокоился, И Бен уже собирался снова улечься, когда очередной звук заставил застыть кровь у него в жилах.

Ветер донес приглушенные крики боли, после чего вновь последовали звуки волочения. Холодный шип страха вонзился Бену в живот. Почему Райли не возвращается? Почему ушел? Он бы знал, что делать. Бен съежился в темноте, как испуганное животное. Ему хотелось перевернуться на другой бок, закрыть глаза и понадеяться на то, что все это – дурной сон, вызванный глупой страшилкой его брата.

«А может, там кто-то пострадал? – подумал он. – Может, кто-то из пошедших по нужде детей споткнулся и упал? Возможно, Кенни Симпсон. В школе он был таким растяпой».

«Просто взгляни, – сказал он себе. – Открой палатку, помаши фонариком, посмотри, что там такое, и все на этом. Может, там вообще ничего нет. Может, это енот. Вот увидишь. Просто возьми фонарик…»

Он так и сделал, прикрыл рукой линзу и включил.

«…расстегни палатку…»

Он потянул за ползунок молнии, морщась при каждом издаваемом металлическими зубчиками треске, который громко раздавался в тишине. Расстегнув дверь настолько, что можно было открыть откидное полотнище, Бен втянул в себя воздух.

«…сосчитай до трех…»

– Один, – прошептал он, голос больше напоминал шипение воздуха, проходящего сквозь стиснутые зубы. – Два, три.

«…и посмотри. Это же очень легко».

Бен выдохнул – его грудь яростно содрогалась от колотящегося сердца – и поднял входное полотнище. Луч фонарика, зажатого в трясущейся руке, метался между двух соседних палаток. Успокоившись, Бен направил свет на другие палатки. Стал переводить луч с одной на другую, пока тот не попал на палатку Тоби. Дыхание у него перехватило, а сердце замерло.

Входное полотнище было открыто и лениво покачивалось на легком ветру. На земле виднелись две глубокие борозды, уходящие от палатки в ночную тьму.

Бен вспомнил, что нужно дышать, и сердце возобновило свой бешеный ритм. Дрожа всем телом, он протянул руку и расстегнул полотнище палатки до конца. Оно с громким шелестом откинулось наружу, и Бен поморщился.

«У тебя все получится, – сказал он себе. – Обуйся и беги со всех ног к палатке Дэниела. Разбуди его. Позвони в полицию. Вызови помощь».

Но когда он натянул кроссовки и осмотрел борозды на земле, то понял, что они ведут в том же направлении, где находится палатка брата. Сердце у него екнуло. Ему придется идти той же тропой, рискуя столкнуться с тем, что забрало его друга.

Щеки вспыхнули огнем. Откуда он знает, что его друга забрали? Не спешит ли с выводами? Бен пристально посмотрел на глубокие борозды. Представил, какую головомойку устроит ему Дэниел, если он разбудит его ради какой-то глупости. А потом рассмотрел возможность, что он прав и что Тоби утащил в лес призрак, безумец, дикий зверь или все, вместе взятые. Бен дал волю воображению, сидя в проеме палатки, дрожа, как испуганный ребенок, и теряя время.

– Прекрати, – сказал он вслух, не обращая внимания на дрожь в голосе. – Иди за Дэниелом.

Бен выбрался на прохладный ночной воздух. Голые руки покрылись гусиной кожей, а абсолютная тишина леса поразила его. Слышен был лишь свист ветра да шелест листьев на деревьях, а сверху смотрело немигающее око луны.

Откуда-то из темноты донеслись приглушенные звуки.

Дрожа, Бен направил луч фонарика на землю и двинулся вдоль отмеченной бороздами тропинки в сторону палатки брата.

«Это глупо, – сказал он себе. – Ничего не случилось. Ты – бродящий в темноте идиот, который собирается всерьез разозлить своего брата, разбудив его. Здесь ничего нет…»

Луч фонарика высветил на поляне возле кострища две фигуры. Одна склонилась над другой. Бен вспомнил, что нужно дышать, и собирался уже позвать Дэниела, когда вдруг понял, что потерял голос. Вместо крика изо рта вырвалась струя теплого воздуха.

В луче фонарика светился рукав неоново-зеленой толстовки Тоби. Левая нога друга была босой и неконтролируемо дергалась, в то время как другая, более крупная фигура удерживала его на земле. Даже в свете фонарика страшилище будто пропитывала тьма, а его одежда была рваной, обугленной, и черной до невозможности, словно под ней скрывалась самая суть пустоты.

Упырь повернулся к Бену, на свет, и зарычал.

Бен в ужасе застыл на месте, изо всех сил стараясь не дать мочевому пузырю опорожниться. Страшила, настолько древний, что в это было трудно поверить, уставился на него светящимися бледно-голубыми глазами. Черные черви копошились в отверстиях у него на лице, и в темном комке склизкой земли, который он засовывал Тоби в рот.

Бен встретился взглядом с темной фигурой и попытался закричать. Не было никакого страшилы, не было никакого дьявола. Был лишь сгоревший священник из глупой байки его брата. Джейкоб Мастерс, лидер безумного лесного культа, склонившийся над телом его друга. Из его лба и щек тянулись, извиваясь, толстые щупальца. Крошащиеся зубы сомкнулись в жуткой улыбке, которая иссушила разум Бена.

– Грешник, – прохрипел упырь.

Бен Тасвелл закрыл глаза и попытался закричать, но упавшая на него тень зажала ему рот холодной и липкой рукой.

Глава девятая

1

В небольшом двухэтажном доме в центральной части Гордон-Хилла у Оззи Белла зазвонил телефон. Сьюзан зашевелилась у него за спиной, ткнула ногой в бедро, пробуждая ото сна. Оззи открыл глаза и поморщился. Запястье все еще было приковано к спинке кровати, и рука онемела.

– Возьми телефон, – пробормотал он, но Сьюзан, замычав, уткнулась лицом в подушку. Он подождал в надежде, что звонящий сдастся.

Оззи открыл глаза. Который час? Он спал достаточно, чтобы прийти в себя после пьянки и жесткого секса. Мысль о Сьюзан, сидящей на нем сверху, вызвала покалывание в промежности, но ощущение было мимолетным. Переполненный мочевой пузырь звал на помощь. Телефон прозвонил еще раз и затих.

Крутя онемевшими пальцами, Оззи потянулся свободной рукой за ключом на тумбочке. Кисть стала ватной и какой-то чужой, похожей на перчатку, закрепленную на мертвой руке чучела. Когда он отстегнул наручник, прилившая к конечности кровь вызвала колющую боль в кончиках пальцев, заставив его поморщиться и втянуть в себя воздух. Он подождал, когда неприятное ощущение утихнет, после чего выбрался из кровати и побежал в ванную.

Сьюзан в его отсутствие не пошевелилась. Из-под скомканного одеяла торчала ее голая задница, демонстрируя татуировку с изображением черной змеи прямо над правой ягодицей. И ему захотелось отвесить ей хорошего шлепка за то, что она оставила его прикованным к стойке кровати.

Пронзительная трель телефона отвлекла его, и он нахмурился, увидев на вспыхнувшем экране имя звонящего.

– Проклятье. – Оззи сел на край кровати и ответил на звонок. – Блин, надеюсь, у тебя что-то важное, Маркус. А то я тут пытаюсь воспользоваться своим скудным личным временем, если понимаешь, о чем я.

В последнем он сомневался. Офицер Маркус Грэй только закончил школу и был зеленее садового ужа, как раньше говорил его папаша. Этот мальчишка стал офицером только по его милости, поскольку Оззи был в долгу перед его отцом, Харланом Грэем. Это был первый и единственный раз, когда Оззи выписал чек, который не мог обналичить, и прочувствовал это на собственной шкуре. Сынок Харлана Грея был тупым, как дерево.

– Простите, шеф, но нам на 911 только что поступил звонок от Дэнни Тасвелла. Раньше, пару лет назад, я учился с ним в школе, но не суть. Значит, он позвонил и сказал, что кто-то напал на его младшего брата и…

– Помедленнее, – вздохнул Оззи. Он пожалел, что у него нет при себе «косяка». – Давай сначала.

– Э, простите, шеф. Дэнни Тасвелл и Гленда Мартин – я тоже учился с ней в школе – привезли на Холли-Бэй целый автобус с детьми на какое-то церковное мероприятие выходного дня. Десять минут назад нам на 911 позвонил Дэнни и сказал, что кто-то вышел из леса и напал на сына Джонни Гилпина и на младшего брата Дэниела, Бена.

Оззи, прищурившись, посмотрел на часы. Четверть третьего утра.

– Мы послали туда патруль?

– Да, сэр. Фугейт и Кокс уже в пути.

– Обувайся. Сегодня мы едем в лес.

Отключив связь, он бросил телефон на кровать.

«Кто-то вышел из леса, – мысленно произнес он. – Возможно, какой-то наркоман, не сумевший справиться со своим дерьмом».

Оззи подумал о тех двух кретинах с дальнего склона Мур-Хилла. Вэйлон пообещал ему подогнать к воскресенью партию мета. Оззи сомневался, что этот вырожденец способен вскипятить воду, не говоря уже о том, чтобы сварить мет, но Зик вполне смог бы справиться с задачей. Возможно, продукт будет не совсем чистым, но растущее число стауфордских наркоманов не волновала чистота, если кайф был годным. А ему лучше знать, поскольку большую их часть он задерживал лично.

Улыбаясь, Оззи сделал мысленную пометку, чтобы позже связаться с Вэйлоном и Зиком. Одевшись, сел рядом со Сьюзан и провел рукой ей по спине.

– Привет.

Пошевельнувшись, та повернулась на бок и приподняла голову. Ее веки, затрепетав, разомкнулись.

– Что стряслось?

– Нужно идти на работу. На каких-то детей напали возле озера.

– Тогда будь осторожен.

– Хорошо, дорогуша. – Он наклонился и поцеловал ее, шаря рукой под одеялом. Ущипнул ее за сосок. Сьюзан прикусила нижнюю губу.

– Не начинай то, что не можешь закончить, шеф.

– Я настроен серьезно, – сказал он. – А пока погрей для меня постельку. Вернусь через пару часиков.

2

В нескольких милях к северу, если ехать по старому 25-му шоссе, недалеко от Мемориального моста Тома Тирстона, над пустой парковкой гудели и жужжали флуоресцентные лампы заправки «Гарвис Гэс-н-Гоу». В витрине мигала красная неоновая вывеска, возвещая о продаже лотерейных билетов, рядом мерцали два светящихся логотипа пивных марок «Будвайзер» и «Курс». В дальнем конце прилегающего к фронтону тротуара стояли три телефонных будки – пережитки ушедшей эпохи, когда еще существовали такие понятия, как звонки за счет абонента и модемный Интернет. Простирающаяся во всю стену лавки витрина была заклеена плакатами с рекламой сигарет, пропановых баллонов и предоплаченных карт для мобильников.

В недрах этого одинокого островка торговли стоял за прилавком и изнывал от скуки сын владельца.

Дэвид Гарви отвел взгляд от комикса. Сперва посмотрел на часы – полтретьего утра, затем на парковку, которая пустовала с тех пор, как пару часов назад по ней проехали на роликах несколько школьников, празднующих победу Стауфорда в сегодняшнем футбольном матче. Работать оставалось три с половиной часа – в шесть его сменит Кристал.

Он перелистнул последнюю страницу и перевернул комикс, чтобы посмотреть на обложку. Дэвид взял его со стеллажа с журналами, поскольку обложка привлекла внимание. Вместо привычных нарисованных от руки супергероев, ярких и гротескных, там была изображена какая-то мрачная картина. Надпись на обложке гласила: «Приглашенный художник Джек Тремли». Имя Дэвиду показалось знакомым, но он не мог понять почему. Он собирался уже вытащить телефон и погуглить, когда его внимание привлекло какое-то движение.

Через парковку брела невысокая фигура в грязной серой толстовке и черных спортивных штанах. Голову венчала яркая неоново-желтая бейсболка, из-под которой струились густые седые кудри. Дэвид закатил глаза, увидев идущего к магазину сутулого мужчину.

– Только не снова, – прошептал он и двинулся вокруг прилавка к входной двери.

Это была уже пятая ночь за неделю, когда Гэри «Скиппи» Доусон навещал Дэвида на заправке. Его сверстники часто называли Скиппи городским талисманом, машущим идиотом, который приветствовал всех и каждого, когда гулял по улицам города. Сколько Дэвид себя помнил, о Скиппи ходили разные слухи, начиная заговорщицкими («Я слышал, что его забраковали в каком-то церэушном эксперименте. МК-чего-то там») и заканчивая медицинскими («Разве ты не знаешь? Этому парню сделали лоботомию. Вырезали ему, типа, три четверти мозга»). Но на самом деле история любимого стауфордского дурачка была куда трагичнее. Некогда звездный защитник местной футбольной команды, Скиппи однажды вечером после игры попал на мотоцикле в страшную аварию. Он был без шлема, и повреждение мозга, которое он получил, было необратимым и обширным.

Дэвид открыл дверь и поприветствовал Скиппи улыбкой.

– Скип, что ты здесь делаешь так поздно? Разве мы не говорили об этом прошлой ночью?

«И позапрошлой, – мысленно добавил он. – И позапозапрошлой».

Скиппи снял бейсболку и почесал голову. Усмехнулся, продемонстрировав щель между передними зубами.

– Знаю, мистер Грэви, но просто нужно еще раз проверить телефоны. Иногда я слышу, как они звонят мне, когда я пытаюсь уснуть.

Дэвид ухмыльнулся. Уже несколько ночей он был «мистером Грэви», хотя иногда старик Скиппи произносил его фамилию правильно. Налетевший легкий ветерок отбросил спутанные кудри Доусона с плеч назад.

– Знаю, Скип, но я продолжаю говорить тебе, что эти телефоны не зазвонят в обозримом будущем. Черт, думаю, они уже не звонили, когда я учился в начальной школе.

– Но они зазвонят, мистер Грэви. Рано или поздно. Вот увидите.

Дэвид взглянул на ряд таксофонов и покачал головой. Отец не раз упоминал, что ему необходимо их убрать, но пока у него находились более важные дела. На этой неделе около четырех часов утра Дэвид застал Скиппи у телефонов. Тот ходил от одной трубки к другой и спрашивал, есть ли там кто-нибудь. Никакие доводы не могли удержать сумасшедшего от проверки телефонов, и Дэвид праздно задавался вопросом, не слышит ли Скиппи что-то, доступное только ему. «Будто телефон звонит у него в голове, – думал он. – Бедолага, и с ним так всю жизнь».

Сотрудники стауфордского дома престарелых, вероятно, гадали, где сейчас находится Доусон.

– Скип, я позвоню твоей сиделке, хорошо? А ты посиди смирно. Действительно, почему бы тебе не зайти со мной внутрь…

Вдруг один из таксофонов зазвонил, в ночи разнесся пронзительный, древний звук, который Дэвид не слышал с детства. Мужчины удивленно переглянулись, хотя Скиппи Доусон куда сильнее обрадовался, чем его собеседник. Старик запрыгал на месте, изношенные подошвы кроссовок издавали скрип, перемежаемый его хриплым сдавленным смехом. По спине у Дэвида пополз холодок страха. Он замер на месте, стоя одной ногой на парковке, а другой на тротуаре. Телефонные линии были отключены десять лет назад.

– Вы не ответите на звонок, мистер Грэви? Уверен, это вас.

Дэвид сердито зыркнул на Скиппи. «Не перекладывай это на меня, ты, недоразвитый говнюк. Черт, зачем кому-то звонить мне? Это же тебе интересно».

По правде говоря, Дэвиду самому было как минимум немного интересно, а еще очень хотелось заглушить этот пронзительный звук, разносящийся в ночи.

– Может, тебе ответить, Скип? – Дэвид посмотрел на старика и выдавил улыбку. – Ты же ради этого приходишь сюда каждую ночь.

– Но я уже знаю, что мне скажут, мистер Грэви.

Лицо у Дэвида вытянулось, знакомый холодок снова пополз вверх по спине.

– И что же, Скип? Не хочешь поведать мне?

Скиппи ухмыльнулся и покачал головой.

– Не-а, мистер Грэви. Вы должны взять трубку.

Телефон прозвонил еще раз, придавая вес загадочному приказу Доусона. Нахмурившись, Дэвид Гарви двинулся вдоль тротуара и подошел к таксофону. От оглушающего звука у него кружилась голова, а мир вокруг окрасился в тревожные цвета.

Дэвид замешкался, втянул в себя воздух и снял трубку. Звонки прекратились. Он поднес ее к уху и встретился со Скиппи взглядом.

– Алло?

Ему ответило молчание. Молчание и громкий треск помех, царапающий ухо. А потом из этого шипения раздался глухой, едва сдерживающий радость голос, который наполнил рассудок Дэвида ужасом.

– Он жив, – прошептал голос, сопровождаемый скрипами и пронзительным, похожим на завывания детским смехом. – Он жив.

Связь оборвалась, но эти звуки продолжали раздаваться у него в голове, уйдя в бесконечный цикл. Он жив, он жив, он жив. Дэвид повесил трубку и прислонился к стене магазина, рассеянно потирая лоб. В голове поселилось гудящее давление, пульсирующее в такт сердцу.

– Теперь вы знаете, мистер Грэви, – Скиппи смеялся и прыгал от радости. – Скоро все узнают! Он жив! Он жив!

Пророческие слова Доусона растворились в ночи, когда тот трусцой пересек парковку и скрылся в тени, удалившись в сторону города. Дэвид проводил его взглядом, радуясь одиночеству и одновременно боясь его. Затем с опаской посмотрел на ряд таксофонов и вернулся в магазин.

Через пять минут запер двери и выключил свет. Он придумает, как оправдаться утром перед отцом.

3

Бобби Тейт включил прикроватную лампу и нащупал очки. Ему приснился жуткий кошмар, гобелен адских ужасов и агонии, но, открыв глаза и включив свет, он изгнал темных призраков из памяти. Остался лишь страх. Но было кое-что еще, что его бодрствующему разуму не сразу удалось осознать.

Телефон. Звонил телефон.

Бобби посмотрел на прикроватную тумбочку, и сердце едва не выскочило у него из груди. Экран засветился, объявив о входящем звонке от Райли. Потянувшись к телефону, Бобби посмотрел на часы. 2:37 ночи.

«О боже, – мысленно произнес он. Живот наполнился тошнотворным и тяжелым, как бетон, страхом. – Пожалуйста, хоть бы с ним ничего не случилось. Пожалуйста, Господи, пусть с моим сыном все будет хорошо».

Затаив дыхание, Бобби поднес телефон к уху.

– Пап?

Дрожащий голос Райли был для него сродни ангельскому пению. «О, слава тебе, Господи».

– Я слушаю, Райли. Что случилось? Все в порядке?

– Нет, – ответил Райли, его голос стал выше на октаву. – Нет, это Бен. И Тоби. Они… Пап, их нет.

Бобби сел прямо, отбросил ногами одеяло и опустил ноги на холодный деревянный пол.

– Что значит «их нет»?

– То и значит, что их нет.

От надтреснутого голоса сына у Бобби участилось сердцебиение. Дерзкий пятнадцатилетний бунтарь, с которым он боролся ранее, превратился в испуганного шестилетнего мальчишку, которого он так любил и по которому так скучал. От страха Райли отцовские инстинкты Бобби усилились. Ему необходимо одеться и ехать за сыном. Тот нуждается в нем, нуждается в своем отце прямо сейчас и…

– Кто-то пришел в лагерь и забрал их.

– Забрал? – Бобби принялся прокручивать в голове это слово. – Райли, разве вы были не в одной палатке? Расскажи, что именно случилось?

В трубке повисло молчание. Бобби слышал, как сын дышит, думая, что ответить. И пока в голове у него медленно складывалась картина, в животе будто разверзалась яма. Он закрыл глаза и мысленно произнес молитву Богу, безмерно надеясь, что ошибается.

– Это я виноват, пап.

У Бобби словно оборвалось все внутри. Он открыл глаза и стиснул зубы.

– Слушаю, сынок.

– Меня не было в палатке. Я вышел… наружу. В лес. С Рэйчел Мэтьюз.

– Райли Джеймс, – прошипел Бобби, не успев сдержать гнев, прежде чем тот вырвался наружу. Он подождал какое-то время, чтобы собраться с мыслями, а от щек отхлынул жар. – Послушай, мы поговорим обо всем этом, когда вернешься домой. Я заберу тебя.

– Мне пока нельзя уехать. Копы уже в пути. Я должен дать показания.

Бобби вздохнул. «Конечно, – подумал он. – Оззи Белл оторвется там по полной. А когда Дон и Харриет узнают, что их дочь делала с моим сыном… о Господи, пожалуйста, даруй мне милость и терпение».

– Если бы я был там, пап, я б что-нибудь сделал. Я мог бы.

– Сынок, сейчас я хочу, чтобы ты был сильным, хорошо? Тебе нужно сфокусироваться на том, что ты помнишь, на всем, что видел, и рассказать это полиции, когда они прибудут. Мы поговорим о… о том, что ты делал, когда вернешься домой. Через пару минут я выезжаю за тобой. Где именно вы разбили лагерь?

Райли сказал ему, и после короткого обмена нежностями Бобби отключил связь. В голове у него метались вопросы и опасения. Но усиливала водоворот гнева, страха и разочарования нарастающая тревога из-за того, насколько близко они находятся от Девилз-Крика, где раньше стояла старая церковь.

От этого факта на поверхность вышли давно погребенные в недрах его разума воспоминания. И когда он встал, чтобы одеться, фрагменты кошмара медленно обрели четкость. В темноте были руки, тянущиеся, чтобы сорвать саван из пыли и пепла и явить голубые факелы, горящие в яме под старым фундаментом. Призрачные отголоски детского смеха заполнили пещеру. Накатывая волнами, звучал старый церковный гимн.

«Дайте мне ту старинную веру, ее мне хватит вполне».

По спине Бобби Тейта медленно пополз холодок, перебирая своими паучьими лапками. Он содрогнулся, избавляясь от ощущения, убеждая себя, что эта песня – всего лишь эхо кошмара. Через несколько минут Бобби ехал в сторону западного края города и лежащего за ним сумеречного леса. Тревога следовала за ним, как заблудшая собака, постоянно бежала на несколько шагов позади, верная своей решимости. Куда бы ни направлялся Бобби Тейт, это старое беспокойство неизменно преследовало его.

4

На вершине Гордон-Хилла гудела радиовышка Z105.1, вещая на город свой дьявольский контент. Рев гитар, грохот барабанов и рычание вокалистов неслись в эфир, заражая его всеми видами «метала». Радиосигнал был не единственным источником жизни; в маленькой студии сидела диджей третьей смены Синди Фаррис, изо всех сил стараясь просветить массы Стауфорда музыкой «Ведьминого часа».

Когда песня затихла, Синди облизнула губы и наклонилась к микрофону.

– Вечер добрый, Стауфорд. Это были Faith No More, чтобы нагнать вам адреналина. Не знаю, как вы, дамочки, но от голоса Майка Паттона я просто таю, если понимаете, о чем я. Вижу, моя панель горит от желающих сделать заявку, так что как насчет того, чтобы мы им ответили? – Синди нажала на мигающую красную лампочку на телефонной консоли. – Следующий дозвонившийся, ты в эфире. Добро пожаловать на «Ведьмин час». Что тебе сегодня поставить?

В наушниках раздался хриплый голос.

– О, привет, Синди, как дела, детка?

Она закатила глаза, взяла ручку и поставила галочку рядом со строчкой «пьяные поклонники» у себя в блокноте.

– Дела хорошо, красавчик. Что тебе сегодня поставить?

– Сыграй лучше на моем смычке…

Синди отключила связь, и придвинула к себе телефон.

– И спасибо тебе, великодушный гость, за прекрасное исполнение песни «Не одиноко ли тебе сегодня». Следующий звонящий, ты в эфире.

К ее облегчению, в наушниках раздался женский голос.

– Привет, Синди. Можешь поставить «Дырочки в ткани» в исполнении Yellow Kings?

– Конечно, – улыбаясь, ответила Синди. – Всегда готова поставить что-нибудь от этих павших стауфордских солдат. Как тебя зовут, милая?

– Мэнди. Можно посвятить ее моему брату, Томми?

– Хорошо, Мэнди. – Синди отключила связь и поставила заявку в очередь. – Это песня от стауфордских Yellow Kings, упокой господь их душу. Мэнди посвящает эту песню Томми. Ребята, вы бросили вызов южным пустошам, поэтому она звучит для вас.

Красная лампочка «ПРЯМОЙ ЭФИР», замигав, погасла, и зазвучала песня. Выходя из студии, Синди остановилась, чтобы полюбоваться пробковой доской, висящей в коридоре. К ней, под вывеской с надписью «Стена Позора», были приколоты десятки писем. Послания с угрозами и оскорблениями – некоторые подписанные, но большинство анонимные – все они были переполнены одинаковой религиозной риторикой, обещаниями адского огня и серы и требованиями прекратить дьявольский промысел.

– Назойливые мухи, – пробормотала Синди и пошла в туалет. Она выросла в северной части штата, и, хотя там царило фарисейство христианских конфессий, в ее родном Ньюпорте даже близко не было ничего такого, как в Стауфорде. Город представлял собой улей религиозной жизни, с как минимум тремя церквями в каждом районе. Никогда в жизни она не видела так много баптистских и пятидесятнических центров. Радиостанция наслушалась от них всех, но больше всего – от Первой баптистской церкви, конгрегации Бобби Тейта.

В первые две недели работы на радиостанции до Синди дошли слухи, что Стефани каким-то образом связана с Бобби, но спрашивать ее об этом у нее не хватило духу. Синди достаточно знала о маленьких городках, чтобы понимать, что она слишком мало живет там, чтобы встревать в пересуды. К тому же она восхищалась Стефани, уважала ее и немного побаивалась. Любой, у кого хватило храбрости создать рок-радиостанцию на блестящей пряжке Библейского пояса[8], заслуживал восхищения. Любой, у кого хватило мужества встать и бросить вызов религиозным массам, требующим закрытия станции, был тем, кого следовало побаиваться.

Стефани распалила огонь пару недель назад, когда дала интервью Майклу Лоту, журналисту из «Стауфорд Трибьюн», на тему очевидного успеха станции вопреки крикам недоброжелателей. «Пора Стауфорду взглянуть на свое отражение, – заявила она. – А зеркало перед ним держит именно радио „Рога“».

Райан вставил новостную статью в рамку и повесил возле студии. К стеклу была приклеена розовая записка с каракулями Стефани: «НАШЕ КРЕДО!!!»

«Чертовски правильно», – подумала Синди. Она чувствовала прилив сил всякий раз, когда проходила мимо статьи. Именно эти силы и удерживали ее в этом дерьмовом городишке. Осознание, что она участвует в чем-то важном, в чем-то, что могло бы помочь молодежи этого закрытого городка освободиться от религиозных надежд и найти в себе мужество быть собой.

Синди Фаррис вернулась в свое кресло на колесиках и поправила микрофон. Когда последние аккорды «Дырочек в ткани» затихли, она надела наушники и вышла в прямой эфир.

– Я очень люблю эту песню, – сказала она. – Для тех из вас, кто только что настроился на нас, я – Синди Лу и это – «Ведьмин час». Сейчас играли стауфордские Yellow Kings, по специальному запросу Мэнди, посвятившей эту песню Томми. Эти брат и сестра ведут доблестную борьбу в войне, которую мы называем рок-н-роллом. Я буду вашим проводником сквозь туман, пока мы рука об руку идем к рассвету. Следующий дозвонившийся, ты в эфире.

На том конце трубки молчали. Палец Синди завис на панелью, готовый нажать кнопку следующего звонка.

– Дозвонившийся, ты – в прямом эфире «Ведьминого часа». Какая у тебя просьба?

Пронзительный смешок вырвался из тишины, словно змея из воды, быстрый и проворный, покрытый слизью тревоги. От этого звука у Синди перехватило дыхание, в горле образовался воздушный пузырь. Она отвернулась от микрофона, чтобы продышаться. Смех нарастал волнами, и голоса накладывались друг на друга. Синди почувствовала острый укол паники, когда осознала, что на другом конце линии – дети.

– Мы просим, – сказал один.

– Мы просим, – сказал другой.

– Мы просим, – сказали голоса хором, – ваших молодых. Ваши семена, чтобы вырастить рай из костей и пепла. Мы требуем крови и огня. Крови проклятых, огня для очищения, ибо он жив. Возрадуйтесь, ибо он жив. Он жив. ОН ЖИВ!

Хор детских голосов хлынул в ее наушники, перегружая динамики и превращаясь в статический шум. Синди ткнула пальцем в панель, отменив звонок, и дала себе минуту передохнуть, прежде чем сообразила, что в эфире царит мертвая тишина. Затем взяла себя в руки и откашлялась.

– И спасибо за это прекрасное сообщение, жуткие детишки. Здесь, в «Ведьмин час», мы не уклоняемся от темной стороны. Следующий дозвонившийся, какая у тебя просьба?

Она нажала на мигающую лампочку на консоли и затаила дыхание.

– Привет, Синди Лу. Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что у тебя красивый ротик?

«Слава богу», – подумал она.

– Ммм, уверена, что да, дорогой. У тебя есть ко мне просьба?

– Да, у меня есть просьба. Как насчет того, чтобы ты засунула мой…

Синди отключила связь и выдохнула. Взяла ручку и поставила в своем блокноте очередную галочку. Рука у нее дрожала.

5

– …следующий дозвонившийся, ты – в прямом эфире «Ведьминого часа». Какая у тебя просьба?

Рут Маккормик отложила в сторону свою записную книжку и отхлебнула чай, лениво покачиваясь в кресле покойного мужа. Сегодня эта дьявольская радиостанция работала чисто. В другие ночи Рут слышала лишь отдельные слова и статический шум, но не в эту. Сегодня у нее была аудиенция с последователями Сатаны, и как преданный служитель Господа она записывала их проступки для представления женской церковной группе в воскресенье утром. «Скоро, – подумала она, – все узнают, какие грубые, ужасные вещи продвигают эти люди на своей радиостанции. Служение Великому Искусителю, ведьмины часы, языческое неповиновение, призывы к бунтарству и эта страшная музыка».

Из динамиков крошечного радио несся шквал скрежещущих гитар и пулеметные очереди барабанов. Мгновение спустя какой-то мужчина принялся верещать на языках, которые она не понимала и не хотела понимать. Рут поставила свою чашку с блюдцем, ее искривленные артритом руки дрожали. Она пересекла гостиную и выключила радио.

– Извини, Господь, но сегодня моя душа не сможет больше выносить это. Прости меня.

Рут уставилась на радиоприемник, будто ожидая, что Бог ответит из него, но Он не ответил. Да и с чего бы? Он вел Свой промысел ее руками, и то были хорошие руки. Господь доверял Рут Маккормик. Она была богобоязненной грешницей, женщиной-солдатом, несущей христианское знамя на бранное поле Армагеддона. Она верила в это всем сердцем, и так было с тех пор, как она вновь посвятила свою жизнь Богу после кончины Эда.

– Я знаю, что ты там, наверху, Эд, – сказала она, собирая пустую посуду и направляясь в кухню. – Знаю, что ты наблюдаешь за мной. Скажи нашему Небесному Отцу, что я делаю все, что в моих силах, но даже Его солдатам нужно когда-нибудь спать.

Сон. Да, ей необходим сон. И ранее в тот вечер она постаралась выкроить себе пару часиков, но сны не дали ей отдохнуть. Она пыталась вспомнить, что ей снилось, пока ополаскивала чашку в раковине. Нет, это были не просто сны, это были кошмары. Очень страшные вещи. Там были дети и запах дыма, там, в глубинах бездонной тьмы. Тьмы настолько густой, что она казалась жидкой, как нефть. А голос, Боже милостивый, тот голос, звучащий из мглы, от него ее сердце превратилось в лед.

Руки Рут дрожали, когда она думала о кошмаре, чашка с блюдцем гремели в пальцах. Она закрыла кран, поставила посуду на сушку и вытерла руки.

Что именно та тьма сказала ей? Что-то про «старые обычаи»? Про воскрешение? Иисус воскрес, восстал прямо из огненных адских бездн. Ибо Он имел все ключи и выпустил осужденных на вечные муки в райское царство Своего отца. Но тьма в ее снах была другой. В них не было Иисуса, Его не было в той тьме. Были лишь странные надписи на стенах пещеры, запах ладана и дыма. И где-то в темноте дети, взявшись за руки, плясали вокруг небольшого каменного изваяния. Рут попыталась вспомнить, как оно выглядело, но память подвела ее. Она помнила лишь голубой цвет, и пара слов, словно мантра, снова и снова звучали у нее в голове: Он жив, он жив, он жив…

– Он жив, – прошептала она. Звук собственного голоса испугал ее. От этих слов в кухне потемнело, а бледный ночник над кухонной стойкой почему-то потускнел. Холод охватил ее, и Рут потерла руки, чтобы согреться. «Он жив, – мысленно повторила она. – Конечно же, жив. Он умер на том кресте и появился через три дня, аллилуйя».

Аллилуйя, – произнес голос. Шепот шел из гостиной. Рут наклонила голову и прислушалась. Аллилуйя, любовь моя. Он жив. Он воскрес.

– Эд?

Имя мужа прозвучало глухо в пустой кухне, и Рут почувствовала себя глупо из-за того, что вообще ухватилась за эту мысль. Эд Маккормик находился рядом с Господом на Небесах, аллилуйя, и будет оставаться там всегда, пока она, по воле Божьей, не присоединится к нему. И все же этот тихий и ласковый голос походил на голос ее мужа, не так ли? Рут шагнула в сторону гостиной и прислушалась. Ее слабое сердце учащенно стучало в груди, тонкие пальцы подрагивали от легкого беспокойства.

Она подождала еще секунду, затем вздохнула, сдерживая слезы.

– Ты – глупая старуха, – сказала она сама себе. – Совсем в маразм впала, вот что я тебе скажу.

Иди ко мне, моя дорогая.

Рут затаила дыхание, теперь все ее тело дрожало, а стук сердца в груди напоминал грохот грузового поезда. Она с трудом сглотнула и поморщилась от боли в пересохшем горле.

– Эдди?

Это я, любовь моя. Иди ко мне. Я здесь.

Неуверенно, на цыпочках, Рут подошла к границе между кухней и гостиной. Протянув вперед дрожащую руку и закрыв глаза, высунула голову из-за угла. «Его там нет, – сказала она себе. – Он на Небесах, Эд на Небесах. И единственный призрак – это Святой Дух, аллилуйя».

Она открыла глаза. Волна облегчения накатила на нее. Кресло покойного мужа было пустым.

– Слава тебе, Господи.

Сюда, любовь моя.

От приступа паники сердце едва не выскочило у нее из груди. Рут принялась осматривать комнату, пытаясь не дать воли страху. Она опасалась, что кто-то вломился к ней в дом, и этот страшный незнакомец имитирует сейчас голос ее умершего мужа. Взгляд упал на радиоприемник, стоящий на корпусе телевизора. Шкала частот светилась бледно-голубым светом, а на экране с подсветкой беспорядочно мелькали цифры, циркулируя во всех диапазонах.

Рут скептически уставилась на устройство, уверенная, что выключила его.

Или не выключила? Память была размытой, как и отголоски того страшного сна. Комната, казалось, стала теснее, стены приблизились к ней на пару дюймов, в воздухе запахло едким дымом. Огонек на радиоприемнике пульсировал, выхватывая слова из эфира разных радиостанций, формируя предложения, имитируя голос ее мужа.

Я хочу, чтобы ты послушала меня, любовь моя. Дорогая моя. Мой небесный ангел.

– Эд? – снова произнесла она. – Мне это снится, милый?

Это – величайший сон из всех, дорогая моя. Сейчас я хочу, чтобы ты послушала. Возьми ручку и свою записную книжку. У Господа есть на тебя планы.

– У Него есть планы на всех нас, – прошептала Рут.

Это верно, моя дорогая. Истинно так. Возрадуйся, ибо Он воскрес. Он жив. Он жив. Не бог лжепророков и лжецов, а единственный истинный апостол. Старая ложь вверху, истинная любовь внизу. Его воля и Старые Обычаи неразделимы.

– Единственный истинный апостол… – прошептала она, доставая записную книжку, как попросил ее муж. – …Его воля и Старые Обычаи неразделимы…

Это верно, дорогая моя. Теперь слушай и свидетельствуй…

Рут принялась слушать то, что говорила ей тьма, и записывать.

6

Ближе к рассвету, когда сонный младенец Стауфорд заворочался в своей космической колыбели под тусклым светом луны, в психиатрическом отделении Баптистской региональной больницы зазвонил еще один телефон.

Старшая медсестра Мэдлин Росс оторвала взгляд от книги, которую читала, и ответила на звонок.

– Мэдди Росс, – произнесла она, облизывая указательный палец, чтобы перелистнуть страницу. В трубке раздался наполненный паникой и страхом голос медсестры Николс.

– Мэдди, у нас чрезвычайная ситуация в крыле «Б». Я… лучше тебе самой сюда подойти.

– Угу, – ответила Мэдди, слушая вполуха и параллельно читая бульварный роман. – В чем проблема? Мистер Фредерик снова ест из своей утки?

В трубке раздался раздраженный смех.

– Нет. Э-э, это мисс Тремли.

Мэдди Рос выронила книгу. Схватив трубку, она сосредоточила все свое внимание на испуганном голосе с другого конца линии.

– Что она делает, Дарлин?

– Она… ну, она, э-э, летает.

Мэдди моргнула.

– Летает?

– Совершенно верно. Летает. Пожалуйста, не могла бы ты подойти сюда?

Мэдди не стала ждать. Повесив трубку, она схватила свой бейдж с ключами и побежала по коридору в сторону крыла «Б». В той части больничного отделения она бывала нередко, одно время присматривала за особо тяжелыми больными и давала им лекарства в случае необходимости. Из всех пациентов, в настоящее время содержащихся в крыле «Б», Лаура Тремли была единственной, кто находился там, когда Мэдди только пришла сюда. В данный момент бедная женщина мало чем отличалась от растения. Страдала приступами истерии, галлюцинациями и ночными кошмарами. Особенно ночными кошмарами.

Стуча по коридору белыми кроссовками, Мэдди вспоминала, сколько раз ей приходилось связывать мисс Тремли ради безопасности как ее, так и медсестер, присматривающих за ней. В последующие годы фиксирующие ремни оставались необходимостью, поскольку женщина испытывала по ночам странные конвульсии и припадки, часто объяснявшиеся ее сумеречным помрачением сознания.

Только в последнюю пару лет она, наконец, успокоилась. И эта внезапная перемена в поведении привлекла внимание различных медицинских специалистов. Лаура Тремли была классическим объектом для изучения, проявляющим симптомы и признаки, которые не позволяли поставить диагноз. Благодаря этому только за последний год врачи со всего света не менее четырех раз собирались для наблюдения за ней. И теперь, наконец, она решила пробудиться от своей кататонии. Мэдди Росс почти поверила в это, больше, чем в поступившее от медсестры Николс заявление о левитации.

Мэдди провела по автоматическому замку магнитной картой и подождала, когда он сработает. Двери распахнулись, она услышала хохот, эхом разносящийся по коридору. Медсестры Николс и Дуайер стояли перед палатой мисс Тремли, в ужасе таращась на происходящее там. Мэдди оттолкнула их в сторону и посмотрела сквозь стекло, готовясь устроить нагоняй.

– Дамы, должна вам напомнить, что больница ждет, что вы будете поддерживать свой профессионализм, что бы ни сл…

Что? – хотела сказать она, но слово будто прилипло к языку. Одну половину смотрового окна закрывало темно-красное пятно. Сквозь другую Мэдди увидела фиксирующие ремни, валяющиеся безжизненными кольцами на незаправленной больничной койке. Размочаленные местами, будто их грызли. Простыни были забрызганы чем-то темно-красным.

Присоединившись к подчиненным, Мэдди уставилась на невероятный ужас, открывшийся ей.

Лаура Тремли парила перед решетчатым окном своей палаты, вытянув руки, словно демонстрируя раны на запястьях. Из них вытекали толстые струи крови, только сила притяжения в помещении не действовала. Крупные капли драгоценной жидкости устремлялись вверх, собираясь на потолке в вязкую лужу, кипящую от невозможной жары.

Над плечом у Лауры висела луна, и женщина весело смеялась, как ребенок, содрогаясь всем телом. Ее фигура покачивалась в воздухе, удерживаемая на плаву невидимыми руками или водами.

– Он жив! – воскликнула Лаура, безумно смеясь при свете луны.

Трое медсестер в ужасе смотрели, как женщина рвет на себе ночную рубашку, распарывая ее на длинные лоскуты. Истекая кровью, она принялась царапать себе обнажившееся бедро и промежность.

– О боже, – ахнула медсестра Николс. – Господи, разве мы не должны…

– Отец мой, мой возлюбленный, мой апостол, прими от меня эту кровь. Я радуюсь вместе с тобой, ибо ты жив! Ты жив! – Лаура Тремли закружилась на месте, демонстрируя свое окровавленное тело парализованным от ужаса медсестрам. Струи крови, очерчивая контуры ребер, образовывали под животом полукруг. Эти черноватые линии шипели от жары, въедались в плоть. Но если Лаура и чувствовала боль, то не подавала виду. Нет, она смеялась и корчилась от экстаза, потирая между ног одной рукой, а другой – предлагая свою кровь.

Медсестра Дуайер отвернулась, и ее вырвало. Мэдди прикрыла рот в страхе, что может присоединиться к бедняжке.

– Он жив! – прокричала Лаура, до крови расцарапывая себе бедро. – Возрадуйтесь, грешники, ибо он жив!

7

Полная луна, подобно зоркому глазу безмолвного стража, медленно ползла над городком Стауфорд, освещая бледным светом всех, кто спал и видел сны. Для некоторых присутствие луны было желанным утешением, открытым оком бога, наблюдающим за ними, символом его любящего света и защиты. Для таких немногих счастливчиков их бог находился в своем раю, светя на своих чудесных грешников даже после захода солнца. Лунный свет был их защитным одеялом, и они лежали в уютных кроватях и мирно спали, зная, что их господь присматривает за ними сверху.

Разве злое, ревнивое существо дало бы им свет в темноте? Свет, при котором человек находит дорогу в лесной глуши. Свет, утешающий даже в долине теней. Луна никогда не предаст их. Луна, как их господь, всегда была и всегда будет.

Но когда она достигла зенита и начала медленный спуск по дуге в сторону горизонта, жителей Стауфорда стали преследовать тревожные видения и беспокойные сны. Они ворочались в своих кроватях, пока им грезились невероятные коридоры, где их преследовали бледноликие фантомы и твари из тьмы. Звери с голубыми глазами и с черными червями, торчащими из-под кожи. Безликие мужчины и женщины с глазами, скрытыми под саванами, с раздутыми темно-красными губами и щеками, испещренными черной паутиной вен.

В ту ночь жители Стауфорда спали, испытывая первобытный страх, что луна предала их. Луна, некогда их безмолвный страж, хранила тайну, которую никто из них не мог знать. Ее свет потускнел, а влияние на землю теперь было очернено древними словами, которые уже тысячу лет не произносил ни один смертный.

И сидящий где-то наверху бог больше не наблюдал за ними со своего золотого трона.

Он отвернулся, и луна открыла те самые тени, которые теперь поразили усталые умы стауфордцев.

Они крутились в кроватях, ибо в своих снах знали, что их бога никогда не было, что его славное царство на небесах – всего лишь вымысел. Они не заслуживали этого выдуманного господа.

Но другого заслужили, и он находился глубоко внизу, спал у них под ногами, приютившись среди ползучих червей и древесных корней, в колыбели из каменистой почвы и сланца, укутанный столетиями лжи и легенд.

Они трепетали, ибо один из его апостолов теперь ступал по земле.

Из дневника Имоджин Тремли (2)

1

Из утреннего выпуска «Лэндон Геральд»,

19 мая 1996 года.

ИССЛЕДОВАНИЕ МЕСТНОГО ПРОФЕССОРА ПОЛУЧИЛО ОСВЕЩЕНИЕ В ПРЕССЕ

ЛЭНДОН, ШТ. КЕНТУККИ – Недавняя работа доктора Тайлера Бута, профессора антропологии из колледжа Сью Беннетт, появится этим летом в ежеквартальном выпуске «Журнала южной антропологии».

В статье рассказывается о его исследованиях курганов коренных американцев в восточных и юго-восточных регионах Аппалачей в течение 1993 года. Экспедиция доктора Бута финансировалась за счет гранта Фонда Томаса Р. Троспера, присуждаемого за усилия по исследованию и пониманию региональных племен.

«Это большая честь для меня, – сказал доктор Бут. – Я благодарен за поддержку со стороны колледжа, фонда и сотрудников журнала».

Полная версия диссертации доктора Бута будет выпущена издательством «Кистоун Пресс» этой осенью. Летний выпуск «Журнала южной антропологии» выйдет в следующем месяце.

2

Выдержка из летнего выпуска «Журнала южной антропологии»,

1996 год

…Доктор Тайлер М. Бут из колледжа Сью Беннетт, наиболее известный в местных антропологических и археологических кругах своими постоянными усилиями по сохранению известных захоронений племени адена, признается, что отчасти является романтиком.

«Я люблю загадки, – говорит доктор Бут. – Подумайте вот о чем: даже название „адена“ имеет еврейское происхождение и навязано этой группе охотников-собирателей лишь благодаря прихоти бывшего губернатора Огайо. Оно было принято на вооружение современными учеными из чистого удобства, возможно, для того, чтобы скрыть тот факт, что мы очень мало о них знаем».

(Упомянутым выше губернатором Огайо является некто Томас Уортингтон, в поместье которого находится первый зарегистрированный курган, относящийся к культуре адена. – Ред.)

Коллег-антропологов, возможно, озадачат замечания профессора. Современные записи указывают на большой объем информации, собранной из более чем 200 известных курганов – начиная от охотничьих привычек и заканчивая прогрессом в сельском хозяйстве и художественными тенденциями. Мы подняли эти вопросы в разговоре с доктором Бутом, и он пожелал добавить следующий комментарий.

«Я не сбрасываю со счетов предыдущие открытия. Пожалуйста, поймите меня правильно. Я говорю, что, хотя мы зафиксировали свидетельства того, что оставили после себя эти люди, мы очень мало знаем о том, кем они были. Антропологическое общество дало им название исключительно исходя из своих собственных интересов. Мной движет загадка того, кем они были, и, на мой взгляд, я верю, что она может быть разгадана путем более глубокого исследования их церемониальных обрядов».

Мы попросили профессора разъяснить это утверждение, и он, следует признать, уклонился от ответа.

«Я не могу раскрыть вам все детали, – сказал он. – Могу лишь сказать, что во время последней экспедиции моя команда обнаружила доказательства, позволяющие предположить, что в загадке адена есть еще кое-что, особенно это касается их погребальных обрядов. Полное изложение моих выводов будет опубликовано через несколько месяцев издательством «Кистоун»…

Возможно, он – тот, кто мне нужен. Получить копию диссертации. – Джини.

3

Выделенные параграфы из диссертации «Загадка обрядов:

Понимание истинной природы индейцев адена» доктора Тайлера М. Бута

…началось с открытия бывшего места отправления обрядов, на участке, принадлежащем Джасперу Гоинсу, табачному фермеру из Восточного Бернштадта, шт. Кентукки. Во время обработки почвы при подготовке к посевной мистер Гоинс наткнулся на провал в дальнем конце своего поля. Тот был размером примерно с плавательный бассейн, а глубина его не превышала шести футов. Мистер Гоинс засыпал бы яму сам, если б не одна деталь – в результате обвала почвы вдоль северной стены обнажились скелетированные останки…

…девять таких тел были сложены вместе, четыре мужских и пять женских, на момент смерти их возраст составлял от шести до десяти лет. На останках были обнаружены следы различных травм, от выбоин на костях (предположительно нанесенных режущими инструментами) до царапин и следов зубов, человеческих или звериных. Углеродный анализ останков позволил определить, что они относятся к периоду проживания индейцев адена в этом районе. Таким образом, загадка связана с природой самого места. На сегодняшний день ни в одном могильнике адена не было найдено свидетельств человеческих жертвоприношений или каннибализма. […]

…Однако наиболее интересной находкой на участке Гоинса являются изображения, вырезанные на камне, найденном в центре самой ямы. Камень имеет высоту примерно один фут и диаметр примерно со ствол дерева. Его поверхность покрыта различными выбоинами и зазубринами, что позволяет предположить, что камень использовался в качестве примитивной разделочной доски или жертвенного алтаря. На его закругленных краях выгравированы символы неизвестного значения, а на западной стороне – грубое изображение фигуры с голубыми глазами…

Определенно тот, кто мне нужен. Наведаюсь в колледж на следующей неделе. – Джини.

4

Запись, сделанная после выдержек из эссе доктора Бута.

Дата неизвестна.

Этим утром встретилась с доктором Бутом. Он был настроен скептически, но не отказал мне. К счастью, идол все еще на месте, и я смогу продолжить свои исследования. В течение месяца профессор должен связаться со мной.

Надеюсь на это. А он симпатичный.

Часть третья

Семена Вавилона

Стауфорд – Лэндон, шт. Кентукки

Наши дни

Глава десятая

1

Джек Тремли читал записную книжку до рассвета, просматривая множество примечаний и газетных вырезок, пока в сером утреннем свете его веки не стали тяжелеть. Знания пьянили, голова шла кругом из-за бремени, которое покойная бабушка возложила на его плечи. Комната двигалась в дымке похмелья, смешанного с пониманием и ужасом. Запутанная головоломка в бабушкиной записной книжке распаляла душу.

Но, несмотря на отчаянно мечущиеся в голове мысли, сон все же одолел Джека.

Сон всегда одолевал его, как и то, что поджидало в темноте.

2

Кошмар всегда один и тот же. Джек хорошо знаком с его перипетиями, яркостью картинки, гиперреалистичными сенсорными эффектами в пространстве сновидений.

Утренний солнечный свет, падающий сквозь пассажирское окно зеленого бабушкиного «кадиллака», нагревает руку, она краснеет, неприятно. Лето в Стауфорде всегда душное, рай для мух и комаров, деревья никнут в депрессии. За окном в клубящейся зеленой дымке проносится лес. Пол под ногами дребезжит из-за гравия, попадающего в колесную нишу.

Джек не помнит свой возраст, но предполагает, что ему где-то от четырех до шести. На нем темные кожаные сандалии, аккуратно отутюженные брюки цвета хаки и зеленая клетчатая рубашка. Даже не видя себя в зеркало, он знает, что волосы у него зачесаны назад с косым пробором.

Бабуля Джини молча сидит за рулем, ведя машину по лесной дорожке под утренним солнцем. Ее серебристые волосы в безупречном состоянии, завиты и уложены в идеальную прическу лучшими мастерами салона красоты «Арлинс». На ней ее любимые серьги: бабочки, украшенные изумрудными камнями. Джек помнит, что это подарок покойного мужа, хотя лицо дедушки не сохранилось в его памяти. Тот погиб в автомобильной аварии, когда Джек был совсем маленьким.

Здесь кошмар смещается, происходит резкий скачок в другую сцену, один проектор переключается на другой. Бабуля Джини держит его за руку и ведет в лес. Тропа заросла травой и дикими цветами. Из земли выступают древние как мир камни, покрытые пятнами мха и исписанные грубыми символами.

Чаща в глубине леса – это калейдоскоп света и тени, солнечные лучи просачиваются сквозь деревья, напоминая инсталляцию в стеклянной рамке. Бабуля Джини ведет его по небольшому склону в заросший папоротником и одуванчиками овраг. Тот извилистой линией пересекает ручей, чьи воды журчат над камнями и под упавшим в него валежником. Над головой чирикают птицы, а деревья шепчутся о паре посетителей, бредущей под их ветвями.

Джек останавливается у деревянного мостика и дергает бабушку за руку.

– Бабуль, почему этот ручей называют Дьявольским?

Лишь эта деталь его кошмара подвержена изменениям. Имоджин Тремли поворачивается к Джеку. Иногда она улыбается, иногда смеется, а иногда плачет. Иногда, как в этот раз, ее лицо не выражает никаких эмоций, а рот вытянут в тонкую линию.

– Там впереди ручей разделяется, – говорит она, указывая на лес, который теперь кажется таким густым, что напоминает толстый зеленый занавес. – Чем напоминает вилы Дьявола, поэтому старожилы назвали его Дьявольским ручьем. Но мы оба знаем, что он не Дьявольский. Верно, милый?

– Да, мэм.

Они продолжают углубляться в лес, туда, где строится поселение из лачуг. Вокруг валяются инструменты и материалы для работы – молотки, пилы, гвозди, бревна и листы металла. Из старых камней, лежащих в земле, вырос целый город. Возле деревни пахнет тухлым мясом, и когда они приближаются к прогалине, Джек понимает почему. С ветвей деревьев, растущих у ее края, свисают туши животных. Странные жертвы, возносимые в небо как подношения богам, чьи имена Джек не может воспроизвести своим детским языком. Вокруг гниющих конечностей густыми черными тучами роятся мухи, от смрада у Джека начинает крутить живот. Он исторгает завтрак из молока и хлопьев себе на сандалии, и Бабуля Джини бранит его за то, что он испачкал одежду по пути в церковь.

Очередная перемена места – в проектор вставили новую катушку, – и они на вершине холма Кэлвери-Хилл. Перед ними стоит Божья церковь Святых Голосов, и сквозь старые белые бревна просачиваются ритмичные звуки хора. Бабуля Джини водит пальцами по волосам Джека, пока не удовлетворяется их видом. Затем снова берет внука за руку.

– А теперь, – говорит она, – веди себя тихо. Мы опоздали на заклинание.

Она открывает дверь и вводит его в помещение старой церкви. Скамьи сдвинуты к стенам, в окна проникают лучи утреннего солнца, в них пляшут пылинки. Прямо впереди лежит на боку кафедра, а у стены стоит безвозвратно расстроенное пианино. В помещении пусто, если не считать гулких звуков хора, доносящихся из дыры в полу.

Бабуля Джини подводит Джека к краю отверстия, и они заглядывают вглубь. Внизу горит свет, мерцающее оранжевое пламя заполняет пещеру тенями, и Джек тянет бабушку назад.

– Мы опоздали, – шепчет она, отпуская его и начиная спускаться по лестнице вниз. Он беспомощно наблюдает, как она погружается во тьму, и в какой-то момент в голову ему приходит мысль бежать.

– Джеки, – шепчет бабушка, – ты идешь?

Щеки у него краснеют от стыда. Он не хочет ее подводить, не хочет заслужить ее презрение и начинает спускаться.

Катушка в проекторе снова меняется, и они оказываются в пещере, глубоко под фундаментом церкви. Куполообразная, та спрятана в недрах Кэлвери-Хилла. Стены выложены потрескавшимися каменными плитами с вырезанными на них символами, от которых у Джека болят глаза, когда он смотрит на них. В одном конце пещеры возвышается земляная колонна, окруженная высеченными из камня ступенями. Центр пещеры освещается факелами, размещенными по периметру, повсюду видны груды праха и костей. Обладая безграничной мудростью сновидческой логики, Джек понимает, что стоит копнуть, и под ногами обнаружатся бесчисленные кости. Он начинает скрести землю каблуком. Из образовавшейся ямки торчит серая челюстная кость, крошечные зубы покрыты грязью и копошащимися червями. Привет, – говорит она, – не присоединишься ко мне?

Джек испуганно отворачивается, но здесь ему не найти покоя. В центре пещеры сидят прихожане бабушкиной церкви. Они поют, тесно прижавшись друг к другу и раскачиваясь. На их лица наброшены белые капюшоны, закрывающие глаза и носы, поэтому Джек видит лишь рты. Он никогда раньше не слышал песни, которую они поют. Это гимн Старых Обычаев, написанный на стене. Голоса образуют бессмысленный гул, который нарастает у него в ушах, и Джек уже боится, что голова у него может лопнуть. Бабуля Джини садится в круг, присоединяясь к механическому покачиванию, и оставляет его в мерцающих тенях у стены пещеры.

За каменным алтарем, покрытым такими же причудливыми символами, стоит его отец. Издавая низкий гудящий звук, он возносит руки вверх, в знак восхваления того, чего Джек не видит, но чувствует.

Это нечто невидимое и невероятное, гигантское и бесформенное, не поддающееся логике и земной силе притяжения. Исполин из темной материи, самодостаточная пустота, нависающая над всеми ними, господствующая над своей конгрегацией, подобно бескрайнему космосу. Джек не может заставить себя посмотреть туда, куда воздевает руки его отец.

Дрожа, Джек тихонько хлопает бабушку по плечу.

– Пожалуйста, – шепчет он, – мне страшно. Пожалуйста, можем мы уйти?

Имоджин Тремли раздражена, но заметно смягчается, когда видит ужас на его лице.

– Хорошо, – говорит она.

Прихожане поют, раскачиваясь, в то время как их пастор тянется к невидимому, наделенному сознанием космосу, обитающему глубоко под землей. Прежде чем подняться по лестнице, Джек оглядывается на отца, безликого человека, которого никогда не понимал и не любил, на страшную и загадочную фигуру, чей образ будет преследовать его, пока он не повзрослеет. Джейкоб Мастерс отворачивается от пустоты и бросает на них с бабушкой мрачный взгляд.

– Сестра Тремли, – произносит он скрипучим голосом, – куда ты уводишь моего сына?

Катушка в проекторе меняется в последний раз, и место действия перемещается из темной подземной пещеры в залитую золотистым солнечным светом церковь на вершине холма. Джек стоит на пороге, глядя на тропинку, идущую вдоль склона Кэлвери-Хилла. У него за спиной, у края ямы, ждет Бабуля Джини. В панике и страхе она окликает внука.

– Уходи, – говорит она ему. – Беги, Джеки. Ради бога, беги!

И Джеки делает, как ему велено, выбегает из дверного проема на слабеющий солнечный свет. Время перестало иметь значение, правила нарушены в этом ужасном сновидческом мире, и за те несколько минут, что они провели под землей, прошел целый день. Солнце садится, облака катятся над головой, заслоняя свет и истекая теплом.

За спиной у него что-то приближается. Что-то темное. Что-то с лицом его отца и со страшными голубыми глазами.

Что-то скрытое. Что-то жутко древнее.

Джек несется со всех ног, но не важно, сколько раз он видел этот сон, как далеко пытался убежать, ему никогда не удавалось удрать от крадущейся за ним твари. Он никогда не видел ее, лишь ощущает ее размеры – страшная темная волна, катящаяся из-под фундамента старой церкви. Невероятная бесформенная сущность, пустота, от которой нет спасения, она прорывается через порог, орошая собой все на своем пути, поглощая мир, а вместе с ним умы и души.

Эта пустота лижет ему пятки, и он вопит от ужаса. Она обрушивается на него. Джек кричит…

3

– Бабушка!

Он резко проснулся, сбросив ногами с дивана одеяло и опрокинув стоящую на приставном столике лампу. Покрытый потом, Джек сел прямо, сердце скакало галопом. Фрагменты сна тянулись к нему из темных углов комнаты, словно отчлененные руки, угрожая утащить обратно в подземные глубины. Но затем глаза сфокусировались на широком луче света, просачивающемся сквозь занавески.

Джек вытер пот с лица и посмотрел на пол. Бабушкина записная книжка лежала открытая на странице со странными символами. Большинство из них он никогда раньше не видел, кроме тех нескольких, что в самом низу страницы. Рядом Бабуля Джини подписала своим витиеватым почерком: «Очищающие руны». Их было четыре, нацарапанных красными чернилами:

Джек разглядывал их еще какое-то время, пока страшный сон ускользал от реальности. Годами его преследовало одно и то же темное видение. И неважно, насколько часто он попадал в этот фантасмагорический фильм, эффект всегда был один и тот же: он просыпался в ужасе, пытаясь спастись от невидимой сущности, преследующей его. Эти страхи стоили ему сна, стоили денег, уходивших на оплату психотерапии, и бессчетных отношений. Он говорил себе, что это всего лишь кошмар, проклятие сверхактивного воображения, следствие травм и жестокого обращения в раннем детстве.

Но это было не так. Его мысли вернулись к каменному идолу, которого он оставил в старом бюро наверху. По телу пополз холодок, от шеи до самых ног. Джек посмотрел на дневник. Даже посвятив несколько лет исследованию этого идола, Бабуля Джини могла лишь строить гипотезы относительно его природы, но смерть настигла ее прежде, чем она смогла раскрыть секреты статуэтки. Единственная правда, которую она почерпнула из своего исследования, заключалась в том, что его нужно держать как можно дальше от того адского алтаря.

В голове раздался глухой удар, и Джек закрыл глаза, чтобы остановить волну дискомфорта, обрушившуюся на переносицу. Вечерние подвиги дали о себе знать, и он подумал о том, чтобы снова заснуть, когда вспомнил, что оставил машину в центре города.

Он потянулся к телефону, решив обратиться за помощью к Стефани. Та ответила после второго гудка.

– Да?

Он ухмыльнулся.

– Это так ты отвечаешь на звонки?

– Только когда перепью, – прохрипела она в ответ. – В чем дело?

– Можешь подбросить до города, чтоб я забрал свою машину?

– Чего не сделаешь ради любимого братца. Дай мне час.

– Спасибо, – произнес он и собирался добавить «до свидания», когда она повесила трубку. Чтобы привести себя в порядок, часа ему хватало, но прежде чем встать, он поднял с пола бабушкину записную книжку. Открыл первую страницу, с примечанием Бабули Джини. Ради утешения снова прочитал ее слова, несмотря на таящееся в них мрачное предупреждение:

Мой дорогой Джеки,

Если ты читаешь это, меня уже нет в живых и Чак, согласно моей воле, уже передал тебе ключ. Представить себе не могу, в каком ты будешь замешательстве, обнаружив это среди моих вещей. Но надеюсь, ты все поймешь, дочитав эти страницы до конца. Я начала вести эти записи много лет назад, но не ради ностальгии, как большинство бабушек. Полагаю, я много чего не делала, как они, но пыталась воспитывать тебя правильно и дать тебе лучшую жизнь, которую только могла, учитывая все, что произошло.

Я все делала только ради того, чтобы уберечь тебя, дорогой. Когда меня не станет, люди в Стауфорде будут говорить про меня разные гадости, что я ведьма и язычница, дьяволопоклонница из старой церкви, что я практиковала черную магию.

Мы оба с тобой знаем, что́ из этого правда, но я никогда не говорила тебе почему. Позволь мне сделать это сейчас, пока я еще дышу. Могу лишь надеяться, что ты в гневе не бросишь мои записи, дочитаешь их до конца и примешь их близко к сердцу.

Потому что это касается тебя, Джеки. Касается всех твоих братьев и сестер. Речь о том, что случилось в Девилз-Крике.

Нахмурившись, Джек снова заглянул в конец записной книжки. Последние несколько страниц были пустыми, примечания – неполными. Одна страница вырвана.

– Ты сделала все, что могла, – прошептал он и со слезами на глазах отложил записную книжку в сторону. Из пустых страниц вывалилась маленькая бежевая визитка и упала ему на колени. Прищурившись, он прочитал: «Тайлер М. Бут, доктор философии. – Департамент антропологии колледжа Сью Беннетт»

Джек перевернул визитку. На обратной стороне узнаваемым бабушкиным почерком были написаны адрес и телефон.

– Хм, – произнес он, убирая визитку обратно в блокнот. Джек помнил, как в 90-е колледж Сью Беннетт закрылся из-за низкой посещаемости. Но он не помнил, чтобы его бабушка была когда-либо связана с этим заведением или его преподавателями. С другой стороны, предположил он, воспоминания о детстве были уже не такими, как прежде. Он оставил записную книжку на приставном столике, но пока принимал душ и одевался, праздные мысли продолжали возвращаться к пустым страницам и визитной карточке, спрятанной между ними.

4

После звонка брата Стефани Грин отложила телефон и уткнулась лицом в подушку. Звонок потревожил ее «сон красоты», хотя ничего красивого в нем не было. Всю ночь ее преследовали кошмары, но теперь их осколки догорали в утреннем свете. Всякий раз, когда она пыталась сложить их воедино, чтобы вспомнить, они утекали сквозь пальцы, как песок.

Конечно же, к кошмарам ей было не привыкать. Психотерапевт сказал, что это нормально для жертв травматического опыта, категории, в которую она вписывалась аккуратно, комфортно, возможно даже благополучно. Джек, вероятно, так же хорошо вписывался в их общую нишу, но, хотя он научился использовать эту травму в своем искусстве, она сомневалась, что он делал это с таким же энтузиазмом, как она. Тем не менее было приятно увидеть его вчера вечером, и пока она боролась с желанием выключить телефон и вернуться в тревожную пустошь своих снов, в голову ей пришла мысль пригласить его в студию для интервью.

Перспектива была настолько заманчивой, что вытащила из почти коматозного состояния. Стефани открыла глаза и посмотрела на солнечный свет, струящийся сквозь окно спальни.

– Исчезни, – пробормотала она, бредя по коридору в сторону ванной. – Солнечный свет, тебе здесь не рады. Твое присутствие оскорбляет меня.

Облегчившись, Стефани уставилась на картину брата, висящую над унитазом. И обнаружила, что не может долго смотреть на нее. Гротескный образ безликих мужчин и женщин, окружающих детей в воде, вызывал слишком много мрачных воспоминаний, призраков, ходящих на цыпочках по границе между сном и реальностью, обладающих такими деталями, которые заставляли ее усомниться в их природе.

Вместо этого Стефани подумала об источнике этого жуткого произведения. Встреча с Джеком прошлым вечером стала для нее приятным сюрпризом, чем-то, на что она даже не рассчитывала. Они не общались с колледжа, и даже тогда их разговоры оставались мимолетными, они были слишком заняты своими жизнями, чтобы замечать друг друга. Спустя годы Стефани осознала, что они избегали друг друга из-за боли общего прошлого. Чак поддерживал связь с Джеком, в основном через Имоджин, а потом как-то рассказал Стефани, что, скорее всего, Джек решил уехать из города из-за комплекса вины выжившего. Его мать была единственной из тех, кто остался в живых, хотя и лишилась рассудка. И, несмотря на то что он никогда не говорил об этом, Стефани давно подозревала, что он винит себя в их общих проблемах.

Глядя на мрачную картину перед собой, она решила, что попросит у него интервью. Это будет хорошо не только для станции, но и для нее, поскольку поможет лучше понять его. От осознания того, насколько сильно они отдалились друг от друга за эти годы, у нее заныло сердце. Она наведет между ними мосты, так или иначе. И если она понимает что-то в художниках, лучший способ разговорить их – это завести разговор об их искусстве.

Когда она вышла из душа, ее ждали два голосовых сообщения. Первое было от Синди, заканчивающей свою смену на радиостанции. Второе – от Чака: «Стефани, я еду к Бобби. Ночью что-то случилось. Позвони мне, как проснешься».

Стефани замешкалась, большой палец завис над кнопкой «Перезвонить». В последний раз у Бобби Тейта случился кризис, потому что он обнаружил в спальне Райли «сатанинскую атрибутику». Упомянутой атрибутикой оказались альбом группы Slayer, который ему дал послушать друг-одноклассник, и сборник рассказов Лавкрафта, взятый в школьной библиотеке.

Стефани мысленно вернулась к тому дню в доме Бобби, когда стала свидетелем, как он сходит с ума из-за таких пустяков, и задалась вопросом, не был ли сегодняшний кризис чем-то подобным. Возможно, он нашел в компьютере у Райли порнушку или, того хуже, альбомы Ghost или Мэрилина Мэнсона. Может – и она надеялась, что это так, – его сын наконец отрекся от отцовской веры, устав от деспотичного христианского режима, который навязывал ему Бобби.

Ах, если бы. Она хотела бы присутствовать при последствиях, если б произошло подобное, – но сомневалась в этом. По правде говоря, Стефани будет рядом со своим братом независимо от характера его кризиса, поскольку она по-прежнему заботилась о нем, несмотря на их разногласия, несмотря на то, что его прихожане собирались уничтожить ее бизнес, и несмотря на то, что он подсознательно отталкивал от себя собственного сына.

В голове у нее пропорхнули слова бабушки Мэгги. Семья есть семья. Ты не сможешь изменить это, Стеф. Когда все рушится, к кому еще ты можешь обратиться, кроме семьи?

Одевшись, Стефани набрала SMS-ку Джеку. Подойдя к входной двери, она уже приняла решение съездить к Бобби.

5

Суббота в Стауфорде выдалась пасмурной, через небо над городом протянулись широкие полосы серых облаков. Свойственная концу лета влажность и не думала спадать. Стефани ехала с кондиционером, включенным на полную мощность, но, даже несмотря на обдувающий лицо холодный воздух, на лбу все равно выступил пот.

Она избежала утренней субботней пробки, повернув на углу Мэйн-стрит и Кидд-авеню и проехав под подвесными железнодорожными путями. Стефани хорошо изучила эти объездные дороги, пока училась вождению в районе за футбольным полем и развлекательным центром. И когда пересекала мост через Лэйн-Кэмп-Крик, в голову ей закралось воспоминание о бабушке Мэгги, любящей давать «водительские» советы с заднего сиденья. «Тормози, ради бога, Стефани! Ты же убьешь нас обеих!»

Стефани затормозила, но уже после того, как нажала в неподходящий момент на педаль газа, заставив старый бабушкин «форд» перепрыгнуть через бордюр и рвануть к холму у ручья. Она никогда не забудет выражение на лице Мэгги Грин, когда они, наконец, остановились: смесь ужаса, удивления и веселья. То были лучшие дни, и когда Стефани миновала мост, то почувствовала накатившую грусть, усиленную видом серого неба над головой.

Кидд-авеню разветвлялась на две улицы – Грейнджер и Хармон, и Стефани свернула направо на Грейнджер, поехав по их старому району. Дом Мэгги Грин был четвертым слева. Старый кирпичный двухэтажный особняк, в котором Стефани провела большую часть своей юности после инцидента у Девилз-Крик. Проезжая мимо, она притормозила. Ей было приятно видеть, что нынешние владельцы заботятся о доме. Даже шина на цепях по-прежнему была на месте, подвешенная к большому суку старого дуба, стоящего во дворе рядом с подъездной дорожкой.

Вид старого дома заставил ее вспомнить ленивые летние деньки, когда Джек и Чак приезжали к ней на великах планировать какое-нибудь очередное злоключение. Ее дом находился между домами Джека и Чака, последний жил на другой стороне от ручья. Дома Сьюзан, Бобби и Зика были разбросаны по противоположным частям города, за Мур-Хиллом и Гордон-Хиллом соответственно. Бобби присоединялся к ним несколько раз – даже Зик, коли на то пошло, – но Сьюзан – никогда. Она всегда была сама по себе, а с возрастом ее замкнутость лишь усилилась. Визиты Зика прекратились, когда он переехал к Сьюзан и ее дедушке, а Бобби – когда он обрел Иисуса.

Если не брать в расчет различия между ними и разлуку, у Стефани остались приятные воспоминания о том, как они с братьями гуляли по дорогам Стауфорда, в теплые дни плескались на мелководье Лэйн-Кэмп-Крик, рыбачили в более глубоких местах. Как освежал ветер, когда они гоняли на великах вниз по склонам Гордон-Хилла. Те дни длились в ее памяти вечно, напоминая теплые картины импрессионистов, где всегда садится солнце, небо на грани перехода от оранжевого к пурпурному, а светлячки неотличимы от звезд. Тогда Джек, Стефани и Чак заключили негласный договор держаться вместе, заботиться друг о друге, даже когда остальной мир был против них.

Каким-то образом, руководствуясь мудростью своей юности, они решили извлечь максимум из того, чем наделила их жизнь. Но почему-то за прошедшие годы забыли об этом решении, причем одни сильнее других.

Она вздохнула. Действительно, то были лучшие дни.

Добравшись до конца квартала, Стефани повернула налево, на Бреннен-роуд, и продолжила движение вверх по холму, в сторону Стэндард-авеню. Там, перед тем как повернуть направо, она увидела на крыше усадьбы Тремли флюгер. В детстве она представляла, что старый викторианский дом – это замок, наполненный тайными коридорами и книгами по магии. Бабушка Джека Имоджин была для нее волшебницей, а ее черная глазная повязка – странным почетным знаком. Про слухи, ходившие об Имоджин, она узнала, лишь став подростком. И к тому времени они с Джеком стали отдаляться друг от друга, встречаться все реже, сделав выбор в пользу новых друзей с более светлым прошлым.

«Ох уж эти слухи, – подумала она. – Что старуха Тремли – ведьма, что она ест детей, купается в крови девственниц и поклоняется дьяволу в свете полной луны». Стефани закатила глаза. Эти истории были нелепыми, и все же… она гадала, нет ли в них доли правды. Молва не появлялась на пустом месте, и она надеялась вечером вместе с Джеком разобраться с этими байками, если он не будет против. Они с Чаком заключили негласное соглашение не обсуждать то, что произошло много лет назад, но с Джеком все было иначе.

Она свернула со Стэндард-авеню и двинулась по подъездной дорожке к дому Тремли. Джек сидел на крыльце, с блокнотом для набросков на коленях, и зарисовывал одно из деревьев, растущих в переднем дворе.

Стефани остановила машину и опустила окно.

– Сколько стоит рисунок?

Джек Тремли закрыл блокнот и сунул в сумку.

– Двенадцать «штук». – Он улыбнулся. – За тринадцать я даже подпишу.

– Заметано, – сказала она, открывая дверь. Он сел рядом с ней и пристегнул ремень. – Полагаю, ты часто это делаешь?

– Что, делаю наброски?

Она кивнула, разворачивая машину.

– Да, я в том смысле, это же не как кататься на велике? Как только ты научился…

– Нет, тут по-другому, – сказал Джек. – Постоянно нужно практиковаться, как при игре на пианино. Нужно разминаться, сохранять пальцы гибкими и напоминать им, как рисовать правильные формы.

– Это так ты рисовал «Полуночное крещение»?

Он скрестил руки и покраснел.

– Это интервью?

– Возможно, – ухмыльнулась она.

Стефани сделала свое предложение, когда они, выехав с подъездной дорожки, направились в сторону города.

В доме через улицу сидела у окна и провожала их взглядом Рут Маккормик. Под глазами у нее висели красновато-фиолетовые мешки, по щекам текли слезы. Рут лихорадочно царапала что-то в своей записной книжке, под диктовку голоса, который могла слышать лишь она. Заполняла страницы истиной мира, существовавшего до появления человека и созданных им богов.

6

Джек закрыл пассажирскую дверь и наклонился к открытому окну.

– Увидимся вечером, – сказал он. – Мне нужно что-нибудь принести?

Стефани покачала головой.

– Это же радио. Нужен только твой голос.

– Понятно. Спасибо, что подвезла.

Проследив, как она, ускоряясь, уносится прочь, он открыл дверь своей машины. Забравшись внутрь, достал из сумки бабушкину записную книжку. Он хотел рассказать Стефани о вчерашнем открытии, но передумал. Насколько ему было известно, исследования бабушки ни к чему не привели. Но ему нужно было знать наверняка, прежде чем рассказывать об этом Стефани.

Он завел двигатель и ввел в GPS-навигатор на приборной доске адрес мистера Бута. Навигатор проложил маршрут по старому 25-му шоссе на север в Лэндон. Джек был не очень хорошо знаком с этим городком, хотя там родилась его мать. Он понимал, что сегодняшний день станет днем знаний во всех смыслах.

И надеялся, что мистер Бут будет хорошим учителем.

Через несколько секунд Джек включил «поворотник» и, дождавшись бреши в плотном потоке машин, свойственном для субботнего утра, двинулся в сторону 25-го шоссе.

7

На другом конце города, пока Джек стоял в пробке на пересечении Мэйн-стрит и 25-го шоссе, Чак Типтри просматривал сообщения в телефоне. Он вовсе не желал тратить субботнее утро на гневные тирады и нытье Бобби Тейта, но ничего не мог поделать. Дело не в том, что ему не хотелось поддержать своего брата, но пока Бобби больше сходил с ума из-за того, что Райли тайно встречается с девчонкой, а не из-за того, что его сыну может грозить судебное разбирательство в связи с вчерашним нападением на Джимми Корда.

Чак ответил на этот ранний утренний звонок Бобби, поскольку понимал, что добрый священник сосредоточится не на тех проблемах и загонит себя раньше времени в могилу. Пока он сидел в домашнем кабинете Бобби Тейта, утопая в мягких складках кресла, Бобби разглагольствовал об адском огне и сере, обрушившихся на его семью после безвременной кончины жены. Чак решил, что знает брата лучше, чем ему хотелось бы в этом признаться.

– Где я ошибся? – вслух спросил себя Бобби. Это был риторический вопрос, от ответа на который Чак воздержался. «У тебя есть дети», – мысленно произнес Чак. Все эти годы, крутя многочисленные интрижки, Чарльз Типтри придерживался одного правила: никаких детей. В его венах текла проклятая кровь. Меньше всего он хотел передать ее дальше, продолжив отцовский род. Нет, много лет назад Чак Типтри решил, что его ветвь генеалогического древа Мастерсов усохнет, отломится и сгинет в бездне забвения.

Нельзя сказать, что он не любил Райли. Он восхищался мальчишкой, особенно когда тот бросил вызов своему отцу. «Им обоим это полезно», – однажды сказал он Стефани, прежде чем разразиться хохотом. Но Райли попадал под незначительную, приемлемую категорию «чужая проблема». Чак любил своего племянника, любил баловать его, но в конце дня Райли возвращался домой. Он не задерживался подолгу в доме Чака, не опустошал холодильник и не жаловался на свои подростковые проблемы. Нет, Чаку подобные осложнения были ни к чему. Слушая формальные сетования брата по поводу недавних прегрешений Райли, он лишь убеждался в своей правоте и молча гадал, не связаны ли проблемы мальчишки как-то с их родословной.

«Выбрось это из головы, – сказал он себе. – Единственная проблема Райли в том, что он – подросток из неполной семьи».

– Говорить с ним – все равно что разговаривать с кирпичной стеной, – Бобби стоял у камина и глядел на фотографию живой и счастливой Джанет. – Мне кажется, будто Господь испытывает меня, Чак. С этим мальчишкой то одно, то другое.

– Бобби, думаю, тебе нужно выделить себе минутку и передохнуть, хорошо? – предложил Чак. – Сядь и успокойся. Давай поговорим об этом подробно и вдумчиво.

Бобби Тейт отвернулся от фотографии и неохотно побрел через комнату. Чак подумал, что он похож на потерявшегося ребенка, которому все еще семь лет, и он задыхается от паники в удушающей темноте. В некотором смысле Чаку казалось логичным то, что Бобби заново открыл для себя религию в подростковом возрасте. Бедняге нужен был какой-то защитный механизм, который помог бы справиться с тяготами повседневной жизни. Он был так взвинчен, что даже пук мыши смог бы вызвать у него сердечный приступ.

Бобби сел на диван и сник.

– Хорошо, Чак. Хорошо. – Он сделал вдох и выдох. Чак заметил, что руки у Бобби дрожат.

– Ты все еще принимаешь лекарства?

– Нет, – рассеянно ответил Бобби, кладя руки на колени. Он отвел взгляд от Чака, внезапно заинтересовавшись узорами на диване. – Уже несколько месяцев не принимаю. От них у меня кошмары, и… ну, ты знаешь.

Чак кивнул. Он знал. После инцидента в церкви все шестеро страдали от кошмаров, и, насколько ему было известно, в подростковом возрасте все они проходили какую-то психотерапию, которая помогала справиться с этим. Их бабушки и дедушки объединили свои ресурсы, чтобы нанять психотерапевта, доктора Бенджамина Мозье, старомодного типа в толстых очках. Его терапия заключалась в том, чтобы побудить их найти призвание, через которое они могли бы направить свои страх и тревогу, и для большинства из них она сработала.

Действительно ли религия помогла Бобби обрести покой? Чаку хотелось так думать, хотя с тех пор, как умерла Джанет, церковь, казалось, стала для Бобби одной сплошной обузой. Человек, сидевший напротив, не выглядел отдохнувшим или умиротворенным; на самом деле он выглядел маниакально подавленным – походил на небрежно сделанное чучело, которое удерживали воедино молитвы, гнев и минимальный сон.

Чак откашлялся.

– Бобби, ты, э-э, уверен, что не принимать лекарства – разумно? Имею в виду, после кончины Джанет…

Тот отмахнулся.

– Они помогали какое-то время, но притупляли концентрацию. Я чувствовал себя оторванным от реальности, если понимаешь, о чем я. Мир будто покрывался ватой, терял остроту. Я будто был призраком.

– Я лишь хочу сказать, что они могли бы прочистить тебе голову.

– Да, я понял. – Бобби пожал плечами. – Но ты здесь не поэтому. Мне нужен адвокат, а не врач.

Чак кивнул.

– Так вот оно что. – Он откинулся на спинку кресла и потер рукой щетину на щеке. – Знаешь, Боб, в этой области я не специалист, но могу порекомендовать тебе одного своего друга. Знаешь Крейга Пейджа? Он недавно открыл практику на Кентукки-стрит. Мы с Крейгом давно знакомы. Я даже могу позвонить ему сегодня. Он будет рад помочь тебе с Ронни Кордом.

– А что насчет Дона Мэтьюза? – недоверчиво спросил Бобби, потрясенный тем, что Чак перепрыгнул через столь важный вопрос. – Разве нас не должно больше беспокоить то, чем Райли и дочь Дона занимались в лесу прошлой ночью? Пока кто-то похищал тех двух ребят?

Чак вздохнул и покачал головой.

– Бобби, – произнес он, тщательно взвешивая слова и стараясь держать пульс в норме. – Мы еще до этого доберемся. Ты точно знаешь, что делали Райли и Рэйчел? Райли рассказал тебе?

Его брат молчал, выкручивая себе руки, как раньше делала бабушка Чака, когда что-то ее беспокоило. Внезапно Бобби показался ему очень старым и дряхлым, как упавшее дерево в лесу, с хрупкой и отслаивающейся корой.

– Нет, – наконец, сказал Бобби. – Нет, я не спрашивал его. Он все равно не рассказал бы мне.

– Угу. – Чак кивнул. – Так ты исходишь из предположений, верно?

Бобби снова кивнул, опустив глаза, как отруганный щенок.

– В таком случае будет равным предположением сказать, что Райли и Рэйчел Мэтьюз не делали ничего плохого.

Бобби открыл рот, чтобы возразить, но Чак жестом заставил его замолчать.

– Все дело в том, Боб, что мы не знаем, не так ли? Поэтому, как я уже сказал, до этого мы еще дойдем. А пока давай разберемся с тем, что знаем, хорошо?

– Хорошо, – прошептал Бобби, и Чак едва не улыбнулся, почувствовав в голосе брата поражение. Старый добрый Бобби, всегда делает поспешные выводы. Это все равно что играть в классики на заминированной дороге в ад, как говорил раньше его дедушка Гейдж.

– Отлично, – продолжил Чак. – Теперь, когда мы определились, давай поговорим о том, что сказал Ронни Корд.

8

– Я так и сказал этому долбаному святоше: «Я вытрясу через суд все дерьмо из твоей праведной задницы». Знаешь, Тони, что он мне ответил? «Нет причин так выражаться, сэр». Можешь поверить в эту хрень?

Ронни Корд рявкал в телефон между глотками теплого «Миллера», в то время как его сын, Джимми, подслушивал из своей спальни. Его старик, когда был пьян, смеялся как гиена, и это утро не было исключением. Каждый влажный, булькающий смешок был на октаву выше, становился все невыносимее, поднимая тупую боль, пульсирующую у Джимми в черепе, на новую высоту.

Утренний звонок отца Тони Берджессу был в доме Кордов чем-то сродни ритуалу, по крайней мере сколько Джимми себя помнил. Ронни Корд работал на железной дороге в третью смену, мел полы в офисах железнодорожного депо в южной части города. Тони работал в строительной компании «Эй-Энд-Зед» в другом конце города. Они с Ронни были старыми школьными приятелями, с тех времен, когда стауфордский футбол еще котировался на местном уровне, и поддерживали связь после окончания учебы.

Однажды Джимми пошутил, назвав своего старика и Тони тайными геями, за что отхватил по губам. Ронни ничего не сказал своему сыну по этому поводу, решив, что боль от пощечины будет красноречивее, и Джимми никогда больше не заикался на эту тему.

Послушав, как отец пересказывает хриплым голосом: «А потом я сказал: „Проповедник, я засуну Библию тебе в задницу так глубоко, что ты неделю будешь срать Соломоновыми притчами“. И вот что я скажу тебе, Тони, его это никак не задело», Джимми, морщась, выбрался из кровати и подкрался к двери своей спальни. Но до этого он услышал, как отец упомянул что-то насчет двух детей, пропавших прошлой ночью.

– Да, я кое-что слышал об этом в утренних новостях. Не, просто парочка неудачников, из тех, с которыми мой сын не водится. Так что я ничуть не удивлен. По-моему, там замешан сынок проповедника. Черт, ты бы видел, что он сделал вчера с Джимми!

Джимми закрыл дверь. Он не мог больше это слушать. Пока он пересекал комнату, череп рассекала ослепительно острая боль, и к тому времени, как он вернулся в кровать, на лбу выступили капли пота. На прикроватной тумбочке стояла выписанная по рецепту бутылка тайленола с добавлением кодеина, и он побаловал себя, вытряхнув на ладонь три таблетки. Запил их стаканом воды, вытер рот и медленно, осторожно прислонился головой к стене.

«Это гребаный отстой», – подумал Джимми. Он играл в футбол в средних и старших классах, попал в университетскую сборную, когда учился еще в восьмом, и ни разу не ломал себе кости. Даже оставшись после девятого класса на второй год, Джимми Корд ни разу даже ногу не потянул.

Все изменилось вчера, когда этот маленький говнюк, этот эмо-гот, этот педик Райли Тейт познакомил физиономию Джимми с тыльной стороной обеденного подноса. Мысль об этом вызвала вспышку боли в переносице. Джимми никак его не провоцировал. Черт, у них даже не было причин пересекаться. Райли был одним из тех жутких психов, которые выглядели так, будто однажды могут сорваться и устроить в школе «колумбайн».

Джимми не боялся этого коротышки, но и издеваться над ним у него не было причин. Райли держался в стороне и от него и ото всех, поэтому, когда Джимми нацелился на Бена Тасвелла из-за того, что услышал в классной комнате тем утром, он не думал, что столкнется с каким-либо сопротивлением.

Голова у Джимми Корда закружилась, во рту появился металлический привкус. Он закрыл глаза, и в бескрайней надвигающейся тьме вспыхнули тусклые огоньки.

Что Бен Тасвелл сказал про него? Или, скорее, что, по словам Карлы Рид, он говорил? Теперь он уже забыл. Из-за боли и лекарств последние двадцать четыре часа превратились в сплошное смазанное пятно. Сейчас он помнил лишь то, что из-за Райли Тейта ему пришлось пропустить вчерашнюю игру. Игру, которую он с нетерпением ждал несколько недель – не из-за славы, в которой он потом купался бы, а из-за обещания, которое его подруга, Эмбер Роджерс, дала ему на прошлой неделе.

Он думал о ней сейчас, о ее крепкой, круглой заднице в серых обтягивающих штанах для йоги, которые, как Эмбер знала, сводят его с ума. На прошлой неделе после тренировки они встретились. Светлые волосы Эмбер были затянуты в хвост, кожа – мокрая от пота после репетиции танцевальной команды.

«Мы пойдем куда-нибудь после игры?» – спросил он ее, и она криво улыбнулась, голубые глаза мерцали в слабеющем послеполуденном свете.

«Может быть, – ответила она, проводя пальцем по контуру его подбородка. – Может, только вдвоем?»

Он кивнул, запихивая снаряжение в спортивную сумку. Большинство других парней уже покинули раздевалку. Они были одни, и он не понимал, почему он тогда ничего не предпринял.

«Может быть, – прошептала она ему на ухо, – может быть, я даже отсосу тебе».

Теперь мысль о ней вызывала у него оторопь. Почему, ну почему он ничего тогда не сделал? Раньше она никогда не отсасывала ему. По правде говоря, он никогда не имел подобного опыта, но слышал истории от других парней в команде, юниоров и взрослых, которые, возвращаясь в автобусе домой из выездных игр, хвастались перед младшими товарищами многочисленными сексуальными подвигами.

Мысль о ней, стоящей на коленях и отсасывающей ему, заставила его забыть про боль. Но это ощущение было мимолетным.

Волна ярости захлестнула Джимми, в глазах покраснело, он стиснул зубы и сжал кулаки так, что они задрожали. Райли Тейт, этот гребаный гот. Если б не он, Джимми прошлым вечером выиграл бы игру. Уехал бы с Эмбер в какое-нибудь уединенное место за городом и получил бы праздничный минет. Боже, – от одной мысли об этом у него заныло в паху.

– Гребаный ублюдок, – пробормотал Джимми. Обезболивающие таблетки начали действовать. Он снова закрыл глаза, представляя, что сделает с Райли, как только доберется до него. «Возможно, сломаю ему руку. Нет, сломаю ему нос, а затем руку. Возможно, сперва вырву ему его блестящие черные ноготки».

Ох уж эти возможности. У Джимми Корда было полно времени, чтобы спланировать свою месть. Когда он погружался в вызванный лекарством сон, к нему вернулась эрекция, только совершенно по другим причинам.

9

Райли сидел на краю кровати, слушая приглушенные голоса отца и дяди Чака. Он знал, что они говорят про него. Перепады в интонации отцовского голоса в значительной степени подтверждали все подозрения.

Однако Райли занялся своим телефоном и принялся прокручивать список SMS-ок на экране. Последнее сообщение от Бена было датировано вчерашним днем – то, в котором он сообщал, что они с Дэниелом в пути. Райли целую минуту таращился на него, размышляя, стоит отвечать или нет, после чего отложил телефон в сторону и закрыл лицо руками. Рыдания накатили быстро, наполнив душу грустью, которую он не испытывал с тех пор, как умерла мать.

«Если бы ты только был там, – прошептал голос. Он хорошо знал этот голос, тихий и уверенный, говорящий через плечо прямо ему в ухо. – Если б ты был там, то, возможно, не дал бы ему уйти в ночь. Возможно, ты б даже остановил того, кто забрал его. Возможно, если бы ты хоть раз не думал только о себе, с Беном ничего б не случилось. А ты бы потом все равно пошел в лес, радостно скача по проторенной тропе через кусты в направлении Лорел-Лейк и украдкой поглядывая на Рэйчел Мэтьюз».

Что-то екнуло внутри, и Райли втянул в себя воздух, чтобы сдержать рыдания. Воспоминания о ночи проигрывались, как в замедленной съемке: он уходит из палатки, бредет в темноте, находит Рэйчел, ожидающую на упавшем дереве, видит ее светящееся в лунном свете лицо. Они разговаривают, держась за руки, в основном ни о чем. Но иногда о вспыхнувшей между ними искре «чего-то», что ни он, ни она не хотели называть. Чувство было такое, будто земля уходила из-под ног и внутри все переворачивалось. Может, это была влюбленность, а может, вовсе ничего. Райли не знал наверняка, как и Рэйчел, но они оба соглашались, что-то там есть, пусть даже и пустяшное. Возможно, дружба, возможно, нечто большее. Непостоянный характер этого пугал и волновал их. И в те сумеречные часы, когда луна лениво ползла по небу, Райли наклонился, чтобы поцеловать Рэйчел.

Думая сейчас об этом, он чувствовал себя не просто глупо – нет, он чувствовал себя полным дураком. Он даже не был уверен, почему сделал это. Разве они не сошлись во мнении, что не знают точно, есть ли между ними «это»? Да, но в животе инстинктивно щекотало, щеки горели, а скачущее галопом сердце подсказывало действовать, поцеловать ее, и что сейчас самое время.

Но это было не так. Он поцеловал ее в губы, она в шоке отстранилась, и на лице у нее было написано не отвращение, а потрясение от предательства. От такого выражения Райли испытал чувство гадливости по отношению к себе и стыд, попытался пробормотать извинения, когда из темноты раздался тихий крик.

Остаток ночи проигрывался в виде разрозненных фрагментов: они с Рэйчел бегут обратно в лагерь, обнаруживают, что палатка Бена пуста, затем замечают в лунном свете две темные фигуры. Одна несла на плече тело, другая волокла что-то за собой. А еще глаза. Боже, эти глаза. По телу Райли пробежала дрожь, кожа на руках покрылась мурашками.

Вторая фигура, тащившая за собой – как он мог лишь догадываться – либо Бена, либо Тоби, посмотрела на него голубыми глазами. Эти жуткие мерцающие глаза пронзали ночь, словно две автомобильные фары. Райли замер, изо всех сил стараясь осмыслить то, чему стал свидетелем. Позднее он спросил Рэйчел, видела ли она эти глаза, но та покачала головой. Если б это зрелище не напугало Райли так сильно, он скрыл бы эту деталь на допросе. Но когда полицейские его спросили, что он помнит, те глаза были первым, что пришло ему на ум.

Щеки у Райли покраснели от смущения. Одна ночь в лесу превратила его в испуганного ребенка, воображение разыгралось от невероятных фантазий о подростковой любви и лесных чудовищах.

А теперь еще пропал его лучший друг Бен. На самом деле единственный друг. Тоби он знал не так хорошо, но его отсутствие ранило не меньше. Из-за безрассудства Райли пропал еще один мальчик.

Что касается Рэйчел, то он, вероятно, перешел черту. И теперь может попрощаться с тем, что было между ними. Даже если б она отреагировала иначе, даже если б поцеловала в ответ, отец Райли положил бы конец любым отношениям. Мало того что Бобби Тейт думал, что сынок ускользнул из лагеря, чтобы заняться добрачным сексом, на лице у отца, когда тот забирал его утром из лагеря, было написано такое разочарование и презрение, что у Райли в животе произошел выброс желчи.

«Мне кажется, я тебя не так воспитывал», – сказал ему отец, и он всю долгую дорогу домой сидел и молчал. Райли снова откинулся на кровать, засунул в уши наушники-затычки и закрыл глаза, проигрывая в голове все то, что хотел сказать отцу, но не нашел для этого сил.

Смелая акустическая версия «Огненного озера» от группы Nirvana заполнила голову, когда его наконец сморила усталость. Он спал спокойно, без сновидений, пока стук в дверь не вырвал его из темноты. Открыв сонные глаза, Райли увидел в дверях тетю Стефани. Она улыбнулась и, пройдя через всю комнату, села рядом с ним. Райли вытащил наушники. Стефани взяла один и сунула себе в ухо.

– Отличный альбом, – сказала она. – Хотя я предпочитаю акустический концерт Alice in Chains. Слышал его?

Райли покачал головой.

– Придется нам это исправить, – сказала Стефани, вынимая из уха наушник. Она взяла его телефон и поставила музыку на паузу. С ее губ сорвался долгий вздох, и Райли почувствовал, что она хочет ему что-то сказать. – Твой папа поведал мне, что случилось. – Она ухмыльнулась. – Точнее, свою версию событий. Но больше я хотела бы услышать об этом от тебя. Как ты держишься, чувак?

Он отвел от нее взгляд и повернулся лицом к подушкам и фотографии своей матери на прикроватном столике.

– Я правда не хочу говорить об этом прямо сейчас.

– Справедливо, – сказала она. – Надеюсь, ты знаешь, я буду готова выслушать тебя. Если хочешь.

Райли снова повернулся к ней и кивнул.

– Знаю, Стеф. Спасибо. Думаю, сейчас я просто хочу поспать. Могу я позвонить тебе позже?

– Конечно, можешь, – сказала она, наклонилась и поцеловала его в лоб. – Сегодня вечером я буду на радиостанции, но если хочешь – присоединяйся.

Он улыбнулся.

– Это было бы круто.

– Отлично, – сказала Стефани, поднимаясь на ноги. Она прошла в угол комнаты, где стоял его письменный стол. На стене висело множество плакатов – в основном таких групп, как Ghost, Opeth, Tool, даже один – Black Sabbath – но ее внимание привлекла одна из самых ценных вещей Райли: репродукция картины «Полуночное Крещение» его дяди Джека.

– Ты знаешь, что Джек в городе?

Райли оживился.

– Правда? Ты серьезно?

Тетя Стефани кивнула.

– Приехал вчера. Сегодня буду брать у него интервью в студии.

– В натуре? – прошептал он.

– В натуре. – Стефани ухмыльнулась. – Так как насчет того, если я заскочу за тобой позже, мы перекусим, а затем встретишься со своим знаменитым дядей?

– Я бы очень этого хотел, но… – Лицо у Райли помрачнело, когда он вспомнил, в насколько плохих отношениях он со своим отцом. – Не уверен, что папа разрешит. Он типа сердится.

Стефани взъерошила ему волосы.

– Я это улажу. Возможно, он тебя пугает, но я росла с этим парнем. Поверь, его несложно уломать.

– Спасибо, Стеф.

– Пожалуйста, чувак. Увидимся вечером.

Стефани вышла из комнаты. Райли ухмыльнулся, и впервые за несколько недель на сердце у него полегчало. Стефани всегда относилась к нему доброжелательно, признавая, что он не похож на своего отца, и поощряла его «темные» интересы. Музыка, которую он слушал, была по большей части ее заслугой, и даже его интерес к искусству дяди Джека – человека, которого он никогда не встречал и, вероятно, не знал бы о существовании, если б не его тетка, – возник, когда Стефани вскользь упомянула его.

Райли не понимал, что именно привлекает его в картинах Джека: мрачный сюжет или яркое изображение страшных сумеречных существ. Но, несмотря на жуткий характер этих произведений, его тянуло к ним. Когда он впервые увидел «Полуночное крещение», Райли понял, что должен иметь его репродукцию, и к черту протесты отца. Тогда его мама была еще жива, и она заказала ему репродукцию без отцовского ведома. Эта мрачная картина висела у него несколько месяцев, прежде чем Бобби Тейт заметил ее. Но к тому времени Джанет Тейт заболела, и возникли более неотложные проблемы.

Райли закрыл глаза и прогнал из головы эти тревожные воспоминания. Через несколько мгновений сон снова одолел его, но на этот раз в темноте поджидали другие твари. Их острые зубы светились в невероятном свете невидимой луны, и где-то в тени кричал его лучший друг Бен.

10

Бен Тасвелл кричал, но его никто не слышал – во всяком случае, никто из тех, кому было не все равно. Он находился в какой-то темной, пахнущей плесенью пещере, центр которой пронзал тонкий луч утреннего света. С потолка к колонне, стоящей у края тьмы, спускалась шаткая лестница. Под ногами у него была грязь и что-то мелкозернистое, вроде песка, но когда он провел по смеси пальцами, обнаружилось, что в ней есть каменные крошки.

И запах. Боже, запах был ужасным. Влажный смрад заплесневелой гнили, как в тот раз, когда он забыл убрать скошенную траву из папиной газонокосилки. Запах был таким резким, что его едва не вывернуло прямо на месте. И теперь, когда он лежал, распластавшись на пыльном полу этой пещеры, он почувствовал, как в животе у него снова закрутило.

«Нет», – сказал он себе, но спазмы в животе были ужасными, словно чьи-то руки щипали внутренности. Перед глазами плыли цветные пятна, в голове звенело. Усиливающиеся спазмы поднимались к самому горлу. Бена охватил ужас, когда он понял, что внутри него витает заплесневелый запах пещеры. Он чувствовал его вкус, зловонные потроха времени и земли, разлагающиеся во рту, в горле, в животе.

Бен закричал во тьму, но его голос заглушил рвотный рефлекс, и он попытался проглотить жуткую грязь, сочащуюся из горла. Паника охватила его, когда он понял, что эта слизь лезет у него и из ноздрей. Он вытер нос тыльной стороной руки и увидел на коже черное пятно. Оно двигалось, извивалось, как червь, который вылез на поверхность, привлеченный шумом дождя.

– О боже, – воскликнул Бен, вытирая руку об землю, в попытке очиститься от этой гадости.

– Бога здесь нет, дитя, – произнес хриплый голос. – Но есть я, и я могу избавить тебя от мучений.

Запаниковав, Бен с трудом поднялся на ноги, но резкая боль пронзила его внутренности. Согнувшись пополам, он жестко упал на колени. С губ свисали толстые нити черной жижи, собираясь в лужу под ним. Содрогаясь, Бен посмотрел сквозь цветные вспышки в глазах вверх, на ореол света. Там стоял человек, смотрящий на него сверху вниз, его лицо было скрыто тенью, а голубые глаза пронзали тьму.

– П-помогите мне, – взмолился Бен, но человек отвернулся.

– Я могу помочь тебе, дитя.

Хриплый голос был ближе, и Бен повернулся к окружающим его теням. Сперва он видел лишь темноту, поскольку был ослеплен идущим сверху солнечным светом. Фигуры кружились перед ним, фантомы, вызванные страхом, охватившим разум. Он попытался сдвинуться с места, но мышцы взвыли от боли, а спазмы в животе усилились.

Сейчас он слышал шаги. Равномерные шаги, сопровождаемые хрустом каменной крошки.

– Мой бог – живой, дитя, и он говорит через меня. Путь к спасению лежит через страдание. Все остальное – ложь. Твоя маленькая головка была забита ложью с самого рождения, дитя. Эти стены вокруг нас показывают более простой путь, путь истины. Эти Старые Обычаи были написаны задолго до того, как Бог лжи укоренился в этом мире.

Джейкоб Мастерс появился из тени и обхватил лицо Бена руками. Цветные пятна, плававшие перед глазами мальчишки, рассеялись, и на мгновение он с полной ясностью увидел перед собой чудовищное лицо. Мерцающие глаза освещали потрескавшийся лик мертвеца, плоть превратилась во влажное гниющее месиво. Из дыр на лице лезли черные щупальца, и перед тем, как под тяжестью этого невероятного ужаса разум Бена, наконец, треснул, он заметил, как извне к нему приблизился его друг Тоби.

– Это его воля, – произнес Тоби. – Его воля и Старые Обычаи неразделимы.

Мучительная боль пронзила грудь Бена, и из горла у него вырвался хриплый крик. «Он настиг меня, – подумал он. Страшила настиг меня. Прости, Дэниел. Простите, мама и папа. Я та…»

Джейкоб Мастерс положил руку на лицо Бена и сжал.

– Страдание – единственный путь к спасению, дитя мое. И ты еще до него не добрался.

Глава одиннадцатая

1

Джек сбавил скорость рядом с большим деревянным почтовым ящиком, на котором обшарпанными белыми буквами было написано «БУТ». Припарковался на подъездной дорожке позади побитого красного минивэна. Задний бампер фургона был покрыт с обоих концов ржавчиной и вмятинами. Через левый угол заднего стекла тянулась тонкая трещина, под которой висела «религиозная» наклейка. Надпись на ней гласила: «Он воскрес!»

Джек вздохнул, и впервые с тех пор, как покинул Стауфорд, задался вопросом, что он здесь делает. Его бабушка, наверное, хранила визитку этого человека не просто так, но почему? Неужели у Бабули Джини имелась тайная страсть к антропологии?

Единственным человеком, который мог ответить на этот вопрос, был сам доктор Бут, но Джека едва не одолели сомнения, когда он заметил наклейку на стекле фургона. Он знал, что за люди щеголяют подобными лозунгами. Они преследовали его всю жизнь. Бабушка потеряла глаз, пытаясь спасти Джека от таких людей. Этот поступок принес ей издевательства со стороны жителей города и преследование со стороны мужчин в белых одеждах, мужчин, пришедших посреди ночи, чтобы поджечь ей двор. Они были из тех людей, которые прикрывались своими религиозными убеждениями, сыпали отрывками из Священного Писания, соответствующими их взглядам. Они верили, что делают богоугодное дело.

У этих трусов были сыновья и дочери, которые высмеивали Джека, его братьев и сестер. И в некотором смысле раны от их уколов и оскорблений так и не зажили. Во всяком случае, у Джека. Он смотрел на свое отражение в зеркале заднего вида, прокручивая в голове все те гадкие прозвища, которыми его называли в школе. Даже учителя относились к ним с осторожностью и презрением. Они были живыми напоминаниями о грязной тайне Стауфорда.

Джек осознал, что сжимает руль так, что у него побелели костяшки пальцев. Нас называли «Стауфордской шестеркой». Проклятыми детьми Девилз-Крика.

Разве постоянные насмешки и это клеймо не были причиной, по которой Бабуля Джини велела ему уехать и не оглядываться назад? «Это место не для тебя, – сказала она. – Когда закончишь школу, ты не должен возвращаться в Стауфорд. Мы оба знаем, что тебе здесь ничего не светит, Джеки. Всю твою жизнь это место причиняло тебе боль. Пора уехать и исцелиться».

«А как же ты, Бабуль?»

«Со мной все будет хорошо, дорогой. Моя работа здесь еще не закончена, Джеки».

Он помнил, что пытался спросить ее, что она имеет в виду, но она сменила тему, попросив принести стакан холодного чая.

Джек рос, слыша, что его бабушка – ведьма, дьяволопоклонница и враг Божий. Он никогда не понимал этих насмешек – Бабуля Джини была самым добрым человеком, которого он когда-либо знал. Но оглядываясь назад, Джек задался вопросом, не было ли в тех страшных обвинениях доли правды? Он подумал о загадочных символах в бабушкиных записях, о светящемся идоле в ее бюро. «Черт, – мысленно произнес он, – возможно, они были правы».

– Есть единственный способ все выяснить, – вздохнул он. Собрав свои вещи, он вылез из машины и направился к входной двери. По пути заметил маленькие фигурки, установленные на соседних клумбах. Это были не газонные гномы, типичные для большинства пригородных районов, а примитивные, грубо вырезанные из дерева фигуры животных. Джек собирался уже присесть и рассмотреть их получше, когда кто-то произнес:

– Это – защитные тотемы. Я сделал их сам.

Джек, вздрогнув, поднял глаза. В дверном проеме стоял коренастый старик в очках с толстой оправой, его редеющие белые волосы были зачесаны назад, прикрывая лысину на затылке. Он скрестил руки на груди.

– Могу тебе чем-то помочь, сынок?

– Собственно говоря, да. По крайней мере, я на это надеюсь. Вы – доктор Бут?

– А кто его спрашивает? Вы продавец?

Джек протянул руку.

– Нет, не продавец. Я – Джек Тремли. Думаю, вы знали мою бабушку. Во всяком случае, она вас знала.

Он отдал профессору старую визитку.

Доктор Бут взял ее и принялся разглядывать.

– Давно уже таких не видел. Мое преподавание закончилось с закрытием колледжа, и… – Он встретился с Джеком глазами. – Да, сынок, я был знаком с твоей бабушкой. Правда, недолго. По твоему взгляду я догадываюсь, что ты возобновил ее миссию?

– Ее миссию?

Старый профессор поджал губы и нахмурился.

– Ладно. Входи, сынок. Я поставлю кофе, а потом поговорим.

2

Оззи Белл сидел за рулем своей патрульной машины и наблюдал, как офицер Грэй беседует с парой егерей, пока другие копы прочесывали лагерь. Они отпустили детей за несколько часов до этого, только после того, как он, в свою очередь, расспросил сынка Тейтов об исчезновении его соседа по палатке. Оззи знал об этом мальчишке все, знал, что у него уже были проблемы с сыном Ронни Корда, и с удовольствием наблюдал, как юный панк изворачивается перед ним. Что там сказал этот малец? Что у одного из подозреваемых были светящиеся глаза?

Конечно же, он поверил бы в рассказ Райли, что тот тайком встречался с дочкой Мэтьюзов, но только не в светящиеся глаза. Возможно, один из подозреваемых был в очках и от линз отражался свет.

– Чушь, – пробормотал он, барабаня пальцами по рулю. На лобовое стекло упали несколько капель дождя, и Оззи, вытянув шею, посмотрел на серую пелену катящихся по небу облаков. Его людям предстояло покрыть большое расстояние, и ему меньше всего хотелось слушать стоны и жалобы, что им приходится идти под дождем. Не говоря уже о том, что следы смоет ливнем.

А следы были. Он наблюдал, как офицер Дэнтон фотографирует то, что они нашли в траве у границы леса: две пары следов, одна глубже другой, с парой борозд, прочерченных в земле. Шеф Белл вспомнил слова мальчишки. Один человек нес кого-то на плече. А другой будто тащил за собой нечто. Логика подсказывала, что эти борозды, вероятно, принадлежат паре каблуков. Не имело значения, сынок это Тасвеллов или Гилпинов; для Оззи Белла было важно, куда ведут следы.

В том направлении лес простирался на многие мили. На сотни тысяч акров, собственно говоря, если верить егерям. Между этим местом и рекой Камберленд не было ничего, кроме комаров, слепней и зарослей подлеска.

Его телефон прожужжал, сообщив о пришедшей SMS-ке. Оззи посмотрел на экран, увидел, что это сообщение от Сьюзан, и положил телефон обратно на приборную панель. И тут его озарила мысль. Озарение было настолько ярким, что казалось, будто лучи идут у него прямо из ушей.

Сьюзан послала еще одно сообщение. Оззи замер, щелкнул языком. Недалеко отсюда находилась Девилз-Крик-роуд. Может, несколько миль в том же направлении, что и следы, но на машине туда можно добраться было лишь за полчаса, из-за извилистых проселочных дорог, которые представляли собой усыпанные гравием тропы, петляющие через лесную глушь.

Шеф Белл просигналил и помахал офицеру Грэю. Спустя мгновение Маркус подбежал к машине.

– Да, шеф?

– Я собираюсь прокатиться, Маркус. Не напортачь здесь, пока меня не будет.

– Понял, сэр. Можете рассчитывать на…

Оззи поднял стекло и завел машину. Проверил сообщения. Сьюзан интересовалась, как продвигается расследование. Он быстро напечатал ответ «в процессе» и привел автомобиль в движение. Пыль и гравий брызнули из-под колес, когда он развернулся в тупике.

Через несколько минут он снова ехал по сельской дороге 1193 на юг, в сторону автострады Камберленд-Фолс.

3

В пятнадцати милях к востоку оттуда Джек Тремли сидел на кухне профессора Тайлера Бута и размешивал сахар в кофе. Напротив него, за небольшим кухонным столом, расположился хозяин дома. Мебель была слишком маленькой для просторного помещения, которое украшали различные маски и резные фигурки местного происхождения. Судя по тому, что он видел, весь дом был оформлен в одном ключе. На стене над телевизором висели два длинных индейских копья, рядом – фотографии в рамках, сделанные в разных странах мира. Человек на снимках выглядел моложе, ярче и, что более важно, казался счастливым.

Сидящий сейчас перед ним мужчина не сказать чтобы красиво состарился. Под выпуклыми глазами висели большие мешки, на переносице выступила темная паутина вен, левый уголок нижней губы нервно подергивался.

– Кстати, я сожалею. – Доктор Бут сложил руки вместе и положил их на стол. Джек, смутившись, поднял глаза.

– Простите?

– Я насчет твоей бабушки, – произнес Бут. – Сожалею о твоей утрате. Я узнал о ее кончине лишь несколько дней спустя, поэтому не смог приехать на похороны. Хотел отдать дань уважения, но в последнее время я редко бываю в Стауфорде.

– Спасибо, – сказал Джек. Он отпил кофе и тяжело сглотнул. – Я ценю ваши слова. Я… сам не смог приехать на похороны. – Он встретился взглядом с профессором и нахмурился. – Послушайте, я не хочу отнимать у вас слишком много времени. Честно говоря, я даже не знаю, что здесь делаю.

– Все в порядке, – сказал Бут. – Я бы тоже растерялся. – Он жестом показал на потрепанную записную книжку, набитую различными заметками и газетными вырезками. – Я не очень хорошо знал Имоджин и все же считал ее другом. У нее была добрая душа. Так что, если я могу помочь тебе разгадать загадку, то буду счастлив сделать это.

Джек, улыбаясь, кивнул.

– Спасибо вам, доктор Бут.

– О, пожалуйста. – Бут с улыбкой отмахнулся. – Никто не называл меня так со времен моего преподавания в Сью Беннетт. Пожалуйста, зови меня просто Тайлер.

– Хорошо, Тайлер, – сказал Джек.

Он провел пальцами по обложке записной книжки, отслеживая контуры ее грубой текстуры, одновременно подыскивая нужные слова и нужное место, с которого можно начать. Содержание записной книжки казалось ему бессмысленным. Ее страницы были заполнены различными заметками, причем некоторые нацарапаны в такой спешке, что их было сложно разобрать. Из этих записей он понял, что бабушка разработала собственную стенографию, заполнив некоторые страницы сокращениями, своей структурой напоминающими код. Если б он нашел эту записную книжку в кухонном шкафу, то принял бы за сборник рецептов.

Ее записи дополняли статьи из местных газет, колонки с комментариями о темной стороне религиозной свободы, подборка статей о подростках, которых СМИ окрестили «Стауфордской шестеркой», официальные запросы государственных чиновников о происходящем в церкви, затем статьи о том ужасном событии, написанные спустя пять, десять, а одна – почти двадцать лет. Последняя статья заканчивалась примечанием, написанным бабушкиной рукой, – четыре слова, нацарапанных красной ручкой: «Никакого упоминания о храме».

С того места Джек утратил нить бабушкиного повествования, статьи были отложены в сторону в пользу ее странной стенографии, эзотерических символов, возможных значений и чего-то, связанного с лунными циклами. К одной из страниц был прикреплен старый полароидный снимок с тускло освещенным наскальным изображением. Оно включало в себя символы, очень похожие на те, что были выгравированы на ее надгробии, но с одним отличием: там был еще полукруг с кругом меньшего размера в центре. При виде него у Джека защемило сердце, и из тьмы разума раздался шепчущий чужой голос. Старая ложь вверху, новая любовь внизу.

Вместе ее примечания и сборники статей служили не чем-то вроде декоративного памятного альбома, а записями о том, что произошло, сводом инструкций… но к чему именно? К какой-то церемонии? К лунным циклам? Религиозного духа на страницах этой записной книжки было больше, чем он когда-либо ожидал увидеть у своей бабушки после всего, что случилось в церкви. После того инцидента она поклялась отречься от всякой веры – факт, о котором многие жители Стауфорда постоянно напоминали ей. Сколько раз они с бабушкой, отправляясь в «АйДжиЭй» в ежедневный поход за продуктами, чувствовали на своих спинах жгучие, полные ненависти взгляды. А сколько раз ей плевали под ноги и называли безбожной ведьмой?

«Слишком много», – мысленно произнес Джек. Он открыл записную книжку и стал листать, в поисках места, с которого можно было бы начать. Моя работа еще не закончена, Джеки.

Это не было похоже на Имоджин Тремли, которую он помнил. Это была не библия. Нет, это больше походило на гримуар.

– Джек?

Тайлер Бут смотрел на него с подрагивающей улыбкой, выдающей беспокойство, которое он пытался скрыть.

– Простите, – сказал Джек. – На минуту я оказался в миллионе миль отсюда.

– Все в порядке, – сказал Тайлер. – Может, мне стоит рассказать тебе, откуда я знаю твою бабушку?

Джек кивнул. Он сделал глоток слабого кофе и стал слушать. Старый профессор сложил руки на груди и, глядя вдаль, задумался.

– Твоя бабушка нанесла мне визит, когда я еще преподавал. Это был… 1996 год, я думаю. Ближе к концу осеннего семестра. Тогда колледж Сью Беннетт был уже на последнем издыхании. Финансовые трудности. Год спустя они потеряли аккредитацию, и все. – Тайлер пожал плечами. – Как бы то ни было, она присутствовала на одной из моих лекций, а потом подошла ко мне, когда я собирал записи. Спросила: «Вы тот самый человек, который выкапывает старые вещи?»

Джек улыбнулся.

– Да, это была Бабуля Джини, верно.

– Знаешь ли, не каждый день меня навещает дама с глазной повязкой. Мы поговорили несколько минут, после чего она перешла к делу. Твоя бабушка была не из тех, кто любит деликатничать.

– Это правда. Зачем она приходила к вам?

– Хотела нанять меня. Она прочитала эссе, которое я написал об открытии странных церемониальных мест племени адена в юго-восточном регионе, и сказала, что знает об одном, о котором я не упоминал.

– Кэлвери-Хилл?

Тайлер кивнул.

– Да. Кэлвери-Хилл, возле Девилз-Крик-роуд. Полагаю, ты… наверное, предпочел бы не думать об этом.

– Все нормально, – сказал Джек. – Я уже смирился.

Тайлер внимательно посмотрел на него, подергивание губы стало заметнее. Джек подозревал, что если бы профессор видел его работы, то понял бы, как сильно Джек лжет. Все, кто знал о прошлом Джека, видели в его полотнах лишь боль.

– Да, – произнес Тайлер и откашлялся. – Как я уже говорил, Кэлвери-Хилл не упоминался в моей статье, поскольку я никогда о нем не слышал. То есть я слышал о том, что происходило в той церкви в 80-х, но не думаю, что кто-либо в антропологическом сообществе когда-либо считал холм курганом коренных американцев.

– Значит, она наняла вас… для чего именно? Изучить Кэлвери-Хилл?

Тайлер кивнул.

– По большей части, да. Попросила спуститься туда и найти кое-что для нее. – Он поднял кофейную кружку с блюдцем. Фарфор дребезжал от дрожи в его руках. – И я сделал это. Однажды спустился туда. Больше я туда не пойду.

– Я и не прошу…

Старый профессор поднял руку.

– Знаю, сынок. Просто… человек в моем возрасте должен занимать твердую позицию, открыто обозначать свои рамки. Двадцать лет назад мне не особенно нравилось отказываться. Если б тогда я знал то, что знаю сейчас, мы бы здесь не сидели и не беседовали.

– Ясно, – сказал Джек и вздохнул. – Вы хотя бы расскажете мне, что нашли там?

Доктор Бут поднялся из-за стола, открыл шкаф над плитой и взял с полки бутылку темного рома. Щедро плеснул себе в кружку.

– Не хочешь немного для храбрости?

Предложение было заманчивым, но Джек вспомнил прошлый вечер и передумал. Он улыбнулся и покачал головой. Тайлер пожал плечами.

– Дело твое.

Сев за стол, старый профессор отхлебнул свой приправленный кофе и чмокнул губами.

– В самый раз. – Он подождал несколько секунд, собираясь с мыслями. – Я никогда не был особенно религиозным. Правда. По крайней мере, пока не отправился туда, выполнять заказ твоей бабушки. Да и то я все еще не уверен в существовании высшей силы. Не в том смысле, в котором верили мои родители. Я верю в то, что в этом мире есть вещи, которые нам не дано понять.

Джек кивнул.

– А как насчет наклейки на вашем фургоне? Кажется, это скорее имеет… некоторое религиозное значение, вы так не думаете?

– А, та. – Тайлер усмехнулся, но без юмора в голосе. – Еще один тотем, сынок. Уверен, ты заметил, что они у меня по всему дому. Ты же видел те фигурки у меня во дворе.

– Не совсем вас понимаю.

– После того, что случилось в Девилз-Крик, я постарался окружить себя защитной энергией. Положительное усиление. Что-то, что… – Старый профессор почесал седину на подбородке, подыскивая правильные слова. – Что-то, что отгоняло бы от дома неприятности.

Джек отодвинул свою чашку в сторону и наклонился вперед. Пристально посмотрел старику в глаза.

– Пожалуйста, расскажите, что с вами случилось. Почему моя бабушка попросила вас спуститься туда?

Доктор Тайлер Бут поднял свою кружку и осушил ее за три долгих глотка. Вытер рот тыльной стороной ладони и встретился взглядом с Джеком. В его глазах была холодная напряженность, взгляд человека, который видел то, чего не должен был видеть.

– Будь по-твоему, мистер Тремли. Вот что я тебе расскажу…

4

– Я уехал отсюда ранним субботним утром, в середине октября. В колледже, после экзаменов в середине семестра, обычно устраивались осенние каникулы. И, честно говоря, я ждал их так же, как и мои студенты. Подготовка к экзаменам и проверка рефератов – не самое возбуждающее занятие. По правде говоря, я несколько недель с нетерпением ждал возможности проверить место, о котором мне рассказывала твоя бабушка. Просто до тех выходных у меня не было возможности уехать…

Доктор Тайлер М. Бут закрыл дверь своего белого седана 1990 года выпуска и перекинул ремень рюкзака через плечо. Поднял глаза и посмотрел на утреннее солнце. На лбу выступил пот, в подмышки просочилась неприятная влага.

Он уже забыл, что значит правильно одеваться для таких приключений. Хотя двумя годами ранее Тайлер руководил раскопками, в настоящей экспедиции он не участвовал с 70-х годов, когда закончил дипломную работу по раскопкам нескольких захоронений на островах у побережья Каролины. Это было еще до того, как популярные фильмы сделали археологию привлекательной и интригующей для широкой публики, когда при разговоре с кем-либо фраза «Я специализируюсь на антропологии» приводила к быстрой смене темы. Сейчас, из-за Индианы Джонса и видеоигры о какой-то расхитительнице гробниц, все хотели заниматься антропологией и ее производными.

В последнее время большинство потенциальных учеников стали бросать учебу после первой недели, когда узнавали, каким количеством исследований и изысканий им предстоит заниматься. «Это же наука, – напомнил он своему самому последнему курсу. – Мы изучаем местные культуры с учетом того немногого, что они нам оставили, а не грабим гробницы и не выкапываем зарытые сокровища».

И вот он здесь, направляется исследовать неизведанный курган и найти артефакт для милой старушки, заплатившей ему за хлопоты тысячу долларов вперед. Ирония этого не ускользнула от него, и он улыбнулся, когда сошел с гравийной дороги и нашел старую лесную тропу.

Ее покрывал слой опавшей листвы, окрашенной в оранжевые, желтые и коричневые цвета, как и лиственный полог над головой. Имоджин дала ему подробные инструкции по памяти, но заросли были такими густыми, что приходилось не раз останавливаться, чтобы сориентироваться. Журчание воды ближайшего ручья привело его к пешеходному мостику. Оказавшись там, он снял с себя фланелевую рубашку и повязал вокруг талии.

Слушая далекое щебетание птиц, Тайлер принялся осматривать идущую дальше тропу. Огненный покров из листьев простирался на сколько хватало глаз, напоминая яркое лоскутное одеяло. Какой-то мелкий зверек – возможно, бурундук – прошмыгнул сквозь листву на другой стороне ручья. Где-то вверху две белки спорили из-за припрятанных в их гнезде орехов. В ухо жужжала мошкара.

Тайлер закрыл глаза, прислушиваясь к голосу природы и гадая, какие истории она сможет ему рассказать. Много лет назад здесь произошло нечто ужасное, нечто бессмысленное и устрашающее, но его больше интересовали другие нераскрытые секреты, которые эта местность сможет нашептать ему. За несколько недель, предшествовавших этому моменту, он провел столько исследований, сколько позволяло время, тщательно изучая статьи, которые смог найти в скудном каталоге библиотеки колледжа, в поисках любого упоминания о кургане чероки или адена в этой части штата. Поиски ничего не дали. Неужели никто не слышал об этом кургане? Более того, как маленькая старушка из Стауфорда узнала о подобной антропологической аномалии?

На эти вопросы он надеялся сегодня ответить. Имоджин Тремли хотела, чтобы Тайлер Бут забрал из развалин ее старой церкви один артефакт, но он надеялся разгадать эту тайну, которая, насколько ему известно, ни разу не всплывала в местных преданиях. Это была награда за его небольшое путешествие – плюс тысяча баксов на банковском счету.

Он выудил из рюкзака флягу, сделал глоток и продолжил путь.

– Когда я был ребенком, мой папа взял нас с мамой в семейное путешествие по всей стране. Мы останавливались возле всяких забавных придорожных аттракционов. Понимаешь, о которых я говорю? «Приходите посмотреть на самую большую в мире скрепку» и тому подобное. Мы остановились в одном из таких придорожных местечек на Западе – кажется, в Нью-Мексико, а может, это была Аризона. Аттракцион представлял собой буквально город-призрак – такие городки с одной улицей можно увидеть в вестернах с Клинтом Иствудом или Джоном Уэйном. Это местечко – Сухое Ущелье или Ущельный Узел, в общем, что-то связанное с ущельем – было заброшено на протяжении десятилетий после того, как банда налетчиков проехала через него и перебила живших там людей.

Экскурсовод очень любил муссировать тему «призрачного присутствия». Ты понимаешь, о чем я. Говорил вещи, типа «И иногда мы все еще слышим их крики», и прочую подобную чушь. Конечно же, он пытался напугать меня, ребенка, вот только я не помню, чтобы мне было страшно. Мне было грустно. Этот старый город пребывал в спячке с 1800-х годов, с момента хладнокровного убийства его жителей.

Я говорю обо всем этом, Джек, поскольку такое же у меня было ощущение, когда я шел через старые трущобы, которые ты раньше называл своим домом. Конечно, было жутковато, но еще я испытывал там глубокую грусть. Те дома продолжали стоять, никто не удосужился снести их, и это походило на прогулку по кладбищу. Каждый дом являлся надгробием. На дверях не были высечены имена, но это не имело значения. Я знал, что случилось – как и все, даже если никто не хотел говорить об этом.

Но я скажу тебе одно, сынок. В этом поселке было одно отличие, которого я не почувствовал в том старом западном городке.

– Какое именно? – спросил Джек.

Доктор Бут вытер губы и покачал головой.

– В нем чувствовалось присутствие призраков.

Пока Тайлер медленно бродил между двумя рядами хижин, он испытывал гложущее чувство, будто за ним наблюдают. Сами постройки стояли заброшенными уже тринадцать лет, но этот факт не успокаивал. Он помнил город-призрак своей юности. Осевшие от старости здания с покосившимися оконными и дверными проемами будто следили за ним, провожая взглядом…

«Хватит. Здесь нет никого, кроме тебя, и ты просто сам себя пугаешь».

Тайлер был не единственным, кто посещал это место. Попадались следы присутствия и других людей. В основном в виде граффити на стенах некоторых хижин, нанесенных поблекшей розовой краской. «Рикки+Джулия ФОРЕВА», «СКИНЕРД!» и самая забавная, «Поклоняйтесь Стэну!» За одной хибарой валялись пустые баллончики из-под краски, покрытые розовыми пятнами и ржавчиной. Пройдя пару футов по тропе, Тайлер заметил груду смятых пивных банок и что-то похожее на кострище.

Он слышал, что дети приезжали сюда устраивать вечеринки. Отчасти он считал это постыдным явлением. Общество скатывалось все глубже в бездну разврата, когда даже мертвым не оказывалось уважение. Но отчасти он понимал, в чем притягательность такого места. Изолированное, находящееся за многие мили от цивилизации. Здесь не было соседей, кто мог бы пожаловаться на шум, и, чтобы добраться сюда, нужно было целую милю топать по лесу. Идеальное место, чтобы устроить вечеринку.

Или зародить религиозный культ.

У края пустой деревни Тайлер задержался и оглянулся на два ряда ветхих лачуг. «Здесь жили люди, – подумал он. – Здесь действительно жили люди. Купались в этом ручье. Не было ни водопровода. Ни электричества. Они выбрали себе такую жизнь». Он покачал головой. Убеждение, которое смогло заставить кого-то отказаться от удобств современной жизни ради своей веры, и восторгало и пугало одновременно.

Он попытался представить себе, какой силой должен обладать человек, чтобы влиять на людей и манипулировать ими. Такая сила была ему не по плечу, и он восхищался ею. Уважал. Опасался ее, и не зря. Человечество имело свои пределы неспроста. Мы – несовершенные создания, поистине недостойные собственного успеха. Сила, способная убедить людей отдать свою жизнь в рабство богу, которого они не могли видеть, – это то, чем человек не должен обладать.

Конечно, слыша, как дочь Имоджин говорит о Джейкобе Мастерсе, можно подумать, что он – второе пришествие Христа. От осознания того, что у такой милой дамы, как Имоджин Тремли, столь безумное дитя, у Тайлера заныло сердце, но этот всплеск печали был недолгим. Ее нельзя было назвать невинной. Разве она не была замешана в том, что здесь произошло? Разве она не помогла построить эту убогую версию Джонстауна[9] в лесу за Стауфордом?

Спустя годы, когда Тайлер рассказывал эту историю внуку Имоджин, он опустил эту подробность. Но все это время его внутреннее чутье оставалось неизменным: Имоджин была отчасти виновата в том, что здесь произошло. Он чувствовал это нутром.

А позже, после того, как Тайлер спустился в глубины кургана, он пытался привлечь ее к ответственности за то, что в конечном итоге с ним случилось, но у его сердца были другие планы.

– Когда я вышел из-под лесного полога и впервые ступил на поляну, то почувствовал то, чего никогда раньше не чувствовал. От этого места исходила энергия, как бывает, когда стоишь возле электростанции. Низкое гудение, которое не слышишь, а чувствуешь всем телом. Медленная вибрация, почти гипнотическая, словно рой пчел вился в голове. Пульсирующее, ритмичное дыхание. И я услышал шепот, Джек. Я услышал в этом гудении голос.

Джек проследил, как старик встал и снова налил себе выпить. Когда Тайлер сел, Джек спросил:

– Что говорил тот голос?

Профессор отхлебнул из кружки – теперь там было больше рома, чем кофе, – и покачал головой.

– Он ничего не говорил. По крайней мере ничего, что я мог бы понять. А может, я просто оговорился. Это был не просто голос, а голоса. Они пели хором, и на мгновение мне показалось: я могу разобрать, что они поют…

Тайлер стоял у подножия холма и, склонив набок голову, слушал. Здесь голоса были громче, и они говорили что-то вразумительное, но что именно? Возрадуйся? Он сделал еще один шаг по заросшей тропе, ведущей вверх по холму.

Щебетание птиц смолкло, как и жужжание насекомых. Были лишь голоса, абсурдный хор, заполняющий разум подобно церковным гимнам.

«Ты боишься несуществующих призраков», – сказал он себе. И продолжил подъем по склону.

Как ни странно, Кэлвери-Хилл оказался больше, чем он ожидал. По крайней мере, вдвое крупнее типичного кургана. Посмотрев на вершину, Тайлер представил, как выглядело это место, когда здесь стояла церковь. Вокруг лежали обугленные остатки ее присутствия, обломки гнилых бревен и ржавые петли, осколки поцарапанного стекла, наполовину погребенный в земле, заросший травой шпиль.

На вершине холма его поджидало толстое покрывало золы. Он осмотрел яму – шрам на лишенном растительности месте, где когда-то стояла церковь, там, где никогда уже ничего не вырастет. Пот выступил у него на лбу и капал с кончика носа. Когда Тайлер обернулся, чтобы посмотреть, сколько прошел, он обратил внимание, насколько бесплодно это место по сравнению с лесом. Кроме травы, устилавшей прогалину, никаких других растений здесь не росло.

Возрадуйся.

Тайлер испуганно развернулся и окинул взглядом клочок земли, покрытый золой. Негромкий хор звучал у него в ухе, будто поющие находились где-то рядом. Он слышал их очень отчетливо, но когда повернулся, никого не увидел. Он был здесь один на многие мили вокруг. По спине будто провели ледяным когтем, когда в голову пришло страшное осознание: никто не знает, что он здесь.

«Какой же я глупец», – пожурил он себя. По затылку стекал пот. Внутреннее чувство подсказывало развернуться и уйти, пока это возможно. Поскольку что-то здесь не так, Тайлер, серьезно, что-то не так. И если не уйдешь сейчас же, с тобой случится что-то очень плохое…

– Возрадуйся.

На этот раз он услышал хор не у себя в голове, а здесь, в физическом мире. Голоса звучали из-под земли. Они были сладкими, зловещими, будто хотели, чтобы он пошел за ними.

– Возрадуйся, ибо эти слова принадлежат тебе. Наши обычаи принадлежат тебе. Возрадуйся, наше дитя. Приди и узри…

Тайлер Бут сделал два шага в сторону ямы и почувствовал, что почва уходит из-под ног. Времени среагировать не было. Земля под ним обрушилась, и он провалился во тьму.

– Ты, наверное, хочешь спросить, почему я был таким беспечным? По правде говоря, твоя бабушка предупреждала меня насчет этой ямы. Черт, я даже взял с собой веревку для спуска, хотя она вряд ли помогла бы. Все равно привязать ее было не к чему. Даже спустя все эти годы я не могу сказать тебе, почему забрел на самый край той ямы. Я знал, что могу провалиться, но эти голоса… воздействовали на меня. Они сказали мне «Приди и узри», и мне захотелось это сделать. Действительно захотелось. Как такие сладкие голоса могли оказаться столь зловредными? И подобно моряку, плывущему на голос сирены, я, ничего не соображая, двинулся на их зов. Я ступил на старые обугленные, гнилые доски и черепицу, закрывавшие яму, и в следующее мгновение мир словно погас для меня.

Джек содрогнулся. Слова старого профессора пробудили в нем воспоминания о спуске и холоде, о темноте, голосах и тусклых свечах, расставленных по всему полу пещеры.

– Не знаю, как долго я был без сознания. Возможно, несколько часов. Гораздо дольше, чем планировал там находиться. Когда я пришел в себя, все тело ныло от удара, в голове стучало. Каким-то образом мне удалось упасть с высоты более двадцати футов, ничего себе не сломав. Помню, подумал: «Вот так я и умру. Один, в темной дыре, посреди лесной глуши». Но я заблуждался. Внутри кургана был свет. И я определенно был не один.

От витающих в затхлом воздухе пещеры частиц пыли и золы Тайлер чихнул. Внутричерепное давление было невероятным, оно пульсировало в такт сердцебиению, вызывая стук в области лба и глазниц. Тайлер сел прямо и вскрикнул от боли. Та накатывала волнами, и какое-то время он оставался неподвижным, считая удары своего сердца и делая медленные вдохи, чтобы успокоиться.

Он огляделся вокруг. Сверху яркой пеленой падал ореол света, отгоняя тьму вглубь помещения. Размеры кургана и его полая природа смущали. Он понимал, что это вовсе не могильный холм. Это было что-то другое, что-то не вяжущееся с его пониманием местной индейской культуры. Когда та пожилая женщина сказала ему, что на северо-востоке Кентукки есть могильный холм, он ожидал увидеть нечто, относящееся к культуре адена, а может, даже чероки. Но это совершенно не походило на то, что оставили после себя данные племена.

Нет, это было что-то, чего он никогда раньше не видел. Морщась от острой боли в голове, Тайлер осмотрелся в поисках рюкзака и нащупал его тканевый ремень. Подтянув к себе, вытащил фонарик и включил его.

Внешние слои земли подпирались грубой каменной кладкой, асимметричные формы которой удерживались воедино примитивным раствором, который Тайлеру никогда раньше не попадался. Залитая между камнями масса была пористой, испещренной крошечными дырочками и трещинами, как кораллы. Из отверстий сочилась вязкая черная жидкость, покрывая камни грязным влажным блеском. Сердце у Тайлера готово было выпрыгнуть из груди.

«Возьми себя в руки», – сказал он себе. Затем отвернулся от ближайшей стены, медленно и мучительно поднялся на ноги. Когда Тайлер встал, его охватило головокружение, но через несколько секунд он оправился. Комната перестала вращаться, но воздух – нет, ткань реальности – продолжал дышать, раздуваясь и сдуваясь, и ему показалось, что он слышит отголоски сердцебиения, доносящиеся откуда-то из темноты.

Тайлер проигнорировал этот звук, уверенный, что слышит собственное испуганное сердце. И стараясь держать фонарик ровно, отправился исследовать пещеру. Возле центра помещения возвышалась узкая земляная колонна, с каменными ступенями, ведущими на ее вершину. Сбоку стоял каменный алтарь, покрытый сажей. Сажей и грязью был покрыт и весь пол. Местами они лежали грудами, а местами их слой был таким тонким, что сквозь него проглядывала та же самая примитивная кладка. Тайлер заметил ножки старой раздвижной лестницы и почувствовал нахлынувшее облегчение. По крайней мере, у него есть выход из этого места. Но пока рано. Он еще здесь не закончил.

Камни дальней стены испещряли странные символы, но в тусклом свете он не мог разглядеть их как следует.

Тайлер сделал шаг. Под подошвой что-то хрустнуло.

Смутившись, Тайлер направил луч фонарика себе под ноги и отступил назад. В холмике земли виднелись кусочки камня. Он провел носком по холмику, пытаясь отыскать то, что раздавил своим весом. Вот оно, что-то бледное и крошащееся, что-то…

О боже.

Бедренная кость была маленькой и принадлежала ребенку лет пяти-шести, не больше. Тайлер долго таращился на нее, задумавшись о происхождении этих хрупких останков и последствиях, которые повлечет за собой их обнаружение. Что, черт возьми, это за место? Примитивная бойня, построенная для человеческих жертвоприношений?

В голове у него метались вопросы в тщетных поисках ответов. Холм бросал вызов всем известным научным данным. Конечно, все племена, населявшие эту местность тысячи лет назад, хоронили своих мертвецов в курганах, но, насколько известно, не приносили людей в жертву. А если не они построили это место, тогда кто?

Из тьмы за алтарем раздался тихий шепот.

Наш пророк спит, дитя. Крестил бы ты себя в полуночной крови, стал бы младенцем в его космическом чреве? Искал бы возрождения в его костяном дворе, служил бы на коленях в огненном дворце?

Тайлера охватил страх. Он развернулся, осматривая помещение в поисках человека, фигуры, чего угодно, что объяснило бы услышанный им шепот. То были не его слова, голос в голове не был его сознанием.

Тошнотворное пульсирующее сияние шло из-за алтаря, окутывая помещение сапфирной синевой. Хватка страха ослабла, и Тайлер, найдя в себе силы шевелить ногами, осторожно переступил через груды золы, окружавшие каменный алтарь. По другую сторону сооружения было что-то погребено, оно испускало голубой свет, который освещал надписи и рисунки, вырезанные на каменных стенах.

Освещал проход в самой стене.

– Я не помню, был ли там раньше этот проем. Вокруг было так темно, мой рассудок раздирали страх и любопытство, а пульсирующая боль в голове мешала сфокусироваться на чем-то одном. Скажу лишь одно, может, он там был раньше, а может, и нет. Я не знаю.

Джек кивнул, листая страницы бабушкиной записной книжки. Он нашел старое полароидное фото, подтолкнул его через весь стол к профессору и отвел глаза. Если он слишком долго смотрел на снимок, у него начинала болеть голова.

Доктор Бут посмотрел на фото, кивнул и закрыл книгу. Ущипнул себя за переносицу и поморщился.

– Я сделал его как раз перед тем, как выкопать ту светящуюся штуковину из земли. Идола, который был нужен твоей бабушке. Надо было потребовать с нее больше тысячи долларов. Или вообще отказаться.

Вспышка «Полароида» осветила пещеру, и на долю секунды он увидел всю комнату целиком – купол, обрамленный старыми камнями, которые были покрыты письменами, вырезанными тысячелетие назад. А может, и больше.

Он не стал ждать, когда проявится фото. Вместо этого засунул фотокамеру и снимок в рюкзак и зашел за алтарь. Его не покидало непреодолимое желание покинуть это место, разрушая всякую решимость документировать все, и…

Все помыслы померкли, когда он заметил открытый проход в стене.

В молодые годы, даже лет пять назад, Тайлер мог бы рискнуть пройти через этот темный проем, но не сейчас. При виде прохода и лежащей за ним тьмы его охватил страх, которого он не испытывал ранее. Такой страх, от которого все внутри переворачивается, кровь стынет в жилах, а рассудок глохнет, как ржавый двигатель. Такой страх рождается при встрече с невероятным, противоестественным, когда понимаешь, что увиденного тобой просто не может быть.

И вид этого прохода, был он там раньше или нет, наполнил живот свинцовой тяжестью. Тайлер находился в самых недрах Кэлвери-Хилла, но курган был не настолько глубоким, чтобы вмещать такой туннель, иначе тот вывел бы на поверхность за пределами склона. Доктор видел всего в нескольких футах от себя нечто невероятное – и все же оно находилось там, насмехаясь над ним и маня.

Так ты будешь исследовать нас, дитя?

Будешь крестить себя в полуночной крови?

Преклонишь колени перед огненным троном?

Голова у Тайлера пошла кругом, когда он сунул руку в землю и извлек светящийся предмет. Именно таким его и описывала Имоджин: грубо вырезанная из камня скалящаяся фигурка. Исходящий от нее холод жег кожу. Покачиваясь, Тайлер сунул ее в рюкзак. Вокруг все кружилось. Мгновение спустя он взял себя в руки и бросил последний взгляд на невероятный проем в стене.

В темноте просматривались ступени. Ярко-голубые звезды украшали стены коридора, простиравшегося в бескрайнюю космическую тьму. Поскольку это и был космос – мерцающий гобелен из созвездий и галактик, холодный равнодушный вакуум, заключенный здесь, в этом месте, которого не может быть. Вселенная освещала находящийся в конце коридора грот, с большими пористыми стенами, уходящими вверх, в сумеречную бездну. Из ран в камне сочилась черная сукровица, стекая по отвесным стенам в лежащее внизу озеро. Тайлер слышал плеск волн, лениво накатывавших на невероятную береговую линию, толкаемых вперед противоестественной силой притяжения.

И в тот краткий миг, когда Тайлер увидел этот сумеречный грот, его охватило сводящее с ума прозрение, которое будет преследовать его в последующие годы: Это не звезды. Боже, это – глаза.

Будто услышав его панические мысли, звезды заморгали и беспорядочно задергались, пытаясь сфокусироваться на чужаке, стоящем у порога. Сквозь шелест волн прорвался низкий стон.

Мы видим тебя, дитя. Не бери то, что не принадлежит тебе.

По щекам Тайлера струились слезы. Спотыкаясь, он бросился за раздвижной стремянкой, поволок ее вверх по ступеням земляной колонны. Вскрикнул, ударившись голенью об одну из металлических ножек. С бешено колотящимся сердцем приставил к краю отверстия в потолке. Наполовину преодолев подъем, он оглянулся назад и тут же пожалел об этом. Проход исчез, сменившись темной пустотой, заливающей пол подобно нефти, просочившейся из-под земли. Спустя мгновение тьма окутала все помещение. Даже падавший сверху солнечный свет не отбрасывал бликов на поверхность. Любой проникающий в эту тьму свет поглощался жидкой пустотой.

Тайлер Бут выбрался из ямы на усыпанную золой вершину Кэлвери-Хилла. Бросился по склону вниз, споткнулся и, покатившись, остановился у лесной границы. Лодыжку пронзила острая боль, но тупая пульсация в голове, наконец, начала утихать. Измотанный, истекающий страхом в виде капель едкого пота, Тайлер прислонился к ближайшему дереву и зарыдал.

5

Джек наблюдал, как старик вытирает глаза трясущимися артритными руками. Доктор Бут допил бутылку рома, но даже алкоголь не смог унять дрожь. Несколько минут мужчины сидели молча. Профессор приходил в себя после того, как вновь пережил столь ужасный опыт, а Джек боролся с внезапной приступом вины за то, что попросил его об этом.

– Мне очень жаль, – прошептал Джек. – Я не знал…

Вот только все он знал. Те голоса во тьме, символы, вырезанные на стене, грот под небом, полным глаз, – разве все это не было частью его кошмаров? Разве он не построил карьеру, извлекая страшные образы из памяти, врезавшиеся за годы детских травм? То, что описал профессор, было местом действия «Полуночного крещения».

– Не важно, – пробормотал Тайлер. – Она заплатила мне за это. Я не должен был туда идти, но… деньги есть деньги. Этим все сказано. Я доставил заказ, как и обещал. Когда в следующем году колледж обанкротился, я воспользовался возможностью уйти на пенсию. Но… – Старик замолчал, подбирая слова. – …но то место по-прежнему преследовало меня. Во снах. Даже сейчас, мистер Тремли, я не могу спать, не побывав в том ужасном месте. Вот почему…

Он указал на окно, а затем на различные маски и изображения, висящие на стенах дома.

– Бабушка когда-либо говорила, зачем ей нужен этот идол?

Тайлер на мгновение задумался, а затем кивнул.

– Она говорила одно. В тот день, когда я вернулся с идолом, она упомянула что-то про «разрушенное проклятье». Но когда я попросил ее повторить, она сказала, что это ничего не значит. После того ада, через который мне довелось пройти, я решил не давить на нее. Я не хотел знать. – Профессор бросил на Джека тяжелый взгляд. – И по-прежнему не хочу.

Уловив его мысль, Джек медленно кивнул. Затем посмотрел на часы и улыбнулся:

– Что ж, доктор Бут, спасибо, что вы нашли время поговорить со мной. Прежде чем уйти, я хотел бы задать еще один вопрос.

– Валяй.

– Фраза «Как вверху, так и внизу» что-то значит для вас?

– На самом деле, да. Это старое герметическое изречение. Подразумевает соответствие. Что есть на небесах, то есть и здесь, на земле. Или что-то в этом роде.

– Герметическое изречение?

– Ну да. Я далек от оккультизма, но после того, что случилось, провел немало исследований, чтобы… защитить себя. От того, что было там, внизу. Понимаешь?

Джек кивнул. Он понимал, каким-то странным образом. Вместо слов открыл записную книжку своей бабушки и пролистал до страницы с символами, которые видел на ее надгробии.

– Как насчет них? Они что-то значат?

Доктор Бут принялся разглядывать символы, возбужденно перескакивать взглядом с одного на другой, и Джек увидел, что в его глазах все еще теплится искра – стремление к знаниям, к пониманию еще одного фрагмента большой человеческой головоломки. А затем искра снова исчезла, свет в глазах старика померк.

– Нет, – прошептал Тайлер. – Никогда раньше их не видел.

– Вы уверены?

– Да, – улыбаясь, ответил Тайлер. Он оглянулся через плечо на кухонные часы. – Послушай, не хочу показаться грубым, но у меня есть кое-какие неотложные дела.

Джек улыбнулся, подняв руку.

– Ничего, все в порядке. Мне нужно уходить.

Старый профессор проводил Джека до двери и проследил, как тот идет к своей машине. Прежде чем сесть за руль, Джек обернулся и сказал:

– Эй, док?

– Да?

– Если вам когда-нибудь захочется выяснить, что значат те символы, вы мне очень сильно поможете. Я даже заплатил бы.

Тайлер улыбнулся, но отмахнулся.

– Спасибо, сынок, но, как я уже сказал ранее, я предпочитаю этого не знать.

Джек кивнул.

– Понятно, – сказал он, – просто… они выгравированы на бабушкиной могиле. И я хотел выяснить, что они означают.

– Возможно, тебе не суждено, – сказал Тайлер. – Хорошего дня, сынок.

Старик закрыл дверь. Джек вернулся к своей машине, озадаченный сегодняшними открытиями. «Чем же ты занималась, Бабуля?» Он забрался в машину и завел двигатель. «Какое проклятие ты пыталась разрушить?»

6

Доктор Тайлер Бут наблюдал из-за занавесок, как машина выезжает задним ходом с его подъездной дорожки и, ускоряясь, уносится прочь. Он продолжал стоять и смотреть, даже когда молодой человек скрылся из виду.

– Почему ты солгал внуку Джини? – пробормотал он, не обращаясь к кому-то конкретно. Пустой дом ничего не сказал в ответ, лишь приглушенное тиканье часов доносилось с кухни. Многочисленные тотемы смотрели со стен, их лица были вялыми, безжизненными и свободными от суждений.

«Потому что, – подумал он, – она пыталась спасти его от этой беды. Спасти нас всех, коли на то пошло».

Тайлер отошел от окна, морщась от скованности в коленях. Воздух был влажным, возможно, даже надвигался дождь, и боли в суставах пели хором в его честь. Выйдя из гостиной, Тайлер прошел по коридору в спальню. Закрыл дверь и присел на кровать. Наклонившись, взял с прикроватной тумбочки фотографию в рамке.

Снимок состарился, в отличие от двух улыбающихся лиц. Они навсегда сохранились за стеклом. Тайлер посмотрел на более молодого себя, обнимающего женщину, которую любил. Это было всего десять лет назад. Одно время он думал, что упустил шанс найти кого-то, с кем мог бы провести остаток своих дней. Возможно, он был слишком скучным, слишком непривлекательным и слишком странным.

Имоджин Тремли доказала, что он заблуждался. Он был рад помочь ей в ее мрачных поисках, хотя бы по той причине, что это свело их вместе. Но теперь она ушла, ее поиски не были завершены. И если то, во что она верила, подтвердится, ему мало не покажется. Как и всем.

«Ты должен был помочь ему, – упрекнул он себя. – Ради Джини».

А может, и нет. Может, то, что рассказала ему Джини, и то, во что она верила, было не более чем фарсом.

А может… это будет что-то, не так ли? Разве в ближайшие несколько дней Луна не находится в полной фазе? Возможно, он сможет сам спросить ее.

– Как вверху, так и внизу. – Он вытер с глаза слезу, провел влажным пальцем по лицу Имоджин, оставив на стекле мазок. – Боже мой, Джини, надеюсь, ты ошибалась.

7

Шеф полиции Белл пропустил поворот на Девилз-Крик-роуд, доехав почти до старой дороги, ведущей к Камберленд-Фолс, прежде чем осознал свою ошибку. Он вел машину, пребывая в глубоких раздумьях. Вспоминал дни своей молодости, все те разы, когда возил в Девилз-Крик девчонок покайфовать и потрахаться.

Шоссе Камберленд-Фолс, конечно же, способствовало таким воспоминаниям. Дорога шла с востока на запад почти по прямой, уводя путешественников за границы города в дикую местность округа Уэйтли. Между городом и поворотом к национальному парку, полям, фермерским домам и гоночной трассе Стауфорд, где деревенщины из трех соседних округов уже припарковались, чтобы занять хорошее место для вечерней гонки, не было абсолютно ничего. В огромной культурной пустыне Кентукки сам Стауфорд являлся оазисом, хотя и несколько сомнительным. Пустота за его пределами помогала путешественникам, загипнотизированным унылым дорожным однообразием, заблудиться в своих мыслях. И Оззи Белл не был исключением.

Когда он повернул обратно к повороту на Девилз-Крик-роуд, на него накатили воспоминания о школьных годах. Однажды вечером – кажется, после футбольной игры, но Оззи уже толком не помнил – он приехал сюда с одной из чирлидерш, Пегги Дарлинг. Они недолго встречались в том году, когда он был юниором. Пару месяцев, не больше. Но для их молодых влюбленных сердец это казалось годами. И они приезжали сюда «уединиться».

Оззи не мог удержаться от улыбки, проезжая мимо старого сарая с вывеской «Девилз-Крик». За этим сараем он «жарил» Пегги, среди запахов заплесневелого сена и коровьего дерьма, витающих в воздухе вокруг них. Пегги «залетела», и он начал продавать «травку», чтобы заплатить за аборт. После этого они мало разговаривали, и через несколько месяцев Пегги бросила школу из-за слухов, что она избавилась от ребенка Оззи. Репутация футбольной звезды защитила его от столь пристального внимания, но чирлидерши в глазах стауфордской элиты были потенциальными объектами нападок. Они не приносили денег, в отличие от стауфордских парней. Кажется, сейчас она жила на пособие в трейлерном парке где-то в Лэндоне.

«Какой же звиздец», – подумал он. Что он там сказал своему приятелю Ронни Корду после того, как дело было сделано? Когда Ронни сказал, что не может в это поверить?

Злобный смех вырвался из его горла, заставив свернуть на другую полосу.

– Я не шучу, – фыркнул он, хохоча так, что по щекам потекли слезы. Он резко повернул руль, направляя патрульную машину обратно на свою полосу движения. Через милю после старого сарая асфальт уступил место гравию, и дорога, петляя, уходила в лес. Теперь уже близко.

Еще одна мысль закралась в его лысеющий череп, следом за той катастрофой, в которую он превратил жизнь Пегги Дарлинг. Разве прошлой ночью ему не снился Девилз-Крик? Телефонный звонок офицера Грэя вырвал его из задумчивости, и в своем полусонном состоянии он почти забыл об ужасной картине, возникшей у него в голове. Во сне он был привязан к кровати Сьюзан (ничего необычного – ей нравилось быть сверху), но с ней было что-то не так. Ее кожа была морщинистой, все тело съежилось, как палец, который слишком долго держали под водой, и она выглядела так, будто постарела лет на пятьдесят. Кровать качалась и скрипела от их движения, но каким-то образом, по невероятной сновидческой логике, он понимал, что они не в ее спальне. Нет, они находились в какой-то большой пещере, наполненной ярким голубым светом. И Сьюзан – которая на самом деле была больше не Сьюзан, по крайней мере внешне, а какой-то старой каргой, – делала с ним все, что ей хочется. Тараторила без умолку, скрипела своими почерневшими зубами, при этом терлась об него своими бедрами. Изо рта и ноздрей у нее вываливались личинки и мухи. Он жив, – восклицала она. Он жив!

Телефонный звонок офицера Грэя спас его от остального. Но теперь, когда Оззи приблизился к концу Девилз-Крик-роуд и тропе, ведущей к старой церкви, он понял, что во сне они со Сьюзан были именно здесь. Каким-то образом, даже несмотря на то, что они находились в какой-то пещере, его охватило невероятное осознание, что они в Девилз-Крике, глубоко в его утробе.

– Он жив, – прошептал Оззи, сбавляя скорость. – И что у нас здесь?

Фрагменты сна рассеялись, уступив место реальности. У дороги стоял припаркованный грузовик. Оззи узнал этот ржавый желтый пикап. Большинство более аморальных обитателей Стауфорда тоже узнали бы его.

Оззи остановил машину и вылез из нее. Расстегнул кобуру, но не стал вытаскивать оружие. Еще рано. Не совершил ли он ошибку, приехав сюда? Над головой каркала пара ворон, отвечая на тревожный вопрос, который он задал себе. Меньше всего он хотел прервать небольшую операцию Вэйлона и Зика, тем более что именно он их и нанял. Но нужно подумать и о пропавших мальчишках. Пару минут он таращился на грузовик, размышляя над тем, что делать.

Где-то неподалеку снова закаркали вороны, вырвав его из задумчивости. Оззи подошел к пикапу и положил руки на капот. Поверхность была холодной.

«Неужели вы, парни, варили здесь всю ночь?»

Мягкий ветерок пронесся мимо него, заставив деревья перешептываться. Оззи посмотрел на старую тропу, гадая, есть ли у леса какие-нибудь секреты, которыми тот хотел бы поделиться. Россыпь ветвей колыхалась перед ним на ветру, подобно скрюченным костям. Приди и узри, – говорили они. Приди и узри.

Меньше всего ему хотелось набрести на место для варки, особенно когда он при исполнении. Конечно, Оззи был начальником полиции, мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Но он предпочитал держать некоторую дистанцию от своего «левака», как любят говорить современные детишки. Политики сказали бы о правдоподобном отрицании, но Оззи предпочитал считать это проявлением мудрости. Чем меньше он знал, как и где делаются наркотики, тем лучше.

Он вытер пот с лысеющей макушки, пожалев, что не взял с собой «косяк». За лесной границей раздавалось потрескивание ветвей, перемежаемое шелестом сухих листьев на ветру. Вдали снова прокаркала та же пара ворон, дразня его.

«В чем дело? – проворчал его внутренний голос. – Великий шеф стауфордской полиции и просто славный парень Оззи Белл боится прогуляться по лесу? Скажи, что это не так».

Но так оно и было, и Оззи знал это. Тот сон довел его до ручки. Он не понимал почему и, честно говоря, не хотел понимать. Он знал лишь, что сон оставил у него внутри неприятное ощущение. А обнаружить здесь грузовик Вэйлона было чем-то вроде… дурного предзнаменования? В конце концов, Девилз-Крик находится недалеко от лагеря. И как бы сильно Оззи ни хотелось дать оплеуху тому маленькому говнюку, Райли Тейту, кроме его свидетельских показаний у них больше ничего не было. Тех двух мальчишек унесли из лагеря двое мужчин. Двое мужчин.

Двое. Мужчин.

Вороны прокаркали снова, теперь уже над головой. Одна из них нагадила на капот грузовика. Громкий шлепок вспугнул Оззи, и он с отвращением отпрянул.

– А, на хрен это, – взревел он, выдвигаясь в сторону тропинки. Он пробирался сквозь подлесок, отмахиваясь от ветвей, с грацией бульдозера шагая по земле, усыпанной листьями.

Дойдя до пешеходного мостика, он заметил одинокую фигуру, стоящую в кустах на другой стороне ручья. Оззи замер и резко вытащил пистолет.

– Полиция, – произнес он, едва слыша себя из-за журчания воды. – Выходите оттуда. Медленно. Держите руки поднятыми.

Его голос казался ему каким-то механическим, голову заполнила вибрация в форме слов. Оззи сморгнул пот с глаз. Возле ушей жужжало облако мошек.

Фигура в зарослях сделала, как он сказал, неторопливо развернувшись на месте. Зик Биллингс явил Оззи мертвые глаза и бледное лицо, а еще широкую улыбку, которая казалась какой-то неправильной.

– Зик, – произнес Оззи, не обращая внимания на дрожь в голосе. Он подавил желание убрать оружие в кобуру. – Какого черта ты здесь делаешь?

– День добрый, шеф. – Мертвому взгляду Зика противоречила его жизнерадостная улыбка. Она была слишком широкой. Слишком счастливой, слишком эйфоричной.

«Черт, – подумал Оззи, – неужели этот придурок попробовал товар?»

Он сглотнул комок в горле. И повторил:

– Что ты здесь делаешь, Зик?

– Вэйлон послал меня сюда стоять на стрёме. На тот случай, если кто-то попытается грохнуть наш товар. – Зик захихикал, мертвые глаза смотрели прямо вперед, в голову Оззи, сквозь него. – Но вас, конечно же, милости просим.

– Вы там варите?

Зик кивнул.

– Угу. Очень хорошо варим, шериф. Это будет лучший товар, который когда-либо у вас был. Он даст вам религиозный опыт. Возможно, вы даже увидите бога.

– В самом деле?

– Ну да, – ответил Зик, переводя взгляд на ручей. – Как раньше говорил мой отец. Старая ложь вверху, новая любовь внизу.

– Хорошо, – сухо произнес Оззи, прищуриваясь, чтобы получше разглядеть стоящего перед ним похожего на тень человека. Из уголков глаз у него выступили наружу темные вены, расколов бледную кожу лица, отчего оно стало напоминать высохшее устье реки.

– Дерьмово выглядишь, Зик.

– Но чувствую себя чудесно.

– Угу, – произнес Оззи, крепче сжимая рукоятку пистолета. Оружие, казалось, стало тяжелее, будто он держал в руке пятидесятифунтовую гирю. Он втянул в себя воздух и медленно выдохнул, говоря, что нужно сохранять хладнокровие, держать себя в руках, не показывать этому наркоману свой страх.

– Итак, что привело вас сюда, шеф Белл?

– Прошлой ночью были похищены двое мальчишек. Из лагеря в паре миль отсюда. Вы же с Вэйлоном не имеете к этому никакого отношения, а?

Невероятно счастливая улыбка на лице Зика стала еще шире. Черные морщины протянулись через потрескавшиеся щеки.

– Вовсе нет, шеф. Мы с Вэйлоном были здесь со вчерашнего дня, делали то, что вы просили. Готовили для вас волшебство. Для всех.

«Господи, он же действительно обдолбанный в хлам».

– Где Вэйлон? – спросил Оззи. Он переместил свой вес с одной ноги на другую, поморщившись от резкого хруста в колене. – Я хотел бы увидеть его. То есть поговорить с ним.

– Вэйлон очень занят, шеф. Он готовит для вас волшебство. Но вы увидите его завтра. Обещаю.

Официальная часть Оззи Белла, та, которая руководила полицейским управлением Стауфорда, хотела настоять на встрече с Вэйлоном немедленно. Однако рациональная часть увидела в глазах и лице Зика что-то совершенно неправильное и потребовала, чтобы Оззи немедленно ушел, тащил свою задницу в машину и забыл, что он когда-либо приезжал сюда. Что-то было не так. Улыбка, эти глаза, трещины на лице… Господи, они отравились, пока готовили мет? Неправильно смешали химикаты?

От внезапного жара, окутавшего лицо, у Оззи закружилась голова. Жужжание мошек и журчание ручья слились в кружащийся водоворот слуховой перегрузки, и жгучая тошнота в кишках поднялась вверх.

– Что случалось, шеф Белл?

– Н-ничего, – ответил Оззи, наконец убирая оружие в кобуру. – Возвращайся к работе.

– Слушаюсь, – ухмыляясь, произнес Зик. Он стоял на месте, кожа у него была бледной и потрескавшейся, как у старого манекена с магазинной витрины. – Тогда увидимся с вами завтра.

Но Оззи уже шел обратно по тропе, прочь от ручья, подальше от неестественного облика Зика Биллингса.

Перед тем как снова подняться по склону в заросли деревьев, он оглянулся через плечо в сторону ручья. Зика там уже не было.

Оззи чертыхнулся себе под нос и побежал обратно к дороге, к своей машине, прочь от Девилз-Крика.

Глава двенадцатая

1

К полудню небо над Стауфордом приобрело сероватый оттенок, облака образовали плотное покрывало, в одних местах лило, как из ведра, в других – лишь накрапывало. Поздняя летняя жара не спадала, воздух был насыщен влажностью, которая липла к лицу мокрой подушкой. Сентябрьские дни на юго-востоке Кентукки были душными, а ночи – предвестниками того, что могла принести осень.

И, как и погода, в этой большой, состоящей из трех округов территории царила предсказуемость. Шестерни субботнего вечера вращались как обычно, смазанные надеждами и мечтами людей, исполненных осознанием собственной важности. Не сказать, что Стауфорд был похож на любой другой маленький кентуккийский городишко. На самом деле как раз наоборот.

Основанный в 1885 году, а в 1905-м, на пике своего экономического процветания, получивший юридический статус, он находился на стыке окружных границ и заработал себе прозвище «Оазис трех кентуккийских округов». Пара железных дорог делила город пополам и шла параллельно 25-му шоссе, в разные стороны через железнодорожное депо Стауфорда, которое служило популярной остановкой для многих туристов, едущих в Чаттанугу и обратно. И так было пятьдесят лет, пока путешествия по железной дороге не пошли на спад.

В свое время в Стауфорде бурлил центр всей жизни Юга, его главные улицы были заполнены витринами магазинов, некоторые из которых еще работали, когда Джек и его братья и сестры были детьми. Даже после того, как пассажирские поезда прекратили движение и поток туристов иссяк, Стауфорд продолжал процветать благодаря старому шоссе, пересекавшему город с севера на юг.

К сожалению, в середине 60-х и начале 70-х строительство 97-й автомагистрали к западу от города лишило город жизненно важных коммерческих рейсов, и старое 25-е шоссе превратилось просто в еще одну местную дорогу. Новая автострада стала для многих суровой реальностью: несмотря на то что Стауфорд являлся региональным центром – и всей известной вселенной для своих немногочисленных жителей, – он был далек от чего-то значимого, и долгое время от этого страдала местная экономика.

Некоторые из старожилов, такие как Корбинсы, Хадсоны и даже Тасвеллы – семьи, которые жили в Стауфорде в течение многих поколений, с самого его основания, – если б их спросили, сказали бы, что спад занятости и процветания больше связан с «Проклятием Мастерса», чем с экономикой. Они сказали бы, что ни нефтяное эмбарго в начале 70-х, ни даже изменение предпочтений в путешествиях, произошедшее в 60-е годы, не имело большого отношения к росту безработицы.

Они сказали бы, что тот связан с Джейкобом Мастерсом и проклятием, которое его люди наложили на город. Они сказали бы, что его отец, Турмонд, не мог нести слово Божье в городе и оставаться честным проповедником, поэтому, подобно Моисею, повел свою паству в дикую местность. Они сказали бы, что он винил жителей Стауфорда в своих неудачах, в том, что они не были чистыми, в том, что их прекрасный город был ложем греха.

И они сказали бы, что сын Турмонда, Джейкоб, отвернулся от бога своего отца. Они сказали бы, что он обратился к чему-то более древнему, к чему-то гораздо более опасному, чему-то злому, спящему под землей.

В наши дни старожилы Стауфорда знали, что о таких вещах лучше не шептаться. Они отклоняли любые претензии, меняли тему либо категорически отказывались отвечать, если речь заходила о Мастерсе. Для нового поколения эти истории были «страшными байками». Сегодняшней молодежи лучше пребывать в неведении. В мире существовали вещи куда страшнее, чем призрак безумного мертвого проповедника. Пусть прах его безумия останется погребенным в земле.

К тому же это были всего лишь истории. И, как и во всех хороших историях, в них были зарыты семена правды. Они пустили там корни, питались кровью невинных и после десятилетий созревания готовились дать ростки.

2

Скиппи Доусон помнил эти истории. Однажды он видел, как в городе произошла перемена, и теперь в воздухе витали намеки на нее, горький привкус на кончике языка, как у тех кислых конфет, которые он покупал за мелочь. «Как и в прошлый раз», – подумал он, бредя по пустому тротуару Мэйн-стрит. Там был плохой человек – всегда присутствовал плохой человек, – но Скиппи не мог вспомнить подробности.

Что же тогда случилось? Скиппи пытался понять, что его гложет. Зуд в голове, мысль, кричащая, чтобы ее услышали, но будь он проклят, если сможет вспомнить имя того человека.

Скиппи добрался до парка через дорогу от того места, где раньше находился Первый национальный банк. Там он сел на скамейку под тополем и сконцентрировался.

Что-то случилось с плохим человеком. Он причинял детям боль, и погибли люди. Но почему все выглядят расстроенными?

Дети же в безопасности.

Дети…

– Ага! – Скиппи щелкнул пальцами, вспугнув пару белок, резвящихся в траве рядом с ним. – Нашел!

На самом деле Скиппи вспомнил старые времена, сразу после несчастного случая, произошедшего с ним. Это было в середине 80-х, в разгар так называемой сатанинской паники, когда США оказались под угрозой не только со стороны Советов, но и со стороны сатанистов. В таком маленьком городке, как Стауфорд, угроза была даже больше, чем многие думали, так как детям дьявольской церкви разрешили свободно разгуливать и объединяться с христианскими сыновьями и дочерьми города. То были тяжелые времена, друзья. И никто в городе не знал об этом лучше, чем Скиппи.

Целыми днями Скиппи бродил по улицам, улыбаясь и махая прохожим, приветствуя их в своем любимом городе. Он привык к этой рутине с тех пор, как попал в аварию. Ему повезло, что он остался жив, и этот факт наполнял его неизмеримым счастьем, которым он спешил поделиться со всеми.

Через несколько лет после выздоровления Скиппи Доусон вышел на улицы, чтобы дарить свою радость как можно большему количеству людей. Поначалу его игнорировали, считая городским сумасшедшим, несмотря на прежнюю репутацию лучшего защитника, которого когда-либо знала стауфордская футбольная команда. Так быстро горожане забывали своих героев, но Скиппи это не смущало. Он привлекал их симпатии улыбками и приветами.

Но в Стауфорде было что-то не так. Над городом нависло ядовитое облако, заставлявшее всех нервничать. Он не видел его, но оно было где-то там, наверху, заставляло всех хмуриться. Заставляло всех сердиться. Даже Джеймс Айзекс, невысокий толстяк, который летом поливал цветы на Мэйн-стрит, не улыбался в ответ и даже не махал рукой, а Джим всегда махал Скиппи, когда мог.

То же самое и с Арлин Уотсон, владелицей салона красоты «Арлинс». Она постоянно смеялась и улыбалась, когда видела, что Скиппи машет рукой на углу, но в те времена – «Плохие Времена», как он решил их назвать – Арлин не смеялась и уж точно не улыбалась.

Он вспомнил, как подслушал разговор двух стариков, сидевших на скамейке возле парикмахерской мистера Фугейта. Скиппи не помнил их имен, но помнил, что они сказали, поскольку их слова напугали его:

«Поверить не могу, что тех детей пускают в нашу школу».

«Черт знает что, да? Те шестеро чудиков ходят в стауфордскую школу?

«Полное дерьмо, вот что это. Знаешь, что я слышал? У одного из этих детишек бабка – ведьма».

«Ведьма? Чушь. Ты меня разыгрываешь».

«Зуб даю. Она живет в том большом старом доме возле Лэйн-Кэмп. Слышал разные истории от людей. Они говорили, что слышали пение, видели странные огни в окнах и все такое».

«Думаешь, это совпадение, что этих детишек – шестеро?»

«Не, не думаю. Шесть – это число дьявола. Кто знает, чем Мастерс занимался там в лесу. Насылал дьявола на наш городок, вот что я думаю. А „Стауфордская шестерка“, как их называют в газетах, они занимаются здесь дьявольским промыслом».

«Знаешь, что я думаю? По-моему, нужно организовать собрание Клана и выгнать их из города, как ниггеров в свое время. Загрузить их всех в скотовоз и отправить в Чаттанугу».

Скиппи сел прямо, когда вспомнил эту фразу. «Стауфордская шестерка». Это были дети. Он никогда с ними не встречался – был слишком стар, чтобы общаться с маленькими, как говорила ему мама, – но слышал о них. Все в Стауфорде слышали, и всех они злили.

Люди не хотели видеть «Стауфордскую шестерку» рядом со своими детьми. Она была проклята и служила напоминанием о событиях из стауфордского прошлого, которые все хотели забыть. Скиппи подумал, что это немного похоже на то, когда он болел ветрянкой и расчесывал струпья, пока они не начинали кровоточить. Эти дети каким-то образом сковырнули струп, чем рассердили всех.

Однажды он спросил своего дедушку. Эдмунд Доусон сказал, что это как-то связано с плохим человеком из леса. А эти дети, «Стауфордская шестерка», напоминали всем об этом плохом человеке, но…

– Дела наладились, – прошептал он, – так почему же теперь кажется, что все плохо?

Может, это связано со сном? Вчера вечером он слышал, как одна из медсестер в стауфордском доме престарелых жаловалась на странные сны, и даже он сам видел такие.

– Он жив, – пробормотал Скиппи, не зная точно, о ком говорит. И предположил что «он» – это Иисус, как дамы из Первой баптистской церкви учили его в воскресной школе. Но разве Иисус знал, как пользоваться телефоном? И даже если знал, то почему звонил на заправку посреди ночи?

Мимо прогрохотал большой бензовоз, и Скиппи помахал водителю. Тот не ответил.

«Может, это сны», – подумал он, пожимая плечами. Но прошел день, и Скиппи стал опасаться, что «Плохие Времена» снова наступают. Хуже того, он боялся, что придет и голубоглазый плохой человек из его снов.

3

– Хочешь картошки?

Райли отвернулся от окна и посмотрел через стол на свою тетю Стефани. Она держала в руке контейнер с картофелем фри, залитым кетчупом. Райли весь день не хотелось есть, но она настояла, чтобы они остановились перекусить, поскольку якобы «умирала от голода».

Она сказала так в надежде вызвать у него улыбку, но он был не в том настроении. Тем не менее Райли был признателен ей за то, что ей удалось вытащить его из дома, несмотря на протесты отца, и в знак благодарности выдавил улыбку.

Он вытащил из корзинки кусочек картофеля и сунул в рот. Стефани смотрела на него, устало улыбаясь.

– Совсем другое дело, – произнесла она, делая глоток из своего стаканчика. Райли снова повернулся к окну, наблюдая, как капли дождя падают на стекло, стекая вниз извилистыми струйками и искажая внешний мир. Ему захотелось покинуть ярко освещенную безопасную зону закусочной и уйти в эту непогоду. Кожа у него зудела от электрического покалывания, с тех пор как он вернулся из лагеря, и он чувствовал себя виноватым за то, что не был там, не помогал искать своих друзей. Чувствовал себя виноватым, поскольку был уверен, что у Рэйчел проблемы с родителями. Отчасти он гадал, увидит ли ее завтра в церкви; при этом понимал, что идти завтра в церковь – плохая идея.

Сейчас Райли меньше всего хотелось находиться рядом с людьми. Тетя Стефани была редким исключением – одна из немногих, она, как он думал, понимала его и не забыла, что значит чувствовать себя изгоем. Но иногда находиться рядом с людьми было необходимостью, она сказала ему это, когда они припарковались у тротуара возле закусочной «Марленс» в дальнем конце Мэйн-стрит.

– Я понимаю, – сказала Стефани. – Ты не хочешь быть здесь и не хочешь разговаривать.

Она ждала, когда Райли ответит, но тот продолжал наблюдать за дождем, льющим за окном. Его друзья были где-то там, и их… что именно с ними делали? Что тот тип с голубыми глазами хотел от них? «Может, он – педофил», – подумал Райли. Растлитель детей. Некоторые ребята в школе называли таких «детотрахами».

– Но вот в чем дело, чувак. Просто так ничего не бывает, понимаешь? Я вытащила тебя из дома твоего отца, поскольку тебе меньше всего хочется киснуть там. Но если хочешь позависать сегодня со мной в студии и встретиться с дядей Джеком, мне нужно от тебя кое-что услышать. Поэтому поговори со мной, Райли. Что происходит?

Он поймал ее взгляд и на этот раз улыбнулся уже искренне. Она всегда называла его по имени. Никогда не смотрела на него свысока из-за того, что он был моложе. В ее глазах он был обычным человеком, а не обузой и не чудиком. Человеком, а не салагой, поскольку он ее племянник.

– С чего начать?

Она кивнула.

– Начни с того, о чем хотел бы поговорить. А дальше как пойдет.

Райли вздохнул, взвесил шансы и рассказал ей о нападении на Джимми Корда, произошедшем накануне. Стефани, откинувшись назад, принялась слушать. Даже слегка улыбнулась, когда он назвал Джимми «хреном», но не прерывала его и не осуждала. Дала выговориться.

– Но дело в том, Стеф, что я не смог смотреть, как он пристает к Бену. К тому, кто вдвое меньше его, понимаешь? Насколько знаю, этот ублюдок получил по заслугам. Он расхаживает по школе, словно какая-то знаменитость, будто с ним ничего не может случиться. Словно он – бог или вроде того. Это отвратительно. Терпеть не могу. Поэтому, когда я увидел, что он задирает Бена, во мне будто что-то щелкнуло.

– Понимаю, – сказала Стефани. – Правда. Молодец, что выступил против него, Райли. Уважаю тебя за это.

Он внимательно посмотрел ей в глаза, в поисках намека на шутку, но не нашел его. Стефани улыбнулась и сделала глоток из своего стаканчика.

– Что?

– Ничего, – ответил Райли. – Ожидал, что ты устроишь мне за это разнос, как папа. Он боится, что отец Джимми подаст на него в суд.

Стефани рассмеялась и принялась считать, загибая себе пальцы.

– Во-первых, я – не твой папа. Ты должен был уже это понять. Его всегда бомбит по любому поводу. Во-вторых, да, возможно, он боится, но Ронни Корд не потянет судиться. Чак знает судью, знает множество людей в этом городе и, кроме того, он знает, что у Ронни есть просроченный штраф за неявку в транспортный суд. Если б он не якшался близко с Оззи Беллом, то был бы сейчас без прав. Поверь мне, он не засудит твоего папу. – Она наклонилась вперед и понизила голос. – И в-третьих, в школе папаша Джимми был не лучше своего сынка. Так что если этот маленький говнюк нарывался, я только рада, что именно ты надрал ему задницу.

Райли рассмеялся.

– Яблоко от яблони?

– О да, – сказала Стефани, скрестив руки. Она закатила глаза, вспоминая свои школьные деньки. – Они с Оззи раньше приставали ко всем нам, но хуже всего доставалось твоему дяде Джеку. Джек был очень творческим ребенком, не боялся носить другую одежду, слушать другую музыку… – Она замолчала, переведя взгляд на Райли. Смотрела на него, пока он не покраснел. – Кстати, ты мне очень сильно напоминаешь его. У вас двоих много общего. Очень хочу, чтобы вы встретились.

Она вытащила из ведерка пару кусочков картофеля и сунула в рот. Упоминание знаменитого дяди слегка сняло с Райли напряжение. Отец никогда особо не рассказывал про дядю Джека, по-видимому, из-за мрачного, а иногда и кощунственного содержания его картин. Пару раз Райли пытался задавать вопросы, но отец всегда реагировал пренебрежительно и старался уйти от ответа. Райли догадывался, что все это как-то связано с тем, что случилось в их детстве, и эту тему было не совсем удобно поднимать. Он знал, какой стресс это вызывало у его отца, и не хотел, чтобы его дорогая тетя испытывала то же самое.

– О чем задумался?

– Ни о чем.

– Врешь, – сказала она, снова пододвигая к нему ведерко с картофелем. – Помоги мне доесть. И расскажи о своих проблемах.

Райли вздохнул, слова вертелись у него на языке, но он не был уверен, стоит ли ему их произносить. Стефани подтолкнула его под столом ногой.

– Выкладывай. Я вся внимание.

– Послушай, я знаю, что у тебя и у папы было тяжелое детство, но… я слышу всякое. В школе. В основном слухи. Но понимаешь, постоянно одно и то же.

– И ты хочешь знать, есть ли в этих слухах правда.

– Ну да, – он пожал плечами. – Я все время слышу, что мама Джека была ведьмой, что ты – дьявольское отродье… – Райли поднял глаза, не решаясь продолжать. Он ожидал, что Стефани расстроится, но, к его удивлению, этого не случилось. Она улыбалась. Райли продолжил. – …я слышал, что все в моей семье родились в результате какого-то сатанинского пакта и что вы были частью культа. И…

Он подумал о мужчине со светящимися глазами. Внутри у него все похолодело, стало трудно дышать.

– И?

– И… что ваш отец был плохим человеком. Злодеем.

– Бобби никогда не говорил с тобой об этом?

Он покачал головой.

– Папа всегда уходил от темы. То есть если то, что я слышал, правда, то, наверное, я понимаю. Но я хотел бы… не знаю, я хотел бы знать, кто моя семья.

– Хорошо, дорогой. Давай кое-что проясним. – Стефани отодвинула ведерко с размокшим, остывшим картофелем в сторону и посмотрела Райли в глаза. Затем убрала упавший на лицо локон. – Люди в этом городе могут болтать и сплетничать целый день. Это нормально, очень по-стауфордски. Думаю, так было и так будет до скончания времен. Но есть кое-что еще, что не изменится. – Она потянулась и положила руку на его ладонь. – Твой папа – твоя семья, как и я. Как и твой дядя Чак. Джек тоже. Даже… – Она запнулась, подумав о Сьюзан и Зике. При произнесении их имен у нее оставался горький привкус на языке. – Даже твоя тетя Сьюзан и дядя Зик. У тебя нет причин сомневаться в этом.

– Это не… ладно, проехали.

– Нет уж, говори, Райли. Расскажи мне. Поэтому же мы здесь. Можешь поговорить со мной, если больше не с кем. Когда угодно.

Она сжала ему руку. Райли не плакал с похорон матери, с тех пор старался не давать волю чувствам, но, увидев искреннюю честность в глазах тети, не смог удержаться от слез.

– Все в порядке, – прошептала она.

Когда Райли открыл рот, слова буквально хлынули из него.

– Просто… Мне кажется, что отец многое от меня скрывает. Что я даже его не знаю, понимаешь? Не знаю про него ничего кроме того, что он любил маму и что он любит Иисуса, и иногда мне кажется, он отдает себя церкви, чтобы только не смотреть на меня. Он замечает меня, лишь когда я делаю что-то неправильное или когда выставляю его в дурном свете. Поэтому когда он ночью приехал забрать меня из лагеря, я только и слышал, что мой проступок бросит тень на его репутацию. Что подумают люди после того, как сынка пастора застукали ночью с девчонкой? Он продолжал говорить: «Почему тебя не было в твоей палатке, Райли? Почему ты не остался в твоей палатке?» И, хоть он и не говорил этого, я знал, чего он хотел. Знал, что он хотел сказать: «Если б ты никуда не ушел, с твоим другом Беном ничего бы не случилось». И он прав, Стеф. Если б я не ушел…

По щекам у него текли слезы. Стефани протянула ему салфетку.

– Послушай, Райли, ты не можешь винить себя за это. И что, если б ты остался в палатке? Кто знает, может, тогда ночью похитили бы и тебя? – Она дала ему подумать над ее словами, затем добавила: – Твой папа – паникер. Всегда был таким. Не думаю, что он боится смотреть на тебя. По-моему, он боится растить тебя в одиночку.

Райли вытер глаза и высморкался. Она была права по обоим пунктам. Существовала большая вероятность, что прошлой ночью на плече мистера Голубые Глаза висел бы он. И папа стал таким после смерти мамы. Райли помнил, что однажды вечером, примерно через неделю после ее похорон, Бобби сказал ему. «Когда я смотрю на тебя, то вижу твою мать, – сказал он. – Ты всегда походил на нее».

Райли никогда не думал, что может стать напоминанием о потерянной любви. Неудивительно, что иногда отец избегал его. Райли не мог винить его за это.

– Спасибо, – пробормотал он, снова сморкаясь в салфетку. – Ты – лучшая.

– Знаю, – сказала она, ухмыляясь. – Надеюсь, теперь тебе стало лучше. Но давай кое-что проясним, хорошо? Слезы не заставят меня проговориться о том, что произошло возле Девилз-Крик. Я могла бы тебе поведать, но твой папа, наверное, убьет меня. Пусть сам расскажет, когда сочтет, что пришло время.

Райли улыбнулся и покраснел.

– Я не пытался…

– Знаю, – сказала Стефани, – просто сейчас я даю тебе понять. Знаю, что вы, Тейты, умеете делать с помощью слов. Если твой папа может заставить сотни прихожан бросать монеты в тарелку для сборов, кто знает, на что способен его сын?

Райли рассмеялся, на мгновение забыв про все свои проблемы. В закусочной их было только двое, и общество друг друга им нравилось. При других, менее напряженных обстоятельствах, в Стауфорде это могла быть любая другая суббота.

– А теперь что скажешь, если перед тем, как поехать на студию, мы возьмем по молочному коктейлю?

– Было бы неплохо, – ответил Райли.

– Тебе все еще нравится солодовый?

– Конечно.

– Отлично, – сказала Стефани, выбираясь из кабинки. – А по пути, пока будешь пить его, можешь рассказать мне об этой цыпочке, Рэйчел…

4

На другом конце города у Джимми Корда зазвонил телефон, вырвав его из послеобеденной дремы. Превозмогая тупую боль в голове, он сунул руку под подушку, нащупал вибрирующее устройство и поднес к уху.

– Да? – произнес он с все еще закрытыми глазами, не удосужившись даже взглянуть на экран. Где-то в темноте его отец фальшиво напевал старую песенку Хэнка Уильямса, готовясь пойти на работу.

– Привет, красавчик.

Томный голос Эмбер проник ему в ухо, и кровь отхлынула от лица к промежности. Даже несмотря на пульсирующую в голове боль половой инстинкт никуда не делся. Джимми сунул руку под одеяло и потрогал себя.

– Привет, детка.

– Как себя чувствуешь?

– Дерьмово, – проворчал он. – Обезболивающие таблетки перестают действовать, но мне их нельзя принимать еще как минимум час.

– Бедняжечка, – проворковала она. Джимми усмехнулся, почувствовав покалывание между ног. Ему нравилось, когда она с ним так разговаривала. – Уверена, я смогла бы облегчить твое состояние.

– Ага, это точно.

– Слышал последние новости?

– Про того уродца-гота и других ребят в лесу? Да, слышал, как мой старик обсуждал это по телефону сегодня утром.

– А ты слышал, чем занимался тот уродец-гот?

– Не, не слышал. А чем он занимался?

– Слышала от Саманты Джонс, что Рэйчел Мэтьюз подрочила ему.

От удивления Джимми резко сел прямо и тут же пожалел об этом. Пульсация в голове усилилась, по лицу будто стучал невидимый молоток. Он поморщился и снова лег.

– Брось. Ты серьезно?

– Угу. Слышала, он был уже готов кончить, когда на Бена и Тоби напали.

– Погоди, а откуда Саманта узнала? Она тоже была в лагере?

– Нет, она слышала от Джоанн Уоллес. Миссис Уоллес ходит в Первую баптистскую вместе с мамой Рэйчел, и… ну, ты же знаешь, какие дерганые сейчас мистер и миссис Мэтьюз. Им пришлось преподать Рэйчел урок, как только она вернулась домой.

– Боже. – Он вспомнил, как его старик преподавал ему урок. Они сидели на заднем дворе на садовых стульях, и Ронни Корд уже наполовину прикончил второй ящик пива. Рядом прыгали две их немецкие овчарки. Джимми сидел, охваченный ужасом, в то время как его старик бормотал что-то невнятное про птичек и пчелок. Все, что я пытаюсь сказать, Джимми, никогда не трахайся без презерватива. Именно так ты у меня и появился.

Но тот факт, что родители Рэйчел еще не преподавали ей урок, не удивил его. Ее предки были старомодными, всегда принаряжались, даже когда шли за продуктами в «Уолмарт», не позволяли Рэйчел даже упоминать о развлечениях, если те не были связаны с церковью. Джимми выяснил это на собственном горьком опыте, когда еще в средней школе позвал ее на танцы в пятницу вечером. Она отказалась, но пригласила его в воскресенье в церковь. Гормоны едва не убедили его принять приглашение.

Щеки у него вспыхнули от смущения, и он был рад, что Эмбер не видит его сейчас.

– Так мерзко, – сказала Эмбер, – она и Райли. Не могу дождаться понедельника. Будет весело.

– Ага, – вздохнул Джимми, закрывая глаза. Он с трудом пытался сосредоточиться на ее словах. – Послушай, детка, мне реально больно. Могу я позвонить тебе позже?

– Ох, а разве ты не хочешь увидеться?

– Вовсе нет, Эмбер. Конечно, хочу. Просто мое лицо…

– Я дала тебе обещание, разве нет?

Джимми резко открыл глаза. Между ног пульсировало.

– Ну да, но это ж было до того, как тот педик сломал мне нос.

– Как насчет того, чтобы я заехала за тобой вечером? Твой старик работает сегодня в третью смену, не так ли?

– Ну да, только…

– Разве ты не хочешь, чтобы я отсосала тебе?

– Ну… да, хочу.

– Отлично, – хихикнула она. – Я заберу тебя примерно в девять. Тогда до встречи.

Прежде чем он сумел ответить, на линии повисла тишина. Джимми поморщился, когда вспышка боли пронзила нос. «К черту», – подумал он и потянулся к пузырьку с лекарством, стоящему на прикроватной тумбочке. Достал две таблетки и проглотил, запив глотком воды.

5

Накатившая с запада гряда грозовых облаков накрыла лес ливнем, на этой тоскливой ноте положив конец поискам двух мальчишек. Офицеры накрылись пончо, подготовившись к непогоде. Но гражданские, присоединившиеся к поискам – включая Гилпинов и Тасвеллов, – промокли моментально и теперь возвращались к лагерной парковке в сырой одежде. Все молчали, поскольку сорвали горло, зовя Бена и Тоби. И настроение в поисковой группе испортилось задолго до начала дождя.

Офицер Грэй старался не падать духом, несмотря на отсутствие каких-либо надежных зацепок. Глубокие следы, которые вели в лес, исчезли в зарослях кустарника. Те, кто похитил Бена Тасвелла и Тоби Гилпина, могли быть где угодно. За те часы, что были потрачены на поиски, они могли удалиться отсюда на несколько миль. Позитивный настрой ему портила одна назойливая мысль: «Мальчишки мертвы, мужик. Ты знаешь это, как и все остальные. Ты же видел выражение лица у Гранта Тасвелла. Он тоже знает это».

Действительно, выражение лица Гранта встревожило Маркуса. Это было выражение полного поражения, отцовское чутье, что его сын уже не вернется.

Джон Гилпин был ненамного лучше. На обратном пути к машинам, когда тот проходил мимо, Маркус сказал:

– Не волнуйтесь, сэр. Мы найдем вашего мальчика.

Мистер Гилпин оглянулся, явив покрасневшие глаза и бледные щеки. Он начал что-то говорить, но осекся и устало кивнул офицеру.

Маркус смотрел, как мужчина понуро бредет по гравийной тропе к своему седану. «Бедняга». Сняв с себя пончо, он забрался в машину. Ему очень не хотелось сворачивать поиски, но ненастье лишь еще сильнее замедлило их продвижение в заросли Национального леса Дэниела Буна. Хотя прочесывание заняло большую часть дня, он подсчитал, что они прошли менее двух миль и не нашли ничего, кроме случайных буреломов, следов животных или скопления ядовитого плюща. Лес будто проглотил все следы мальчишек, и от этой мысли по спине молодого офицера пробежал холодок.

Конечно же, он слышал истории. В свое время, задолго до его рождения, где-то здесь творилось какое-то нехорошее колдовство. И хотя начальник ничего не сказал, Маркус догадался, что именно туда тот направился. Девилз-Крик-роуд находилась недалеко отсюда, пару миль через лес по прямой. И он задавался вопросом, ни эта ли догадка висела темным облаком над поисковой группой весь день. Неужели все они думали, что этих мальчишек забрал страшила из Девилз-Крика?

Конечно же, нет. То были байки, которыми старики пугали молодежь, чтобы та не ездила туда на вечеринки. Маркусу довелось поучаствовать бог знает во скольких пьянках рядом с местом старой церкви среди останков крошечной деревушки культистов. Но он никогда ничего такого там не видел. Конечно же, ходили слухи про тех, кто слышал детский смех, доносившийся из леса, где-то рядом с вершиной холма, где раньше стояла церковь. Но с ним не случалось ничего подобного.

Самое жуткое, что он когда-либо там видел, это рисунок, вырезанный на одном из деревьев. Странный символ, похожий на те, что были в настольных фэнтезийных играх, в которые его старший брат раньше играл с друзьями в подвале вечером в пятницу. Нечто чуждое и причудливое, скопление хаотических линий, образующих вместе какую-то печать. Руна. Предостережение.

В кармане завибрировал телефон, вырвав его из задумчивости. Маркус вытащил его и посмотрел на экран. SMS-ка от шефа Белла. «Ездил к ручью Девилз-Крик. Там ничего. Как поиски?»

Он ответил:

«Здесь льет дождь. Отложил поиски до завтрашнего утра».

Через мгновение Белл ответил:

«Направляюсь в участок, а затем домой. Увидимся завтра».

Маркус нахмурился. Иногда он сомневался, есть ли у его начальника чувство долга, но, с другой стороны, если б не Оззи Белл, у него не было бы этой работы. К тому же кто он такой, чтобы ставить под сомнение авторитет Белла? «Никто, – подумал он, заводя машину. – Вот и все».

Когда офицер Грэй включил передачу и поехал прочь от лагеря, то обнаружил, что мысленно вернулся к старым историям, которые слышал в детстве.

«Тени, – подумал он. – Раньше говорили, что среди деревьев бродят тени».

– Тени с голубыми светящимися глазами… – прошептал он. По затылку у него снова пробежал холодок, заставляя нажать на педаль газа.

6

Эгнес Белвью подавила зевок, припарковав свой «кадиллак» на подъездной дорожке Рут Маккормик. Прошлой ночью она совсем не спала. «Тяжелый случай ночных наваждений», – сказала она мужу, Джерри, прежде чем упаковывать сумку, полную церковных документов. Только это были вовсе не наваждения, а полноценные кошмары. Ужасные вещи, с бледными детьми, которых вел темный человек, похожий на демонического крысолова, его светящиеся глаза пронзали тьму ее снов.

Она содрогнулась, ненадолго задержалась, чтобы послушать радио, после чего выключила зажигание. Радиодиджей говорил о продолжающихся поисках в лесу возле пристани Холли-Бэй после предполагаемого похищения двух мальчиков. Он не называл имена, да и не должен был – Эгнес уже знала, кто они такие, благодаря телефонному звонку Мэдди Грэй. Ранее этим утром ее сын Маркус позвонил ей – бедняжка не мог заниматься своими делами, не посоветовавшись со своей дорогой матушкой – и нечаянно сообщил имена двух похищенных детей. К обеду весь город знал, что пропали Тоби Гилпин и Бен Тасвелл, и добровольцы поехали туда, чтобы предложить любую помощь в поисках.

Молча помолившись за благополучие бедных мальчиков, Эгнес собрала вещи и вышла из машины. Она уже на двадцать минут опаздывала на церковное собрание, куда ходила вместе с Рут. У нее появилась привычка встречаться там каждую субботу много лет назад, после того как скончался Эд Маккормик. В первую очередь ради утешения скорбящей подруги, но также из-за их общей обязанности привести женщин Первой баптистской церкви к более высокому пониманию Господа. В последнее время их встречи стали больше касаться злых проповедей той ужасной радиостанции и того, как смелые христианские женщины этого города объединяются для борьбы с дьяволом во всех его гнусных воплощениях.

Но сегодня Эгнес обнаружила, что мысли у нее заняты другим. Куда катится этот мир, если двое добрых христианских детей больше не смогут ходить в лесной поход? Она покачала головой и пошла по тротуару к дому Рут.

Взяв себя в руки, Эгнес позвонила в звонок. Когда прошла целая минута, она открыла сетчатую дверь и постучала.

– Рут? Это Эгги. Ты забыла про наше собрание?

Она уловила где-то в доме движение – легкий треск оседающего фундамента, под весом кого-то, медленно расхаживающего по комнате.

Эгнес снова постучала.

– Рут, дорогая? Я могу заехать в другое время, если ты плохо себя чувствуешь. Могу…

Щелкнула защелка, и дверная ручка повернулась. Эгнес отступила назад, от этого звука у нее перехватило дыхание. Дверь медленно открылась, и в проеме появилась Рут.

«О боже».

Глаза у Рут были опухшими и покрасневшими, щеки – бледными, на лбу выступил пот.

– Добрый день, Эгги. Извини, я совсем забыла про наше собрание.

– Все… Все в порядке, Рути. Вижу, ты неважно себя чувствуешь. Я могу заехать в другое время, может, в следующую субботу.

Эгнес попятилась, поворачиваясь к своей машине, уже планируя позвонить Мэдди Грэй и рассказать ей о страшной хвори, которую подхватила Рут.

– О, прекрати, Эгги. Я совершенно здорова. Входи. – Рут открыла дверь шире.

– Ты уверена, Рут? Можно и отложить, мы просто пересматриваем план ежедневных уроков, и…

Рут улыбнулась. Слабое, почти жалкое выражение лица, улыбка человека, ощущающего свой возраст и, что еще хуже, жаждущего общения. После смерти Эда Рут была очень одинока, а потом еще пару недель назад умерла ее соседка, Имоджин. Кто еще был у Руфи, если не дорогая подруга Эгнес?

Она повернулась, слегка замешкавшись, перешагнула через порог и вошла в дом. Темную гостиную освещала единственная лампа для чтения, стоящая возле кресла. Ноздри Эгнес заполнил несвежий воздух, в котором улавливался резкий запах чего-то сладкого и перезревшего, вроде полуиспортившегося фрукта. Из маленького портативного радиоприемника, стоящего у окна, доносилось шипение помех. Сквозь белый шум то и дело прорывался незнакомый голос. Прислушавшись, Эгнес решила, что это походит на какую-то проповедь.

Рядом с креслом небрежной башней возвышалась стопка записных книжек с потрепанными краями. Эгнес минуту смотрела на них, пока ее глаза привыкали к полумраку. Она знала, что Рут не ложится спать допоздна, слушая ночные дьявольские радиопередачи и записывая нарушения, но это было уже чересчур. Она фиксировала буквально все?

– Вижу, ты записывала? – Эгнес закашлялась, потревожив спертый воздух этой домашней гробницы. – Это все с прошлой ночи?

– Не совсем, – сказала Рут, направляясь через гостиную к креслу. Усевшись, она взяла записную книжку с верхушки и открыла на помеченной странице. Словно любопытный щенок, склонила голову набок, в сторону радиоприемника.

Эгнес несколько минут наблюдала за подругой, что-то царапавшей на странице, не отрывая глаз от радио. Слеза медленно скатилась по щеке в щель поджатых губ. Рут рассеянно вытерла ее и продолжила писать.

– Ч-что ты пишешь, Рут? Можно посмотреть?

– Я записываю евангелие от нашего господа, Эгги. Разве ты не слышишь его? – Рут жестом указала на радио. Из крошечного динамика периодически вырывались помехи.

«Должно быть, у нее лихорадка», – подумала Эгнес.

Она попыталась перевести разговор в более осязаемую плоскость, во что-то, что могло бы заинтересовать подругу и вернуть ее на землю.

– Слышала о тех двух мальчишках, которые пропали в лесу прошлой ночью? Ужасные, ужасные новости.

Рут продолжала писать, ее артритная рука хаотично царапала что-то на странице с такой скоростью, что Эгнес не поспевала за ней взглядом. Она наклонила голову, чтобы посмотреть, что пишет Рут. Страница была испещрена угловатыми символами, примитивная таблица описывала историю, которую Эгнес не могла прочитать. При взгляде на странные геометрические знаки у нее заболели глаза и голова, и она отвернулась.

– Рут, может, тебе нужно к врачу? – Эгнес потрогала у старушки лоб. Кожа была холодной как лед. – Я могу отвезти тебя. Могу, правда. По-моему…

– Эгги, – тихо произнесла Рут. Она отложила ручку с записной книжкой и подняла глаза на подругу. – Обещаю тебе, я никогда еще не чувствовала себя лучше. Честно.

Она взяла Эгнес за руку. От ее прикосновения Эгнес взвизгнула. Руки у Рут были холодными и липкими – кости, туго обтянутые тонкой кожей.

«Как у трупа, о боже. Она же мертва, мертва, МЕРТВА…»

– Теперь, если не возражаешь, мне нужно еще много чего записать.

Рут отпустила руку подруги и подняла ручку. Потрясенная, Эгнес медленно попятилась в сторону двери. Радиопомехи становились все громче, словно насмехаясь над ней.

– Увидимся завтра в церкви? – От скрипучего звука собственного голоса она испугалась так, что у нее перехватило дыхание.

Не отрывая глаз от записной книжки и продолжая царапать в ней странные символы, Рут ответила:

– Угу. Я буду там, дорогая. Как я могу такое пропустить?

Эгнес кивнула и, ощущая себя словно на иголках, пятясь, вышла в дверь. Мгновение спустя она была уже на улице, неслась к своей машине. Сердце у нее бешено колотилось от страха, причину которого она полностью не понимала.

Входная дверь осталась открытой, из проема, подобно звуковой инфекции, сочился хохот радиопомех, кровавый хор, несущийся извне.

Глава тринадцатая

1

Сьюзан перешла через улицу от бургерной к двум красным столикам для пикника, стоящим перед школой. Села на ближайший и закурила сигарету. Легкий ветерок сдул со лба прядь волос, остудив выступивший пот и предоставив небольшую передышку от дневной влажности.

Она проверила свой телефон. Никаких SMS-ок и пропущенных звонков. С Оззи они не разговаривали с утра. Последние новости она услышала по радио из открытого окна машины одного клиента. В лесу осуществлялись поисковые мероприятия, но это было уже несколько часов назад. Сьюзан снова посмотрела на горизонт и нахмурилась. На восток катили темные тучи. В далекой дымке просматривались плотные серые полосы дождя.

Где-то в глубине души она почувствовала укол беспокойства за своего сожителя, но это ощущение стихло так же быстро, как и ветерок. На смену ему пришло нарастающее безразличие к их отношениям, ощущение, что все, что было между ними, исчерпало себя. Что Оззи годился лишь для секса, который, честно говоря, был не так уж и хорош. Белл неуклюжестью походил на быка, у него хватало ума лишь на то, чтобы завязывать ботинки и выполнять свою работу, но разговаривать о чем-то серьезном с ним было неинтересно.

Они не имели ничего общего, по вполне понятной причине. В молодые годы Сьюзан хорошо знала о дурной славе, водившейся за Оззи. Все в стауфордской школьной системе знали, кто он такой. Он якшался с Ронни Кордом и Тони Берджессом. Эти трое хулиганов заправляли в коридорах школы, являясь чем-то вроде футбольных богов. Теперь Ронни стал горьким пьяницей и зарабатывал на жизнь тем, что мыл полы в железнодорожном депо. Тони работал на стройке, как и его старик, и, вероятно, так же помрет на работе от сердечного приступа.

Лишь Оззи чего-то добился, дорос до начальника полиции, как в свое время его отец. Его религией были футбол, охота, деньги и наркотики. Она знала, что все закончится отношениями, когда преследовала его по настоянию божественного голоса ее отца, звучащего у нее в голове. Но до этого они не существовали друг для друга – две рыбы, обитавшие в противоположных концах стауфордского пруда.

Оззи имел целую толпу друзей, был известен в широких кругах. Сьюзан же оставалась изгоем, как и ее братья и сестры из церкви. Одна из проклятой «Стауфордской шестерки». Это была ее тусовка, но даже для них она стала чужой. Может, они и были родней, объединенной отцовской кровью, но не братьями и сестрами в прямом смысле слова. Сьюзан никогда не чувствовала связи с ними. Они были ничтожными существами в великом замысле, рожденными из плоти и крови для приношения своему погребенному господу.

Как и ее мать, Сьюзан Прюитт была готова отдать жизнь ради своей церкви. Это было ее предназначением, актом, который она была рождена исполнить, но эту возможность у нее украли. Все воспоминания о детстве Сьюзан омрачали глубокая печаль, облако скорби, висевшее над ее жизнью в течение многих лет и недоступное для ее понимания – пока у нее впервые не пошла кровь. Именно тогда отец наконец заговорил с ней, блуждающим голосом из грота ее юности, места, хоть и земного, но наполненного чужими звездами. Места, где восседал на своем троне их господь.

Этот грот снился ей многие годы, но после унизительного разговора с дедушкой о том, что означает кровотечение, ее стали преследовать видения. Призраки прихожан, стоящие у ее постели, рисующие своей кровью на стенах комнаты символы храма. Они заполняли каждую поверхность священным писанием господа, передавая Старые Обычаи в виде тех странных символов, которые она не могла читать, но могла чувствовать. Каждый знак резонировал у нее в костях, словно электрический импульс.

Отец стоял перед ней – дух, отлитый из невероятного лунного света. Он выглядел почти как настоящий, и впервые за свою юную жизнь Сьюзан испытала нечто, похожее на истинное счастье.

Мой маленький агнец, любишь ли ты своего отца?

– Люблю, – прошептала она, лежа в темноте своей комнаты, плача от счастья, что она не одинока, и дрожа от страха, что, возможно, утратила рассудок.

Будешь ли ты моей рукой, моими глазами и ушами? Моим учеником?

– Буду.

В тот день она дала клятву и с тех пор держала ее. Слова клятвы смягчили мир вокруг, воздух внезапно стал плотным и трепещущим, словно занавеска, накинутая на реальность. За пределами этого мира находится рай, и скоро ее отец скинет эту занавеску и даст ей пройти туда. Она чувствовала это обещание у себя в костях, кончики пальцев наэлектризовывались, соски затвердевали, между ногами разливалось тепло. Она мысленно возвращалась к своим ранним воспоминаниям, к тем ночам в гроте с отцом, к его прикосновениям, которых общество не поняло бы.

В отличие от других ей нравились эти прикосновения, это желание проследовало за ней во взрослую жизнь. Сьюзан с радостью приняла свое происхождение, устремляясь навстречу судьбе. Она была одинока в своих поисках очень долго, до сегодняшнего дня.

Сьюзан улыбнулась, щеки у нее вспыхнули, когда она вспомнила о своем брате Зике. Много лет назад она пыталась помочь ему, через плоть и похоть, но он не был готов понять. Но теперь Зик понимал. Он был с отцом. Прошлой ночью во сне она видела его, заключенного в крепкие объятья отца. Наконец они снова будут семьей…

Резкая боль пронзила кончики ее пальцев, и она выронила дымящуюся сигарету. Сунула палец в рот, чтобы смочить слюной ожог. В фартуке зажужжал телефон. На экране высветилось лицо Оззи.

Она ответила:

– Весь день пыталась с тобой связаться.

– Да, знаю. Был очень занят. – Он говорил как пьяный, лениво растягивая слова. «Накурился, – Сьюзан закатила глаза. – Неудивительно, что он не отвечал». – Когда заканчивается твоя смена?

– Через полтора часа. А что?

– Нужно поговорить.

– О чем?

– О твоем брате.

Сьюзан открыла рот, чтобы спросить, о котором именно, но она уже знала. Он собирался спросить ее о единственном брате, который был для нее важен.

– Что с Зиком? Что-то случилось?

Когда он рассказал ей, Сьюзан решила, что отношения с Оззи Беллом могут закончиться раньше, чем она планировала.

2

Чак сидел в дальней угловой кабинке ресторана, потягивал скотч и просматривал журнал финансового учета за предыдущий день, гадая, для того ли он так долго учился в юридической школе, чтобы стать бухгалтером. «Ты же предприниматель», – напомнил он себе, прокручивая список транзакций, составляющих в итоге заказы пятничного вечера, алкогольные и прочие. Он почти час сверял цифры и теперь откинулся на спинку и зевнул. «Хочу в отпуск, – подумал он. Мне нужно в отпуск».

Он пообещал себе поездку на пляж – возможно, в Южную Каролину или даже куда-нибудь на побережье залива, – но потом умерла Имоджин, и управление ее имением отняло больше времени, чем ему хотелось бы в этом признаться. Имоджин была одной из его первых клиентов после того, как он начал свою практику. Она наняла его несколько лет назад, чтобы он составил ее завещание, и щедро заплатила за это. Больше, чем он брал за свои услуги, больше, чем считал необходимым, но она настояла на том, чтобы он взял деньги. С тех пор каждый год она навещала его, чтобы проверить документ, но лишь однажды внесла в него существенные правки.

Чак сделал очередной глоток скотча, вспоминая их последнюю встречу. Имоджин Тремли была бодрой старушкой, с улыбкой, способной осветить пещеру, и с одним здоровым глазом, сияющим жизнью. Однако в тот день она казалась совсем другой. Волосы у нее были растрепанные и немытые, одежда мятая, здоровый глаз опух и налился кровью из-за недосыпания. Имоджин выглядела так, будто за месяц, с тех пор, как он в последний раз видел ее в «Кроджере»[10], она постарела лет на десять. Он прошел мимо нее в отделе замороженных продуктов, улыбнулся и поздоровался. Она сделала то же самое, и, казалось, все было нормально.

Что-то случилось, но он побоялся полюбопытствовать, побоялся спросить.

И почему же, Чак?

Он потягивал виски, смакуя вкус древесного дыма, обволакивающего горло.

Потому что я боялся ее.

Глупо. Если б не Джини Тремли и не другие бабушки и дедушки, он был бы еще одной статистикой, еще одним именем в газетах, всякий раз, когда печально известный «Стауфордский культ смерти» снова возникал в общественном сознании. Его тело все еще лежало бы там, вместе с остальными, погребенное в золе.

Ходили слухи, что она – ведьма, продолжающая исполнять церковные обряды даже после спасения детей от Джейкоба Мастерса. Что она бросила вызов отцу Джейкобу и пыталась самостоятельно руководить церковью. Конечно же это были всего лишь слухи. Жители Стауфорда любили приврать, когда дело доходило до пересудов, одной из немногих универсальных констант, оставшихся в этой части мира. Но что насчет того, что она сообщила ему по секрету?

Да, Чак, что насчет тех конфиденциальных сведений?

Он сделал очередной глоток обжигающей жидкости и поморщился.

Бремя адвокатской тайны поначалу тяготило его, но с каждым существенным платежом от мисс Тремли переносить его становилось все легче. Большая часть того, что Имоджин рассказывала ему, произошла, когда он был еще ребенком и находился на лечении после пожара и самоубийств.

После скандала с Дьявольской церковью осталось несколько нерешенных вопросов. Джейкоб Мастерс убедил большую часть своей общины продать свою собственность и имущество, пожертвовав вырученные средства Божьей церкви Святых Голосов. Таким образом, предполагалось, что Мастерс копил деньги ради личной выгоды, но когда власти заморозили оставшиеся активы на имя Мастерса, то обнаружили, что его банковские счета пусты.

Человек, которого звали Джейкоб Мастерс, разорвал большую часть своих связей с современным миром до того, как построил в лесу свою общину, и стоимость оставленного им имущества не превышала пары тысяч долларов. Никакого документа на собственность в лесу не было обнаружено, как и не существовало никаких записей о таком документе. Небольшой дом, унаследованный Мастерсом от своего отца, был скудно обставлен, в нем не было никаких следов ремонта или роскоши. И в конечном итоге его продали на аукционе застройщику, который снес хибару, едва высохли чернила.

А деньги? Некоторые предполагали, что они были закопаны где-то в лесу или что Мастерс их сжег. То, что случилось с пропавшей «Кассой Мастерса», оставалось загадкой на протяжении почти двадцати лет, пока Имоджин однажды днем не вошла в офис Чака и не попросила привести в порядок ее дела.

Будем честны, Чак. Ты правда думаешь, что твой дедушка мог позволить себе оплачивать юридический факультет из собственного кармана?

Нет, не мог. Но всякий раз, когда он задавал своему деду вопрос, тот отмахивался. «Не бери в голову, – говорил Гейдж Типтри. – Думай лучше об учебе».

Интересно, спрашивал ли Джек Имоджин или когда-нибудь сам задавался вопросом, где она находит деньги, чтобы оплачивать ему художественный колледж. Интересовалась ли Стефани, как ее бабушке, Мэгги Грин, удалось отложить столько денег, которые та завещала ей? Денег, на которые Стефани запустила свою радиостанцию? А что насчет Бобби и Сьюзан? Моргнули ли они глазом при получении наследства, когда узнали, что им полагаются столь значительные суммы? Деньги, на которые они купили свои дома. Черт, даже Зик жил на наследство своего дедушки, хотя большую его часть спустил на дурь и уплатил в виде штрафа государству, когда много лет назад был арестован за хранение наркотиков.

В тот день, когда Имоджин отвалила Чаку солидную сумму, он из собственного кармана оплатил первоначальный взнос за новую машину. Его он заработал собственным тяжелым трудом в профессии, которой учился. А вот обучение? Оплачено кровавыми деньгами.

«Нет, – сказал он себе, – ты не боялся спрашивать. Никогда не боялся спрашивать. Ты просто не хотел знать. Не хотел, чтобы она рассказывала тебе, чем занималась все те годы, пока Джека не было в городе. Не хотел знать, правда ли то, что говорят о ней жители, о песнопениях и странных огнях в ее доме. Правда ли то, что, со слов мужчин из Клана, случилось однажды ночью с огнем. Точно так же ты не хотел знать про деньги – те, что их дедушки и бабушки поделили на шесть частей».

Он задал ей лишь один вопрос, помимо того, как бы она хотела распорядиться наследством. Один вопрос, который ему просто необходимо было прояснить, чтобы его представление о ней окончательно не разрушилось.

«Являются ли деньги истинной причиной вашего ухода из церкви? С этого все началось?»

Несколько минут она сидела и смотрела на него не мигая. Ее улыбка исчезла, а воздух между ними стал теплым и удушающим. Наконец Имоджин произнесла:

«Дело не в деньгах. Мы даже не думали о них, пока все не закончилось. И все мы согласились, что лучше будет, если они послужат на ваше благо, дети, а не будут проглочены государством».

В течение нескольких лет он снова и снова проигрывал в уме их встречу, гадая, правду ли она сказала ему, и чувствуя себя неблагодарным за домыслы насчет ее намерений. Если бы не Имоджин и остальные, его бы не было в живых. Никого из них не было бы в живых.

Он откинулся на спинку сиденья, наблюдая, как ресторан наполняется, и впервые в жизни подумал о нарушении адвокатской тайны. Возможно, он расскажет Джеку, Стефани и даже Бобби, если бедняга сможет с этим справиться.

Чак поднял бокал и залпом допил оставшийся скотч, обжигая себе горло и кишечник. Где-то в глубине ресторана местная группа начала играть вступление своего «кавера» «Прощайте, кони». «С другой стороны, – подумал он, – возможно, рассказать им – не такая уж и хорошая идея».

Он закрыл ноутбук. В его профессии правдивые высказывания зачастую приносили столько же вреда, сколько и пользы.

3

Джек припарковался у небольшого модульного здания и посмотрел на примыкающую к нему радиовышку. Над головой мигала неоновая вывеска с надписью «Z105.1», заливая склон холма красным светом. По другую сторону холма, за рядом деревьев, по эстакаде и Мэйн-стрит проносился транспорт. На парковке стояли еще две машины, и хотя Джек уже опаздывал на пару минут, он остался сидеть за рулем, чтобы собраться с мыслями, прежде чем войти внутрь.

После встречи с профессором он поехал домой, но слова, произнесенные стариком, уже несколько часов не шли у него из головы. Они засели в мозг, когда он вернулся в дом бабушки и бродил по комнатам, как призрак, изо всех сил пытаясь разобраться во всем. Он занялся тем, что убрал осколки стекла в прихожей, затянул разбитые окна полиэтиленом и оставил сообщение для ремонтника, которого порекомендовал Чак. Но тайна, оставленная покойной бабушкой, продолжала терзать его.

Ее последние годы были полностью посвящены исследованию природы Девилз-Крика, и Джек не мог избавиться от ощущения, что в выстроенной ею цепочке отсутствует важный кусок, что-то, что могло бы связать все воедино и позволить ему двигаться дальше. Возможно, она просто была одержима этой частью своей жизни – а почему бы и нет? То, что случилось там, в лесу, много лет назад, повлияло на нее.

Только для него это не имело смысла. Бабуля Джини рассказывала ему все, обещая, что никогда ничего не будет держать в секрете. Новость о том, чем она занималась, беспокоила его не так сильно, как тот факт, что она все скрыла от него. Даже деньги, которые она оставила ему в завещании, были шоком, особенно когда он вспомнил, как несколько недель она считала каждый пенни, чтобы осуществить заказ в продуктовом магазине, когда ее пенсия пришла с опозданием в день или два, и она хмурилась и была чернее тучи.

В жизни Имоджин Тремли была совершенно другая часть, которую он упустил. Другая сторона, из-за которой он чувствовал холод и смущение, и они лишь усугублялись тем фактом, что он не мог посмотреть ей в лицо и задать вопросы. Зачем она копалась в прошлом? Зачем исследовала герметические символы? И зачем ей понадобился тот жуткий идол?

Отчасти Джек жалел, что не остался в Нью-Йорке. Что не уехал из города вчера, после встречи с Чаком, прежде чем гложущее любопытство не одержало над ним верх.

Телефон завибрировал, и Джек посмотрел на экран. Новая SMS-ка от агента. «Проверяю. Все в порядке?» Джек уставился на сообщение, его пальцы зависли над цифровой клавиатурой, но мозг будто застыл. Что сказать? Нет, не в порядке. Я только что узнал, что моя бабуля занималась каким-то странным дерьмом, как-то связанным с культом, частью которого мы являлись, когда я был маленьким. Мой отец был долбанутым проповедником, который растлевал нас с братьями под нашей церковью в ходе какого-то извращенного ритуала.

Вместо этого он ответил: «Все хорошо. Даю интервью местному радиодиджею. Позвоню позднее».

Он отправил SMS-ку, не задумываясь, и вышел в тусклый вечерний свет. Послеобеденные грозы нарушили дневную влажность, и мир с облегчением вздохнул, отчего поднялся легкий ветерок, который приятно холодил горячую кожу. Джек закрыл дверь машины и порадовался аромату осени, витающему в воздухе: запаху мертвых листьев и скошенной травы. Из-за того, что в Стауфорда так много всего изменилось, сумеречный свет южного Кентукки казался очень знакомым, как поцелуй старой подруги, которую он не видел много лет. Это ощущение напомнило ему детство. Во всяком случае, лучшие его моменты.

Освежившись и благополучно задвинув подальше тревожные мысли, Джек сделал умное лицо и двинулся к зданию. Пару минут спустя он стоял в главном офисе радиостанции. За столом администратора сидел долговязый черноволосый парень в очках, с телефоном, зажатым между плечом и ухом. Он улыбнулся Джеку и беззвучно произнес «Одну минуту», после чего жестом указал на ряд пустых стульев.

Джек сел, слушая вполуха разговор и одновременно разглядывая обстановку. На стенах висело несколько газетных статей в рамках с такими заголовками, как «Новая радиостанция раздражает слушателей» и «Христианские группы протестуют против рок-радио». Один такой заголовок – редакционной статьи из «Трибьюн» – был напечатан крупным жирным шрифтом: «„РОГА“ ПОЛУЧИЛИ ПО РОГАМ». Над всем этим висела большая наклейка с логотипом радиостанции и ее позывным.

Тощий парень за столом положил телефон. Он протянул руку, когда Джек встал ему навстречу.

– Простите. Я Райан Корлисс, продюсер радиостанции.

– Джек Тремли. Брат Стефани.

Райан улыбнулся.

– Знаменитый художник. Я много о вас слышал.

Джек пожал плечами, от такого признания щеки у него покраснели.

– Надеюсь, хорошее?

– И ничего больше, – ответил Райан. – Стефани и Райли уже в студии. Я провожу вас.

Райли? Джек задумался, а затем вспомнил: сын Бобби. Он не ожидал, что сегодня встретится с племянником. За все эти годы он видел лишь редкие фотографии мальчика благодаря электронным письмам своей бабушки. Эта внезапная перспектива взволновала и напугала его.

Но тревога улетучилась, когда Райан провел его по короткому коридору в аппаратную. Стефани сидела за микшерным пультом, проверяя электронную почту на своем телефоне, в то время как из динамиков звучала песня Криса Корнелла «Черная дыра по имени Солнце». У стены в противоположном конце комнаты стоял плюшевый диван, на котором сидел худощавый подросток, одетый в рваные джинсы, черные армейские ботинки и обтягивающую футболку с «костлявым» логотипом The Misfits. В руках он держал смартфон. Ногти мальчишки были покрашены черным лаком.

Джек улыбнулся. «Сразу видно, кто его любимая тетя».

Стефани поднялась Джеку навстречу и обняла его.

– Спасибо, что пришел, – сказала она, поворачиваясь к Райану. – Спасибо, что проводил его.

Райан пожал плечами.

– Не за что, босс. А теперь, если не возражаете, мне нужно отбыть на свидание.

– Встречаешься сегодня с Виктором?

Райан подмигнул ей.

– Ты все знаешь.

– Развлекайся, тигр.

После того как Райан вышел из аппаратной, Стефани переключила внимание на Райли.

– Джек, хочу познакомить тебя с нашим племянником. Райли, познакомься с Джеком.

Мальчик встал – только он уже был не мальчиком, не тот серьезный ребенок, которого Джек знал по бабушкиным фотографиям. Он превратился в молодого человека, на его подбородке и верхней губе виднелись красноречивые намеки на щетину. В его чертах Джек увидел намек на отца Райли, живое напоминание о мальчишке, который гонял на велике по Мэйн-стрит, ловил рыбу на мелководье Лэйн-Кэмп-Крик или трясся от страха в темных глубинах под старой церковью.

– Мне нравятся ваши картины, – сказал он. – Стеф много о вас рассказывала. У меня в комнате висит одна из ваших репродукций, и даже есть альбом, который вы выпустили пару лет назад. А правда, что вы черпаете свои идеи из снов? Слышал, что ночью вы спите только, типа, два часа…

Джек бросил взгляд на Стефани, улыбаясь.

– Большой поклонник?

– Огромный, – ответила она, кладя руку на плечо Райли. – У вас, ребята, будет много времени, чтобы поговорить, но сейчас я буду брать у него интервью. Понятно?

Райли покраснел.

– Простите, Джек.

– Не парься, мужик. Потом поболтаем. – Джек повернулся к сестре, которая придерживала дверь в студию. – Ты обещала, что будет не больно?

Стефани на секунду задумалась и ухмыльнулась.

– Да, но как мы говорили в детстве: иногда хорошие вещи причиняют боль.

Джек усмехнулся в ответ. Он совершенно забыл об этой старой поговорке. В действительности это была всего лишь шутка, извлеченная из газетной вырезки, в которой рассказывалось о «Стауфордской шестерке». Какой-то сенатор от штата вмешался в связанный с ними скандал и предложил изъять их из семей и дать им новую жизнь.

«Иногда хорошие вещи причиняют боль, – подумал он, входя в студию. По-моему, в этом утверждении есть доля правды».

4

Оззи Белл скинул с себя ботинки и откинулся на диван Сьюзан, залитый ярким светом от телевизионного экрана. Конденсат стекал с горлышка пива ему на руку. Пару минут Оззи ждал, когда тот скопится там, после чего протирал прохладной водой лоб. Он закрыл глаза, слушая биение сердца и бормотание новостной ведущей из Хазарда, штат Кентукки. Симпатичная молодая блондинка рассказала о недавней трагедии, развернувшейся в Стауфорде, о двух мальчиках, которые во время похода были похищены двумя неизвестными. На экране появился офицер Грэй с коротким заявлением, записанным ранее в тот же день.

Это должен был быть ты, Оз. Я растил тебя не для того, чтоб ты был неудачником, – раздался из переполненных коридоров его разума голос покойного Дэвида Белла. Оззи хорошо знал этот голос, низкий звук гиганта, шагающего через лес, уверенного в своей цели и готового уничтожить все на своем пути. Сомнение Оззи всегда говорило голосом бывшего начальника полиции. В конце концов, разве Дэвид Белл не был всегда монстром из его шкафа?

Я не слабак. Он сделал глоток из бутылки.

Тебе меня не одурачить, мальчик. Что ты там пьешь? «Курс»? Это ж пиво для слабаков. Настоящий мужик пил бы «Пабст». Черт, настоящий мужик пил бы что-нибудь еще более крепкое. Слабак, у тебя не нашлось ничего получше?

Следующим глотком Оззи прикончил бутылку, поморщившись от пустого вкуса напитка. Он вспомнил про спиртное, которое Сьюзан хранила в шкафу над холодильником. Старый добрый кентуккийский бурбон, кровь этих гор. Что-то более крепкое, более изысканное. Что-то, что пил его отец.

– Я не слабак, – пробормотал Оззи. Он определенно чувствовал себя слабаком. О, конечно, он покинул место преступления ради поисков возможной зацепки, исполненный добрых намерений, готовый сыграть в героя и спасти этих двух мальчишек, но появление Зика в Девилз-Крике напугало его. С лицом Зика было что-то не то. Он был слишком счастливым, слишком бодрым, а глаза у него горели каким-то опасным огнем, которого Оззи никогда раньше не видел. Зик Биллингс был конченым торчком-наркоторговцем, которого Оззи держал под рукой на тот случай, если потребуются лишние деньги или немного классной дури для себя.

Вроде того мета, который Зик с Вэйлоном якобы варили для него в данный момент. Часть его Оззи продаст, но не откажет себе в намерении попробовать товар. Боже, он принял бы что-нибудь прямо сейчас, чтобы снять напряжение, но ранее он выкурил свой последний «косяк». В доме у него было только бухло, притом дешевое.

Когда Оззи открыл шкаф, там стояла полгаллоновая бутылка бурбона. Он открутил крышку и отпил. Огненная жидкость полилась в горло, и Оззи дважды закашлялся, прежде чем сделать следующий глоток.

– Гребаный ад, – проворчал он, возвращаясь с бутылкой на удобный диван. Чувствуя, как скотч обжигает горло и желудок, Оззи опустился на подушки. На экране мелькали результаты субботне-вечерних игр, но его мысли уплывали в более мрачные сферы, движимые раскатистым голосом его мертвого отца.

Говоришь, ты не слабак, но я не очень-то в этом уверен, мальчик. Настоящий мужик не будет думать, арестовывать ли ему брата своей подружки за похищение тех детей в лесу. Настоящий мужик будет делать свою работу, найдет настоящих преступников и решит проблему.

Но обстоятельства были слишком уж подходящие. По свидетельству очевидца Тейта, похитители находились в том же районе, что и Девилз-Крик, ушли в том же направлении. Похитителей было двое, и Оззи накануне нанял двух кретинов, чтобы те сварили ему партию мета. Двух кретинов, которым было нужно тихое, уединенное место для работы.

А что насчет мотива, мальчик? Неужели у тебя его нет? Зачем этим двум тупым обдолбышам потребовались бы детишки? Зачем бы они прошли две мили по лесу и похитили их? Во всей твоей истории полно дыр, мальчик. Плохая работа.

Из головы у Оззи не шло выражение глаз Зика. Разве отец не говорил ему, что для копа не существует такого понятия, как совпадение? Найти Зика Биллингса в том же районе, где пропали мальчишки, – это же охренеть какое совпадение. Двое похитителей. Двое варщиков мета. Слишком легко.

Что-то здесь не так, слабак. Ты знал, что он ведет себя странно, но сбежал, поджав хвост. Испугался страшной байки. Я не так тебя воспитывал.

Оззи хмыкнул в ответ голосу в голове. Дэвид Белл любил рассказывать истории о Девилз-Крике, особенно после того, как выпивал несколько бутылок пива. В детстве Оззи слышал их все, благодаря своему болтливому отцу. Его мать, Эйлин Белл, не одобряла подобных историй, но папаша Белл был не из тех, кто прикусывает язык из-за женщины. Он садил Оззи на колено и потчевал его россказнями об окровавленных телах, украшающих пейзаж. Оззи слышал все про странное сатанинское дерьмо, которым занимался в лесу Джейкоб Мастерс, про голоса, звучавшие из-под земли, про тени, прячущиеся среди деревьев. Его неделями мучили кошмары.

Мысли Оззи куда-то поплыли, комната медленно вращалась, окутанная густой теплой дымкой. Он закрыл глаза и расслабился.

Конечно, его напугала та страшная байка, но кто бы стал его винить? Определенно, не отец. Дэвид Белл скончался пять лет назад от сердечного приступа, упокой Господь его душу. Оззи был уверен, что отец не одобрил бы его отношений с кем-то из выходцев из той церкви. Дэвид Белл, даже будучи выборным должностным лицом, был одним из тех, кто выступал против реинтеграции «Стауфордской шестерки» в школьную систему. В конце концов, разве не Дэвид Белл был защитником города, глашатаем местных законов? «Эти дети отравят колодец», – сказал он репортеру «Трибьюн». Заключил статью в рамку, и та висела у него в офисе до самой смерти.

Дэвид Белл занимался не только публичными выступлениями. Будучи Великим Драконом Стауфордского Братства Белой Чистоты, Дэвид Белл привел своих облаченных в белые простыни собратьев на организованный «протест» перед домом Имоджин Тремли. Их усилия не увенчались успехом. «В этой ведьме еще осталось немного магии», – сказал отец. И в последующие недели Братство затихло, но слухи о колдовстве Джини Тремли и ее связи с церковью только начинали всплывать на поверхность. Оззи не знал наверняка, но подозревал, что старик тоже имел к этому отношение.

Такой маленький городишко, как Стауфорд, буквально жил слухами. Почти ежедневно производил драмы, и больше всего любил всякие байки про страшилищ. Старуха Тремли соответствовала всем этим требованиям, даже несмотря на то, что Джейкоб Мастерс выбыл из игры. И за годы, прошедшие после разрушения церкви, у всех была своя история Тремли. Они либо видели странные огни, пульсирующие в верхних окнах ее дома, слышали зловещее пение, просачивающееся сквозь стены, либо знали кого-то, кто видел это и слышал. Поезд сплетен покинул станцию, и на всех парах мчался вперед, а старуха была крепко привязана к рельсам. Оззи почувствовал к ней укол сочувствия, но это ощущение приглушил алкоголь в крови.

Все люди в Девилз-Крике заключили грязную сделку, особенно те, кто выжил. То, что случилось с этими детьми, было неправильно. Возможно, они выросли и избавились от клейма. Возможно, то, что с ними произошло, ускользнуло в тень стауфордской истории. Но это не изменило того факта, что со всеми ними обращались плохо. Видит бог, в детстве он так же плохо обращался с ними и полагал, что ему придется за это ответить. «Когда-нибудь», – сказал он себе.

Его мысли снова вернулись к Сьюзан, и он задался вопросом, где она. Разве она не говорила, что скоро вернется? Разве не хотела принести ему ужин?

Он уже не помнил. Память затуманилась. Они поговорили по телефону, он рассказал ей о своих подозрениях в отношении Зика, и что-то случилось. Голос у нее стал холодным, механическим. «Каким-то чужим, – подумал он. – Она изменилась».

Оззи вспомнил широко раскрытые глаза Зика, его покрытое прожилками лицо, растянутое в неестественной улыбке, такой широкой, что щеки будто треснули пополам, а его рот мог проглотить весь мир целиком.

– У нее был его голос, – пробормотал Оззи во тьму. По рукам пробежал холодок. Он нащупал одеяло, накинутое на спинку дивана, и натянул себе на плечи, чтобы согреться, но теплее не стало. Сон не принес утешения, ему снилось ужасающее лицо Зика, улыбающееся в темноте.

5

Джек неловко ерзал на стуле. Перед лицом у него висел микрофон, и он поглядывал на него, пока Стефани усаживалась за свой стол. Через звуконепроницаемое стекло он заметил Райли. Увидев, что Джек смотрит, молодой человек отвернулся, переведя взгляд на телефон, который держал в руках.

– Итак, – произнесла Стефани, поворачиваясь к Джеку лицом. – Мы готовы начинать. Все хорошо?

Джек выдавил улыбку. Даже обретя славу в мире искусства и кино, ему никак не удавалось отделаться от мандража перед интервью. И хотя он говорил себе, что всего лишь разговаривает со Стефани, этот факт лишь еще больше усиливал волнение. Возможно, из-за того, что она знала, откуда он берет свое вдохновение. В детстве они вместе испытали тот ужас, и если кто-то и мог понимать его, то только она.

– Эй, ты в порядке?

– Хм? – Джек моргнул, вырванный из задумчивости. – Да, извини. Я всегда… напрягаюсь, когда занимаюсь подобным.

Стефани улыбнулась.

– Не беспокойся. Мы работаем не вживую. Наш разговор будет записываться, и лишь с твоего благословения мы выдадим его в эфир. Договорились?

– Договорились.

– Хорошо, – сказала Стефани, нажимая кнопку на пульте. Замигала красная лампочка. – Сейчас мы запишемся, а потом я сделаю вступление. А пока давай немного поговорим о твоей истории. Ты родом из Стауфорда. Почему же ты покинул этот наш красивый городок? – Услышав вопрос, Джек сморщил нос, и Стефани усмехнулась. – Будьте честны, мистер Тремли.

Он выпалил первое, что пришло ему на ум.

– Потому что для меня здесь ничего нет. То есть давайте посмотрим правде в глаза. Стауфорд, штат Кентукки, нельзя назвать мировой столицей искусства, понимаете?

Стефани ухмыльнулась.

– Приятно же, когда выскажешься, не так ли?

– Конечно. Этого же не будет в реальном интервью, правда?

– Конечно, не будет. Просто хочу, чтобы ты расслабился. Разговор будет о твоем искусстве.

Пока они говорили, время тянулось незаметно, и Джек забыл о своих опасениях, погрузившись в ритм беседы. Он не думал о перезаписи, пока Стефани не задала последний вопрос.

Она прочистила горло.

– Большинство слушателей нашей прекрасной радиостанции знают, что у меня дома хранится репродукция твоей самой известной картины.

– Правда?

– Да, висит прямо над унитазом.

Джек рассмеялся.

– Думаю, это подходящее место для нее.

– Именно! Это отличный повод завязать беседу, понимаешь? Многие люди спрашивают меня: «Откуда ваш брат черпает свои идеи?», на что я отвечаю, что вопрос не ко мне. И я давно обещала, что выведу тебя в эфир, если представится такая возможность. Поэтому, раз уж ты вернулся в свой родной город, я подумала, что спрошу тебя напрямую о паре картин, одна из которых украшает мой домашний фарфоровый трон.

Джек откинулся назад и сделал глоток воды. «Вот оно», – подумал он, готовясь к вопросу, который ему задают во время каждого интервью. С этой темой он стал уже мастером по уходу от ответов, главным образом потому, что большинство людей не поняли бы его. Но Стефани усыпила бдительность, и он чувствовал себя опьяненным искренностью. Перспектива рассказать правду о своем искусстве на этот раз казалась освобождающей.

– Ладно, – сказал он. – Валяй.

– Твоя картина «Конгрегация шакалов» посвящена довольно щекотливой теме здесь, в Стауфорде. Для тех из наших слушателей, кто никогда не видел картину, скажу: она изображает толпу фигур в белых простынях, держащих факелы, в то время как чернокожий ребенок наблюдает за ними из окна. Мы оба знаем, что у Стауфорда в плане расизма отвратительная история. Хотя в какой части страны, находящейся ниже Библейского пояса, по-другому? Но когда я смотрю на эту картину… – Она подняла телефон, демонстрируя снимок репродукции. – …в ней чувствуется что-то очень личное. Дело не только в расистских корнях Стауфорда, не так ли?

Джек медленно выдохнул, подыскивая нужные слова. После полной минуты молчания Стефани потянулась через стол и взяла его за руку.

– Можем пропустить этот вопрос, если хочешь.

– Нет, – сказал он. – Все в порядке. Кажется, меня раньше не спрашивали про эту картину. Точнее, про ее личную природу.

– Уверен? Я могу пропустить этот вопрос, Джеки.

– Все в порядке. Честно. Итак… – Он сделал очередной вдох, затем выдохнул. – …эта картина – сугубо личная. Рисуя первоначальный набросок, я не пытался заявлять о былой репутации Стауфорда. Большинство людей не знают, что меня воспитывала бабушка. Можно сказать, она… спасла меня от плохой ситуации. И некоторые люди в городе считали ее нехорошим человеком. – Джек сделал паузу, и Стефани кивнула ему, чтобы он продолжал. – Одно из моих самых ранних детских воспоминаний – это Ку-клукс-клан, появившийся посреди ночи у двери бабушкиного дома. Они пришли зажечь крест у нее во дворе, насмехались над ней, называли ведьмой. И…

Он замолчал, вспомнив, как Бабуля Джини стала управлять их огнем, обратив его против них же. Вспомнил жар, запах дыма, крики и вопли, когда загорелся один из членов Клана. И он вспомнил, как голубой свет заполнил дом, окружил Бабулю Джини лазурной аурой. Осветил ее так ярко, что стала видна каждая черточка ее лица.

Голубой свет.

Идол.

У Джека пересохло во рту. Он почувствовал себя глупо из-за того, что раньше не установил взаимосвязь.

– Джек?

Он моргнул.

– Да, извини. Вот как появилась эта картина. Те люди пришли запугать мою бабушку.

– Моя бабушка рассказывала мне эту историю, когда я была маленькой. Мне очень жаль, что это случилось с тобой и Джини.

– Все в порядке. Она справлялась с этим единственным известным ей способом. – Джек снова вспомнил про идола.

«Доверься своему чутью, – сказал он себе. – Ей необходимо знать».

– Последний вопрос, обещаю. Ответь так, как хочешь, хорошо? Я не буду мучить тебя больше, чем необходимо. – Стефани снова подняла телефон, демонстрируя снимок жуткого «Полуночного крещения». – Что можешь рассказать об этой?

Джек нахмурился и закрыл глаза.

– А, об этой. Мне есть что тебе рассказать.

– Я вся внимание.

– Нет, – сказал он, встретившись с ней взглядом. – Эту историю ты, наверное, не захочешь услышать. Но думаю, тебе необходимо.

6

Райли сидел на плюшевом диване, наполовину прислушиваясь к разговору Стефани и Джека и наполовину сосредоточившись на экране своего телефона. Мыслями он был где-то далеко, гадая, насколько у Рэйчел все плохо с родителями и будет ли у него шанс поговорить с ней завтра утром в церкви. А еще в порядке ли Бен и Тоби.

Он сделал вдох, пытаясь прогнать эти мысли прочь, но они продолжали возвращаться на передний план. Двадцать четыре часа назад его друзья устанавливали палатки, болтали о том, что происходило в школе, о том, какое лицо было у Джимми Корда, когда Райли врезал ему обеденным подносом, о домашней работе по английскому.

Всего день назад жизнь была относительно нормальной или такой нормальной, какую мог ожидать типичный стауфордский подросток. Сколько дней они тосковали по тому, чтобы в их маленьком жалком городишке произошло что-то интересное?

Наше желание исполнилось, Бен. А теперь я жалею, что это случилось с тобой.

Райли подумал о фигурах в лесу, об их светящихся глазах. Боже, те глаза были невероятно яркими, неестественными.

– …помнишь голубые глаза?

У Райли перехватило дыхание. Он посмотрел на двух взрослых, разговаривающих в соседней комнате. Джек говорил с дрожью в голосе, слова звучали в студийных динамиках громко и отчетливо.

Стефани покачала головой.

– Давно об этом не думала.

– Да, – продолжил Джек, – а я думал об этом каждую ночь, сколько себя помню. Возможно, это был кошмар, но очень реалистичный. Все было каким-то размытым, как во сне. Ты не можешь вспомнить, как попал туда или что было после, только тот момент в гроте.

Стефани подняла руку.

– Может, нам нужно здесь остановиться?

– Нет, дай мне выговориться. Я хочу, чтобы ты услышала. Хорошо?

– Хорошо. – Стефани посмотрела сквозь окно на Райли. Он встретился с ней глазами, и впервые увидел в ней что-то, чего никогда раньше не замечал. Страх. Его крутая тетя Стеф и глазом не вела, когда сталкивалась с критикой и презрением всего города, но это? Лицо у нее было бледным, глаза блестящими от слез, голос дрожал. Райли захотелось успокоить ее, но она отвернулась, прежде чем он смог привлечь ее внимание.

– Не знаю, как у тебя, но у меня одно из самых ранних воспоминаний – это грот под церковью. Темное место, где из-под земли светят звезды. Именно туда он забрал нас шестерых, чтобы крестить.

– Я не…

– Наш отец забрал нас туда, а наши матери смотрели. Они собрались на берегу, под звездами, только думаю, что это были вовсе не звезды. Это были…

– Глаза, – прошептала Стефани. – Боже мой, это были глаза.

– Да, – сказал Джек, – миллионы глаз наблюдали, как Джейкоб метит нас.

– Старая ложь вверху, – сказала она, – новая любовь внизу. Не так ли он говорил?

Джек кивнул.

– Эти воспоминания преследовали меня всю жизнь, Стеф. «Полуночное крещение» является результатом тех кошмаров. И это даже забавно, поскольку большинство людей думают, что я все выдумал. Вот только я извлекал ужасные образы из памяти, а не из снов. Я даже убедил себя, что все это выдумка, не более чем повторяющийся ночной кошмар. Черт, я потратил целое состояние на психотерапию только для того, чтобы прийти к этому заключению, но… вчера вечером все изменилось.

– Что ты имеешь в виду?

– Имею в виду, что я нашел это.

Он наклонился и что-то достал, но из-за микшерного пульта Райли не видел, что именно. Он заметил лишь замешательство на лице у Стефани.

– Не понимаю, – сказала она. – Твоя бабушка вела дневник?

– Не совсем. Посмотри внимательнее.

– Она собирала материал по церкви? Погоди, я уже видела раньше эти символы.

Джек кивнул.

– Я тоже. Все мы видели. Они были начертаны над кафедрой в церкви. Такие же выгравированы на надгробии Бабули Джини.

– Что они означают?

– Не знаю точно. Но это еще не все. Помнишь того идола?

– Как я могу его забыть?

– Моя бабушка заплатила кое-кому, чтобы тот добыл его для нее. Я нашел его вместе с этой записной книжкой, запертыми в старом бюро. Ключ бабушка оставила Чаку. Он отдал его мне при утверждении завещания.

Стефани тихо присвистнула и откинулась на спинку стула.

– Как по-твоему, что это значит?

– Не знаю, – вздохнул Джек. – У меня дурное предчувствие, понимаешь? Будто я вошел в один из своих кошмаров. У меня такое чувство с самого моего вчерашнего приезда. Я продолжаю вспоминать то, что случилось. То, что раньше считал сном. Продолжаю думать о том, что тот больной ублюдок делал с нами, о том, что наши матери позволяли ему делать с нами. И об ужасных голубых глазах нашего отца…

Сердце у Райли екнуло, и он выдохнул из легких воздух. Он был так поглощен их разговором, что забыл дышать. И его наполнял нарастающий страх, что история дяди может быть связана с его пропавшими в лесу друзьями. Может, человек со светящимися глазами был их отцом? Его дедушкой? Чудовище, сгоревшее в церкви, в Девилз-Крике.

«Боже, это же так глупо. Идиот, никто не возвращается из мертвых. Разве что Иисус, хотя, возможно, даже это подлежит сомнению».

В голове у него раздался голос отца: «Ты забываешь о Лазаре, сынок. Он тоже вернулся».

Райли ждал у двери. Поверят ли они ему? Не сочтут ли за проблемного ребенка, ищущего внимания? Нет, Стефани не сочтет. А Джек? Может, нет, а может, да. Хотя Райли подозревал, что Джек поверит ему раньше всех. После того как он рассказал такую историю, разве может быть иначе?

Райли открыл дверь в студию и прошел на цыпочках внутрь. Стефани повернулась к нему.

– Что такое, Райли?

– Я видел его, – ответил мальчик. – Человека с голубыми глазами.

7

Джимми обхватил себя руками, когда Эмбер нажала на педаль газа. Ее неоново-зеленый «фольксваген» на полной скорости вошел в поворот, разбрызгивая во все стороны кусочки гравия. На выбоине, заполненной дождевой водой, автомобиль тряхнуло, и Эмбер резко взвизгнула, а затем пронзительно рассмеялась. Джимми терпеть не мог ее смех за эту его пронзительность. Не было ничего смешного, особенно в самоубийственной манере вождения.

Но когда он посмотрел на нее и увидел ее пухлые губы, освещенные светом от приборной панели, все, что он не выносил в Эмбер Роджерс, опустилось ниже пояса. Он представил, как целует эти губы; представил, как эти губы целуют его, и не только в лицо. «Скоро», – подумал он. На очередном ухабе автомобиль подбросило вверх. Джимми стиснул зубы. Живот скрутило, опухший нос пульсировал болью. «Возможно, если только переживем эту поездку».

Через очередную милю ужасов Эмбер притормозила, и машина вошла в новый поворот. Фары осветили задний бампер ржавого желтого пикапа, припаркованного в сырой траве возле гравийной дорожки. Джимми не узнал его.

– Похоже, мы здесь не одни, – сказала Эмбер. – Ты когда-нибудь приезжал сюда раньше?

– Конечно, – ответил Джимми. Ложь выскользнула у него изо рта, прежде чем он успел подумать. – Постоянно.

– Мне нравится приезжать сюда.

«Не сомневаюсь», – подумал Джимми и прикусил щеку, чтобы не улыбнуться. Он слышал все эти истории от остальных игроков стауфордской команды. Эмбер Роджерс была их неофициальным талисманом и уже не по разу ходила по рукам. О ее подвигах ходили легенды. В прошлом году она даже переспала со всей командой на домашней вечеринке у Томми Хармона, когда его родители уезжали из города на выходные. Джимми знал, что эти слухи были правдой – у Томми было доказательство в виде снимков на телефоне.

Когда Эмбер впервые проявила к Джимми интерес, он испытал некоторое отвращение. Да, она была классной и обладала потрясающей задницей, но еще ее уже дважды оставляли на второй год, и через пару месяцев ей должно было исполниться восемнадцать. Для нее он был зеленым малолеткой, и при мысли, что до него ее имели все кому не лень, внутри у него все переворачивалось. Но остальные члены команды уговорили его. Трахать Эмбер Роджерс было для «Стауфордских бульдогов» обрядом посвящения. И Джимми намеревался закрепить свое место в команде.

Эмбер заглушила двигатель, но радио оставила включенным. В такой глуши городская радиостанция «Топ Форти» не ловилась, зато старая рок-станция из Ноксвилла работала прекрасно. Эмбер убавила громкость и расстегнула ремень безопасности. Джимми откинулся назад и закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь, кроме боли.

– Как твой нос?

– Болит охренеть как, – пробормотал он. – Тому говнюку трындец.

Она хихикнула.

– Можно я посмотрю? Когда будешь надирать ему задницу?

– Хочешь это увидеть?

– Конечно. Он же разбил тебе лицо. – Она шлепнула кулаком себе по ладони. – А мне нравится твое детское личико.

Что-то шевельнулось у него внутри. Что-то, чего он не чувствовал с начальной школы, когда подарил Тиффани Брэдфорд цветок на перемене. В животе будто запорхали бабочки, а сердце пронзил электрический разряд. В его среде такие чувства являлись запретной темой, и о них лучше было не говорить. Если станет известно, что Джимми Корд испытывает что-то к этой шлюхе, его репутация восходящей звезды футбола Стауфорда рухнет, не успев вырасти. В этой игре эмоции были недопустимы. Он знал, что для Эмбер Роджерс он будет следующим именем в списке команды и для нее это был такой же обряд посвящения, как и для него.

Она протянула руку и провела пальцами по его подбородку. Внутри у него запорхали знакомые бабочки. Джимми втянул в себя воздух, и на мгновение позволил рассудку блуждать по запретной территории грез и фантазий. Что, если он действительно нравится Эмбер Роджерс? Черт, что если она любит его? И что если он испытывает к ней те же чувства? Отец разочаровался бы в нем, а парни в команде стали бы его высмеивать. Но все это не имело бы значения, поскольку у него была бы она. В виде вспышки он увидел, как они вместе пойдут в колледж, возможно, даже поженятся, возможно…

– Итак, – произнесла Эмбер, накручивая себе на палец локон волос, – Я дала тебе обещание.

– Угу.

– Хочешь, чтобы я сдержала его?

Джимми ухмыльнулся, лицо у него вспыхнуло огнем. Он совершенно забыл о боли в сломанном носу. Гормоны бушевали, тело онемело, поскольку вся кровь отхлынула вниз. Перед глазами плыло, словно он смотрел сквозь грязную линзу. По краям все было как в тумане, а в центре – кокетливая ухмылка Эмбер, ее гладкая кожа, большие глаза, отражающие свет от панели радиоприемника. Когда она коснулась его руки, кожа у него пошла мурашками. Кончики ее пальцев посылали по всему телу электрические разряды. Он ахнул.

– Я принимаю это как знак согласия. Сиденье откидывается назад, как ты знаешь.

Джимми с трудом сглотнул. Сердце у него бешено стучало, одеревеневшие руки нащупывали рычажок сбоку от сиденья. Он потянул за него слишком сильно, и спинка полностью упала назад. Они оба рассмеялись, их голоса были наполнены неловкой нервозностью – или нетерпением? Горячим желанием, чем-то, чего они оба хотели, казалось, целую вечность, а в действительности – лишь пару недель. Для возбужденных подростков две недели казались годами: каждая пропитанная желанием минута тянулась медленно, секунда за мучительной секундой. Боже, Джимми никогда такого раньше не чувствовал. Это ожидание, предвкушение возможности почувствовать на себе ее губы было сродни эйфории.

Эмбер положила руку ему на грудь.

– Ложись, – прошептала она, улыбаясь. – Закрой глаза.

– Я хочу смотреть, – произнес он, почти в отчаянии, будто нуждался в ее разрешении. А почему бы и нет? Здесь она – главная. Он принадлежит ей, отныне и навсегда.

Эмбер одарила его озорным взглядом, когда ее пальцы нашли «молнию» у него на ширинке. Джимми улыбнулся в предвкушении рая, который сулил кончик ее язычка.

Когда он оторвал взгляд от ее затылка, что-то впереди, за лобовым стеклом, привлекло его внимание. Какое-то движение.

– Эй, – тихо произнес он. Эмбер хихикнула, продолжая возиться с ширинкой его джинсов. Что-то промелькнуло мимо. Что-то бледно-голубое, светящееся в ночи. А еще были звуки. Приглушенное щебетание, пронзительное, почти музыкальное по своей природе. Звук, возвращающий его в начальную школу, когда класс отпустили побегать по детской площадке через улицу.

Его разум отстранился от надвигающейся эйфории ниже пояса. Сердце учащенно стучало – не от ощущения, вызванного языком Эмбер, а от внезапного страха, что возле машины что-то есть. Что-то невидимое и звуками напоминающее голоса детей.

– Эй… – Он запустил пальцы ей в волосы. – Погоди минутку.

– Уммм, – простонала она, заглатывая его еще глубже. Джимми попытался сесть прямо и зашипел, когда ее зубы царапнули его отвердевшую плоть. Наконец она отпустила его, нахмурившись, когда его член обмяк у нее в руке.

– В чем дело? Тебе не нравится?

Он проигнорировал ее язвительный тон.

– Возле машины что-то есть.

– Что?

– Похоже на детей.

Эмбер откинулась на спинку своего сиденья, вытирая слюну с подбородка. Посмотрела на его вялый пенис и усмехнулась.

– Ты же не педик, да?

– Проклятье, – выругался Джимми. Он натянул трусы и застегнул ширинку. – Дело не в тебе. Говорю, там что-то есть. Смотри. – Он указал в свое окно, на пару тусклых огоньков за границей леса. – Разве не видишь?

Она посмотрела и пожала плечами.

– Не вижу ни хрена. – А затем добавила себе под нос: – Это случилось впервые.

– Что?

– Хм? А, ничего.

– Нет, – возразил Джимми, – Что ты сказала?

Эмбер пронзительно рассмеялась, и в уши ему будто вонзились острые иглы.

– Я сказала: «Это случилось впервые».

– Что, черт возьми, это значит?

– То и значит. Впервые у меня во рту обмяк пенис парня.

– Ага, а самый первый у тебя там побывал уже давно, не так ли?

Улыбка сползла с ее лица. Джимми усмехнулся, снова переключая внимание на окно. Фигуры исчезли, и через минуту он задался вопросом, было ли там вообще что-либо. Может, тот смех ему почудился? А движение?

– Скучно. – Эмбер покрутила ручку радиоприемника. Из динамиков зазвучал протяжный голос Тома Петти, поющего про последний танец с Мэри Джейн. Эмбер принялась подпевать, и Джимми, мысленно повторяя слова песни, стал всматриваться во тьму в поисках призрачных фигур.

Они оба так увлеклись песней, что не услышали царапанья вдоль кузова машины, характерного постукивания маленьких кончиков пальцев по багажнику, задней и водительской двери. Только когда дверная защелка открылась, Эмбер взвизгнула, больше от удивления, чем от страха. У нее не было возможности закричать по-настоящему.

Дверь резко распахнулась, и когда Эмбер вскрикнула от шока, бледная рука протянулась к ней и засунула свои грязные пальцы ей в рот. В проеме появился мальчик с грязными волосами и пронзительными голубыми глазами. Джимми отпрянул, прижимаясь к двери машины.

– Господи Иисусе!

– Лжепророк, – прошипел мальчик, засовывая руку еще глубже в рот Эмбер. Она корчилась в агонии, давясь, задыхаясь и отбиваясь от нападающего. Румяное лицо мальчика выглядело знакомым, но из-за тусклого света Джимми не мог быть уверен. Он с ужасом смотрел на толстых черных червей, торчащих из руки мальчишки. Они лезли из пор, ползали вдоль всей длины руки и проникали в рот Эмбер.

У Джимми закрутило живот. В горле появился привкус желчи. Эмбер смотрела на него, в глазах у нее была безмолвная мольба о помощи, по щекам текли слезы. Черные черви извивались возле ее губ, некоторые сыпались ей на грудь, другие пытались проникнуть в ноздри. Один впился в нежную плоть под глазом.

О черт, о черт, о черт. Мысли в голове у Джимми бешено метались, пока он нащупывал дверную защелку. Кубарем выкатившись в ночь, он с глухим шлепком приземлился на сырую траву. Прохладный ветерок коснулся его разгоряченной кожи, поцеловал сзади в шею, пытаясь успокоить в этот момент паники. Джимми с трудом поднялся на ноги. Затылок и лицо пульсировали от боли. Нужно убираться отсюда. Беги по дороге. Беги…

– Вернись, Джимми. Я хочу, чтобы ты познакомился с нашим богом.

Он узнал голос. Это был Тоби Гилпин. Они вместе посещали в школе «домашнюю комнату». Тоби всегда лентяйничал в классе, всегда действовал на нервы учителю, отпускал шутки. Мелкий говнюк, который хотел дружить со всеми крутыми ребятами, но те не воспринимали его всерьез. Джимми вспомнил все те разы, когда издевался над ним, пока взвешивал свои варианты. Он мог убежать по дороге либо мог спрятаться в лесу, мог какое-то время идти вдоль лесной границы.

Из-за машины появилось бледное лицо. Глаза Тоби Гилпина светились в темноте, освещая щеки, испещренные черной паутиной вен. Это зрелище выдавило из головы Джимми все рациональные мысли. Он вскочил на ноги, стиснул зубы от боли, пронзившей лицо, и бросился в лес.

Он несся во тьму, под тяжелыми шагами трещали кусты. Ветки хлестали по лицу, царапая щеки, когда он все сильнее углублялся в заросли. Джимми утратил чувство времени и пространства. Было лишь дыхание, стук сердца, похожий на стрельбу тяжелого пулемета и боль в носу Он с ужасом осознал, что несется не к спасению, а в опасную неизвестность.

Его нога зацепилась за торчащий из земли корень, и мир вокруг закружился. Джимми полетел вперед и вскрикнул от боли, соприкоснувшись с твердой землей.

– Привет, Джимми.

Замерев, он поднял глаза. Сердце остановилось, а в голове закричал голос. Не от страха, а от ярости. Перед ним стоял Бен Тасвелл, лицо у него было покрыто грязью и тонкими черными трещинами, глаза горели голубым огнем. За спиной у него стояли двое мужчин со светящимися глазами.

– Это тот самый, брат Бен?

Бен улыбнулся.

– Да, отец Джейкоб. Мы можем оставить его? Он может быть спасен?

– Все грешники будут спасены, дитя мое. Все грешники будут страдать.

Одна из темных фигур подошла к Джимми Корду. Через несколько мгновений он закричал. Лес слушал, и где-то в недрах земли ликовал бог Джейкоба Мастерса.

Глава четырнадцатая

1

Когда Сьюзан вернулась домой, Оззи крепко спал. Еще на крыльце она услышала его жужжащий храп, почувствовала легкую вибрацию воздуха, всасываемого массивным туловищем. «Бедняжка, – подумала она, входя в дом. – Жаль, что это должно произойти».

Он лежал на диване, склонив голову набок, комнату заливал свет от ночной рекламной передачи. Какой-то тип с ужасной прической демонстрировал чистящее средство специально организованной аудитории. Мужчины и женщины внимали ему со скучающим видом, хотя наверняка не бесплатно.

– Это все, что нужно, – заявил ведущий, после чего последовал жестяной звук аплодисментов. – Но вопрос в том, есть ли у Сьюзан то, что нужно? – услышала она голос из телевизора, но не сбавила шаг. Если бы она подождала, то увидела бы, как ведущий повернулся к камере, и заметила бы странное голубоватое свечение вокруг его глаз. Вместо этого она поставила свою сумочку и поднялась наверх в спальню, чтобы переодеться.

– У меня есть то, что нужно, папочка. – Она разделась до нижнего белья и, встав перед зеркалом, принялась водить пальцами по шрамам на бедрах, по блестящим розовым полосам на ребрах, по свежим ранам на предплечьях, еще не зажившим, еще горящим жертвенным огнем. С прошлой ночи татуировка на запястье успела покрыться коркой, но теперь из раны сочилась кровь, образуя блестящий гобелен на бледной коже. – Я отдам тебе все, если придется.

Снизу эхом доносился размеренный голос ведущего. Он становился низким и раскатистым. Этот голос она слышала всю свою жизнь. Голос бога из недр земли, бога ее отца.

– Ты пускала кровь ради своего отца, но отнимешь ли ты ради него жизнь?

Тепло заполнило ей уши, подобно приливной волне. Она коснулась кончиком пальца ушной мочки и посмотрела на темную каплю крови.

– Сделаешь ли его тело своим алтарем, его кожу – своей мантией, его кровь – своим причастием? Осквернишь ли его останки в бледном свете луны?

Сьюзан открыла верхний ящик комода, сдвинула в сторону стопку трусиков и черного нижнего белья и достала свой специальный клинок. На самом деле это было не что иное, как разделочный нож, тот, что она утащила из кухни деда много лет назад в момент отчаяния, прежде чем поняла, какое давление нарастает у нее под кожей. Были дни, когда она пускала себе кровь просто так, когда боль от порезов приносила быстрое облегчение. В те дни она говорила себе, что освобождает демонов из своего тела. Теперь она поняла: ее кровь – священна.

Сьюзан поднесла лезвие к предплечью и нанесла свежую рану, зачарованная тем, как легко разделяется плоть, насколько она эластична и в то же время хрупка перед лицом чего-то острого и инородного.

Снизу донеслось:

– Я не знаю, дамы и господа. Не знаю, хватит ли у нашей маленькой девочки духа сделать это. Что думаете? – Из телевизора вырвались улюлюканье и свист. Сьюзан босиком прошла к лестнице, затем спустилась в гостиную, где спал ее сожитель. Ведущий повернулся к ней и улыбнулся.

– Ну что, Сьюзан? Будешь ли ты чтить Старые Обычаи?

Сьюзан улыбнулась, сжимая нож. Кровь текла по руке и капала на деревянный пол.

– Старая ложь вверху, – прошептала она, – новая любовь внизу.

2

Лаура Тремли не сошла с ума. Да, конечно, они считали ее безумной, даже если не говорили это прямо и открыто. Все думали, что она сумасшедшая, как женщина Лейтхаузер в палате дальше по коридору. Вот она была безумной, пребывала в ступоре, за исключением случайных проблесков, пускала слюни, как маленький ребенок.

Нет, Лаура была другой. Кто еще мог сказать, что они смотрели в глаза истинному богу? Кто еще мог сказать, что они возлегли с божьим апостолом и родили одного из его многочисленных детей? Однажды она и ее сестры по церкви дали клятву служить апостолу их бога, исполнять все его земные желания и помогать ему в построении фундамента нового рая. Была ли она сумасшедшей, если следовала своей вере? Была ли безумной, если слышала голоса в голове?

Существовали более приемлемые термины, такие как «беспокойная», «неуравновешенная» или ее любимый «помешанная». С клинической точки зрения, диагноз Лауры был таким: добрая порция шизофрении с щедрым гарниром в виде параноидального расстройства личности. Не менее сексуальные термины в наш век современной науки. Но ее любимым всегда оставался «помешанная», поскольку это подразумевало, что ее убеждения противоречат реальности.

Разве они не видели ран ее господа у себя на теле? Разве не были они свидетелями бунта против земного притяжения, когда ее удерживала в воздухе лишь одна воля господня?

«Глупцы».

Лишь трусы позволяли так называемой науке обманывать себя. Лаура Тремли знала правду, то, что весь остальной мир так боялся узреть: апостол ее господа возвращался домой при свете луны и нес с собой век крови и огня. По стопам его вырастет новый рай, орошаемый кровью стауфордских грешников и слабаков. Все еретики, лжецы и блудницы, которые так нагло расхаживали по улицам, встретят свой день расплаты.

И этот день, братья и сестры, скоро настанет. Господь нашептывал ей истину, обращаясь к ней из длинных теней, заполняющих скудную палату, когда солнце висит низко, а день испускает в ночь свой последний вздох. Они могли привязывать ее к кровати, чтобы она не воздавала почести своему господу. Но этим узам не сдержать ее веру. Волокна, из которых сплетены они, созданы в царстве человека, и ничто из этого мира не способно устоять перед взором ее живого бога.

Скоро, – прошептал господь, когда дверная защелка щелкнула. Одна из медсестер, новенькая девушка по имени Шарлин Гудолл, вкатила тележку с лекарствами.

– Как вы сегодня, мисс Тремли?

Лаура промолчала, выбрав, чтобы ее бог говорил за нее.

– Все хорошо, – произнесла она, чувствуя, как губы растягиваются в подобии улыбки. – Можете звать меня Лаурой, если хотите.

Она не знает, – сказал ее господь. Она – как дитя в лесной глуши, агнец среди волков.

– Приятно слышать, Лаура. Пора принимать лекарства. – Шарлин потянулась к одному из маленьких бумажных стаканчиков на тележке. В нем лежали три таблетки, две голубые и одна желтая. Они должны были заключить Лауру в тиски сна, пригасить свет ее господа и заглушить его слова. Но не сегодня. Не снова. Не сейчас, когда расплата так близка.

– Они помогут мне уснуть?

Медсестра Шарлин кивнула, явив слабую улыбку. Она улыбалась, хотя ей было страшно – как кошке, которая урчит, даже попав в беду.

– Конечно, Лаура. Мы хотим помочь вам обрести успокоение. Чтобы вам стало лучше.

Какая милая ложь, – молвил ее господь. Она считает тебя глупой, дитя. Думает, что ты невежественная, и обращается с тобой подобающе. Помнишь, что в Старых Обычаях твоего господа сказано про лжецов?

Лаура помнила. Эти слова были начертаны в залах ее разума, залах, по которым она бродила последние тридцать лет, зачастую не имея ничего, кроме свечи, чтобы освещать себе путь. Она обещала своему господу, что не забудет. И сегодня она докажет свою преданность.

Медсестра Шарлин наклонилась и протянула пациентке стаканчик с таблетками. Лаура запрокинула голову и открыла рот, но вовремя шевельнула нижней губой. Стаканчик опрокинулся, и таблетки высыпались. Две из них скатились по щеке и упали рядом с головой.

– О, мне так жаль, – сказала Лаура, встречаясь взглядом с Шарлин. – Мне ужасно жаль. Иногда я слишком неуклюжая, на свою беду.

Шарлин Гудолл выдавила улыбку, но ее глаза горели раздражением.

– Все в порядке, Лаура. Я подниму.

Она наклонилась над койкой, чтобы собрать таблетки, обнажив при этом бледную плоть своей шеи.

– Спасибо, – прошептала Лаура. – Я так благодарна за вашу доброту.

В отличие от медсестры, Лаура не лгала. Она продемонстрировала свою благодарность, впившись зубами в шею Шарлин.

3

Стефани посмотрела в зеркало заднего вида, заезжая на подъездную дорожку Бобби. В доме было темно, лишь на крыльце горел свет.

– Твой старик по-прежнему рано ложится спать, да?

– Каждый субботний вечер, – ответил Райли. Он поднял глаза на дом и вздохнул. – Могу я остаться сегодня у тебя?

Она захотела нахмуриться, но все равно заставила себя улыбнуться.

– Я уже испытываю судьбу, вытащив тебя так поздно. Будет лучше, если ты сейчас пойдешь домой. Возможно, сможешь переночевать у меня в следующие выходные. – Стефани смотрела, как Райли вылезает из машины. Он был почти у крыльца, когда она опустила окно и окликнула его.

– Эй, Райли? – Он резко развернулся, светясь от радости, в надежде, что она передумала. Хоть Стефани и не изменила свое решение, выражение нетерпения на его лице заставило ее улыбнуться. – Насчет того, о чем мы сегодня говорили на радиостанции. Не рассказывай папе. Во всяком случае пока, хорошо? Нам с твоим дядей Джеком нужно кое-что выяснить. Ты же знаешь, как Бобби может отнестись к… подобным вещам.

Райли кивнул. Она догадывалась, что он знал это не хуже других, возможно, даже лучше, чем она.

– Что если он устроит мне взбучку за то, что я вернулся так поздно?

Стефани ухмыльнулась.

– Вали все на своего дядю, мистера Большое Дурное Влияние.

Они рассмеялись, после чего пожелали друг другу спокойной ночи. Стефани подождала, когда Райли закроет за собой входную дверь, и выехала задним ходом с подъездной дорожки. Потянулась, чтобы включить радио, но в нерешительности опустила руку. В большинстве случаев музыка помогала ей прочистить голову и сосредоточиться на текущих задачах. Но сегодня в голове слишком много всего происходило, слишком многое нужно было обдумать. Музыка лишь помешала бы ей разгадывать головоломку. Стефани снова положила руку на руль.

«Нужно все выяснить, прежде чем поднимать эту тему. Ты знала, что картина как-то связана с тем, что случилось в церкви. Даже если не помнила всего, все равно знала».

Но она помнила, хотя и не ожидала этого от себя. Воспоминания всегда были рядом, скрытые за завесой невежества. Иногда, когда она спала, они всплывали на поверхность, проявляясь в форме жутких кошмаров, от которых не помогало ни снотворное, ни психотерапия. И когда она просыпалась, они снова погружались в темноту ее подсознания, как акулы, всегда плавающие рядом и поджидающие.

Те ужасные образы, которые, по ее мнению, она себе вообразила – грот, глаза, песнопения и заклинания, прикосновения отца, надругательства, мерзкие проповеди, свечение глаз и приглушенный голос в голове, приказывающий ей молчать, закрыть глаза и смириться, – являлись воспоминаниями из детства. Все эти годы она носила клеймо члена «Стауфордской шестерки» и никогда по-настоящему не сталкивалась со страшной реальностью, что значит быть таковой.

Стефани ехала в тишине по району Бобби, пока не добралась до Мэйн-стрит. Оттуда проследовала по эстакаде в восточную часть города, миновала поворот к своему дому, и направилась к торговому центру, где в 80-е и 90-е по вечерам в пятницу гуляли кругами подростки. Остановившись на красный, она посмотрела с холма на парковку, чей потрескавшийся асфальт был освещен бледным фосфорным свечением витрин закрытых магазинов. Перед местным «Кроджером» стояли бок о бок две полицейские патрульные машины, в остальном парковка была пустой. В эти дни, теперь, когда социальное взаимодействие можно было осуществлять, не выходя из дома, одним нажатием кнопки, никто здесь не гулял.

«Куда бы я ни пошла, везде одни лишь призраки», – подумала она. Каждая улица, каждый магазин, каждый дом, мимо которого она проходила, несли на себе воспоминания о том, что она была не такой, как все. Одна из изгоев, которых мучили и которых не понимали. Одна из «Стауфордской шестерки». Ребенок, чье детство было украдено во имя безымянного бога. Стауфорд, может, и был ее родным городом, но не любил ее. Ему было все равно, кто она, и он имел все основания презирать ее. Возможно, он презирал их всех, по-своему. И в чем-то даже больше, чем другие. Возможно, она застряла в Стауфорде в тщетной и извращенной попытке вернуть его любовь. Как презираемый ребенок, пытающийся умилостивить родителя – или, в ее случае, мертвых мать и отца.

Загорелся зеленый, но она не сдвинулась с места.

Глядя на витрины закрытых магазинов, Стефани Грин осознала, что все это время лгала себе. Стауфорду было плевать, и это уже не изменится. Испорченная кровь, воздвигшая этот равнодушный город, никуда не денется до скончания веков. И в отличие от той лжи, которую Стефани говорила себе все эти годы, чтобы функционировать и вести какое-то подобие нормальной жизни, эти воспоминания были правдой. Они были настоящими и теперь, с сегодняшними откровениями Джека, возможно, даже получат продолжение.

Если верить тому, что сказал Райли. И зачем ребенку лгать? Она вспомнила дрожащие руки мальчишки, когда тот рассказывал им о том, что видел прошлой ночью в лесу. Рассказ Джека об их пребывании в гроте, невероятном пространстве под фундаментом отцовской церкви, помог собрать все воедино. Она помнила отцовского идола, это адское существо с большими зубами и безумными глазами, исполненными тайного знания. С какой стати Джини Тремли захотелось заполучить эту ужасную вещь?

– Может, как некий извращенный памятный сувенир? – Звук собственного голоса отвлек ее от мыслей. Ее не волновало, что он слегка подрагивает от страха. Стефани подняла глаза, увидела, что снова загорелся зеленый, и нажала на газ. Тревожная мысль о намерениях Джини не отпускала до следующего перекрестка. Стефани включила «поворотник» и выехала на бульвар Камберленд-Гэп-Паркуэй.

Нет, это не памятный сувенир. Помнишь, что еще было в записной книжке? Новостные статьи, журнальные вырезки и комментарии ко всем тем символам? Что-то про лунные фазы? И разве Джек не говорил, что некоторые из этих символов высечены на надгробии Джини?

На мгновение Стефани подумала о том, чтобы съездить на кладбище и разузнать все самой, но мысль о прогулке среди могил так поздно показалась ей неосмотрительной. Вместо этого она проехала еще милю, после чего свернула с бульвара и, миновав старое здание школы Лэйн-Кэмп, спустилась по холму и направилась к Стэндард-авеню.

Вдали над рядом деревьев появился дом Джини Тремли, возвышающийся над окрестностями. В окнах горел свет. Она догадывалась, что Джек уже дома, и припаркованная машина подтвердила ее предположение. Нужно ли ей заглядывать к нему? Да и зачем? Они оба устали, были морально и эмоционально вымотаны после прошедшего дня. И по крайней мере один из них поступал разумно, готовясь ко сну.

Задержав ногу на педали тормоза, Стефани медленно проехала перед домом Рут Маккормик. Посмотрела на слабо светящиеся окна спальни на втором этаже особняка Джини.

Ты хочешь увидеть это. Ты действительно хочешь увидеть идола. Рассказа твоего брата недостаточно. Ты хочешь увидеть эту адскую штуковину собственными глазами. Лично, просто чтобы удостовериться, что ты не сошла с ума. Хочешь подержать ее в руках, возможно, даже уничтожить ее…

Отчасти она действительно хотела этого. Идол символизировал все, что она ненавидела в своем детстве. Церковь, ублюдка-отца. Возможно, каким-то образом статуэтка являлась корнем всех их проблем. Она была если не причиной, то продолжением источника, подобно темной антенне, посылающей зловредный сигнал, концентрирующийся и каким-то образом усиливающийся.

Разве она не видела, как отец левитирует в присутствии этого идола? Разве его глаза не меняли цвет? Разве из его пор не сочилась сама тьма?

– Хватит, – выпалила она. Пустая машина молчала. – Езжай домой, Стеф. Отдохни. Ты уже споришь сама с собой.

Стефани еще раз взглянула на старый викторианский особняк, после чего нажала на газ. В окнах гостиной появился силуэт Джека, и в следующую секунду свет погас. Лишь тусклое свечение пульсировало на втором этаже. Стефани продолжала наблюдать за ним в зеркало заднего обзора, пока не достигла вершины холма и оно не исчезло из вида.

Через десять минут Стефани припарковалась возле своего дома. Собрала вещи и вошла внутрь. Ощущение изнеможения мгновенно накатило, объявив о своем присутствии в виде широкого зевка, отразившегося в каждой мышце тела. Когда Стефани включила свет в ванной, чтобы почистить зубы, ее взгляд упал на репродукцию картины Джека.

Она всмотрелась в мрачную сцену, поражаясь, насколько подробно он изобразил собрание на берегу. Неужели это было на самом деле? Она не помнила каждую деталь, но то, что присутствовало в памяти, было более чем реальным. Она ощущала кончики пальцев, блуждающие по ее коже, ласкающие ее плоть, трогающие там, где нельзя трогать ребенка. Чувствовала горячее дыхание сзади на шее, слышала странные утробные звуки, произносимые знакомыми губами. Они были крещены там, в темных водах грота. Хоть и глубоко под землей, но под небом невероятных звезд, где воздух неподвижен и наполнен приглушенными голосами Пустоты.

Тело будто обдало ледяной водой. Дрожа, Стефани Грин сняла со стены репродукцию и убрала в стенной шкаф в коридоре. Она никогда больше не хотела говорить о ней.

4

– Привет. Дорогой. Просыпайся. Иди со мной в постель. Я хочу поиграть.

Слова Сьюзан проскользнули Оззи в уши и обвились вокруг мозга. Он пребывал в тисках кошмара, убегал от теней со светящимися глазами, одной из которых был Зик Биллингс. Все остальное исчезло, когда ее слова проникли в пространство снов, пробуждая от грез самые примитивные его части. Он испытал эрекцию еще до того, как открыл глаза.

Только когда он проснулся, Сьюзан не было рядом. Телевизор был выключен, как и потолочные светильники, но комнату заполняло тусклое свечение, исходящее откуда-то еще. Он повернулся, поморщившись от боли в шее. Голова все еще кружилась в алкогольном тумане.

– Сьюз?

На полу мерцал ряд белых свечей. Они выстроились вдоль коридора до самой лестницы. Освещенная дорожка, усеянная предметами одежды. Здесь был черный кружевной бюстгальтер, который он купил ей на Рождество. Через пару футов лежали ее трусики. Оззи улыбнулся и поправил железный стержень в штанах.

– Иду, дорогая.

Он поднялся на ноги и качнулся в сторону, едва не свалившись обратно на диван. Когда все вокруг перестало кружиться, Оззи побрел наверх. «Сегодня ей, должно быть, захотелось быть романтичной», – подумал он, испытывая легкое разочарование. Пошатываясь, он ввалился в дверь комнаты.

– Привет, офицер.

Сьюзан лежала на боку, накрытая одной простыней. Ее волосы рассыпались по бледным плечам. По фигуре заплясали тени, когда он своим неуклюжим появлением потревожил пламя. Свечи были расставлены на полу, на комоде и вдоль подоконника, наполняя комнату манящим светом.

– Что все это значит?

Сьюзан перевернулась на спину и вытянула руки, обнажив верхнюю часть груди.

– Мне казалось, я создала настроение. Тебе не нравится?

– Э-э, да, конечно… – невнятно пробормотал он и едва не потерял равновесие, когда снимал штаны. – По-моему, свечи – это красиво.

– О, Оззи, – промурлыкала она. – Разденься для меня. Хочу увидеть, каким твердым я тебя сделала.

Он выдавил улыбку. Представления о том, что он сделает с ней сегодня, кружились в море виски, плещущемся в голове. Когда он наконец стащил с себя штаны, Сьюзан ахнула, и он засветился от радости. «Да, взгляни на эту штуковину, – подумал он, – ты знаешь, что хочешь ее».

– Я ждала этого, – проворковала она, протягивая руку и поглаживая пальцами его стержень. – Почему бы тебе не присоединиться ко мне, шеф? Хочу поместить тебя под арест.

– Вот так, да? И какое же обвинение? – Он стянул с нее простыню, обнажив ее красивое тело, бледное, как лунный свет. Рот у него наполнился слюной, и когда он сглотнул, то почувствовал на языке что-то зернистое. Похожее на песок.

– Неявка в суд. – Сьюзан ухмыльнулась, обхватила его рукой и потянула к кровати. Поцеловала, положив руки ему на грудь, и стала медленно прижимать к изголовью. – Ты арестован за неуважение к судье. – Она наклонилась к прикроватной тумбочке и достала две пары наручников. – Признаешь ли ты себя виновным?

Он ухмыльнулся, испытав глупое ощущение опьянения. Взор внезапно затуманился. Привкус песка во рту усилился настолько, что когда Оззи попытался сглотнуть его, то поперхнулся.

– В-виновен, ваша честь. – Натянуто улыбнувшись, он потерялся среди маятников ее грудей, когда она наклонилась над ним, приковывая его запястья к стойкам кровати. – Отведи меня в тюрьму.

– Ммм, – промурлыкала она, слезая с него. Легко коснулась пальцем его члена, радуясь, что тот встал по ее команде.

– Этот парень сам себе на уме.

– Это верно, шеф. – Она посмотрела в его остекленевшие глаза. – Я хочу сделать сегодня что-то совершенно другое, Оз. Хочу сегодня заполучить тебя всего. Хочу делать с тобой все, что захочу. – Она сунула два пальца себе между ног. – Я от одной только мысли об этом уже взмокла.

«О господи, – подумал он. – Никогда еще не видел ее такой похотливой». И он никогда еще не слышал, чтобы она так говорила. Да, в спальне она неистовствовала, хотя обычно процессом руководил он, направлял ее, инструктировал, где укусить, где поцеловать, где пососать. Эта новая Сьюзан вызывала у него возбуждение и беспокойство. «Возможно, все дело в выпивке», – сказал он себе.

Сьюзан принялась водить своими влажными пальцами вдоль всей длины его члена. Оззи ахнул, и всякая рациональная мысль тут же покинула его голову.

– Я… я весь твой, – заикаясь, произнес он. – Делай все, что хочешь. Я согласен.

– Все, что хочу?

– Да, – простонал он, и она, воспользовавшись его разрешением, отошла к комоду, стоящему перед кроватью. Он наблюдал с пьяным любопытством, любуясь видом ее аппетитной задницы в теплом свете свечей. Мгновение спустя Сьюзан вернулась с еще двумя наручниками. Его не удивило их появление – хотя именно он ввел в их спальню бондаж, Сьюзан сразу же к нему пристрастилась. Однажды она сказала, что ей нравится мысль о том, чтобы доминировать над ним, о том, чтобы заставлять его делать все, что она пожелает. И Оззи тоже не мог жаловаться. Она скакала на нем, как сумасшедшая на брыкающемся мустанге, иногда стонала, иногда едва не кричала от экстаза в момент обоюдного оргазма.

Она защелкнула наручники у него на лодыжках, а затем пристегнула их к стойкам в изножии кровати. Оззи поморщился от удовольствия, металлические кольца впились в плоть и нарушили кровообращение.

Он встретился с Сьюзан взглядом и усмехнулся.

– Когда ты уже придешь покататься на мне?

– Не сейчас, – прошептала Сьюзан, – но скоро, папочка. Скоро.

«Папочка»? Это что-то новенькое. Он посмеялся про себя и стал радостно наблюдать за ее обнаженной фигурой, бродящей по спальне перед ним. Сьюзан на цыпочках подошла к своей стороне кровати, сунула руку под подушку и достала то, чего он не мог видеть.

Когда она повернулась к нему лицом, первым, на что он обратил внимание, был не нож, а отрешенный взгляд ее глаз. Мир словно рухнул, сердце застыло, а кровь превратилась в обжигающую ледяную воду. В горле появился привкус желчи. Его инстинктивным желанием было вскочить с кровати, броситься на нее, лишить возможности воспользоваться оружием, сковать наручниками и допросить – вот только сделать он этого не мог. Он был беспомощен, безнадежно прикован к кровати за запястья и лодыжки. И вот-вот станет примером идиотизма и пополнит статистику сексуальных преступлений.

Хочу делать с тобой все, что захочу.

– С-Сьюзан, что у тебя там, детка? Ты заставляешь меня нервничать.

– Мне жаль, что дошло до этого, Оз. Правда. Мы неплохо проводили время.

Томность ушла из ее голоса, это была уже другая Сьюзан, которую он улавливал лишь мельком то здесь, то там. Фантом ее личности, возникающий и исчезающий в мгновение ока, качество, которое проявлялось только во время споров или напряженных разговоров о ее братьях и сестрах. Он не обращал внимания на такие случаи, полагая, что она преодолела проблемы с управлением гневом, которые были у нее в юности. Но теперь, лежа голым и прикованным к кровати, Оззи осознал, как чудовищно заблуждался.

– Сьюзи, послушай меня. Что бы ты ни задумала, ты не должна это делать. Что бы я ни делал…

– Дело не в том, что ты делал, а в том, что ты будешь делать. Ты же знаешь, что Зик значит для меня. И я не могу позволить тебе винить его. Он делает то, что ему велено.

Оззи моргнул, на несколько драгоценных секунд пьяный туман рассеялся, и кое-что для него прояснилось. Сердце у него екнуло. Вот черт.

– Наш отец так мало просит от нас, поэтому, когда Он говорит, мы должны слушать. Я не могу позволить тебе арестовать моего брата. Ведь именно ты изначально послал его туда.

Мысли у него в голове бешено заметались. «Как? Как, черт возьми, она узнала?»

Сьюзан повернулась к окну и, склонив голову набок, прислушалась. Оззи же слышал, лишь как учащенно бьется его сердце, как скрипит фундамент дома и как на улице шумят на ветру ветви деревьев. «Она же совершенно обезумела, спятила. Все говорили мне, что она чокнутая. О черт, я должен был их послушать. Одна из „Стауфордской шестерки“ собирается меня убить…»

– Да, отец. Я подготовлю этот сосуд. – Сьюзан улыбнулась. – Буду ждать тебя завтра утром.

Она снова повернулась к нему, и ее улыбка дрогнула.

– Долгое время я считала себя сумасшедшей. Думала, что голоса, которые я слышу у себя в голове, являются последствием травмы, последствием того, что произошло в церкви моего отца. Но я знала, что это не так. Отец говорит со мной, Оз. Он рассказывал мне чудесные вещи. Настолько прекрасные, что я не могу дождаться завтрашнего дня.

– Что случится завтра, Сьюзи?

– Расплата, любовь моя. Бог моего отца освободит грехи Стауфорда, как он хотел сделать много лет назад. Этот Лже-Вавилон падет, и все начнется здесь.

Оззи попытался подвигать руками и ногами. Холодный металл впился в плоть. Боль обожгла конечности.

– Пожалуйста, любовь моя. Еретики этого города ослепили тебя. Позволь сорвать с тебя вуаль, помочь тебе увидеть истину.

– Но что это за истина?

– Нет спасения без страдания, Оз.

И не успел Оззи Белл вскрикнуть, как Сьюзан Прюитт продемонстрировала ему Старые Обычаи своего отца.

5

В пятнадцати милях от дома Сьюзан ворочался во сне Тайлер Бут, его мучили извивающиеся фигуры, появляющиеся из темноты. Он снова находился в яме под церковью. Сон был настолько реалистичным, что он чувствовал запах заплесневелой земли вокруг. В носу першило от пыли и золы, парящей в воздухе. Перед ним зиял невероятный проход, освещенный мерцающим светом факелов, а за его пастью виднелось небо, усыпанное глазами. Они беспорядочно моргали, то и дело фокусируясь на нем, изучая его хрупкую призрачную фигуру, стоящую в проходе.

По невероятной логике сновидений Тайлер понимал, что он не один, и эти глаза подтверждали это. В храме с ним кто-то был, погребенный у него под ногами, – и этот кто-то выбирался наружу.

– Тайлер, – произнесла Имоджин, ее голос напоминал шелест сухого воздуха. С пола поднялось облако пепла. – Я сделала это. Ритуал сработал. Я возвращаюсь.

И во сне Тайлер знал, что она говорила правду – только что-то пошло не так, несмотря на то что воспоминания говорили обратное. Он был там в тот день, наблюдая, как она проводит последние обряды при свете полной луны, и по мере прохождения по небу этого сияющего светила жизнь ускользала из нее. Как вверху, так и внизу.

Но здесь, в темном краю грез, высеченных из худших страхов Тайлера, обряды Имоджин подвели ее, исказили свой смысл, чтобы удовлетворить злые желания мертвого пастора. Ее истлевшие пальцы проникли сквозь усыпанную золой землю, царапали поверхность, нащупывали, скребли. Вслед за мертвыми пальцами появились мертвые кисти, а затем бледные кости рук. Тайлер попытался кричать, но из прохода на него обрушилась невообразимая какофония голосов.

– Я возвращаюсь, – прохрипела Имоджин. – Возвращаюсь за тобой, дорогой.

Из земли появился ее потрескавшийся череп, с которого осыпались лоскутья влажной кожи и пучки волос. Глазницы увеличились, заполнившись тошнотворным голубым светом. И когда эти жуткие глаза посмотрели на него, Тайлер закричал.

Он кричал так долго и громко, что резко проснулся, скинув ногами простыню, и в приступе паники вскочил с кровати. С криком стал метаться в темноте, по-прежнему преследуемый образом своей бывшей возлюбленной, вылезающей из земли. И с каждым паническим вздохом, каждым трепетным ударом хрупкого сердца сон старого профессора отступал обратно в тень реальности. Вокруг, наконец, проступили контуры спальни, освещенной лунным светом, проникающим в открытое окно.

Тайлер вытер пот с лица, побрел по коридору в ванную и включил в раковине воду. Ахнул от ощущения холодной воды на щеках и пошатнулся, охваченный рыданиями. «О боже, – мысленно простонал он, тщетно пытаясь сдержать всхлипы. – Боже, Джини, что ты наделала? Что ты наделала?»

Тайлер опустился на пол и, прислонившись спиной к холодной плитке, стал ждать, когда слезы иссякнут. Он ощущал свой возраст, ощущал, каким дряхлым и одиноким стариком стал. И он ненавидел себя за то, что позволил ей сделать с собой. Возможно, если бы он остановил ее, она была бы по-прежнему рядом с ним, а не в шести футах под землей.

– Ты – трусливый старик. Ты не смог остановить ее, не смог рассказать ее внуку правду. – Он вытер нос, проглотил скопившуюся в горле мокроту и просидел почти час, пока не принял решение. Завтра он нанесет своей ушедшей подруге визит, необходимость которого давно назрела, нравится ему это или нет. Восполнит некоторые пробелы и попытается продолжить свое дело, пока еще жив.

Поднимаясь на ноги, Тайлер застонал от боли в коленях и посмотрел на свое отражение в зеркале.

– А что если ее план сработал?

Отражение ничего не ответило, но этого было и не нужно. Он уже знал ответ. Эта перспектива не давала ему уснуть всю оставшуюся ночь.

Глава пятнадцатая

1

Туман медленно поднимался с берегов Лорел-Лейк и пробирался в город, подобно бесшумному злоумышленнику. В этой дымке уличные фонари приобрели кольцевидные ореолы, а светофоры на Мэйн-стрит предупреждающе мигали желтым, словно моргающие глаза, беззвучно сигнализируя всем, кто будет путешествовать в этот нечестивый час. Ибо бога стауфордских жителей там не было, он ускользнул в длинные тени, образованные висящей в небе полной луной. В утро субботнего дня их будет поджидать новый господь. И многие мучились беспокойным сном, их головы переполняли темные кошмары о первобытных желаниях и языческих жертвоприношениях.

Странные символы были вырезаны на их черепах и освещены оранжевым сиянием пляшущего пламени. В пространстве снов эти знаки обладали значением и имели произношение. Были невообразимо связаны друг с другом с помощью первобытной магии, названия которой не осталось ни в одном языке либо человеческий язык был не способен произнести его. Эта связь просто существовала, значение было универсальным, и через эти вырезанные символы они понимали мрачную судьбу своего тихого маленького городка. Мужчины и женщины облачались в церемониальные одежды своих предков, надевали маски, забытые временем, и совершали ритуалы, не исполнявшиеся целое тысячелетие.

Даже когда солнце взошло и туман рассеялся, жители Стауфорда, просыпаясь, не избавлялись от беспокойства, вызванного снами. Воздух наполняла тревога, которую многие из них никогда раньше не испытывали, мощная гравитация тянула их вниз, приковывая к земле невидимыми цепями. Родители и дети косились друг на друга с сомнением и любопытством, понимая, что сегодня что-то случится, но никто не произносил это вслух. Точно так же они не решались обсуждать непристойную вакханалию, обитавшую в их кошмарах.

Вместо этого мужчины и женщины, мальчики и девочки Стауфорда брели к своим кухонным столам, молча завтракали, внимательно прочитывали воскресный выпуск «Стауфорд Трибьюн» – с заголовком, гласившим «Поиск пропавших мальчиков продолжается», – и готовились к утренней службе в Первой баптистской церкви. Старое здание по-прежнему стояло на Кентукки-стрит, хоть и претерпело множество реконструкций. За последние тридцать лет церковь обросла современными излишествами, обзавелась несколькими новыми конференц-залами для таких мероприятий, как «Вечернее собрание для служителей церкви по средам», «Еженедельное вечернее собрание молодежной группы по четвергам» или «Пятничное собрание Братства Христианских спортсменов».

Как уже ранее обнаружил Джек Тремли, несмотря на все изменения за годы его отсутствия, старые обычаи никуда не делись. Шестерни древнего механизма под названием Стауфорд продолжали крутиться, и его люди жили в рамках того же режима, что и всегда. Занятия в воскресной школе начинались в десять, а утренняя служба – ровно в одиннадцать. Дневное религиозное общение проходило в столовой (за легкими закусками), а вечерние службы начинались в семь. О каждом богослужении объявлял удар колокола. Приходите, грешники, двери для вас открыты.

2

Джек Тремли крепко спал, голый по пояс, растянувшись на диване в бабушкиной гостиной. Прошлой ночью кошмары вырвали его из сна, и он сделал то, что делал всегда, когда ужасы не давали ему покоя: творил искусство, рисовал демонов, преследующих его. Одна рука свисала с края дивана, над россыпью угольных карандашей и блокнотом, заполненным беспорядочными формами, позаимствованными из тьмы воспоминаний. Там были фигуры мужчин и женщин, появляющиеся из бесформенного мрака, волочащие за собой тела проклятых. Он уснул, когда солнце уже встало, и спал уже несколько часов.

Его сестра, Стефани Грин, тоже спала на диване, ее освещало беспорядочное мерцание телевизионного экрана. Утренние рекламные передачи не отличались от той, в которой прошлой ночью ведущий приободрял Сьюзан, но Стефани их не видела. Она по-прежнему крепко спала, несмотря на солнечный свет, льющийся в открытые жалюзи гостиной. В своих снах она убегала от невидимых призраков по бесконечным коридорам лабиринта, устремляясь к его центру, где находилось нечто ужасное и фантастическое, нечто, что раз и навсегда связало бы воедино ее детские воспоминания. Она слегка похрапывала, ее пальцы подергивались в конвульсиях кошмара, и, когда лучи света стали медленно подбираться ближе, она ненадолго зашевелилась, спрятав лицо в подушки.

Чак Типтри, однако, не спал, хотя и не понимал почему. Воскресенье – это тот день, когда он отсыпался, и так было уже много лет. Но что-то вырвало его из драгоценной дремы. Зловещее чувство, будто он что-то давно забыл и увидел вдалеке кончик воспоминаний, но так и не смог понять, что это. Раздраженный и озадаченный, он сидел на крыльце, потягивая кофе, чтобы отогнать утренний холод, и смотрел, как просачивается в землю туман. Через улицу пес мистера Сэмсона, Окс, присел и справлял нужду перед призовыми гортензиями миссис Йоргенсен. Чак наблюдал за ним с легким весельем, пока какая-то отдаленная часть его разума пыталась вспомнить забытое. Это ему приснилось? Возможно, что-то далекое, из тех времен, когда он был еще пухлым, пугливым малышом? Когда боялся, что тени вернутся, чтобы забрать его? Когда ему все еще приходилось спать с включенным светом в спальне? Пес закончил свои дела, и Чак стал лениво потягивать кофе, пытаясь отыскать в памяти забытый артефакт.

Сьюзан Прюитт тоже не спала. Она сидела в изножье своей кровати, восхищаясь красивыми узорами, вырезанными на бледном теле Оззи. Он давно потерял сознание от кровопотери, но, судя по вздымающейся и опускающейся груди, еще дышал. Доказательство ее трудов просочилось сквозь простыни в матрас. Багровые лужи походили на разлитую краску. Сьюзан начала с его ног, вырезая историю по символу зараз. Медленно поднялась к промежности, продолжила на груди, а затем на руках. Эта история была древнее, чем человек, и принадлежала богу, живущему в земле, жидкому, как вода и более черному, чем грех. Богу, состоящему из глаз и ртов, питающемуся здравомыслием и слезами боли. Богу, говорящему с людьми из-под земли, обучающему их своим обычаям, рожденным по ту сторону космоса, где время есть сон, а пространство – стирающиеся воспоминания. Сперва Сьюзан вырезала то, что помнила из учений своего отца-апостола. Но когда мольбы Оззи смолкли, ее руками стал управлять господь. Тело Оззи было новым заветом, написанным кровью и болью. Когда свет утреннего солнца отразился в набухших ранах, слезы на щеках Сьюзан тоже заблестели. Ее отец вернется, причем скоро. «Моя чаша переполнена», – сказала она себе.

Бобби Тейт уже проснулся и, пока завязывал галстук, репетировал в голове утреннюю проповедь. Обычно в своих воскресных речах он пытался связать текущие события с учением своего господа; для сегодняшнего утреннего урока он выбрал странствия Моисея по пустыне как отсылку к исчезновению мальчиков в лесу. После великих трудностей наступит спасение, и даже в эти тяжелые времена жители Стауфорда должны не забывать про веру в своего бога. И они уверуют, сын мой, но не в тебя и не в твоего бога. Они выберут веру твоего папочки. Он разочарован в тебе, мальчик. Ты позволил богу еретиков обманывать себя. Но он покажет тебе ошибочность твоего пути и вернет в свое стадо. Голоса из кошмара просочились в его мысли, и Бобби Тейт был так поражен их появлением, что при завязывании галстука пропустил петлю, и ему пришлось все начинать заново.

В комнате дальше по коридору на краю своей кровати сидел Райли Тейт. И протирая заспанные глаза, гадал, сможет ли сегодня избежать похода в церковь. Потом он вспомнил, что там будет Рэйчел, и между занятиями в воскресной школе и утренней службой у них, возможно, будет шанс поговорить. Райли вытащил из-под подушки телефон и вздохнул. Индикатор аккумулятора мигал красным, и, словно издеваясь над ним, заряд снизился с 15 до 14 процентов. Злясь на себя, Райли проверил сообщения. Он послал Рэйчел SMS-ку вечером, перед тем как лечь спать. «Мы можем завтра поговорить?»

Он нахмурился. Она прочитала сообщение полчаса назад, но не ответила. «Отлично, – подумал он. – Просто охрененно».

В главной спальне отец, фальшивя, напевал церковный гимн, и Райли напрягся. Вчера вечером, вернувшись домой, он ожидал услышать штук двадцать вопросов, но его старик уже крепко спал. Меньше всего Райли хотел подвергнуться утреннему допросу и даже не знал, как начать отвечать на неизбежные вопросы. Ну да, пап, я был вместе с тетей Стеф и дядей Джеком. И мы выяснили, что одним из тех типов, которые забрали Бена и Тоби, возможно, был твой мертвый отец. О, а еще я знаю обо всем, что с вами случилось в детстве. Что на завтрак?

Вместо этого Бобби Тейт просунул голову в дверь комнаты Райли и окинул сына взглядом.

– Тебе нужно подготовиться к походу в церковь, сынок.

– Да, сэр.

Вопросы, которых ожидал Райли, так и не последовали, и позже он пожалеет об этом.

А что насчет Зика Биллингса? Самый младший из «Стауфордской шестерки» сидел за рулем грузовика своего мертвого друга. Он нажал на педаль газа, автомобиль взревел и, выплевывая гравий из-под колес, понесся по Девилз-Крик-роуд. На пассажирском сиденье сидел отец Джейкоб. За ними следовал «фольксваген» Эмбер Роджерс, где ехала остальная нечестивая молодежь.

Ничем не примечательный и никем не замеченный, их караван направлялся к границам Стауфорда, как раз к началу занятий в воскресной школе.

Там отец Джейкоб произнесет проповедь, которую готовил тридцать лет, и призовет своих детей домой.

3

В противоположной части города Рут Маккормик вышла в утренний туман. Она несла стопу документов, состоящую из записных книжек и отдельных листов бумаги – первых двух томов евангелия ее господа.

Из дома все еще доносилось шипение старого радиоприемника, которое для непосвященных казалось не более чем белым шумом. Для Рут это был отрывистый гортанный голос их господа, приказывающий ей подготовиться к духовному возрождению в Первой баптистской церкви. Где-то далеко в глубине души Рут услышала свой крик, и на мгновение полученное предложение смутило ее. Осеннее возрождение должно состояться только через три недели, и она знала это, поскольку входила в комитет по планированию.

Но крик затих, растворился в задыхающемся шепоте. Его место занял голос единого истинного бога, могущественного подземного существа, жаждущего вознаградить верующих и покарать еретиков.

Распространяй Евангелие, – молвил ее господь, и как верный служитель веры Рут повиновалась.

4

– Я иду, мой господь.

Лаура Тремли присела в зарослях, спрятавшись среди ежевики и кудзу, пока мимо проносился эскадрон полицейских машин. Она подождала, когда сирены смолкнут вдали, затем высунула голову из кустов. В темноте спустилась по склону холма за больницей и, прежде чем пойти дальше, затаилась в кустах. Эти нескольких тревожных часов Лаура просидела возле ствола мертвого дерева, обхватив руками колени, раскачиваясь на месте и бормоча молитвы, которым возлюбленный научил ее в усыпанном звездами гроте под старой церковью.

Твоя любовь внизу. Твои пути есть истина. Я отдаю эту плоть, чтобы накормить тебя, мой господь. Моя кровь напоит тебя. Моя душа будет едина с твоей сущностью в земле. Твоя любовь внизу, твои пути есть истина…

Перед рассветом сон сморил ее, и ей приснилось, что она снова находится в гроте, входит вместе с Джейкобом в те темные воды. Он был без рубашки, желтоватая кожа светилась бледным светом под неугасающим взором окружающих их глаз. Джейкоб взял ее на руки, поцеловал в лоб и нанес на ее плоть символ луны. Ты будешь моей навсегда, – прошептал он, – если сделаешь для меня только одно, мой агнец.

Все, что угодно, – ответила она ему. – Я отдала бы жизнь за тебя, любовь моя. Все, что угодно. Только скажи.

У нашего сына есть что-то, что принадлежит нашему подземному господу богу. Твоя мать похитила это давным-давно, пока я еще спал в земле. Я хочу, чтобы ты вернула это. Можешь сделать это ради меня, мой агнец? Сделаешь это ради нас? Ради твоего господа?

– Да, – прошептала Лаура, пробуждаясь ото сна. Солнце взошло, и туман рассеялся. Она брела сквозь рощу деревьев, пока не добралась до ближайшего шоссе. С другой стороны стояла заправочная станция. В этот утренний час шоссе было пустым, и она пересекла его без проблем.

Возле колонок был припаркован зеленовато-голубой пикап. Пожилой мужчина в зеленой кепке с логотипом «Джон Дир» и комбинезоне стоял, прислонившись к кузову грузовика, и, насвистывая, заливал в бак бензин. Он пребывал в блаженном неведении о своей неминуемой смерти, даже когда пальцы Лауры схватили его за подбородок. Резкий рывок, и шея старика хрустнула. Через несколько минут Лаура сидела за рулем грузовика, мчащегося по шоссе Камберленд-Фолс в сторону Стауфорда.

5

9:18 утра

Бобби Тейт припарковался на стоянке позади здания. Райли проследовал за ним внутрь, в маленький офис, в котором отец обитал большую часть недели. Скудно обставленное помещение украшали лишь пара заключенных в рамку фотографий с пейзажами, подписанных цитатами из Библии, и изображение Иисуса, страдающего на кресте. В углу ютилась вешалка для одежды. В центре стоял стол, с маленьким настольным компьютером, ежедневником и парой фотографий в рамке с Райли и покойной Джанет Тейт. Бобби сел и попросил сына сделать то же самое.

– Помолись со мной, сынок.

Райли поник.

– Я правда не хочу, пап.

Бобби уставился на него, борясь с желанием выразить свое неудовольствие. Но, совладав с собой, кивнул и сказал:

– Понимаю. Тогда я помолюсь за нас обоих.

Бобби не стал ждать, когда сын ответит. Он склонил голову, закрыл глаза и поблагодарил Бога за прекрасное утро. Поблагодарил его за то, что тот подарил ему сына, пусть даже Райли не принимает их веру. Поблагодарил его за то, что тот подарил ему прекрасную жену, пусть даже она пробыла на этой земле не так долго, как ему хотелось бы. Помолился о благополучном возращении мальчиков, которых похитили вечером в пятницу. Помолился о том, чтобы Ронни Корд и его сын простили проступок Райли.

«И пожалуйста, Отец Небесный, избавь от жутких снов моей юности. Избавь от ужасов, заразивших меня в детстве. Я посвятил свою жизнь служению Тебе и Твоей воле, искуплению грехов моего отца, как Ты отдал своего единственного сына искупить грехи мира. Пожалуйста, убери эту чашу от моих губ. Пожалуйста…»

Голос, давно считавшийся похороненным, зазвучал у него в голове, эхом донесся из темноты. Пей до дна, сынок. Твое страдание – это лишь начало.

Бобби открыл глаза, пораженный этим вторжением, ожидая увидеть, как сын улыбается или даже смеется над ним. Но Райли по-прежнему сидел сгорбившись на своем стуле, с полузакрытыми и прикованными к экрану телефона глазами.

И снова Бобби Тейт обратился к образу умирающего Господа за ответами. Бледное изображение Иисуса с закатившимися в космической агонии очами ничего не сказало – но на его окровавленных губах был легкий намек на ухмылку. Бобби вгляделся внимательнее, сердце затрепетало от паники, но картина была такой, какой и всегда: Иисус, охваченный неописуемой болью, вечно страдающий в тишине.

10:00 утра

С колокольни Первой баптистской церкви донесся первый удар колокола. Среди всех обновлений и улучшений в церкви во время хозяйствования преподобного Тейта единственной неизменной составляющей оставался старый колокол, который по-прежнему приходилось приводить в действие посредством веревки в притворе. Во время делового собрания в прошлую среду прошло голосование, в ходе которого выделили средства на замену колокола на более современную цифровую акустическую систему в первом квартале следующего года. В Первой баптистской церкви все было священным, за некоторым исключением.

Классы на первом этаже были заполнены рьяными учениками, молодыми и пожилыми. Присутствовал даже преподобный Тейт, но не как учитель. Нет, эта честь выпала Дэвиду Спарксу, одному из новых дьяконов. Через коридор, в заднем ряду молодежного класса, сидел Райли и беспомощно наблюдал, как Дэниел Тасвелл изо всех сил пытается сохранить самообладание и вести утренний урок. Под глазами у него выделялись темные круги, лицо было слишком бледным, а голос дрожал. Райли подумал, что лучше бы Дэниел остался дома. «И от того, что он видит меня здесь, ему, наверное, не легче», – сказал про себя Райли, краснея. Когда их взгляды ненадолго встретились, Дэниел отвернулся.

10:05 утра

Дальше по коридору пожилые дамы из старшей группы ждали своего учителя, миссис Маккормик, о которой никто не слышал все выходные. Эгнес Белвью посчитала, что бедняжка заболела, но не стала вдаваться в подробности. И когда утренний церковный колокол перестал звонить, среди них поползли слухи. Последние полгода большую часть времени старшая женская группа вместо обычных уроков обсуждала способы борьбы со злом демонической радиостанции. Но без Рут их вышедшее из-под контроля презрение нашло другое выражение.

Рут появилась, только дождавшись начала занятий. Толчком распахнула дверь, прервав оживленное обсуждение сплетен. При виде своей дорогой подруги Эгнес ахнула, не подозревая, что у нее дрожат руки.

Рут улыбнулась, прижимая к груди тома нового Евангелия.

– Дамы, – начала она, поворачиваясь к двери. – Для этого утреннего занятия я подготовила новый урок. Аллилуйя.

Металлический щелчок подчеркнул ее слова, когда она заперла дверь.

11:02 утра

Желтый пикап «форд» и неоново-зеленый «фольксваген» остановились у тротуара перед зданием Первой баптистской церкви. Зик Биллингс повернулся к отцу, сидевшему на пассажирском сиденье, и спросил:

– Я тебе понадоблюсь?

– Нет, сын мой. Твоя сестра ждет тебя.

Зик улыбнулся.

– Спасибо, отец. – Он поднял глаза на церковь. – Ты собираешься показать еретикам ошибочность их путей?

– О да. Паству необходимо позвать домой, и я – их пастырь.

Джейкоб вышел из грузовика и направился к «фольксвагену». Двое детей выбрались с заднего сиденья ему навстречу.

– Мы идем домой, отец?

Джейкоб посмотрел на Бена Тасвелла, любуясь сиянием его невинных глаз и черными метками господа на щеках.

– Да, мой маленький агнец. Сегодня все мы пойдем домой.

Джейкоб повернулся к молодым грешникам, сидящим спереди. Светловолосая блудница на водительском сиденье опустила стекло. Джейкоб протянул руку, взял ее за подбородок и провел большим пальцем по губам, размазывая по коже черную грязь.

– Иди и распространяй евангелие, как однажды распространяла грех, раздвигая свои ноги, дитя. – Он поднял глаза на молодого человека, сидящего на пассажирском сиденье. – А ты, юноша, распространяй евангелие, как однажды хотел распространять грех, расплескивая свое семя.

Эмбер и Джимми улыбнулись и ответили в один голос:

– Да, отец.

Джейкоб Мастерс отошел от машины. Он посмотрел на фасад старой церкви, которая изменилась за годы его нахождения в земле. Символ стауфордского упадка трансформировался, еще сильнее превратившись в икону греха.

Иди, мой апостол. Покажи им ошибочность их путей. Распространяй мое евангелие.

Джейкоб провел по зубам почерневшим языком.

– Да исполнится воля твоя, мой господь, моя любовь, мой свет.

6

Утренняя служба в Первой баптистской церкви началась как всегда: с эмоционального исполнения «Старого прочного креста», хотя и без дирижера церковного хора, Джун Крэбтри. В первые минуты утренней службы оказалось, что многих не хватает, среди прочих Рут Маккормик, Эгнес Белвью, Джанет Тирстон и Моны Картрайт. Но на утреннее богослужение их отсутствие никак не повлияло.

Преподобный Тейт выступал запевалой, чего он терпеть не мог, поскольку считал, что от его голоса можно в лучшем случае поежиться. Хотя, похоже, никто не возражал. И когда под конец гимна «Прочный крест» несколько прихожан закричали «Аминь!» и «Аллилуйя!», Бобби улыбнулся их демонстрации духа. В первую очередь, именно из-за такого проявления религиозного братства он и хотел распространять евангелие. Не только для того, чтобы похоронить ужасы прошлого и искупить грехи своего отца, но и для того, чтобы возвысить сердца и дух тех, кто его окружал. Вместе они пойдут рука об руку в свет Иисуса, аллилуйя.

Когда все заняли свои места, Бобби откашлялся. Настроил микрофон на кафедре, нахмурившись, когда из динамиков раздался вой обратной связи. Прежде чем открыть рот, чтобы что-то сказать, Бобби оглядел помещение, отметив пустые места. Он не увидел ни Ронни Корда, ни его сына, хотя опять же никогда не видел их в воскресное утро. Не присутствовала и семья Мэтьюзов, и это опечалило Бобби, поскольку после окончания службы он надеялся поговорить с Доном Мэтьюзом. Однако что его действительно удивило, так это вид Тасвеллов и Гилпинов, расположившихся по разные стороны от прохода. Они сердито смотрели на него. Он не прятал от них глаза, но и не задерживал на них взгляд подолгу.

Удовлетворенный, что его паства расселась, Бобби наклонился к микрофону.

– Аминь, братья и сестры. Это еще один прекрасный день в Царстве Господнем. – Он подождал какое-то время, затем склонил голову. – Давайте помолимся.

Молитвы давались Бобби Тейту легко. Это были тихие шепоты во тьме, надежды на лучшее, посланные в небо, любовные письма к небесному Богу. И он никогда не переставал надеяться. Он был так увлечен молитвой за пропавших в лесу бедных мальчиков, не называя их имен, что не услышал, как распахнулись входные двери церкви.

Что окончательно отвлекло его внимание, так это нарастающее в помещении ощущение беспокойства. Оно липло к лицу, проникало в горло, вызывая удушье. Он сделал паузу, чтобы взять с кафедры пластиковый стаканчик с водой. Именно тогда он увидел мальчиков, идущих по центральному проходу.

Он понял, кто это, даже если ему было трудно поверить своим глазам. «О, слава тебе, Иисусе», – подумал он.

– Слава тебе, Господи, – прошептал он вслух, и его голос усилила церковная звуковая система. Когда два юноши подошли к кафедре, среди прихожан поднялся ропот.

Мальчики были бледными, одежда покрыта грязью, сажей и пятнами чего-то черного, похожего на машинное масло. К спутанным волосам прилипли листья и кусочки земли. Хотя никто этого не сказал – никто почти ничего не сказал, – воздух будто высосало из помещения. Напряжение стало осязаемым – эта мысль пришла в голову всем присутствующим в церкви, в том числе родителям Бена и Тоби: были ли глаза детей всегда такими голубыми?

Бобби Тейта так взволновало появление мальчиков, что он сошел с кафедры и двинулся им навстречу. Грант и Линда Тасвелл поднялись со своих мест, за ними последовали Джон и Филлис Гилпин, но первым подошел к мальчикам Бобби. Он присел и заключил их в объятья, с трудом сдерживая слезы. Не только от радости, что они в безопасности, но и от радости, что на этот раз его сын не будет обвинен в чем-то ужасном.

– Мы так рады, что вы в порядке, – прошептал Бобби, прижимая к себе мальчиков. – Спасибо тебе, Иисусе.

Но что-то было не так. Их одежда казалась влажной, кожа стянулась, будто они несколько часов пробыли под водой. А когда Бобби прикоснулся к ним, то чуть не вскрикнул. Наверное, таким должно быть на ощупь мертвое тело, подумал он. Предположение было настолько пугающим, что ему тут же стало стыдно за него.

Бобби отстранился, заметив, что мальчики не обнимают его в ответ и не проявляют никаких эмоций. Их глаза пульсировали свечением, которое проникало в самую глубь его памяти. Вытаскивало наружу то, что он считал давно похороненным, что-то пугавшее в детстве каждую ночь.

Бен Тасвелл улыбнулся.

– Его воля и Старые Обычаи неразделимы.

Тоби Гилпин положил руку Бобби на плечо.

– Все еретики должны страдать за свои грехи.

Разум Бобби Тейта будто сковало льдом, внутренний голос издал безмолвный крик, а мышцы отказались реагировать.

Бен и Тоби открыли рты, высвобождая вязкую, черную как ночь грязь, которая потекла по их подбородкам. Они схватили Бобби за плечи, удерживая его на месте настолько крепко, что он утратил способность к сопротивлению.

В конце прохода появилась темная фигура. Фигура, которую он не видел с детства, но которая снилась ему последние тридцать лет. Их глаза встретились, страх Бобби проявился в пронзительном сиянии, окружавшем взгляд Джейкоба, и он услышал у себя в голове голос своего отца: Бобби, мой маленький агнец. Я пришел домой. Поцелуй папочку.

Бобби захотел отступить, так сильно захотел убраться прочь, но леденящий душу страх пригвоздил его к месту. Бен и Тоби наклонились, будто чтобы поцеловать его, и, когда он в ужасе повернулся, единственное слово сорвалось с его губ.

– Пожалуйста…

Поток черной рвоты вырвался из зева Бена, прерывая Бобби на полуслове, и хлынул ему в открытый рот. Привкус земли и мазута заполнил горло, тошнотворный смрад гнили и требухи ударил в нос. Бобби рухнул на спину, давясь и кашляя, пытаясь выплюнуть изо рта эту мерзкую черную желчь, но густая жидкость отказывалась покидать его. Она стекала по горлу вниз, подобно мокроте. Бобби сплюнул, поперхнувшись проникающей вглубь черной слизью.

– Пап! – Райли присел рядом с ним, и Бобби охватил порыв поцеловать мальчика, разделить между ними это черную субстанцию. «Нет, – подумал он, изо всех сил пытаясь взять себя в руки, сопротивляясь чужеродным побуждениям, заражающим его рассудок. – Нет, именно этого он и хочет».

Бобби оттолкнул от себя сына.

– Уходи… возьми мои ключи…

Райли, не мешкая, бросился к двери в противоположном конце помещения и исчез за ней. «Молодец, – мысленно произнес Бобби. – Твоя мама гордилась бы тобой».

Крики прихожан отвлекли его мысли от ужаса, который он проглотил. Когда он поднялся на ноги, Бен Тасвелл и Тоби Гилпин заразили своих отцов черной порчей, гнездящейся у них внутри. У входа раздались новые крики, и когда Бобби повернулся, чтобы посмотреть, то увидел пропавших женщин из старшей дамской группы. Рут Маккормик шла впереди со своим евангелием в руке, бормоча гимн на каком-то незнакомом языке. Она и другие дамы опустились на колени и подняли руки в знак преданности апостолу их господа.

Джейкоб Мастерс воспарил над полом, раскинув руки в пародии на распятие. Он смеялся над прихожанами, корчащимися и кричащими от боли вокруг них.

– Папа, идем!

Райли стоял в дверном проеме в дальнем конце помещения. Бобби обернулся только один раз, чтобы взглянуть на ужасный бедлам, разворачивающийся под священными стропилами Первой баптистской церкви, после чего отступил через черный ход на стоянку.

7

Пока субстанция его господа производила свое таинственное воздействие на еретиков Первой баптистской церкви, Джейкоб Мастерс прошествовал по воздуху к кафедре. Перед ней стоял маленький стол с вырезанными на его поверхности словами: В ПАМЯТЬ ОБО МНЕ. Джейкоб исторг на стол груду земли и червей. Затем повернулся к новообращенной пастве.

Многие из них обрели мир с новым господом, их глаза светились его божественным светом. Остальные корчились от боли, тщетно пытаясь выкашлять субстанцию из организма.

– Мои маленькие агнцы, – произнес Джейкоб. – Старые Обычаи нашего господа требуют жертвоприношения, плотских мук и страдания через кровь. Без боли нет спасения, но как апостол вашего господа я приведу вас к самому праведному пути. Вместе мы построим новое царство на земле, и да вырастет оно из семян этого рушащегося Вавилона.

– Старая ложь вверху, – воскликнула Рут Маккормик, – новая любовь внизу!

– Старая ложь вверху, – вторила ей Эгнес Белвью, – новая любовь внизу.

Один за другим пораженные скверной члены Первой баптистской церкви присоединялись к ним, скандируя евангелие адского бога, спящего под Стауфордом, следуя писанию Старых Обычаев. Джейкоб Мастерс наблюдал за ними в экстазе.

Скоро, мой господь, ты получишь кровь проклятых и огонь для твоего великого очищения. Этот мир утонет в твоей субстанции, и вырастет новый рай. Как вверху, так и внизу.

В передней части помещения Бен Тасвелл потянул за веревку, звоня в колокол. Никто за пределами церкви не обратил на это особого внимания, несмотря на то что было еще слишком рано. Внутри только начиналась утренняя служба.

8

В нескольких милях оттуда, в то время, как Бобби и Райли спасались из ада, разворачивающегося в Первой баптистской церкви, доктор Тайлер Бут свернул налево с Камберленд-Гэп-Паркуэй и поехал вверх по холму в сторону кладбища Лэйн-Кэмп. Припарковавшись, он пошел по узкой дорожке через холм, осторожно шагая между сотнями надгробий.

После всех лет, которые он провел, раскапывая старые могилы коренных народов, современные кладбища по-прежнему доставляли ему дискомфорт. Возможно, так его беспокоила мысль о том, что он ступает по священной земле. Он никогда не был приверженцем церкви ни в одной из ее многочисленных форм, но эзотерические учения, которые Имоджин открыла ему, заинтересовали его. Возможно, даже больше, чем он хотел в этом признаться. Когда ее внук вчера рассказал ему о герметическом изречении на надгробии бабушки, Тайлер не удивился.

Как вверху, так и внизу. Микрокосм и макрокосм. Жизнь вверху, жизнь внизу, жизнь под землей, жизнь над землей.

Пока Тайлер шел среди надгробий, высматривая могилу Имоджин, он вспоминал, что она рассказывала ему про обряды Джейкоба. В своих учениях он извратил изречение, декламируя «старая ложь вверху, новая любовь внизу». Еще один способ промыть людям мозги, чтобы те уверовали в его злобное подземное божество.

Но что еще она говорила? Что-то про связывающий ритуал, который он исполнил в ту ночь, когда сожгли его церковь.

Так внизу, как и вверху. Перевертывание изречения. Он связал свою смерть с нашими жизнями, Тайлер. Разве ты не понимаешь? Когда мы все умрем, он вернется. Чтобы закончить начатое. Я не могу позволить ему. Я должна защитить Джеки. Должна защитить остальных детей.

Тайлер улыбнулся. Она была идеальной бабушкой до самого конца. Почему он позволил ей закончить ритуал? Это же было легко. Он не думал, что она на самом деле сделает это. Особенно когда у нее появился он. Особенно когда они могли провести остаток своей жизни вместе в тихом уединении.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, пронизываемый душевной болью, Тайлер остановился возле белого мраморного мавзолея, чтобы перевести дух. Вытер слезы с глаз.

Иди дальше, старик. И покончи с этим. Ты знаешь, что найдешь. Все это пустая мечта. Джини была безумной, совершенно спятила после того, чему стала свидетелем в том культе. А ты слишком упрям, чтобы признаться в этом самому себе. Ты влюбился в сумасшедшую женщину, старик. Прими это.

Тайлер пошел дальше и через десять футов едва не свалился в яму. Он потерял равновесие и упал назад, жестко приземлившись на задницу. Он застонал от боли, и когда перед глазами перестали мерцать яркие искры, понял, во что он едва не наступил.

– Нет, – прошептал он. – Джини, боже, нет, нет, нет!

Яма была вырыта возле надгробия Имоджин Тремли. Земляная насыпь, окружающая ее, была помечена тонкими бороздами, несколько часов назад оставленными пальцами рук, которые он когда-то держал во время долгих вечерних прогулок. Место было усыпано кусочками дерева и бетона, от могилы уходили свежие следы.

Глаза Тайлера наполнились слезами, но не от облегчения, а от чистого ужаса. Ритуал Имоджин сработал. С недоверием глядя на ее надгробие, несмотря на открывшуюся перед ним реальность, Тайлер прочитал и перечитал латинскую надпись, выгравированную на мраморе: Et quod est superius est sicut quod est inferius. Как вверху, так и внизу.

Глава шестнадцатая

1

Эмбер Роджерс выполняла то, что велел ей отец Джейкоб – распространяла евангелие с такой же радостью, с какой раздвигала ноги. Выйдя из церкви, она отвезла Джимми в его район в южной части города. Некоторые называли его Стауфордским гетто, хотя у Джимми всегда нашлось бы крепкое словцо для любого, кто сказал бы ему такое в лицо. По правде говоря, единственное, что подняло Джимми Корда до вершины «души любой компании» в стауфордской школе, так это членство в футбольной команде. Когда дело касалось футбола, жители Стауфорда, казалось, всегда забывали, что человек живет возле трейлерного парка.

Когда машина припарковалась у тротуара, Джимми посмотрел на свой дом. Прошелся взглядом по провисшим водосточным желобам, по всем тем местам, где в прогнившем дереве разболтались старые гвозди, по тем, что его отец ради экономии денег пытался залатать самостоятельно и которые все равно приходили в упадок. Никогда раньше Джимми не замечал ни их, ни то, как дом с прогнувшейся крышей, облупившейся краской на кривых стенах и потрескавшимися окнами больше походит на раздутое осиное гнездо, чем на жилище. Одному богу известно, сколько унижений он пережил в этих крошащихся стенах.

Его бог знал много того, что Джимми хотел бы забыть. Но это было частью страданий – вспоминать все те страшные побои, которые наносил ему отец, даже те, что были до его рождения. Избиения, которые он чувствовал из утробы, когда мать носила его и изо всех сил пыталась скрыть слезы, одновременно пряча синяки. Она умерла пять лет назад, гнила в земле в сладких объятиях погребенного господа.

Джимми повернулся к Эмбер и взял ее за руку. Из глаз у нее текли черные слезы, образуя на щеках темные разводы и впитываясь в вены, пульсирующие под кожей. Она наклонилась и поцеловала его, их распухшие языки с первобытной страстью принялись ласкать друг друга. Ее рука уже забралась в штаны Джимми, когда с другой стороны улицы его окликнул отец.

– Мальчишка, какого черта ты делаешь? Тебя что, всю ночь не было дома?

Ронни Корд стоял на крыльце, уперев руки в боки, как делал всегда, когда злился и жаждал устроить взбучку. Он только что вернулся домой, отработав сверхурочно в третью смену на железной дороге, и уже нализался виски из фляжки, которую держал в рабочем жилете, отчего глаза у него горели огнем.

– Твой папочка чокнутый, – проворковала Эмбер, водя рукой вверх-вниз. – Почему бы тебе не рассказать ему про господа?

Джимми отвернулся от нее и задумчиво уставился на своего стоящего через улицу рассерженного папашу. Затем убрал руку Эмбер от своих штанов и застегнул ширинку.

– Старик не поверит, что я был в церкви.

– Заставь его поверить, малыш.

– Конечно, – сказал Джимми, открывая дверь. – Его воля и Старые Обычаи неразделимы.

Эмбер ждала, наблюдая с безопасного расстояния, как Джимми бредет к отцу. Она даже не вздрогнула, когда Ронни залепил сыну пощечину, и не отвернулась, когда он двинул Джимми под дых. Вместо этого она захихикала, увидев шок на лице Ронни Корда, когда Джимми поймал кулак старого пьянчуги и вывернул назад, сломав ему руку. Между ними наступил момент молчаливого понимания, после чего боль достигла затуманенного выпивкой рассудка Ронни и раздался крик.

Эмбер вылезла из машины, когда Джимми заглушил крики отца с помощью субстанции их господа. Толстые черные нити тянулись из горла Джимми и, извиваясь, проникали в разинутый от боли рот его отца. Просачивались в кишки, глаза, легкие.

Эмбер терла себя через джинсы, наблюдая, как старик корчится в муках, конвульсируя всем телом, когда темная масса прокладывает себе путь внутри него.

Джимми присел рядом с отцом.

– Я встретил бога, старик. Он настоящий, он здесь, и скоро ты тоже его встретишь. Но сперва ты должен страдать. Так гласят Старые Обычаи. – Он посмотрел на Эмбер. – Думаешь, его страданий достаточно, детка?

На лице у нее промелькнула озорная ухмылка, глаза потемнели. Она облизнула губы.

– Нет, – выдохнула она. – Мучай его еще.

– Ладно, – сказал Джимми, ухмыляясь.

Ронни Корд не был религиозным человеком, но теперь молился Иисусу и всем небесным ангелам. Но они не слышали его из-за криков.

2

Пока Джимми тащил своего стонущего отца в дом, Эмбер ехала вверх по Гордон-Хиллу. Оттуда она проследовала по Бартон-Милл-роуд в свой район, где нашла свою младшую сестру Кэнди играющей на тротуаре перед их домом. До своего пробуждения во славе господней Эмбер Роджерс терпеть ее не могла.

Если спросить Эмбер, вероятно, та ответила бы, что родители зачали Кэнди, чтобы испортить ей жизнь. Она раздражала, постоянно вмешивалась в дела Эмбер, всегда липла к ней и ябедничала при каждом удобном случае. А после того как Эмбер получила водительские права, родители стали просить ее отвезти Кэнди сюда, отвезти Кэнди туда, забрать из школы, подбросить до дома подружки или, что еще хуже, взять Кэнди с собой, куда бы Эмбер ни направлялась.

Кэнди Роджерс, которая никогда не затыкалась и постоянно шарилась у Эмбер в комнате. Которая несколько месяцев назад рассказала родителям о пачке презервативов, которую Эмбер прятала в тумбочке. А еще тайник с противозачаточными таблетками. Отец регулярно напоминал об этом случае.

Но теперь Эмбер не ненавидела свою сестру. Она ее жалела. Это несчастное дитя, столь слепое в своей мнимой невинности, живущее вне света единственного истинного господа, мучилось из-за еретического образа жизни своих родителей. Этот маленький зверек не сможет обрести спасение, если его оставить на произвол судьбы. Божий дар будет растрачен во имя ложного бога.

Этому не бывать. Ее господь позволил ей распространять евангелие, но, как и отец Джимми, Кэнди будет страдать. Страдание необходимо. Как во времена древних жертвоприношений, отпрыски еретиков будут его испытывать. Через них взрослые вскоре увидят свет.

– Никакие семена не прорастут без поддержки природы, – прошептала Эмбер, наблюдая, как сестра рисует на тротуаре розовым мелком. – Эта земля должна быть вскормлена. На то твоя воля, мой господь.

Эмбер заглушила двигатель и вышла из машины.

Кэнди поморщилась.

– Тебя ждут такие большие проблемы. Мама и папа знают, что ты тайком сбежала вчера вечером. Я сказала им, что ты, наверное, с парнем. Что у тебя с лицом?

– А мама с папой сейчас дома?

– Угу. Хочешь, чтобы я сходила за ними?

– Нет, – ответила Эмбер, присаживаясь рядом с сестрой. Она взяла мелок и нарисовала на асфальте розовый знак, символ их господа. – Я повидаюсь с ними, когда закончу.

Кэнди наблюдала за сестрой, заметно нервничая из-за ее близости.

– Что у тебя с лицом? Что-то случилось? У тебя нездоровый вид.

Эмбер закончила рисовать и встретилась с младшей сестрой взглядом. По щекам у нее текли густые черные слезы. Она слизнула их с губ, наслаждаясь землистым вкусом – темная, зернистая субстанция ее бога.

– Я никогда не чувствовала себя лучше, Кэнди. – Она наклонилась и прошептала сестре на ухо: – Могу я рассказать тебе секрет?

Кэнди покраснела. Она не привыкла к такому вниманию со стороны Эмбер. Оно волновало и пугало ее, и она не могла решить, послушать ей или в ужасе убежать. Она хотела закричать «Мамочка!», но так и не смогла произнести это слово.

То, что Эмбер сказала ей, совершенно сбило ее с толку. От странного ощущения закружилась голова. Она почувствовала себя как волчок, вертящийся вокруг своей оси, в животе что-то зашевелилось. В голове зазвучал новый голос, и те мрачные странности, которые он говорил ей, заставили ее заплакать. Твои родители солгали тебе, дитя. Они не заслуживают такого маленького агнца, как ты. Позволь показать тебе истинный путь к спасению.

– Прошлой ночью я встретила бога, – сказала Эмбер, – и я хочу, чтобы ты тоже встретилась с ним.

– Но к-как… – всхлипнула Кэнди, шмыгая носом.

Эмбер схватила младшую сестру за волосы и наклонила вперед. Изо рта, носа и глаз у нее полезли черные черви, ищущие плоть очередной невинной жертвы.

3

Пока Кэнди лежала на тротуаре, задыхаясь и извиваясь, Эмбер вошла в дом, чтобы поделиться евангелием своего господа с Джозефом и Грейс Роджерс. Закончив, она вернулась на улицу и пометила входную дверь знаком в виде полумесяца.

Затем проследовала к дому соседей, Джереми и Кристины Хэйнс, которые раньше постоянно орали на нее за то, что она оставляла у них во дворе свой обруч. Затем заглянула к мисс Вируэтт, жившей в конце тупичка со своим отвратительным пуделем Дэнди, и нарисовала его окровавленными лапками знак на крыльце. Затем к жилищу Тома и Присциллы Максвелл, где на переднем дворе играли в мяч два их рыжих сына, Рики и Бо, пока Эмбер не познакомила их со Старыми Обычаями. Навестила недавно отремонтированный дом Рэнди и Кэролайн Эберли, чей новорожденный Чарли едва не задохнулся, прежде чем черная субстанция смогла впитаться в хрупкое тело. И, наконец, на противоположной стороне тупичка – трехэтажный элитный особняк Стива и Кэсси Робинсон, одной из светских пар Стауфорда, которые были гордыми членами Первой баптистской церкви, но редко ходили туда. Единственные во всем районе, у кого хватило ума попытаться вызвать полицию, прежде чем Эмбер заставила их замолчать.

Звонок поступил на пульт стауфордского отделения полиции, который светился уже от десятков других поступающих звонков, в то время как Джимми вносил свой вклад в распространение евангелия в соседнем трейлерном парке. Когда раздались первые безумные звонки с сообщениями о том, что дети нападают на своих родителей, исторгают черные нечистоты и бормочут про обычаи нового бога, офицера Грэя не было в участке. Маркус находился в другом конце города, переходя от одного места убийства к другому, сперва в Баптистской региональной больнице, а затем на маленькой заправочной станции, дальше по дороге. Все его попытки дозвониться до шефа Белла заканчивались прослушиванием одного и того же монотонного голосового сообщения. А через пару часов компьютерный голос сообщил ему, что почтовый ящик Белла переполнен.

Те немногие офицеры, которых отправили в дома напуганных позвонивших, сталкивались со следами борьбы и кровопролития. Первым был офицер Тимоти Мартин, который поехал в Хэрмони-Хайтс, трейлерный парк, что вниз по улице от дома Корда. Он хорошо знал этот район, за лето сорвал там несколько наркосделок. И когда ему позвонили из диспетчерской по поводу домашнего насилия, он не ожидал чего-то другого.

Он обнаружил возле двойного трейлера двух бледнолицых мальчиков, которые кружили вокруг корчащихся тел своих родителей и бросали камешки. Раскладывали их в виде причудливого рисунка, хихикая при этом себе под нос. Из глаз и носов у них текла черная жижа. Офицер Мартин вышел из патрульной машины и окликнул детей, когда откуда-то сбоку на него напала молодая девчушка с грязными каштановыми волосами, заплетенными в косички. Схватив Мартина за ремень, она приподнялась на цыпочки и прицельно выпустила поток черной грязи ему в лицо.

В трех кварталах от Хэрмони-Хайтс офицер Шона Скотт прибыла в особняк Даррела и Эйприл Браун, где нашла их дочь Мишель, стоящую над ними с ножом для разделки мяса. Вспоров огромный живот своего отца, Мишель Браун нарезала фрагменты его внутренностей на кусочки, которыми выложила церемониальный знак своего господа. Она пристально смотрела на кровавый шматок мяса в руках, высунув язык и не обращая внимания ни на присутствие офицера, ни на стоны подергивающихся на полу родителей.

– Девочка, – произнесла Шона, сглатывая сухой ком в горле и расстегивая кобуру. – Детка, мне нужно, чтобы ты положила нож.

– Я должна сделать все правильно ради моего господа, – сказала Мишель Браун. Она отрезала очередной кусок от кишки отца и аккуратно вставила в рисунок, едва не выронив скользкую от крови плоть.

Офицер Стотт вытащила пистолет, живот у нее крутило. «Неужели я делаю это? Неужели я действительно собираюсь сделать это? О боже, неужели я…»

Монтировка оборвала ее тревожные мысли. Она была так увлечена своей моральной дилеммой, что не заметила, как двое сыновей Рапино подкрались к ней сзади. Пока один ребенок исторгал ей в лицо черную субстанцию, другой раскладывал вокруг ее тела камешки с гравийной подъездной дорожки.

Вдали звонил церковный колокол.

Из дневника Имоджин Тремли (3)

1

Запись датирована 5 апреля 2012 года

Расположение небесных тел в определенном порядке служит катализатором для фокусировки силы. Следуй лунным циклам. Если когда-либо будешь проходить через это, все должно случиться до полнолуния. Мертвые корни под Стауфордом всегда шевелятся при лунном свете.

2

Запись датирована 14 июня 2017 года

Тайлер убедил меня пойти к врачу. Лучше бы я не ходила, но сейчас уже ничего не поделать. Я не буду травить себя, чтобы продлевать жизнь, раз результат уже не изменить. У Джейкоба будет повод для радости, но и у меня тоже. Позвонить Чаку утром, чтобы сообщить новости и договориться о дальнейших действиях. Джеки, мне очень жаль.

3

Запись датирована 17 августа 2017 года

Важно четко следовать инструкциям. Три круга – разум, тело, дух – символизируют пострадавшие святилища. Соль – чтобы связать их, шалфей и ладан – чтобы очистить воздух, свечи – чтобы отпугнуть тени. Надо отметить знаки очищения вокруг храма разума. Мне понадобится немного земляных червей для храма тела, ведь именно там обитает Джейкоб и именно там его сожгли. Идол безымянного бога тоже находится там.

Чак помог мне все уладить на будущее. Мой дорогой профессор не в восторге от планов, но он знал, во что ввязывается. У меня болит за него сердце, но я должна что-то делать. Я всегда это знала. Просто молюсь, чтобы все получилось.

Молюсь, чтобы остановить его, когда он вернется.

Молюсь, чтобы Джеки простил меня.

4

Часть четвертая

Кровь и огонь

Стауфорд, шт. Кентукки

Наши дни

Глава семнадцатая

1

На другом конце города ворочался во сне Джек Тремли. Он не был новичком в темных снах, но, с тех пор как вернулся в родной город, ночные призраки стали совершенно неуправляемыми, игнорировали даже самые сильные из прописанных ему препаратов. Джек снова оказался в храме под церковью, по колено в золе и костях, в то время как отовсюду вокруг него раздавались детские крики. Мать стояла в дальнем конце храма, возле прохода в сумеречный грот.

Иди ко мне, Джеки. Она протягивала к нему руки, маня гордой улыбкой. Ты сможешь сделать это. Сделай свой первый шаг, детка. Иди к мамочке.

И он хотел. Боже, он хотел, только его детские конечности не слушались. Они увязли в золе, крошечные ножки что-то медленно затягивало вниз. Когда он опустил глаза, то увидел хрупкие детские кости, маленькие скелетированные останки, выступающие из земли.

Иди к мамочке, дорогой.

Но в этом сне Джек противился материнскому зову. Позади нее что-то стояло, невероятно ужасное существо тянулось вдоль стен, просачивалось в каждую трещину, в каждый разлом, принимая форму слов, высеченных в камне. Нечто с руками, глазами и зубами. Там было бесчисленное множество зубов, у этого пожирателя миров и звезд, погребенного здесь, в этой земной опухоли.

Ты сможешь, Джеки. Иди ко мне.

Он сопротивлялся, шатаясь над раздробленными костями младенцев, погибшими здесь до него. Их руки по-прежнему были там, под смешанной с пеплом землей. Ждали, чтобы утянуть его вниз.

Мать топнула ногой, рассерженная его нерешительностью, ее впалые щеки покраснели. Над ней трепетала, словно далекое марево, живая тень. Видимое эхо в воздухе, отражающее ее гнев.

Джек Тремли, ты немедленно сделаешь, как я говорю, мальчик. Если ты не подойдешь ко мне, или хотя бы не поможешь, я расскажу твоему отцу.

Эти страшные слова могли напугать любого ребенка – универсальный указ, несущий обещание наказания даже в этом адском краю грез. Джек замер, его слезы оросили почву под ним. Из сырых комьев потянулись костлявые пальцы, ищущие его ноги, чтобы утянуть вниз. Дети, погибшие до него – будь они из утробы его матери или другой безликой женщины, – победно выкрикивали его имя. Он был одним из них, одним из проклятых, и скоро присоединится к ним. Зола обугленных останков и костей наполнит его легкие, бьющееся сердце замедлит свой ритм, задыхаясь в утробе погребенного бога.

Погребенного, но не спящего.

Ждущего.

Тянущего вниз, по дюйму зараз. Все глубже во тьму, в яму из тел со всеми другими детьми.

Джек пробудился от кошмара и открыл глаза.

Лаура Тремли смотрела на него сверху вниз, ее губы и подбородок были вымазаны в засохшей крови. Из глаз текли черные струи, смешиваясь с запекшимся месивом.

– Малыш.

Не успел он закричать, как ее руки сомкнулись на его горле.

2

Райли пинком открыл дверь и поморщился, когда ручка ударила в стену. Бобби Тейт прислонился к плечу сына, выкашливая черную жижу. Темные комья падали на пол, шевелясь из-за прячущихся в них невидимых существ и заполняя дом невыносимым смрадом гниющей земли. Прислонив отца к стене, Райли закрыл дверь.

– Я звоню в 911.

– Нет, – прохрипел Бобби. Он закашлялся так сильно, что потерял равновесие и свалился на пол содрогающейся кучей. Чем бы ни было то вещество, которое Бен и Тоби исторгли в лицо его отцу, теперь оно проникало ему в организм. Вокруг глазниц вздулись и пульсировали темные вены, по носу стекали черные слезы. Едва Райли с отцом добрались до дома, как ядовитое месиво начало действовать. «Акура» Бобби все еще стояла в канаве рядом с подъездной дорожкой, поворотник продолжал мигать, двигатель работал на холостом ходу.

Райли смотрел на морщащегося от боли отца, шокированный возможностью потерять еще одного родителя. И впервые после смерти матери он обнаружил, что взывает к Богу. «Нет, только не его. Пожалуйста, не отнимай его у меня. Он – все, что у меня осталось. Это нечестно, будь ты проклят. Ты не можешь забрать его. Не можешь».

Он разжал кулаки и положил трясущиеся руки отцу на плечи.

– Давай, пап. Вставай. Нам нужно отвести тебя в ванную, а потом я вызову скорую.

– Нет, – повторил Бобби, но на этот раз он был слишком слаб, чтобы протестовать. Райли перекинул руку отца через плечо и выругался себе под нос, пытаясь справиться с неподъемной тяжестью.

– Ты должен помочь мне, пап. Пожалуйста.

Тело Бобби Тейта содрогнулось в очередном приступе хриплого кашля. Влажный комок черной мокроты вылетел у него изо рта и шлепнулся у подножия лестницы.

– О господи, мать его, Иисусе, гадость какая!

Бобби обрел опору и потянулся к перилам. Райли не знал, что именно заставило отца двигаться – выброс токсичного вещества из организма или произнесенное им богохульство. В любом случае пастору удалось подняться по лестнице без помощи сына-подростка, и он рухнул перед дверью ванной.

– Пап…

– Звони… Стефани…

– Позвоню, но тебе действительно нужен врач…

Бобби заполз в ванную, и его вырвало на кафельный пол. Он обернулся, зацепил ногой дверь и встретился с сыном взглядом.

– Райли, я люблю тебя больше всего на свете… пожалуйста, никогда не забывай этого.

– Папа, хватит. Я звоню в 911.

– Черт возьми, Райли, послушай меня хоть раз.

Райли ошарашенно уставился на отца.

– Иди в свою комнату и запри… – Очередной тяжелый кашель вырвался из содрогающегося тела священника. Бобби отвернулся и исторг новый ком черной слизи. – …запри дверь. Никого не впускай. Даже меня.

– Пап…

– Я СКАЗАЛ «ИДИ»! – Бобби Тейт захлопнул дверь ногой с такой силой, что задрожали стены. Райли в шоке уставился на закрытую дверь, слушая, как его старик давится за ней в приступе рвоты. «Неужели он умирает? О боже, неужели он умирает? Неужели умирает?»

Райли так испугался, что на мгновение даже забыл о том, чтобы позвать на помощь. Он страшно боялся потерять отца. Своего единственного родителя. Перспектива остаться без него вызывала ужас. Но больше всего повергала в панику неминуемая возможность остаться по-настоящему одиноким в этом мире.

За дверью ванной Бобби исторгал в унитаз рвоту, бормоча молитву Богу, чтобы тот избавил его от ужасного яда, курсирующего в теле. Лишь Райли слышал его. Звука отцовских мучений было достаточно, чтобы заставить двигаться. Он бросился по коридору к себе в комнату, запер за собой дверь и сквозь туман слез попытался нащупать свой телефон.

– О боже, – всхлипнул он, вытирая глаза. – Нет, нет, нет. Только не сейчас. Не сейчас!

Сердце у него екнуло. На экране мигал индикатор аккумулятора. Райли посмотрел на дальнюю стену, где из розетки свисал зарядный кабель. Телефон Райли был мертв.

3

Вокруг Джека Тремли все закружилось, комнаты бабушкиного дома погрузились во тьму, а перед глазами вспыхнуло бескрайнее море ярких звезд. Живот скрутило, и Джек едва не потерял сознание, осознав, что летит. Нет, он не летел. Парил, удерживаемый в воздухе невидимой силой, в то время как мать безумно хихикала откуда-то из-за пределов ползучей тьмы.

«Я все еще сплю, – подумал он. – По-прежнему нахожусь в храме под церковью, и я все еще напуганный ребенок».

И он был напуган, но эффект от адреналина замедлил время, замедлил реакцию на все. Джек был не в состоянии осознать происходящее вокруг, пока дверь подвала не скрипнула, и с этого момента все стало происходить в безупречно высокой четкости холодной реальности.

Джек парил у края темного проема, ведущего в подвал. Лаура парила вместе с ним, царапая грязными пальцами ног деревянный пол кухни. Она с невероятной силой держала его за горло, жилы у нее на шее вспучились, как и мышцы на окровавленной и испещренной черными венами руке. Из светящихся глаз и ноздрей струились ручьи черного масла. У ног образовалась лужа черной комковатой массы.

– Мне так и не довелось попрощаться с тобой, Джеки. Боже, как же ты вырос. Ты очень похож на своего папочку.

Джек потерял дар речи. Он много лет представлял себе, что скажет матери, если когда-либо увидит ее снова, но сейчас весь гнев и печаль ушли из него. Сейчас, больше чем когда-либо, Джеку снова захотелось дышать. Захотелось почувствовать утешающую силу притяжения. И ему не хотелось спускаться во тьму подвала.

У Лауры Тремли были другие планы.

– Старая сука не сможет защитить тебя сейчас, дорогой Джеки. Нам с тобой, малыш, нужно наверстать упущенное.

Мать выпятила губы и послала ему воздушный поцелуй. От ее прогорклого дыхания все вокруг закружилось, и Джек осознал, что падает назад. Он кувыркнулся, и светящийся дверной проем оказался сверху. От удара о твердые деревянные ступени спину пронзила острая обжигающая боль. Прокатившись остаток пути, Джек жестко приземлился на бетонную плиту. Знакомое тепло брызнуло из носа, перед глазами будто вспыхнула молния и посыпались искры. Немного придя в себя, он попытался разглядеть что-нибудь в темноте.

Когда он попробовал подняться с пола, изо рта у него вырвался стон. Но ни боль в голове и горле и ни ужас от встречи с матерью не могли сравниться с тревожным осознанием того, что он оказался во тьме бабушкиного подвала. Даже когда Бабуля Джини была жива, он избегал этого страшного места. Психотерапевт сказал ему, что это игры разума, способ спроецировать раннюю травму на текущее окружение, ответная реакция, вызванная тем, что случилось с ним в детстве. Здесь, в тенях подземелья, его поджидали все старые демоны, словно старые рождественские игрушки, покрытые пылью и паутиной. Джеки, – говорили они, – наконец ты пришел поиграть.

Джек снова застонал, заставив себя подняться на колени. Внутренний голос лихорадочно убеждал его встать на ноги, собраться с мыслями и защититься от матери. Из разбитого носа хлестала кровь, собираясь в лужу между дрожащими руками. Он уронил пару покрытых паутиной метел и свою старую бейсбольную биту, которой был, наверно, миллион лет. Они с грохотом упали на бетон, и этот резкий шум был подобен звону кафедральных колоколов.

– Да, мой господь, – проскрипела Лаура Тремли, спускаясь по лестнице, словно падший ангел. – Я найду твою награду и позабочусь о том, чтобы мой мальчик получил то, что заслуживает. Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы. – Она налетела на Джека, прежде чем он успел встать на ноги. – Мне кажется, я тебя не так воспитывала, малыш. Но посмотри на себя. Ты ушел и попал к еретикам.

Обхватив рукой Джека за шею, Лаура протащила его через все помещение, словно бревно. Он столкнулся со штабелем коробок, и рождественские украшения со звоном посыпались на пол, гирлянды и шары полопались от удара.

Вокруг Джека снова все закружилось. Ему с трудом удавалось оставаться в сознании, все тело буквально кричало от боли. Слова матери отдавались в ушах глухим звоном, перед глазами кружились темные пятна.

– Опять бесполезные безделушки для ложного бога, – пробормотала Лаура, пробираясь к нему и по пути перебирая разбросанные рождественские украшения. – Старая сука когда-либо говорила тебе, что остерегалась подобных вещей? Когда-либо говорила, что раньше была одной из нас? – Лаура подошла к нему, истекающему кровью среди раздавленных коробок. Он открыл глаза, зло посмотрел на нее, но не нашел в себе силы говорить. – Даже ее ложный бог наказывал предателей. Только ей не понадобилось тридцать сребреников. Нет, она взяла себе лишь одного маленького мальчика. Тебя. Тебя и остальных твоих родственников.

– Чего ты хочешь? – простонал Джек, морщась при попытке перевернуться на бок. – Какого черта ты здесь?

Лаура щелкнула языком.

– Это так неуважительно по отношению к своей матери.

– Ты могла бы быть моей матерью, но ты – не она. – Он сплюнул кровь ей под ноги. – Джини растила меня, пока ты гнила в больнице. Я всегда надеялся, что ты там умрешь.

– Мой господь позаботился о том, чтобы я выбралась оттуда, малыш. – Она присела перед ним и взяла за подбородок окровавленной рукой. – Он дал мне работу, и я нацелена ее выполнить. Много лет назад старая сука забрала кое-что у моего господа, и ты вернешь мне это.

– Я не знаю, о чем ты.

Она сжала ему щеки.

– Я могу вырвать тебе твой лживый язык, Джеки. Мой господь не любит лжецов, и я в точности следую его путям.

– Но кое-кто знает, – сказал Джек, приготовившись к удару. – Возможно, кто-то вроде него.

Бейсбольная бита ударила по затылку Лауры, прежде чем та успела среагировать. Джек отвернулся, когда комок черной грязи полетел на стену над ним. Бесчувственное тело матери повалилось набок, и он увидел потеющего старика в грязных штанах цвета хаки и твидовой куртке.

Профессор Бут выронил биту, и та со стуком упала на пол. Тяжело дыша, он вытащил из кармана куртки носовой платок и вытер лоб.

– Ты как, сынок?

– Лучше не бывает, – ответил Джек и, стиснув зубы, поднялся на ноги. Кружащиеся тени перед глазами, наконец, взяли верх, и, прежде чем он понял, что происходит, вокруг все снова поплыло. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, это удивленное выражение на лице старика.

4

У Тайлера Бута по-прежнему был крутой размах, с тех пор как в детстве он играл на поле. Но он уже был не в том возрасте, чтобы поднимать по лестнице взрослого мужчину. Вместо этого он оттащил бесчувственное тело Джека подальше от окровавленной твари, в другой конец помещения. Затем присел и пощупал пальцем шею молодого человека. «Давай же, – мысленно произнес Тайлер, – не умирай при мне, мальчик. Ты мне нужен».

Пульс присутствовал, причем сильный. С остальным справятся бинты и аспирин. Тайлер вытер пот со лба и поблагодарил высшие силы за то, что появился вовремя. После того, что он обнаружил на могиле Джини, профессор подумал собрать вещи и уехать из города. Но понимал, что не сможет простить себя, если бросит родню своей возлюбленной.

Вместо этого Тайлер проехал пару миль до дома Джини в надежде найти там Джека. Он дважды постучал, после чего входная дверь со скрипом открылась, и именно тогда услышал внутри звуки борьбы. Не прошло и минуты, как он стоял у подножия подвальной лестницы и смотрел на спину изможденного существа, бросающего вызов всякой логике и земному притяжению. То, что он нашел валяющуюся у своих ног бейсбольную биту, показалось ему не просто везением – это походило на божественное вмешательство или, по крайней мере, на маленький подарок от Джини.

Убедившись, что внук Джини не умрет под его присмотром, Тайлер обратил внимание на истекающую кровью тварь в другом конце подвала. Из раны на затылке сочилась темная смесь крови и чего-то похожего на мазут, образуя вокруг головы неровный ореол. Тайлер задался вопросом, не убил ли он ее.

Он снова присел, поморщившись от боли в колене, и заметил пластиковую бирку с именем, закрепленную у нее на запястье.

– И кто же ты такая? – пробормотал он, приподнимая и переворачивая обмякшую руку женщины. Надпись на бирке гласила: ЛАУРА ДЖИН ТРЕМЛИ. Кровь отхлынула от его лица. Он всмотрелся в лицо женщины, пытаясь разглядеть сквозь кровь и черную грязь, покрывающие кожу, знакомые черты и гадая, как Джини могла родить столь уродливое существо.

В голове у него всплыл разговор, произошедший много лет назад, когда они с Джини сидели на заднем дворе ее дома, наблюдая за падающими звездами. В тот вечер после ужина они выпили на двоих целую бутылку вина, которую он принес по такому случаю.

– Знаешь, я раньше сидела здесь со своей дочерью. Мы с Лаурой делали то, что делаем мы сейчас, наблюдали за звездами.

– Действительно?

– Да. Она не всегда была плохой. Не всегда лежала запертой в больнице. Нет, раньше она была хорошей маленькой девочкой, до того, как связалась с Джейкобом. Я пыталась поступать с ней справедливо, но… думаю, что-то спасти нельзя. Возможно, некоторые из нас уже рождаются с гнильцой. Я подвела ее, а потом она подвела Джеки. Я не повторю одну и ту же ошибку дважды.

Это был единственный раз, когда она обсуждала при нем свою дочь. Даже ближе к концу, когда Джини поставила все на свой план борьбы со связывающим ритуалом Джейкоба, она ни разу ни упомянула Лауру Джин Тремли. Долгое время Тайлер подозревал, что Джини старалась защитить своего внука, но теперь понял, что она пыталась избавить себя от душевной боли. «Возможно, ты была права, – подумал он. – Возможно, некоторые из нас уже рождаются с гнильцой, Джини».

Лаура заворочалась в беспамятстве, глаза двигались под веками. По щеке у нее медленно скатилась большая капля черной жижи, пахнущая гниющими листьями и травой. Этот запах вернул его в то место, куда он поклялся больше никогда не возвращаться. И из теней его разума поднялся хор голосов, которые он хотел бы забыть: Мы видим тебя, дитя.

– Ты была права, – прошептал он. – Все время была права, Джини.

Тайлер подошел к пыльному верстаку, стоящему в углу. Беспорядочно разбросанные на нем молотки, гвозди и прочие инструменты покрывал толстый слой паутины. В одном из ящиков он нашел моток бечевки.

– Я должен это сделать. – Тайлер поднял глаза и потянул за свисающую с потолка цепочку с голой лампочкой. Бледный свет залил комнату, озарив узоры из круглых знаков на полу и стенах во всей их эзотерической красе.

Сколько лет Джини посвятила расшифровке природы этого ритуала? Он не мог сказать, но знал, что она изучала эти знаки столько времени, сколько они знали друг друга, а возможно, даже дольше. Тайлер протянул руку и провел указательным пальцем по пыльным линиям, выведенным мелом на стене, и резко отпрянул. Потер кончик указательного пальца кончиком большого, наблюдая, как покраснела и вздулась кожа.

«Жаль, что я не остановил тебя».

Вместо этого он пошел у нее на поводу, как влюбленный дурак. Теперь Джини нет, и придется одному справляться с последствиями. Он посмотрел на Лауру, затем на Джека. «Нет, – подумал он, – не одному. Но всему свое время».

Через несколько минут, привязав Лауру к одной из балок в центре помещения, Тайлер попытался привести внука Джини в чувство. На носу и губах Джека запеклась кровь, горло покрылось синяками и опухло. И всякий раз, когда Тайлер произносил его имя, Джек прерывисто стонал, но не приходил в себя.

Нервничая, Тайлер вытащил из кармана телефон и набрал 911. Записанный голос сообщил, что все линии заняты. Он попытался позвонить еще раз и получил тот же ответ.

– Вот дерьмо.

Он принялся листать в телефоне список контактов, пытаясь найти имя единственного человека, которому мог позвонить. Человека, с которым он поклялся никогда больше не разговаривать, из-за того что тот помог Джини осуществить ее последнее желание.

Тайлер уставился на имя ЧАК ТИПТРИ и нахмурился.

– К черту.

Он набрал номер адвоката и закрыл глаза.

5

Бобби знал, что с ним происходит. Он не сразу понял это. Ни когда опустился на колени, чтобы поприветствовать двух пропавших мальчиков, ни когда их вредоносная скверна распространилась среди прихожан. Нет, он не осознавал, что происходит, пока не почувствовал, как страшная тьма распространяется внутри него, когда темная жижа проникла в его внутренности, его кровь, его душу.

Однажды он уже видел это, видел ее воздействие на нормального человека. И долгое время думал, что это кошмары, порожденные зловещими воспоминаниями о пребывании под церковью его отца. Он молился Богу, чтобы тот рассеял тьму его детства, чтобы эта мерзость не кипела у него внутри, и какое-то время тот отвечал на его молитвы.

Но теперь, когда Бобби Тейт выполз из ванной и добрался до своей спальни, он понял, что молитвы больше не будут услышаны. Бобби наказывали за врожденную склонность взывать к Богу. От каждой произнесенной молитвы боль нарастала, кишки разрывались на части, а вязкая грязь просачивалась все глубже в нутро. Скоро она доберется до сердца, и что тогда?

Тогда тебе конец. Тогда ты станешь принадлежать ему. Как уже было раньше. Как он всегда хотел.

Морщась, Бобби полз по полу спальни к своей кровати. Из носа и уголков рта тянулись толстые нити черной грязи. Борись. Он с трудом забрался на кровать и рухнул на подушку, поморщившись от боли в голове и ужасного привкуса желчи и земли в горле. Борись ради Райли.

Из другого конца комнаты раздался голос.

О, сын мой, зачем сопротивляться? Зачем сопротивляться своему истинному господу? Зачем сопротивляться своему отцу? Когда мы оба знаем, что так и должно быть?

Бобби приподнял голову и посмотрел вперед, ожидая увидеть мертвого отца. Но в комнате висела тишина. Безмолвно стоял комод, забитый вещами покойной жены, которые Бобби так и не смог заставить себя убрать, рядом темнел экран маленького телевизора, на стене висел крест.

Твой отец знал истинное значение жертвоприношения, дитя мое. Он тоже когда-то был приверженцем ложной веры, последователем еретического бога. Но он увидел истинный свет, идущий не сверху, а снизу. Он прочел Священные Писания Старых Обычаев, запечатлел эти древние слова в своем сердце и пошел узкой тропой единой истинной веры. Он пролил свое семя ради меня. Страдал ради меня. Отдал свою жизнь ради меня. И я вытащил его из когтей смерти, освободил из земных границ, поскольку земля – это мое царство. Ни одна земная клеть не удержит тебя, если ты будешь страдать ради меня, Бобби. Твой отец – мой апостол. Разве ты не хочешь быть таким же?

Раздался металлический звон, и крест упал на пол. Бобби втянул в себя воздух и отвернулся, смаргивая с глаз темные слезы. Что-то пластмассовое скоблило по деревянному полу. Голос стал громче.

Сейчас твоя жена – одна из моих детей. Я могу освободить ее из земной неволи и вернуть ей жизнь, украденную у нее. Сделал бы твой ложный бог для нее такое? Все эти ночи я один слышал твои молитвы, пока твоя дорогая Джанет гнила в земле. Я один слышал, как ты мучился, как тихо звал ее, чтобы она вернулась. И по велению Старых Обычаев, сын мой, я еще раз дам ей жизнь, если ты откроешь свое сердце и будешь страдать ради меня. Разорвешь ли ты свою душу на куски, чтобы стать со мной одним целым? Будешь ли страдать, чтобы твоя жена снова была с тобой?

Бобби отвернулся и зажмурился, изо всех сил пытаясь сдержать подступающую к горлу мерзкую грязь, медленно заливающую его изнутри.

– Дорогой, – прошептала Джанет Тейт, ее теплое дыхание защекотало ему ухо. – Разве ты не хочешь, чтобы я вернулась? Мы можем начать все сначала. Можем снова стать единым целым и родить нашему господу еще одного ребенка. Можем отдать Райли Безымянному и начать все заново.

Скрежет усилился, превратившись в шаги, приближающиеся к кровати. Бобби захотелось закрыться одеялом, как маленькому ребенку, спрятаться от монстра, молясь, что если он не увидит его, то чудовище тоже не разглядит. Тварь, говорящая с ним, была не его женой, мертвой или живой. Тварь, говорящая с ним голосом его жены, была лжецом, марионеткой темного бога, которого отец вызвал из-под земли. Настоящая Джанет никогда и ни на что не променяла бы Райли.

– Как же это глупо, – проворковала Джанет ему на ухо. Он почувствовал, как что-то похожее на руку провело его по щеке, затем коснулось затылка, как она раньше делала, а затем спустилось вдоль бедра. – Мой милый, дорогой священник, тебе не спрятаться от единственного истинного бога. Он вечен. Его корни проходят глубоко под этим домом, под всем Стауфордом. И если ты будешь страдать, чтобы прийти к нему, он пожнет урожай с полей земных. – Рука двинулась выше, схватила его за промежность и принялась массировать сквозь штаны. – Если ты будешь страдать ради него, то сможешь снова трахать меня. Я буду делать после смерти с тобой такое, чего не стала бы при жизни. Потому что ты был слишком робким, чтобы попросить меня об этом. Наш новый господь не осуждает наши желания, дорогой. Наша похоть – это не грех. – Ее голос стал ниже, в нем чувствовался тысячелетний тлен. Он звучал уже не возле его уха, а внутри, у него в голове. – Я хочу, чтобы ты делал со мной страшные вещи, Бобби. На алтаре крови, под немигающим взором нашего господа, я хочу, чтобы ты надругался надо мной. Хочу, чтобы ты вскрыл меня, отведал мед потраченных впустую лет и скрепил наш союз.

– Нет, – простонал Бобби, откатываясь прочь и пряча лицо в подушку. Щеки у него горели огнем, известным ему лишь в тихие ночные часы после безвременной кончины жены. Жесткий дискомфорт в штанах мешал ответить отказом, и тварь, заражающая его тело и разум, тоже знала об этом. Голову заполнил низкий хохот, отчего все вокруг затряслось.

Если не твоя жена, то, возможно, твой ложный бог. Я знаю, что у тебя на сердце, Бобби Тейт, даже если ты решил игнорировать саму свою природу. Больше своей жены ты любил этого мертвого идола. Ты любил свою веру больше собственного сына, как и твой ложный бог. Да будет так, дитя. Открой глаза и взгляни на измученное лицо своего спасителя.

Бобби собрался с силами, чтобы закричать в последнем порыве неповиновения. Он не позволит злу овладеть собой. Он был человеком Божьим, слугой света, и не хотел терпеть этих кощунственных злодеяний. Наконец из последних сил Бобби Тейт открыл глаза и выразил свое неподчинение:

– ДОВОЛЬНО!

Комната была пуста, воздух высасывался из нее так же быстро, как из его легких. Перед ним не было ни темных силуэтов, ни разложившейся фигуры его покойной жены. Он был один, если не считать тянущего, разрывающего ощущения у него в животе.

«Это все у тебя в голове, – сказал он себе, снова откидываясь на кровать. – Это все у те…»

Из-под кровати высунулась окровавленная рука, следом еще одна. Они вытянули за собой потрепанную, покрытую потемневшей кровью фигуру. С костлявых рук свисали толстые складки израненной плоти. Из-за края кровати появилась голова, украшенная окровавленным терновым венцом. Из запястий фигуры торчали толстые гвозди, из ран сочилась черная маслянистая жижа. По лбу спасителя стекали черные ручьи, затекая в светящиеся голубым светом глазницы.

– Страдание – это путь к спасению, мой маленький агнец. Будешь ли ты страдать ради меня? – Окровавленный Христос полз к нему, лицо было искажено мукой, по потрескавшимся, опаленным солнцем губам стекали две струи черной слизи. – Я есть путь, мальчик Бобби.

Но Бобби Тейт уже не слушал, его рассудок наглухо застрял в тисках отцовского погребенного бога. Тьма, что была внутри него, просочилась ему в сердце. Он закрыл глаза и рассмеялся.

6

– Мой малыш, мой милый ангел. Я знаю, ты еще жив, маленький агнец. Я слышу, как ты там дышишь.

Джек зашевелился, хриплый голос матери походил на порождение кошмара, ползущее по камням и битому стеклу. Он был дымящейся тьмой, кислой от горячего гниения чего-то бурлящего под поверхностью, и, когда она заговорила, сердце у него замерло от страха.

Он открыл глаза и увидел резкий контраст света, прорезавшего тьму. Солнечные лучи падали на пыльные ступени подвала, освещая парящие в воздухе частицы. Сквозь стены просачивался приглушенный голос какого-то мужчины, над головой скрипели половые доски.

Из тумана в голове возникло имя этого человека, остальное медленно пришло следом, наполняя его сознание фрагментами того, что было раньше. Пульсирующая боль от травмы вернулась, и, когда он шевельнулся, все тело запело хором агонии.

По помещению эхом разнесся хохот. Джек всмотрелся во тьму, пытаясь разглядеть фигуру, сгорбившуюся возле опорной балки.

– О, мой дорогой мальчик, я вижу тебя. Тебе больно? Эта сладкая боль совсем не похожа на то, что ждет тебя в темноте, под неусыпным надзором господа.

Не обращая на нее внимания и скрипя зубами, Джек поднялся на ноги и прислонился к стене. Коснулся теплой влаги на лице. «Бут наверху вызывает помощь, – подумал он. Возможно, неотложку. Наверное, у меня сотрясение мозга. Хорошо, что она не сломала мне шею».

– Я никогда не забывала о тебе, Джеки. Все эти годы, что была заперта в больнице. Твой папочка рассказывал мне про тебя, про то, как ты вырос, про то, как тебе по-прежнему снятся сны про нас и про ночь твоего крещения.

– Пожалуйста, заткнись.

– Разве так можно разговаривать с мамой, Джеки?

Глаза Лауры Тремли светились тошнотворным голубым сиянием, освещая расходящиеся от них темные вены. «Совсем как в моих снах, – подумал он. – Совсем как тот идол…»

Сказанное ею ранее эхом отдавалось у него в голове. Много лет назад старая сука забрала кое-что у моего господа.

– Твоя бабушка всегда была слишком мягка с тобой, малыш. Думаю, бабушки всегда так ведут себя со своими внуками. Она не научила тебя уважению.

– Она многому меня научила, – выпалил Джек. Мать захихикала в темноте. Даже в тусклом свете он видел, как она ухмыляется ему, ее рот превратился в широкую пропасть, расколовшую лицо пополам. – Можешь сколько угодно издеваться над ее памятью, но она научила меня большему, чем ты когда-либо. Она хотя бы меня любила.

– Я очень сильно любила тебя, малыш, но по-своему. Просто моего бога я любила больше.

Джек открыл рот, но обнаружил, что ему нечем ответить на леденящую душу искренность. Что он мог сказать? Он верил ей. Своего бога она любила больше. Что он помнил о своей матери, так это ее железную преданность и непоколебимую веру. Она следовала за своим господом, подобно генералу его адской армии. Невинная христианская девочка, росшая в этом доме, была давно мертва, задушена и похоронена женщиной, в которую она превратилась.

– Как только твой папочка доберется до тебя, Джеки, он тут же поставит тебя на путь истинный.

У Джека перехватило дыхание. Он посмотрел в ее светящиеся глаза и постарался не отводить взгляд.

– Так это правда? Он жив?

– О да, мой дорогой мальчик. Он жив. Даже сейчас занимается богоугодным делом, распространяя евангелие Старых Обычаев. – Лаура криво улыбнулась и расхохоталась. – Но ты уже знал это, не так ли? Чувствовал костями и нутром. В темноте, пока спал.

Джек отвернулся. Она была права. Ему не пришлось это говорить. Она уже знала.

– Нравится тебе или нет, Джеки, но ты – часть семьи. Как все остальные дети. И твой папочка идет закончить то, что начал много лет назад.

По его телу пробежал холод, и свет, идущий сверху, потускнел от ее слов. Мгновение спустя дверь подвала со скрипом открылась и в проеме появился силуэт профессора. Джек не стал ждать. Стиснув зубы, он принялся подниматься по лестнице, шаг за шагом.

За спиной у него раздавался безумный хриплый смех его матери Лауры, похожий на хруст битого стекла.

7

Офицер Грэй сидел в своей заляпанной грязью патрульной машине, слушая по рации неистовую трескотню. В другом конце заправочной парковки офицеры Дил и Кертис отгораживали лентой место преступления, где все еще лежало в луже крови тело старика. Бригада криминалистов должна была приехать еще полчаса назад.

В детстве Маркус Грэй считал, что работа в полиции – ежедневное приключение, охота на плохих парней и спасение старушек. Реальность службы в таком захудалом городишке, как Стауфорд, оказалась далека от его детских фантазий. Он подумывал уже о том, чтобы уволиться и найти себе настоящую работу. Возможно, охранником на железной дороге.

Все изменилось, когда случился этот «вброс говна в вентилятор». То, конечно же, были слова Оззи Белла. Маркус был хорошим парнем, ходил в церковь, никогда не богохульствовал и не ругался не к месту. Но эти слова как ничто другое подходили к событиям последних нескольких дней. Неважно, как часто он проигрывал в голове произошедшее, ни одно словосочетание не соответствовало этому настолько хорошо, как «вброс говна в вентилятор». Сперва те пропавшие мальчишки, затем эта женщина, Лаура Тремли, сбежавшая из психиатрического отделения, а потом еще утреннее убийство на заправке Рики Рэйдера. Теперь, судя по трескотне на полицейской волне, весь клятый город разваливался на части.

Сообщения о стрельбе в разных районах, о нападениях детей на своих родителей, соседей на соседей. О клубах дыма, поднимающихся над шпилем Первой баптистской церкви, о толпе возле нее, скандирующей молитвы. Не говоря уже о бесконечных звонках в службу 911, которыми был перегружен пульт диспетчера. Маркус снова попытался позвонить начальнику. Закрыл глаза и стал слушать учащенно колотящееся от паники сердце. «Посчитай в обратном порядке от десяти, – сказал он себе. Десять. Девять. Восемь».

– Ящик голосовой почты переполнен.

Офицер Грэй сбросил вызов, затем снова набрал номер шефа Белла. Шериф должен знать, что делать. Должен знать, как справиться с этим хаосом. И сделает это по-своему дерзко. Упрекнет Маркуса за то, что тот не сохранил хладнокровия, за то, что дал слабину в самый неподходящий момент, когда на счету была каждая секунда.

Пять гудков. Шесть. Семь.

Он открыл глаза и посмотрел на телефон. С момента прибытия на место преступления сорок пять минут назад он звонил начальнику уже одиннадцать раз. Ты действительно настолько беспомощен? «Вброс говна в вентилятор» случился в твое дежурство, и ты дал слабину. Неудивительно, что парни в полицейском участке издеваются над тобой.

Но он никогда не попадал в подобную ситуацию. Должна быть субординация. Конечно, возможно, он когда-нибудь захочет быть начальником, но не так скоро, не сегодня. Не сейчас, когда чувствует свою полную беспомощность.

Маркус вспомнил субботу после окончания академии, когда родители устроили вечеринку в его честь. Оззи Белл отвел его в сторону, в дальний угол двора Харлана Грэя. Там, в тени сарая, жуя шоколадный торт, Оззи сказал ему: «Я делаю это только в качестве одолжения твоему старику. Если облажаешься, если подведешь меня, если убьешь кого-нибудь, да поможет мне бог, я сам тебя прикончу. Понял меня? Этот торт сухой, как хрен знает что».

Маркус нахмурился. Он не мог забыть шок, холодный взгляд в глазах Оззи, даже когда тот говорил с улыбкой, и ужасный металлический привкус, появившийся в горле, когда начальник полицейского управления Стауфорда выплюнул кусок торта, забрызгав ему туфли.

– Я вас слышу, – прошептал Маркус, когда записанный голос в очередной раз объявил, что ящик входящей почты переполнен. – Я отлично вас слышу.

Он не облажается, нет. Но ему все равно нужно знать, ждать помощи или нет. Существовало единственное место, где в данный момент мог находиться Оззи Белл. Все в городе знали, уже давно шептались об этом, и даже Маркус слышал эти разговоры.

В некотором смысле все казалось ему логичным. Оззи был не из тех, кто встречается с безвредными, домашними барышнями. Судя по тому, что он знал о былых «подвигах» шерифа, тот во всех смыслах соответствовал тому образу, каким его представляли в сплетнях. Свой в доску парень, футбольная звезда, печально известный хулиган и бузотер.

Но у Сьюзан Прюитт была собственная репутация, такая, о которой парни в участке говорили только шепотом. Говорили, она сошла с ума от травмы, полученной в детстве, помечена дьяволом и всякую другую жуткую ерунду. Говорили, что у нее был роман с собственным братом, что она купалась в своей менструальной крови и танцевала голой в полнолуние.

Конечно же, все это слухи. Но иногда казалось, что в таком городке, как Стауфорд, слухами земля полнится. Можно даже сказать, город процветал благодаря им, высасывая их из населения, как мозг из костей. А интерес шефа Белла к Сьюзан Прюитт подпитывал эту кухню пересудов на протяжении нескольких месяцев. Маркус был уверен, что завтра появятся новые слухи.

Например, станут говорить, что начальник полиции отказался от своих официальных обязанностей в пользу того, чтобы провести день в постели со своей новой пассией. Что он оставил офицера Недоумка ответственным, пока город умирал. И никого такая молва не удивит, так как весь этот клятый городишко знал, что он получил эту работу из одолжения, а не благодаря своим качествам. Чего ты ожидал? Оставь ответственным глупого ребенка, и весь город развалится на части под его присмотром. Ничего удивительного.

«Нет, если я вмешаюсь, – подумал Маркус, – может, они и будут судачить, но не обо мне. Нет. На этот раз я главный. На этот раз историю рассказываю я. Я не возьму на себя вину за гибель этого города».

Маркус завел машину и подозвал офицера Дила.

– Дождись криминалистов. В городе случился вброс говна в вентилятор, и я не могу дозвониться до шефа.

Офицер Оуэн Дил, на три года старше Маркуса, моргал, не понимая в чем прикол. Маркус уставился на него, задрал голову и заговорил снова.

– Я еду искать Оззи. Оставайся здесь.

Офицер Дил ухмыльнулся, кивнул и постучал по крыше патрульной машины.

– Понял, сэр.

Офицер Грэй больше ничего не сказал. Он поднял стекло, включил передачу и свернул на шоссе Камберленд-Фолс.

8

Райли сидел на краю кровати и, жуя большой палец руки, смотрел на мигающий индикатор аккумулятора на телефоне. Ругая себя, подключил зарядник. «Как же глупо. Нельзя было разряжать его в церкви. Нужно было вчера вечером поставить на зарядку». Но он этого не сделал. Он уснул рядом с телефоном, в надежде получить SMS-ку от Рэйчел, а может, даже от Бена.

«Бен».

Боже, что же с ним случилось? Перед ним возникло бледное лицо друга. Он вспомнил нити черной слизи, тянущиеся из глаз и носа мальчишки. Нападение на отца снова и снова проигрывалась в голове. Отец отвернулся, но было поздно. Частицы темной жидкости попали ему в рот, нос и глаза.

Взгляд Райли упал на стопку книг на столе. Несколько школьных учебников, пара антологий ужасов, посвященных Лавкрафту и Блоху, и толстый комикс под названием «Готический». Он купил его в книжном магазине в центре города, поскольку обложка, как он позже обнаружил, была нарисована дядей Джеком.

На ней, над толпой похожих на зомби мужчин и женщин, возвышалась фигура в малиновых доспехах, размахивая странным оружием: сочетанием меча и топора, которое имело смысл только в комиксах. Зомби все были покрыты маслянистой субстанцией, густой и блестящей, отражающей жуткий свет, струящийся из их глаз.

«Инфекция, – подумал Райли, касаясь пальцем обложки и проводя по контуру ближайшего зомби. Все, что внутри них, заразно. Они заразили папу. Инфицированные. То, что тот голубоглазый тип сделал с ними, его нечестивая армия сделала с папой и со всеми остальными».

Из конца коридора раздался низкий смех. Райли замер, поднял глаза на дверь. Замок был заперт, но в саму дверь Райли верил не особо.

«Если папа инфицирован, он может заразить и меня. – В горле будто застрял толстый комок ваты. – Папа знал».

Райли с трудом сдержал слезы. Сейчас не время плакать. Он повернулся к кровати и проверил телефон. Экран загорелся, индикатор все еще мигал красным, но уже показывал десять процентов. Хватит, чтобы позвонить тете.

Смех стал громче, и весь дом задрожал от тяжелых шагов.

– Райли! Разве я отправил тебя в твою комнату? Я не наказывал тебя, сынок. Я не спятил. Иди к своему отцу. Я хочу поговорить с тобой о господе.

Сглотнув, Райли нащупал телефон, чтобы набрать номер Стефани. Он поднес устройство к уху и прислушался к биению своего сердца, неровному, учащающемуся с каждым приближающимся к двери шагом.

– Сынок, – произнес Бобби Тейт, его приглушенный голос был на октаву ниже и хриплым, будто он выкурил за последний час пачку «Кэмела». – Ангел господень посетил меня в трудное время. И знаешь, что он сказал? «Вознеси своего сына в небеса и принеси мне жертву, достойную твоей преданности». И я сказал: «Господь, я сделаю то, что ты изволишь, ибо Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы».

Шаги остановились возле двери спальни. В следующее мгновение дверная ручка затряслась.

– Райли! Мне нужно очистить твою душу, сынок. Так велит мой господь. Райли? Райли! – Бобби ударил по двери, и все комната задрожала.

«Нет, папа, нет, только не ты. Пожалуйста, нет». В ухе звучали телефонные гудки. Один, два, три…

Щелк. На другом конце линии раздался тетин голос.

«Привет, вы позвонили Стефани. Оставьте сообщение».

Райли почувствовал, как из легких вышел весь воздух. Отец снова ударил по двери, на этот раз сильнее. Так сильно, что чертежная кнопка, удерживавшая один из плакатов, упала на пол.

Райли снова набрал номер Стефани, одновременно оглядывая в панике комнату. Как долго продержится дверь? Сможет ли он спрятаться под кроватью? Нет, не получится. Слишком очевидно, слишком глупо.

В тетином телефоне снова сработал автоответчик. «Черт возьми, Стеф, почему ты не отвечаешь?»

Он сбросил вызов и проверил экран. Индикатор аккумулятора показывал двенадцать процентов. Отец начал петь.

– О дайте мне ту старинную веру. Ее мне хватит вполне. – Бобби ударил по двери, и стены задрожали, как иерихонские. – Тебе понравится, Райли. Так сказал Господь, сынок. Скоро увидишь. Все, что тебе нужно делать, это страдать. – Он снова ударил по двери. – О, дайте мне то старое страдание, дайте мне то старое страдание, дайте мне то старое страдание, его мне хватит вполне.

Райли сунул телефон в карман и посмотрел на окно спальни. Иногда по ночам он придумывал маршруты побега. В тех мечтах он уносился в ночь на своем велосипеде, иногда навещал Бена или Рэйчел. Иногда, когда был особенно зол на своего старика, уезжал из Стауфорда навсегда.

Но то были мечты. Он никогда не пытался спускаться из окна второго этажа. Пятнадцатифутовая высота удерживала его от столь глупого подвига.

– РАЙЛИ!

Фрагмент двери разлетелся в щепки, и Бобби Тейт просунул в отверстие кулак. Закричав, Райли вскочил на ноги и бросился к окну.

– О боже, – прошептал он, распахивая створки. Воздух пропитался прогорклым запахом компоста и земли. Где-то в районе, не смолкая, звучала автосигнализация и лаяла собака. Выстрелы. Чей-то панический голос оборвался на полукрике.

У Райли за спиной отец еще сильнее просунул руку в дыру, нащупывая дверную ручку. Райли поднял ногу и оседлал подоконник.

Уставился на кустарник внизу.

«Я не прыгну. Не могу, не хочу пораниться. Я сломаю ноги, я…»

– Я тебя вижу, – произнес нараспев Бобби. Райли оглянулся назад и увидел светящийся глаз отца, глядящий сквозь дыру в двери. – Ты куда, Райли? Открой дверь своему старику, а? Ты же знаешь, что я могу сломать ее, если захочу.

Райли с трудом сглотнул. Отец отступил назад и снова просунул руку в отверстие. Деревянная панель затрещала под его весом, отверстие расширилось, когда добрый священник просунул руку еще сильнее и схватился за дверную ручку…

Зазвонил телефон. Райли вытащил из кармана, в надежде увидеть SMS-ку от тети, но вместо этого там было сообщение от Рэйчел. «Сосед напал на моих маму и папу. С ними что-то не так. Райли, мне страшно!»

– Нет, – прошептал Райли, возвращая телефон в карман. – Только не ты.

Дверная ручка щелкнула. Бобби Тейт втянул руку обратно в отверстие, и дверь медленно открылась.

– Пора, сынок. – Бобби шагнул в спальню. – Пора твоему старику научить тебя Старым Обычаям.

Райли бросил взгляд на тварь, которая раньше была его отцом. Глаза Бобби Тейта заполнил тусклый свет, из ноздрей и рта струилась черная жидкость, пачкая его выходной костюм. В голове у Райли заговорил тихий голос. Голос, принадлежащий его покойной матери. Ты сможешь сделать это, парень.

Бобби сделал еще один шаг в сторону сына.

Райли не стал ждать. Он оттолкнулся от окна и упал в полный хаоса мир.

Глава восемнадцатая

1

Она была голой, когда пришел Зик. Сидя на краю окровавленной кровати и наблюдая, как жизнь уходит из Оззи Белла, Сьюзан Прюитт вспоминала ночь, когда пробралась в комнату своего сводного брата и довела его до оргазма. Даже тогда она слышала в голове голос отца, который хотел, чтобы она удовлетворила свои плотские желания. Продолжай, – сказал ей отец, – делай, что хочешь. Она продолжила бы, если б звук дедушкиных шагов не вспугнул их и не вывел из транса.

Сьюзан откинулась назад и, вздохнув, засунула пальцы себе между ног.

Воспоминания заполнили разум, проигрываясь, как хорошо сохранившаяся в недрах памяти кинопленка. Как она могла забыть такое? Шокированное выражение лица Зика, дрожь в его голосе, когда он спросил, что она делает, слабое сопротивление, тоскливый взгляд его горящих желанием глаз. То, как он кусал нижнюю губу, когда она гладила его пальцами, едва уловимый вздох, позыв остановить ее, несмотря на явную неспособность и нежелание сделать это. Все эти образы замелькали перед ней, когда она касалась себя, мечтая, чтобы брат был сейчас рядом, присоединился к ней, чтобы закончить то, что она начала много лет назад.

Из наколотого на запястье символа сочилась кровь, окропляя бедро, образуя любовную тропу в землю обетованную, лежащую у нее между ног. Она держала в уме его образ – озабоченный мальчик, которого она знала, запутавшийся наркоман, которым он стал, – молилась богу своего отца, чтобы тот привел к ней Зика.

Но доведешь ли ты дело до конца на этот раз?

Голос эхом отозвался у нее в ушах, хриплый голос, принадлежащий одновременно отцу и в то же время чему-то совершенно другому. Чему-то древнему, чье присутствие наполняло ее легким трепетом. Голос, вызывающий онемение кожи и вибрацию в костях. Голос господа, отражающий прегрешения юности.

Она пошла в комнату Зика, движимая гормональной похотью и более глубоким желанием бунтовать. Бунтовать против морали, против веры еретиков, против доктрин ложного бога – у Сьюзан было много причин, и в сочетании с ее гормонами мало что имело значение. Но пока она сидела у постели Зика, трогая сквозь тонкую белую простыню его эрегированный член и сходя с ума от его глухого стона и учащенного дыхания, внутри нее заговорил более тихий голос. Это неправильно. Остановись, пока все не зашло слишком далеко. Пока ты не сделала то, о чем потом пожалеешь.

Несколько лет после этого Сьюзан считала, что этот голос принадлежал ложному богу еретиков, пытающемуся отвлечь ее от ее желаний. Даже сейчас ей было стыдно, что она не сделала так, как повелел ей ее господь, но она искупит свой грех.

Я была глупым ребенком. Позволь мне доказать тебе мою веру, мой господь. Твоя воля будет исполнена.

Воздух в комнате стал затхлым, горячим, наполненным дыханием чего-то вне ее понимания. Она почувствовала на себе взгляд своего господа и обнаружила, что не может открыть глаза, чтобы узреть его величие. Страх перед тем, что она может увидеть, был слишком велик. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели.

Ты проявишь себя, дитя? Отдашься ему, как обещала мне? Если я дам тебе этот дар, пойдешь ли ты за мной до конца?

– Да, – прошептала она. Оззи зашевелился рядом с ней и бессвязно что-то простонал. Не обращая на него внимания, она подняла свободную руку в знак вознесения хвалы. – Пусть твой дух войдет в меня. Я стану твоим сосудом. Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы, мой господь.

Да будет так, дитя.

Тепло прокатилось по ней оргазмическими волнами. У нее перехватило дыхание, изо рта вырвался пронзительный крик удивления. В порыве экстаза Сьюзан выгнула спину, самоудовлетворяясь на краю кровати, рядом с ее истекающим кровью сожителем.

Сьюзан вздохнула.

– Это ты, Эзикиел?

Смрад пота, крови и земли ворвался в комнату, следом раздался скрип шагов. Грубые кончики пальцев, покрытых коркой грязи, коснулись ее обнаженной спины, проскользили по шишечкам позвонков, вдоль лопаток и двинулись выше, к волосам. Всё ее тело покалывало от прохладного прикосновения.

– Это я, Сьюзи. Твой отец послал меня к тебе.

– Я ждала. Видишь, какую жертву я принесла в честь нашего господа.

– Вижу. Ты славно постаралась. Взяла такого нечистого духа, как Оззи Белл, и превратила его в живое Священное Писание.

– Он собирался арестовать тебя. Собирался разлучить нас. Я не могла этого допустить. Ты занимался богоугодным делом. Было бы несправедливо наказывать тебя.

– Знаю. – Рука Зика скользнула к ее плечу, пальцы ласкали ее затылок. Сьюзан замурлыкала в ответ. – Я так давно хотел тебя, Сьюзи. С той самой ночи.

– Я была глупой маленькой девочкой. Позволь мне все исправить. Я вся твоя.

– Да, – прошептал он, – но сперва я должен спросить у тебя кое-что.

– Спрашивай что угодно, – сказала она, ее голос стал выше на октаву, когда рука брата скользнула между ее ног. – Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо.

Покинув влажный жар промежности, рука поднялась вверх между грудей и сомкнулась у нее на горле. Сьюзан Прюитт открыла глаза и подавила в себе крик.

Изможденное лицо Зика Биллингса смотрело на нее сверху вниз, голубой свет его глаз освещал черных червей, торчащих из щек. Из носа и уголков рта толстыми нитями, подрагивающими жизнью, тянулась темная слизь. Черные щупальца извивались в воздухе, выискивая нового носителя.

– Будешь ли ты страдать ради меня, Сьюзан?

Зик не дал ей ответить.

2

Перед глазами Райли вспыхнули цветные пятна, затуманив зрение. Бедро пронзила острая боль, отразившись в колене. Он жестко приземлился в кусты под окном, к счастью ничего себе не сломав. Но пока хромал через лужайку, боль не покидала его.

Где-то позади него, в доме его детства, рычал от ярости и бушевал отец. «Продолжай двигаться, – сказал себе Райли. – Не оглядывайся».

Но боль путала мысли, и он боролся с тошнотой. «Может, я сломал себе что-то?» – задался он вопросом, тащась по траве, словно в замедленной съемке. Но, несмотря на боль, конечности не подвели его, и через несколько секунд он обогнул дом и стоял перед дверью гаража.

– Черт.

В панике он не подумал об этом заранее. Гаражная дверь была закрыта. Велик стоял внутри. Долго бежать, когда с каждым шагом в мышцы будто впивались иглы, он не мог. По периферии зрения роем кружились темные пятна, угрожая лишить сознания. Из дома доносились тяжелые шаги отца, спускающегося по лестнице.

Взгляд Райли упал на стоящую в канаве отцовскую машину. Бобби Тейт так спешил попасть в дом, что не стал глушить двигатель.

«Я не смогу ехать, – подумал Райли, шаркая ногами по подъездной дорожке. – Я никогда раньше не садился за руль».

Неправда, – сказала его мать. – В прошлом году отец взял тебя с собой и разрешил поводить машину на парковке торгового центра после закрытия. Тебе очень понравилось, хоть ты и не признался ему в этом.

Райли втянул воздух сквозь зубы и заковылял вперед, мысленно фокусируясь на воспоминаниях о том вечере на парковке. Он не помнил, по какому поводу отец брал тогда его с собой. Помнил лишь, что старик захотел покататься, а потом, к удивлению Райли, отказался от руля.

«Это обряд посвящения», – сказал Бобби, останавливая машину на парковке, перед тем как поменяться местами с сыном.

– РАЙЛИ!

Бобби Тейт распахнул входную дверь с такой силой, что та ударилась об стену.

Ледяная паника захлестнула разум Райли, адреналин взял верх. Не обращая внимания на боль и стараясь не потерять сознание, мальчишка наконец добрался до машины. Забравшись внутрь, он захлопнул пассажирскую дверь и заблокировал замки.

Бобби Тейт ударил кулаком по стеклу.

– Открой дверь, сынок.

Райли покачал головой и, кряхтя, перебрался на водительское сиденье.

– Райли, я не шучу. С тобой разговаривает твой отец. Ты должен чтить своего отца, мальчик. – Бобби наклонился к окну, оставив на стекле пятно черной жижи. – Я хочу поговорить с тобой о господе, сынок. Наш господь и спаситель не имеет имени. Он велик и обитает под землей. Старая ложь вверху, сынок. Старая ложь вверху, истинная любовь внизу. Так говорится в Старых Обычаях. И я могу показать их тебе, Райли. Могу показать тебе все, что ты когда-либо хотел знать о Старых Обычаях, но сперва тебе придется страдать.

Райли положил руки на руль, а ногу на тормоз. Посмотрел на отца и понял, что плачет.

– Прости, – прошептал Райли. – Я люблю тебя, папа.

Бобби Тейт ухмыльнулся, обнажив почерневшие зубы. Что-то тонкое и склизкое, вроде пиявки, высунулось из его левой ноздри и заскользило по стеклу. Больше он ничего не стал говорить. Вместо этого Преподобный Тейт поднял кулак и ударил в окно, разбив стекло одним сокрушительным ударом.

Райли отреагировал не задумываясь, нажал на тормоз, как учил его отец, включил первую передачу. И дал по газам.

Машина рванула вперед вдоль канавы, после чего, подпрыгнув, воссоединилась с асфальтом. При встрече с дорогой шины жалобно завизжали. И пока Райли уносился на отцовской машине прочь, ему показалось, что отец кричит ему: «Не оглядывайся!»

Но Райли оглянулся, и потом до конца жизни жалел об этом.

3

Телефон Стефани, завибрировав, съехал с кофейного столика и со стуком упал на пол. Она резко проснулась и, тихо вскрикнув, села в кровати. Фрагменты кошмара, от которого она пробудилась, все еще плясали перед глазами – гигантские темные существа с целой вселенной глаз и с зубами, похожими на сталактиты. Пока телефон вибрировал на полу, она с трудом пыталась отличить реальность ото сна.

«Это всего лишь сон», – сказала она себе, протирая глаза. Но сердце по-прежнему учащенно билось, дыхание напоминало товарный состав. И когда она посмотрела на утреннее солнце, светящее в окна, темные фантомы сдвинулись к границам ее поля зрения. Вибрация прекратилась, и Стефани наконец потянулась за телефоном.

Она пролистала список пропущенных вызовов. Несколько от Райли, один от Джека. Стефани нахмурилась. При виде их имен воспоминания об откровениях прошлого вечера нахлынули на нее, отчего по спине пробежала дрожь. Она схватила висящий на спинке дивана плед и натянула себе на плечи.

Райли пытался дозвониться неоднократно. Стефани ухмыльнулась. «Какой же нетерпеливый засранец». А от Джека пришло голосовое сообщение: «Привет, Стеф, это Джек. Заскочи как можно скорее. Это насчет нашего вчерашнего вечернего разговора». Затем он замолчал. На заднем плане послышались приглушенные голоса. «…Чак уже едет. Отлично. Да, Стеф, приезжай сюда как можно скорее».

– Жуть какая, Джеки. – Она подумала о картине, которую накануне вечером спрятала в стенном шкафу. О ярко-голубых глазах ее отца. И о том, что Райли вчера рассказал им про типа, который утащил его друзей в ночь.

Стефани набрала номер Райли. Звонок сразу переключился на голосовую почту.

– Привет, Райли, это Стеф. Видела, что ты пытался дозвониться. Я скоро поеду к Джеки, но если я тебе нужна, просто позвони. Обещаю, на этот раз отвечу.

Она сбросила вызов и выбралась из своего уютного гнезда на диване. Тело ответило протестной симфонией из хрустов и щелчков. И Стефани потребовалась минута, чтобы размять ноющие мышцы.

«А я надеялась на выходной, – подумала она. – Да плевать. Нет покоя для грешников».

Закончив разминаться, Стефани пошла в свою спальню переодеться. Где-то вдали завывали полицейские сирены.

4

Райли был уже в двух кварталах от своего дома, когда наконец включил радиостанцию отца. Бобби Тейт был ярым фанатом кантри, что лишь усиливало его неодобрение потенциального влияния Стефани на сына. С отливом адреналина Райли обнаружил, что не решается переключить радиостанцию. Певец по имени Стерджилл Симпсон пел о цветах, шипах и плясках с демонами – темы, обсуждения которых Райли не ожидал в песне «кантри». Добравшись до конца улицы, он осознал, что подпевает, и почувствовал себя глупо.

Он переключил радиоприемник на станцию «Рога». В салон хлынула музыка группы Danzig, успокаивая его, подобно теплому уютному одеялу. Пульс у Райли замедлился, дыхание выровнялось, но бездонная пустота внутри никуда не делась. Последний раз он чувствовал такое, когда умерла мать.

«Бена тебе не спасти, – сказал он себе, – но, возможно, ты сможешь спасти Рэйчел». Он вспомнил обложку комикса с воином, возвышающимся над толпой голубоглазых монстров. Сможет ли он сейчас быть таким же сильным? Или таким же смелым?

– Придется, – прошептал он. Улица была пуста – нехарактерное для раннего воскресного дня в Стауфорде явление, когда в большинство церквей обычно устремлялись толпы прихожан. Где-то вдали завывали сирены, причем каждая звучала по-разному, и было непонятно, полиция это, скорая или пожарные. Райли подумал об ужасной сцене в церкви перед их бегством и задался вопросом, выжил ли кто-нибудь из тех людей.

Затем он вспомнил SMS-ку от Рэйчел. То, что случилось в церкви, происходило везде. И в данный момент Рэйчел нуждалась в нем. Если она еще жива. Если с ней еще ничего не случилось.

– Райли!

Отцовский рев заставил его вздрогнуть. Он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел одинокую фигуру, шагающую посреди улицы. Бобби Тейт был меньше чем в квартале от него.

Райли не стал ждать. Он нажал на газ, и машина рванула вперед так быстро, что он, запаниковав, выпустил из рук руль. Автомобиль развернулся, проехал по встречной полосе и перескочил через бордюр. Райли вскрикнул от удивления, повернул руль и, убрав ногу с педали газа, направил седан с тротуара обратно на свою полосу. Шины пронзительно завизжали, снова соприкоснувшись с дорожным покрытием.

– Срань господня, – произнес Райли, в очередной раз глядя в зеркало. Бобби Тейт уменьшался в отражении. – Срань господня. Срань господня.

Прохладный ветерок развевал волосы, пока Райли ехал по Седьмой улице, и, когда свернул за угол, отец наконец исчез. Сердце Райли стало биться медленнее, паника утихла. И он снова переключил внимание на дорогу.

Улица шла вверх, вдоль нее стояло несколько двухэтажных домов. Он ходил в школу с несколькими детьми, жившими в этом районе, но никогда не стремился к общению с ними. Это были просто лица, которые он узнавал за пределами школы, имена на утренней перекличке.

«Все ли с ними в порядке? Не закончили ли они, как его отец?»

Из динамиков внезапно раздалось шипение помех, заглушившее рок-музыку и наполнившее салон невыносимым белым шумом. Райли поморщился, потянулся к ручке настройки, чтобы сменить радиостанцию. Но когда он сделал это, из помех образовался густой клокочущий голос.

– Мы – одно целое, Райли. Теперь твой отец один из нас. Твоя любимая Рэйчел тоже. Скоро ты тоже будешь одним из нас. Скоро ты познаешь Старые Обычаи.

Вдоль всей улицы, с обеих сторон, входные двери домов стали медленно открываться, являя их обитателей, облаченных в странные одежды. Райли повернул голову налево и присмотрелся. «Не одежды, – подумал он. – Мантии».

Матери и отцы выходили на улицу, закутанные в простыни и шторы – все, что, по их мнению, служило бы темной цели. И все были покрыты знакомыми черными пятнами. Их инфернальные детишки шли вместе с ними. Держа родителей за руку, выводили их в передние дворы. Некоторые улыбались, демонстрируя черные рты, полные темных извивающихся щупалец. Другие поднимали руки и манили его, когда он проезжал мимо.

– Грешник, – скандировали они. – Еретик. Вторженец. Чужак.

К этому хору присоединялись другие семьи, посылая обвинения в его адрес, когда он жал на газ. Грешник. Еретик. Вторженец. Чужак.

– Ты можешь быть одним из нас, Райли. Сладкое страдание освободит твою душу.

Он ударил ладонью по радиоприемнику, заставив замолчать льющийся из него жуткий голос, и положил обе руки на руль.

Когда Райли проезжал мимо стоящих на лужайках толп, те указывали на него. Добравшись до вершины холма, он повернул налево, на Филлипс-Драйв, а затем направо, на Тэнглвуд. После каждого поворота он видел одно и то же: семьи, пораженные скверной его покойного деда. В кармане зазвенел телефон, но Райли был слишком напуган, чтобы отвести взгляд от дороги. Слишком боялся одержимых фанатиков, которые могли броситься под колеса. Он ехал дальше по холму, вдоль Тэнглвуд-роуд, в южную часть города, где жила Рэйчел Мэтьюз.

Грешник. Еретик. Вторженец. Чужак.

– Да плевать, – пробормотал он. – Я был таким всю свою гребаную жизнь.

Произнесенные вслух слова прозвучали неплохо, и ему захотелось почувствовать себя храбрым, но в глубине души Райли кричал от страха.

5

Проезжая мимо столпотворения, царящего рядом с Первой баптистской церковью, офицер Грэй дал по газам. Он лишь мельком увидел хаос, но этого уже было достаточно. Мужчины, женщины и дети собрались возле здания, бормоча и поднимая вверх руки. Глаза у них горели голубым огнем, одежду покрывали маслянистые пятна. Из верхних окон церкви валил черный дым, перекрывая лижущие воздух языки пламени. На тротуаре у входа горели небольшие костры. Дети, ликуя, плясали вокруг них, в то время как взрослые вырывали страницы из Библий и бросали в огонь.

Полицейская рация непрерывно трещала, заполняя салон машины сообщениями о повсеместных нападениях. Северный и Южный Стауфорд, Гордон-Хилл, Бартон-Милл, от шоссе Камберленд-Фолс до бульвара Камберленд-Гэп, – весь город погрузился в хаос. В Баптистской региональной больнице не осталось ни одной свободной скорой, некоторые полицейские экипажи не отвечали на запросы. Хотя пожарная служба Стауфорда была оповещена, пожары в церкви и в других частях города никто не спешил тушить. И неизвестно, были ли вызваны на подмогу пожарные службы Лэндона или Брейерсбурга.

Его родной город разваливался на части, и это лишь подпитывало гнев, тлеющий в сердце Маркуса Грэя. Где Оззи Белл, избранное должностное лицо Стауфорда, поклявшееся служить своему народу и защищать его? Где шеф Белл, который бросил поиски двух пропавших мальчиков? Где начальник полиции Осмонд Лукас Белл, который не явился на службу сегодня утром, когда начался весь этот ад?

«Он дома у Сьюзан Прюитт, – сказал себе офицер Грэй, сжимая руль так, что у него побелели костяшки. – Трахается, дрыхнет или под кайфом – не важно. Он нужен городу, нравится ему это или нет».

И офицер Грэй заставит его сделать свою работу. Даже если для этого придется направить на него пистолет. О да, офицер Грэй нашел в себе мужество и наконец проявит себя. Покажет Оззи и остальному подразделению, что он не робкий недоумок, каким они его считали. Пришел день расплаты, слава тебе, Иисусе.

И все же, проезжая по Четвертой улице, Маркус не мог избавиться от подозрения, что, даже если ему удастся заставить Оззи работать, к вечеру от Стауфорда мало что останется. Сцена возле церкви пробудила в нем зловещее чувство дежавю.

«Мне уже снилось это», – сказал он себе, вспоминая жуткие видения, отравлявшие его сон последние пару ночей. Маркус не понимал, откуда все это знает. И не был уверен, откуда взялись эти сны, но их реалистичность пугала. Оно имело глаза. Заглядывало вглубь меня. И смотрело прямо сейчас. А затем в голове у него родились слова и слетели с языка, как мантры, которым учили в воскресной школе.

– Его воля и Старые Обычаи неразделимы. – Маркус заморгал, сбавляя скорость и сворачивая на повороте. – Что это вообще значит?

Из рации хлынула волна помех, заполнив салон утробным урчанием, будто какое-то животное прочищало горло. Слова сливались, произносились то нормально, то задом наперед, накладывались друг на друга, трансформируясь в совершенно новый, уникальный язык – язык, который необъяснимым образом был ему понятен.

– Спасение через страдание, дитя мое. Стань свидетелем моего апостола и рыдай.

Из рации сквозь плотный шум помех прорвался хохот, после чего сменился неистовой трескотней полицейской волны. Маркус сбавил скорость и переключился на другую частоту. Он затаил дыхание, боясь снова услышать бормочущие голоса, и с облегчением выдохнул, когда салон патрульной машины заполнили помехи. Закрыв глаза, вытер пот со лба.

«Что, черт возьми, со мной происходит?»

Маркус моргнул и сглотнул горечь во рту. Это происшествие хоть и напугало его, но не лишило решимости. И он продолжил путь к пересечению Четвертой улицы и Стэмпер-стрит. Дом Сьюзан Прюитт приютился на углу, у склона, частично скрытый в тени нескольких дубов.

На подъездной дорожке стояла патрульная машина шефа Белла. У тротуара был припаркован желтый пикап, покрытый пятнами ржавчины. Маркус остановил машину за ним и бегло осмотрел его, уверенный, что где-то уже видел. Будь у него больше времени, он пробил бы автомобиль по базе, а пока придется полагаться на свой инстинкт. Он зашагал по подъездной дорожке к небольшой веранде перед домом.

Дверь была приглашающе открыта. В голову внезапно пришла абсурдная мысль: они знали, что он придет нанести им визит. В любой другой раз Маркус посмеялся бы над такой нелепостью, но после того, что испытал в машине, от этого мира с его новой реальностью можно было ждать чего угодно. Он вытащил оружие из кобуры и положил палец на предохранитель.

– Шеф?

Голос эхом разнесся в пустоте дома. В прихожей было темно, если не считать косого прямоугольника света, падающего из дверного проема. Маркус ненавидел дрожь в своем голосе, дискредитирующую его как представителя власти, и в тот момент почувствовал, что все вокруг будто замерло. Не было ни шелеста ветра, ни пения птиц, ни даже стрекота цикад в деревьях. Остался лишь офицер Маркус Грэй, стоящий у порога неведомой пропасти, замаскированной под обычный двухуровневый дом из 70-х. И единственным звуком во всей вселенной было его учащенно колотящееся сердце.

Едкий запах чего-то гниющего пронизывал воздух, проникая в ноздри. Этот смрад был горячим, как от компостной кучи, которую его отец возвел у себя на заднем дворе десять лет назад, и настолько густым, что буквально обволакивал легкие. И пахло чем-то еще, чем-то металлическим.

Маркус поднял оружие и перешагнул через порог в темную гостиную. Сглотнув, поморщился от кислого привкуса в горле.

– Шериф Белл? – его голос эхом отразился от стен прихожей. Маркус чувствовал себя совершенно чужим в доме этой женщины. От желания развернуться и убежать кожа покрылась мурашками. Дорожка, обозначенная оплывшими свечами и разбросанной одеждой, вела из гостиной вверх по лестнице. Тускло освещенный лестничный пролет украшали фотографии деда Сьюзан, Генри Прюитта. Еще там были детские фото Сьюзан, где она сидела на коленях у женщины, которая, должно быть, была ее матерью. Маркус собирался двинуться дальше в гостиную, когда сверху донесся тихий стон. От испуга он едва не выронил пистолет.

Сделав вдох, Маркус попытался успокоить бешено колотящееся сердце. «Держи себя в руках». Он прислушался. Стон повторился. Только это был стон не боли, а удовольствия. Маркус вздохнул и покачал головой. Неудивительно, что шеф не отвечал на звонки. Офицер Грэй убрал оружие в кобуру.

По мере того как он поднимался по лестнице, стоны становились все громче и хаотичнее, пока не достигли пика – что, с учетом обстоятельств, было почти комичным. Воздух в доме обладал каким-то противоестественным качеством, и Маркус задался вопросом, действительно ли он бодрствует, а не спит дома, в подвале своей матери, и все это ему только снится.

Можешь поиметь ее следующим.

В паре футов от полуоткрытой двери Маркус замешкался. Голос у него в голове исказился от помех – тот же самый голос, который он слышал по полицейской рации. Коридор поплыл, перед глазами появились темные пятна. Маркус слышал у себя в голове шум церковного собрания, миллион бормочущих голосов.

Когда с моим дитем будет все кончено, можешь поиметь ее, если захочешь, Маркус. Можешь трахнуть весь город, если захочешь. Мужчину, женщину, ребенка, мой господь не будет тебя осуждать. Что для ложного бога грех, в нашей вере – добродетель.

Он прислонился к стене, пытаясь унять бушующие в голове волны. Живот крутило.

У меня есть лишь один вопрос, Маркус. Будешь ли ты страдать ради меня? Будешь ли чтить Старые Обычаи и исполнять мою волю?

Маркус побрел вперед, тщетно пытаясь справиться с накатывающей тошнотой. Когда он пересек порог спальни, к горлу подступил комок непереваренного завтрака.

Оззи Белл лежал на кровати голый и прикованный наручниками к стойкам. Его безжизненное тело, подобно свитку из плоти, покрывали вырезанные на коже кровавые символы. На краю кровати стояла, наклонившись вперед, обнаженная Сьюзан Прюитт, в то время как ее брат Зик трахал ее сзади. С каждым толчком она стонала. По губам у нее текли ручьи черной жижи.

– Можешь поиметь ее следующим, – ухмыльнулся Зик, шлепнув по голой заднице Сьюзан с такой силой, что змея, выколотая у нее на бедре, заплясала от удара. – Она вся твоя, если будешь страдать ради нас.

Сьюзан подняла голову и улыбнулась, обнажив вымазанные в грязи зубы.

– Я не могу… – успел лишь произнести Маркус, прежде чем полностью утратил дар речи. Зик слез с сестры и приблизился к двери. Маркус потянулся к кобуре, нащупал рукоять пистолета и вскрикнул от ужаса, когда Зик Биллингс положил руку ему на лицо.

– Сможешь, – сказал Зик.

6

Чак Типтри постучал в парадную дверь старого дома Имоджин и стал ждать, слушая приглушенные шаги и голоса внутри. Вытянув шею, оценивающе посмотрел на следы вандализма, о котором Джек сообщил двумя днями ранее. На досках крыльца все еще просматривались пятна красной краски, и хотя осколки стекла были убраны, полиэтилен, которым Джек затянул разбитые окна, уже успел порваться. От легкого дневного ветерка внутри трепетали занавески.

Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на часы и поцокал языком. От этого старого дома ему было не по себе и раньше – еще до кончины Имоджин и последовавших событий. Когда они с Джеком были детьми, он всегда просил играть во дворе, а не в доме. Этот особняк казался ему каким-то неправильным, вызывал мурашки – как поход в церковь, – будто там ему было не место.

«Ты же клялся, что никогда больше не вернешься сюда, – сказал он себе. – А еще клялся, что никогда больше не увидишься с тем профессором».

Но вот он снова здесь, по просьбе доктора Бута. Чак корил себя за то, что взял трубку. В прошлый раз он просто ничего не знал, но сейчас оправдания не оставалось. Он был таким же упрямым, как и вся его родня, хотелось ему это признавать или нет. Сделал карьеру благодаря своему исключительному упрямству, даже когда шансы были против него.

Из-за открывшейся двери показалось покрытое синяками лицо Джека.

Чак ахнул.

– Что, черт возьми, с тобой стряслось?

– Встретился с матерью. Кстати, привет. – Джек криво улыбнулся. Чак изумленно таращился на израненное лицо брата, на темные отметины на горле. – Послушай, объясню позже. Входи уже в дом. Кофе готовится. Приедет Стеф, тогда и приступим.

– Хорошо, – сказал Чак, неохотно переступая порог. В воздухе все еще держался затхлый запах старого дома, но было кое-что еще. Что-то несвежее, вроде фрукта, который вот-вот испортится или уже испортился. Чак проследовал за Джеком на кухню, где у стойки стоял и наливал себе кофе уже знакомый ему человек.

Чак замер, не зная, что сказать. А что он мог сказать? Их последняя встреча оказалась далеко не приятной, и, если б не Имоджин, он был уверен, что все обернулось бы насилием. Хотя прошло несколько месяцев. Может, все уже изменилось. А может и нет. В любом случае Чак был ошеломлен, обнаружив на экране телефона имя старого профессора. Возможно, именно поэтому он все-таки ответил – из-за неверия или даже шока.

Доктор Бут повернулся, удостоил Чака небрежным кивком и полез в карман за серебряной фляжкой. Подлил содержимое в кофе.

– Хотите немного, мистер Типтри?

– Нет, спасибо.

– Джек?

Джек сперва покачал головой, но передумал и кивнул.

– Возможно, поможет расслабиться.

– Молодец, – доктор Бут плеснул бурбона Джеку в кофе и закрутил крышку на фляжке. – Спасибо, что пришел, Чак.

Трое мужчин стали молча потягивать кофе. В тесной кухоньке стоять им было неловко.

– Итак… – начал Джек, – ребята, как насчет того, чтобы рассказать мне, откуда вы знаете друг друга?

Чак усмехнулся.

– Да, док. Предоставлю вам такую возможность.

Профессор Бут хмуро посмотрел на него, делая очередной большой глоток приправленного спиртным кофе. Чак с нетерпением стал ждать, когда с языка старика сорвутся слова. Как много знает Джек? Рассказал ли ему доктор Бут о ритуале, в подготовке к которому Имоджин провела последние годы своей жизни? Или об отношениях, которые у них были последнее десятилетие?

«Возможно, нет», – решил Чак. Наблюдая за Джеком и профессором, он чувствовал, что не ошибается. Джек никогда не умел скрывать свои чувства, и если бы он знал, что профессор помогал Имоджин, то, скорее всего, доктора Бута сейчас не было бы на этой кухне.

Двойной сигнал запирающейся машины отвлек их внимание.

Джек поставил кружку с кофе.

– Думаю, это Стеф. – Он бросил на Чака и профессора обеспокоенный взгляд и направился к входной двери. – Может, вы двое сможете разобраться со всем этим дерьмом, хм?

Чак кивнул, глядя, как его брат выходит из комнаты, после чего встретился взглядом со стариком.

– Ему известно про вас с Джини?

Доктор Бут закрыл глаза и вздохнул. Лицо у Чака вытянулось.

– Вы что, солгали ему, мать вашу?

– Да. Я пытался защитить его. Как это сделала бы Джини.

– Джини была чокнутой, Док. Знаю, вы любили ее, но, черт возьми, она спятила, и это стоило ей жизни.

– Нет, – пробормотал профессор Бут. Он одним глотком допил свой кофе и поморщился. – Тут ты заблуждаешься, Чак. Именно поэтому я вызвал тебя сюда. Именно поэтому тебе не стоило отказываться от содержимого моей фляжки.

Чак покачал головой. «Невероятно», – подумал он. Провел рукой по волосам и нервно заерзал.

– Мы пришли сюда в первую очередь потому, чтобы разобраться со всей этой колдовской чушью. Мать вашу, вы же человек науки, – Чак посмотрел в сторону прихожей, ожидая появления Стефани. – К тому же я думал, вы изменили свое мнение.

Доктор Бут открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут в комнату вошла Стефани Грин. Следом за ней появился Джек.

Она игриво пихнула Чака в плечо.

– Давно не виделись.

– Да уж, – сказал Чак, выдавив улыбку. – Рад, что ты здесь.

– Я тоже, – произнес Джек. Он открыл шкаф и достал с полки кружку. – Профессор Бут и Чак, помимо всего прочего, собирались объяснить мне, откуда они знают друг друга.

Чак и доктор Бут переглянулись. На этот раз профессор не стал мешкать, и Чак был благодарен старику за то, что тот заговорил.

– Хорошо. Я все объясню. Но сперва, думаю, нам всем следует присесть. Мне нужно много чего рассказать, а времени у нас мало.

7

После смерти матери Райли пытался справиться с ужасами реальности с помощью грез. Увеличивающаяся пропасть между ним и отцом, нарастающее отвращение к Стауфорду, с его благосклонностью по отношению к спортсменам, лицемерие местных жителей на воскресных службах. Фантазии неоднократно спасали Райли от реальной жизни, утешали в сумеречные часы, когда он давал волю слезам.

В своих грезах Райли Тейт воображал себя антигероем, плохим парнем с золотым сердцем из какого-нибудь голливудского блокбастера. Он был режиссером собственного фильма и его звездой.

В этих фантазиях Райли с помощью своего искусства боролся с лицемерием Стауфорда. Боролся с угрожавшими ему хулиганами, вроде Джимми Корда, с взрослыми, вроде отца и завуча Майерса. Со всем режимом, управляющим социальными классами Стауфорда, – и играл по своим собственным правилам. Он никогда не делал домашних заданий, проваливал ежедневные контрольные и все же сдавал экзамены. Он всегда брал верх над всем, что вставало у него на пути, справлялся с непреодолимыми препятствиями и, несмотря на статус аутсайдера, продолжал побеждать. Его хвалили за усилия, но он отвергал похвалу истеблишмента.

Райли был спасителем и грешником, неблагополучным подростком и вундеркиндом. И в конце фильма спасал девушку. С годами личность девушки менялась, но с тех пор, как он пошел в среднюю школу, эту роль играла Рэйчел Мэтьюз. Она была героиней его вымышленного сценария, отважной противоположностью антигероя. Девушкой с другой стороны баррикад, чья любовь растопила его замерзшее сердце.

Прелесть фантазий заключалась в том, что, когда фильм заканчивался и начинались титры, Райли всегда мог запустить его заново, изменяя все, что считал нужным. До того как он всего час назад выскочил из окна своей спальни, в картине часто показывалась его полуночная поездка на велосипеде к дому Рэйчел. Но сюжет претерпел изменения, и сейчас монтаж отражал обстоятельства, в которых оказался Райли.

Теперь действие происходило днем, велосипед сменился отцовской машиной. Даже когда Райли ехал в район Рэйчел – роскошный жилой комплекс, известный как Форест-Хиллз, – он грезил о том, чем закончится этот новый фильм. Он все равно покажет Стауфорду ошибочность выбранного городом пути. И, что более важно, все равно спасет девушку.

Но сегодня Райли обнаружил, что как бы сильно ни изменил сюжет, ему все равно придется столкнуться с суровой правдой: реальность гораздо менее привлекательна, менее дружелюбна и гораздо, гораздо менее снисходительна.

Когда Райли Тейт остановил машину, то сообразил, что задержал дыхание, поэтому медленно выдохнул. На лужайке перед домом Мэтьюзов горел небольшой костер из веток и листьев. Шлейф серого дыма лениво поднимался в воздух. В переднем дворе стояла голая Лаура Мэтьюз, содрогаясь от хохота и исторгая черную жижу себе на трясущуюся от судорожных телодвижений грудь. Она держала в руках Библию и вырывала по одной страницы.

– Любит, не любит, любит, не любит…

Рядом с ней раздевался Дон Мэтьюз. Он снял с себя штаны цвета хаки и бросил в костер. Жена протянула ему одну вырванную страницу, которой он обернул свой эрегированный член. Мастурбируя, Дон Мэтьюз задрал вверх голову и закричал:

– Его воля и Старые Обычаи неразделимы, аллилуйя!

– Аллилуйя! – воскликнула Лаура, вырывая из огромной Библии пачку страниц и бросая их в костер. Огонь одним махом поглотил их.

«Бога здесь нет», – подумал Райли, вспоминая все воскресенья, которые проводил в отцовской церкви, слушая сказки, написанные давно умершими людьми. Даже если Он существует, сейчас Его здесь нет. А может, и не было никогда.

Резкий шлепок отвлек его от жуткого ритуала, происходящего возле машины. Глаза Райли метнулись вперед. Сердце у него екнуло.

Перед машиной, положив руки на капот, стояла Рэйчел Мэтьюз. Она улыбалась, демонстрируя почерневшие зубы. Что-то серое извивалось у нее на уровне верхней десны. Сперва ощупало воздух, затем выпало изо рта и приземлилось с глухим шлепком на капот.

– Ты приехал спасти меня, – сказала она. – Но я уже спасена, Райли. Я страдала ради спасения, и ты тоже сможешь.

– Нет. Черт побери, нет.

Рэйчел двинулась вокруг машины к водительскому окну. Прижалась лицом к стеклу. Из ноздри у нее выдавилась черная жижа и заскользила по поверхности. Глаза у Рэйчел горели голубым огнем.

– Все в порядке, Райли. Я покажу тебе Старые Обычаи. А потом мы сможем быть вместе. Я позволю тебе поцеловать меня, если хочешь. А еще ты можешь поиметь это тело. Хочешь трахнуть меня? Я буду твоей, если ты будешь его.

В любое другое время, при любых других обстоятельствах, Райли позволил бы своим гормонам взять над собой верх, но не сегодня. Не сейчас. Той Рэйчел Мэтьюз, которой он восхищался, о которой мечтал, больше не существовало. Ее украла темная скверна, которая теперь бушевала в теле девушки.

– Это твой парень, дорогая? – Дон Мэтьюз подошел к краю лужайки, рассеянно онанируя оторванной страницей, в то время как из его светящихся глаз капали черные слезы. Он заглянул в разбитое пассажирское окно. – Он останется на ужин?

– Нет, пап, не похоже. – Рэйчел подмигнула Райли. – Если только ты не захочешь. Почему бы тебе не присоединиться к нам? Я хочу показать тебе Старые Обычаи, Райли. Ты должен познать их, как твой отец и как его отец до него. Это твое право по рождению.

Голос Рэйчел изменился. Утробный, клокочущий из-за черной жижи внутри, он напоминал тот жуткий призыв из радиоприемника. Райли положил руку на стекло, глаза жгло от слез.

– Мне очень жаль, Рэйч. – Его голос был трескучим, как сухие, опавшие ветви деревьев. – Возможно, мне не стоило той ночью целовать тебя. Возможно, это было слишком поспешно и я все усложнил. Извини, что поторопился. – Он проглотил сухой ватный комок в горле. – Но я только что… потерял свою подругу. Я буду скучать по тебе.

Райли не стал ждать, когда она ответит. Он нажал на педаль газа и ехал, пока не выбрался из района обратно на шоссе Камберленд-Фолс, и не нашел пустырь возле старого стауфордского автокинотеатра.

Слезы хлынули из глаз, грудь вздымалась так сильно, что заболел пресс, легкие наполнились огнем. Сперва мать, затем отец, а теперь Рэйчел. Он втянул в себя воздух, задержал, подождал, когда всхлипы пройдут, и быстро выдохнул.

«Один, – подумал он. – Совсем один, кроме…»

Телефон. Как можно быть таким глупым? Он был настолько охвачен желанием сбежать от отца и найти Рэйчел, что забыл о Стефани. Райли вытащил телефон из кармана. Значок аккумулятора мигал красным. Зарядки осталось меньше пяти процентов. У него был пропущенный вызов, и он вспомнил про вибрацию в кармане во время поездки по своему району.

– Как же глупо.

Он прослушал сообщение Стефани и кивнул. Дом Джека – особняк старой Имоджин Тремли. Стауфордской ведьмы. Его двоюродной бабки. Все знали, где она жила, и если он поедет по Стауфордской объездной, опоясывающей город, то скоро будет там.

Через несколько минут Райли вернулся на дорогу, исполненный решимости найти новую концовку для фильма, проигрывающегося у него в голове.

Глава девятнадцатая

1

– Что он знает о кончине Джини? Полагаю, ты ему не сказал.

Когда слова старика дошли до него, Джек встретился глазами с Чаком, сидящим напротив за обеденным столом. Лицо Стефани вытянулось от шока. Она почти инстинктивно положила руку на руку Джека – успокаивающий жест, который он оценил бы при других обстоятельствах.

– Чак? – Джек уставился на брата, тщательно взвешивая вертящиеся на языке слова, а затем повернулся к профессору: – Что вы имеете в виду?

Чак положил локти на стол.

– Черт возьми, Тайлер, она не хотела, чтобы он знал.

– Мы уже переступили эту черту, молодой человек.

– Не нужно было мне связываться с вами двумя. К черту, я пас. – Чак начал подниматься со стула.

Джек ударил кулаком по столу, заставив Стефани вскрикнуть.

– Сядь. Ты никуда не пойдешь, пока не объяснишь, что за хрень происходит, Чак. И вы тоже, Тайлер. – Он бросил взгляд на Стефани. – Ты хоть понимаешь, о чем они говорят?

Она покачала головой.

– Я без понятия, как и ты.

– Отлично. Кто-нибудь просветит меня?

– Ладно, – вздохнул Чак. – Только пойми, Джек. Джини не хотела, чтобы ты знал.

– Не хотела, чтобы я знал что?

– Что она умирала.

Между ними воцарилась холодная тишина, пока Джек переваривал слова Чака. Тиканье часов в коридоре заполнило дом, усиливая просачивающийся в комнату страх. Каким-то абсурдным образом Джека это откровение совершенно не удивило. Он часто подозревал, что она не говорила правду о своем здоровье. Всегда очень быстро меняла тему телефонного разговора либо приукрашивала ответы на его вопросы по электронной почте.

Нет, больше всего задевало желание брата все скрыть от него. Даже если Имоджин и не хотела говорить Джеку правду о своем здоровье, он все равно имел право знать.

– Надо же. Ладно.

– Послушайте, – начал Чак, – у меня была обязанность перед клиентом…

Стефани фыркнула.

– Хватит, Чак. Прекрати.

– …удовлетворить ее желания, как она того требовала…

– Стеф права, – сказал Джек. – Просто прекрати, Чак. Мне нужна минутка.

Джек отхлебнул кофе, наслаждаясь теплом бурбона в этой смеси, и осушил кружку. Разгоревшийся в желудке огонь заглушил крики в голове, суставах и спине. Но не унял боль в сердце. Выпивка туда не доставала.

– Умирала как? Мне сказали, что у нее был сердечный приступ. – Джек нахмурился, сверля взглядом Чака. – Он сказал мне, что у нее был сердечный приступ.

– Так и есть, – вздохнул доктор Бут. Он снял очки и рассеянно вытер линзы краем рубашки. – Отчасти это правда. Он не лгал, но… послушай, сынок, это непросто.

Стефани покачала головой.

– Пора вам все выложить. Вам обоим.

Джек кивнул.

– Послушайте даму.

Чак открыл рот, снова закрыл и жестом указал на старика. Слово взял профессор Бут.

2

– Я тебе не все рассказал вчера, сынок. Я виноват в том, что замалчивал правду. Мы с твоей бабушкой были довольно близки. – Доктор Бут вытер глаза трясущейся рукой. – Боже, она всегда говорила о тебе, о людях, с которыми ты встречался, о местах, где показывал свои работы. Всегда пела тебе дифирамбы. Любила тебя больше всего на свете. И я любил ее. Пару раз просил ее выйти за меня замуж, но она мне отказала.

Джек улыбнулся, застигнутый врасплох проявлением стариковских эмоций. На лице профессора отразилась нежность, которой там раньше не было. Нежность и чуточку меланхолии. Джек знал, что такое разбитое сердце, сожаление о том, что не сказал того, что хотел, тысячи ночей, проведенные в размышлении над каким-нибудь поворотным моментом, гадая, что могло случиться по-другому, какие слова надо было сказать так, чтобы все изменить. Профессор любил ее, – Джек понял это и удержался от того, чтобы ободряюще взять его за руку.

Вместо этого он прочистил горло и спросил:

– Почему же?

– Потому что она была замужем за своим изысканием. Все то дерьмо, которое произошло в церкви, когда вы все еще были детьми. Она придерживалась мнения, что твой отец наложил на нее проклятие, до того как все случилось. Она умерла, пытаясь повернуть его вспять. Спустя все эти годы, сынок, она по-прежнему пыталась защищать всех вас.

Тайлер наблюдал, как она собирает припасы, которые он приготовил для нее, продолжая говорить себе, что это безумие, что это опасно. Продолжая верить, что сможет отговорить ее. Но ты же знаешь. Если Джини ставила перед собой какою-то цель, то уже не отступалась.

Не отступилась и на этот раз. Ни когда он умолял ее переосмыслить свое решение, ни во время поздних вечерних прогулок по окрестностям, когда она рассказывала о своих планах, о подготовке, которую ведет, о страданиях, которым подвергнется.

На обеденном столе были разложены различные предметы: два контейнера с солью, упаковки свечей, коробок спичек, белый мел, литр красной краски, несколько мешочков с благовониями, бутылка дешевой текилы, небольшая банка из-под кофе, наполненная землей с горсткой извивающихся где-то внутри выползков. Посреди стола, подобно адской доминанте, возвышался идол, за которым Имоджин посылала Тайлера больше десяти лет назад. Его глаза мерцали даже при дневном свете. Профессор старался не смотреть слишком долго на эту жуткую вещь.

– Ты не забыл шалфей? Не вижу его здесь.

– Не забыл, – пробормотал Тайлер, отодвигая в сторону упаковку свечей. Под ней лежал пучок шалфея, завернутый в полиэтиленовый пакет. – Вот.

Имоджин посмотрела на него здоровым глазом. В это утро она не надела свою глазную повязку, и он напомнил себе об этом, поскольку рядом с ним ей было комфортно. У него не хватило духу сказать ей, что вид ее поврежденного глаза заставляет его нервничать и вызывает мурашки.

– Тогда, думаю, это все. Спасибо, любовь моя.

Она улыбнулась, и он забыл про глядящее на него мертвое око. Ее улыбка все исправила. Он положил руку ей на плечо и притянул к себе. Когда она обняла Тайлера, мир перестал существовать для него, и на мгновение он забыл о ее мрачном плане. Остались лишь они вдвоем, одни во всей вселенной, совершенно одни. Это было все, чего он когда-либо хотел. Все, в чем когда-либо нуждался.

Тайлер поцеловал ее в лоб.

– Джини, пожалуйста.

– Дорогой, мы уже все обсудили. Я – последняя, кто остался, и доктор Паркс дал мне меньше трех месяцев. Рак пожирает меня заживо. Если я не сделаю это сейчас… – Имоджин отступила от него, держа его за руки. – Я делаю это ради Джеки. Ради детей. Он собирается вернуться, чтобы закончить начатое, Тайлер. Если не я, то кто?..

Он опустился на колени, сжав руки Имоджин так крепко, что она ахнула. На глаза у него навернулись слезы – в молодые годы это его смутило бы, но теперь все было по-другому. Пришла пора отчаяния. Ему было нужно, чтоб она услышала его. И если смиренность сможет пробить стену решимости, которую она построила вокруг себя, если он сможет отложить этот ужасный план еще на день, то, возможно, найдет способ спасти ей жизнь.

– Джини, дорогая, пожалуйста, послушай меня. Пожалуйста. От твоего недуга есть лечение…

– Химиотерапия не улучшает качество жизни…

– А я не могу смотреть, как ты жертвуешь своей жизнью понапрасну.

Имоджин выдернула руки из его ладоней, ее бледное лицо окаменело. Она стиснула зубы и вытерла слезу со здорового глаза.

– Глупости. Это так ты обо мне думаешь? После стольких лет считаешь, что я сумасшедшая, как и все остальные в этом клятом городке?

Тайлер откинулся назад, перенося вес с больных коленей.

– Нет, дорогая, я вовсе не это имел в виду. Ты же знаешь, что я так не считаю. Я просто… не могу смириться, что ты вот так понапрасну жертвуешь своей жизнью. Откуда ты знаешь, что это вообще сработает?

– Я не знаю. – Она собрала контейнеры с солью и повернулась к подвальной двери. – Но я должна верить, что это сработает. Ради Джеки.

– А что если не сработает?

– Тогда моя поджелудочная сгниет, и я вместе с ней.

Джек нахмурился.

– Рак поджелудочной железы?

Доктор Бут кивнул.

– Поздняя стадия. Она теряла вес, и я наконец уговорил ее пойти к врачу. После некоторых анализов тот сказал, что жить ей осталось меньше трех месяцев.

Слова профессора повисли в воздухе, и Джек вспомнил свой последний телефонный разговор с Бабулей Джини. Он предложил ей полететь в Нью-Йорк. Она никогда не была там, и он хотел показать ей достопримечательности – Рокфеллер-центр, статую Свободы, галерею, где были представлены некоторые из его работ, – но она не воспользовалась этой возможностью, что в то время показалось ему странным, но теперь все встало на свои места. Внутри у него образовалась пустота, поглощая разум.

– Она убила себя?

Эти слова, пока вертелись на языке, вызывали странное ощущение, но произнесенные вслух показались гадкими и оскорбительными. Бабуля Джини не стала бы убивать себя. Никогда. Она ценила жизнь. И многие годы пыталась научить его этому. Жизнь у тебя только одна, – говорила она ему много раз, – так что извлекай из нее максимум пользы. Он принял этот указ близко к сердцу и старался жить по нему, как мог. Мысль о том, что его бабушка так легко рассталась со своей жизнью, не давала ему покоя.

– Что ж, – произнес Чак, – отчет коронера был сформулирован четко: она действительно умерла от сердечного приступа, несмотря на позднюю стадию рака и… опасную ситуацию, в которой оказалась.

– Это не ответ на мой вопрос, Чак. – Джек посмотрел на профессора. – Что она делала в подвале, Тайлер? – Он снова повернулся к Чаку. – Что она делала? Какое «проклятие» пыталась разрушить?

Чак скрестил руки и посмотрел в глаза профессору.

– Тут давайте уже сами, без меня.

– Это будет более уместно, – сказал Тайлер, – если рассматривать цель. Результат нам уже известен.

Тайлер пожалел, что не устоял перед любопытством в тот день, когда она появилась в его аудитории. До тех пор Тайлер Милфорд Бут пребывал в счастливом неведении.

Он имел достойную работу, был уважаем в своей области, способствовал лучшему пониманию древних культур. У Тайлера было все, чего он хотел – по крайней мере, он так считал, – до того дня, как в его жизни появилась эта прекрасная седовласая королева. Она открыла дверь к чему-то большему и гораздо более загадочному, чем любая древняя культура, которую он изучал за свою карьеру. И он, исполненный наивного любопытства, последовал за ней в темное запределье.

Тайлер вырос, полагая, что оккультизм – это фарс, слово, которое приписывают гадалкам и так называемым экстрасенсам, еще один способ заставить дурака расстаться с деньгами. За те недолгие годы, что они были знакомы, Имоджин Тремли показала ему, что оккультизм – это не только мошенничество на вере, но и еще один метод понимания этой реальности и последующей, какой бы та ни была.

После того, чему он стал свидетелем в храме под Кэлвери-Хиллом, любопытство, наконец, преодолело страх, присущий его костям, крови и душе. Одного взгляда на тьму было недостаточно; Тайлеру нужно было понять или, по крайней мере, уловить концепцию, с которой он мог бы увязать увиденное.

Так началось его партнерство с одноглазой стауфордской ведьмой, связь, которая переросла из дружбы в любовь, вечно балансирующую на грани одержимости для обоих: он – из-за жажды ревностного служения ей, она – из-за треклятого стремления защитить внука от его отца.

Все, что Джини рассказала ему о Джейкобе Мастерсе, всплыло у него в голове, когда он спускался в подвал, следуя за ней по пятам, словно наказанный щенок.

Он проклял меня в тот день, Тайлер. Я предала его. Все мы предали, и он связал свою смерть с нашими жизнями. Разве ты не понимаешь? Смерть ради жизни, и жизнь ради смерти. Когда мы уйдем, он вернется. И никто в этом жалком городишке не сможет остановить его. Теперь я – последняя, кто остался. Я должна найти способ победить в его же игре.

Имоджин включила в помещении свет. Старые коробки и контейнеры для хранения были отодвинуты от дальней стены, пол подметен. Она поставила свои пакеты и повернулась к нему.

– Тайлер… если собираешься стоять здесь и осуждать меня, лучше б ты сюда вообще не приходил. Меня почти всю жизнь осуждали в этом ужасном городе. Я не потерплю такого от тебя.

– Ты убегаешь от мертвеца. Его больше нет. Его нет уже тридцать лет, а ты все еще позволяешь призраку преследовать себя. Теперь ты собираешься… – он трясущейся рукой указал на сумки. Фляжку оставил дома, и теперь его нервы больше чем когда-либо требовали ее. – Послушай, Джини, он уже забрал столько жизней. Почему ты хочешь позволить ему забрать еще одну?

Она присела, поморщившись от резкого хруста в коленях, и стала рыться в полиэтиленовых пакетах.

– Все те умники, как и ты же, до сих пор ни черта не слушали, что я говорила. – Имоджин вытащила из коробки кусок мела и принялась рисовать на полу круг. Закончив, она встретилась с Тайлером взглядом. – Даже после того, что ты видел там внизу, ты по-прежнему не веришь мне.

– О, ради бога… – Он замолчал, наблюдая, как она выводит на полу следующий круг. «Не то чтобы я тебе не верю, – хотел сказать он. – Дело в том, что я чертовски боюсь столкнуться с этим». Яма под Кэлвери-Хиллом открыла ему глаза на вещи, которые никто – в первую очередь он сам – никогда не должен был видеть. Он будто поднял камень и обнаружил под ним извивающихся насекомых, и теперь не мог отрицать их существование. Они были там всегда и будут еще долгое время после его приближающегося конца. Признать то, что он увидел в тот день, означало согласиться с тем, что все слова Имоджин были реальностью.

Имоджин закончила второй круг, поднялась на ноги и принялась рисовать на стене третий.

– Жаль, что я раньше с тобой не познакомился, – пробормотал он.

– Мне тоже жаль, старик. Мне тоже.

Он улыбнулся, чувствуя себя жизнерадостным и слабым одновременно, с переполненным, но изношенным сердцем. Ее было не отговорить. Он всегда знал это, но не мог смириться, цепляясь за надежду, что его любви будет достаточно, чтобы изменить ее мнение.

«Старый эгоистичный ублюдок», – сказал он себе. Если она во всем права, Стауфорду понадобится его ведьма. А находящемуся где-то в другой точке мира удачливому молодому человеку понадобится бабушка. Несмотря на весь хаос, царящий во вселенной, ничто не оставалось более постоянным, чем решимость бабушки защищать своих детей. Он не мог с ней спорить, знал, что не стоит даже пытаться.

– У тебя круги неправильные. – Он пересек помещение, порылся в пакетах и достал моток веревки. – Я думал, тебе это может понадобиться. Привяжи ее к одному концу куска мела. Вот, я покажу тебе…

– Мы потратили час на рисование конфигурации. Круги для тела и разума – на полу, один круг для души – на стене. Догматы того, что она называла путем «правой руки», чтобы противодействовать проклятию Мастерса, относящемуся к пути «левой руки».

Джек кивнул, мозаика, наконец, начала складываться.

– Значит, те символы на ее надгробии и в записной книжке, которые были помечены как «очищающие руны»…

– Верно, – продолжил профессор, – они использовались в ритуале очищения от проклятия, которое Мастерс наложил на нее.

– Теоретически, – сказал Чак и собирался уже что-то добавить, когда Стефани бросила на него хмурый взгляд, велев заткнуться.

– Она изучала различные дисциплины магии, исследовала учения Кроули и Ордена Золотой Зари, принципы герметизма и природу баланса в хаотической вселенной. Я изо всех сил старался не отставать от нее, но она всегда была на шаг впереди. Постоянно говорила об отсканированных изображениях старых гримуаров, которые нашла в Интернете. Некоторые из них были еле читаемы, некоторые появились на заре книгопечатанья, но я был уверен: она знала, что делает. – Тайлер отхлебнул из фляжки, запрокинул голову и вылил в рот последние капли бурбона. – Конечно же, это было ошибкой. Если честно, я не знаю, понимала ли она, что произойдет. Правда.

Стефани положила руку на руку Тайлера.

– Расскажите нам, что случилось.

Ноздри защекотало от запаха благовоний. Имоджин бродила кругами по подвалу, размахивая в каждом углу дымящимися пучками сушеного шалфея. Тайлер заканчивал зажигать свечи, стараясь не нарушить их положение, пока Имоджин сверялась со своими записями, чтобы убедиться в правильности конфигурации. Когда все было готово, они отступили назад и оценивающе посмотрели на выполненную работу.

Три круга, которые они нарисовали на полу и стене и окружили зажженными им свечами, заполнили ряды рун. Круг тела, в центре которого лежала горка земли с выползками, опоясывало кольцо из соли. Вокруг открытой банки горели ароматические палочки, отгоняющие едкий запах. Имоджин поставила идола в центр горки, чтобы тот служил грубым олицетворением темного существа, обитающего в земле под Кэлвери-Хиллом. Его глаза освещали комнату бледно-голубым сиянием.

Нарисованный мелом на стене и обведенный темно-красной краской круг символизировал душу. Тайлер хотел спросить, что должна символизировать краска, но решил, что лучше ему не знать.

Последний круг представлял разум, и размещался на полу, рядом со стеной, между кругами тела и души. Четыре точки на окружности были отмечены очищающими рунами.

– Где текила?

Он сунул руку в пакет и извлек бутылку с янтарной жидкостью, купленную с нижней полки местного винного магазина. Имоджин взяла ее, осмотрела этикетку и отвинтила крышку. Отпила.

Тайлер смущенно фыркнул.

– Разве это не для ритуала?

– Не совсем, – ответила Имоджин, морщась, когда мерзкая жидкость обожгла ей горло. – Это для моих нервов. Не знаю, как все пойдет. Хочешь немного?

Эта идея Тайлеру не очень нравилась – текила никогда не шла ему на пользу, – однако, бегло взглянув на странные символы на полу, он передумал и взял бутылку. Вкус дешевого спиртного целиком соответствовал его стоимости. Язык у Тайлера онемел, в желудке разгорелся пожар, и старый профессор тут же пожалел о выпитом. Имоджин рассмеялась над выражением его лица, взяла у него бутылку и сделала еще один глоток.

– Как такая элегантная дама, как ты, может пить подобное пойло?

– Иногда на меня находит, профессор Бут. – Она одарила его улыбкой, закрыла бутылку крышкой и повернулась к нарисованной конфигурации. – Думаю, мне нужно приступить к работе, хм?

К горлу у Тайлера подступил сухой комок. Он хотел отговорить ее, повторить множество причин, по которым он был против того, чтобы она проходила через ритуал. Но уверенность в ее взгляде подтвердила ответ, который, как он уже знал, она даст. Стал бы он спорить или умолять, результат был бы одинаковым. Вместо этого Тайлер решил провести их последние мгновения в объятиях, поэтому обхватил ее руками и притянул к себе. Поцеловал в лоб, в последний раз вдыхая сладкий аромат ее волос.

– Я люблю тебя, Джини. Надеюсь, ты знаешь это.

– Знаю, – прошептала она. – Извини, что не смогла дать тебе того, чего ты хотел.

Все в порядке, – хотел он сказать ей, но эти слова показались ему неправильными. Ничего не в порядке. Он никогда не согласился бы на такое – но ничего не станет ей портить или усложнять.

Имоджин отступила от него на шаг, окинула взглядом и положила руку ему на щеку.

– Мне было приятно провести с тобой все эти годы.

– Мне тоже. – Из глаз у него потекли слезы. Не было смысла пытаться скрывать их. Имоджин вытерла ему щеку большим пальцем руки и улыбнулась.

– Чак позаботился о моих делах. Помнишь, что я просила тебя сделать?

Он помнил. И хоть ему совершенно не хотелось оставлять Джеку результаты ее исследований, он выполнит ее пожелания.

– Когда все закончится, – сказал Тайлер, – я заберу идола и запру его в твоем бюро. Затем позвоню Чаку.

Имоджин кивнула.

– Он позаботится об остальном.

Она шагнула к кругу разума и начала раздеваться, обнажив серию темных татуировок на плечах и вдоль позвоночника. Это были те же очищающие руны, которые украшали пол, отмечали четыре части круга, и они же вскоре должны были украсить ее надгробие.

Тайлер попытался отвести взгляд, но понял, что не может. Несмотря на все ее изъяны, морщины, обвисшую кожу и темные возрастные пятна, в его глазах она была прекрасна. Имоджин собрала длинные серебристые волосы в пучок и застенчиво улыбнулась ему. Двадцать лет назад этот взгляд заставил бы его вспыхнуть огнем. Даже сейчас в сердце прошла искра, но в этой старой развалюхе почти не осталось топлива.

– Когда я войду в круг, – сказала Имоджин, – то уже не смогу выйти. Граница будет опечатана. Что бы ни случилось, не пытайся вытащить меня отсюда.

Он кивнул, хотя и не без колебаний. Она рассказала ему обо всем, что нужно сделать для подготовки, но не сообщила, что произойдет во время самого ритуала. Он понятия не имел, чего ожидать. И как бы сильно ему ни хотелось убежать в ужасе, он обнаружил, что ему любопытно то, чему он станет свидетелем.

– Тайлер, – резко произнесла она. – Я серьезно. Не нарушай печать.

– Не буду.

Имоджин кивнула, сделала вдох и шагнула в центр круга.

Стефани улыбнулась.

– У Бабули Тремли были татуировки?

– Да, – ответил профессор Бут. – Несколько, вдоль всей спины. Она ждала, когда он переедет.

Джек с ухмылкой покачал головой.

– Раньше она постоянно говорила о том, что тело человека является его храмом.

Стефани подняла руку, демонстрируя этнический рисунок, выколотый вокруг запястья.

– Нет ничего плохого в прославлении твоего храма, Джеки.

– Верно, – сказал профессор. – В ее случае это были дополнительные меры предосторожности. Она верила, что очищающий ритуал сработает, но ей нужно было продемонстрировать свою убежденность. Татуировки были лишь началом. Она постилась три дня. Полное очищение тела, в том числе от лекарств. Она была бойцом. Представить не могу, какую боль она испытывала. Рак уже выедал ее изнутри. Она думала, что может скрыть это от меня, но я знал. Видел, как она стискивала зубы, когда двигалась. Слышал, как втягивает в себя воздух, чтобы сдержать боль. – Старик снова потянулся за фляжкой, но остановился, вспомнив, что она пуста. Вместо этого, чтобы не нервничать, сплел пальцы. – Представить не могу, какую боль она пережила, когда все начало происходить по-настоящему.

Тайлер сидел у подножия подвальной лестницы и наблюдал за медитированием Имоджин. Он догадывался, что именно это она делает, сидя в центре круга, скрестив ноги, наклонившись вперед и раскачиваясь. Пламя свечей колебалось в такт ее движениям, и на какое-то время Тайлер стал дышать с такой же частотой, как она, следя, как вздымается и опадает ее грудь.

Снаружи солнце пересекло небо, а пение птиц постепенно сменилось стрекотом сверчков в меркнущем свете дня. Тайлер дважды поднимался наверх, чтобы опорожнить мочевой пузырь, и всякий раз, когда возвращался, видел Имоджин в прежнем сидячем положении. Она продолжала раскачиваться, глубоко дыша. С каждым разом тени становились все длиннее, сдерживаемые мерцанием свечей и сиянием, исходящим от идола.

Лишь на рассвете она заговорила, другим голосом и на другом языке.

Здесь в своем пересказе профессор потерпел неудачу, не сумев воспроизвести произнесенные ею слова, и преуспел лишь в описании звуков, исходивших из ее горла: гортанный гул в такт дыханию, сопровождаемому неприятным хрипом, как бывает при легочном застое. Глубокий клокочущий звук разносился волнами, усиливаясь по мере того, как она раскачивалась на месте. Пламя свечей, пульсируя в такт хриплому голосу, вспыхнуло максимально ярко, когда она выплюнула из легких комок черной земли. Тот стек по стене, образовав лужицу.

Тайлер поднялся на ноги, желая вырвать ее из круга, но от страха не мог пошевелиться. Свечи потускнели, их пламя стало медленно гаснуть из-за притока воздуха, но он не видел, откуда дует ветер. Когда их свет померк, лазурное сияния идола заполнило помещение, окутав все дымкой. Едкий прогорклый смрад земли и навоза наполнил комнату, вытеснив запах благовония и ударив в ноздри с такой силой, что Тайлер едва сдержал тошноту.

Имоджин ахнула, поперхнувшись, когда внезапная боль охватила тело. Пронизываемая страшными судорогами, она задрожала, обхватив себя руками. Ее обнаженная спина выгнулась, кожа туго натянулась на костях, татуировки на плечах и вдоль позвоночника закровоточили. По спине заструились черные ручьи, собираясь в лужу на полу, растекающуюся до внешней границы круга.

Из круга, нарисованного на стене, исходило красное свечение, смешиваясь с синей дымкой, источаемой идолом, наполняя комнату жутким светом. Тайлер прислонился спиной к стене, сопротивляясь нахлынувшим ощущениям, и в беспомощном ужасе наблюдал, как его дорогая подруга, его любовь, его сокровище, подвергается воздействию вызванной ею же космической силы.

Имоджин вскрикнула от боли, когда ее тело оторвалось от пола и поднялось в воздух, подобно кукле, с безвольно повисшими по бокам руками. В круге у нее под ногами собирались в лужу темные ручьи крови, просачиваясь через трещины в фундамент.

Тайлер хотел подбежать к ней, освободить от невидимого пленителя, но появившийся из стены кошмар заставил его прирасти к месту. Нарисованный круг принялся крутиться вокруг своей оси, словно запирающий механизм; при этом красное свечение становилось все ярче, одолевая дымку, испускаемую идолом. Круг вращался, с каждым витком погружаясь в стену, прокладывая себе путь в невероятное пространство, из которого с потоком спертого воздуха вырвался коллективный вздох.

– Боже мой, – прошептал Тайлер, поднося ко рту трясущуюся руку, чтобы подавить крик. Из отверстия на него глядела вселенная – космос, полный глаз, сфокусированных на обнаженной королеве, левитирующей перед ними. Из портала вырвался приглушенный шум голосов, в основном говоривших на том же языке, что и Имоджин во время медитации.

В каждом утробном звуке слышалось столкновение космических тел, рождение и смерть планет, превращение звезд в новые, образование черных дыр неизмеримой массы. Звуки, льющиеся из разлома, представляли собой неотфильтрованную, неопределимую и мучительно хаотичную вселенную. Там не было ни порядка, ни воздуха, которым можно дышать, ни времени, в котором можно думать. Была лишь суть человеческого существования, внезапно крохотная по сравнению с великим масштабом всего остального, но удостоившаяся аудиенции у чего-то более древнего, более мудрого.

Чего-то беспристрастного.

Чего-то ползающего по вселенской паутине, дергающего за нити судьбы, когда ему было угодно.

В предсмертные мгновения Имоджин подняла голову, чтобы посмотреть в бесконечность.

– Очисти эту безымянную душу, что внутри меня, и даруй мне жизнь за пределами жизни! – Резкая вибрация пронзила воздух, сотрясая дом до самого фундамента, потолочные балки протестующе застонали. Красный свет померк, и Имоджин, облегченно вздохнув, произнесла свои последние слова: – Какая я вверху, такой буду и внизу.

3

Джек сидел, скрестив руки, и слушал, как слова профессора переходят в рыдания. Он хотел разозлиться, чувствовал, что имеет на то полное право, но также испытывал такую глубокую печаль, что, слушая плач старика, сам не смог сдержать слез. «Он любил ее, – подумал Джек. – Бабуля Джини всегда умела проникнуть в сердце».

Но такой истории от ее возлюбленного он не ожидал. Даже после того, как он всю жизнь мучился кошмарами, даже после выводов, к которым пришел со Стефани и Райли накануне вечером, он не ожидал услышать об этой другой стороне своей бабушки. Он даже не злился на нее за скрытность – вовсе нет. Больше его поражало то, что ей удавалось утаивать такое все это время, но даже в этом случае он не был удивлен.

Пока Стефани утешала старика, Джек поднялся наверх и собрал свои вещи. Чак удивленно выгнул бровь, когда Джек положил на стол записную книжку Имоджин.

– Что это?

– Помнишь ключ, который она оставила для меня? Он отпирал ее старое бюро, стоящее наверху. В нем было это. – Джек придвинул к нему записную книжку.

Чак открыл ее, прочел надпись на первой странице.

– Значит… она вела альбом для вырезок? Про нас и про то, что случилось? Я не…

– Там было еще вот это. – Джек поставил в центр стола усмехающегося идола.

Лицо у Чака вытянулось и побледнело. Он отодвинул свой стул и вскочил.

– Твою ж мать! Он не настоящий. Он… Он мне снился. Я его придумал. Он… Нет, мужик. Не может быть. – Чак попятился, пока не уперся в стену, едва не уронив фотографию в рамке с покойным дедом Джека. Идол, чьи пустые черные глазницы источали голубое свечение, молча сидел и ухмылялся, словно ребенок, которому известен некий страшный секрет.

– Он настоящий, – тихо произнес Джек. – Важно, чтобы сейчас мы все это усвоили.

– Джек прав, – сказала Стефани. – То, что в тот день случилось под церковью – черт, и даже то, что происходило в предшествующие годы, – все это было на самом деле. Мы говорили о кошмарах, Чак. Это не просто страшные сны. И ты понимаешь это. Знаю, что понимаешь.

Чак сполз на пол, качая головой, не в силах отвести взгляд от жуткой штуковины на столе.

– Я не могу с этим согласиться. Ладно, он был вырезан из камня, и наш спятивший отец поклонялся ему. Но это не значит, что все остальное дерьмо реально. Джини была сумасшедшей, она… – Лицо у него вытянулось, когда он встретился взглядом с Джеком. – Прости, Джек. Да, я взял у нее деньги. Она заплатила, чтобы я привел ее дела в порядок, чтобы все устроил, чтобы подергал за нужные ниточки. Я не задавал вопросов, да и кто стал бы? Она же была Стауфордской ведьмой. Когда она умерла, до нее никому не было дела, кроме нас наверное.

– Может, и так, – сказал Джек, – но это ничего не меняет. Не меняет ни того, что случилось, ни того, что происходит сейчас. Даже если бы профессор не позвонил тебе, это сделал бы я. Потому что тебе нужно кое-что знать.

Стефани снова заняла свое место и повернулась лицом к Чаку.

– Мы думаем, что тот тип, который в пятничную ночь похитил тех двух мальчиков, это наш отец.

Чак рассмеялся и снова покачал головой.

– Это безумие. Послушай себя, Стеф. Уж от кого, но от тебя я не ожидал, что ты ударишься во всю эту вудуистскую чушь.

Джек взял записную книжку и бросил брату под ноги.

– Все там, Чак. Что говорила моя бабушка? Смерть за жизнь? Там есть всякое дерьмо про лунные ритуалы, что-то, что связывало отца с нашими бабушками и дедушками. Когда они все умерли, он восстал при свете первой полной луны. – Джек присел перед Чаком и открыл страницы с описанием ритуала. – Здесь все, о чем рассказал нам Тайлер. Связывающие ритуалы, жизнь и смерть, соединенные с помощью лунных циклов. В пятничную ночь было первое полнолуние после смерти Бабули Джини. В пятничную ночь, когда пропали те мальчишки… – Он жестом указал на Стефани. – В скольких милях от Девилз-Крика они находились? В пяти? Или трех? Недалеко от Холли-Бэй.

Она кивнула.

– Райли рассказал нам…

– О, здорово. Райли рассказал вам. – Чак пародийно вскинул вверх руки. – Мятежный, косящий под гота сын проповедника, который боготворит тебя и сделает что угодно ради твоего одобрения, рассказал вам, что якобы наш мертвый отец вернулся с того света, чтобы испортить церковной группе турпоход? Я тебя умоляю, Стеф. Этот ребенок жаждет внимания и готов на все, чтобы его получить. Ты слишком слепа, чтобы увидеть это, поскольку ты для него стала кем-то вроде второй матери.

– Какой же ты засранец, Чак.

– Довольно. – Голос профессора прервал их спор, и все повернулись к нему, как отруганные дети. – У нас нет на это времени. – Он указал на идола. – Чак, хочешь верь, хочешь нет, но эта штуковина настоящая. То, что случилось в церкви, не было сном, но то, что происходит сейчас, это очень похоже на кошмар. И могу вам сказать – как бы мне ни страшно это признать – я считаю, что Джини была права.

Чак фыркнул.

– Ну да, конечно.

Тайлер проигнорировал его.

– Я пришел сюда сегодня утром только для того, чтобы рассказать Джеку о том, что нашел. – Он повернулся к внуку Имоджин и вздохнул. – Моя совесть взяла верх надо мной, сынок. После того, как ты ушел вчера, я не мог не задаться вопросом, была ли она права? Сработал ли ее ритуал? Поэтому этим утром я пошел навестить ее могилу. Имоджин там больше нет.

Джек побледнел.

– То есть как это ее там нет?

– Я имею в виду, что на месте ее могилы сейчас яма, а гроб взломан. Она выбралась оттуда.

В комнате повисла тишина, в воздухе ощущался скептицизм, который обычно царит на церковных скамьях. Джек пытался высмотреть на лице профессора намек на улыбку, но запавшие глаза доктора Бута и его отрешенный взгляд говорили о том, что он не шутит.

Чак нарушил тишину, громко фыркнув.

– Что ж. С меня хватит. – Он вскочил на ноги и вытащил ключи из кармана. – Джек, Стеф, приятно было повидаться. Доктор Бут, жаль, что не могу сказать вам того же. Что насчет меня, то я сейчас вернусь домой и сделаю вид, что этой гребаной встречи никогда не было.

Он сделал не более пяти шагов от столовой, когда из-за двери подвала донесся сухой хриплый смех. Он замер, затем резко развернулся.

– Что, черт возьми, это было?

– Это моя мать, – прошептал Джек. И Стефани и Чак повернулись к нему, ошеломленные. – Она пришла искать идола. И получила бы его, если б не появился Тайлер.

– Господи, – прошептала Стефани. – Я думала, она заперта в психиатрическом отделении Баптистской региональной больницы.

– Так оно и есть, – сказал Чак. Он жестом указал на синяки на шее у Джека и на запекшуюся кровь вокруг ноздрей. – Как ты называешь это в своей работе, Джек? Перформанс? Или типа того.

– Стеф права, – сказал Джек. – Ты засранец, Чак.

Чак вздохнул и в знак извинения поднял вверх руки.

– Ладно, это было грубо. Прости. Но подумайте о том, что вы все говорите. Только потому, что этот идол настоящий, не означает, что наш отец жив и разгуливает вокруг. Мы все видели, как он словил пулю. Боже, как я мог бы такое забыть? – Чак принялся расхаживать взад-вперед перед столом, выстраивая свою линию защиты по одному кирпичику логики зараз. Он напомнил Джеку напуганного зверя. – Итак, твоя мать сбежала из больницы. Я скорее поверю в это, чем в ту чушь про ритуалы, проклятия и возвращающихся к жизни мертвецов. Это реальность, верно? Стауфордский страшила не живее, чем Стауфордская ведьма.

Джек прикусил язык. «Заносчивый засранец», – подумал он и собирался возразить, когда Стефани сделала это за него. Она зарядила Чаку такую пощечину, что на щеке у того отпечаталась ее ладонь.

– Ты – неверящий придурок. Твой дед не таким тебя воспитывал. Какого хрена! Джек же твой брат.

Снизу донесся ликующий хохот, такой громкий, что задрожал фундамент дома. Хохот, с которым дети Девилз-Крика были хорошо знакомы по их повторяющимся кошмарам. От одного этого звука вставали дыбом волосы на теле. Он был сродни холодному воздуху в студеную зимнюю ночь, настолько холодному, что перехватывало дыхание.

Этот голос не принадлежал Лауре Тремли.

– Не ссорьтесь, дети. Придите, покажитесь мне.

4

Меньше чем в миле оттуда, Райли Тейт, сидящий за рулем отцовской машины, сбавил скорость до каких-то несчастных пяти миль в час. Его поездка по городским окраинам, по Стауфордской объездной прошла без происшествий, что дало ему время успокоиться и немного передохнуть после недавнего кошмара.

Когда он свернул с объездной дороги и направился на запад по Брейерсбург-роуд, следы скверны стали заметнее, и сердце у него сжалось, когда он понял, как далеко она распространилась. Миля за милей, дом за домом, он все больше видел тот самый голубоглазый ужас, от которого сбежал в другом конце города. Фигуры, облаченные в самодельные мантии, шли рука об руку по обеим сторонам дороги, направляясь на запад, к центру города. И взрослые, и дети совершали свое нечестивое паломничество, движимые все той же разлагающей силой.

«Интересно, папа делает то же самое?» Он всегда считал своего отца своего рода роботом, живущим по книге, не имевшей для мальчика смысла. Проводящим больше времени в рабстве у невидимой всевидящей сущности, чем с собственной семьей.

До болезни Джанет Тейт каждый вечер проводила с Райли. Они обсуждали его домашние задания, говорили о том, как он провел день, о том, какие книги он читает или какую музыку слушает. Джанет не разделяла его интересов, но и не сторонилась их. В отличие от отца, который тратил больше времени в попытках навязать людям свой образ мышления, свой образ веры.

Райли так увлекся прошлым, что едва не пропустил поворот на Стэндард-авеню. Теперь до особняка старой дамы Тремли было рукой подать – сразу за поворотом, на вершине холма – но толпа людей, собравшихся на улице, заставила его сбавить скорость. Там были мужчины и женщины, мальчики и девочки разных возрастов. Облаченные в самодельные мантии, они шли, взявшись за руки, посреди улицы. Они пели хором старый церковный гимн, тот, который он уже пару раз слышал в отцовской церкви.

– Дайте мне ту старинную веру, дайте мне ту старинную веру…

Райли стал медленно нажимать на газ, но толпа перед ним уплотнилась. Он задержал дыхание, пытаясь сдержать нарастающую в груди панику и надеясь, что никто из них не заметил его присутствия.

– Привет, мистер Тейт.

Райли вскрикнул от удивления и ударил по тормозам. Завуч Майерс просунул голову в разбитое окно и ухмыльнулся. Густые ручейки черной жижи стекали у него изо рта и капали на пассажирское сиденье, как горячая смола. На лбу вспучилась вена.

– Я забуду прошлое, сынок, если будешь страдать ради меня. Будешь? Будешь страдать ради господа? – Вена на лбу лопнула с тошнотворным хлопком. Капля черной жидкости выступила из раны, а следом наружу вылез червь. Еще парочка покрытых такой же вязкой жижей появилась из-под глаз мужчины. – Ну же, мистер Тейт. Позвольте научить вас Старым Обычаям.

Райли не стал ждать, когда из горла у него вырвется крик. Он нажал на педаль газа, и машина рванула вперед, тараня пораженную скверной толпу. Молодая женщина, завернутая в покрытую черными пятнами ткань, упала на капот и взмыла в воздух. Маленький мальчик, которого она держала на руках, врезался в лобовое стекло, отчего оно покрылось трещинами, и отскочил с глухим стуком. Зараженная кровь ребенка залила правый бок машины подобно густому ежевичному джему. Райли наконец дал волю рвущемуся наружу крику. Хриплый вопль страха, отвращения и ярости наполнил его рот горьким привкусом желчи и жаром ненависти.

Живот у него скрутило, когда седан, проехавшись по упавшим телам, вновь оказался на асфальте. Паникуя и почти ничего не видя от слез, Райли замедлился лишь раз, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида. Толпа продолжала наступать, перешагивая через тела тех, которых он задавил, пение стало еще громче. Некоторые смеялись в облаке выхлопного газа.

Райли смотрел на них в зеркало заднего вида, пока не увидел, как из толпы появился завуч стауфордской школы. Лицо Дэвида Майерса было рассечено, лоскуты кожи поддерживали торчащие из черепа черви. Перед тем как он отвернулся, Райли показалось, что из зияющего рта мужчины высовываются темные пальцы.

– Аллилуйя, – распевал он. – О, дайте мне ту старинную веру.

Райли сглотнул привкус желчи и нажал на газ.

5

– Ах, мои маленькие агнцы. Не стесняйтесь. Придите, покажитесь мне.

Джек спускался первым по подвальной лестнице, почти ожидая увидеть своего отца. То, что он помнил о Джейкобе Мастерсе, навсегда укоренилось в сознании. Темный голубоглазый призрак преследовал его во снах большую часть жизни. Мысль о том, что Джейкоб поджидает там, внизу, в темноте, вместе с Лаурой, казалась не такой уж и неправдоподобной.

Но когда он добрался до площадки и включил свет, там была лишь его мать, все еще привязанная к опорной балке. Глазницы окружала голубая аура, по щекам струились темные слезы, а из одной ноздри торчало и извивалось что-то черное. Увидев их, Лаура улыбнулась. Изо рта у нее вывалился комок черной грязи.

– Я скучал по вам, мои агнцы. Время вас пощадило.

Стефани ахнула и зажала рукой рот.

– Что с ее голосом?

– Это не она, – прошептал Джек. Он повернулся к Чаку, замершему у подножья лестницы. – Ну как, похоже на перформанс?

– Джек, я…

– Малыш Чак, вечный скептик. Помню, когда я в первый раз ласкал твой крошечный член, ты пытался меня остановить. Я сказал тебе: «Не беспокойся, маленький агнец. На то есть воля господня». И знаешь, что ты мне сказал?

Чак сморгнул слезы.

– Я не верю тебе.

Лаура Тремли откинула голову назад, упершись затылком в балку, и расхохоталась.

– Ты помнишь все остальное, что я сделал с тобой там, в темноте, пока господь наблюдал за нами? Ты потом не мог сидеть несколько дней.

– Гребаная сука, – взревел Чак. Он бросился вперед и наотмашь ударил Лауру. – Ты – не он. Ты – не он!

Из носа у Лауры потекла черная жижа. Из ноздри выскользнул длинный темный червь и, извиваясь, пополз в тень. Она подняла глаза и рассмеялась.

– Ты все еще сомневаешься в силе своего отца, дитя. Лучше б я вскрыл тебя во славу нашего господа и съел твои кишки. – Она закатила глаза. – Я все еще могу это сделать, если другие мои дети не доберутся до тебя первыми.

Чак сжал кулак и собирался уже замахнуться, когда профессор перехватил его руку. Тайлер покачал головой.

– Это действительно он? – спросила Стефани, сдерживая слезы. Она шагнула вперед, не решаясь подойти ближе, но и не в силах устоять на месте. Это был зверь, от которого они сбежали много лет назад, говорящий через своего самого верного слугу, плененного и выставленного на всеобщее обозрение. Стефани остановилась у ног Лауры и присела перед ней.

– Отец?

– Малышка Стефани. Не самая моя любимая дама, но близко к тому. Ты всегда устраивала скандал, когда я вел тебя в храм. В отличие от твоей сестры Сьюзан. Вот она была хорошим маленьким агнцем.

Стефани изо всех сил пыталась сохранить самообладание.

– Как такое возможно?

– Когда господь говорит через меня, я говорю через его последователей, ибо я – его апостол. Ты могла бы принадлежать моему стаду, дитя. Как и твоя сестра Сьюзан или твой брат Зик. Даже твой брат Бобби увидел свет. То же случится и с вами.

Джек присел рядом с сестрой, утешающе обнял ее.

– Чего ты хочешь, Джейкоб?

– Ты зовешь своего папочку по имени, это не делает тебе чести, Джеки. Я хочу того, чего хотел всегда. Чистого мира, рая на земле. Я хочу распространить семена Эдема и освободить моего господа из его подземной темницы. Хочу того, что пообещал твоей еретичной бабке в тот день, когда она убила меня. Хочу крови и огня. – Взгляд Лауры переместился на старика. – И я хочу то, что ты украл у меня.

Профессор Бут встретился с пылающим взглядом Лауры, его решимость угасла, по дряхлому телу пробежала заметная дрожь. Он отступил от Чака к стене. Смех Джейкоба рвался изо рта Лауры вместе с комьями земли.

– Я слышал, как в тот день ты входил в мой дом, учитель. Слышал, как ты нащупывал путь в темноте. Ты узрел природу бога и даже не понял этого. Все это образование не принесло тебе много пользы. – Лаура закрыла глаза и сделала вдох, наслаждаясь прогорклым запахом, разносящимся по помещению. – Я знаю, что идол моего господа здесь. Я послал мою возлюбленную вернуть его, и она сделает это. Маленькое изваяние, изображающее голодного ребенка. И что это за бог, если он не голоден? Я – его апостол, его слуга. Я дам моему господу то, чего он хочет. Дам ему кровь, которой он жаждет, а взамен он даст мне мир, которого хочу я. – Лаура вытянула шею в сторону подвального окна и вздохнула. Черные вены, расходящиеся от глаз, углубились, заставив треснуть кожу. – Мои дети были заняты. Пока вы ссорились, я готовил Стауфорд к расплате, которую он заслужил. Скоро, очень скоро я закончу начатое. А потом будет создано мое идеальное царство страдания, аллилуйя…

Автомобильный сигнал вспугнул их, три коротких гудка раздались одновременно с визгом шин останавливающейся машины. Джек вскочил на ноги. Стефани последовала за ним, приблизившись к подвальному окну. Встала на цыпочки и выглянула наружу.

– Это машина Бобби.

Все вместе они поднялись по лестнице наверх, желая оставить позади сводящие с ума отцовские проповеди. Снаружи стояла под углом «акура» Бобби Тейта, остывающий двигатель тикал. Райли Тейт сидел на краю водительского сиденья, скрючившись, его рвало на землю. Стефани первой подошла к нему, потрясенная тем, что обнаружила за рулем своего племянника, а не брата. Она успокаивающе положила мальчишке руку на спину, нашептывая, что все в порядке и что с ним все будет в порядке.

Чак обошел машину сбоку и обменялся недо-уменными взглядами со Стефани, когда увидел мальчика.

– Райли, – сказала Стефани. – Дорогой, где твой папа?

– Его больше нет, – прохрипел Райли. Он вытер рот и сморгнул слезы. – Теперь папа один из них.

– Один из кого? – спросил Чак.

Мальчик поднялся на ноги и указал вниз с холма. Толпа пораженных скверной соседей маршировала по Стэндард-авеню к дому стауфордской одноглазой ведьмы. Джек Тремли подошел к краю подъездной дорожки, прикрыв глаза от солнца, и посмотрел вниз с холма. Внутри у него будто зашевелилась холодная змея.

– Один из них, – произнес Райли.

Глава двадцатая

1

Один из них. Стауфорду эта фраза была хорошо знакома. Уважаемые члены стауфордской элиты, семьи, поколениями жившие в этом городе, и даже отец Райли в какой-то степени, сделали все возможное, чтобы похоронить эту часть городской истории. Но если бы им пришлось копать у основания Мэйн-стрит, по которой теперь маршировали Джейкоб Мастерс и его дети, они нашли бы в земле гнойный нарыв, покрытый тонким слоем почвы и камня и готовый лопнуть.

Они обнаружили бы, что сами основы Стауфорда построены на хрупких отношениях «их» и «других», отношениях, извращающих христианские идеалы, которые они якобы отстаивали. Обнаружили бы трещины в строительном растворе, многолетние слоистые отложения, рубцовую ткань в камне, образовывавшуюся из-за отказа каждого поколения посмотреть в лицо порочной правде, лежащей в основе поразившего Стауфорд некроза.

До сегодняшнего дня, если бы вы спросили кого-нибудь в городе, они сказали бы, что единственным объектом разногласий в Стауфорде была сгоревшая в 1983 году лесная церковь. Да и почему бы они стали говорить что-то другое? Об этом позаботились поколения, закрывавшие глаза и безразлично молчавшие. История постоянно становится жертвой сторонников ее пересмотра, особенно в такой эхо-камере, как Стауфорд, штат Кентукки.

Правда заключалась в следующем: порочная история города началась не в Девилз-Крике. Не со сгоревшей церкви, не с церемониального группового самоубийства и не с шести выживших детей.

Она началась с игры в покер, когда город был разбужен посреди ночи жаждущей самосуда толпой, и яростного осуждения пылким проповедником всех причастных.

2

Джейкоб Мастерс думал об этих истинах, когда покидал разум Лауры Тремли и воссоединялся со своими детьми на улицах города, сделавшего его семью изгоями. Шепот, прозвучавший из-под земли, воспламенил его ненависть к упадку этого города, его лицемерию, его лжи. Более тридцати лет он пролежал в бездействии в неглубокой могиле, пока мир над ним продолжал меняться. И в то время, когда он был заключен в оболочку своего разлагающегося тела, господь прошептал ему:

Они забыли тебя и твою ненависть. Ты должен напомнить им, Джейкоб.

И он напомнит. Лишь Джейкоб хранил в памяти отцовскую проповедь об откровении и возмездии, которое в одно воскресное утро ждет паству недалеких лицемеров. Лишь Джейкоб помнил причину ярости старика.

Его дети шагали по Мэйн-стрит, распевая старые гимны, одновременно разбивая окна и поджигая Вавилон. Он остановился на углу Мэйн и Третьей улицы, глядя на здание, ранее известное как отель «Хинкли». Сейчас там располагались пивоварня и пивная, место, где грешники пили, отравляя храмы своих тел. Он с гордым ликованием наблюдал, как мальчик, из глаз которого текли черные слезы, разбил стеклянную дверь и пролез через образовавшийся проем.

Фундаменты здесь прогнили, под кладкой текла черная река греха. Он слышал приглушенное бормотание из недр времени, отголоски призраков, потерявших свои жизни одной ночью 1919 года. Он слышал хриплый пьяный смех мужчин, играющих в покер одной теплой субботней ночью. Слышал их шаги, когда двое из них, спотыкаясь, вышли из отеля «Хинкли», завернули за угол и направились к железнодорожным путям напротив Депо-стрит.

Джейкоб пошел по их стопам, вырвавшись из яростно поющей толпы, созданной им самим. Там, через улицу, возле склона, ведущего к рельсам, этих мужчин взяли на мушку двое чернокожих. Только эти были вовсе не чернокожие – сейчас Джейкоб знал это. Еще один секрет, дарованный ему могилой, был раскрыт в космическом пространстве смерти и вселенной. Нет, это были двое белых, которые за неделю до этого прибыли в город по железной дороге в поисках работы, но обнаружили, что большая часть рабочих мест занята небольшой чернокожей общиной. Они узнали, что в субботу вечером в отеле идет игра в покер, и решили, что будет неплохо, если им достанется часть выигрыша.

Они вымазали себе лица машинным маслом, выпачкали одежду, чтобы походить на парочку никчемных ниггеров, и стали ждать, когда навстречу им выйдет один или двое пьяных игроков.

Джейкоб попробовал воздух на вкус своим кожистым языком, вдохнул запах дыма. Он полагал, что отцовский крестовый поход был безрассудным, учитывая время и место, но без него общение Джейкоба с богом никогда бы не состоялось. Пути Господни неисповедимы.

Пьяные игроки, которых в ту ночь ограбили под дулами пистолетов, вернулись в отель и рассказали друзьям о том, что произошло. За этим последовал постыдный акт трусости и страха, мнимого расового превосходства и белого невежества. Через несколько часов ночь заполнили крики мужчин, женщин и детей, выгнанных из домов толпой рассерженных белых мужчин.

Джейкоб слышал призрачные отголоски зреющего заговора, возмущенные высказывания. Что-то слишком много в Стауфорде развелось чернокожих, да и вообще, какой от них прок? Они должны были помогать, пока белые мужчины воевали, но Великая война, продлившаяся почти год, закончилась. Мужчины вернулись домой, и им нужна работа. Стауфорд – «белый» город, и меньше всего нужно, чтобы какая-то кучка чернокожих мутила воду, женилась на их женщинах, отнимала их работу и буянила по выходным. Они должны знать свое место – и это место не здесь.

Когда Джейкоб вернулся на Мэйн-стрит, он услышал, как под ней журчит река греха, ибо здесь черная бездна была глубока, как нигде. Эти улицы были вымощены поверх крови невинных, где людей секли и избивали, пока те шагали в сторону депо. Там их погрузили в вагоны для перевозки скота и отправили на юг, в Чаттанугу. Тех немногих, кто попытался бежать, либо застрелили, либо линчевали на мосту через Лэйн-Кэмп-Крик.

Пламя окутало шпиль Первой баптистской церкви оранжево-черным облаком. Толпа заулюлюкала, вскинула руки к небу, скандируя «Аллилуйя», и Джейкоб присоединился к ней. Да сгорит их храм. Там было застелено их ложе греха. Так пусть же возлежат они на нем.

На следующее утро после чистки те же люди, которые пролили невинную кровь, вошли в двери Первой баптистской церкви, заняли свои места и стали изображать перед отцом Джейкоба праведников. Турмонд Мастерс слышал, что они сделали, слышал, что они даже подожгли маленькую церквушку за городом, которую чернокожие использовали для поклонения, и его ярость была ни с чем не сравнима. Следуя страсти в своем сердце, преподобный Турмонд Мастерс прочитал другую проповедь, про обещания адского огня и серы, и откровение снизошло на тех, кто сознательно отвернулся от учения Христа.

«Аминь», – говорили они, согласно кивая головами. Турмонд Мастерс, с дрожащими руками и мокрым от пота лбом, ударил кулаком по кафедре и воскликнул: «Вы все убийцы в доме господнем!»

Те люди, те белые мужчины, которые изгнали из города целые семьи за цвет их кожи, были не просто убийцами. Это были землевладельцы, частные предприниматели, выборные должностные лица. Они были на стороне общественного мнения, занимали более высокие посты, чем местный священник, и они позаботились о том, чтобы в то влажное воскресное утро 1919 года Турмонд Мастерс прочитал в Первой баптистской церкви свою последнюю проповедь.

Он был изгнан, как Адам и Ева были изгнаны из Эдема. Дурное семя, которое вскоре пустило корни в лесной глуши за городом. Он заявил, что там, среди деревьев, к нему воззвал глас Божий. И, нашептывая направление, привел его к земляному холму, одиноко стоящему посреди прогалины. Бог сказал ему построить храм для Его детей. И добрый Турмонд Мастерс, истово верующий, сделал, как велел ему Господь.

Так была основана Божья церковь Святых Голосов, стены которой были благословлены во имя отца, сына и святого духа. Десятилетиями они молились и пели ложному небесному богу, порицая упадок стоящего за лесом Вавилона. Пастор Турмонд проповедовал, что скоро в Стауфорд придет расплата, расплата в виде крови и огня, которые дождем прольются с небес. Божье возмездие людям, изгнавшим их единственный голос чистоты и разума.

Джейкоб помнил отцовские проповеди и помнил стауфордское презрение. Он – один из тех безумных трясунов-святош. Его отца выгнали из города. Он – один из них.

В глазах стауфордских семей он всегда был одним из них. И после многих лет следования по отцовским стопам он наконец услышал голос, по которому тосковал. Голос исходил не из облаков, звезд или с другой стороны небес. Нет, этот голос исходил снизу, успокаивая боль израненной души.

Горящий шпиль Первой баптистской церкви обрушился и в порыве пламени исчез из поля зрения. Радостные крики толпы наполнили воздух.

Джейкоб Мастерс улыбнулся. Их храм горел. И их всех ждет то же самое.

3

Звон бьющегося стекла и смех разбудили Скиппи. Он открыл глаза и растерялся, обнаружив, что находится не в комнате стауфордского дома престарелых, а в каком-то городском переулке. Группа бледнолицых детей окружила его, глядя с веселым любопытством.

Скиппи сел и поморщился. Тело ныло от сна на груде мешков с мусором. В голову просочились воспоминания о прошедшей ночи. Он пошел на одну из своих ночных прогулок по городу и уснул. Гулял слишком долго и устал.

Один из детей шепнул что-то на ухо другому. Оба посмотрели на него и захихикали.

Он не узнавал их. Все дети, с которыми он подружился много лет назад, уже выросли, с тех пор директор начальной школы вежливо попросил его больше не посещать игровую площадку. К тому же с этими было что-то не так. Глаза у них были странными и голубыми, из них текли черные слезы, похожие на мазут.

– Привет, – произнес он, надеясь не отпугнуть детей. Он собирался спросить их, не хотят ли они поиграть в футбол консервной банкой, когда маленькая белокурая девочка с косичками и вымазанной в крови мордашкой кинула ему в лицо гальку. Скиппи вскрикнул, схватившись за голову.

– Больно же!

Дети захихикали.

– Он не такой, как остальные.

Скиппи потрогал себе лоб. Кончики пальцев испачкались к крови, рана пульсировала болью. Он сморгнул слезы и растерянно посмотрел на детей.

– Зачем вы так? Я же ничего вам не сделал?

Маленький мальчик в грязном комбинезоне поднял кусок асфальта. Бросил его, попав Скиппи в щеку.

– У него все еще идет кровь, – сказал мальчик. – Он все еще может страдать во имя бога.

«Что-то с ними не так», – подумал Скиппи, морщась. Он с трудом поднялся на ноги, вскрикнув от боли в артритных коленях, и прижался к кирпичной стене в надежде, что страх заставит детей оставить его в покое.

Высокая девчушка в рваных джинсах и грязной рубашке протянула руку и коснулась его щеки. Провела пальцами по курчавой седой бороде. Она поджала губы, раздавив зубами торчащих изо рта червей.

– Бог говорит, что я могу трахнуть взрослого мужика, если захочу. – Она провела рукой себя по груди, расстегивая пуговицы рубашки. – Хочешь меня? Ты можешь поиметь меня, если будешь страдать ради этого. Можешь взять меня прямо здесь.

Скиппи Доусон закрыл глаза. Ему захотелось исчезнуть, захотелось вернуться в дом престарелых, захотелось не слышать больше тот голос, который звал его в ночь. Голос, звучащий из-под земли, из-под улиц, скандирующий: «Он жив, он восстал, он вернулся».

Черные вены под глазами девочки углубились, превратившись в трещины. Кожа двигалась, словно тектонические плиты, и рвалась, обнажая темные складки сухожилий. Когда девочка снова открыла рот, Скиппи увидел в нем пальцы. Темные пальцы, покрытые такой же маслянистой субстанцией, извивающиеся и подергивающиеся, тянущиеся наружу и хватающие воздух. Пытающиеся добраться до него.

Скиппи закричал, оттолкнулся от стены и прорвался сквозь толпу детей. Когда он приблизился к углу улицы, уши заполнил шум парада. Пение и ликование, запах дыма в воздухе, сирены, сигналы тревоги и звон бьющегося стекла. В замешательстве он оглянулся через плечо, ожидая увидеть, как дети бросаются за ним в погоню, но они остались там же, где стояли. Они улыбались ему, а глаза у них горели в тени переулка.

Когда Скиппи завернул за угол, то увидел мужчин и женщин, завернутых в простыни и шторы, их детей, облаченных в рваную одежду. Все были вымазаны в той же черной жиже. Они шли целеустремленно, распевая старый церковный гимн, и складывали свои Библии в огромную кучу на углу Первой улицы и Мэйн-стрит. Из разбитых окон банка «Уайтэкр» валил дым. На тротуаре под вой сигнализации кружились в танце полицейские.

– Гэри Доусон. Я видел тебя во сне, пока лежал в могиле, дитя. Позволь мне взглянуть на тебя.

Старик испуганно повернулся, услышав свое настоящее имя, произнесенное голосом, который так часто звучал в его снах. В течение многих лет после того, как Скиппи едва не погиб в мотоциклетной аварии, мертвый священник преследовал его.

– Могила никогда не теряет связи с тем, что ей принадлежит, – произнес Джейкоб Мастерс. – Кстати, мы могли бы быть братьями, ты и я. И в глазах господа ими и являемся.

– Ты мне снился, – прошептал Скиппи. – Ты – ненастоящий. Ты же умер.

– Так и есть. Разве я не умер, братья и сестры?

– Аллилуйя, преподобный! – Женщина в голубом банном халате щелкнула зажигалкой и подожгла груду Библий. Те вспыхнули оранжевым пламенем. Скиппи закрыл лицо от внезапной жары и сморгнул слезы.

– Что не так со всеми? Что ты с ними сделал?

– Я показал им пути моего господа, – ответил Джейкоб. – Показал им Старые Обычаи. Это – моя воля. И они неразделимы. – Он протянул руку. – Так ты присоединишься к нам, Гэри? Мой господь отвечает на молитвы. Мой господь исцелит твой разум, исцелит боли твоего стареющего тела.

Скиппи замешкался, обдумывая этот жест священника.

– Что я должен сделать? – Преподобный Мастерс улыбнулся и отступил назад, пропуская вперед вышедшего из толпы молодого человека. Скиппи засветился улыбкой.

– Мистер Грэви! Почему вы не на заправке?

Дэвид Гарви улыбнулся в ответ, обнажив почерневшие зубы. За нижней губой у него пряталось что-то извивающееся.

– Я уволился, Скип. Теперь у меня новая работа.

– Что это?

Дэвид вытянул из носа темное щупальце, намотал на палец и сунул Скиппи в рот, прежде чем старик успел запротестовать.

– Я заставляю других страдать во имя господа.

Преподобный Джейкоб одобрительно улыбнулся и зашагал по улице в направлении костра. Он присоединился к своим детям, когда те образовали круг вокруг разгорающегося огня, взялись за руки и принялись раскачиваться, распевая гимны своего господа. Даже в тот влажный и душный сентябрьский полдень этот жар был восхитительным.

4

Когда Синди Фаррис припарковалась перед радиостанцией, толпа была уже там. При виде этих людей у нее перехватило дыхание. Она насчитала как минимум двадцать человек. Мужчины, женщины и несколько детей, все облачены в странные мантии. Они образовали перед зданием полукруг и, держась за руки, распевали церковный гимн.

«Вот так это и происходит, – подумала она, вытаскивая из сумочки телефон. – Они наконец сломались. Я предупреждала Стеф, что это случится. Райан тоже предупреждал ее».

Она представляла себе, как воинственные деревенщины однажды появятся у дверей радиостанции с ружьями и Библиями в руках, потребуют, чтобы они перестали транслировать дьявольскую музыку. Вот только эти люди не были деревенщинами и в руках у них не наблюдалось винтовок или книг.

Один мужчина из толпы фанатиков оглянулся через плечо и улыбнулся. У Синди екнуло сердце.

– Райан? – Она опустила стекло и высунула в окно голову. – Райан, что ты делаешь? Что это?

Райан отделился от толпы и, протянув руки в знак приветствия, приблизился к машине.

– Это величайшая вещь, Синди. Истинное откровение. Бог, который не осуждает меня за мою сексуальную ориентацию. Все, что мне пришлось делать, это страдать.

Смрад гниющего компоста пропитал воздух, захлестнув Синди волной тошноты. Она сморщила нос и с трудом подавила рвотный рефлекс.

– Виктор не поверил мне, поэтому я помог ему понять.

На рубашке Райана темнело пятно, влажное и блестящее в свете полуденного солнца. Из ноздрей у него пузырилась вязкая жижа, и, когда он улыбнулся, Синди заметила что-то шевелящееся у него во рту, за языком.

О боже, меня сейчас стошнит. Она нашла свой телефон под перцовым баллончиком. Экран засветился, демонстрируя полную зарядку, но сигнала не было.

– Черт. – Она подняла телефон к потолку машины. – Давай же, черт возьми.

Райан продолжал стоять перед автомобилем, оценивающе разглядывая Синди словно какое-то животное.

– На Стауфорд идет очищение кровью и огнем. Оно уже началось. Разве ты не слышишь в звуке ветра музыку?

Она слышала. Казалось, кричал весь чертов город – ветер доносил вой сигнализации, стрельбу, странное пение. Что-то про старинную веру. Что-то про подземного бога и старую ложь наверху. Про еретиков и про то, как они будут гореть.

Синди подняла стекло, заглушив шум внешнего мира. Телефонный сигнал пропал, отключился с сегодняшнего утра. Если б ей удалось пробраться на радиостанцию, возможно, как-то запереться там, то она смогла бы послать в эфир сигнал о помощи.

Толпа фанатиков повернулась к ней, глядя на нее своими странными глазами. Райан постучал костяшками пальцев по капоту машины.

– У господа есть на тебя планы. Планы на всех нас. И ты сможешь стать частью этого. Все, что тебе нужно делать, это страдать.

– Нет уж, спасибо, – прошептала Синди. Она нажала на тормоз и завела двигатель. Из динамиков грянули Judas Priest, ударная волна музыки подстегнула Синди, и она включила задний ход. – Нужно было уже давно валить из этой помойки.

Чья-то рука пробила окно, осколки стекла брызнули ей в лицо и в салон машины. Пальцы вцепились в волосы и потянули наружу. Синди завизжала, царапая держащую ее руку, пытаясь высвободиться из захвата. Почувствовала, как рвутся волосы, и в момент слепого отчаяния потянулась за лежащим в сумочке перцовым баллончиком. Из аэрозоля вырвалась струя оранжевой жидкости.

Атакующий отпрянул, когда его светящиеся глаза обожгло словно огнем. Ухмыляясь, он выхватил баллончик из рук Синди и отплатил ей тем же, залив газом ей глаза.

Синди заорала, давя на педаль газа. Визжа шинами, машина рванула назад, через парковку. Перепрыгнула через бордюр и накренилась над насыпью.

Крича от боли и ужаса, Синди рванула руль, чтобы выправить траекторию машины, но инерция помешала ей. Автомобиль перевернулся набок и покатился по заросшему кудзу склону холма и столкнулся со скоплением ореховых деревьев. Синди лежала, зажатая под сиденьем, пытаясь дышать обожженным, распухшим горлом. Сознание покидало ее вместе с кровью, медленно сочащейся из раны в голове.

Через несколько минут нечестивцы, ведомые Райаном, спустились с холма. Ее страдание только начиналось.

5

Пока жители Стауфорда следовали капризам своего нового бога, одна безмолвная фигура пробиралась сквозь хаос незамеченной.

Для нечестивцев она ничем не отличалась от других резвящихся на улицах агнцев. Ее здоровый глаз источал такое же болезненное сияние. Одежда – украденная с бельевой веревки в северной части города, меньше чем в миле от кладбища Лэйн-Кэмп – была на размер больше и имела характерные пятна от жидкости, сочащейся у нее из носа, глаз и ушей. Бледность лица скрывал тонкий слой грязи и пыли, и если бы не серебристые волосы, зачесанные назад, любой, обративший на нее внимание, дал бы ей не больше пятидесяти.

Она сжимала в руке сложенный листок бумаги. Сквозь небольшую прорезь в его уголке была продета нитка. Другой ее конец был привязан к ее указательному пальцу – напоминание о том, что ей осталось закончить, и обещание, что она это сделает. Она была рада, что ее последнее желание было исполнено в точности.

За недели, последовавшие после ее смерти, мало что изменилось, разве что запах воздуха. Живые узнавали в нем не только смрад земли и компоста, но и тлена и медленного распада. Для нее это был запах могилы. Весь Стауфорд источал его, даже если местные жители еще этого не поняли. Но они поймут. И судя по всему, довольно скоро.

С вершины Гордон-Хилла она наблюдала, как пожары в Нижнем Стауфорде распространяются на север. Видела, как обрушился шпиль Первой баптистской церкви, слышала страшный звон упавшего с башни колокола. Где-то там, среди хаоса, ее противник ликовал, убежденный в своей победе.

«Тебе не хватает уверенности», – сказал он ей однажды. После того как она более десяти лет пробыла членом Божьей церкви, бросить семью было труднее всего на свете. Из-за этого она потеряла дочь, из-за этого едва не потеряла внука, и с тех пор в ночной тишине задавалась вопросом, что бы сделала по-другому, если б только набралась храбрости раньше.

Теперь все это не имело значения. Ей нужно было выполнить задачу. Джейкоб был где-то там, и, пока он считал трофеи своей временной победы, она тихонько проскользнет мимо него. Вернется туда, где начался этот кошмар, и навсегда закроет разлом.

Прежде чем отвернуться от города и продолжить свое паломничество, Имоджин Тремли посмотрела на горизонт в направлении своего дома. «Джеки, хоть бы ты был в безопасности».

Глава двадцать первая

1

Джек не был в безопасности. Толпа почти добралась до порога, фанатики шагали рука об руку по длинной подъездной дорожке к дому его детства. Они пели о своей религии, о славе своего бога; пели о чистоте страданий и почитании Старых Обычаев. Их голоса наполнили Джека всепоглощающим ужасом, которого он не испытывал в бодрствующем мире с тех пор, как жил ребенком возле Девилз-Крика.

– Идите в дом, – сказал Джек остальным. Стефани и Райли стояли рядом с «акурой» Бобби, с ужасом глядя на приближающуюся толпу. Чак остался стоять рядом с Джеком, глядя вниз с холма. Джек повернулся к нему: – Ты тоже, Чак.

– Это просто смешно, – прошептал Чак, таращась на толпу, отмечая их выбор одежды, песню, которую они пели. – Этого не может быть.

Джек схватил его за плечи и хорошенько встряхнул.

– Проснись, мужик. Ты мне нужен, понял? Если мы собираемся выбраться из этого вместе…

– Джеки Тремли! – воскликнул кто-то. Джек повернулся в сторону толпы. Перед ними стояло как минимум тридцать, возможно даже сорок человек, облаченных в импровизированные мантии. Лица у них были вымазаны черной грязью. Из центра вышел пожилой мужчина, глаза у него горели, спина была согнута, как карамельная трость. Половину лица покрывала рубцовая ткань. Восковой манекен, который держали слишком близко к огню, результат древней пересадки кожи.

Джек не узнал его. Сперва не узнал. Пока тот не заговорил отчетливо, на фоне воцарившейся тишины.

– Последний раз, когда я видел тебя, мальчик, ты был вот такого роста. – Мужчина поднес руку к бедру. – Конечно, тогда ты прятался за бабушкой.

«Не может быть», – подумал Джек, вспоминая ночь, когда возле их двери появились куклуксклановцы. Все они были одеты в белые мантии и те идиотские белые капюшоны, но он запомнил голоса. Он помнил мужчину, который загорелся, помнил, как тот вопил в ночи «Это еще не конец, ведьма!» Прошло больше тридцати лет, но как только обезображенный старик открыл рот, Джек сразу же узнал его.

– Убирайтесь с моей собственности. Вы все. – Он перехватил взгляд Стефани и кивнул в сторону дома. Та потянула Райли назад, уводя через лужайку к крыльцу. – Я не знаю вас, мистер, но забирайте своих людей и уходите.

– Ты знаешь меня, мальчик. Знаешь это лицо. – Старый куклуксклановец провел пальцами по восковому участку кожи на щеке. – Знаешь, что твоя бабка-стерва сделала со мной. – Он сделал шаг вперед, затем еще один. Джек втянул в себя воздух, но не сдвинулся с места. – Есть у тебя какая-нибудь языческая магия, которая защитит тебя на этот раз, мальчик? Можешь бросаться огнем, как твоя бабка? – Куклуксклановец протянул руку в сторону, и толпа вручила ему коричневую бутылку. Из горлышка свисала грязная тряпка. – Потому что я могу.

Джек поднял вверх руки, выпучив глаза и не зная, что делать. Должен он броситься и вырвать у него бутылку? Не дать этому кретину поджечь дом? Или он должен отступить? Он мысленно вернулся в ту ночь, когда у его порога появился Ку-клукс-клан, вспомнил, как голубой свет наполнил дом и крыльцо. Перед глазами у него возник образ Бабули Джини, метающей огонь, подобно герою комиксов.

«Идол», – подумал Джек. Раньше он приписывал все своему чрезмерному воображению, что это ветер подхватил огонь… Но сейчас его мнение изменилось. В этом был как-то замешан идол. Бабуля Джини каким-то образом направила его, использовала, чтобы контролировать силы природы. Этот идол являлся олицетворением темной сущности, обитающей под Девилз-Криком. Она направила его защитить их, направила завершить ее ритуал…

– Джек, назад!

Выстрел прорезал воздух, и пуля попала ку-клуксклановцу в плечо. Джек оторопел, в ушах звенело. Он развернулся и стал отчаянно искать, откуда стреляли. Источник обнаружился в руках у Чака. Его брат стоял возле открытой пассажирской двери БМВ, упершись руками в крышу машины, и направив на толпу пистолет. Куклуксклановец отшатнулся, закряхтел, но восстановил самообладание. Из глаз старика полился голубой свет, все его лицо озарилось, будто он зажег в руке зажигалку.

– Чак, не надо…

– Иди в дом, Джек! – Чак произвел еще один выстрел – на этот раз предупредительный, – но толпу это не смутило.

Джек попятился очень вовремя. Следующая пуля Чака попала в цель, разбив бутылку в руке куклукс-клановца. Старый ублюдок вспыхнул, как спичка. Джек прикрыл лицо от палящего жара, отступая вверх по ступенькам крыльца.

Куклуксклановец рухнул, его горящая плоть шипела, но он не кричал. Что-то выросло из его лица, что-то длинное, похожее на щупальце, и принялось лизать огонь вместе с языками пламени. Живая тень в форме тонкой руки с пальчиками на конце.

– Боже мой. – Чак захлопнул пассажирскую дверь и перелез через перила на крыльцо. Толпа наблюдала за превращениями их собрата и возликовала, когда тот поднялся на ноги, невзирая на огонь. Чак встал рядом с Джеком.

– Что, черт возьми, с ним происходит?

Джек проигнорировал вопрос.

– Где ты взял пистолет?

Чак ухмыльнулся.

– Любой уважающий себя южанин носит «пушку». Я держу свою в бардачке. Те уроки на стрельбище тоже пошли на пользу.

Джек покачал головой.

– Иди в дом вместе с остальными. Нам нужно с этим разобраться, причем немедленно.

2

Когда снаружи раздались выстрелы, Стефани говорила по телефону, и, нырнув на пол, она едва не выронила его. Райли стоял у окна рядом с профессором Бутом, уставившись на толпу. И Стефани не знала, ругать его или аплодировать такому чувству самосохранения. «Ты определенно не такой, как твой отец», – подумала она, снова поднося телефон к уху. Чак кричал что-то Джеку, но она не могла разобрать, что именно. В трубке звучал записанный голос, сообщающий, что все линии заняты.

Она попыталась снова набрать 911 и получила все тот же ответ. Подняла на старика глаза и покачала головой.

– Не могу дозвониться до копов.

– И не дозвонишься, – сказал профессор Бут. – Уже пытался раньше.

– И так по всему городу. – Райли опустился рядом с ней на колени. – Это началось сегодня утром в церкви. Заражение.

Она прищурилась, покачала головой.

– Не понимаю. Заражение? Ты имеешь в виду, то, что с ними случилось, это типа простуды?

– Нет, это типа… чем бы ни было то черное дерьмо, оно проникает им в головы. Каким-то образом контролирует их. Прямо как в моих комиксах.

В дом ворвался Джек, следом за ним Чак. Они закрыли дверь на замок и уперлись в нее спинами, тяжело дыша. Райли кивнул головой в их сторону.

– Похоже на обложку, которую он нарисовал для комикса «Готический». – Лицо у мальчишки, как когда на него нахлынуло мрачное осознание. – То черное дерьмо добралось до папы.

Стефани выдавила улыбку, но сердце у нее разрывалось. «Бедный ребенок. Сперва мама, теперь отец». Ей хотелось притянуть его к себе и крепко обнять, но сейчас было не время для утешения.

Она снова набрала 911 и включила громкую связь. Доброжелательный женский голос сообщил: «Все линии заняты, пожалуйста, попробуйте позвонить позже».

– Это безумие. Вы видели, что вылезло изо рта у того парня? – Чак взмахнул пистолетом, направив его в сторону разбитого окна, затянутого рваным полиэтиленом. – А это очень нам поможет, Джек. Отличная работа, мать твою. Ты вообще звонил тому парню насчет починки окна?

Стефани поднялась на ноги и задернула штору. Толпа осталась стоять на подъездной дорожке и таращилась на дом. «Заражение. Оно проникает им в головы».

А затем она вспомнила. Все они проводили время в гроте – месте, которое даже тогда не имело для нее смысла, поскольку так глубоко под землей над головой не могло быть открытого неба. Но там были звезды. Она помнила их… и помнила темные штуковины, вырывавшиеся из ртов прихожан.

Все они, включая ее собственную мать, стояли у кромки воды в сумеречном гроте, задрав головы и глядя на звезды. Из ртов у них что-то высовывалось. Длинное, похожее на червей, неистово извивающееся и лижущее воздух. Живая тень, каким-то образом обретшая плоть силой их кощунственной веры. Темные руки тянулись к богу, обитающему в том небе. Звезды были его глазами, они немигающе глядели из своей космической обители, наблюдали, как крестят жертв во имя его.

– Они приближаются, – профессор Бут смотрел, как толпа движется по подъездной дорожке в сторону крыльца. Стефани положила руку Райли на плечо и увела его от окна.

– Оставайся со мной.

Мальчик пожал плечами.

– Они проникнут сюда, если захотят. Никто из нас не сможет их остановить.

– Немного оптимизма сейчас не повредит, парень. – Стефани снова проверила телефон, Сеть показывала три полоски. Импульсивно она набрала номер радиостанции, чтобы узнать, нет ли свободных линий. После короткой тишины последовало шипение помех, и на другом конце раздался гудок. Стефани подняла руку, заставив всех замолчать.

– Звонок прошел.

Она снова включила громкую связь и положила телефон на стол. Они сгрудились вокруг, словно дикое племя, ожидая, когда их божество ответит на зов. После третьего гудка кто-то взял трубку.

– Да, алло? – Стефани откашлялась. – Синди? Райан? Ребята, вы слышите меня?

Низкий раскатистый хохот испытал на прочность крошечный телефонный динамик. Райан Корлисс произнес:

– Привет, Стиви Джи. Звонишь, чтобы сделать заявку?

– Райан, послушай, тут чрезвычайная ситуация…

– Знаю, дорогая. Мой господь поведал мне все. Он сказал, что ты будешь звонить. – От осознания поражения у Стефани перехватило дыхание. Она закрыла глаза и ударила кулаком по столу. Мне нужно, чтобы ты связался по радио с лэндонским полицейским управлением, – хотела сказать она. Эти слова все еще вертелись у нее на языке, желающие, чтобы их озвучили, желающие игнорировать суровую реальность, дышащую на другом конце телефонной линии.

– Ты еще со мной, Стеф?

На глазах у нее выступили слезы.

– Я все еще здесь.

– Рад слышать это. У моего бога есть сообщение для всех вас.

Ноги стали словно ватными. Пока Стефани слушала в трубке шум помех, механический стук в груди становился все громче.

– Что за сообщение?

– Стауфорд теперь принадлежит нам. Отдайте нам идола и отпустите Лауру. – Голос Райана менялся, искажаясь от звука наслаивающихся друг на друга призывов. – Вам велит ваш господь. Наша воля и Старые Обычаи неразделимы.

Уровень сигнала упал до нуля, и линия замолчала.

Снаружи толпа, возглавляемая горящим ку-клуксклановцем, принялась скандировать. Лицо старика раскололось по горизонтали, обугленная кожа потрескалась и покрылась волдырями, изо рта торчало толстое щупальце. На конце темной штуковины росли изогнутые пальцы. Она походила на темного кукловода, управляющего своей марионеткой. Эта невероятная штуковина была невосприимчива к огню, охватившему ее носителя, и возвышалась примерно на два фута над расколотым лицом мужчины. Он шел почти комической походкой, голова была запрокинута назад, уступив место изящному придатку, руки безвольно висели по бокам, ноги были словно желатиновые. Старик действительно походил на марионетку, управляемую злым богом, заразившим его разум.

Куклуксклановец подошел к крыльцу и положил руку на опорную балку. Пламя распространилось по ней вверх и перешло на перила.

Откуда-то снизу донесся женский смех.

3

– Я знала, что ты придешь за мной, мой господь. Моя любовь. Мой свет.

Лаура Тремли вытянула шею в сторону подвального окна и наблюдала, как последователи ее господа приближаются к дому. Голова у нее гудела от звучащего в ней голоса Джейкоба. Медленная вибрация наполняла каждый дюйм ее тела экстазом, которого она не испытывала с тех пор, как он надругался над ней в гроте много лет назад. Там внизу, в темноте, на глазах у бога, они зачали плотский сосуд, который должен был служить жертвой, свидетельствующей об их безграничной преданности. От дрожи, прошедшей вверх от промежности, у нее перехватило дыхание. Если бы она сконцентрировалась, то почти почувствовала бы его рядом. Ощутила его пальцы внутри нее, его дыхание возле ее шеи, в ее волосах, в ее ушах.

Ты принадлежишь мне, наши тело, разум и душа – едины. И скоро мы снова будем вместе. Начнем все заново.

– Да, – выдохнула она, пытаясь освободиться от пут. – Я отдам тебе это тело, эту утробу. Буду твоим царством на Земле, мой господь. Аллилуйя.

Аллилуйя, мой агнец. Ты вернешь то, что принадлежит нам? Принесешь мне?

– Все ради тебя. – Она принялась бороться с узами, крутить запястьями, втягивая в себя воздух, когда грубая бечевка впивалась в кожу. – Мое страдание – ради тебя.

Буду ждать тебя в городе. Наша паства приведет тебя ко мне, и потом мы скрепим наш союз там, где начиналось наше царство. Построим его заново на пепле Вавилона, на берегу этого озера греха.

Его шепот смолк, боль в костях вернулась, мышцы снова заныли. Черные слезы покатились по лицу, и Лаура стиснула зубы, сдерживая боль, пронизывающую запястья. Эти страдания были ничтожными – дань уважения их погребенному богу, – но жжение все равно присутствовало. Напоминание о земной природе, о смертности, написанное на коже, костях и крови, навсегда запечатленное на храме ее тела.

Лаура принялась вырываться, тянулась до тех пор, пока кончики пальцев не начало покалывать из-за потери кровообращения, пока острая боль от врезавшейся в плоть бечевки полностью не притупилась. Пока узы, наконец, не лопнули, снова выпуская ее в мир. Многие годы она спала, напичканная лекарствами, в городском психиатрическом отделении. Ждала возвращения ее бога и любовника, ждала того времени, когда она внесет свой вклад в исполнение пророчества Джейкоба.

Сегодня она присоединится к нему, и мир содрогнется от их союза. Но сперва нужно было решить вопрос с идолом, с теми еретиками наверху и с ее мятежным сыном.

Лаура подошла к подножию лестницы и посмотрела вверх. Ручьи черной порчи текли по запястьям и собирались в лужицы на полу. Подвальная дверь была открыта, свет из кухни падал на лестницу в виде прямоугольника, в котором плясали пылинки и тени. Она слышала, как еретики возбужденно разговаривают там наверху, напуганные толпой снаружи, спорят насчет способов побега.

«Поскольку крысы всегда бегут, – подумала она. – Трусы».

– Вам всем нужно успокоиться. Это ничего не решает.

Голос старика вызвал у нее улыбку. Затылок все еще болел, пульсируя в такт биению пораженного скверной сердца. И она решила, что не позволит его проступкам остаться незамеченными.

Вор. Вторженец. Воля моего господа была бы уже выполнена, если б не ты.

Лаура ждала и слушала. Голоса становились то громче, то тише. То приглушенными, то отчетливыми. Она услышала, как ее сын сказал, что дом горит, и едва не вскрикнула от радости.

Мысленно она проклинала свою мать, но Имоджин Тремли не отвечала. Слышался лишь хор поющей возле дома толпы, шарканье ног и испуганная болтовня наверху. А еще замедлившееся биение ее черного сердца.

Лаура Тремли схватилась за поручень и стала подниматься по лестнице.

4

– Гребаный дом горит, Чак. Что нам, по-твоему, делать? – Джек протянул к брату руки, ожидая от него ответа. Чак жестом указал на телефон.

– Попробовать снова дозвониться на 911? Черт, я не знаю, Джек.

– Вам всем нужно успокоиться. Это ничего не решает. – Профессор Бут встал между ними. На лбу у него выступил пот, руки дрожали, но выработанная за всю преподавательскую карьеру способность контролировать студентов не покинула его. – Возьмите отсюда все, что вам нужно, и уходите через черный ход. Они стоят там и ждут, когда мы выйдем через парадную дверь.

– Там, – произнес Чак. Он недоверчиво покачал головой. – Ты что, из ума выжил, старик? Разве не видишь, что с ними что-то не так?

Стефани не стала ждать. Она взяла Райли за руку и потащила от окна, через столовую в гостиную. Джек принялся собирать вещи, засунул бабушкину записную книжку себе в сумку. Потянулся за идолом, но замешкался. Каменное изваяние пульсировало светом, пустые глазницы глядели в бесконечность, мрачная ухмылка словно издевалась над ними всеми.

– Это мы берем с собой, – сказал профессор. Он взял идола и положил Джеку в сумку. – Джини заставила меня добыть его не просто так, сынок. Он не может вернуться в Девилз-Крик, ни в коем случае.

Стефани окликнула их из гостиной:

– Нам нужно уходить, джентльмены. Немедленно.

– А что насчет твоей матери? – Чак посмотрел на Джека, удивленный собственным словам. Он уже знал ответ, или ему так казалось. Взгляд Джека сказал все, что нужно. Чак нахмурился и вышел из комнаты, чтобы присоединиться к Стефани и Райли на заднем крыльце.

Помещение заполнял дым, щекоча Джеку нос и обжигая горло. Он повесил сумку на плечо. Пересекая порог столовой, Джек услышал, как профессор испуганно вскрикнул. Он повернулся, сердце у него екнуло, а вены будто наполнились ледяной водой.

Лаура Тремли держала Тайлера сзади за шею, впившись пальцами в дряблую кожу.

– Отдай мне то, что он украл, детка.

– Нет, – прохрипел Тайлер. Лицо профессора исказилось от боли, когда Лаура еще глубже вдавила пальцы ему в шею. Джек сунул руку под откидной клапан сумки, нащупал контуры ухмыляющегося лица идола.

– Лаура, – произнес он. Сглотнул комок в горле. – Мама. – Это слово оставило во рту горький привкус. – Отпусти его. Я отдам тебе то, что ты хочешь. Только отпусти его.

Горло у Джека жгло от дыма, глаза слезились, и он подавил рвущийся наружу кашель. Дым стал плотнее, жара ощутимей, треск пламени уже добрался до второго этажа. Окна столовой и входная дверь были объяты огнем, и сквозь весь этот шум до него донеслось ликование стоящей снаружи толпы.

– Не надо, Джек…

Наверху что-то рухнуло, следом раздалось шипение и треск горящего дерева.

– Заткнись, Тайлер. – Джек извлек идола. Зловещий свет озарил комнату, высветив пляшущие между ними дымные завихрения. Глаза жгло от стекающего в них со лба пота. Джек всмотрелся сквозь дым, чтобы встретиться с матерью взглядом. – Отпустишь его, и я отдам тебе идола.

– Джек! – взревел профессор. Глаза у него расширились, глядя сквозь дымную завесу. – Он открывает разлом!

Шея профессора Бута хрустнула, когда Лаура без особых усилий крутанула запястьем. Она отбросила его тело в сторону, и оно упало, обмякнув, словно мокрый бумажный пакет. На лице у старика застыло болезненное выражение решимости. Джек боролся с тошнотой, боролся со слабостью в конечностях. В тот момент, когда он смотрел на безжизненное тело профессора, ему хотелось лишь свернуться калачиком и заплакать. Никто из них не заслуживал такого кошмара.

И там, в глубине своего отчаяния, Джек нашел ярость, которую не испытывал с тех времен, когда был подростком. Ярость, которую он погрузил в колодец неуверенности и замешательства, колодец, который он закрыл и спрятал, будучи уже взрослым.

Лаура ухмыльнулась и прыгнула на него, оскалив зубы. Время замедлилось, сердце у Джека остановилось, и в этот замерзший момент он вновь открыл свой колодец.

Поднял вверх идола и взревел, направляя на мать все свое отчаяние, обиду и ненависть. Свет померк, сконцентрировался вокруг пустых глазниц каменной фигуры, а затем вспыхнул мощным импульсом.

Сильнейшая ударная волна отбросила мать и сына друг от друга. Обмякшее тело Лауры вылетело в одно из окон столовой, сквозь стену пламени и стеклянных осколков. Джек отлетел назад и, болезненно вскрикнув, рухнул в гостиной. Все вокруг кружилось, тело ныло от удара, сердце бешено стучало. Он с трудом пытался восстановить дыхание.

Идол.

Джек сел, осматривая пол вокруг себя, но идола нигде не было. Он посмотрел в сторону столовой, ища его тусклое свечение, но увидел лишь огонь, распространяющийся по помещению.

– Джек, ну же, нам надо уходить. Райли, дай мне руку. – Стефани и Райли подхватили его за подмышки и потащили к задней двери. Он пытался остановить их, сказать, что идол пропал, но горло жгло от дыма. Он смог лишь вцепиться в ремешок своей сумки, спасая то, что имело наибольшую важность.

Прохладный ветерок коснулся его лица, когда они вытащили его из горящего дома. Джек смотрел, как огненный ад пожирает обитель его детства. «Так заканчивается наследие Тремли», – подумал он, прежде чем из легких вырвался мучительный кашель. Джек хватал ртом воздух, пытался выплюнуть привкус дыма. Стефани присела рядом с ним на траве, положила руку ему на спину.

– Дыши. Все будет хорошо. – Она подняла глаза на Райли. – Он едет?

Мальчик встал у края дома и заглянул за угол. Посмотрел назад и кивнул. Спустя мгновение появился черный БМВ Чака и, взрыхляя лужайку, направился к ним. Немного проскользив, машина остановилась перед задним крыльцом.

– Залезайте.

Они загрузились в машину и через несколько минут уже направлялись в сторону бульвара. Позади них медленно рушился силуэт викторианского особняка. Глаза последователей Джейкоба Мастерса освещали склон холма подобно синим светлячкам, их победные гимны возносились к небесам, чтобы их слышали все ангелы.

5

Пальцы Лауры Тремли дернулись, сжались в кулаки, грудь содрогнулась, и из обугленного рта вырвался рев.

Толпа возликовала, наблюдая, как она вошла через разбитое окно в огненный ад. Спустя минуту она вернулась – дымящееся порождение кошмаров.

Лаура подняла ухмыляющегося идола. Его сияние пробивалось сквозь дымную пелену. Куклукс-клановец встал перед ней на колени, следом за ним – школьный завуч, а также другие мужчины и женщины. Они склонились в благоговении, молясь образу своего нового бога, вере своего апостола, любви священной матери.

Крепко держа идола, Лаура поднесла его к покрытым волдырями, почерневшим губам и поцеловала лицо своего бога.

– Отведите меня к господу, – произнесла она. – Он требует свою награду.

6

Стефани ударила ногой по дну бардачка.

– Черт, никуда не дозвониться. Ни копам. Никому. – Она бросила телефон на приборную панель. – Будто мы на луне какой-то.

Райли фыркнул и скривил лицо, сдерживая смех.

– Что ж, это Стауфорд.

Она оглянулась назад с пассажирского сиденья, покачала головой и рассмеялась. Джек присоединился к ней, но очередной приступ кашля, вырвавшегося из легких, остановил его.

– Не смешно, – пробормотал Чак, мотая головой. Они направлялись на запад вдоль бульвара Камберленд-Гэп-Паркуэй, через Северный Стауфорд, в направлении съезда на 75-е шоссе. На юге вились десятки столбов дыма, устремляясь в небо от пожаров в центре города. – Это неправильно. Люди погибли. Старик мертв. – Чак вздохнул и нажал на газ. – Нам нужно убираться отсюда на хрен.

Джек прочистил горло.

– Мы не можем уехать.

В машине повисло молчание. Он не стал ждать, когда Чак запротестует. Вместо этого он принялся говорить, между короткими вдохами, о том, что рассказал ему профессор. Стефани повернулась на своем сиденье и уставилась на него.

– Ты имеешь в виду грот. Тот, что изображен на твоих картинах. Грот из нашего детства.

Джек кивнул.

– Если то, что Тайлер рассказал про мою бабушку, правда, значит, сейчас она направляется туда. – Он ненадолго задумался. Пальцы у него все еще не отошли от толчка. – Я оставил там идола. Полагаю, он сейчас у них, а она вовсе не это планировала…

– И что с того? – Чак посмотрел на отражение Джека в зеркале заднего вида. – Послушайте, я не возражаю, только что произошло какое-то странное дерьмо, но давайте подумаем об этом, ребята. Даже если Джини Тремли воскресла из мертвых – даже если наш гребаный отец воскрес из мертвых, – что может помешать нам прямо сейчас выбраться на шоссе и уехать из города? Хм? – Он ускорился, проскочив на красный. – Это не наша битва. Пусть дерутся Джини и Джейкоб, мужик. – По его щекам текли слезы, и Джек понял, что Чак не пытается их убедить. Он пытался убедить себя и потерпел сокрушительную неудачу. – Все равно мне никогда не нравился этот гребаный городишко.

– Потому что, если мы ничего не сделаем, это распространится. Оно перекинулось на моего отца. А он пытался заразить этим меня. Это инфекция, ребята. Разве вы не видите? – Райли повернулся к окну, смаргивая слезы. – Я терпеть не могу этот город, но это – мой дом. – Челюсть у него задрожала, слова превратились в неразборчивую мешанину слогов. – Это все, что у меня осталось.

Джек обнял мальчика и притянул к себе.

– Все в порядке, – прошептал он. – Не держи в себе.

– Райли прав, – сказала Стефани, борясь с собственными слезами. – Нам нужно помочь Джини. Нужно вернуться в Девилз-Крик.

Покрывало тишины в очередной раз накрыло их, было слышно лишь гудение двигателя и шелест шин по асфальту. Солнце висело низко над горизонтом, перекрываемое густыми клубами дыма. Они проехали еще одну милю по пустому шоссе, пока не добрались до пересечения бульвара и 25-й автострады. Чак недовольно закряхтел и, повернув налево, ускорился обратно в сторону города, к пожарам, раком разъедающим Стауфорд.

Через полмили Стефани прижалась лицом к стеклу и ахнула. Вершина Гордон-Хилла, сразу за балками стауфордской водонапорной башни, была освещена огнем. Райли наклонился вперед, чтобы успокоить тетю, но ошеломленно замолчал, когда они увидели за холмом центр города. Чак существенно сбавил скорость и таращился из открытого окна.

Насколько хватало глаз, везде бушевали пожары. На улицах ликовала огромная толпа. Лица людей были освещены тысячами горящих немигающих глаз. Это напоминало армию насекомых, роящихся над гниющим трупом. Банк «Уайтэкр» стоял в руинах, его останки представляли собой обугленную пустую оболочку. В центре Мэйн-стрит пылал костер, такой же высокий, как здание «Стауфорд Трибьюн», одно из старейших в городе, которое теперь превратилось в пустотелую тыкву-фонарь, с языками пламени, выстреливающими из окон. Через квартал горел «Дэвлинс-он-Мэйн».

Чак остановил машину и подбежал к краю эстакады. Ударил кулаком по ограждению.

– Черт бы побрал, – прошептал он. – Черт бы побрал вас всех.

Стефани, Джек и Райли встали рядом с ним. Чак вытер глаза, покачал головой и рассмеялся.

– Помните то время, когда мы были детьми? Раньше мы мечтали сжечь этот гадюшник дотла.

– Да, – сказал Джек. – Кажется, было что-то такое, верно?

Стефани фыркнула.

– Не могу сказать, что наш старик ничего нам не дал.

– Он, наверное, сейчас где-то там, – сказал Райли. Все повернулись к нему, слова зловеще повисли в воздухе. – Вы так не думаете?

Джек закрыл глаза и кивнул.

– Наверное, так и есть. Это значит, что нам нужно ехать. Необходимо опередить его.

Чак постучал костяшками по ограждению и вернулся к машине. Стефани и Райли последовали за ними, но Джек задержался еще на мгновение, наблюдая, как дым накрывает Стауфорд темной волной. «Надеюсь, что ты где-то там, Бабуля. Надеюсь, мы делаем правильное дело». Он мрачно улыбнулся, его глаза светились, отражая тлеющие угли умирающего города.

Из дневника Имоджин Тремли (4)

1

Запись датирована 14 февраля 1997 года

Снова ужинала с Тайлером. Разговор был непринужденным, в основном ни о чем. Я хотела обсудить дела, но он хотел поговорить о семье, и я потакала ему, как только могла. В основном говорили про Джеки, про то, как он учился в школе, про его картины. Мы не говорили о прошлом, пусть даже он и хотел этого.

Я позволила ему проводить меня до двери и поцеловала в щеку, поблагодарив за приятный вечер.

Думаю, он знает, кто я такая, но пока ведет себя уважительно. Возможно, я поговорю с ним об этом, когда буду готова. Возможно, никогда не буду. Возможно, сегодня я выпила слишком много вина. Возможно, мне просто нужно поспать.

Сегодня снились кошмары. Про то, как я снова взяла Джека в церковь на одну из вечерних проповедей Джейкоба и принесла мальчика в жертву на алтаре безымянного бога. Все еще чувствую теплую кровь на руках. Пока живу, никогда не прощу себя за то, что оказалась вовлечена в безумие этого человека.

Возможно, мы все просто очень сильно стремились выбраться из Стауфорда, стремились поверить во что-то чистое. Что-то не испорченное лицемерием этого города. Тяжело сидеть в церкви по воскресеньям, глядя, как все вокруг молятся о прощении, кладут свои доллары на блюдо для пожертвований и слушают, как тип за кафедрой кричит о проклятии, когда знаешь, что они вернутся к своим сплетням, выпивке, наркотикам, к своему блуду и прелюбодеянию, к своей расистской ненависти.

И так было всегда, сколько я себя помню. Даже когда я была маленькой девочкой, я знала, куда дует ветер в Стауфорде. Именно это и привлекло меня в Божью церковь за городом. Думаю, именно это привлекло большинство из нас, если честно. Мы просто хотели чего-то другого, чего-то, в чем не было той же лицемерной риторики. Все это предвзятое отношение к «страшной лесной церкви» было всего лишь порождением стауфордской кухни слухов. Всегда нужно учитывать источник, и если это стауфордская элита, никогда не стоит принимать их слова за чистую монету.

Лично я никогда не сомневалась в намерениях, стоящих за созданием Божьей церкви. Турмонд Мастерс был хорошим, принципиальным человеком. Мы все слышали историю об основании церкви, о том, как он и его семья были изгнаны из города за то, что он сказал во время своей последней проповеди в Первой баптистской церкви, и мы не винили его за это. Любой, кто какое-то время жил в Стауфорде, понимает, что такому человеку не место в подобном городе. Несколько лет назад ходила поговорка, которую можно было услышать среди друзей всякий раз, когда всплывали новости о случае коррупции или скандале. Что Стауфорд убил последнего в городе хорошего человека.

Турмонд был тем человеком, во многих отношениях. Они убили не его, а его репутацию, вонзили копье прямо ей в бок. Большинство людей отчаялись бы, собрались и переехали б куда-нибудь, но не Турмонд. Он решил остаться, решил восстановить свою общину и вновь посвятить себя своей вере, несмотря на то, что жители Стауфорда оклеветали его имя. Они издевались над ним за то, что он пролил свет на их ошибки. Изгнали его за то, что он заставил их взглянуть в зеркало, чтобы они увидели, насколько ужасно прогнило их нутро. Нет, такому человеку в Стауфорде не место.

Возможно, вы могли бы возразить, что это гордыня побудила его построить Божью церковь и читать проповеди об изъянах города. Я бы не стала возражать по этому поводу, но в основе его послания лежало осуждение стауфордских обычаев. Осуждение показушной, «воскресной» любви жителей к своим ближним. После того как накануне вечером они выгнали этих своих ближних из города в вагонах для скота.

Опять же, его сын был сделан из другого теста. Джейкоб был таким же искренне верующим, как и его отец, но в нем присутствовала харизма, которой недоставало его отцу. Когда Джейкоб подменял Турмонда во время проповедей в середине недели, он всегда умел «завести» прихожан, «проникался духом», как мы раньше говорили. Он был сторонником старых гимнов, проповедовал о том, что жить надо проще, и был полностью предан своей вере. Неудивительно, что мы все попали под его чары. Когда-то Джейкоб Мастерс был хорошим человеком. Всем сердцем преданным церкви. И, если он и был чем-то грешен, так это тем, что презирал Стауфорд, как и его отец. Возможно, даже больше, чем Турмонд. Все трудности, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться Джейкобу, происходили из-за того, что он родился изгоем.

Наверное, именно поэтому его так легко развратило земное зло. Возможно, именно поэтому все мы стали такими.

Посмотрела на часы. 3:32 утра. Попробую еще раз заснуть.

2

Запись датирована 15 февраля 1997 года

Звонил Тайлер. Он получил известие от своего друга из Новой Англии, доктора Уолтера Кроуфорда, коллеги-профессора по «оккультным исследованиям», если в это можно поверить. Не знала, что такое бывает. Его заинтриговало описание идола, данное Тайлером, и он попросил показать ему фотографии. Полагаю, мне понадобится кассета для «Полароида»…

3

Запись датирована 23 февраля 1997 года

Этим утром говорила по телефону с доктором Кроуфордом. Он заинтригован фотографиями, которые я послала ему. Кажется, его заинтересовали мои познания о серьезных последствиях существования этого идола. Конечно же, я прикинулась тупицей. Сказала ему, что не имею ни малейшего понятия, что это значит, что идол действительно выглядит очень старым и что я хотела бы знать, сколько он может стоить.

Кроуфорд заявил, что идол «бесценен». Я сказала ему, что мне интересно узнать о нем подробнее, спросила, не сможет ли он направить меня в нужном направлении. Он сказал, что, возможно, сможет потянуть за кое-какие ниточки и достанет мне копии древних текстов, хранящихся в университетской библиотеке. Затем попросил меня сказать Тайлеру, что он ему должен. Я рассмеялась, поблагодарила его и пообещала, что передам послание. В конце концов, это может принести плоды.

4

Письмо, датированное 3 марта 1997 года, от доктора Уолтера Х. Кроуфорда, профессора оккультных исследований из Мискатоникского университета

Дорогая мисс Тремли,

Надеюсь, это письмо найдет вас в добром здравии. Прилагаю предоставленные вами полароидные фото, за которые еще раз выражаю свою благодарность. Моим коллегам они показались отчасти аномальными. Хотя в своих исследованиях мы постоянно сталкиваемся с различными идолами, изваяниями и рунами, ваш артефакт стал предметом активной полемики со стороны преподавателей Мискатоника, что побудило нас обратиться к гримуарам, хранящимся в частной коллекции университета.

Наш общий друг, доктор Бут, упомянул о своей теории жертвенных обрядов, используемых местной индейской культурой, которая, возможно, предшествует общепринятым известным записям в мировых археологических и антропологических кругах. Но в этой теории все же есть достаточно дыр, через которые может проскользнуть любое количество аномалий – не говоря уже о вашем ухмыляющемся идоле. Тем не менее в некоторых фолиантах мы нашли несколько коротких отрывков, которые соответствуют описанию этого идола.

Артефакт – а точнее сущность, изображенная в виде каменного изваяния, – кажется, не имеет официального названия, но в некоторых латинских переводах упоминается как sine nomine inanis – или просто «безымянная пустота». В найденных нами отрывках говорится о скверне и обрядах очищения, сосредоточенных вокруг лунных циклов, о требованиях кровавых жертвоприношений и явном отсутствии формы. Иллюстрации изображали его в виде тени с голубыми глазами.

Как я и обещал, в целях удостоверения подлинности я приложил фотокопии избранных страниц из этих гримуаров. Следует отметить страницы, взятые из «Некрономикона» и «De Vermis Mysteriis», и стоит упомянуть, что найденные в подземелье знаки очень похожи на те, что были обнаружены на печатях Arcanum Arcanorum.

Меня же интригует не отсутствие информации, а то, как нечто подобное оказалось на юго-востоке Кентукки. Полагаю, нашему другу, доктору Буту, придется решить эту часть головоломки. Пожалуйста, передайте ему мои самые теплые пожелания.

Если вы все же решите расстаться с артефактом, пожалуйста, свяжитесь со мной, прежде чем рассматривать другие варианты. Кафедра оккультных исследований Мискатоника готова сделать предложение, которое может вас заинтересовать.

С уважением,

Уолтер Х. Кроуфорд,

доктор философии, кафедра оккультных исследований Мискатоникский университет, Аркхэм, штат Массачусетс

5

6

Часть пятая

Полуночное крещение

Где-то за пределами Стауфорда, шт. Кентукки

Наши дни

Глава двадцать вторая

1

Угнанный пикап мчался по Девилз-Крик-роуд, поднимая вверх темное облако пыли и гравия. Имоджин ехала, высунув локоть из открытого окна, а прохладный ветерок развевал ее серебристую гриву.

За все годы после инцидента она ни разу не возвращалась ни на эти дороги, ни в эту лесную глушь, ни в построенную ими деревню. Те ветхие дома были по-прежнему здесь, усеивали ландшафт подобно открытым язвам, а большую часть окрестностей захватили заросли кудзу. Даже сарай с небрежно выведенной надписью «Девилз-Крик» все еще стоял, прогнившая крыша провисла от старости и под бременем земного притяжения. Проезжая мимо сарая, Имоджин замедлилась, осторожно глядя на него, словно это был спящий зверь, который в любой момент может проснуться и предупредить своего хозяина.

Она не питала иллюзий по поводу безымянного существа, живущего под землей. Оно знало о ее прибытии. Имоджин общалась с ним, лежа в могиле, чувствовала, как его пальцы пробуют коснуться ее души, пытаясь вырвать из пустоты, удерживающей ее в стазисе. Будь со мной, – шептало оно ей. – Будь со мной одним целым, дитя. Я снова дам тебе жизнь. Вознесу тебя над моими детьми, сделаю генералом моей армии, если только ты преклонишь колени в знак преданности мне.

И на мгновение, зажатая в оболочке своего трупа, сущность Марты Имоджин Тремли задумалась над этим предложением. Какой мир она смогла бы создать с помощью такой власти? Мир, свободный от гнева и ненависти, свободный от ханжества, расизма и лицемерия, коими кормился великий зверь Стауфорда.

Но вселенная, защищающая ее сущность, выполнила свою часть сделки, которую Имоджин заключила в своем подвале – соглашение, не подлежащее отмене. Оно лжет, – молвила пустота, и больше ничего не сказала.

Даже сейчас, давя на газ и проносясь мимо разрушенного сарая, Имоджин чувствовала, как многочисленные пальцы безымянного существа скользят по ее спине. Оно всегда будет рядом, будет пытаться вернуть ее.

Асфальт сменился гравием, подвеска застонала от удара, когда грузовик перескочил через разделяющий бордюр. Еще через пару миль дорога закончится тупиком на лесной кольцевой развязке. Оттуда Имоджин продолжит путь пешком.

Тебе не победить, – произнесло безымянное существо. Мой сын не позволит.

Имоджин Тремли сжала привязанный к руке листок бумаги, не обращая внимания на голос, звучащий из мрака ее души.

2

Со всех концов города жители Стауфорда устремлялись к Мэйн-стрит, оставляя за собой пожары, чтобы к восходу солнца от этого нечестивого Вавилона ничего не осталось. Они присоединялись к апостолу своего господа возле костра перед банком «Уайтэкр», бросая в очищающий огонь остатки былой веры. Библии, еретические символы, отлитые из золота и серебра, свою грязную излишнюю одежду, ноутбуки, телефоны и другие тотемы ложных богов технологий. Раздевались догола, избавляясь от своей прежней жизни, резвясь посреди очищающего огненного ада, их плоть жгло от назойливого жара.

Будьте со мной одним целым, – говорил их господь, и они подчинялись.

Граждане Стауфорда избавлялись от запретов, переплетались друг с другом, предаваясь удовольствиям, запрещенным богом еретиков. Мэйн-стрит медленно превращалась в оргию из плоти и огня, горящие личинки извивались над трупом, и дирижировал всеми ими в этом оркестре удовольствия апостол их господа, Джейкоб Мастерс.

Он парил над костром, пламя которого лизало подошвы его ног, и с мрачным удовлетворением наблюдал, как жители Стауфорда впадают в бездумный ступор. Их крики боли и удовольствия наполняли вечерний воздух, подобно стрекоту цикад. Смешанный хор нарастал и спадал волнами, перемежаясь случайными вскриками, оргазмами, охами боли, всхлипами страха и сожаления.

Дети Стауфорда собирались в переулках, плясали среди огня, ликуя при обрушении каждого здания.

Их господь уготовил им особую участь – они являлись семенами Вавилона, из которых вырастет новый рай.

Джейкоб слышал биение их сердец, шлепанье босых ног по тротуару, когда они танцевали в порыве радости. Слышал херувимский смех, чувствовал запах невинности, испытывая при этом возбуждение. Пребывание в могиле не притупило его низменный нрав, но как бы ему ни хотелось заполучить их невинную плоть, он знал, что они служат другой цели.

Да исполнится воля твоя, мой господь. Все должны страдать, даже твой самый преданный апостол.

Кортеж машин выехал с эстакады и приблизился к костру. Толпа мужчин и женщин прервала совокупление и пропустила машины. Джейкоб увидел, как из первой машины вышла Лаура Тремли. Лицо у нее было сильно обожжено, половина волос сгорела до самого скальпа, но страшные увечья не смогли украсть улыбку с ее лица. Она встретилась взглядом с возлюбленным и подняла идола их господа.

– Ты – молодец, дорогая.

Джейкоб спустился вниз, его рваные штаны и пиджак напоминали сломанные крылья ангела-мстителя. Он обнял Лауру за талию, притянул к себе и прижался своими жесткими губами к ее губам. Пустые глазницы мрачного идола засветились, купая их в мерцающем свете. Когда Джейкоб отстранился, Лаура поднесла к его лицу обгоревшую руку, провела пальцами по печати, выжженной на лбу.

– Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы, – прошептала она. По щекам у нее катились черные слезы. Она дрожала от предвкушения. – Прошло столько времени, мой господь. Возьмешь ли ты еще раз это тело? Я сохранила его для тебя.

– О да! – взревел Джейкоб. Он облизнул губы, ощущая в воздухе вкус вожделения, и развернул свою возлюбленную, наклонив над капотом машины. – Наш господь требует этого.

3

Чак мчался по шоссе Камберленд-Фолс. Стауфорд исчез позади, его горящие здания были скрыты холмами и вершинами деревьев. Над лесом толстыми столбами поднимался дым. Солнце спускалось к горизонту, окрашивая путь впереди в огненно-оранжевые оттенки и вытягивая тени.

Стефани прислонилась к окну и слушала, как сидящие впереди братья тихо переговариваются, довольные тем, что она позволила Джеку поменяться с ней местами. Райли сидел рядом, положив голову ей на плечо. Пальцы у него подергивались, он медленно дышал, посапывая, и она утешающе обняла его, прижав к себе. «Тяжелый же у тебя выдался денек», – мысленно произнесла она.

Стефани попыталась вспомнить, о чем думала утром, когда проснулась. Понимала ли, какой кошмар ждет ее сегодня. Сейчас от ее квартиры, наверно, остался один лишь пепел, – вместе со всей одеждой, картинами и пластинками. Все исчезло в дыму, как и работа ее мечты.

Внутри у нее будто что-то оборвалось. Все фотографии ее бабушки. Те, что висели на стенах, бесчисленное количество тех, что лежали в коробках из-под обуви в стенном шкафу и под кроватью. Потеря радиостанции была огромным ударом, но это – ничто по сравнению с утратой немногих добрых напоминаний о детстве, которые она хотела сохранить. Стефани вздохнула и подавила желание расплакаться, но слезы так и остались на глазах, размыв зрение по краям.

Боже, как же ей хотелось сигарету. Она не курила почти пять лет, но желание вдохнуть дым и успокоить нервы ощущалось очень остро. Вместо этого она попыталась найти свой духовный центр, место, где можно было бы избавиться от тревог и заверить себя, что все будет в порядке. Но так не будет. Это невозможно. Даже если они выберутся живыми из этой передряги, что у них останется?

Она вложила в радиостанцию и ресторан все до последнего цента, и пока они окупались, она не получала дивидендов. А потом еще Райли. У бедняги не осталось никого кроме нее. Родители Джанет Тейт были в городе, и мозги у них, вероятно, кишат сейчас черными червями.

У Райли сбилось дыхание, и он тихо застонал во сне. Стефани наклонилась и поцеловала его в макушку.

Ты все, что у него есть, – напоминала ей бабушка Мэгги. Стефани улыбнулась. Она помнила, как старушка постоянно ворчала после того, как Стефани закончила колледж. Стеф, когда ты найдешь уже хорошего мужчину и родишь пару детей? Тебе следует подумать о том, чтобы остепениться. А Стефани всегда ставила на первое место карьеру, всегда говорила бабуле, что ей некогда заводить детей. Хотя, по правде говоря, она побаивалась Стауфорда. Подобные городишки съедали детей живьем, и она несколько лет назад пообещала себе, что никогда не будет растить здесь ребенка.

Теперь Стауфорд превратился в горящую мусорную кучу. Она предположила, что в этом есть какая-то высшая справедливость.

И все же в этом месте было нечто притягательное, несмотря на все нанесенные ей шрамы – и не все они появились исключительно в глубинах Кэлвери-Хилла.

Коридоры стауфордских школ, классы, где она слышала сплетни, смех и встречала презрительные взгляды. Записки с угрозами, обнаруженные в шкафчике. Жестокость псевдодрузей. Все это оставило раны в душе. Те фальшивые друзья ранили ее больше всего, и большую часть порезов у себя на руке она сделала из-за неуверенности, пытаясь психологически настроиться и покончить уже со всем этим, поскольку именно так поступил бы ребенок безумного культа.

Она посмотрела на татуировку у себя на запястье. Три розы с кровоточащими шипами скрывали шрамы на коже. Бабуля Мэгги подарила ей эту татуировку, когда Стефани было семнадцать, с гордостью подписав форму согласия в лэндонском салоне. Всегда можно начать все сначала, – сказала ей Мэгги Грин, когда кожа у Стефани горела и блестела от свежих чернил. Сейчас или потом, неважно. Всегда можно начать все сначала. Здесь или за тысячу миль отсюда, не важно. Ты – творец своего будущего. Оно принадлежит тебе. Так возьми его.

Стефани посмотрела на Райли, и впервые с тех пор, как они покинули горящий город, сердце у нее готово было разорваться. «Всегда можно начать все сначала, – подумала она, убирая темные волосы с лица мальчика. Только нам нужно сперва убедиться, что у нас есть будущее».

Джек указал на стоящий впереди дорожный знак.

– Это здесь.

Они свернули с шоссе, и она увидела надпись на знаке. Внутри у нее все похолодело. Надпись гласила: «ДЕВИЛЗ-КРИК-РОУД».

4

Когда Джейкоб закончил с Лаурой, солнце скрылось за завесой дыма. Несмотря на экстаз, боль была настолько сильной, что Лаура к концу бессильно рыдала и отпрянула от Джейкоба, как раненое животное. Их совокупление разорвало последнее звено в ее рассудке, погрузив в бездну безумия. Она свернулась калачиком возле машины, отрешенно уставившись на пятна крови на своем больничном халате. Джейкоб отошел от нее, натянул штаны и вытер подбородок. На языке у него остался привкус ее крови.

Теперь его дети были с ним, стояли в толпе у костра на Мэйн-стрит. Дорогая Сьюзан – истинная хранительница веры даже спустя все эти годы – стояла обнаженная вместе со своими братьями. Зик обнимал сестру за испачканное в крови плечо, а за ними стоял Бобби, бывший приверженец еретической религии. Джейкоб остановился перед ними, окинул их взглядом, как генерал свои войска. Взял Сьюзан за подбородок. Она вздохнула, улыбаясь.

– Отец.

– Мой маленький агнец, – сказал он, проводя пальцем по ее щеке. – Почему ты не сказала мне о своем прибытии?

– Мы не хотели отвлекать тебя, отец.

– Вздор. – Он прижался своими истлевшими губами к ее губам. – Ты должна была присоединиться к нам.

Черная слеза скатилась по щеке дочери.

– Я так по тебе скучала. И никогда не теряла веры. Молилась нашему господу и слышала, как ты зовешь меня. Делала все, о чем ты меня просил.

– Знаю, мой агнец. Знаю. Ты молодец, дорогая. Заставила своего папочку годиться тобой. – Он повернулся к Зику. – Я горжусь вами обоими.

– Спасибо, папа.

Джейкоб посмотрел на Бобби Тейта и нахмурился.

– Не могу сказать, что горжусь тобой, дитя. Пока могила удерживала меня, ты принял мантию ложного бога.

– Я был неправ, отец. Я отрекся от веры еретиков. Есть лишь твоя воля и Старые Обычаи. И они неразделимы. Навеки.

Джейкоб задрал подбородок и посмотрел на Бобби, в его взгляде читался намек на гордость.

– Я знал, что ты увидишь свет, мальчик.

Сьюзан положила голову Зику на плечо. Из правой ноздри у него выпал комочек земли, следом – пухлый червь. Беспозвоночное с тошнотворным шлепком упало на асфальт.

– Что нам теперь делать, папа?

– Восстановим церковь, дорогая. – Он оглянулся на машины, где сидела и плакала себе под нос Лаура, держа на коленях идола их господа. – Закончим то, что было начато, когда вы были еще малыми детьми. Закончим причастие… начиная с крови проклятых.

Джейкоб подошел к Лауре и взял идола из ее трясущихся рук. Каменное изваяние вспыхнуло на его ладони огнем. Он оттолкнулся от земли, с помощью силы своего бога поднялся в воздух и вновь воспарил над костром. Вдоль всей Мэйн-стрит, насколько хватало глаз, извивались и корчились друг на друге обнаженные тела, без устали совокупляясь посреди огненного моря.

– Довольно, – произнес он, и они подчинились своему спасителю. На Мэйн-стрит воцарилась тишина, и было слышно лишь доносящееся с соседней улицы религиозное песнопение стауфордской молодежи. Джейкоб верховодил ими всеми, как ангел-мститель, коим только и мечтал быть его отец.

– Путь Избранных закален огнем, освящен кровью и проложен по костям проклятых. – Он поднял свободную руку в воздух, как он делал каждое воскресное утро, расхаживая взад и вперед возле кафедры. – Вы любите вашего господа?

Жители Стауфорда подняли руки.

– Да!

– Вы все страдали ради своего спасения, но я спрашиваю вас, братья и сестры, готовы ли вы умереть во имя своего господа?

Молящиеся темной воле упали на колени, их разум кишел земляной заразой, их сердца были шевелящимися гнездами черных червей.

– Да!

– Войдете ли вы в адский огонь, чтобы искупить свои грехи? Будете ли отрывать свою плоть и вырезать раскаяние на своих костях? – Он поднял горящего идола, завещая своему господу очередную жертву. – Скормите ли богу свою душу, чтобы утолить его голод. Сделаете ли это?

– Аллилуйя, – скандировала толпа, снова поднимаясь на ноги.

Джейкоб улыбнулся.

– Тогда я взываю к вам, братья и сестры, докажете ли вы свою преданность?

– Аминь, – произнесли они, и тысячи голосов эхом отозвались в огненном зале последней живой артерии Стауфорда. – Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы, отец Джейкоб.

Один за другим жители Стауфорда стали добровольно входить в пламя своего горящего города. Они не кричали от боли, вместо этого пели старые церковные гимны.

– О, дайте мне ту старинную веру, – распевали они на фоне треска адского огня, их плоть пузырилась, чернела, медленно слезала с костей. – Ее мне хватит вполне!

Лаура Тремли поднялась на ноги, держась за открытую дверь машины. По ногам у нее текла кровь, отчего больничный халат прилип к бедрам. Она медленно подошла к краю костра, подняла руки к огню и медленно вошла в пекло. Поймав взгляд Джейкоба, бросилась на груду углей.

Джейкоб смотрел, как она горит, пока ее тело не превратилось в пепел. Своего бога я люблю больше.

5

Имоджин приблизилась к заметно уменьшившейся в размерах прогалине, посреди которой стоял заросший, возвышающийся над лесом холм. Каменные плиты, которыми они в свое время обозначили путь к нему, все еще лежали там, опутанные высокой травой. Также осталось несколько держателей для факелов, торчащих из земли, словно сломанные кости.

Когда она была маленькой девочкой, отец рассказывал ей истории о загородных лесах, о том, что в них обитают живые тени. Став взрослой, она думала, что рассказы отца имели одну цель: напугать маленькую девочку, чтобы она не уходила далеко от дома. Теперь она знала правду, воочию узрев фигуры, бродящие среди деревьев, пустоту, обретающую форму.

Она стояла на прогалине одна, прислушиваясь к тишине. Здесь не было ни щебетания птиц, ни стрекота сверчков, цикад или саранчи. Здесь, вокруг нее, царила лишь пустота, и с проницательностью, дарованной могилой, она, наконец, поняла смысл историй своего детства. С ветвей самых высоких деревьев стекали тени, съеживались, уклоняясь от падающего света, наблюдали за ней из безопасного леса. Их глаза мерцали, голоса напоминали шелест волн, разбивающихся о берег, а из глубины земли доносился вибрирующий гул.

Добро пожаловать домой. Твой господь так долго ждал твоего возвращения, дитя.

Собравшись с духом, Имоджин импульсивно вдохнула воздух в мертвые легкие и двинулась через заросли вперед. Почва перед ней шевелилась, киша снующими насекомыми и другими гадами, выгнанными на поверхность подземным гулом. Черные черви тянулись из-под земли, скользя по ее лодыжкам. Муравьи ползали друг по другу, к ним присоединялись многоножки и жуки, образуя извивающуюся реку панцирей и конечностей на всем пути вверх по холму. Они хрустели под ногами, пока она шла к вершине.

Чего ты надеешься добиться, дитя?

– Твоего конца.

Земля загрохотала, задрожала от низкого смеха множества диссонирующих голосов, воскликнувших как один, высмеивая ее цель, ее стремление.

Здесь тебе делать нечего, дитя. Мой сын победил. Твое путешествие напрасно.

Насекомые тонули в вязкой жиже, сочащейся из почвы, образующей черную реку, которая текла по склону холма подобно лаве. Имоджин шла, чувствуя, как насекомые щекочут ее кожу, а под ногами плещется грязь. Она уже испытывала подобное ощущение раньше, задолго до того, как родились Джеки и остальные.

Ты помнишь Старые Обычаи. Узрев, ты уже не можешь не видеть, не можешь не знать. Твой господь всегда с тобой, всегда.

Перед ней будто замелькал фильм, снятый в режиме замедленной съемки, эти кадры вызывали лишь горячее сожаление, смятение и ненависть. Пастор Джейкоб провозгласил особую проповедь. Прибыв, все они увидели церковь, сияющую в свете ламп, их верного пастора, сидящего за кафедрой, в одежде, покрытой грязью и пятнами пота. В центре пола зияла огромная дыра, скамьи отодвинуты, вокруг были разбросаны инструменты и лежали груды земли.

«Под нами есть храм, агнцы мои. Истинный храм нашей веры. А на его стенах написан завет гораздо более древний, чем тот, который я проповедовал вам каждое воскресенье. Я хочу показать вам, если позволите».

Она безмолвно произносила его слова, поднимаясь по склону холма, устланному черным ковром греха, и вспоминая момент, когда совершила свою величайшую ошибку. Перед лицом его безумия она, как и все остальные, выбрала молчание. И это решение стоило ей Лауры, едва не стоило Джеки и, в конце концов, стоило ей жизни.

О, дитя, ты так охотно вошла в мой храм.

Имоджин задрала голову, внимательно посмотрев на вершину холма. Да, она последовала за своими друзьями в подземный храм. Да, она слушала, как Джейкоб разглагольствует о новом Священном Писании. Всем сердцем она хотела закричать, заглушить безумие проповедника и разбудить своих друзей от этого ужасного заклинания, которое он наложил на них всех, но…

Твой страх был настолько восхитительным, дитя.

Имоджин закрыла глаза. Она была в ужасе, когда преданность Джейкоба превратилась в навязчивую идею, а затем – в чистое безумие. К тому времени она отдала ему почти все – жизнь, дочь, репутацию – все во имя бога, в которого побоялась не уверовать. Но то был страх не перед божественным возмездием, а перед тем, что может случиться с ней здесь, на этой плоскости бытия. Когда Джейкоб объявил общине о своих намерениях…

«Старые Обычаи требуют пролить невинную кровь на алтарь нашего господа».

…она наконец обрела голос, сплотила вокруг себя нескольких оставшихся вменяемых друзей и выступила против него.

Имоджин открыла глаза и продолжила путь.

Достигнув вершины, она осмотрела фундамент церкви. Здесь вышедшая из бездны жидкость рассеивалась, просачиваясь обратно в черную яму, оставляя после себя смятые сорняки, сгнившие бревна и потрескавшиеся камни фундамента. Кто-то оставил указатель, предупреждающий других об отверстии в земле, но теперь он лежал на боку, яркую-розовую надпись на нем скрывала высокая трава. От отверстия вел ряд борозд в земле, показывая, откуда появился ее противник. В дальнем конце старого фундамента она заметила торчащую из травы окровавленную руку.

Имоджин узнала этого человека, его лицо неоднократно появлялось в газетах в связи с частыми задержаниями. В основном – за хранение наркотиков, иногда – за вождение в нетрезвом виде. Репутация Вэйлона Паркса – одного из плохих парней с дальнего склона Мур-Хилла – была широко известна в Стауфорде. Судя по последним слухам, которые еще долетели до Имоджин, с этим отморозком снюхался Эзикиел. Она осмотрела окровавленное лицо, на котором застыла перекошенная маска ужаса, и зияющую рану в грудной клетке.

«Джейкоб был голоден», – подумала Имоджин, благодарная за то, что избавлена от подобных желаний. И все же ей было интересно, испытывала бы она неземной аппетит, если б провела в могиле больше времени. Две ее недели были ничем по сравнению с более чем тридцатью годами Джейкоба.

Земля у нее под ногами задрожала.

Ты проделала весь этот путь, дитя. Пойдешь ли ты дальше и отдашь ли дань уважения своему господу? Давай же причастимся.

Она отвернулась от трупа Вэйлона и подошла к отверстию в земле. Тьму внизу пронзал мягкий ореол света, освещая ступеньки старой раздвижной лестницы. Внизу лежали кости бесчисленных невинных детей. Их принесли в жертву на каменном алтаре, чтобы умилостивить безымянного бога, присоединили к культовому изваянию, сделав частью темной традиции, уходящей корнями далеко в прошлое. Кто-то пытался скрыть это место, запечатывая его по кирпичику зараз, засыпая землей, одновременно зарывая своих мертвецов.

Она поняла, что его запечатали, поскольку не смогли разрушить.

Эта мысль беспокоила ее, в разум проникало сомнение. Но решимость оказалась сильнее, вера была непоколебима, и Имоджин сбросила узы страха, пытающиеся приковать ее к земле.

Она стала медленно спускаться по лестнице, в надежде, что этот раз будет последним.

Глава двадцать третья

1

Когда Чак заглушил двигатель БМВ, Райли резко проснулся. Он сел с осоловелыми глазами и выражением паники на лице, сердце у него будто готовилось к марафону. Перед ним все еще висели гаснущие фрагменты сна, сквозь которые медленно проступали кожаные автомобильные кресла, двое сидящих на них мужчин, плотный ряд деревьев за ветровым стеклом и встревоженная кудрявая дама, расположившаяся на соседнем сиденье.

– Ты в порядке, Райли?

– Ага, – ответил он, вытирая со щеки скользкую пленку слюны. Затем посмотрел на рукав ее рубашки, увидел темное пятно на ткани и покраснел. – Извини.

– Это не в первый раз, когда в меня плюют. Ты так хорошо спал, что мне не хотелось тебе мешать.

– Спасибо. – Он протер глаза и выглянул в окно. Солнце садилось за деревьями, просачивающиеся сквозь них лучи походили на огненные осколки, а на краю дороги порхали над высокой травой светлячки. Он попытался вспомнить сон, который ему снился, но в памяти отложилось лишь что-то про тени и глаза. Особенно глаза. Голубые сферы, парящие в темноте, глядящие на него из какой-то огромной пещеры, и то, чему они принадлежали, звало его по имени.

– Похоже, мы не одни. – Чак указал вперед. В конце гравийной развязки был припаркован пикап. Стекла опущены, за рулем никого.

– Думаешь, это твоя бабушка?

– Не узнаем, пока не доберемся туда. – Джек повернулся на сиденье. – Полагаю, никто из вас сюда не возвращался?

– Конечно, нет, – ответил Чак. – Мне хватило тех лет, когда мы были детьми. Не вернулся бы даже за деньги. Я к тому, что… – Он посмотрел в окно и покачал головой. – Это место совсем не изменилось. Господи, ни капельки.

Стефани вздохнула.

– Я возвращалась. Однажды. Приезжала на выходные домой из колледжа. Моя соседка по комнате, Лиззи Уорнер, уговорила меня отвезти ее посмотреть, где все это происходило, поэтому я привезла ее сюда, чтобы она уже заткнулась. Мы дошли только до хижин. Дальше я не пошла. – Она посмотрела из окна направо, где в лесу исчезала заросшая тропа. – И все еще не уверена, смогу ли.

Джек повернулся к Райли и натянуто улыбнулся.

– А ты? Не могу представить, чтобы твой старик когда-либо водил тебя сюда в поход.

– Конечно, нет. Папа сказал мне, что если он когда-нибудь узнает, что я был здесь, то посадит меня под домашний арест на всю оставшуюся жизнь. – Райли сделал паузу, вспоминая их разговор. – Я спросил его, что здесь находится. Он ответил, что ничего, просто пустота.

Над ними повисла тишина, воздух в машине был слишком горячим, удушливым. Стефани открыла дверь, побуждая братьев сделать то же самое. На мгновение Райли задумался над сказанным, но едва открыл дверь, как все понял. Воздух здесь был другим, обладал неестественной неподвижностью, будто само время застыло на месте. Не было ни ветерка, ни звуков животных или насекомых. Теперь до Райли дошло зловещее заявление отца.

Он уставился на гравийную развязку, где был припаркован пикап. «Это же гребаный тупик», – подумал он, ухмыляясь. Ему захотелось написать SMS-ку Бену, но когда он осознал свою ошибку, у него оборвалось сердце.

– Райли?

Стефани смотрела на него из другого конца машины. Он выдавил улыбку.

– Что?

– Ты в порядке?

– Ага. Я… пытаюсь все обдумать. Понимаешь?

Она кивнула.

– Понимаю.

Он смотрел, как она завязывает волосы назад, заметил, как у нее дрожат руки, и почувствовал себя немного лучше, осознав, что она напугана так же, как и он. Джек и Чак подошли к задней части машины и открыли багажник.

Все ее пространство занимала армейская вещевая сумка.

– Пару лет назад я приобрел этот «тревожный чемоданчик», – сказал Чак. Он расстегнул сумку, демонстрируя аптечку, переносной кейс для второго пистолета, четыре сверхмощных фонарика, огромный пакет батарей, сигнальные огни и несколько заряженных магазинов. На первый взгляд Райли показалось, что там хватит боеприпасов, чтобы начать небольшую войну. Но даже несмотря на все их оснащение, он не считал, что они в лучшем положении. Они так же плохо подготовлены, как и в доме Джека – только теперь еще и измотаны, голодны и способны перестрелять друг друга по ошибке.

– Итак… вот оно. – Чак открыл переносной кейс и достал второй пистолет. Предложил его группе. – Кто возьмет?

Никто не вызвался, все тревожно переглядывались. Райли замешкался, собирался уже протянуть руку, но взгляд Стефани остановил его. Она пристально посмотрела на него, изобразив улыбку испуганной матери.

Чак вздохнул.

– Кому-то необходимо взять его.

Стефани протянула руку и забрала оружие у брата.

– Знаешь, как этим пользоваться?

Она передернула затвор и дослала патрон в патронник.

– Нет, я была слишком занята готовкой и рожанием детей, чтобы научиться стрелять, мистер Патриархат.

Оба нервно рассмеялись, но неуместная тетина веселость не помогла развеять страх, нарастающий у Райли внутри. Через несколько минут Джек повесил сумку на плечо и подошел к краю дороги, топча траву у подножия тропы.

Райли наблюдал за его перемещением, за его осторожными и неуверенными движениями. Было понятно, что дядя напуган. Затем мальчик перевел взгляд с Джека на Чака, а потом на Стефани. «Боже, они же все напуганы».

Когда Джек оглянулся, на его бледном лице было выражение покорности, а глаза словно молили, чтобы все это поскорее закончилось. Дядя ничего не сказал, лишь посмотрел на каждого, после чего щелкнул фонариком и направился в лес. Чак сделал то же самое, молча зашагал по ковру из мертвых листьев и травы.

Стефани двинулась следом, но у лесной границы замешкалась и повернулась к племяннику. Протянула руку.

– У меня нет хлебных крошек, чтобы показывать тебе путь.

Улыбаясь, Райли взял ее за руку и последовал за ней во тьму.

2

Стауфордские дети вернулись на Мэйн-стрит и смотрели, как взрослые медленно жарятся на огне. Зрелище притягивало их, словно карнавал, они стояли и таращились в благоговении, с широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами. Господь освободил их, и они плясали босиком на улицах, празднуя рассвет новой эры. Эры, которой их господь ознаменует упадок еретического бога и начало земного рая. Их рая. И все это начнется здесь, в Стауфорде, после чего распространится по всему миру, подобно самым цепким лианам.

Они весело носились с одной стороны Мэйн-стрит на другую, плясали между стенами огня и скелетированными останками городских построек – оскверненных храмов стауфордских лжебогов. От Южного Стауфорда, где рухнули остатки средней школы, до центральной части города, где давно уже сгорела Первая баптистская церковь, и до севера, где все еще горели банк, радиостанция, редакции газет и другие предприятия, семена Вавилона ликовали и воздавали хвалу земному господу. Безымянной пустоте. Улыбающемуся богу из снов, зовущему их домой, в подземный океан под темным небом из глаз и зубов.

Апостол подозвал их к своей огненной кафедре, и они ответили на его зов. Малыши и дети постарше скакали и пели, в то время как плоть их родных покрывалась волдырями, трескалась и слезала с костей обугленными лоскутами.

Бен Тасвелл и Тоби Гилпин стояли среди толпы. Их лица были расколоты пополам, кусочки окровавленной плоти поддерживались высовывающимися изнутри темными червями. Толстые пальцы черной скверны торчали из их ртов под странными углами, извивались в воздухе, нащупывая дорогу.

Младшая сестра Эмбер Роджерс, Кэнди, шла, ее глаза висели в нескольких дюймах от лица, поддерживаемые толстыми стеблями извивающейся скверны, а рот был гнездилищем ползающих червей. Сама Эмбер тащилась по асфальту Мэйн-стрит, удерживаемая в вертикальном положении копошащейся массой темных щупалец, растущих у нее между ног. Одно из них обернулось вокруг талии, змеилось вверх по туловищу и исчезало в широко раскрытом рту.

Джимми Корд шел к кафедре апостола с ухмылкой на лице и кровью своего отца на одежде. Милю назад он видел, как его старик шагнул в горящую витрину хозяйственного магазина. Ронни Корд радостно кричал, когда пламя пожирало его плоть. Джимми пошел дальше, напевая себе под нос священный гимн своего нового отца, и протолкнулся в начало толпы, окружающей костер в конце Мэйн-стрит.

Там он стал смотреть, как Джейкоб Мастерс произносит молитву, посвященную рассвету новой эры. Когда он закончил, дети стали кричать «Аминь», так громко, как только могли, и Джимми присоединился к ним. Старые Обычаи всколыхнули что-то в его душе, он всегда чувствовал это, но не мог выразить словами. Необходимость выпустить на волю первобытное существо, живущее под кожей. Чтобы быть свободным от ограничений общества. Чтобы рвать и метать, пускать кровь, вкушать, совокупляться и пожирать. Джимми вскинул руки вверх, «проникаясь духом», как раньше говорил его отец, и поклялся в своей преданности апостолу их господа.

Лицо охватил сильный жар, вокруг глаз и на щеках проявились черные вены и, распространившись по подбородку, проникли в рот, вглубь горла. Скопление черных червей вырвалось из кадыка, разорвав глотку пополам. Из раны сыпались комья земли и извивающиеся насекомые. Гады ползали по телу, накрывали лицо копошащимся слоем. Джимми упал на колени и принялся восхвалять своего бога.

– А теперь, мои маленькие агнцы, – продолжил Джейкоб, – я должен вернуться в храм нашего господа и завершить обряды, как велят Старые Обычаи. Возрадуйтесь, ибо завтра мы возродимся.

Апостол господа повернулся к стоящей рядом троице. Сьюзан, Зик и Бобби подвели своего отца к одной из машин и загрузились внутрь. Через несколько минут они уже ехали домой в Девилз-Крик.

3

Когда они добрались до моста, солнечный свет окончательно подвел их, окутав лес густыми тенями. Джек шел первым, луч его фонарика плясал по земле в такт шагам, но Чак обнаружил, что все еще помнит дорогу. Впереди, у пары вязов, тропа делала крутой поворот, спускалась по небольшому склону в овраг, где в темноте журчал ручей.

«Не стоило мне лгать», – подумал Чак, когда они приблизились к мосту, но решил, что это уже не имеет значения. Как и Стефани, он однажды на выходных пришел из школы, немного выпил и, решив, что достаточно смел и храбр, чтобы противостоять своим демонам, тупо поехал сюда.

В то время легенда об этом месте была очень популярна, развязка была забита автомобилями и грузовиками, принадлежащими глупым детишкам, ищущим острых ощущений. На весь лес звучала музыка – какая-то незапоминающаяся песенка в стиле хип-хоп – и тропа кишела смеющимися подростками с фонариками, усыпана пластиковыми стаканчиками, пахнущими пивом, свежий лесной воздух был пропитан едким запахом «травки».

Чак дошел до моста, когда кто-то позвал его из-за деревьев. Музыка продолжала играть, перемежаясь смехом вечеринки, которой не было видно конца, и все же он услышал среди всего этого шума свое имя. Чарльз, – произнес голос. Этого было достаточно, чтобы заставить его остановиться. Распираемый любопытством, Чак сошел с тропы и пошел вдоль ручья на звук голоса.

Со временем ощущение расстояния стерлось из памяти. Чак не помнил, как далеко или как долго шел во тьму. Помнил лишь два крошечных голубых глаза вдали, глядящих из-за узловатого ствола дерева у края воды. Корни торчали наружу, половина ствола была пустотелой, дупло напоминало рот, навсегда застывший в выражении гнева.

Чарльз, добро пожаловать домой.

Он не помнил, что привлекло его внимание к ветвям вверху. Возможно, появление голубого света, а может, движение теней. Тьма разделялась и принимала в пустоте различные формы. Когда он поднял глаза, на него сверху вниз смотрели десятки сапфирно-голубых глаз. Чак отшатнулся и упал в русло ручья. Пока он пытался выбраться из воды, тени смеялись, издеваясь над его ужасом.

«Никогда больше», – поклялся себе Чак, и все же он здесь, снова стоит на мосту. Он посветил фонариком в сторону воды и заметил пустотелое дерево. Ствол теперь лежал на берегу ручья, мертвые корни торчали над водой.

– Чак?

Он поднял глаза, пытаясь разглядеть лицо Стефани в меркнущем свете.

– Да?

– Ты в порядке?

Он кивнул.

– Просто задумался. Давай же, идем.

Стефани нахмурилась, хотела что-то сказать, но передумала и повернулась, чтобы присоединиться к Джеку и Райли.

Чак снова повернулся к ручью, направил фонарик на тени, ожидая увидеть глаза. Там никого не было, но в глубине души он слышал повторяющийся приглушенный голос. Чарльз, добро пожаловать домой.

4

В четверти мили от пешеходного моста они наткнулись на свой бывший лагерь. Два деревянных столба отмечали вход – по одному по обе стороны от заросшей тропы, – и оба почти полностью заросли ползучим плющом. Металлические крючки, на которых когда-то держались фонари, давно исчезли, вывалились из прогнившего дерева. Увидев их, Стефани улыбнулась. Раньше они с Зиком состязались, кто первый осветит путь для заблудших душ, бродящих в темноте.

Отец Джейкоб говорил им, что они служат высшей цели, что их рождение означает искру нового света для всех. И юная Стефани Грин воспринимала эти слова буквально. Носить фонарь на окраину деревни каждый вечер было ее любимым занятием.

Она рассказала эту историю своей соседке по комнате, Лиззи, в тот день, когда они перешли через мост. Стоя теперь на краю их бывшего дома, пока ее братья и племянник продолжали двигаться вперед, Стефани вспомнила выражение лица Лиззи, когда она в пьяном виде призналась ей, что является частью культа. Конечно же, без алкоголя не обошлось, и какая-то часть разговора стерлась из памяти, но Стефани помнила две вещи: как рассказывала Лиззи о своем детстве и как пыталась поцеловать ее. Неловким моментом был рассказ о детстве.

Райли направил фонарик ей под ноги.

– Стеф? Ты идешь?

– Ага. Догоню через секунду.

Тропа заросла еще сильнее, земля перед ними была устлана листьями и травой, но остальные световые указатели стояли там, где их оставили много лет назад. В голове у нее раздался голос Лиззи, в котором звучала писклявая невинность, когда-то казавшаяся Стефани очень милой. «Так, ты жила здесь, типа, без электричества? Без водопровода?»

«Да, – ответила ей Стефани, – взрослые отказались от подобных вещей». Она не пользовалась современными удобствами, такими как теплый душ или микроволновка, пока не выросла. Но это было уже после того, как церковь сгорела дотла. Однако она не рискнула рассказывать соседке об обстоятельствах пожара.

Впереди Стефани увидела первую из металлических хижин, ее хлипкие стены покрывали ржавчина и граффити. На одной кто-то грубо нарисовал флаг Конфедерации. В луче фонарика вспыхнула ослепительно-белая свастика, и Стефани отвернулась, когда поняла, что это. Райли, Чак и Джек ушли вперед, болтая между собой и заглядывая в некоторые покосившиеся постройки.

«Бедная Лиззи», – подумала Стефани. На этом их поход закончился, как и многообещающие отношения, которые так и не успели начаться.

Детали она помнила смутно – о чем они говорили по дороге в Стауфорд, что ели на обед – с тех пор прошло почти двадцать лет, но другие вещи отлично сохранились в ее памяти. Когда из одной хижины появилась живая тень, Стефани, казалось, не так сильно и удивилась, будто ожидала этого появления.

Но Лиззи была к нему не готова. Раньше она посмеялась над предостережениями Стефани. И поскольку Стефани питала к ней слабость и в тот вечер они дурачились, возможно, в первый и единственный раз она согласилась, когда Лиззи предложила ей посетить старое поселение.

Стефани направила свой свет на следующую стоящую по пути хижину: ее крыша провалилась, а ржавые металлические стены были покрыты вьюнами. Тогда тень появилась из нее, отделилась от тьмы, подобно тому как масло отделяется от воды, беззвучно просочившись в реальность. Невероятное существо возвышалось над двумя девушками – закончив формироваться, оно достигало почти восьми футов в высоту – и посмотрело на них ярко-голубыми глазами.

Мы знали, что ты вернешься, малышка Стефани. Твой отец спит вместе с нами в земле. Ты присоединишься к нему?

Она помнила, как Лиззи завизжала, как отпрянула от темного существа, словно испуганный ребенок, как стала пятиться назад, пока не потеряла равновесие и не упала. Живая тень отвернулась от Стефани, глядя на несчастное существо, ползущее через кучу мертвых листьев. Лиззи кричала, просила, чтобы Стефани помогла ей подняться, только та к тому моменту уже убегала со всех ног.

– Эй, Стеф?

Она отвела взгляд от разрушенной хижины и посмотрела на братьев. Джек помахал фонариком, чтобы привлечь ее внимание.

– Да, извините. Я иду.

– Тебе лучше взглянуть на это, – сказал он.

Стефани кивнула, пробираясь сквозь горы мертвых листьев мимо старой хижины. Она не помнила, кто там жил – возможно, один из дьяконов, – но решила, что теперь это уже не имеет значения, поскольку все они давно умерли. Пока она шла, ее мысли снова вернулись к соседке по комнате. Лиззи вышла из леса через полчаса после их встречи, дрожащая, с текущей по лицу тушью, отчего походила на арлекина. Стефани сидела на переднем сиденье машины и плакала. Соседка по комнате никогда не рассказывала, что случилось после того, как Стефани оставила ее там, и Стефани никогда не спрашивала ее. Через неделю Лиззи разорвала договор аренды и съехала. С тех пор они не общались, и Стефани решила, что это к лучшему.

Пока она шла к ребятам, у нее появилось знакомое желание развернуться и убежать. Рвануть в лес, сесть в машину и уехать из Стауфорда как можно быстрее. Но сейчас она была взрослее и, возможно, даже сильнее. И хотя Джек и Чак могли справиться сами, не стоило забывать про Райли. Она ни за что его не оставит. Что бы ни поджидало их в недрах Кэлвери-Хилла, она найдет в себе смелость встретиться с этим лицом к лицу – если не ради себя, то ради племянника.

– Что вы нашли?

Чак повернулся к ней, едва сдерживая улыбку.

– Ты не поверишь.

Она заглянула в открытую дверь хижины. Фонарик Джека осветил маленькую комнатку. На полу стояла как минимум дюжина баллонов с пропаном, а также несколько контейнеров с химикатами, резиновые трубки, спички и походная печь.

– Лаборатория по производству мета, – сказала Стефани. – Или то, что должно было ею стать.

Джек вошел внутрь и поднял один из баллонов.

– Полный, – произнес он и, кряхтя, вернул баллон на пол. – Черт, уверен, они все такие.

Когда Джек посмотрел на остальных, Стефани почувствовала, что не может сдержать улыбку. Она шагнула внутрь.

– А ты по-прежнему тот еще проказник, Джеки. Спасибо за это богам.

5

В отличие от братьев и сестер Джек никогда не испытывал нужды вернуться в место своего рождения. Достаточно того, что он вырос здесь. Стауфорд всегда будто преследовал его, но Девилз-Крик был настоящим кошмаром, никогда не отстающим, как бы далеко Джек ни убегал. Они были помечены этим местом – этот факт раскрывал глубоко укоренившийся в его юности гнев. Многотысячные счета за психотерапию помогали Джеку укрощать его. Он научился использовать ярость в своем искусстве, построил карьеру и заработал на своей боли небольшое состояние. Но этот гнев никуда не делся – продолжал тлеть. Повторное посещение этого места разожгло пламя внутри. Все, что происходило с ним здесь – со всеми ними, – отравило его жизнь, его душу.

Шагая по главной улице этого лесного поселения, Джек понял, что все, чем он является, началось именно здесь. Последние несколько десятилетий испытаний и насмешек, беспокойства и депрессии, вся его жизнь представляла собой дорожный атлас страданий, который неизбежно вел сюда, в это богом забытое место. Его одержимость всякой жутью. Недоверие к власти. Отвращение к религии. Все началось здесь, в эпицентре печали и боли, в Мекке безумия, воздвигнутой ради гордыни одного-единственного человека. Лагерь Девилз-Крик, Божья церковь Святых Голосов и холм Кэлвери-Хилл – все это было частью огромной раковой опухоли, которую необходимо было удалить с тела земли.

Обнаружение нарколаборатории могло быть просто случайностью, но Джек отказался верить в это. Если он, его брат и сестра находились здесь не бесцельно, если в этой хаотической вселенной имелось хоть какое-то чувство справедливости, это наверняка было неспроста. Обстоятельства не позволяли ему верить в обратное. Еще никогда в жизни он не испытывал такой уверенности в чем-либо.

Джек снова поднял один из пропановых баллонов и вынес наружу.

Стефани последовала за ним.

– Джек, у тебя такое выражение лица. Что ты планируешь делать?

Он с тяжелым стуком поставил на землю баллон и встряхнул руками.

– Ну же, – произнес Чак. – Выкладывай. Что у тебя на уме?

Джек, ухмыляясь, кивнул.

– Давайте все взорвем. – Он не стал ждать, когда они запротестуют. – Не знаю насчет вас, ребята, но это место преследовало меня, сколько я себя помню. Все плохое, что есть у меня в памяти, начиналось в храме под тем холмом. – Он указал в сторону прогалины. – Какому бы божеству ни молился наш отец, оно находится там. Я предлагаю отрезать змее голову, пока у нас есть такая возможность.

– Это безумие. Вы все спятили, – сказал Чак, вздыхая. – Но нам ведь нечего терять, не так ли?

Стефани улыбнулась. Она повернулась и направила фонарик внутрь хижины на другие баллоны с пропаном.

– Думаешь, этого хватит?

– Понятия не имею, – ответил Джек. – Но стоит попробовать вместе с сигнальными огнями из сумки Чака. По крайней мере, так я почувствую себя лучше. – Он посмотрел на племянника, слегка подтолкнул его локтем и ухмыльнулся. – Идем. Давайте уже разнесем этот гадюшник.

6

Морщась, Джек тащил пропановый баллон на вершину холма по полузаросшей тропе. Сам холм был круче, чем он его помнил. Но и сам Джек стал гораздо старше и гораздо тяжелее, чем в последний раз, когда поднимался на него. Баллон в руках не улучшал ситуацию.

Добравшись до вершины, Джек выронил его и оглянулся на три скользящих вверх по склону белых луча. Удовлетворенный, посветил на землю фонариком в поисках отверстия в земле. Мысль о подрыве возникла у него спонтанно. Поднявшись на холм, он задумался, хватит ли дюжины баллонов с пропаном, чтобы разрушить каменную кладку погребенного под землей храма. В голову закралось сомнение, говорящее голосом покойной матери.

Тупица, всегда действуешь опрометчиво и ничего не продумываешь. С чего ты взял, что сможешь взорвать столь древнее место? Бог твоего отца вечен, дитя.

Джек покачал головой.

– Ничто не вечно. Все горит. – Он вспомнил бабушкин дом, почувствовав укол сожаления. Возможно, этих баллонов не хватит, но они попытаются. Тот, кто построил храм, сумел сохранить то безымянное существо на века. Должен быть способ, и Джек не сдастся, пока не найдет его – или пока не умрет.

Он двинулся вдоль периметра обрушившегося церковного фундамента в поисках входа в подземный храм. Меньше всего ему хотелось упасть и сломать себе шею. Джек шел мимо потрескавшихся камней, перешагивая через заросли травы и обугленные бревна. Когда он приблизился к дальнему концу, его внимание привлек звук – бурлящий гул, становящийся то выше, то ниже.

– Джек, ты еще не нашел?

Чак уронил себе под ноги пропановый баллон и выдохнул. Джек повернулся, посветил фонариком в покрасневшее лицо брата.

– Пока нет.

Он что-то заметил краем глаза. Из-под земли сочился слабый свет, усиливаясь и ослабевая в ритме с рокочущим гулом. Джек направил фонарик на разлом. Отверстие окружали большие комья земли, проросшие сорняки сплелись в бледно-зеленый узор.

– Эй, – позвал Джек. – Это здесь, только будь осторожен. – Он присел возле дыры и воткнул фонарик в усыпанную золой землю, его луч рассекал ночь. – Не заходи дальше фонарика.

– Хорошо. – Чак согнулся пополам, тяжело дыша. – Я подожду здесь минутку.

Вскоре к нему присоединились Стефани и Райли, сложившие свои баллоны у противоположного конца фундамента.

Гудение смолкло, из темного отверстия донесся голос. От этого звука у него зашевелились волосы и пошли мурашки по телу.

Пение. Кто-то пел там, внизу, о стенах Иерихона. Перед глазами у него замелькали десятки воспоминаний. Все они были о бабушке, ездящей на ее косилке и во весь голос распевающей, пока обрезки травы летели во все стороны, «И стены рассыпались в прах».

Бабуля?

Несмотря на все ужасы, свидетелем которых он стал за последние сутки, одна мысль о том, что там внизу находится его мертвая бабушка, подвергла рассудок испытанию.

– Джек, ты идешь?

Он обернулся, увидел в дальнем конце холма три тени. Стефани нетерпеливо ждала, уперев руки в бока.

– Да, – ответил Джек, – буду через минуту. – Он замешкался. Собираюсь спуститься туда и кое-что проверить, – хотел сказать он, но передумал. До него донеслось чье-то ворчание, и он был уверен, что это жалуется на жизнь Чак. Они попытаются остановить его, а на новые споры времени не было. Джек был уверен, что отец где-то там, за лесом, возвращается сюда, чтобы закончить начатое. Если общение этого ублюдка с богом, обитающим у них под ногами, даровало ему некое всеведение, то он наверняка попытается остановить их.

Джек протянул руку, кончики пальцев едва коснулись лестницы, когда ее опоры со скрипом задрожали и из отверстия появилось бледное лицо. Джек с пронзительным криком упал назад, в траву. Дыхание у него перехватило, сердце бешено колотилось.

– Джек? – окликнула его Стефани. Он услышал ее поспешно приближающиеся шаги. Чак и Райли присоединились к ней. И они в ужасе стали наблюдать, как из ямы поднимается фигура. Джек пополз назад, отчаянно пытаясь ретироваться от того, что выбиралось из храма.

Они вчетвером смотрели, как одинокая фигура, поднявшись, отряхивается и поворачивается к ним. Дрожащей рукой Райли направил луч фонарика ей в лицо. Один глаз у нее был молочно-белым, другой – ярко-голубым, серебристые волосы искрились на свету. Фигура посмотрела на них и улыбнулась.

– Детки мои, – произнесла Имоджин.

Глава двадцать четвертая

1

О, Джини, не могла же ты оставить все как есть, верно?

Джейкоб почувствовал ее присутствие, когда они приблизились к повороту на Девилз-Крик-роуд, почувствовал, как иглу, вонзенную в затылок. Они оба предали себя могиле, следуя обрядам, составленным безымянным богом пустоты. И через их соглашение были связаны одной космической нитью. Вначале, когда они еще были запятнаны словами ложного бога, он не особо думал о ней. Но с годами Джейкоб обнаружил, что Марта Имоджин Тремли не перестает его удивлять. Она проявила себя как минимум находчивой, и он отчасти восхищался ею.

Обратить вспять связывающий ритуал было умным ходом с ее стороны. Джейкоб отправился в могилу добровольно, зная, что его пребывание там временно. То, что Имоджин была последней из шести, не вызвало у него удивления. Однако то, что она нашла свой способ обмануть смерть, торгуясь с пустотой, не только удивило его, но и произвело на него чертовски сильное впечатление.

Не думал, что ты способна на это, дорогая.

Имоджин была христианкой до мозга костей. Всегда сидела на первой скамье, никогда не пропускала воскресную проповедь, была первым голосом в хоре. После откровения Джейкоба она в точности следовала его учениям. Глазом не моргнула, когда он попросил у нее дочь, чтобы зачать ребенка. А потом всегда отводила взгляд, когда он проделывал с ее внуком всякое в недрах храма. Нет, Имоджин была всего лишь еще одной бездумной овцой в его стаде, фанатичным последователем.

Автомобильные фары высветили стоящий впереди старый сарай. Джейкоб улыбнулся, проводя узловатыми пальцами по контурам идола, лежащего у него на коленях. Он повернулся к Зику, сидящему за рулем, а затем к Бобби и Сьюзан, расположившимся на заднем сиденье. Улыбаясь, они встретились с ним взглядом. Глаза у них горели огнем. Скоро они вернутся домой, и он поведет свою семью обратно в утробу их живого бога.

2

Джек поднялся на ноги, не в силах отвести взгляд. Он думал, что готов принять ее возвращение к жизни, но теперь, когда она стояла перед ним, обнаружил, что с трудом может сохранять самообладание. Из глаз у него текли слезы, и он рассеянно вытер их, почувствовав жжение.

– Джеки, – произнесла Имоджин и двинулась в обход разлома, края мешковатых джинсов волочились по земле, рубашка сползла с одного плеча. Она протянула руки, и Джек без колебаний взялся за них.

– Бабушка, – прохрипел он. Он с трудом сдерживал слезы, подбородок у него дрожал. Она положила руку ему на щеку.

– Никаких слез, Джеки. У нас нет времени. Боже мой, как же я по тебе скучала. Позволь мне обнять тебя.

Она притянула его к себе, обхватив руками. В нос Джеку ударил смрад могилы, но ему было все равно. Он не успел попрощаться, когда это было нужно. Сейчас судьба, хоть и самая жестокая из всех, предоставила ему еще один шанс, и он не упустит его. Джек обнял ее, крепко прижал к себе и, наконец, дал волю слезам. Окружающий мир на мгновение исчез – а вместе с ним брат, сестра и племянник, – и он снова стал десятилетним мальчиком, отчаянно держащимся за единственную мать, которую когда-либо любил.

– Я же сказала тебе не плакать, – тихо произнесла она. – Мне нельзя плакать вместе с тобой. Это тело не то, что было раньше.

Имоджин отступила назад, вытерла слезы с его лица и улыбнулась.

– Твои усилия были не напрасны, Джеки. Я знала, что ты заставишь свою бабулю гордиться тобой. – Она повернулась к Стефани и Чаку, затем посмотрела на Райли. – Вы все молодцы.

Те стояли, глядя на нее с благоговением и страхом, не веря своим глазам. Чак протянул руку и потрогал пальцем плечо пожилой женщины и тут же отпрянул, почувствовав холодную упругость мертвой плоти.

Имоджин ухмыльнулась.

– Чаки, вечный скептик. Да, это действительно я. Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты помог мне с делами. Надеюсь, ты в точности выполнил мои инструкции.

Он кивнул, не решаясь заговорить. Джек избавил его от этого бремени.

– Да, он выполнил, и твой друг Тайлер тоже помогал.

– Так, значит. И как там старик?

– Бабуль, он… он не выжил.

Прохладный ветерок пронесся мимо них, потревоженная трава приглушенно зашепталась, будто весь склон холма был охвачен заговором. Имоджин посмотрела Джеку в лицо.

– Как?

Он рассказал ей, что случилось, про Лауру, про пожар, про идола. Когда он поведал ей о том, как умер Тайлер, изо рта у нее вырвался резкий хруст – в гневе она так сильно сжала челюсти, что у нее раскололись зубы. Имоджин отвернулась, созерцая наступающую тьму.

– Старый дурень, – прошептала она и снова повернулась ко всем. – Вы не должны были сюда возвращаться. Никто из вас. Если идол у Джейкоба…

Она склонила голову набок, прислушиваясь к медленному бормотанию, исходящему из-под земли. Поначалу Джек ничего не слышал, кроме шелеста ветра в траве и листве, стона старых ветвей, которыми покачивали деревья. Но напрягая слух, он разобрал кое-что еще – хор голосов, поющих на языке, который был ему непонятен, но казался очень знакомым. То были детские голоса – ангельские и невинные, произносящие нараспев неведомые ему слова. «Подземные ангелы», – подумал он, гадая, не из детских ли воспоминаний эта фраза. Повернувшись к остальным, он понял, что они тоже их слышат.

Земля под ними задрожала. Из отверстия вырвался бледный свет, пронзив ночь подобно лучу маяка. Старый храм звал своих людей домой. Имоджин встретилась с ними взглядом и нахмурилась.

– Ваш отец уже близко. У нас мало времени.

3

Мертвое сердце Имоджин ныло от понимания, что им с внуком не хватит никакого времени. Она была здесь благодаря соглашению с вселенной, и ее время иссякало. Она так много всего хотела им рассказать, поделиться столь обширными знаниями о космосе, которые обрела за то недолгое пребывание в могиле, но присутствие противника помешало короткой встрече.

Когда на их усталых лицах отразилась паника, Имоджин увидела не взрослых, а наивных детей, которых вспоминала с любовью. Она почувствовала, что разрывается между сделкой, которую заключила во время очищающего ритуала, и материнским желанием оградить своих младенцев от нападения страшного отца.

Джейкоб был рядом. И столь близкое присутствие идола открыло подземный разлом. Она думала, сможет открыть его самостоятельно, будет достаточно ее общения с темным существом, погребенным внутри. Но часы медитации и заклинаний истощили ее чувство, нужно было собраться с мыслями и придумать другой путь. Встреча с внуком и его братьями и сестрой стала для нее неожиданностью, хотя и приятной.

Но истинная цель ждала под землей. У нее осталось не так много времени вне могилы, и на то были причины, сделка была заключена ради общих интересов.

«Враг моего врага», – подумала Имоджин, искоса взглянув на звезды на небе. Джек что-то говорил ей, и его слова наслаивались друг на друга. Что-то про решение взорвать холм с помощью пропановых баллонов, которые они нашли в старой лесной деревне. Но Имоджин не слушала его. Ее внимание было приковано к еле слышному бормотанию, доносящемуся из храма, гипнотическому дыханию существа, спящего в безопасности собственной реальности.

Она надеялась, что идол будет храниться как можно дальше отсюда, но теперь эта неудача может сыграть на пользу. Еще до того, как Джек стал рассказывать про свой план, Имоджин уже решила, что делать. Она подождала, когда Джек закончит, и согласно кивнула.

– Пока вы носите эти баллоны, я спущусь вниз и все подготовлю.

Джек какое-то время смотрел на нее, озадаченный таким ответом, но она не дала ему возможности расспросить ее. Вместо этого обхватила его руками, притянула к себе и прижалась сухими губами к его щеке.

– Я горжусь тобой, – прошептала она, – и люблю тебя больше всего на свете. Никогда не забывай об этом.

Джек тоже обнял ее, и пока он отвечал ей любовью, она сунула ему в карман сложенный листок бумаги. Мгновение спустя они уже спускались с холма, чтобы забрать остатки своего арсенала. Имоджин подождала, когда они уйдут, после чего вернулась к лестнице. Из-под земли вырвался глухой гул. Так или иначе, она покончит с этим навсегда. На карту было поставлено очень многое, и Имоджин молилась, чтобы Джеки простил ее, когда все уже будет позади.

4

Второй подъем пропанового баллона на холм дался Чаку гораздо хуже, чем первый, и во время третьего у него остро закололо в боку. Годы ежедневного сидения за столом и регулярных ужинов в «Дэвлинс» – за бокалом, а то и тремя, пива – сказались на идущем в гору адвокате. С каждым болезненным шагом перед глазами всплывал образ беговой дорожки, использование которой он всегда откладывал в долгий ящик.

Боль усугублялась ощущением тревоги, нарастающим в голове и груди. Пока он в очередной раз пробирался через прогалину в сторону леса, следуя за светом фонарика Райли, в голове у него крутилось множество вопросов.

Неужели всех этих баллонов хватит, чтобы разрушить храм внутри холма? Нет.

Проделывал ли Джек такое раньше? Нет.

А кто-то из них, если на то пошло? Нет.

Могут ли они доверять реанимированному трупу Марты Имоджин Тремли? Это еще предстоит определить.

Чак стоял у зарослей травы возле тополя. Он оглянулся, понаблюдал за силуэтами Джека и Стефани, поднимающимися вверх по холму и волокущими пропановые баллоны. Лучи их фонариков маячили подобно блуждающим духам, метались по ландшафту. И на какое-то мгновение Чак задался вопросом, не утратил ли он рассудок.

«Ты позволил им втянуть себя в это, – подумал он. – Тебе следовало уйти, когда была возможность». Если б он добился своего, они были бы на пути к Лэндону – черт, может быть, даже к Ричмонду или Лексингтону, отсчитывая мили по 75-му шоссе. Они могли бы сделать анонимный звонок в лэндонское отделение полиции. Могли бы – возможно, и должны были бы, – но сейчас все это не имело значения. Он находился здесь, в лесной глуши, блуждал в темноте. Чарльз Типтри явно утратил рассудок.

Утратил, – произнес голос, – но еще не все потеряно. Ты можешь повернуть назад. Можешь ускользнуть во тьму, когда никто не будет смотреть. Оставь эту глупую затею.

– Да, – пробормотал Чак себе под нос, держась за бок и медленно удаляясь под пологом леса в кромешную тьму. Луч его фонарика рассекал пустоту перед ним.

С чего ты взял, что можешь доверять этой старой карге? Разве она не открылась тебе? Разве не она помогла другим бабушкам и дедушкам украсть церковные деньги? Как ты мог доверять этой воровке? К тому же разве слухи о том, что она ведьма, не подтвердились, Чарльз?

– Ну да, – пробубнил он, с трудом поднимая ногу и перешагивая через гнилое бревно. – Но это же Джини. Она никогда…

Она бросила вызов твоему богу, Чарльз. Сбила тебя с пути. Позволь своему отцу отвести тебя домой и исполни свое предназначение.

Он остановился, внезапно почувствовав, как в живот ему вонзился холодный шип. Никто не называл его «Чарльз», только его дед, а Гейдж Типтри был уже десять лет как мертв.

Чарльз.

Он закружил на месте, нервно светя фонариком вокруг себя. Луч вырывал из тьмы бесчисленные деревья, их стволы, скрытые зарослями папоротника и ядовитого плюща, кустами и травой, несколько груд валежника и тропу, ведущую в деревню. Чак был один, если не считать племянника, только Райли шел гораздо дальше. Свет его фонарика напоминал выпуклый белый глаз, висящий темноте.

– Эй, Райли?

Мальчик не ответил, но вместо него заговорил лес. Ветерок, шевелящий листья, наполнил лес тихим осуждающим шипением. По лбу Чака, через переносицу, скатилась капля пота. Он повернулся в сторону прогалины, задавшись вопросом, нужно ли ему ждать Стефани и Джека, прежде чем отправляться во тьму. Но назойливый голос – на этот раз его собственный – ослабил его решимость.

Что, если с мальчишкой что-то случилось? Что, если ему требуется твоя помощь? Что, если…

Где-то впереди, в кустах, затрещали ветки.

– Райли?

Тьма поглотила его голос. Он подождал, считая до пяти, после чего снова окликнул мальчика по имени. Ветерок донес треск.

Ты тупой говнюк. Ты должен быть внимательнее. А, к черту. Это же смешно. У нас нет времени играть в прятки, малец.

Он собрался с мыслями и поплелся вперед, следуя за фонариком к хижине, стараясь не думать о голубоглазых тенях, которые издевались над ним много лет назад. Зловещее предостережение Имоджин зазвучало у него в голове, как пожарная тревога: Ваш отец уже близко.

Перед ним появились пустые трупы его бывшей обители, покрытые пятнами ржавчины и заросшие травой и плющом. Чак попытался выкинуть слова Имоджин из головы, но когда подошел ближе к фонарику мальчика, то обнаружил, что больше не может заставить их замолчать. Фонарик Райли лежал на крыше импровизированной нарколаборатории и был направлен в сторону прогалины.

Чак снова окликнул племянника по имени и нахмурился, почувствовав в своем голосе тревогу. Лес не ответил. Чак протянул руку, взял фонарик и собирался уже повернуть назад, когда тяжелые шаги привлекли его внимание. Из темноты выскочила фигура и так сильно ударила его в плечо, что он едва не закружился на месте, как волчок.

Дезориентированный, Чак принялся возиться с фонариком. Луч метался среди стволов деревьев и пустых хижин, пока не нашел силуэт, удаляющийся по тропе. В свете фонарика лицо Райли было белым, глаза выпучены от ужаса. На лбу блестел пот, он пытался сказать что-то между судорожными вдохами.

– Какого черта?

– Чак… – пробормотал мальчик. – Мой папа… идет сюда.

От слов Райли кровь застыла у него в жилах. И когда он повернулся и снова посмотрел на тропу, то увидел то, что так напугало племянника. Из тьмы приближались четыре пары светящихся глаз. Чак уже ощущал смрад сырой земли, пота и смерти.

Время замедлилось, воздух сгустился до консистенции патоки. И прежде чем глаза настигли Чака, в голове у него промелькнула единственная мысль: Задержи их.

Он вытащил из-за пояса пистолет, направил его в воздух и произвел один выстрел. Где-то за спиной удивленно вскрикнул Райли, но Чак не услышал его из-за звона в ушах. Первая пара глаз попала под луч света, и Чак увидел искаженное лицо Зика. Из ноздрей у того торчали толстые черные черви, из глаз струилась темная жидкость.

Не раздумывая, Чак выстрелил снова, моргнув от силы отдачи. Пуля прошла мимо, с глухим треском отрикошетив от ближайшего дерева. Зик Биллингс приблизился, схватился за дуло пистолета, раскаленный металл обжег плоть.

Когда рука его пораженного скверной брата упала ему на лицо, Чак Типтри прокричал во тьму последние слова, в надежде, что племянник услышит его.

– Райли, беги!

5

Райли бежал изо всех сил, несмотря на боль в ногах. Сердце скакало галопом, голова после дня без еды кружилась, мышцы ныли. И все же он продолжал нестись вперед. «Какой же я тупой, – говорил он себе. Слова эхом отдавались у него в голове в такт бешено стучащему сердцу. – Черт, какой же я тупой». Да, он стал жертвой самой шаблонной сцены «слэшера»: услышал какой-то шум и, не раздумывая, отправился на разведку.

Кто-то шептал из леса. Приглушенные голоса накладывались друг на друга, как беспорядочная болтовня в радиоэфире, заполняя окружающую тишину. А потом он заметил в темноте знакомое голубоватое свечение, только сейчас оно было другое, парило высоко среди деревьев.

Боясь привлечь к себе внимание, он положил фонарик на крышу нарколаборатории. Подождал, когда глаза привыкнут к полумраку, и осторожно двинулся вперед, во тьму. К тому времени, как он добрался до центра деревни, в воздухе парило уже несколько глаз. Возможно, десятки, хотя времени считать не было.

Из-за одной хижины появилась обнаженная женщина, ее бледное лицо озарял свет ее глаз. За ней следовали трое мужчин. Один из них походил на его отца. Райли повернулся, запнулся за торчащий из земли корень дерева и, пронзительно вскрикнув, упал. Он не знал, услышали ли они его, не стал ждать, чтобы выяснить это. Но когда вскочил и бросился на свет своего фонарика, то услышал у себя за спиной шелест травы под чьими-то ногами.

А потом столкнулся с Чаком и…

В темноте прогремели два выстрела.

– Райли, беги!

От этих слов у него внутри все похолодело, вместе с приливом адреналина накатило сожаление. Он хотел повернуть назад и попытаться спасти Чака, но в голове зазвучал голос матери. Не останавливайся, беги как можно быстрее, тебе уже не помочь ему. Сдавленные крики Чака заполнили ночь.

Райли несся из леса вверх по склону холма, слезы застилали глаза. Мышцы горели, грудь разрывала острая боль, каждый вдох обжигал легкие, каждое движение было очередным шипом, проникающим все глубже в суставы. Стефани едва не наступила на него, когда он рухнул ей под ноги. Задыхаясь, мальчик потянулся к ней, по горящим щекам лились слезы.

– Райли? Я слышала выстрелы, что… О боже.

Тьма, окружавшая опушку леса, сгущалась, текла, как вода, между деревьями, в ней то и дело вспыхивали голубые глаза, как светлячки, пляшущие в воздухе. На тропе появились четыре фигуры.

Стефани присела рядом с Райли.

– Ты в порядке?

Он покачал головой.

– Со мной все нормально, но… – Он заставил себя посмотреть ей в глаза. Сквозь пот и слезы ее лицо выглядело стеклянным, и он едва не подавился словом, застрявшим у него в горле. – Чак.

Мальчику не пришлось больше ничего говорить. Стефани нахмурилась, переводя взгляд на фигуры, стоящие у подножия холма. Мир прекратил кружиться, воздух был неподвижен и тяжел, а луна и звезды безмолвно и осуждающе глядели на них сверху. Лес у подножия холма кишел стражами погребенного бога. Тени вытянулись, превратившись в долговязые фигуры, возвышающиеся над всем сущим. Они стояли среди деревьев и молча смотрели на вторженцев, их глаза окутывали склон холма болезненным светом.

Джейкоб Мастерс отделился от группы, сделал несколько шагов вверх по склону холма. Перед собой он держал идола – талисман, ярко горящий невероятным пламенем.

– Мои дорогие агнцы, вам некуда бежать. Зачем сопротивляться вечности? Мы лишь хотим разделить с вами награду спасения. Нужно лишь предаться сладкому страданию в утробе бога. – Джейкоб повернулся в сторону тропы. Двое темных стражей расступились, и на прогалину вышел Чак Типтри. Глаза у него светились.

– Аминь! – воскликнул Чак.

– Аминь, – вторила ему Сьюзан Прюитт. К ним присоединился Зик, а также отец Райли. Когда Райли услышал, как отец закричал «Аллилуйя», у него скрутило живот.

– Вставай, – прошептала Стефани, помогая ему подняться на ноги.

– Куда мы пойдем? Куда мы сможем пойти? – Его голос надломился, когда он попытался проглотить всхлип.

– В храм, – ответила она.

– В храм? – Он остановился, но она подтолкнула его вперед, оглядываясь через плечо. – Я думал, мы собирались взорвать его?

Но Стефани ничего не сказала, и когда Райли оглянулся, то увидел приближающиеся темные силуэты. Втянув в себя воздух, он бросился за тетей, гадая, что они будут делать, и боясь спросить.

6

«Все это неправильно», – подумал Джек, сходя с последней ступеньки лестницы. Бабушки нигде не было видно. Она спустилась сюда двадцать минут назад, пообещав «все подготовить», пока они относили в яму баллоны с пропаном. А теперь не отзывалась. Он был один в темноте.

Он смотрел вниз с земляной колонны, на которой стояла лестница, восхищаясь жутким голубым пламенем, мерцающим на подсвечниках, встроенных в каменные стены храма. По поверхности плясали тени, заполняя вырезанные на ней письмена – так называемые «Старые Обычаи» его отца, – оживляя их, словно некие примитивные мультфильмы. На усыпанном золой полу валялось несколько пропановых баллонов. Ему показалось, что он услышал далекий треск выстрелов, но звук был приглушенным и мимолетным.

– Стеф?

Она не ответила. Сердце бешено колотилось, худшие воспоминания детства нахлынули потоком льющихся теней. Джек вспомнил, как отец бросил его сюда, и он приземлился на груду земли и костей, сломав при этом руку. При мысли об этом та снова заныла – по всей длине лучевой кости, – старая рана так и не зажила.

Но задолго до того рокового дня он много раз бывал здесь. Это он держал под замком в недрах памяти, чтобы защитить себя, защитить свой рассудок. Глядя на высеченные из камня ступени, ведущие вниз с земляной колонны, он вспомнил, как мать тащила его за волосы, кричащего и сопротивляющегося. Вспомнил, как ледяной страх охватил его, когда он впервые увидел кости других детей, попавших сюда до него. Останки все еще были здесь, полускрытые золой и землей. Из грязи выглядывала челюстная кость и разбитая макушка детского черепа. Привет, – словно говорили они, – не хочешь к нам присоединиться?

Отголоски детских криков преследовали это забытое место. С каждым вдохом он ощущал их присутствие. Невидимые глаза наблюдали из-за этой смертной пелены, тяжесть душ давила на него, сжимала грудь, заставляя сердце биться чаще.

Джек понял, что затаил дыхание, и громко выдохнул. Вокруг трепетали и плясали языки пламени, приглашая его домой. Между двигающихся теней то и дело проглядывали письмена, высеченные на каменных стенах, грубые символы и руны, выстроенные в узоры, вызывающие боль в глазах. В центре лба появилась тупая пульсация, и Джек заставил себя отвернуться.

Пока он наблюдал за пляшущими на полу тенями, его посетила странная мысль. «Именно здесь я и родился». Возможно, не в физическом смысле, но душа всего, чем он стал, появилась из чрева этой пещеры. И он обнаружил, что не хочет ничего, кроме как сжечь ее дотла.

Добравшись до подножия лестницы, Джек увидел на земле отпечатки между неглубокими могилами тех, кто попал сюда до него. Ближе к центру помещения находился каменный алтарь, на котором когда-то стоял идол. Его поверхность была все еще запятнана кровью из отцовских ран. Рядом с алтарем, у ямы, где был похоронен Джейкоб, возвышался земляной холм.

Завеса из теней раздвинулась перед Джеком, и пара мерцающих свечей высветила отверстие в стене. Из разлома вырвался порыв кислого воздуха, отбросив назад волосы, от жуткого смрада скрутило живот.

Отпечатки босых ног вели к входу в туннель. «Должно быть, туда ушла Бабуля, но… это же невозможно». Воздух внутри колыхался, словно от жары, и все же Джек не чувствовал ничего кроме холода, идущего из разлома. В дальнем конце горел зловещий свет. «Как от луны. Но этого не может быть. Я же под землей. Я…»

Дома, – раздался голос из отверстия. – Ты дома, дитя.

Воспоминания обрушились на него, кусаясь и царапаясь. Выбирались из тех ментальных могил, в которых он их похоронил, – жестокие упыри, жаждущие сожрать его рассудок. Он вспомнил, как мать несла его по этому коридору, подол ее мантии с тихим шелестом волочился по земле. Пахло компостом и гнилью – дыханием живого бога, нестареющего, безымянного, вечного. А в дальнем конце коридора слышался шум воды, плещущей о камни. Возможно, прилив, вызываемый луной… или было что-то еще? Конечно, было. Он помнил болезненный свет повсюду, довольно яркий, но он постоянно двигался, менялся, следовал за ними подобно чьему-то взгляду.

«Бесчисленные глаза. Глаза, вечно наблюдающие за нами, заставляющие наших родителей делать ужасные вещи. Миллион глаз в небе, как звезды в космосе».

Джек помнил прихожан, стоящих на берегу, с лицами, закутанными в саваны, в то время как отец шел с ним на мелководье. Он помнил исходившее от жидкости тепло, только это была вовсе не вода. Жидкость была густая, как старое моторное масло, пахла землей и чем-то еще, чем-то непонятным. Чем-то древним, более старым, чем само время. Чем-то живым.

Я буду крестить тебя во имя нашего господа, – сказал Джейкоб, и Джек помнил, как смотрел на отца широко открытыми глазами, гордясь тем, что стал частью чего-то большего, чем он сам. Гордился, потому что не знал другого. И когда ты будешь готов, твоя кровь утолит голод нашего господа, и с этого великого праздника начнется новый день, когда Священные Писания Старых Обычаев будут снова известны.

Джек с отвисшей челюстью смотрел в коридор, слезы застилали ему глаза, а сердце билось так сильно, что было больно в груди. Все худшие воспоминания, бесконечные кошмары теперь манили вперед. Место его крещения находилось за этим проходом – невероятной пространственной аномалией, – ведущим в какое-то иное место, где жила луна, звезды были глазами, а единственный свет источался богом, породившим его.

Ему хотелось развернуться и убежать, бросить всех, вернуться через лес к машине и уехать как можно дальше. Вся храбрость улетучилась при виде тропы, ведущей к его судьбе. «Я не могу сделать это, – сказал он себе. – Не могу. Не могу…»

– Джек!

Лестница задребезжала, и он увидел, как по ней спускаются Райли и Стефани. Мальчик спрыгнул, пропустив последние несколько ступенек и жестко приземлившись на ноги. Спустя мгновение его тетя последовала за ним, и вместе они бросились по каменным ступеням к стоящему в центре помещения Джеку.

– Что случилось? Где Чак?

Райли запнулся, смахивая слезы, а Стефани покачала головой.

– Они здесь, Джек. А Чак…

Сестра в конце концов расплакалась, и Джек закрыл глаза. Силы внезапно покинули его, мышцы будто превратились в желе.

– Что насчет пистолета?

Лицо у Стефани вытянулось, когда она сунула руку себе за пояс. Подняла дрожащую руку и прикрыла рот, растерянно мотая головой.

– Наверное, выронила его. Я не могу… черт, поверить не могу в это.

Джек хотел сказать, что все в порядке, но времени на утешения не оставалось. Он снова посмотрел на разлом, молясь тому, кто это слышал, чтобы его бабушка была где-то там. Молясь, чтобы она спасла их.

Сверху раздался голос, заполнив помещение ревущим эхом, от которого у Джека застыло сердце. Из отверстия на них смотрел Джейкоб Мастерс, его холодные голубые глаза мерцали в темноте.

– Мои маленькие агнцы. Я так рад, что все вы пришли домой.

Джек не стал ждать. Он взял Райли и Стефани за руки и повел их к единственному выходу. Коридор перед ними светился от голодного ожидания, а из другого конца раздавался утробный стрекот, похожий на смех.

Глава двадцать пятая

1

Их фонарики освещали путь, демонстрируя пол, кишащий земляными паразитами. Черви и другие насекомые извивались на каждой поверхности, скользили и ползали вдоль медленного потока черной жидкости, текущего из другого конца коридора. Каменные стены были покрыты мерцающей пленкой и походили на окна под дождем. К стоящему в воздухе смраду примешивался запах соли.

– Как такое вообще возможно? – сухой голос Стефани эхом разнесся по узкому коридору.

– Мы же под землей, – произнес Райли, сжимая ей руку. – Откуда там свет? Ребята, вы видите это?

– Я вижу, – ответил Джек, ловя взгляд Стефани. – Мы были здесь раньше.

Окутанные тревожной тишиной, они осторожно ступали по шевелящемуся полу. Воздух наполнился низким гулом, пропитывая Стефани нарастающим страхом, от которого она не могла избавиться.

«Я была здесь, – подумала она. – Вот где это произошло. Этот сукин сын надругался здесь над нами. Изнасиловал. Хотел нас здесь убить». По спине у нее пробежал холодок.

Сзади донесся голос Чака, наполнив пещеру низким резонирующим эхом.

– Стеф, тебе не убежать от нас. Поверь, это не так уж и плохо. Обещаю. Все, что тебе нужно делать, это страдать.

Джек положил руку ей на плечо, подталкивая вперед.

– Не оглядывайся. Доверься мне, хорошо?

Стефани действительно доверяла ему, но импульс был слишком сильным. Ей почти на инстинктивном уровне захотелось сделать то, от чего Джек ее отговаривал. Оглянувшись через плечо, она увидела у входа в туннель их отца. Тот парил над полом, а его босые ноги волочились по земле. Сьюзан стояла рядом, ее голое тело покрывала корка из крови и черной грязи. По потолку над ними, подобно насекомому, ползал Зик. Когда она осознала, что глаза у него висят на некотором расстоянии от черепа, живот у нее скрутило. К Зику присоединился Бобби. Он перемещался по потолку на четвереньках, а его грязный галстук свешивался вниз, словно поникшая антенна. «О боже, что с ними случилось? Что…»

– Стеф. – Из-за спины у их отца появился Чак, присел у ног старика и пополз вдоль реки из червей. Сунул руку в шевелящийся поток, поднес ко рту пригоршню грязи и проглотил. Затем посмотрел на Стефани и ухмыльнулся.

– Мы можем стать со Старыми Обычаями одним целым, Стеф. Немного страданий, и все. – Он втянул пухлого дождевого червя между вымазанных в грязи губ, словно ниточку спагетти. – Будешь страдать ради нашего господа?

Стефани отвернулась и подтолкнула Райли вперед. Ее разбитое сердце ныло. Окружающий туннель мерцал и извивался. Каменная кладка уступала место выпуклым, мясистым наростам, из пор которых сочилась темная сукровица.

«Это не туннель. Это горло, и оно нас заглатывает».

2

Я уже видел это раньше. На картине Джека.

Райли замер, когда они вышли из туннеля на каменистый берег. Холодная темная волна, накатив, коснулась носков его кроссовок, и у него перехватило дыхание. Райли смотрел на пустынный пейзаж, испытывая причудливое чувство дежавю при виде камней, плоского монумента, поднимающегося из темных вод, и пелены тьмы, скрывающей горизонт. Над ними мерцали миллионы звезд, заполняя грот болезненным светом, заставляя тени ползать и плясать перед глазами. Вдалеке, посреди звездного пространства, висел полузакрытый глаз бледной луны, его поверхность была невыразительной и гладкой – космическая лампочка, парящая в бесформенной бездне.

Райли повернулся и, вытянув шею, посмотрел на отвесную скалу, из которой они появились – только это была вовсе не скала. Скорее мясистый придаток, кусок студенистой плоти, кишащей жуками-падальщиками и червями. Темная слизь скатывалась по поверхности, покрывая каждый дюйм толстой пленкой, поблескивающей в лунном свете. Стена плоти простиралась в бесконечность, скрытая вверху пеленой тьмы. В ноздри ударил едкий запах потрохов и перегноя, и Райли отвернулся, чтобы подавить приступ тошноты.

– Грот, – произнес Джек, и Стефани согласно кивнула. Но Райли не понимал. Подземный океан в этой части света был неподвластен осмыслению. Они спустились глубоко под Кэлвери-Хилл, и вполне могли столкнуться с грунтовыми водами, но здесь было целое море. Пейзаж, каким бы неправдоподобным он ни был, больше походил на береговую линию, чем на грот. И когда Райли напряг слух, то услышал далекий плеск волн.

Вокруг потемнело, и когда он поднял глаза, то увидел, что луна вместе с частью звезд исчезла. Остальные мигали вдоль горизонта. Пока Райли смотрел на небо, он обнаружил, что мигают все звезды, вспыхивают и гаснут. Внутри у него будто зашевелилась холодная змея, когда он понял, что это вовсе не звезды, а глаза. В горле у него пересохло, яички съежились.

Последние сорок восемь часов Райли Тейт думал, что познал истинный страх, но потеря отца и друзей меркла перед невероятностью этого места. Он часто задавался вопросами, реален ли бог, которому молился отец, может ли доброта существовать в какой-либо форме божественности. И когда Райли увидел в небе бледный глаз луны, глядящий на них – или сквозь них – с холодным безразличием, он понял, что у него есть ответ: глубоко под землей существует создание, которому все равно. Понятие сочувствия чуждо его природе, он смотрел на них, как на муравьев через увеличительное стекло.

От его взгляда каждый нерв в теле Райли онемел. «Нас не должно быть здесь, – сказал он себе. – Мы видели слишком много».

Он был настолько ошеломлен неправдоподобностью существа, нависшего над ними, что не слышал, как тетя и дядя подгоняют его вперед, не слышал криков и насмешек, звучащих из отверстия за спиной. Стефани потянула мальчика в воду. От ледяной жидкости у Райли перехватило дыхание, и холод вырвал его из страшного транса.

– Идем. – Она схватила его за запястье и потащила через отмель. – Они нас настигают.

Райли рассеянно оглянулся через плечо – мыслями он был где-то среди звезд – и увидел лицо отца, спешащего по проходу в их сторону. Бобби Тейт полз по потолку туннеля, пораженные скверной глаза мерцали в темноте, ухмыляющийся рот был серебристо-черным от земли и червей.

– Присоединяйся к нам, сынок. Господь может использовать все эти страдания. Я никогда не хотел тебя, но господь хочет. Господь хочет нас всех и со временем получит.

Райли отвернулся, смаргивая слезы с глаз. Шагая по воде, он попытался вызвать из памяти последнее хорошее воспоминание об отце.

«Райли, я люблю тебя больше всего на свете. Пожалуйста, никогда не забывай этого».

Он не забудет. Но ему нужно разорвать эту связь между отцом и этой оболочкой, пораженной скверной. Преследующая их тварь больше не была Бобби Тейтом.

Вода становилась глубже и гуще. Что-то коснулось его ног, обвилось вокруг лодыжек и притянуло к каменному дну. Райли попытался высвободиться, ахнув от резкого ощущения чего-то холодного и скользкого.

– Стеф… – начал он и осекся, осознав, что Стефани тоже сопротивляется. Джек погрузил руку в ледяную тьму, стиснул зубы и вытащил из глубины черное, похожее на корень щупальце. Темная штуковина обвилась вокруг запястья, попыталась ползти вверх по руке, и он отбросил ее в сторону. Она шлепнулась с громким всплеском в паре ярдов от него.

«О боже».

Что-то затянулось вокруг ноги Райли. Он принялся сопротивляться в попытке избавиться от невидимого щупальца. Соскользнувшая кроссовка исчезла в темноте. Спустя мгновение что-то придавило его вторую ногу, удерживая на месте.

Джек повернулся к сестре и племяннику, в широко раскрытых глазах застыло выражение чистого ужаса. «Мы умрем здесь», – подумал Райли, борясь со студенистыми волнами, плещущими вокруг. Он поднял глаза, с ненавистью глядя на миллионы глаз, наблюдающих издалека за их бедственным положением.

За спиной у него Джейкоб Мастерс взывал к нависающей над ними пустоте.

– Мой господь подземный, мы пришли завершить твои священные обряды. Аминь.

3

Джек освободился от щупальцев, обившихся вокруг ног. Из последних сил он резко развернулся кругом, но мышцы уже горели огнем. «Я погубил нас, – подумал он, внутри у него будто что-то оборвалось. – Он хотел, чтобы я вошел в это мутное дерьмо. Теперь мы – в его руках. Черт возьми, мы – в его руках».

Ощущение поражения обрушилось на него холодной волной. Стефани встретилась с ним взглядом, страх отчетливо отразился на ее лице, и они поняли друг друга без слов. Джек потянулся и взял ее за руку. В этом темном месте ее тепло действовало утешающе, и он был благодарен за это. Стефани сделала то же самое, взяла свободной рукой Райли за руку. Если они умрут, то умрут вместе, понимая, что сделали все возможное, чтобы избежать судьбы, более тридцати лет ожидающей их здесь.

Джек окинул взглядом каменистый берег в поисках следов бабушки. Не затянуло ли ее на дно этого черного болота? Не перешагнули ли они через ее утонувшее тело, спасаясь от отца? Джек продолжал искать, пытаясь не дать панике полностью овладеть собой.

Джейкоб плыл над водой подобно бескрылому темному ангелу. Он остановился у подножия каменной плиты, выступающей из воды, и поставил на нее светящегося идола. На одной стороне алтаря лежал тонкий клинок с вырезанной из кости рукоятью. Его поверхность была порыта царапинами и сколами от многовекового использования.

На противоположном берегу заходили в мутную воду братья и сестра Джека.

Голос мертвого священника разнесся над водой, подобно крику сирены, и у Джека разболелась голова.

– Мы очень давно начали этот обряд, дитя. Помнишь? – Джейкоб поманил к себе Стефани, сжавшуюся под отцовским взглядом. – А ты, малышка? Нет, думаю, не помнишь. Вот что стауфордские грешники сделали с вашими мозгами. Они сбили вас с истинного пути, заставили забыть Старые Обычаи, заставили отказаться от вашего призвания. Но этого больше не будет, агнцы мои. Этого больше не будет.

Сьюзан Прюитт первой добралась до алтаря. Она вышла из тьмы, обнаженное тело было покрыто пленкой темной жидкости, татуировка в виде змеи на ягодице сочилась кровью. Джейкоб обнял ее, как любовник. Его руки скользили по ее бокам, размазывали по бедрам кровь и грязь. Когда она подняла голову и прижалась губами к губам Джейкоба, Джек с отвращением отвернулся.

– Одна из моих дорогих дочерей сохранила истинную веру. Она будет первой, кто войдет в объятия безымянного бога, поскольку первая крестилась в его водах. – Джейкоб поманил их. – Все вы были созданы для этой цели, независимо от того, возьмете ли вы на себя эту ношу или нет. Обряды Старых Обычаев требуют страданий, да, и крови, но еще они требуют мяса, агнцы мои. Мой господь голоден, и вы все окажетесь в его чреве. Нет более великой чести и нет более великого таинства.

Сьюзан, улыбаясь, преклонила колени перед отцом, когда тот поднял с алтаря церемониальный клинок. Он провел изогнутым лезвием ей по шее. Артериальная кровь багряным гейзером брызнула на алтарь. Даже из другого конца грота Джек услышал почти оргазмический вздох, слетевший с губ Сьюзан, когда та упала к ногам отца. Темные щупальца поднялись из воды, опутали ее окровавленное тело и утянули в бездну.

Зик следующим преклонил колени перед Джейкобом. Тот с горькой улыбкой посмотрел на несчастного.

– Я разводил вас, как скот, и вы стали изгнанниками среди волков. Тебе пришлось очень нелегко, сын мой, но за твою верность я дарую тебе покой. Ступай.

Клинок полоснул по шее Зика, из артерии брызнул фонтан крови и черной земли. Как и в случае со Сьюзан, его тело утянули в глубину толстые темные щупальца.

Следующим был Чак. Стефани пыталась освободиться от темных корней, удерживающих ее на месте. По щекам у нее струились слезы. Джек сжал ее руку, но она не удержалась.

– Нет, – закричала она, – Чак, не делай этого. Это не ты. Это всё не вы. Пожалуйста, остановитесь. Не надо.

Человек, который когда-то был Чарльзом Типтри, повернулся и посмотрел на сестру через темную водную гладь. Лицо растянулось в мрачной ухмылке, с губ посыпалась черная засохшая кровь.

– О, Стефани, – произнес он, – именно этого я и хотел всегда. Очень скоро ты поймешь. Именно поэтому мы здесь. Разве может быть более великая цель, чем служение нашему господу?

Он преклонил колени перед их отцом, принял острое как бритва лезвие жертвенного ножа и был утянут под воду. Джейкоб вытер клинок о рваный рукав. Медленный вздох экстаза разнесся вокруг, из неизвестных источников в грот хлынули потоки кислого воздуха. Наверху замигали и замерцали глаза, некоторые закатились, обнажив белки, испещренные черными венами. Когда Джек посмотрел вверх, то увидел черный зрачок, образовавшийся в центре луны. Подрагивающая сфера разделилась на две части, как огромная клетка. Два зрачка распались на четыре.

Взгляни, что ты наделал, долбаный садист.

Последним к алтарю пришел отец Райли, Бобби. Он был единственным, кого Джек не видел за время своего пребывания в городе. Из них шестерых Бобби стал единственным, кто потрудился обрести веру. Бобби Тейт, которого он помнил, был пугливым ребенком, боящимся собственной тени. Сейчас, даже под личиной отцовской скверны, просматривался человек, явно обретший покой, несмотря на все выпавшие ему невзгоды. Казалось, он был готов к тому, что вот-вот должно произойти.

Посмотрев на Райли, Джек пожалел, что не может высвободиться и спасти отца мальчишки. Он продолжал надеяться и вырываться, но корни, удерживающие его, не поддавались. Джек мог лишь наблюдать, как по лицу Райли потекли слезы, когда Бобби пал от клинка Джейкоба.

Райли захрипел, когда его отец скрылся под темными волнами.

– Папа, – произнес он, голос больше походил на шепот. Этот звук наполнил Джека опустошающей яростью. Но как бы сильно он ни тянул и ни рвал свои узы, ему не удавалось высвободиться. Джейкоб наклонился над алтарем и, скрестив руки, щелкнул языком.

– Джеки Тремли, сын мой. Я восхищаюсь твоей страстью, мальчик.

– Пошел ты на хрен.

– Ты был тем, кто всегда лез в драку. Даже когда другие дети принимали свою судьбу, ты сопротивлялся. Полагаю, ты перенял это от своей бабушки. – Джейкоб обратил свой взгляд к небу, к многозрачковым глазам, наблюдающим за разворачивающимся ритуалом. – Господь, даруешь ли ты моему сыну проход? Позволишь ли его заблудшей душе вернуться домой и стать с тобой одним целым?

Воздух замер, и сверху раздался глухой гул, разнесшись над гротом. Щупальца, удерживающие им ноги, наконец ускользнули, позволив им двигаться.

– Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть план. – Голос Стефани скорее походил на хныканье, на лице застыла маска страха. Джек посмотрел на сестру и племянника, сердце у него разрывалось, в груди образовалась пустота.

– Будьте готовы бежать. – Он не стал ждать, когда она ответит, и побрел по воде к месту своего крещения, к месту своего последнего жертвоприношения.

4

Он помнил, что отец был гораздо выше – худощавый великан, чья улыбка обезоруживала и пугала одновременно. Джек стоял у подножия каменного алтаря, глядя на иссохшие останки Джейкоба. Из запавших глаз старика сочился голубой свет, освещая темные вены, расползшиеся по щекам. С того дня 1983 года в отце мало что изменилось, если не считать шрама на лбу.

Джек помнил этот знак из бабушкиной записной книжки – полукруг, разделенный посередине прямой линией. Кожа по краям символа сморщилась от старого пулевого ранения.

Оглянувшись через плечо, Джек увидел, что Стефани и Райли направляются к берегу, и с удовлетворением отметил, что у них, по крайней мере, есть возможность убежать. Это все, на что он мог сейчас надеяться. Бабушка исчезла, и ему так отчаянно хотелось верить, что у нее есть план, что она не бросила их на произвол судьбы. Но с каждой минутой его вера ослабевала.

– Дорогой мой Джеки, – произнес отец, улыбаясь. Алтарь располагался на скалистом утесе, сам он был вырезан из камня и окружен вырубленными ступенями, чьи края сгладились со временем бурными водами. Джейкоб положил клинок на каменную плиту и провел пальцами по щеке Джека. – Ты всегда был моим любимцем. Внутри тебя горит страсть. Горит, как незатухающая газовая горелка. – Отец провел серым языком по зубам. – Я хочу задуть ее, как свет мира. Такой свет может быть полезен лишь для греха, и мой бог не может этого допустить.

– Ты когда-нибудь любил меня? Любил кого-нибудь из нас?

Вопрос застал Джейкоба врасплох. Джек часто гадал, что он сказал бы отцу, если б ему представился шанс вновь прожить их последние мгновения вместе. И вопрос о любви стоял в самом верху списка. Теперь подобный интерес казался ему бессмысленным. Все воспоминания об отце ограничивались их пребыванием в церкви – он не мог припомнить, чтобы за ее стенами случались игры или моменты радости. Остались лишь обломки воспоминаний о том, что происходило в темноте, о пальцах, трогающих там, где нельзя, об острой боли, о крови, о кислом запахе пота.

Джейкоб моргнул, встретился взглядом с сыном и улыбнулся.

– Нет.

За десятилетия гнева сердце Джека стало невосприимчивым к боли детства, и все же он испытал грусть из-за отцовского признания. Они действительно были для него всего лишь жертвенными агнцами. Ярость вспыхнула в Джеке подобно разряду молнии, и он сделал то, о чем мечтал все эти годы. Схватил с алтаря клинок и вонзил старику в живот. Свет в глазах Джейкоба померк, и Джек повернул рукоятку и дернул клинок вверх, рассекая зазубренным краем отцу грудину.

– Нравится? – взревел Джек. Он приблизился, уткнувшись носом отцу в щеку и оскалив зубы, как бешеный пес. – Такого страдания тебе достаточно? Больной ты ублюдок.

Воздух вырвался из мертвых легких Джейкоба в виде единственного выдоха, когда шестидюймовое лезвие пронзило его торс. Джек ощутил триумф – клин надежды, глубоко вбитый в глыбу отчаяния, тяжелым грузом давившую ему на сердце – но этому не суждено было длиться долго. В глазах Джейкоба снова вспыхнул свет, дыхание вернулось, вместе с хриплым хохотом победителя.

– Я оставлю тебя на десерт, – прошипел Джейкоб, – но я хочу, чтобы твоя жертва послужила примером для твоей сестрицы и маленького еретического ублюдка Бобби.

Джейкоб взял Джека за запястье и одним движением отвел его руку от рукояти клинка. Джек повалился назад и рухнул на алтарь, заставив идола с грохотом упасть со своего места. Каменное изваяние скатилось по ступеням в темноту. В следующее мгновение Джейкоб навалился на Джека, поднеся клинок к его горлу.

– Безымянный бог будет пировать твоими костями. Ты навсегда исчезнешь в пустоте его чрева и даже после смерти будешь чувствовать каждое мгновение. Могила не допустит послаблений, как и твой отец. А когда я закончу, Джеки, то распространю весть господа по всему миру. Мой рай будет построен на земле, удобренной вашей кровью.

Кончик лезвия почти коснулся шеи, и Джек попытался оттолкнуть от себя навалившегося всем весом отца. Он сжал челюсти, в отчаянном порыве страха выпустил воздух сквозь зубы. Сердце бешено колотилось в приступе паники. Лезвие еще сильнее приблизилось к горлу, и отчасти ему даже хотелось, чтобы это уже случилось. Теплая волна покорности нахлынула на него, когда он принял свою судьбу.

Беги, Стеф. Хватай Райли и беги. Я не могу его удержать. Не могу…

Стоячая вода рядом с ними взорвалась гейзером, вспугнув Джейкоба, и Джек успел оттолкнуть от себя клинок. Из бездны появилась темная фигура, сжимающая в одной руке горящего идола, единственный голубой глаз пронзал тьму и освещал ей путь. Джейкоб вскрикнул, когда фигура схватила свободной рукой его за шею и оттащила от алтаря, увлекая в густую жижу, плещущуюся у его ступеней. Джек скатился с плиты, хватая ртом воздух, пока две фигуры боролись друг с другом в темноте.

– Джек!

Голос Стефани эхом разнесся по гроту. Он поднял глаза, увидел сестру и племянника, стоящих на берегу у входа. Бегите, – хотел крикнуть он, но слова застряли в горле.

Джек снова повернулся к фигурам, борющимся в воде. Имоджин не давала Джейкобу всплыть, сжимая ему горло одной рукой. В другой она держала горящего идола. Размахнувшись, она ударила им старого ублюдка по голове. Из бурлящей воды тянулись вверх черные щупальца, вызванные на поверхность рассерженным богом. К их числу присоединились сотни крошечных рук, раздувшиеся пальцы детей, приведенных сюда столетия назад, тянулись к поверхности, как черви под дождем.

Джек поднял глаза и почувствовал, как внутри у него все сжимается. Небо буквально кишело глазами, наблюдающими за борьбой, развернувшейся между этими двумя фигурами. Каждая звезда увеличилась в размерах, освещая грот, как софиты сцену. Имоджин снова обрушила идола на череп Джейкоба. Затем остановилась на мгновение и перехватила взгляд Джека.

– Уходи, Джеки. Оставь нас.

Он хотел остаться и помочь ей, выйти из этого места победителем, вместе с женщиной, которая его вырастила, но реальность ситуации была очевидна: Имоджин была мертва и не собиралась покидать это место. Джек узрел эту реальность в ее здоровом глазе, и вместо слов просто кивнул ей и послал воздушный поцелуй, после чего бросился прочь.

5

Вокруг все стонало, черные волны кипели от досады, и Джек сопротивлялся желанию оглянуться. Стефани и Райли уже ушли вперед, отступали через извивающийся туннель. Когда Джек добрался до берега, уши ему заполнил утробный рев. Звук горы, вырывающейся из-под земли, чтобы броситься в погоню, заставил кровь бурлить, накачивая организм адреналином. Он перескочил через порог туннеля. Сердце бешено колотилось, легкие горели огнем.

Превозмогая боль в мышцах, Джек бежал со всех ног по туннелю из плоти и камня, в зал подземного храма. Стефани и Райли уже карабкались вверх по лестнице. Когда Джек оглянулся, то увидел темную массу, собирающуюся в дальнем конце туннеля. Силуэт был бесформенным – сгусток черной скверны, собирающийся и накладывающийся сам на себя, с голубыми светящимися глазами и белыми блестящими зубами.

Мы будем кормиться.

Страх сдерживал его решимость, но адреналин гнал вперед. Джек приложил рупором ладони ко рту и крикнул сестре.

– Сталкивай баллоны в яму!

Бесформенная тварь приближалась, протискиваясь сквозь туннель. Из грота в залу хлынул поток черной воды, смешиваясь с золой и землей, смывая кости былых пиршеств. Джек медленно попятился прочь, мимо маленького каменного алтаря в центре помещения, к грубым ступеням земляной колонны.

– Бомбы пошли!

Голос Райли эхом разнесся по зале, и спустя мгновение несколько пропановых баллонов с глухим стуком упали на пол. Всего их было десять. Они падали один за другим, как яблоки с яблони – тум, тум, тум. Когда все оказались внизу, Джек принялся открывать на них клапаны, с нарастающей паникой наблюдая, как в зал устремляется все больше и больше вязкой жидкости. Когда все клапаны были открыты и запах пропана стал заполнять все вокруг, Джек принялся сталкивать ногой баллоны в черную жижу, заливающую помещение.

С бешено колотящимся сердцем, пытаясь не поддаваться панике, Джек подошел к лестнице. Мышцы кричали, чтобы он остановился и отдохнул, но разум говорил другое. И когда Джек почти выбрался на поверхность, бесформенная масса из плоти, глаз и зубов достигла конца туннеля. Голубые сферы закатились вверх и смотрели, как он выбирается из храма. Мириады голосов эхом отозвались у него в голове, взывая о возмездии и поддержке.

Стефани ждала с сигнальными огнями у края ямы. Когда Джек слез с лестницы, она ударила по колпачку одного файера и поморщилась, когда из того вырвалась струя пламени.

– Беги, – закричала Стефани, бросая сигнальный огонь в яму. Джек рывком поднял Райли на ноги, и они вместе бросились вниз по холму.

У них за спиной, в недрах Кэлвери-Хилла, бурлящий газ воспламенился, охватывая массу безымянного бога Джейкоба Мастерса взрывом очищающего пламени.

Земля вокруг них задрожала и застонала, а реальность будто сморщилась и сузилась, словно ткань. От дикой тряски они потеряли равновесие и кубарем покатились вниз по склону холма. Мучительный голос эхом разнесся в ночи, в нем звучала ярость от поражения, страх окончательного забвения. А потом и он потонул в подземном пожаре. Из отверстия в вершине вырвался яркий оранжево-голубой огненный шар, кружащийся и окутанный дымом, поднимающимся к небу.

Из холма доносились треск и хлопки более мелких взрывов, ударная волна взрыхляла землю. И по всему лесу живые тени визжали, теряя свою сущность. Половина склона обвалилась, когда храм рухнул в огромном облаке дыма и пыли.

Подземный рокот не умолкал еще почти пятнадцать минут. А трое выживших укрылись под деревом на краю прогалины. Джек прислонился к стволу и ждал, когда его бешено стучащее сердце успокоится, в то время как под землей бушевал пожар. Райли сидел, положив голову Стефани на плечо, и смеялся сквозь слезы над происходящим. Когда очередной всплеск пламени вырвался из холма, Джек указал в его сторону.

Он посмотрел на них, на лице у него появилась улыбка облегчения.

– Видите? Я же говорил, что разнесу этот гадюшник.

Все нервно рассмеялись, боясь задавать вопросы, боясь озвучивать очевидное. Мертво ли оно? Закончился ли, наконец, этот кошмар? У них не было ответов. Вместе они ждали под деревом, пока луна не завершит свой медленный обход по небу. У нее тоже не было ответов.

Глава двадцать шестая

1

Рассвет прогнал прочь лесные тени, демонстрируя масштабы проделанной ими ночью работы. Дальний склон Кэлвери-Хилла обвалился. В золотое туманное небо поднимались клубы дыма. Прогалину покрывала сеть черных вен – беспорядочный узор, напоминающий разряд молнии, тянущийся до самого леса и исчезающий в зарослях. Из взрыхленной земли, подобно осколкам костей, торчали камни. Обозревая нанесенный урон, Джек подумал, что холм сейчас походит на размозженный череп. Глядя на него, он вспомнил последние мгновения бабушки, как она воспользовалась идолом, словно оружием против отца. И в последний раз повернулся спиной к дымящейся груде земли. Больше он смотреть на нее не будет.

Стефани и Райли спали под деревом, и он не хотел будить их сейчас, но мысль о том, чтобы остаться здесь, наполнила живот кислым теплом. Это место, казалось, всегда преследовало его. Теперь оно походило на кладбище, неподвижное, безмолвное, окутанное ощутимой печалью, которая никогда не утихнет.

– Эй, ребята. – Он похлопал Стефани по колену. Та резко села, готовая броситься бежать. Джек с улыбкой положил руку ей на плечо. – Расслабься. Все в порядке. Просто нам уже нужно идти.

Волна облегчения накатила на нее, и она разбудила Райли. Мальчик сел и зевнул. Сонно посмотрел на них и, снова зевнув, спросил:

– А завтракать будем?

Джек усмехнулся.

– Ага. Я угощаю. Ну же, давайте выбираться отсюда.

2

Они ехали на юг до самого Уильямстауна, держась проселочных дорог и гадая, насколько далеко распространилась скверна Джейкоба. По дороге им встречались еще полыхающие пожары, дороги, устланные телами мужчин, женщин и детей, пораженных скверной, но они продолжали ехать дальше в надежде, что кто-то еще остался в живых. Кареты скорой помощи и пожарные машины, несущиеся по двухполосному шоссе, уняли страхи, и, хотя никто из них не признал этого, все трое вздохнули с облегчением.

В другом конце города Джек остановил машину на парковке «Уофэл Хаус» и попросил Райли передать ему сумку с заднего сиденья. Когда мальчик отдал ее, Джек достал бумажник, а затем, спохватившись, – свой сотовый телефон. Загоревшийся экран продемонстрировал с десяток пропущенных звонков и сообщений. Заряда аккумулятора осталось меньше десяти процентов. Но самое главное, была связь.

– Ребята, идите внутрь и займите столик. Я буду через минуту.

Когда они ушли, Джек наконец позвонил своему агенту. Карли Доус ответила после третьего гудка, голос у нее был сухой и сонный. А когда она поняла, кто звонит, он почувствовал в ее сердитой ругани нотки облегчения.

– Твою ж мать, Джек, ты не отвечал на мои звонки несколько дней! Я так беспокоилась! Что случилось? Ты в порядке?

– Да, в порядке, только немного потрепанный.

– Где тебя потрепали? В драке? Господи, мне нужно звонить твоему публицисту? Мне нужно…

«…прилететь к тебе», – собиралась она сказать, но он прервал ее:

– Нет, никаких полетов. Это длинная история, Карли. Послушай, я хотел сообщить тебе, что в полном порядке и что, возможно, пропущу выставку в галерее. Э-э… кое-что случилось. Возникла небольшая семейная проблема, которую мне нужно решить. Можем мы отложить выставку?

Какое-то время он слышал лишь низкое гудение на линии. Затем Карли сказала:

– Это что-то важное?

– Да.

– Хорошо, – вздохнула она. – Посмотрю, что смогу сделать. Решай свою проблему. Я со всем управлюсь. – Прежде чем повесить трубку, Карли произнесла: – Джек?

– Да, мисс Доус?

– Ты в порядке? Я серьезно.

Он выглянул наружу. Сестра и племянник сидели в кабинке возле входа и смотрели на него из окна. Райли поднял руку и помахал.

– Ага. – Джек помахал ему в ответ. – Я в порядке. Обещаю. У меня аккумулятор вот-вот сдохнет, поэтому перезвоню позже. Обещаю.

– Ты мне уже дважды кое-что обещал, Джек Тремли.

– Знаю, знаю. – Телефон подал сигнал о низком заряде аккумулятора. – Мне нужно бежать. Я перезвоню. Обещаю.

– Это уже третье обещание.

– Да, да, – сказал он и отключил связь.

3

Набив животы углеводами и жирами, трое выживших поднялись по въездной рампе на 75-е шоссе и следующие пятнадцать миль ехали бок о бок с ничего не подозревающими путешественниками. На 25-м съезде их поджидало полицейское заграждение, где копы переправляли потенциальных туристов к следующему съезду. Некоторые водители останавливались, чтобы задать полицейским вопросы, но Джек нажал на газ и продолжил путь.

На восточном горизонте, над кронами деревьев вдоль хребта, поднимались столбы дыма. На расстоянии нескольких миль центр Стауфорда напоминал тлеющие руины. Стефани прислонилась головой к стеклу, наблюдая, как темные шлейфы растворяются в желтой дымке, висящей над городом подобно смогу. Джек посмотрел на нее, хотел спросить, о чем она думает, но не стал. Он и так уже знал.

В детстве они, бывало, сидели на берегу Лэйн-Кэмп-Крик и говорили о том, как ненавидят Стауфорд, где все обращаются с ними как с уродцами. Каким-то странным образом Стауфорд сформировал их всех, превратив из соли земли в группу успешных изгоев, которыми они являлись сегодня.

Теперь город исчез, был сожжен дотла теми же грешниками, которые его построили, рухнул под тяжестью собственного лицемерия, а отверженные изгои продолжили жить. По крайней мере, некоторые из них. И в этом великом очищающем огне они второй раз в жизни потеряли все, лишились средств к существованию.

Джек задался вопросом, не этого ли хотела Имоджин. Она ненавидела Стауфорд так же, как все, а может, даже сильнее. Понравилось ли ей наблюдать, как он горит? Даже Джеку пришлось признать, что вид дыма на горизонте наполнил его чувством возмездия и ликованием. Место, которое отняло у них столько всего, наконец пострадало само, и в процессе – возможно, благодаря усилиям Бабули Джини – освободило их раз и навсегда.

«Может быть, – подумал он. – Может быть».

Впереди появился 29-й съезд, но, в отличие от съезда к Южному Стауфорду, он не был закрыт. Джек включил поворотник и съехал с шоссе.

4

Разрушения были сильнее, чем они сперва думали: проклятие Джейкоба Мастерса в полной мере распространилось за пределы города. Пожарные бригады боролись с огнем, в то время как работники скорой помощи пытались как-то помочь лежащим на бульваре пострадавшим.

– Что-то случилось, когда мы… убили это? – голос Райли заставил Джека и Стефани вздрогнуть. С тех пор как они покинули Уильямстаун, мальчик не произнес ни слова, и Джек решил, что тот спал все это время. – Я имею в виду, если его вообще можно убить.

Стефани повернулась к нему.

– Не совсем понимаю тебя, Райли.

Он указал на тела, уложенные на носилки вдоль дороги.

Они доехали до светофора возле торгового комплекса в миле от центра города. Дорогу, ведущую в Стауфорд, перекрывало полицейское заграждение. За патрульными машинами лежала груда тел, из разорванных голов натекла черная лужа.

– Они были как-то связаны. Полагаю, когда оно… умерло, то забрало их с собой. Они будто полопались.

Райли издал ртом звук хлопка. Стефани и Джек застонали. В следующее мгновение загорелся зеленый, и они двинулись дальше.

5

Когда они проехали по Стэндард-авеню и в поле зрения показалось поместье Тремли, Джек выругался себе под нос. Некогда гордый викторианский особняк теперь представлял собой обугленные руины. В небо лениво поднимались клубы дыма.

– О, Джек. – Стефани положила свою руку на его. – Боже, мне так жаль.

Он молчал, пока они парковались на подъездной дорожке. Выбравшись из машины, Джек осмотрел местность. Большинство домов в бабушкином районе пострадали от пожара, что добавило ему боли. Джейкоб сделал это место мишенью, зная, что поместье значит для семьи Имоджин. Теперь от наследства Тремли остался лишь дымящийся труп. И построить что-то даже вдвое проще казалось Джеку непосильным бременем.

Пока Райли и Стефани бесцельно бродили вокруг, Джек прислонился к машине и закрыл глаза. Сунул руки в карманы… и что-то там нащупал.

– Какого черта?

Он вытащил сложенный листок бумаги. К одному концу был привязан кусочек бечевки. Растерявшись, он принялся проигрывать в памяти события предыдущего дня, отслеживая каждый шаг, пока…

Бабуля. Ее последнее объятие.

Джек открыл заднюю дверь машины, расстегнул сумку и достал бабушкину записную книжку. Раскрыл в конце, где из переплета торчали остатки вырванной страницы, и развернул листок бумаги. Сквозь навернувшиеся на глаза слезы он посмотрел на последние нацарапанные бабушкой слова.

6

Из дневника Имоджин Тремли (5)

Запись не датирована

Джеки…

Что ж, мой дорогой мальчик, если ты это читаешь, значит, все, что я планировала, сбылось. Я умерла и вернулась из могилы, как и твой отец. И если в этой хаотической вселенной есть хоть какая-то справедливость, то ты читаешь эти строки в минуту покоя. Мне хотелось бы так думать. Я так себе это представляю. Мне необходимо так считать.

Что происходило между моментом моей смерти и нынешним временем, я не могу сказать. Вопреки тому, что думает большинство тех ужасных людей в городе, я не могу предсказывать будущее. Я с трудом слежу за ходом времени. Тайлер должен появиться здесь в течение часа, а затем… я буду делать то, к чему готовилась последние тридцать лет. Ты, наверное, уже знаешь.

Я хочу сказать лишь одно: что я люблю тебя. Люблю больше всего на свете. Может, я и не твоя мать, но растила тебя как сына. И единственное, что может сравниться с моей любовью, – это моя гордость за тебя, мой мальчик. Ты дал мне второй шанс в моей новой жизни. Мне кажется, что, когда была моложе, я сделала много чего плохого, но ты заставил меня поверить, что я могу все исправить. Ты дал мне шанс сделать все правильно.

Именно второй шанс был целью моего путешествия, Джеки. Надеюсь, что, прочитав эти строки, ты сможешь все забыть. Надеюсь, что кошмары больше не будут преследовать тебя. Надеюсь, ты сможешь покинуть этот город раз и навсегда. Надеюсь, что все твои братья и сестры тоже смогут это сделать. Надежда – это вера в то, что всегда будет второй шанс, Джеки. Шанс исправить ошибки, двигаться вперед и начать все сначала.

Я надеюсь на тебя.

Я люблю тебя, мой маленький Джеки, и буду наблюдать за тобой со звезд. Заставь меня гордиться тобой. Я знаю, что ты сможешь. Ты уже смог, несчетное количество раз.

Бабуля Джини.

7

Джек закрыл записную книжку и вытер глаза. Его окутало тепло, мягкие объятия любви давно умершей, но все еще живой в его сердце женщины. Джек закрыл дверь машины и присоединился к сестре возле останков крыльца. Сейчас там возвышалась гора обугленных обломков, лениво дымящихся в утреннем свете.

Стефани посмотрела на него, увидела высыхающие на щеках слезы, и подтолкнула его локтем.

– Ты в порядке?

– Да, со мной все будет хорошо. А ты в порядке?

– Думаю, да. То есть… – Она замолчала, глядя, как Райли бродит возле сгоревшего дома. – Думаю, я должна быть в порядке. Ради него.

– Если тебе понадобится помощь, я могу… то есть я предлагаю. Только скажи.

Сьюзан улыбнулась.

– Я очень ценю это, братан.

Джек закатил глаза и ухмыльнулся.

– О боже, не говори так больше. «Братан» как-то не очень вяжется с великой Стиви Джи.

– Все бывает в первый раз. Может, во второй.

Ветерок унес ее слова и развернул дым в их сторону, заставив спрятаться за углом дома. Вдали завывали пожарные сирены, пока спасатели ездили от одних руин к другим.

– Думаешь, его восстановят?

Джек знал, что она говорит о Стауфорде, но когда он снова повернулся к останкам семейного дома, на лице у него появилась натянутая улыбка.

– Возможно, – сказал он, – но не это место.

Ветерок снова усилился, изменив направление дыма. Джек Тремли положил руку сестре на плечи, и они вместе пошли сквозь белую пелену к своему племяннику.

Их тени вытягивались под утренним солнцем. День только начинался.

27 сентября 2007 – 7 марта 2019

Благодарности

Это было долгое путешествие по Девилз-Крик-роуд. И мне нужно произнести немало хвалебных речей перед тем, как отправиться на Кэлвери-Хилл.

Большое спасибо моему агенту Италии Гандольфо за то, что она продвигала эту книгу и доверяла моему видению. А также моим редакторам, Амелии Беннет, Кеннету и Хэзер Кейн и Рене Фаунтин, за то, что они наделили эту рукопись своей мудростью, проницательностью и благословением.

Я в долгу перед Кеном МакКинли из издательства Silver Shamrock за то, что он дал шанс этому монстру и позволил мне поучаствовать в его создании. Если б не он, вы бы не держали в руках эту книгу.

Никакие слова не смогут должным образом выразить мою признательность друзьям и семье, которые подбадривали меня на протяжении всего процесса написания этой книги. Первые черновики могут быть написаны в одиночку, но книга не рождается без чьей-либо поддержки. Вы все себя знаете, и я вас очень люблю.

Моя жена, Эрика, терпела меня все эти годы, пока я блуждал в темноте, то останавливаясь, то снова все начиная. Она была моим светом в конце туннеля. Не знаю, сколько вечеров мы сидели допоздна, обсуждая сюжет и персонажей, но я дорожу этим временем. Спасибо, любовь моя.

И, наконец, спасибо тебе, Читатель. За то, что посетил Стауфорд и поучаствовал вместе со мной в этом путешествии. До Кэлвери-Хилла примерно миля вверх по тропе. Ты взял свою мантию? Отлично. Тогда бери меня за руку. И повторяй за мной. Solve et coagula[11].

Тодд Кейслинг

Уомелсдорф, шт. Пенсильвания

27 октября 2019

Примечания

1

Спиричуэл последних лет рабства и Гражданской войны. По сей день является церковным песнопением в ритуалах протестантского Возрождения (здесь и далее прим. пер.).

2

Холм Голгофы (англ.).

3

Как вверху, так и внизу (лат.).

4

Американская сеть супермаркетов.

5

Крупнейшая аптечная сеть в США.

6

Федеральная комиссия по связи – независимое правительственное агентство США, уполномоченное регулировать использование всего радиоспектра, не принадлежащего федеральному правительству.

7

Ручей резаных собак (англ.).

8

Регион в США, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты.

9

Идейная община религиозной организации «Храм народов», существовавшая на северо-западе Гайаны в 1974–1978 годах. Названа в честь своего главы и основателя, Джима Джонса. Поселок получил всемирную известность из-за того, что 18 ноября 1978 года здесь погибло 913 человек.

10

Американская сеть супермаркетов.

11

«Растворяй и сгущай» – алхимический девиз.

Content

Тодд Кейслинг
Девилз-Крик

Часть первая Та старинная вера

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая Обряды перехода

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья Семена Вавилона

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть четвертая Кровь и огонь

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть пятая Полуночное крещение

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Благодарности

Примечания