Лестер Брукс

Капитуляция Японии во Второй мировой войне

За кулисами тайного заговора

Предисловие

В то время как миллионы людей по всему миру праздновали окончание Второй мировой войны, горстка людей, правителей Японии, занималась разрешением внутриполитического конфликта. Вопрос стоял следующим образом: продолжать войну или капитулировать. Противостояние соперничавших партий продолжалось в течение четырех дней после официально предъявленного Японии требования о капитуляции, которое вызвало невиданное ликование по всей планете.

Однако восторги оказались преждевременными, и только в последний момент японские сторонники мира смогли сорвать попытку государственного переворота, покончить с угрозой терроризма и практикой заказных убийств.

В 1945 году почти все офицеры японской армии, до последнего человека, были намерены стоять насмерть за власть Божественного императора, которая существовала в стране уже на протяжении 2600 лет. Моряков японского флота призывали пожертвовать жизнью при отражении нападения иностранных захватчиков. Гражданские же экстремисты призывали своих последователей не только быть готовыми умереть в бою, но и самым безжалостным образом искоренять «пацифистов». Начальник японской полиции опасался народного восстания. Глава службы безопасности (кэмпэйтай) давал мрачные прогнозы, полагая, что войска поднимут мятеж.

В Японии в то время проживало до 80 миллионов человек, в основном нищего люда, страшно уставшего от войны, но готового продолжать ее, пока не поступит приказ сложить оружие. Каждый день жилые дома разрушались и горели под ударами зажигательных авиационных бомб противника. Гибли люди, многие голодали. Падали урожаи. Росла безработица. Вражеские суда, подводные лодки и авиация держали страну в блокаде. Даже сообщение между островами внутри страны становилось чрезвычайно опасным. И все же армия разрабатывала планы «решающей битвы за отечество».

Военачальники не были слепцами. Не были глупцами. Они были обычными людьми и вели себя совершенно естественным образом, реагируя на внешнюю угрозу. Их поведение укладывалось в нормы и понятия, характерные для Японии 1945 года. В этом суть дела; это именно то, что делает мрачную интерлюдию теперь уже далекого прошлого, когда внутри Японии шли споры о капитуляции. Картина внешнего мира, какой ее видели японские политики, была отражением их собственных представлений.

Если бы мы были способны более ясно увидеть, как японцы воспринимают окружающий их мир, то смогли бы гораздо раньше помочь им преодолеть нежелание капитулировать. Переговоры о мире и заключение перемирия — единственный путь завершения любого военного конфликта. Если мы признаем это, то понять, как противник представляет себе мир, крайне необходимо. Опыт японцев во Второй мировой войне дает нам пример этого.

Люди на вершине власти не страдали манией величия и ограниченностью мышления. Они осознавали в глубине души, что не могут победить. Они знали об этом еще до того, как разгром нацистов сделал неизбежным победоносное наступление вооруженных сил союзников с использованием всех имевшихся у них в наличии сил и оружия. Они знали о неизбежности поражения, но не могли принять его еще до применения атомной бомбы и советского наступления. Но все же они отказывались от капитуляции как логического выбора.

Известен старый прием демонстрации гипноза, возможно столь же древний, как и сам гипноз. Гипнотизер, объект гипноза и третье лицо присутствуют на сцене. Объект находится в трансе; ему говорят, что он и гипнотизер одни на сцене. И, придя в себя, он действует так, как будто третьего человека не существует. Совсем. Когда его просят что-то дать или взять у третьего человека, он пытается избежать этого. Разве он не видит другого человека? Его органы чувств, безусловно, подсказывают ему, что присутствует еще один человек. Почему же он не признает этого и не действует рационально?

Внушение, полученное в состоянии гипноза, что объект и гипнотизер одни, не оставляет места для существования третьего человека. Таково представление о мире, внушенное объекту в состоянии гипноза. Его чувства и его ответная реакция имеют защитный и оборонительный характер. Затемненное восприятие гипнотизируемого объекта отказывается признать то, что является для аудитории неоспоримой реальностью.

Японские милитаристы были в подобном состоянии самогипноза в том, 1945 году. Разгром полный и абсолютный — вот что они отказывались признавать.

Об их горьком «пробуждении» повествует эта книга.

Лестер Брукс

Введение

Япония вела две войны в XX столетии. Одна окончилась победой, другая — поражением. Русско-японскую войну 1904–1905 годов уже вряд ли кто-нибудь помнит, но события, которые завершили войну на Тихом океане в 1945 году, еще не затерялись на страницах учебника истории.

Во время Второй мировой войны в Японии существовал Высший совет по руководству войной, состоявший из шести членов, который взял на себя ответственность за окончание войны. Совет оказался в несколько ином положении, чем премьер-министр Кацура и министр иностранных дел Комура в конце Русско-японской войны. Летом 1905 года Япония побеждала на суше и на море, хотя ее военные силы были на грани истощения. Фельдмаршал Ояма и его начальник штаба генерал Кодама признавали, что пришло время заключить мир. В роли посредника выступил президент США Теодор Рузвельт. В противоположность этому, сорок лет спустя, когда вал войны накрыл Японию, союзные державы потребовали «безоговорочной капитуляции», в то время как японцы выдвинули лозунг «сто миллионов почетных смертей».

В этих обстоятельствах в начале мая министр иностранных дел Того провел ряд частных встреч с пятью другими членами Высшего совета по руководству войной. Это были: премьер-министр адмирал Судзуки, военный министр Анами, министр флота Ёнаи, начальник Генерального штаба армии Умэдзу, начальник Генерального штаба флота Тоёда. В полной степени отдать должное его терпению и настойчивости, проявленным во время трудных переговоров, могут только его ближайшие сотрудники. Во многом эта инициатива Того положила начало заключительному этапу войны, который продолжался в течение трех месяцев. В последние дни войны министр иностранных дел разрывался между требованием западных держав о «безоговорочной капитуляции» и призывом со стороны военных дать «последнее сражение на побережье». В это же время военный министр был вынужден выбирать между желанием императора закончить войну и настойчивым требованием своих подчиненных продолжить ее ради спасения национального государства. Благодаря духовному единству «Большой шестерки» и окончательному решению императора были приняты условия капитуляции, упомянутые в Потсдамской декларации, что привело в итоге к завершению войны.

Смотря из дня сегодняшнего, трудно представить, как военные лидеры могли настаивать на продолжении войны, когда военный потенциал был полностью исчерпан и положение осложнялось еще и тем, что была применена атомная бомба и Советский Союз вступил в войну. Некоторые считают, что мы имеем дело с проявлением дикого фанатизма. В принципе это правильный вывод, к которому пришел и сам Лестер Брукс в своей книге. Он попытался выстроить произошедшие события в строгой последовательности, так, чтобы читатель мог поставить себя на место тех людей, которые сыграли главную роль в этот решающий момент.

Напряженность внезапно спала, когда кабинет Судзуки подал в отставку в течение двух часов после выступления по радио императора, объявившего об окончании войны. Это решение, очевидно, было естественным для адмирала Судзуки. Но это была почетная отставка. Генерал Анами совершил самоубийство, как истинный воин, а министр иностранных дел Того умирал позднее в одиночестве в тюремном госпитале. Они доверили задачу восстановления Японии «молодым и способным» людям, как выразился адмирал Судзуки. Однако нам следует помнить, что эти вожди нации смогли удачно завершить войну, и это сохранило статус Императорского дома и единство страны, что не всегда удавалось другим державам при завершении военных конфликтов.

К настоящему времени опубликовано множество мемуаров и воспоминаний о Тихоокеанской войне. Тем не менее к рассказу о последних днях трагедии нельзя не возвращаться снова и снова. Ни один человек не обладает полным знанием о том, что произошло, и никто не может быть полностью объективным в своем изложении событий. Книга Лестера Брукса «Что скрывается за капитуляцией Японии» — весьма ценный труд, в котором отражена роль ведущих японских политиков в переломный момент истории Японии.

Фумихико Того

Глава 1. Время упадка или гёкусай?

«ВЕСТ-ЭНД ЗАПОЛНИЛИ ТОЛПЫ ЛИКУЮЩИХ ГОРОЖАН. ВЗРЫВ ВСЕОБЩЕЙ РАДОСТИ

Тысячи ликующих лондонцев и военнослужащих, несмотря на официальное предупреждение относиться сдержанно к сообщению японской стороны о капитуляции, радостно праздновали это событие прошлым вечером. Все центральные улицы от Олдвича до площади Оксфорд заполнили толпы мужчин и женщин, празднуя день окончательной победы… Разноцветные ленты, запускаемые с верхних этажей высоких зданий, падая, извивались в воздухе, и освещенные закатным солнцем улицы были усеяны обрывками бумаги…

Толпы росли на площади Пикадилли, и на всех ведущих к ней улицах все люди неожиданно закружились в танце… Взявшись за руки, штатские и военные, подобно бурному потоку, заполняли улицы, не давая проехать автобусам.

Люди взбирались на фонарные столбы и крепили на них флаги союзных держав. Какая-то девушка держала над толпой в руках плакат «Япония капитулирует», чтобы все могли видеть.

К семи часам вечера, когда сообщение Токийского радио так и не подтвердилось, толпа, редея, начала расходиться. И вскоре по замусоренным тротуарам уже шли обычные пешеходы. Позже лондонцы собралась вновь, намереваясь продолжить празднование. Было запущено множество петард».

«Таймс» (Лондон), 11 августа, 1945 года

Война на Тихом океане закончилась.

Или еще нет?

11 августа 1945 года, когда весь мир впервые услышал, что Япония приняла условия капитуляции союзных держав, люди вышли на улицы, по-разному выражая свои искренние чувства — от молитвы до бурного ликования.

Празднование официально не объявленной победы продолжалось третий день, на календаре было уже 13 августа. Однако, как оказалось, празднества были преждевременны.

На фронтах солдаты продолжали сражаться и умирать.

В Японии лишь незначительное число людей говорило о капитуляции. Большинство японцев считало, что необходимо продолжать сопротивление, чему могло помочь если не современное оружие, то, по крайней мере, дух Ямато. Даже многие из тех, кто осознавал, что страна находится на грани поражения, отбрасывали эту мысль, отказывались принимать ее. Были и те, кто не только отвергал возможность капитуляции, но и старался предотвратить ее. Делегацию этих фанатиков принял вечером 13 августа самый могущественный человек в Японии.

В жаркой и грозовой атмосфере летней ночи они прибыли, одетые в мундиры цвета хаки, и осторожно постучали в дверь, словно в нее ударили преждевременно сорванные резким порывом пронизывающего ветра листья.

Прихода трех из них ждали, но готовы были принять всех шестерых. Они были ярким примером тех молодых офицеров, горячих голов, чьи необузданные амбиции привели Японию к военной катастрофе. Они взяли в заложники всю страну, чтобы запугать умеренных политиков — ответственную оппозицию и руководство.

Там, на пороге военного министерства, расположенного на короткой улице между зданием парламента и руинами дворцовых построек, они остановились. В то время как слуга пошел докладывать военному министру об их приходе, они пребывали в напряженном ожидании, готовые на самый отчаянный поступок. Именно они вели дело к тотальному разрушению страны и национальному самоубийству, и военный министр генерал Корэтика Анами стоял во главе их.

Генерал Анами вернулся в свою резиденцию совсем недавно, чтобы хотя бы немного отдохнуть. Его рабочий день начался рано утром с вызова к лорду-хранителю печати. Затем были дебаты на утреннем заседании Высшего совета по руководству войной и заседание всех членов кабинета. Все это, вместе взятое, плюс стресс от работы и настойчивых требований младших офицеров свалили бы с ног и лошадь.

Однако Анами был крепок и вынослив. Он выдерживал все сыпавшиеся на него и множившиеся день ото дня удары. 13 августа положение еще больше усугубилось. Весь день продолжались бомбардировки центральных областей Японии, которые совершали вражеские самолеты, базировавшиеся на авианосцах. Противник продолжал обстрел прибрежных городов; советская армия стремительно наступала в Маньчжурии; и пришли сообщения о новых поражениях на ряде фронтов от Бирмы до Сахалина. Но этот день еще не закончился.

Анами стремительно, словно снаряд, ворвался в приемную, оформленную в западном стиле. Энергичный, с широкой улыбкой на лице, он тепло приветствовал собравшихся, отдав команду «вольно». Все эти офицеры были его наиболее близкими последователями и учениками. Между ними и Анами складывались искренние и открытые отношения. Он был, в определенном смысле, главой семейства, и все они были ему как родные сыновья.

Всех шестерых и Анами объединяли общие взгляды и преданность друг другу. Все были членами Бюро военных дел в военном министерстве — «мозговом центре» японского военного истеблишмента. Подполковник Масахико Такэсита из Секции по делам армии был шурином Анами и его доверенным лицом, давним соседом, партнером по занятиям кэндо.

Подполковник Масао Инаба был главой финансовобюджетной службы Секции по делам армии. Инаба выражал в своих речах, бюджетных посланиях и заявлениях для прессы мнение Анами и выполнял его решения. Он был преданным и действенным «вторым я» Анами и отражал его идеи (как он понимал их), словно срисовывая на кальке.

Начальник Секции по делам армии полковник Окикацу (Коко) Арао был старшим офицером среди «молодых тигров».

В последнюю минуту к этой троице присоединились еще трое самых юных и восторженных почитателей Анами — майор Кэндзи Хатанака, подполковник Дзиро Сиидзаки (оба подчиненные Такэситы) и подполковник Масатака Ида (подчиненный Инабы).

Худощавый Хатанака был человеком впечатлительным и искренним патриотом. Сиидзаки был сама невозмутимость; на него можно было положиться. С тонкой фигурой Иды резко контрастировало его улыбающееся круглое лицо.

Ида и Хатанака были преданными последователями профессора крайне правых взглядов Хираидзуми, преподавателя Токийского университета. На Анами также произвело глубокое впечатление учение профессора о влиянии неразрывно связанных между собой истории и мифа на судьбу Японии и его тезис, что обязанностью подданных является хранить Имперский путь, иногда даже против воли самого императора. Военный министр посещал лекции Хираидзуми и предоставил ему возможность выступить перед группой офицеров в Итигая, японском Пентагоне.

Ида и Хатанака были в учебной группе, которую вел Хираидзуми. Они и еще около десяти слушателей встречались регулярно дома у профессора, посещая его частные уроки. Ида и Хатанака посещали их в течение нескольких лет и глубоко прониклись будоражащими воображение воззрениями профессора, которые были смесью мифологии и ультранационализма и оправдывали любые кровавые методы для достижения цели, если цель, по его мнению, была чиста. Профессор был ключевой фигурой в ультранационалистических кругах на протяжении более десяти лет, и многие его наиболее преданные студенты стали военными. Накануне вечером Ида получил тревожное сообщение. Фракция пацифистов, как сообщалось, решила, что, если им удастся убить генерала Анами, армия будет обезглавлена. Ида полагал, что это действительно так. В качестве меры предосторожности военная полиция увеличила его охрану до двадцати человек. Ида и Хатанака, беспокоясь, не случилось ли чего с их боготворимым вождем, отправились в тот душный воскресный вечер в долгую поездку в Митаку, отдаленный пригород Токио, к нему домой, чтобы удостовериться, что генерал жив. Это было проявлением их преданности, и Анами оценил это и принял их радушно.

В понедельник 13 августа группа из шести человек, ставшая представителем заговорщиков из Бюро военных дел и Второй секции Генерального штаба армии, начала действовать. Цель этой группы была предельно ясна: сделать Анами военным диктатором Японии и продолжить войну против коалиции западных союзных войск. Время было 10 часов вечера, место действия — Токио, сожженная столица осажденной разгромленной страны.

Анами имел общее представление об их намерениях. Еще в полдень, когда он был готов отправиться на заседание кабинета министров, члены этой группы задержали генерала в его кабинете. Он был спокоен, но несколько рассеян. Такэсита в страстном обращении от имени заговорщиков потребовал от военного министра отказаться от потсдамских условий капитуляции, продолжить войну и отдать приказ Армии Восточного округа о введении военного положения. В кабинете Анами присутствовали также заместитель министра генерал Вакамацу и его секретарь подполковник Хиросэ; Насу, начальник Бюро военных дел; полковник Хироо Сато, начальник Секции подготовки к войне; полковник Сабуро Хаяси, секретарь Анами; полковник Арао, начальник Секции по делам армии.

Стремясь попасть на заседание Кабинета министров до того, как оно начнется, Анами отдал распоряжения своему заместителю Вакамацу и сразу же ушел. Вакамацу поступил мудро, не стал ничего предпринимать, ожидая дополнительных инструкций. Заговорщики пытались встретиться с Анами на протяжении всего дня 13 августа, но он был постоянно недоступен, так как принимал участие в конференции. Теперь наконец генерал был готов выслушать их. В углу кабинета стоял его секретарь полковник Хаяси, присутствие которого говорило о чрезвычайности положения, хотя встреча еще не началась. С его лица никогда не сходило выражение крайнего удивления, которое было присуще ему с юношеских лет. Жизненный опыт Хаяси, японского гражданина и боевого офицера, нисколько не способствовал тому, чтобы оно хотя бы немного смягчилось.

Плоское лицо полковника Арао то уходило в тень, то снова появлялось в круге света, когда он энергично произносил свою речь. Он сказал Анами, что они пришли именно сейчас, так как считают, что созрели все условия для государственного переворота. Поскольку в правительстве пришли к решению, что Потсдамская декларация должна быть принята, сказал он, остается единственно возможный выход — сменить правительство. Сделать это надо немедленно с наименьшими осложнениями и, что наиболее важно, добиться того, чтобы новое правительство продолжило вести «решающую битву за родину» вплоть до последнего японца, — вот в чем заключались основные цели плана Арао и его пяти соратников.

Пока Арами объяснял суть плана, Анами продолжал молча сидеть с плотно закрытыми глазами, погрузившись в глубокое раздумье. Стояла липкая жара, и было тихо.

Замысел основывался на одном параграфе императорского указа, касавшегося военного положения. Он разрешал командирам местных гарнизонов в чрезвычайных обстоятельствах объявлять военное положение «временно и без санкции императора». Согласно плану, Токио подпадал под действие военного положения. Императора «изолировали» от фракции пацифистов и обращались к нему с «просьбой» издавать такие приказы, которые будут необходимы для продолжения Второй мировой войны.

По форме и фактически это было бы возвращением к ситуации, сложившейся в то время, когда коммодор Мэтью Перри прибыл к берегам Японии девяносто лет назад. Перри отправил своих послов к правителю Японии; тогда это был сёгун. Только несколько лет спустя, когда США назначили своего первого генерального консула в Японии Таунсенда Харриса, стало известно, что в Киото находился император, которого сёгун держал в изоляции.

В результате Реставрации Мэйдзи 1868 года сёгун был свергнут и в центре японской жизни встал император. Несмотря на то что он не обрел абсолютной власти, он стал номинальным главой страны и выполнял церемониальные и религиозные функции. Санкция его, Божественного сына неба, верховного жреца государственной религии синтоизма и главного символа власти, была обязательна при принятии всех государственных актов и законов. Военные с 1868 года поощряли все эти нововведения и пользовались ими к своей выгоде.

Теперь этот небольшой отряд патриотических заговорщиков надеялся, что император услышит их и тогда они смогут использовать его в своих целях.

Схема была проста:

1. Цель. Капитуляция не состоится, пока мы не получим твердые гарантии, что будут выполнены наши условия в отношении императора. Переговоры должны быть продолжены. Необходимо получить у императора санкцию на их продолжение с целью добиться благоприятных условий мирного договора. [Это означало пересмотр личного решения императора о признании Потсдамской декларации, что влекло за собой продолжение боевых действий, пока союзники не выполнят условия, выдвинутые японской армией, условия невыполнимые.][1]

2. Порядок исполнения. Переворот возглавит военный министр, который воспользуется правом задействовать местные воинские части в целях обеспечения безопасности вследствие сложившейся ситуации.

3. Меры, которые следует предпринять. Изолировать императора в Императорском дворце, а также сторонников мира, таких как Кидо [лорд-хранитель печати], Судзуки [премьер-министр], министр иностранных дел и министр флота, для чего будут задействованы войска. Затем следует принять Закон о военном положении.

4. Условия и предпосылки. Переворот может иметь успех только при условии, что свое согласие дадут военный министр, начальник штаба армии, командующий Армией Восточного округа и командующий Императорской гвардией.

Для успеха этого плана военный министр генерал Анами должен был сказать «да». Он был главным действующим лицом; без него план не мог быть реализован. Не было другого военного деятеля высшего звания и подобного статуса в стране, на кого могли бы рассчитывать заговорщики.

Начальник штаба армии был не менее важной фигурой, поскольку его несогласие могло сорвать попытку переворота.

Командующий Армией Восточного округа контролировал весь Токио и отвечал за его защиту и оборону. Его поддержка тоже много значила.

Императорская гвардия отвечала только за безопасность императора, на ней лежала обязанность защищать его и охранять Императорский дворец. Если гвардейцы не примут участие в заговоре, стычка с ними неизбежна. Таким образом, от командующего гвардией также зависело многое.

Заговорщики надеялись, что эффект домино должен был сработать в их пользу и армия должна была поддержать их.

Анами, который слушал всех собравшихся с закрытыми глазами, был центром всех надежд участников готовившегося переворота. По мере того, как присутствующие подробно рассказывали о плане своих действий, он время от времени произносил следующие фразы: «Я всего себя отдам общему делу» и «Я хорошо понимаю чувства Сайго» (Такамори Сайго поднял восстание против реформ Мэйдзи, которое потерпело поражение, и покончил с собой).

Анами признался собравшимся, что он недоволен действиями группы пацифистов уже с 9 августа, когда кабинет впервые целый день обсуждал потсдамские условия. Затем он попросил полковника Арао показать ему план и внимательно ознакомился с ним в полном молчании. «Что вы можете сказать о средствах связи?» — наконец спросил он.

Арао описал, как они планируют изолировать дворец, обрезав телефонные линии и закрыв ворота. Также рассказал, как захватят радиостанцию и установят контроль над прессой.

Вытерев платком вспотевший лоб, Анами произнес: «План очень сырой». Он вновь закрыл глаза и снова повторил: «Я вполне могу понять чувства Такамори Сайго, с одной стороны…» Он сделал паузу. Заговорщики ждали продолжения. «С другой стороны, — в задумчивости произнес он, — я готов отдать жизнь за императора». Собравшиеся единодушно заключили, что военный министр решил поддержать их попытку совершить государственный переворот.

Анами глубоко вздохнул. «В отношении дворца план имеет особое значение. Его следует доработать. Я дам вам ответ, после того как обдумаю все ваши предложения».

Но затягивание с окончательным ответом не устроило визитеров. Заговорщики требовали от него окончательного решения и предложили отправиться в военное министерство сейчас же и передать полковнику Арао его ответ. Анами согласился. Реализация плана должна была начаться в двенадцать ночи. Теперь она на некоторое время откладывалась. Они узнали, что Кабинет министров должен был собраться в десять часов утра. Было принято решение, что это и станет новым сроком.

Совещание закончилось. Молодые офицеры почувствовали, что Анами сильно переживал за них. Он проводил их до выхода и посоветовал возвращаться в казармы по одному, а не всем вместе. «Будьте осторожны, — предупредил он, — ведь сегодня за вами могли следить». Они были тронуты его заботой; подумали, что Анами опасался, что фракция пацифистов организует за ними наблюдение, призвав на помощь полицию или секретных агентов.

Все участники встречи поспешили уйти, чтобы не попасть под надвигающийся дождь. Остался один Такэсита. Он попросил Анами честно высказать свое мнение о плане переворота. Тот пожал плечами и сказал, что «нельзя говорить открыто о своих сокровенных мыслях в присутствии столь большого числа людей». Такэсита, знакомый с манерой речи Анами, понял, что он намеревается участвовать в перевороте. Воодушевленный этим открытием, он ушел в ночь под проливным дождем.

Полковник Хаяси, секретарь Анами, сидел молчаливый и сосредоточенный в течение всей встречи, как и положено ординарцу японского генерала. Он не был согласен с Анами. Более того, не мог понять намерений своего шефа и сказал ему об этом.

«Хотя мне не ясно, одобрили ли вы план, но, как мне показалось, вы намекнули, что согласны с ними. Вы не сказали прямо, был ли план правильным или ошибочным, но поскольку они обсуждали его очень горячо, на мой взгляд, они ушли с твердым убеждением в вашей поддержке. Если же нет, то необходимо открыто сказать об этом. В народе уже обсуждают Потсдамскую декларацию. Более того, на заводах страны, выпускающих военную продукцию, заняты только 60 процентов рабочих. Мое мнение — бесполезно призывать армию продолжать войну, люди не откликнутся на этот призыв».

Хаяси определил главную проблему. Так уж сложилось, что японский — необыкновенно утонченный язык намеков и двусмысленностей. Он хорош в поэзии, когда всего лишь несколько слов обозначают широкий круг зачастую совершенно противоположных понятий. Но часто он требует множество слов, чтобы передать всего лишь одно значение, не больше. Анами не пытался избежать непонимания. К тому же особенности языка еще больше способствовали тому, что его могли понять превратно.

Военный министр ничего не сказал Хаяси. Тот понял, что вопрос закрыт, извинился и ушел в свою комнату. Анами вызвал дневального, попросил сделать ему витаминный укол и подготовить горячую ванну. День был подобен длительной тренировке в кэндо — фехтованию на бамбуковых мечах, его любимому занятию в свободное время, и теперь он нуждался в отдыхе.

Кэндо — изматывающий и тяжелый вид спорта; противники надевают шлемы и особое снаряжение, напоминающее доспехи, чтобы защитить лицо, руки и туловище, и фехтуют прочными бамбуковыми палками, имитирующими мечи. Они обмениваются ударами, за которые набирают очки, в область головы, горла, подмышек и по руке, держащей меч. Но важна не только победа; самое большое достижение в кэндо — это умение сохранить уверенность в себе, когда тебя атакуют, не давая противнику возможности нанести удар.

На протяжении долгого и утомительного дня, занимаясь словесным фехтованием с министром иностранных дел Того, министром флота Ёнаи и другими сторонниками мирного договора, Анами удалось в тяжелой борьбе набрать всего несколько очков. Однако он сумел сохранить спокойствие и, находясь под постоянным давлением, не подставил себя, как он полагал, под удар противника.

В дороге военного министра Анами, незадолго до полуночи направлявшегося в свой офис под покровом удушливой темной ночи, разряжавшейся короткими ливнями, как всегда, сопровождал полковник Хаяси. Генералу Анами предстояла встреча с полковником Арао, представителем участников заговора. Арао ожидал, что генерал сообщит ему свое окончательное решение об участии в перевороте. Именно от переворота зависело, произойдет ли в стране армагеддон, будет ли страна отброшена назад в каменный век, когда на смену современным промышленным предприятиям придет сельскохозяйственное производство и общество охотников-собирателей.

А тем временем вот уже третий день толпы людей, которые радовались наступившему миру, праздновали победу, еще не объявленную официально, на Пикадилли в Лондоне и на Таймс-сквер в Нью-Йорке, на улицах Сан-Франциско, Мельбурна и многих других городов. Военный министр знал об этом и, как многие его соратники-офицеры, верил, что под влиянием этого народного ликования западные союзники предложат более приемлемые условия мира. Его полуночное решение могло резко оборвать это празднование победы или сделать его официальным.

Обрушить крышу японской цивилизации по примеру библейского Самсона было последней уникальной возможностью для Анами в этот момент. Он мог совершить переворот и объявить военное положение. Или отправить правительство в отставку, а самому стать главой теперь уже военного правительства. Обладая диктаторскими полномочиями, в любом случае военный министр смог бы нейтрализовать фракцию пацифистов, изолировать императора и продолжать защищать японское национальное государство и самого императора до последнего японца. Которые пойдут в последний бой в твердой уверенности, что чем больше прольется вражеской крови, тем больше будет шансов, что западные союзные державы будут менее требовательны при заключении мира, лишь бы только им удалось остановить бойню.

Другие имевшиеся для Анами возможности были надежными, но опять-таки негативными. Он мог и дальше проводить свою линию, всячески препятствуя работе кабинета и Высшего совета по руководству войной. Его настойчивое неприятие условий Потсдамской декларации затягивало завершение войны начиная с 10 августа, когда император ясно выразился, что условия союзных держав должны быть приняты. Если Анами удастся затянуть обсуждение вопроса, насколько это было возможно, то это неизбежно приведет к срыву мирных переговоров с союзниками.

Анами мог воздержаться от участия в заседаниях Высшего совета по руководству войной, просто отказавшись посещать их, тем самым препятствуя обсуждению того или иного вопроса и подводя кабинет к неминуемому коллапсу. Он мог отказаться подписывать императорский указ, официальный документ, который провозглашал принятие условий Потсдама. Тем самым это лишало его юридической силы и вело к падению правительства.

А в это время японская армия подчинялась приказу Анами от 10 августа, который, в частности, призывал: «…вести до конца священную войну по защите страны, хранимой богами… сражаться решительно, даже если придется питаться травой, грызть землю и спать под голым небом. Мы верим, что в смерти есть жизнь. Это дух великого Нанко, который желал возродиться семь раз, чтобы иметь возможность служить своей стране, и неукротимый дух Токимунэ, который отказался от иллюзорных надежд и продолжал сражаться, сокрушая монгольскую орду. Все без исключения офицеры и солдаты японской армии должны проникнуться духом Нанко и Токимунэ и выйти на бой со смертным врагом».

Сейчас, в грозовую полночь 13 августа, военный министр прибыл в свой офис. Его секретарь полковник Хаяси был рядом с ним. Генерала Анами уже с нетерпением поджидал полковник Арао. Хаяси остался в приемной, а генерал и Арао прошли в кабинет министра.

Призрачный сигаретный дым наполнял кабинет; Анами снова и снова бросал бессвязные фразы о «нерушимом национальном устройстве» (то есть о необходимости сохранения императорской власти в Японии) и клялся в верности императору. Затем он сказал Арао, что при эффективности военного производства ниже 60 процентов стало тяжело изготавливать снаряды и патроны. Он завершил разговор просьбой к Арао быть готовым принять участие во встрече вместе с ним с генералом Умэдзу, начштаба армии, с которым они обсудят план. Это должно было означать, заключил Арао, что военный министр готов участвовать в перевороте, и намеревался уговорить генерала Умэдзу сотрудничать с ними. Полковник был воодушевлен этим фактом и поспешил сообщить хорошую новость своим друзьям-заговорщикам.

Генерал Анами вернулся к машине вместе с Хаяси. Горизонт прояснился. В то время как они проезжали, возвращаясь в резиденцию, мимо освещенных ровным лунным светом торчавших тут и там кирпичных труб, голых деревьев и развалин, военный министр рассказал Хаяси о своей встрече. «Я сообщил Арао, что вы сказали мне», — тихо произнес Анами. Казалось, силы сразу покинули его. «Однако хотел бы я знать, а вдруг он сделает вывод из сказанного мной, что я против переворота. Что вы думаете об этом?»

Хаяси внимательно всмотрелся в лицо Анами, на которое падал тусклый свет. Он не заметил напряженности в его выражении. Генерал имел крепкое здоровье и даже при такой тяжелой ноше выглядел спокойным. Они вернулись в резиденцию военного министра. Выходя из машины, полковник подумал о фанатизме заговорщиков и о неискренности Анами. «Не знаю, что и сказать», — ответил Хаяси, отдав честь.

Затем Анами ушел, словно растворившись в мягкой августовской ночи.

В то время как министр отошел ко сну, Такэсита и заговорщики оживленно обсуждали новость, сообщенную им Арао. Теперь, когда генерал Анами был вместе с ними, они могли двигаться дальше в осуществлении своих планов. Военный министр, несомненно, склонит генерала Умэдзу к сотрудничеству.

Но в преддверии приближавшегося заседания Кабинета министров и условного времени, назначенного на 10 часов, они должны были действовать без промедления. Им еще предстояло встретиться с командиром императорской гвардии и командующим Армией Восточного округа. Заговорщики решили вызвать этих двух офицеров и главу военной полиции в офис военного министра, чтобы свести их с генералом сразу же после его беседы с Умэдзу. Тогда Анами должен был призвать их к сотрудничеству. И конечно, если бы они проявили нерешительность, их можно было бы легко сместить, а соответствующие приказы были бы отданы их заместителям.

Заговорщики отправили приказ, якобы от имени военного министра, генералу Танаке, командующему Армией Восточного округа, генералу Мори, командиру Императорской гвардии, и генералу Окидо, начальнику военной полиции, явиться в офис генерала Анами в 7 часов 15 минут утра. А пока заговорщики занялись подготовкой приказов и инструкций войскам.

Наконец, все пришло в движение! Пройдет всего полдня, и они получат полную власть, и не надо будет и дальше терпеть напористую фракцию пацифистов. Тогда только продолжение войны! Пока противник не согласится на разумные условия — условия, выдвинутые военными.

Глава 2. Вор на пожаре

13 августа 1945 года военный министр Японии принял шестерых заговорщиков, намеревавшихся поставить под свою власть правительство и продолжить войну от его имени. Причины теплого приема и поддержки, оказанной им, многоплановы.

Они коренятся в мифологических традициях происхождения Японии, в своеобразных общественных институтах, которые появились в этой изолированной от внешнего мира стране. В разделении власти императора и правителя. В потрясающей Реставрации Мэйдзи. В доминирующем влиянии агрессивных милитаристов и в недавней истории участия Японии во Второй мировой войне. Его действия можно лучше понять, если проанализировать события предшествующих четырех дней начиная с 9 августа 1945 года.

«В настоящее время условия жизни людей просты и примитивны, а люди бесхитростны. Их манеры просты, что стало уже привычным». Это высказывание принадлежит Дзимму, первому легендарному императору и основателю Японии, и относится оно к 660 году до н. э.; сказал он это 26 столетий назад, но в таком же состоянии пребывали японцы и в августе 1945 года.

Для Японии это был восьмой год войны. В раскинувшейся на огромной площади столице Токио под палящим августовским солнцем созревал батат, посадки которого занимали те места, где раньше стояли сотни школ, магазинов, контор и жилых домов. История Токио насчитывала более пяти столетий, но будущее представлялось мрачным в этот двадцатый год эпохи Сёва, время правления императора Хирохито.

Некогда Токио был третьим по величине городом мира; теперь более половины из семи миллионов его обитателей бежали из него, были призваны в армию, убиты или искалечены в ходе массированных воздушных бомбардировок, которые привели также к пожарам, уничтожившим половину зданий древней столицы. Более того, июльский приказ об эвакуации 200 тысяч горожан мог превратить Токио в город-призрак.

В воздухе столицы чувствовался сильный запах гари, хотя утром 9 августа на город не сбрасывали зажигательные бомбы, которые во все предыдущие дни привычно выполняли свою дьявольскую работу. После последнего воздушного налета вздымавшиеся столбы дыма прибило ветром к земле, его следы лежали на земле в виде пепла. Одежда, постельное белье, пища — все пропиталось запахом дыма. От него нигде не было спасения.

Сам город был сердцем страны, находившейся в осаде. Более интенсивно и эффективно, чем при какой-либо иной осаде в истории, враг уничтожал жителей и объекты японской инфраструктуры. Находясь в кольце блокады, под прицелом авиации, в окружении сотен надводных судов и подводных лодок, минных полей, под беспрерывным обстрелом из корабельных орудий, японский народ стремительно деградировал. Из наиболее современного государства Азии Япония превращалась в страну с бессильным и расколотым обществом, откатывавшимся в каменный век.

Первыми из городов эвакуировали детей. Часто целые классы со своими учителями переселялись в «безопасные» города в провинции. Тем не менее на окраинах Токио в здании одной сельской начальной школы наблюдалась утром 9 августа 1945 года необычная активность. Сама школа была закрыта уже несколько недель, но в ее стенах был размещен отдел радиомониторинга японской государственной информационной службы Домэй. Здесь приемники были настроены на волну мировых столиц, и ранним утром в 4 часа оператор, настроившийся на частоту Москвы, был поражен неожиданным известием.

Когда ТАСС начало передавать радиосообщение, он был в полусонном состоянии, но когда оно завершилось, его уже била нервная дрожь. Оператор схватился за телефон и позвонил в отель «Империал», где занимал отдельный номер зарубежный редактор агентства Домэй. «Хасэгава, — он едва мог говорить, — русские напали на нас!»

Русские начали войну в полночь 8 августа. Их войска уже переходили границы Маньчжурии в трех разных секторах, планируя взять противника в клещи на трех направлениях.

О радиоперехвате было сообщено министру иностранных дел Сигэнори Того; с мрачным выражением лица он прослушал по телефону текст следующего содержания:

«После поражения и капитуляции гитлеровской Германии Япония остается единственной великой державой, которая выступает за продолжение войны.

Требование трех держав — США, Великобритании и Китая, выдвинутое 26 июля, о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил Япония отвергла, и, таким образом, предложение японского правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякий смысл.

Принимая во внимание отказ Японии капитулировать, союзные державы передали советскому правительству предложение присоединиться к ним в войне против японской агрессии и тем самым ускорить окончание войны, сократить количество жертв и способствовать быстрому восстановлению всеобщего мира.

Верное союзническому долгу советское правительство приняло предложение союзников и поддержало декларацию союзных держав от 26 июля.

Советское правительство считает, что подобный шаг — единственное средство приблизить наступление мира, избавить народ от дальнейших жертв и страданий и дать возможность народу Японии избежать тех опасностей и разрушений, которые пережила Германия после отказа от безоговорочной капитуляции.

В силу всего вышесказанного советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, 9 августа, советское правительство считает себя в состоянии войны с Японией».

Это заявление советской стороны, когда не прошло еще 72 часов после бомбардировки Хиросимы, было ошеломляющим. Никто не знал об этом лучше, чем Того, который через японского посла в Москве после капитуляции Германии в мае предпринимал усилия с целью убедить Советы стать посредником в переговорах о мире с союзными державами.

Американцы также знали об этом, так как США взломали японский код и внимательно следили за всеми действиями Японии. Одним из наиболее важных сообщений во время войны была телеграмма Того от 12 июля, адресованная Сато в Москву: «…это самое большое желание его величества добиться скорейшего окончания войны. В великой Восточноазиатской войне, когда Америка и Англия настаивают на нашей безоговорочной капитуляции, у нашей страны нет иной альтернативы, как пойти на это, предприняв для этого всевозможные усилия ради выживания и сохранения чести нашей родины». Это откровенное заявление о намерениях императора должно было бы заставить американских дипломатов действовать быстро, чтобы сразу же добиться окончания войны, однако не было предпринято ничего, чтобы капитализировать эту драгоценную возможность.

Русские держали Сато, японского посла, на расстоянии вытянутой руки, чтобы он не мог получить прямой ответ — «да» или «нет». Хотя он не раз заводил разговор о посредничестве. Японцы не объясняли свою просьбу. Чего они хотели? Сато заявил, что они желали получить разрешение для принца Коноэ посетить Москву со специальной миссией в качестве личного представителя императора. Советы в ответ на это задали вопрос о цели миссии, затем потребовали уточнить детали. Настоящей целью советских ответов, как Сталин сказал об этом Трумэну в Потсдаме, было усыпить японцев, заставить их поверить, что их просьба активно рассматривается. Все это должно было продолжаться до тех пор, пока Советский Союз не будет готов к нападению.

Японские политики надеялись на помощь со стороны Советов, они хватались за нее как за соломинку. Они полагали, что через их посредничество им удастся наладить контакт с союзными державами, чтобы смягчить условия безоговорочной капитуляции. И они также надеялись, что их признание возможности поражения заставит Советский Союз сохранить нейтралитет.

Эти надежды основывались на зыбучем песке советской беспринципности. Сато направил целый ряд объяснительных записок министру иностранных дел, в которых говорилось о бесполезности предпринимаемых усилий. Он умолял Того быстрее заключить мир, пока Японию не постигла судьба Германии.

В одной из нот Сато делал вывод, что Россия нападет на Японию ориентировочно после 1 августа. Эти ноты не прибавили Сато популярности ни в министерстве иностранных дел, ни в Кабинете министров. Не прибавила ему поклонников и его слава внимательного наблюдателя. Горькое пророчество не способно сорвать аплодисменты. Такова участь Кассандры.

То, чего опасались в Японии, в итоге и случилось. Впервые Советы показали себя в апреле 1945 года, когда денонсировали японо-советский пакт о нейтралитете. Теперь они предприняли второй шаг.

В то время как японские города сгорали в пламени или буквально испарялись в грибовидных облаках, Советский Союз действовал как вор на пожаре. С неизвестностью наконец было покончено. Массовые убийства продолжились.

«Перед рассветом меня известили, что Россия объявила войну Японии и вторглась в Маньчжурию, — писал впоследствии Того. — Я немедленно позвонил премьер-министру [адмиралу Кантаро Судзуки], в автомобиль которого попала бомба… Я напомнил ему, что просил его собрать членов Высшего совета по ведению войны для обсуждения атомной бомбардировки Хиросимы, и добавил, что считаю этот вопрос теперь более актуальным, чем когда-либо прежде, и что решение закончить войну должно быть принято немедленно. Премьер-министр согласился».

Достопочтенный премьер был готов согласиться со всем, что бы ему ни предложили. Это было одной из наиболее раздражающих черт его характера для всех окружающих. Теперь он обратился к молодому секретарю Кабинета министров Хисацумэ Сакомидзу и поручил ему собрать членов Высшего совета как можно быстрее.

Тогда Судзуки подумал о генерал-лейтенанте Сумихисе Икэде, главе Бюро планирования. Икэда посетил Квантунскую армию в Маньчжурии всего три недели назад и был информирован о ее способности противостоять советскому наступлению. Премьер позвонил Икэде и спросил его: «Способна ли Квантунская армия отбить наступающие советские части?»

«Положение Квантунской армии безнадежно, — ответил Икэда. — В течение двух недель Чанчунь (главный город в Центральной Маньчжурии) будет оккупирован».

Судзуки отказывался верить такому неожиданному прогнозу. Тяжело вздохнув, он произнес: «Разве Квантунская армия настолько слаба? Тогда игра окончена».

«Чем дольше мы будем затягивать принятие окончательного решения, — констатировал Икэда, — тем это будет хуже для нас».

«Абсолютно верно», — подытожил премьер.

Странно, размышлял Икэда, что премьер никогда не выражал своего личного мнения, будь то на заседаниях правительства или на императорских конференциях.

Подполковник Масахико Такэсита находился в казарме, расположенной к юго-востоку от дворца; он дремал, когда его окончательно разбудил и поднял с койки настойчивый звонок телефона. Такэсита был красив, горяч и полон энергии.

Звонили из военного министерства. Было получено донесение из Квантунской армии (самой мощной японской армии в Китае и Маньчжурии): русские перешли в наступление. Подполковника немедленно вызывали в министерство.

Такэсита быстро надел мундир, сел за руль штабного автомобиля, работающего на угольном газе, и поехал в министерство. Он прибыл в самый разгар спора. Речь шла о русском вторжении, о предательском поведении Советов, нанесших неожиданный удар; о возможности Квантунской армии оказать сопротивление, и ее командном составе; о судьбе императора и империи.

Несмотря на то что нападения русских ожидали уже давно, Япония оказалась неподготовленной к нему. Как сказал генерал-лейтенант Кавабэ, заместитель начштаба армии: «Вступление в войну русских было настоящим потрясением, в то время как последствия ядерного удара были не столь очевидны. Поскольку Токио непосредственно не подвергся бомбардировке, вся тяжесть удара еще не была прочувствована…Однако донесения, поступавшие в столицу, говорили о „толпах наступавших русских“. Мы испытали еще больший шок и чувство тревоги, потому что мы постоянно опасались нападения, живо представляя себе, что несметные вооруженные силы Красной армии в Европе теперь будут задействованы против нас».

Советское нападение не должно было стать неожиданностью для Японии. Японская разведка сообщала, что русские войска, артиллерия, танки и другое военное снаряжение начали перебрасывать в Сибирь с февраля 1945 года. Даже объем перевозившейся техники был известен: 30 грузовиков в день. Согласно данным разведки, к концу мая было перевезено 870 орудий, 1200 танков, 1300 самолетов и более чем 160 тысяч личного состава. Конечно, объемы перевозок резко выросли после поражения Германии в мае. Поступило важное сообщение, что войска не получили зимней экипировки. Было очевидным, что планировалась короткая и легкая кампания в самое ближайшее время.

Русские могли припомнить их военные конфликты с Японией, это касалось и самой Японии. В памяти русских еще живы были воспоминания, когда Россия пострадала от японцев в трех предыдущих случаях. И трения между ними продолжались.

Япония предъявила требования на Курильские острова в 1875 году. Двадцать лет спустя Россия вмешалась, когда Япония разгромила Китай и, казалось, была готова присоединить к своей империи земли на континенте. В этот же самый год Япония в результате интервенции трех держав — России, Франции и Германии — была вынуждена отказаться от своих требований на владение Порт-Артуром и эвакуировать свои войска из этого города в обмен на денежные суммы, выплаченные серебром. Чувствительных японцев ранило, что всего лишь три года спустя Россия взяла себе Порт-Артур (в аренду у китайцев).

Это стало одной из причин, приведших в 1904 году к Русско-японской войне. Япония напала на Россию неожиданно и смогла быстро потопить российский флот и разгромить сибирскую армию. Ресурсы Японии сильно истощились в ходе войны, и она приветствовала решение Теодора Рузвельта выступить в качестве мирного посредника. Согласно Портсмутскому мирному договору, Япония получила половину Сахалина, ей перешли от России арендные права на Порт-Артур и Квантунский полуостров (или Гуаньдун), Россия уходила из Маньчжурии и признала сферу влияния Японии в Корее.

Когда в 1917 году произошла русская революция, британцы и американцы предложили Японии послать войска в Сибирь для «поддержания статус-кво». Каждая союзная держава должна была выделить по 7 тысяч солдат для этой цели. Японцы начали сотрудничать с энтузиазмом; кроме первых 7 тысяч солдат, в Сибирь были направлены дополнительные войска. И в итоге они потеряли счет времени.

Когда другие союзные державы вывели свои войска, японцы остались, и продолжали оставаться долго. Только после вежливого, но настойчивого дипломатического давления со стороны Британии и США японские войска были выведены из Сибири спустя два года после того, как союзники вывели свои последние части. И Японии понадобилось еще два года для вывода своих войск с русского Сахалина. Японские части доходили даже до важного сибирского города Иркутска, расположенного почти в 1400 милях от побережья Японского моря.

Конфликты на границе между Японией и Россией случались довольно часто после того, как Япония захватила Корею, образовала марионеточное государство Маньчжоу-Го на оккупированной территории Маньчжурии в 1932 году и, сломив сопротивление китайцев, вторглась во Внутреннюю Монголию. Япония также добилась от России концессий на добычу нефти и вылов рыбы.

К середине 1938 года японский генералитет в Маньчжурии решил, что настало время испытать Россию на прочность. Они развязали боевые действия в районе озера Хасан, там, где сходятся границы Кореи, Маньчжурии и Сибири. Советские войска нанесли им серьезное поражение. Следующей весной японцы предприняли еще одну провокацию на границе. Квантунская армия атаковала советские позиции во Внешней Монголии в Номонгане (или на Халхин-Голе, как называют его русские). Этот инцидент быстро перерос в небольшую войну; в ней приняли участие 300 тысяч войск. Это стало самым большим столкновением механизированных армий на это время в мировой истории. После понесенных потерь в 50 тысяч человек японцы решили отступить.

Принимая во внимание конфликтную историю непростых русско-японских отношений, японские офицеры в это душное утро 9 августа 1945 года вряд ли сомневались в том, что Советы были намерены захватить все, до чего только могли дотянуться их руки. И японские офицеры в Генштабе знали о том, о чем мир подозревал, но японский народ не имел никакого понятия. Квантунская армия была значительно ослаблена, потому что отсюда японское командование забирало войска и различное вооружение для ведения военных кампаний на других фронтах, так что от ее былой мощи вряд ли что-то осталось. Сообщали даже о том, что на трех солдат приходилась всего одна винтовка. Внешне армия выглядела вполне боеспособной, но под такой ее оболочкой была пустота.

Наиболее пугающей была перспектива, что русские смогут повлиять на мирные переговоры.

В обстановке, когда Советы вели войну и одновременно подписывали Потсдамскую декларацию, все намечаемые в ней сроки оккупации и проведения свободных выборов были абсолютно непредставимы. Ни один японец не мог чувствовать себя в безопасности, если бы контроль над страной отчасти осуществляли Советы. Это означало, что русские стали бы развивать и поддерживать коммунистическое движение в Японии, что красные попытались бы захватить власть, и, с советской помощью, однажды им бы это удалось. Тогда не представляло бы труда аннексировать Японию и сделать ее частью СССР.

Несомненно, Советы в роли оккупантов предприняли бы все возможное в их силах, чтобы полностью подчинить себе японцев. Наиболее тревожным фактором среди множества других была угроза ареста самого императора, так как русские оккупанты имели право арестовать любого человека в любое время. Таким образом, они могли бы расправиться со всей императорской семьей. За одно мгновение они вычеркнули бы из истории 2600 лет «непрерывного» правления, и с уникальной государственностью Японии было бы покончено. Об ином пути, кроме как выполнить условия Потсдама и допустить войска союзников и Советов на территорию Японии, не было и речи.

По мнению армейских офицеров в Генштабе и в военном министерстве выбора не было; оставалось только удвоить усилия, чтобы предотвратить ужасы оккупации. Итак, война до победного конца, применение тактики выжженной земли и партизанская борьба в горах. Это был единственный путь. Многие офицеры служили в Китае, и потому они знали, что, хотя Япония сражалась там восемь лет, она контролировала только крупные города и линии коммуникаций, но не всю страну. То же самое будет и в Японии, когда во власти врага будут только ключевые города, порты и железнодорожные линии. Но никакие оккупационные войска не смогут патрулировать все побережье и удерживать под контролем 80 миллионов японцев, настроенных решительно и хранящих в себе непобедимый дух народа Ямато. Союзники никогда не смогут покорить Японию.

В краснокирпичном здании военно-морского министерства утром 9 августа также шла оживленная дискуссия. Вице-адмирал Дзенсиро Хосина, глава Бюро военных дел министерства, опоры военно-морского флота, узнав о наступлении русских, пришел к выводу, что развитие событий требует сделать окончательный выбор — мир или война. Хосина предоставил слово вице-адмиралу Такадзиро Ониси, заместителю начальника штаба флота.

Ониси был офицером-фанатиком, в заслугу которому ставилась организация «специальных атак» и подготовка летчиков-камикадзе («божественный ветер»), ставших важным фактором войны. Во время боев на Окинаве применяемая Ониси тактика самоубийств стоила американцам жизней многих морских пехотинцев и поврежденных кораблей; ничего похожего до этого в боевой истории американского флота не было.

Начиная со сражений на Филиппинах в конце 1944 года страшное детище Ониси — корпус специальных атак — бросило в бой 665 морских офицеров и 1400 рядовых. Ониси был одним из активных лидеров офицеров флота, не признававших никаких компромиссов.

Хосина, прекрасно осведомленный о взглядах Ониси, хотел знать, как он теперь относится к вступлению русских в войну. «Контролирует ли главное командование военную ситуацию? В зависимости от ответа на этот вопрос мы должны принимать политическое решение. Если командование не уверено в этом, то для Японии нет иного выхода, как только принять Потсдамскую декларацию и закончить войну. Что Вы думаете об этом?»

Ониси отвечал довольно пространно. Он не придал большого значения атомной бомбе и участию русских в войне, обошел вопрос постоянно сокращавшихся морских поставок нефти и бензина. Он только подчеркнул эффективность специальных атак и роль самоубийц как надежного оружия. С убежденностью в своей правоте и самоуверенностью фанатика он сделал вывод, что существовали «большие возможности для победы Японии».

Хосина затем отправился в офис министра флота адмирала Мицумасы Ёнаи. Адмирал сидел, сгорбившись, за рабочим столом. Прежде чем Хосина успел произнести хотя бы слово, Ёнаи поднялся со стула и сказал: «Я прекращаю войну».

Так впервые наметился явный раскол. Некоторые высшие офицеры главного командования флота предпочитали сражаться до конца; министр флота хотел положить конец войне. Это было ярким контрастом шовинистическим настроениям армейской массы. Если бы военный министр сделал заявление, подобно Ёнаи, несомненно, он был бы убит в результате покушения.

Глава 3. Старый новый вождь

Во главе Японии в этот решающий час встал человек честный и, вне всякого сомнения, преданный императору — 77-летний адмирал барон Кантаро Судзуки. Невозможно было сделать более верный выбор в условиях, когда стране предстояло пройти через самые суровые испытания.

Ко времени начала русского наступления Судзуки исполнял обязанности премьер-министра Японии уже в течение четырех месяцев, которые были отмечены катастрофическим падением уровня жизни. Все же правительство еще не признало официально этот факт, и премьера Судзуки часто заставали за чтением Лао-цзы в его кабинете, в то время как его министр иностранных дел упорно пытался поднять флаг перемирия.

1 апреля 1945 года, спустя неделю после падения Иводзимы, союзники начали полномасштабную высадку своих войск на Окинаве. К 5 апреля, сломив слабое сопротивление японцев, был отвоеван надежный плацдарм. В этот день Советский Союз расторг японо-советский пакт о нейтралитете. Также 5 апреля японский премьер генерал Куниаки Койсо подал в отставку.

Вечером этого дня Коити Кидо, лорд-хранитель печати, собрал вместе дзюсинов, то есть высших государственных мужей — бывших премьер-министров и председателя Тайного совета Японии.

Все они, за исключением одного, занимали в прошлом пост премьер-министра, и все, в известном смысле, были неудачниками. Генералу Тодзё, например, не удалось выиграть войну; принц Коноэ был бессилен предотвратить ее. Усилия барона Хиранумы заключить пакт между Японией и Германией потерпели крах; адмирал Окада не мог предотвратить военный мятеж 1936 года; Коки Хирота был неспособен контролировать армию; Рэйдзиро Вакацуки, как он ни старался, не смог ни предотвратить, ни остановить вторжение японской армии в Маньчжурию. Единственным неполитиком среди собравшихся и единственным, кто не занимал в прошлом пост премьера, был возглавлявший Тайный совет барон Судзуки.

Собрав всех этих разных людей, Кидо намеревался получить у них ответ на вопрос, какого кандидата следует назначить премьером вместо только что ушедшего в отставку. Как обычно, Кидо навел необходимые справки, чтобы результаты встречи не стали неожиданностью. Если он не сможет заранее добиться нужного результата игры, то хотя бы надо выложить выигрышную карту.

Лорд-хранитель печати задействовал все свои умения, чтобы адмирал Судзуки стал премьером. Вначале Кидо послал к нему своего секретаря, чтобы выяснить, каких взглядов придерживается адмирал. Затем он обратился к императору и сказал ему, что у него нет никаких возражений против кандидатуры Судзуки. Он также обсудил этот вопрос с тремя из семи дзюсинов, и они рекомендовали на важный пост этого престарелого человека.

Когда пришло время для окончательного утверждения требований, предъявляемых новому премьеру, Тодзё сказал, что новый кабинет должен стать последним. Судзуки поддержал этот тезис, он утверждал, что новое правительство должно выстоять в этой войне, чего бы это ни стоило. «Будущего главу кабинета, — говорил он, — будут считать некомпетентным государственным деятелем, если у него не будет этой решимости».

Во время чайной церемонии государственные деятели обсуждали вопрос, должен ли следующий премьер быть военным на действительной службе, подобно Тодзё и Койсо. Тодзё придерживался мнения, что только военный человек мог одновременно управлять страной и вести войну. Судзуки напомнил, что принц Ито, премьер во время китайско-японской войны в 1894 году, не был военнослужащим и полагал, что военный в данной ситуации не требовался.

Принц Коноэ выдвинул два требования: новый премьер-министр должен пользоваться доверием; он должен иметь незапятнанную репутацию. Его руки должны быть чисты, и его имя не должно ассоциироваться с прошлыми неудачами. Эти принципиальные требования получили поддержку всех собравшихся.

Судзуки утверждал, что дзюсины должны рассматривать управление правительством как общее дело. «Мы должны быть готовы принести себя в жертву государству, принять ответственность на себя и умереть за его величество. Что же касается поста премьер-министра, мне хотелось бы просить принца Коноэ, самого молодого среди нас, занять этот пост, так как работа премьера требует больших физических сил. Кроме того, мы окажем поддержку. Что, если четверо из нас решатся на первое усилие?»

Подобное предложение не приняли Коноэ и Хиранума, которые заявили, что это прямо противоречит только что одобренным принципам. Хиранума высказался в поддержку кандидатуры Судзуки, и его поддержали Коноэ и Вакацуки. Судзуки был потрясен: «Мне всегда представлялось, что участие военных людей в политике обычно приводило к краху страны. Так было с Римской империей, с немецким кайзером, и так закончилась династия Романовых. Для меня просто невозможно участвовать в делах политики. Поэтому прошу меня извинить».

Судзуки знал за собой много других недостатков. Ему было около восьмидесяти, он питал отвращение к политике, был простодушным; он исповедовал даосизм, который проповедовал принцип неделания. Однако если старый моряк думал, что может отказаться от поста, то он ошибался. Все дзюсины во главе с Кидо потребовали от него принять эту должность. Один лишь Тодзё прямо предупредил его: «Если вы не будете достаточно осторожны, весьма возможно, что армия отвернется от вас. Если это произойдет, то кабинет следует немедленно распустить».

«Это крайне серьезно, если в такое время не будет поддержки армии, — ответил Кидо. — Но разве имеются хоть какие-то признаки этого?»

«Я сказал бы, что есть», — отрезал Тодзё. Это была явная угроза, что военные могут выйти из любого правительства, если не смогут его контролировать. Пожалуй, лишь только то правительство, которое было бы представлено как армейскими, так и морскими офицерами, могло удовлетворить военных. Возможно, они предпочли бы военный переворот и введение военного положения.

Лорд-хранитель печати отозвал Судзуки в сторону, в то время как другие дзюсины пошли обедать. «Некоторое время назад вы были настроены решительно против, однако ввиду сложившейся ситуации я призываю вас сформировать кабинет во что бы то ни стало. Извините, что беспокою вас, но вы согласны?»

Судзуки, чувствуя себя как в ловушке, сказал: «Я хотел бы отказаться, поскольку не чувствую в себе уверенности, что выполню эту работу».

Кидо, зная, что Судзуки не поддавался на уговоры и высказывался иногда двусмысленно, продолжал упорно настаивать на своем: «Настоящее положение столь критическое, что я умоляю вас принять великое решение и спасти нацию».

В чем Япония действительно нуждалась в этот отчаянный момент ее истории, так это в современном военном и политическом гении, который смог бы обратить все неудачи в преимущества, можно сказать, в Александре Востока. Вместо этого она поставила у государственного штурвала престарелого моряка, героя войн 1894 и 1904 годов, почетного старца, который уже десять лет был управляющим императорского двора и обер-камергером императора.

Почему был сделан этот выбор? Внутри страны назначение Судзуки было гениальным ходом во многих отношениях. Судзуки уважали в народе как подлинного военного героя.

Престарелый моряк пользовался полным доверием императора. «Судзуки, — говорил Хирохито, — я могу раскрыть свое сердце». Его величество обращался к нему неформально, называя его одзи — дядя.

Были и другие, не столь явные, причины избрания его премьером. Понятно, что он не принадлежал к армейской клике. Тем самым стране и миру посылался сигнал, что сторонники войны до победного конца потерпели поражение. Судзуки был настолько далек от политической борьбы, что твердолобые ура-патриоты и пацифисты были уверены, что у них есть место для маневра. Не имея собственного политического курса, Судзуки, как они полагали, непременно будет колебаться и попадет в зависимость от чужих решений.

Престарелый адмирал не вызывал антагонизма и отторжения, как премьеры генерал Тодзё и генерал Койсо. Тодзё вообще не пользовался популярностью из-за своих авторитарных методов правления. Койсо раздражал армию, двор и народ своими топорными решениями. О Судзуки было известно, что он ведет скромный образ жизни, верен правилам даосизма и что он чужд честолюбия и эгоизма.

Тем не менее существовали и те, кто имел к нему претензии.

«В армейских кругах сомневаются, что в его возрасте он сможет принимать соответствующие эффективные меры в данной ситуации как внутри страны, так и за рубежом, — заявлял важный представитель военного министерства. — Но в настоящее время армия не возражает против его назначения, поскольку известно, что Судзуки пользуется особым доверием императора, и тем самым его премьерство будет благоприятно для армии, если он примет ее предложения. Кроме того, он брат генерала Такао Судзуки, кому армия доверяет».

Одним из первых действий вновь назначенного премьер-министра был телефонный звонок своему другу, бывшему премьеру адмиралу Окаде, который был вне политики вот уже 19 лет и ушел в отставку с флота семь лет назад. Судзуки просил его принять должность военно-морского министра. Окада был озадачен и колебался, и он немедленно отправился в резиденцию премьер-министра, чтобы переговорить с Судзуки.

Нелепость предложения Судзуки была понятна всем. Окада, в бытность свою премьером, вызывал к себе такую ненависть среди крайне правых военных, что в 1936 году они попытались его убить. Он был адмиралом в отставке. На должности военного министра и министра флота могли быть назначены только военные на действительной службе. Явно, что Судзуки не проконсультировался с серыми кардиналами во флоте по этому вопросу (они выступили бы против Окады). Но это было обязательным предварительным условием, если бы он хотел получить их поддержку.

Когда Окада приехал к премьер-министру, его опасения подтвердились. Он обнаружил группу людей, «которые не привыкли делать телефонные звонки», не говоря уже о том, чтобы они имели способность находить свой путь в джунглях политики.

Окада сел и начал говорить с Судзуки как законченный моралист. Было понятно, что старик нуждался в человеке, обладавшем политическим опытом, на которого он мог положиться. Окада порекомендовал молодого человека, который был достаточно компетентен, — Хисацунэ Сакомидзу. Ему было сорок три; он работал секретарем Окады, когда тот был премьером. Сейчас он был начальником отдела банковского страхования в министерстве финансов. Окада мог ручаться за него. И так случилось, что он был его зятем. Судзуки назначил Сакомидзу на должность главного секретаря Кабинета министров — рабочей лошадки.

Окада и Сакомидзу рассказали адмиралу о политических хитростях в деле формирования кабинета, и старик прислушался к их совету. Первым препятствием в этом деле была армия.

Судзуки, формируя свой кабинет, позвонил, как было принято, уходящему военному министру маршалу Сугияме. Он хотел узнать, кого армия может рекомендовать на пост военного министра в новом правительстве. Сам Судзуки предпочитал генерала Корэтику Анами, который был ординарцем императора в то время, когда премьер был камергером его величества. Он близко знал Анами в те дни пятнадцать лет назад, уважал и доверял генералу. Но согласно официальной процедуре было необходимо обратиться к армии с просьбой «назвать» кандидата.

В ожидании этого верхушка армии не только выбрала министра, но и, как обычно, подготовила список условий. До тех пор, пока новый премьер не одобрит условия, выдвинутые генералитетом, назначение военного министра не могло состояться. И конечно же, кабинет без военного министра не мог существовать.

Маршал Сугияма вручил Судзуки список условий, выдвинутых армией:

1. Продолжить войну до конца.

2. Обеспечить унификацию армии и флота.

3. Сплотить нацию для решающей битвы за отечество.

Каждый из этих пунктов вызывал горячие дискуссии в армии. Утверждали, что Судзуки — это японский Бадольо и, подобно итальянскому маршалу, пришел к власти ради того, чтобы добиться заключения мира. Некоторые группы в армии были не против договора о мире, но все выступали против безоговорочной капитуляции, что было равносильно национальному самоубийству. Поэтому первейшей задачей было довести до сведения премьера это всеобщее мнение.

Второй пункт был больной темой для обеих структур. Наследием конца 30-х годов были постоянные трения между армией и флотом в вопросе о доле ограниченного уже и так национального производства, выделяемого на их нужды. Каждый стремился получить больше оружия и самолетов, чтобы нарастить свою мощь. Каждый требовал перераспределения вооружений в свою пользу. Такое соперничество усугубляла неизбежная инфляция, сказывавшаяся на производстве.

Проблема унификации обеих служб проявилась особенно остро с 1940 года, но решение ее особо не продвинулось. Наиболее горячими сторонниками перемен были молодые офицеры Генштаба. Майор Хатанака и подполковник Сиидзаки, например, передали высшему командованию петицию, написанную буквально кровью, которая требовала отставки военного министра Сигиямы, «показавшего неспособность объединить армию и флот».

Третий пункт был включен в список, потому что армия считала неизбежным, что враг вторгнется в страну; поэтому для подготовки к вторжению будет необходимо принять различные законы и распоряжения для создания народной милиции и строительства укрепленных районов.

Судзуки быстро пробежал глазами список, решительно кивнул своей массивной головой и сказал: «Я согласен со всеми этими пунктами». И только тогда армия утвердила кандидатуру Анами на пост военного министра.

В целом большинство японцев разделяло мнение нового военного министра о Судзуки. Анами назвал престарелого адмирала тэйтоку (великий флотоводец) и сказал своим соратникам, что «премьер-министр не такой человек, который обманет народ и навяжет ему мир. Он не из тех, кто, тайно договариваясь о мире, одновременно призывает к войне».

Судзуки родился в 1867 году, в последний год феодальной эры Японии, когда произошла Реставрация Мэйдзи, которая модернизировала страну. Небольшая политическая должность его отца была ликвидирована в ходе перемен, и семья из одиннадцати человек переехала сначала в Токио, затем — в небольшой провинциальный город, где мальчик получил начальное образование. Он убедил своих родителей позволить ему поступить в военно-морское подготовительное училище, а после окончания его он был принят в военно-морскую академию.

Он командовал торпедным катером в Китайской войне (1894–1895) — и был награжден медалью за храбрость, проявленную им во время потопления китайского военного судна и спасения японского корабля и его команды. Он снискал заслуженную славу; ему была дана увольнительная, он отправился домой, женился и поступил в военно-морской колледж. Спустя время флотское командование направило его в Германию для получения там военно-морского образования. В течение двух лет он много путешествовал. В Русско-японскую войну он был назначен капитаном крейсера, когда русский балтийский флот был разгромлен в Цусимском сражении. Корабль Судзуки потопил два вражеских судна.

Судзуки занимал высшие посты в японском флоте: командующий Объединенным флотом; начальник Генерального штаба Императорского флота; военный советник его величества. В 1929 году он был назначен обер-камергером императорского двора. Его настойчивые усилия убедить горячие головы на флоте начать считаться с желаниями его величества во время проведения Лондонской морской конференции обратили на него внимание многих политиков. 26 февраля 1936 года он оказался лицом к лицу с ослепленными яростью молодыми военными фанатиками. Убийцы выстрелили в него четыре раза, но ему удалось выжить. Этот мятеж военных, продолжавшийся недолго, известен в японской истории как Инцидент 26 февраля.

Старый адмирал и несколько других государственных деятелей были названы мятежниками «ложными советниками» императора и стали целью покушений. Обер-камергер был известен своими высказываниями, что военные должны держаться вне политики; он был близок к императору, и к тому же он поддержал некоторые ограничения в области военно-морских вооружений.

В 1940 году этот «бывший морской офицер» был назначен заместителем главы Тайного совета Японии, а в августе 1944 года возглавил его, тем самым став одним из дзюсинов. Соглашаясь стать премьером, он знал, что рискует головой. Перспективы для него и его кабинета были мрачными: если союзники не объявят их военными преступниками, то обвинение будет выдвинуто со стороны недовольных «патриотов с двойным дном». Некоторые из сотрудников Судзуки испытали на себе гнев с обоих направлений. И старик вторично стал мишенью убийц.

Главной целью администрации Судзуки было завершить войну. Это было необходимо сделать. Император желал ее быстрейшего окончания. Влиятельные люди в бизнесе и аристократия видели единственную альтернативу полному краху. Народ тоже уже устал от беспрерывных, практически беспрепятственных бомбардировок, от продовольственного снабжения на грани выживания и прочих лишений. С армией все обстояло по-иному. Военные вели себя так, как будто победа была все еще возможна, и готовы были воевать еще десять или даже двадцать лет. И в качестве поддержки армия имела пять миллионов солдат.

В этих обстоятельствах временами философия даосизма даже поддерживала Судзуки. Но она также имела большие недостатки. Его вера в то, что можно общаться без слов, была по-своему замечательной, но разочаровывающей. Он был не одинок в подобном подходе. Так, император, наделяя Судзуки полномочиями премьер-министра, ничего не сказал о ключевом предмете. И Судзуки тоже не задал вопрос. Почему?

«Я понимал чувства Судзуки с самого первого дня его назначения, — скажет позднее Хирохито, — и я также был убежден, что Судзуки понимает мои чувства. Поэтому я не торопился тогда высказать свое пожелание о необходимости мира». Это было одной стороной происходивших событий. Другой аспект заключался в том, что каждый раз, когда император высказывал свои идеи, они интерпретировались искаженно его подчиненными, что приводило к досадным ситуациям. В этот раз его величество был убежден, что подобные утечки могли угрожать возможности добиться мира.

Судзуки понимал причину своих колебаний. «Когда неожиданно мне выпала такая судьба, — вспоминал старый политик позднее, — моим первым побуждением было закончить войну как можно скорее. Потому что я мог понимать все, о чем думает император, когда я встретился с ним сразу после моего назначения. Я понял, что он искренне хочет окончания войны и восстановления мира, даже если ничего не сказал мне об этом. Однако я не мог никого поставить об этом в известность, потому что, если хотя бы один человек узнал, что у меня есть такое намерение, это вызвало бы такое волнение, которое могло бы привести к бунту. Так что я не рассказал о моих чувствах даже Сакомидзу. Я просто ждал подходящей возможности, чтобы положить конец войне».

Итак, несмотря на то что целью премьера было добиться капитуляции, его первое обращение к согражданам оказалось призывом к решающей битве до конца, каким бы горьким он ни был. «Войну нужно продолжать, — призывал он, — и ее не остановит моя смерть».

В обращении к парламенту он назвал основные наиболее актуальные задачи Японии: «Нынешняя война, война за освобождение Азии, имеет целью нарушить планы наших врагов, Соединенных Штатов и Великобритании, обратить азиатские страны в своих рабов. Мы должны понять, что не только навсегда будет покончено со свободой различных наций в Восточной Азии, но и со справедливостью в мире, если мы потерпим поражение в этой войне…

В основе политики для Восточной Азии и мира лежит намерение создать эффективную систему безопасности для различных стран, защищающую их от угроз вторжения, и гарантировать им сосуществование и процветание в соответствие с принципами политического равенства, экономического сотрудничества и уважения культуры каждой страны».

Он также указал на основное препятствие на пути переговоров о капитуляции: «Народ Японии — верный слуга императорского трона. Японцы утратят смысл своего существования, если умалится роль национального государства [императорской системы правления]. Безоговорочная капитуляция, предложенная врагом, равносильна смерти всего стомиллионного народа Японии. У нас нет иного выхода, кроме как сражаться».

Затем он обрисовал в общих чертах главную задачу, стоявшую перед нацией, заявив следующее: «Если наше отечество станет полем битвы, то у нас будет более выгодная позиция и военные сплотятся в борьбе с врагом. У нас не будет проблем с передислокацией большого количества войск в любое важное для обороны место и с их снабжением. Боевые действия будут иметь иной характер в отличие от сражений, имевших место на островах Тихого океана. Мы сможем уничтожать вражеские силы. На этом этапе активной войны не будут гарантированы достаточные поставки продовольствия. Могут также быть нарушены пути снабжения. Более того, доставка боеприпасов будет затруднена… Откровенно говоря, нам надо будет приложить большие усилия в будущем. Основываясь на оценке внутреннего положения во вражеских странах и современного сложного международного положения, не могу не сказать, что кратчайший путь к нашей победе — это довести эту войну до конца.

Судзуки был мастером в софистике. Объясняя поражение в битве за Иводзиму, он выразился так: «Мы никогда не сможем представить себе, какой фатальный удар по психике врага нанес боевой дух японских солдат на Иводзиме и Окинаве. Если мы сравним этот шок, перенесенный противником, с нашими потерями на островах, мы можем сделать вывод — мы далеки от поражения в этой войне».

Его публичные заявления говорили только о необходимости продолжать войну. Но это было всего лишь поверхностным восприятием его намерений. Все объясняется тем, что бывший военный моряк следовал обычной японской практике харагэй («хара» означает «живот», «гэй» — «искусство»). По представлениям японцев, именно в области живота расположен источник духовной силы человека, и люди могут общаться, не прибегая к словам. Слова выступлений менее значимы, чем общий контекст его заявлений. В действительности они могут быть диаметрально противоположны подлинным намерениям оратора. Это исторически важный факт, свидетельствующий о древнем искусстве ведения беседы в Японии, традиция которого уходит в прошлое.

В Японии господствовал особый образ жизни. Семейная жизнь протекала в ограниченном перенаселенном пространстве, поэтому практически не существовало понятия «частная жизнь», не говоря уже об отдельных комнатах для каждого члена семьи. Один известный современный японский архитектор утверждает, что единственным убежищем для человека в доме была туалетная комната (бэндзё), где можно было выплакаться, дать выход своему отчаянию и своим самым интимным чувствам.

К тому же из-за конструктивных особенностей японских домов — тонких бумажных раздвижных стен — любое произнесенное слово можно было легко услышать. И неизвестно, кто мог подслушивать. Это также было стимулом к «общению без слов» вместо вербального общения.

Судзуки, находясь под мощным давлением непреклонной оппозиции военных, но продолжая следовать своему курсу на скорейшее окончание войны, был вынужден прибегать к тактике харагэй, надеясь на лучшее.

Однако принимать участие в политических схватках и спорах было не в его характере. Исповедующий учение о дао, последователь китайского философа Лао-цзы, он часто погружался в чтение его трудов за своим рабочим столом в премьерском кабинете. Дома Судзуки любил в одиночестве раскладывать пасьянс, но на работе его преданными компаньонами были книги по истории, мемуары и труды даосизма.

Хисацунэ Сакомидзу, секретарь премьера, часто находил его за рабочим столом за чтением Чжуан-цзы; он жадно поглощал текст, при этом его кустистые брови приподнимались, а подбородок вытягивался вперед. Чжуан-цзы был известен теорией, что счастье можно достичь только при условии свободного развития человеческой натуры и что лучший способ управлять — это не участвовать в управлении.

Судзуки постоянно пополнял свою библиотеку, в которой насчитывалось более 20 тысяч томов, он часами просиживал над ними, раздумывая над философскими умозаключениями, над тем, что, в частности, бездеятельность более сильна, чем деятельность.

Это было серьезной проблемой: двор и Кабинет министров не были уверены, где он в данную минуту находится. В то время как он колебался, Японию ровняли с землей.

Поле зрения Судзуки практически закрывало одно препятствие — активная оппозиция экстремистов в армии и на флоте. Кидо и Того предпринимали попытки провести старого адмирала мимо этой грозившей ему опасности. Но каждый раз, когда они направляли его на верный путь, военный министр и его сподвижники снова блокировали его. Теперь, когда русские перешли в наступление, настало время положить Лао-цзы на полку и сосредоточиться на Потсдамской декларации.

Глава 4. «Большая шестерка»

Высший совет по руководству войной был «внутренним кабинетом», в который входили премьер-министр, военный министр и министр флота, министр иностранных дел, начальники штабов армии и флота. Эти люди составляли «Большую шестерку». Высший совет по руководству войной не обладал конституционной санкцией; у него было право только консультировать и давать советы, исполнительной власти у него не было. Но в связи с тем, что концентрация власти в нем была настолько высокой, его решения имели большую силу. Когда проходили заседания Высшего совета по руководству войной, Япония принимала положение «смирно».

Высший совет являлся в действительности судом шести персон, который решал судьбу Японии и имел также влияние на жизни миллионов людей во всем мире. Влияние, конечно, не было прямым, поскольку это было бы не по-японски. Кабинет министров, а не Высший совет обладал законной властью и действовал в интересах нации, но «центр тяжести» находился в Высшем совете, и его решения неизбежно влияли на весь кабинет.

К 9 августа члены Высшего совета уже прекрасно знали мнение друг друга. Они встречались все чаще, и их совещания становились все более продолжительными, по мере того как возрастало давление противника. И хотя проходили бесконечные часы в обсуждениях, каким образом можно закончить войну, но оставались нерешенными еще многие существенные вопросы, в то время как возможность действовать катастрофически резко сузилась.

Министр иностранных дел Сигэнори Того, шестидесяти двух лет, был вторым кандидатом, избранным Судзуки на этот пост. Кидо, хранитель печати, предложил оставить министром иностранных дел Сигэмицу из предыдущего кабинета Койсо. Но Койсо наложил на это решение вето.

Адмирал Окада рекомендовал Того. Кидо поддержал это предложение, и его секретарь объяснил причину этого: «С войной было невозможно покончить внутри страны, это мог сделать только министр иностранных дел, имевший необычайные способности и готовый ради этого рисковать своей жизнью… не существовало более достойного кандидата, чем Того».

Судзуки нашел Того в курортном городе Каруидзава, где тот вел «сельский» образ жизни почти все то время после своего внезапного ухода в отставку с поста министра иностранных дел в правительстве Тодзё в сентябре 1942 года. Того сел на ближайший поезд в Токио и 7 апреля в 10.30 вечера встретился с Судзуки. Им предстояло выяснить, смогут ли они проводить совместный политический курс, управляя страной.

Того спросил Судзуки, что он думает о перспективах войны. Премьер ответил: «Я думаю, что мы сможем продержаться два или три года». Того просто вскинул руками.

«Современная война, — сказал он старому адмиралу, — зависит в основном от сырья и производства. Поэтому Япония вряд ли сможет продолжать войну даже в течение года». Того посчитал, что они вряд ли смогут сотрудничать, имея столь разные взгляды. Он поблагодарил Судзуки и отказался от предложения.

Однако на следующий день явились несколько важных просителей, среди которых были адмирал Окада, секретарь Кидо Сакомидзу, два бывших высокопоставленных сотрудника Того в министерстве, которые настоятельно попросили Того принять пост. Они сказали, что Судзуки пока не мог говорить о мире из-за возможных неожиданных последствиях, но Того мог бы помочь старому адмиралу окончательно определиться с вопросом и выработать соответствующую политику. Кидо сообщил по секрету, что император желает окончания войны, а он, Кидо, настоятельно просит Того принять предложение.

Того встретился с Судзуки еще один раз, и в этот раз старый моряк сказал: «Что касается перспектив войны, ваше мнение меня полностью удовлетворяет, а что касается дипломатии, то вы получаете свободу действий». При этом условии Того согласился занять пост.

«Министр иностранных дел Того был человеком неразговорчивым, бесстрастным и абсолютно лишенным личного обаяния», — писал премьер-министр послевоенного времени Сигэру Ёсида.

Человек настойчивый, обладавший западным образом мышления, Того послужил Японии как в начале, так и в конце войны. Именно он, будучи министром иностранных дел в кабинете Тодзё в 1941 году, вел длительные, продолжавшиеся несколько недель переговоры с американцами, которые закончились тем, что японский посол передал Государственному секретарю США Халлу послание за полчаса до атаки на Пёрл-Харбор.

При описании внешности Того первое определение, что приходит на ум, — внушительный. Его голову венчала копна волос серовато-стального цвета, под носом с широкими крыльями торчала щетка усов. Рот часто кривила то презрительная усмешка, то гримаса. На больших ушах торчали дужки огромных очков с черной оправой, которые так любили обыгрывать военные карикатуристы союзников. За круглыми стеклами очков скрывались глаза, напоминавшие собой лежачие запятые, подпираемые широкими скулами. Что касается одежды, Того был щеголем, предпочитая строгие костюмы и рубашки в полоску с французскими манжетами и платками в кармане, гармонировавшими с галстуками. С его лица не сходило выражение, которое прямо спрашивало: «Что вы хотите? Почему вы отнимаете у меня время? Вы закончили?»

Того имел такой устрашающий вид, что его подчиненные разбегались в стороны, только завидев подходившего начальника. В конце войны он сильно расстраивался, что никто из работников министерства не предлагал сражаться до последнего. Возможно, это было следствием его внушавшего страх отношения к людям. Отстраненность Того от своих сотрудников объяснялась отчасти его манерой получать информацию об их мыслях и намерениях. Он просил свою дочь Исе сообщать ему, что думают ее муж (секретарь Того) и его коллеги в министерстве иностранных дел по тому или иному вопросу.

Того готовился к карьере дипломата и получил классическое образование. Он специализировался на немецкой литературе в Токийском императорском университете, откуда обычно для многих студентов начинался путь в министерство иностранных дел. Во время Первой мировой войны он находился на дипломатической работе в Швейцарии и был младшим членом делегации Японии в Версале. Затем он был направлен в Германию, чтобы наблюдать за тем, как выполняются и какие последствия имеют условия мирного договора. Бедствия войны оставили в его душе неизгладимый след.

В 20-х годах Того был первым секретарем японского посольства в Вашингтоне на протяжении четырех лет. Пробыв в Германии некоторое время, он становится начальником одного из отделов в министерстве иностранных дел. Там он подготовил документ, касавшийся долгосрочных отношений Японии с Россией, которые он считал очень важными, вторыми по значению после Китая.

В японской прессе его назвали закулисным стратегом, работавшим для двух японских министров иностранных дел в 30-х годах, которые изменили либеральному подходу 20-х в своей политике. О нем начали говорить как о главе «традиционного курса» в министерстве иностранных дел.

По иронии судьбы, в 1937 году он был назначен послом его величества в нацистскую Германию. По складу характера и философским взглядам он был полной противоположностью нацистов, командировка в Берлин поклонника Шиллера и Гёте закончилась колоссальным провалом. Он был в плохих отношениях с Риббентропом, немецким министром иностранных дел, и другими официальными лицами нацистов. «Япония не может вести серьезных переговоров с такими выскочками, как Гитлер», — заявил он однажды.

Если Того и имел какие-то иллюзии относительно некоторых сигналов, подаваемых в Японии, его берлинский опыт покончил с ними полностью. Генерал Осима, японский военный атташе, игнорировал выполнение протокола и вел секретные переговоры с Риббентропом с целью преобразовать Антикомминтерновский пакт, договор между Германией и Японией, в полноценный военный союз. Осима докладывал военным в Японии, а не министерству иностранных дел. Генерал намеренно игнорировал японского посла и держал его в неведении относительно ведущихся переговоров. Нацисты общались не с дипломатами, а напрямую с Осимой, поддерживая сотрудничество с Японией. Неудивительно, что японские журналисты в Берлине время от времени обнаруживали посла сидящим в одиночестве и пьющим всю ночь, бормочущим, что «представители держав Оси не могут понимать дипломатию».

После десяти месяцев пребывания в Берлине Того был назначен послом Японии в Советский Союз. Генерал Осима занял его место в Берлине и получил свободу действий. Того уехал из немецкой столицы спустя месяц после Мюнхена, и он чувствовал себя так, «как будто я бежал, спасая свою жизнь, от пожара».

Несмотря на то что условия жизни в Москве напоминали домашний арест, Того не чувствовал себя подавленным.

Он провел кропотливую подготовительную работу и составил проект советско-японского Пакта о нейтралитете, который был подписан в 1940 году. Его пребывание и деятельность в Москве были счастливыми и плодотворными, что вызвало восхищение у русских. Молотов, не часто произносивший комплименты, похвалил Того: «В моей публичной жизни уже давно я не встречал такого человека, который так искренне, как господин Того, отстаивал бы то, что он считает для себя правым. Я уважаю господина Того не только как известного дипломата и государственного деятеля, но и как человека».

Мацуока, подобно внезапно налетевшему урагану, выбросил Того с его московского поста, оставив на мели и десятки других успешных работников министерства иностранных дел. Новый министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока просто уволил каждого, кто не проявлял должного рвения в поддержке нового мирового альянса — ось Рим — Берлин — Токио. Того отказался подать в отставку, потому что он считал, что это будет «поощрением политики Мацуоки», и он остался в штате как посол, не получивший назначения.

Когда генерал Хидэки Тодзё стал премьер-министром Японии в октябре 1941 года, он предложил Того стать министром иностранных дел в его кабинете. Действия Того в предвоенное время все еще вызывают разноречивые оценки. Есть те, кто верит, что решимость Того закончить войну в 1945 году проистекала из чувства вины, когда он стал соучастником возникновения конфликта и нарушил правила официального объявления войны.

В любом случае Того вскоре скрестил мечи с Тодзё и подал в отставку, когда генералу удалось подорвать власть Того. Начиная с этого времени вплоть до телефонного звонка Судзуки: Того детально изучил историю поражения, что было занятием крайне тяжелым. Он сосредоточил свое внимание на событиях в Германии и России после Первой мировой войны и пришел к следующим заключениям: «Моральный дух людей высок в начале войны и сохраняется таким, пока события развиваются благоприятно. Недовольство начинается при нехватке продовольствия, одежды и топлива. Если не предпринимать никаких мер, то в условиях, когда близится поражение, все ведет к политической и социальной революции. На этом этапе все еще сохраняющиеся остатки феодальных обычаев, институтов и прав претерпевают сильное ограничение и власть простого народа все больше крепнет».

Того полагал, что Японию 1945 году можно сравнивать с Германией 1918 года. Итак, для того чтобы сохранить императорскую систему власти, по мнению Того, крайне необходимо достичь мира как можно раньше. Это было величайшим вызовом.

Генерал Ёсидзиро Умэдзу, шестидесяти трех лет, был начштаба армии и членом Высшего совета по руководству войной. Именно ему подчинялись 5 миллионов человек в сражавшейся армии, и он издавал все приказы и директивы. Он был энергичным, преданным своему делу армейским генералом, известным своими умеренными взглядами.

Умэдзу в обычных обстоятельствах не производил впечатления боевого генерала. Он был приземистого роста, с длинными руками; одет в мятый мундир, свободно висевший на его щуплом теле. Движения его были замедлены, и только живые бегающие глаза выделялись на бесстрастном лице. Седые волосы были коротко подстрижены; нос большой и прямой. Обычно он сидел откинув голову назад, и немного отрешенная улыбка кривила его губы. Рот его был приоткрыт, как будто он хотел сделать какое-то заявление, которое можно было ожидать, скорее, от гражданского лица; его речи не хватало энергии Тодзё и эмоций Анами.

Хотя карьера Умэдзу началась с Порт-Артура в 1905 году, где он сражался отважно, своему успеху он был обязан больше административным способностям, чем боевым подвигам. В 20-х годах он был приписан к Генеральному штабу для работы над ключевыми вопросами национальной обороны, идеологической подготовки населения к войне, и в частности над военными планами против Маньчжурии и Китая.

После Маньчжурского инцидента, закончившегося учреждением марионеточного государства Маньчжоу-Го, Умэдзу был награжден за военные заслуги орденом Восходящего солнца и орденом Священного сокровища 1-го класса.

В 1935 году Умэдзу снова попал в центр внимания общественности. В 1934 году генерал возглавил Гарнизонную армию в Китае. Весной следующего года два прояпонских китайских журналиста были убиты неизвестно кем на японской территории Тяньцзинь. Умэдзу послал своего начальника штаба в ставку китайского генерала Хэ Инциня с ультиматумом, в котором говорилось: «Это были явно провокационные действия, и Япония потребовала, чтобы командующий китайскими вооруженными силами был сменен, а военная полиция и местные политические организации были выведены из провинции Хэбэй». Гоминьдан удовлетворил немедленно эти требования.

Однако неделю спустя Умэдзу снова послал нарочного к генералу Хэ Инциню, требуя от него прекращения «антияпонской деятельности» и угрожая военными действиями в случае его отказа. Для того чтобы усилить давление, Умэдзу отменил регулярную ротацию японских войск ввиду «критической ситуации».

К 10 июня китайцы уступили, и было заключено Соглашение Умэдзу — Хэ Инциня. Так оно было названо в Японии. В японской прессе писали, что действия генерала приведут «к тому, что провинция Хэбэй получит автономию». В действительности японцы захватили территорию в 200 тысяч квадратных километров с населением в несколько миллионов человек. Тот факт, что Умэдзу в столь короткое время, сэкономив ресурсы и сохранив жизни солдат, добился таких успехов, обеспечил ему известность, если не популярность. Крайне правые, конечно, были недовольны тем, что он не захватил больше. Но контраст с Маньчжурским инцидентом, стоившим слишком дорого, был поразительным.

На следующий год произошел Инцидент 26 февраля, когда армейские и флотские экстремисты убили ряд выдающихся политиков и захватили правительство, Умэдзу был командиром 2-й дивизии, расквартированной в провинциальном городе. Он немедленно сообщил по телеграфу военному министру, что осуждает мятежников, потребовав принятия строгих мер, которые могли бы предотвратить любую попытку его повторения. Это было новым явлением в армии, чьи командиры были склонны смотреть на убийц в форме как на бойскаутов, которые моментально освобождались от судебного преследования. Умэдзу был выбран, чтобы помочь навести порядок в армии и восстановить дисциплину и доверие общества. Сильный человек, генерал Тэраути, став военным министром, «встряхнул» армию. Его заместитель Умэдзу почти немедленно отдал приказ, что армия должна находиться вне политики и только исполнять свой воинский долг. Это было подобно попытке изменить природу льва, убрав сырое мясо из его рациона.

Другие меры были более эффективными. Часть высокопоставленных офицеров, которых подозревали в поддержке путча, если не в его организации, ушли в отставку. Заместитель министра отверг план правых собрать средства для вдов армейских офицеров, казненных за участие в заговоре 26 февраля. Он шокировал сторонников крайне правых взглядов, запретив использовать политический лозунг «Хакко итиу» («Восемь углов мира под одной крышей») в приказах и инструкциях, потому что он может быть понят как свидетельство готовности бороться за господство над миром.

Заместитель министра мог распоряжаться специальными армейскими фондами. Эти секретные ресурсы были неподотчетны любому другому государственному агентству или министру. Они были мелкой наличностью армии. Откуда поступали суммы и на что они расходовались, знали только высшие офицеры. Деньги использовались свободно для финансирования прессы, политиков, провокаторов и шпионов. Умэдзу резко сократил расходы на политические кампании и организацию развлекательных мероприятий, ограничил разовые выплаты правым политикам и группам. Неудивительно, что его начали критиковать в прессе. Были продолжены некоторые научные исследования, но генерал сократил расходы на эти цели на две трети от общей суммы. Он обосновывал подобные действия тем, что важно было не допустить превратного истолкования намерений армии, особенно в политике, и не дать втянуть ее в политические споры. Все эти попытки Умэдзу были равносильны тому, как если бы он попытался дать обсохнуть пловцу, не позволяя тому выйти из воды.

Среди прочего, Умэдзу, с помощью начальника штаба армии Сигиямы, все-таки удалось укрепить воинскую дисциплину. Он был одним из пяти армейских лидеров, которые приняли национальный план подготовки к войне с Китаем, Великобританией, Советским Союзом и США. План предусматривал также развитие всеобщего сотрудничества между Японией и Германией. Впоследствии генерал был награжден за участие в разработке и принятии Антикомминтерновского пакта с Германией.

Умэдзу был сторонником войны с Китаем, которая началась со спровоцированного Японией инцидента на мосту Марко Поло близ Пекина в 1937 году. Имеются надежные свидетельства, что Умэдзу знал все о Второй японо-китайской войне, от первоначальных планов до их исполнения. Но когда японские войска совершили зверства во время боев за Нанкин, Умэдзу отозвал из Китая двух дивизионных командиров (один из них был принцем) и тысячи резервистов, чем вызвал гнев у крайне правых армейских офицеров. Советник сообщил принцу Коноэ, тогдашнему премьер-министру, что среди японских войск в Китае неприятие Умэдзу было столь велико, что он опасается, как бы военные не попытались убить ненавистного им генерала. Три месяца спустя Умэдзу был отозван и назначен командующим Первой армией в Китае на фронте. Генерал был рассержен и обвинил принца Коноэ, что он не поддерживает его «напряженных усилий по восстановлению воинской дисциплины».

На этом этапе войны Умэдзу и Сигияма оказали поддержку начштаба Квантунской армии генерал-лейтенанту Хидэки Тодзё. Умэдзу даже выплатил ему 13 апреля 1938 года 700 тысяч йен из секретного фонда. Когда премьер-министр Коноэ захотел снять Сигияму и Умэдзу со своих постов, они оба рекомендовали генерала Тодзё на смену Умэдзу. Он смог бы соблюдать их интересы, пока они не вернутся к власти. Их рекомендация поставила Тодзё на конвейер, ведущий к премьерству.

Весной 1939 года Квантунская армия атаковала советские войска во Внешней Монголии у одинокого поста Номонган.

В этой пустынной местности японцы потеряли около 52 тысяч солдат, советские войска — около 10 тысяч, прежде чем Того и Молотов в Москве договорились о прекращении огня. Но Генеральный штаб армии в Токио был бессилен отдать приказ о приостановке боевых действий, потому что на кону стояла честь Квантунской армии, и ее командующий не слушался ничьих приказов. Оставался единственный выход — сменить командующего.

Как правило, этот престижный пост переходил к самому старшему японскому генералу; это была прерогатива армии. Это касалось всей Маньчжурии и нескольких китайских провинций.

7 сентября 1939 года Умэдзу был назначен командующим Квантунской армией, и он сразу же прекратил боевые действия. Мир наступил 16 сентября. Генерал близко познакомился с Того, пока они, действуя сообща, улаживали все вопросы и учреждали пограничную комиссию.

Обе страны вздохнули с облегчением. Потому что для Японии цена авантюры в Номонгане была слишком высока, а Россия оказалась в ситуации, когда Гитлер напал 1 сентября на Польшу, и советское руководство не было уверено в том, признают ли нацисты русские границы, когда, если такое случится, они выйдут на них.

На протяжении почти пяти лет Умэдзу был командующим Квантунской армии и послом его величества в Маньчжоу-Го. В действительности Умэдзу управлял территорией в более чем 1 миллион квадратных километров с населением 80 миллионов человек (почти равнялось количеству жителей Японии) и значительными природными ресурсами.

Это не было для Умэдзу временем праздного отдыха. Он совершенствовал организацию Квантунской армии, в два раза увеличил численность ее личного состава и готовился к большому наступлению на Советский Союз. В своем штабе он образовал 5-ю секцию во главе с генерал-лейтенантом Сумихисой Икэдой, которая разрабатывала планы оккупационного режима на советской территории. Она занималась подготовкой диверсантов и боевых групп для действий в тылу советских войск, готовила переводчиков с русского языка и административный персонал для управления захваченными землями. Вторжение было намечено на середину 1941 года.

Умэдзу заявил своим штабным офицерам, что Японии не следует вступать в войну с США даже при самых крайних обстоятельствах. От его внимания не ускользнул, конечно, тот факт, что силы Советов оказались скованными, когда они вступили 22 июня 1941 года в смертельную схватку с нацистами. Время было самое подходящее для Японии нанести удар по Сибири.

К концу 1941 года Генеральный штаб информировал Умэдзу, что страна готовится к войне с Соединенными Штатами, и подчеркнул, что Квантунская армия не должна предпринимать никаких действий против СССР. Когда в декабре разразилась Тихоокеанская война, Умэдзу распрощался со своими мечтами стать властителем Советской Сибири и Приморских провинций. Планы вторжения были отложены в долгий ящик.

Однако у генерала были свои достижения. Он решил проблему безработицы, объявив о введении в 1941 году в Маньчжурии обязательной трудовой повинности. Удача сопутствовала ему в геополитике: поощрялась иммиграция японцев в Маньчжурию, а земли местного населения подлежали конфискации, или же их забирали с выплатой символической компенсации. И Умэдзу достиг успехов в сельском хозяйстве и бизнесе: доходы от продажи опиума выросли до 110 миллионов йен в год в 1943 году в сравнении с жалкими 20 миллионами в 1936 году.

Умэдзу был намерен и дальше исполнять свои обязанности в Маньчжурии, когда в середине 1944 года был получен приказ явиться в Генштаб и возглавить его. Тодзё не забыл о нем. Умэдзу так говорил генералу Икэде: «Так как с самого начала я был против войны с США, мне крайне не хотелось бы принять новое назначение. Более того, война складывается не в нашу пользу. В качестве начальника штаба я не могу предпринять никаких мер… Необходимо закончить эту войну как можно скорее. Для этого потребуются усилия дипломатов».

Никогда генерал не оказывался в более тяжелом положении. Хотя он не мог предвидеть этого, но все его действия теперь вели его необратимо на палубу линкора США «Миссури».

Боевым соратником Умэдзу в Высшем совете по руководству войной был храбрый генерал Корэтика Анами, пятидесяти восьми лет, военный министр. Без всякого сомнения, один из наиболее популярных офицеров в армии. Анами не был ни интеллектуалом, ни штабистом, ни политиком. В действительности все сложилось так, что у него не было связей с политиками; не был он главарем «военной группировки», хотя и получил широкую поддержку на посту военного министра.

Генерал был сыном прокурора в Такэта, префектуре Оита, расположенной на самом южном из основных островов Японии — Кюсю. Он получил общее образование и военное воспитание. Анами был образцовым примером современного самурая. Целеустремленный, непоколебимо преданный, обладатель традиционных воинских навыков и умений, он был прям, как пагода, а торс его был сложен как у борца сумо. Выглядел он безукоризненно; его сапоги были начищены до блеска, а самурайский искривленный меч он носил легко, как будто он стал частью его самого, продолжением его руки.

У него было широкое лицо с высоким лбом; в усах, по форме напоминавших силуэт горы Фудзи, пробивалась седина. Разрез глаз был узким, нос широким; казалось, его большие уши как будто постоянно к чему-то прислушивались.

Древние предания рассказывали о предках Анами, отважно сражавшихся с монголами в XIII веке в Японии. Следуя примеру своих предков, храбрых воинов, военный министр стремился во всем быть истинным самураем.

Он занимался кэндо; для него это был религиозный обряд. Анами достиг пятого уровня в кэндо. Его шурин Такэсита часто пропускал убийственные удары по своей голове, участвуя в тренировках с ловким генералом, старшим его на двадцать лет.

До последнего дня Анами также практиковался в стрельбе из японского лука, прекрасного оружия, высотой в семь футов. Каждое утро он выходил в сад своей официальной резиденции и выпускал стрелы в соломенную мишень. Это успокаивало его. Когда ему удавалось положить пять стрел ровно в цель, он считал, что теперь его нервы в порядке и можно приступать к ежедневной работе — обязательным встречам с политиками и государственными деятелями, прежде чем его секретарь полковник Хаяси заходил за ним в 7:45, чтобы отвезти его в военное министерство. Его рабочий день в министерстве заканчивался около 16:00. После возвращения в свою резиденцию Анами вновь брал лук, выходил в сад и «успокаивал себя», полностью сосредотачиваясь на древнем спорте. Даже когда генерал был боевым командиром в джунглях Новой Гвинеи в 1944 году, приезжавшие из штаба офицеры удивлялись, наблюдая, как он стреляет из лука в тропическом лесу; так он поддерживал самодисциплину.

То же касалось и его прямой осанки. «Прямой позвоночник полезен для здоровья», — говорил он обычно. В более спокойные времена он часто посещал сеансы дзэн, когда группа людей собиралась рано утром или поздно вечером в определенном месте и, приняв ту или иную позу, молча сидела, медитируя, в течение получаса или около того.

Как истинный самурай, Анами высоко ценил поэзию. Хотя его отец умер, когда он еще был ребенком, его мать дожила до 96 лет. Два месяца спустя после ее смерти в 1943 году Анами получил чин полного генерала. Он писал в старинном поэтическом жанре вака по этому поводу:

Прекрасный цветок расцветает на могиле, но слишком поздно.

Его цветение я хотел подарить своим родителям еще при их жизни.

У Анами было традиционное для Востока отношение верного сына к своим родителям. Однако в воспитание своих детей он не вмешивался. «Если родители добры к своим детям, — объяснял он, — они будут почтительны к старшим. Это вопрос взаимоотношений между ними. Это то же самое, что и отношения между старшими и младшими офицерами. Если офицер относится к младшему по званию с симпатией и как требуют его обязанности и способствует его продвижению по службе, то, естественно, он будет верно служить и много трудиться».

Общительный и энергичный, Анами умел найти общий язык с младшими офицерами. Он был сердечен и добр, никогда не повышал голоса в разговоре и умел слушать собеседника. В его ведомстве карьера и репутация любого человека основывалась на его способностях. В новогодний праздник его младшие офицеры толпами приходили к нему домой с поздравлениями, и он обычно произносил тост отдельно в честь каждого из всех 50 или 60 собравшихся гостей. Ему нравились мужские компании, но когда он выпивал, то знал свою норму. На вечеринках Анами обычно пел и танцевал. Он был известен как прекрасный рассказчик.

В его карьере были взлеты и падения. Когда его назначили заместителем военного министра в 1940 году, зависимая пресса сообщала: «Анами был яркой личностью, его считали одаренным ребенком еще в детстве… Во время его учебы в Военной академии и Военном штабном училище он был студентом-отличником».

В действительности коллеги не считали Анами гением. Он дважды провалился на вступительных экзаменах в Армейское военное училище, прежде чем смог поступить. Его оценки в военных школах были удовлетворительными, но никак не свидетельствовали о его гениальности.

Четыре года спустя после того, как ему присвоили звание младшего лейтенанта, Анами получил назначение в пехотный полк. Там он познакомился с сослуживцем-офицером, родом из его родной префектуры Оита. Это была встреча, которая определила его судьбу. Молодой офицер, лейтенант Ёсидзиро Умэдзу, прозванный в среде военного начальства «пришельцем», подавал большие надежды. С того времени их жизненные пути переплелись. Их взлеты и падения были синхронными, было ли это случайностью или предопределением, неизвестно. И в конце их пути сошлись.

После окончания курса военного училища Анами был назначен в 1918 году в Генеральный штаб. Умэдзу служил там уже около полутора лет, и вскоре его направили на другую работу в Европу. В 1923 году Анами был направлен в расположение Сахалинской экспедиционной армии, которая оккупировала российский остров до 1925 года. Здесь он пристрастился к виски, которое помогало ему согреваться в прохладном климате.

Отозванный в 1925 году в Генштаб, Анами на следующий год встретил там Умэдзу, который возглавил одну из секций. Анами тогда получил одно из тех назначений, которое можно назвать «увеселительной поездкой». Его направили во французскую армейскую школу в Орлеане на несколько месяцев. Он вернулся с любовью ко всему французскому и приобретенной там привычкой брать автомобиль на выходные дни и вместе со всей семьей объезжать окрестности, проводя свободное время на природе.

Когда он вернулся из командировки, Умэдзу уже получил назначение на должность начальника Сектора военных дел в министерстве армии. В августе был опубликован список кандидатов на присвоение очередного воинского звания, и Анами невероятно повезло: он был назначен адъютантом императора Японии. На протяжении четырех последующих лет он наблюдал изнутри японскую политическую жизнь, познакомился с императорской семьей и придворными.

Затем Анами стал командиром элитного 2-го полка Императорской гвардии. Тем временем Умэдзу возглавил Гарнизонную армию в Китае. Вскоре последовали новые назначения. Анами, после 28 лет армейской службы, стал суперинтендентом Токийской военной подготовительной школы. Такэсита посчитал, что это был конец его карьеры, он ожидал, что Анами уйдет в отставку после 30 лет службы.

Но когда экстремисты армии и флота подняли в феврале 1936 года мятеж, в ответ на это представители умеренных кругов в армии пришли к власти, и положение, которое занял в результате этого Умэдзу, дало ему возможность оказать поддержку своим друзьям.

В августе Анами возглавил Бюро военной администрации военного министерства, а на следующий год стал начальником кадровой службы. На этой должности он отдал приказ о назначении Хидэки Тодзё начальником штаба Квантунской армии, затем заместителем военного министра, ну а потом — генеральным инспектором армейской авиации.

К тому времени Умэдзу отбыл на китайский фронт, и Анами вскоре последовал за ним, чтобы стать командиром дивизии в Китае. Вскоре после инцидента у Номонгана Умэдзу снова обрел власть в качестве командующего Квантунской армией. В результате последующих перестановок в правительстве Анами оказался в должности заместителя военного министра. Однако это было время частой смены кабинетов в Японии, и в 1941 году Анами потерял свой пост. Он вновь отправился на китайский фронт в звании командира дивизии, а на следующий год переведен в подчинение Умэдзу в звании командующего 2-м фронтом в Маньчжурии, который входил в состав Квантунской армии. К концу 1943 года основная часть личного состава и вооружений были отправлены на другие сражавшиеся фронты. Анами отбыл на Новую Гвинею и затем на Сулавеси.

Однако когда премьер-министр Тодзё в середине 1944 года назначил Умэдзу начальником штаба японской армии, Анами продолжал оставаться на виду. Спустя полгода Умэдзу вернул его в Токио и поставил его начальником Главного управления авиации. С этой должности Тодзё ушел, чтобы стать военным министром, а затем премьер-министром. При поддержке своего могущественного земляка Умэдзу Анами прошел по тому же пути и стал военным министром в кабинете Судзуки. Многие полагали, что он пойдет по стопам Тодзё.

На самом деле Анами был расстроен своим новым министерским назначением. Он рассчитывал получить боевое командование на Окинаве, но не думал о «гражданском» административном посте. Он смотрел на себя как на профессионального солдата, самурая, но никак не политика. Он не питал иллюзий насчет своей способности выступать в роли военного министра.

Как он сможет работать на этом ответственном посту? Секретарь Анами Хаяси рассказывает, что генерал не засиживался за рабочим столом, не проводил время за чтением телеграмм и донесений. Он провел всего несколько конференций и мало встречался с людьми во внерабочей обстановке. «Он был не таким человеком, который постоянно размышляет о том или ином вопросе, изучает предоставленную информацию и делает выводы. Скорее, мысль внезапно приходила ему в голову, и он сразу же принимал решение… Он был замечательным человеком, такой редко встречается среди военных людей. Поскольку у него отсутствовало политическое чутье, его кандидатура не подходила для военного министра. Он был человеком безыскусным…»

И все же имя Анами многое значило для многих людей. Коллеги видят сослуживца с разных сторон. Об Умэдзу высказывались разные мнения, но они не сильно разнились; в отношении Анами мнения расходились кардинально. И такая была натура у военного министра, что каждый из его сотрудников был абсолютно уверен, что его собственный взгляд на Анами был единственно правильным.

Его шурин Такэсита видел в Анами человека добросердечного, который влек к себе каждого, кого он встречал, особенно младших офицеров. Они чувствовали внутреннюю связь с ним и любили его. «Он не был, — рассказывает Такэсита, — человеком выдающимся, от которого ждут, что он станет генералом или военным министром. Он не был сторонником того, что может быть названо „культом успеха“».

Кидо, хранитель печати, заметил, что, «будучи человеком умным, Анами не принимал на веру нелепые концепции. Он пессимистически смотрел на перспективы войны… Тем не менее он утверждал, что он намерен нанести по врагу один большой удар, прежде чем закончить войну. Его заявление, возможно, было вызвано давлением армии, хотя я не верю, что он намеренно так поступал с целью обмануть военных…».

Для генерала Ёсидзуми, начальника Бюро военных дел, который работал в тесном сотрудничестве с Анами, военный министр не был чьей-либо марионеткой. «Он открыто и ясно выражал свои собственные намерения… Не в его правилах было оставлять решение политических дел подчиненным».

Генерал Кавабэ, заместитель начальника штаба армии, отмечал в Анами «чистый и открытый характер… Я уверен, что он искренне хотел продолжения войны».

Полковник Хаяси, вездесущий секретарь военного министра, полностью не соглашался с этим взглядом: «У Анами не было и в мыслях продолжать войну до самого горького конца… как-то он признался, что, если бы мы заговорили о мире, эффект от этого был бы исключительно серьезный».

Спичрайтер Анами полковник Инаба, который знал его с 1940 года, говорил о нем как о «простом и честном человеке, которому были чужды интриги. Он придавал особое значение силе духа и искренне уповал также на силу разума».

Помощник Того Тосикадзэ Касэ сообщает, что уже в начале 1945 года Анами сообщил Сигэмицу, тогдашнему министру иностранных дел, выйдя на связь с ним со своего командного поста в тропиках, что Япония должна дипломатическим путем завершить войну.

Сравнивая Анами и его начальника Умэдзу, генерал Кавабэ, заместитель начальника штаба, который знал их обоих, утверждал: «Умэдзу был очень умным человеком. Он не поддерживал продолжения войны, пока по этому вопросу не высказался Анами. Но Анами был таким по натуре, что он открыто говорил о своих взглядах в присутствии других».

Чего можно было ожидать от человека, о котором было столько разных мнений?

Анами доказывал, что высшее командование должно быть сильным, что вера была главной поддержкой бойцам, что единство следует крепить.

Таковы были девизы Анами: «Моральные принципы — это боевая сила!», «Дорога к успеху откроется нам, если мы решительно будем идти вперед!», «Простота представляет силу!».

Если бы банальные истины были огневой мощью, Анами был бы непобедимым. И если бы дзэн мог побеждать, Анами, армия и Япония стали бы триумфаторами.

Как заметил его секретарь: «Анами был генералом на фронте, он не был политическим деятелем. Он говорил, что „в бою обычно мы не можем своевременно получить информацию, мы не знаем, что нам следует предпринять, но завтра мы непременно должны атаковать врага!“ В таких ситуациях Анами не было равных, но задуматься о том, что будет через пять или десять лет… на это он был неспособен. Генерал Умэдзу был выдающимся человеком в этом отношении…»

Итак, Анами прекрасно дополнял Умэдзу. Он был отцом-командиром, который вникал во все проблемы дивизии и требовал только выполнения приказов; необходим ему был лишь батальон верных солдат, которые всюду следовали бы за ним сквозь грязь и кровь. Анализировать и выбирать решение — это было обязанностью других, было задачей начальника штаба и его помощников, но не для военного министра.

Это было в характере Анами, это был дзэн. Это было прерогативой истинного самурая. Решения военного министра на заключительном этапе войны диктовались философией дзэн, проявившейся в сложной ситуации XX века.

Дзэн-буддизм пришел в Японию в XII веке, и это учение быстро восприняла каста воинов, поскольку его основные положения были так близки к кодексу самурая: строгая умственная и физическая дисциплина, спартанский образ жизни и отрицание схоластики. «Иметь в себе дзэн» означало преданность своему делу, отказ от высокомерного отношения к миру и эгоистичных поступков, достижение состояния безмятежности и еще много чего в этом роде. Согласно учению дзэн в результате медитации наступает состояние просветления (сатори), когда приходит осознание единичности вселенной, природы Будды и тому подобных вещей.

Обычно учитель предлагал ученикам дать ответ на, казалось бы, иррациональный вопрос или, как его называли, коан. Например, такой: «Что представляет собой звук одной хлопающей руки?» И ученики начинали медитировать, пока не появлялся ответ, возможно также иррациональный. Это было словно озарение. Дзэн помогал японским воинам на протяжении сотен лет обрести духовную силу и моральную стойкость. Он замечательно соответствовал духовному состоянию средневекового воина, сражавшегося в рукопашном бою.

Теперь Анами, перед лицом неразрешимой задачи добиться победы в войне, пытался применить философию дзэн в эру тотальных разрушений и ожидал внутреннего озарения, дающего верное решение. И он искал ответ в стиле дзэн — не в процессе изучения и анализа ситуации и в бумажной работе, но в своем сердце, полагаясь на медитацию. Потому что правда слишком глубока, чтобы ее можно было обнаружить в произнесенных и записанных на бумагу словах. В том бедственном положении, в каком находилась Япония, какое иное средство могло быть более действенным?

Представителем военно-морского флота в Высшем совете по руководству войной были адмирал Мицумаса Ёнаи, шестидесяти пяти лет, министр флота, и адмирал Соэму Тоёда, шестидесяти лет, начштаба флота. В отношении вооружений императорский флот был настолько слаб, что его можно было бы вообще не принимать во внимание, за исключением значительного числа самолетов военно-морской авиации. Предполагалось бросить их в решающую битву в качестве «специального наступательного оружия», то есть камикадзе. В условиях всеобщего упадка, столь очевидного для многих гражданских лиц, как и для членов правительства и военного командования, политическая роль командования флота деградировала особенно явственно. Все же на флоте насчитывалось полтора миллиона моряков; с этой силой противнику приходилось считаться.

Министр флота Ёнаи был известен своей решительностью и прямотой; он был противником союза держав оси. Ёнаи был внешне красив, высокий и крепкого телосложения. Этот жизнерадостный и общительный человек пользовался авторитетом у своих подчиненных.

Он родился в семье бедного самурая в небольшом городке Северо-Восточной Японии; несмотря на это, смог поступить в Военно-морскую академию. Ёнаи занимал различные посты: в главном штабе флота, в аппарате военно-морского атташе в России, и административные должности. Он продвигался по служебной лестнице, как писала подконтрольная пресса, благодаря таким качествам, как «особое личное терпение и искренность», в то время как другие пытались выдвинуться за счет напористости и лести.

Впервые выдвинутый на пост морского министра в 1937 году, он работал в трех правительствах. В 1939 году Япония подверглась давлению со стороны Германии, требовавшей, чтобы японо-немецкий Антикомминтерновский пакт 1936 года был преобразован в полноценный политический и военный союз. Сторонники войны в армии и ультранационалисты поддержали его, но флот, ведомый Ёнаи, заблокировал это предложение. «Японский флот, — заявил Ёнаи, — принадлежит императору. Ни Гитлер, ни кто-либо ещё не может им распоряжаться».

Когда Гитлер и Сталин пожали друг другу руки после подписания образчика крайнего лицемерия — советско-немецкого Пакта о ненападении в августе 1939 года, Ёнаи и флоту отомстили и кабинет Хиранумы был отправлен в отставку.

Ёнаи в глазах либералов, как японских, так и западных, был последовательным противником расширения пакта стран оси. Эта его позиция вызвала враждебность армии и стойкую подозрительность ультранационалистов. Император и его советники были довольны видеть такого бескомпромиссного борца. В январе 1940 года Ёнаи был назначен премьер-министром.

Посол США в Японии Джозеф Грю счел назначение Ёнаи действительно обнадеживающим фактом. По его мнению, Ёнаи был твердым и здравомыслящим человеком, не подверженным чужому влиянию, от которого нельзя было ожидать необдуманных экстремистских шагов в политике. Хью Байэс, корреспондент «Нью-Йорк таймс», писал, что назначение адмирала премьером было «последней отчаянной попыткой не дать распространиться войне за пределы Китая».

Первое появление Ёнаи в парламенте имело большой успех. Сообщалось, что он «не сказал ничего особенного, однако речь его была краткой, изысканной и сильной». Имея дело с проблемными вопросами страны в эту мрачную зиму 1940 года, адмирал проявил хладнокровие и опытность. По его словам, «он был рожден в долгах, вскормлен трудностями, прошел тяжелую школу жизни». Однако ни он, ни Япония не были готовы к событиям, что вскоре последовали.

Семь месяцев Ёнаи вел корабль государства через бурные воды внутренних разногласий и водовороты международных проблем. Блицкриг Германии породил пока еще слабые ожидания во всей Японии. Ультрас и армия жаждали получить свою долю в грядущей победе нацистов. Действия Ёнаи были слишком медленными и нерешительными для их аппетитов. Они хотели установить всеобъемлющий союз с державами оси, который обеспечил бы получение Японией части трофеев.

Неудовлетворенность политикой Ёнаи и тех, кто поддерживал его, была очень сильной. В начале июля стало известно о зревшем заговоре. Конспираторы были группой фанатиков, называвших себя шимпетай, «солдаты богов». Они планировали убийства ряда ведущих политиков англоамериканской ориентации. В их список попали и премьер Ёнаи, хранитель печати и другие представители императорского двора. Полиция действовала быстро, захватила всех конспираторов и их оружие. Армия не вмешивалась, в то время как при дворе затаили дыхание. Однако над сценой событий нависала темная тень армии.

Ёнаи мешал армии, и неделю спустя у нее сложился план действий. Заместитель военного министра Корэтика Анами позвонил 8 июля новому хранителю печати маркизу Кидо. «Военные круги, — сообщал генерал, — готовят перемены в связи со сложившейся в мире ситуацией. К сожалению, политика кабинета Ёнаи не способствует началу переговоров с Германией и Италией, поэтому может случиться фатальная задержка. Военные считают, что изменения в составе кабинета неизбежны, чтобы разрешить возникшую проблему».

Итак, армия все-таки перекрыла кабинету Ёнаи кислород. Военный министр подал в отставку, но генералитет уклонился от назначения преемника. Ёнаи оказался вне игры. На протяжении последующих четырех лет он не появлялся ни в коридорах власти, ни на флоте. В качестве бывшего премьера он автоматически становился одним из старших государственных деятелей, дзюсин, и ведущие политики время от времени брали у него консультации.

В 1944 году, когда пал Сайпан, ушел Тодзё. Ему на смену, как намечалось, должно было прийти совместное премьерство Ёнаи и генерала Куниаки Койсо. Адмирал должен был одновременно исполнять обязанности морского министра. Его включение в это правительство должно было означать изменение политики. Но случилось так, что на Койсо легло бремя исполнения почти всех премьерских обязанностей, а Ёнаи сосредоточился на управлении флотом. Когда правительство Койсо пало после потери Филиппин, новый премьер-министр Судзуки настоял, чтобы Ёнаи продолжал оставаться министром флота в новом кабинете. Несмотря на отказ Ёнаи, сославшегося на свое плохое здоровье, Судзуки не принял никаких «нет».

Категорическое неприятие войны со стороны Ёнаи было хорошо известно. Он определил это позднее так: «Я полагаю, что переломным моментом войны было ее начало. Я чувствовал с самого начала, что не было никакого шанса на успех…» Он также сказал, что высшему командованию флота, если бы оно было свободно в принятии решения об окончании войны, следовало бы, во-первых, предпринять для этого необходимые шаги после ряда легких побед на Гавайях, Гуаме, Филиппинах, в Сингапуре и Рангуне. Вторая возможность, по его словам, «могла бы возникнуть после потери Сайпана; а после этого события решение вопроса стали затягивать, и боевые действия продолжались уже по инерции».

Адмирал Соэму Тоёда вместе с Ёнаи входил в Высший совет по руководству войной. Он был недавно выбран в состав «Большой шестерки». 29 мая 1945 года назначен начальником штаба флота; до этого он был главнокомандующим Объединенного флота. Новая должность не значила ничего, это было равносильно званию адмирал флота Швейцарии, так как флота у Тоёды практически не было. Адмирал прекрасно понимал это, и у него не было сомнений в окончательном результате войны.

Тоёда был родом из префектуры Оита, так же как Анами и Умэдзу. И это было причиной того, что Ёнаи выбрал его на этот пост. Тоёда окончил Военно-морскую академию, выполнял поручения Высшего военного совета во время Первой мировой войны, занимал различные высшие посты на флоте. В мае 1944 года он был назначен главнокомандующим Объединенного флота, незадолго до того, как он понес значительные потери в результате катастрофических поражений японских войск на Сайпане, Филиппинах и Окинаве.

Тоёда полагал, что его назначение начальником штаба флота означало, по его словам, «что я был выбран в помощники Ёнаи для составления плана окончания войны. Вскоре после моего назначения Ёнаи спросил меня, дает ли главный штаб военно-морского флота свое согласие на окончание войны. Я заверил его, что я позабочусь о том, чтобы он это сделал».

Адмирал пессимистично смотрел на возможности ведения войны на территории Японии, и он имел на это основания. Так он оценивал ситуацию, сложившуюся на начало июня 1945 года:

«Военно-морской флот потерял фактически все свои надводные силы и испытывает дефицит топочного мазута. Поскольку производство сухоперегонного скипидара, который представляет собой единственный источник авиационного топлива, не достигло даже 25 процентов от запланированного уровня, летная подготовка новых пилотов была приостановлена после марта. Была предпринята отчаянная попытка переделать тренировочные самолеты в бомбардировщики.

Командование флота намеревалось поддерживать в боеготовности от 5 до 6 тысяч самолетов в июне (но это оказалось невозможным в связи с неожиданно большими боевыми потерями) и сформировать подразделения камикадзе, которые, жертвуя собой, осуществляли специальные атаки. Среди них были летчики, которые таранили корабли противника; „живые мины“ (фукурю) и „живые торпеды“ (кайтэн), которые размещали на стратегических позициях основных островов.

Как армия, так и флот делали все возможное для подготовки к решающей битве на наших островах, потому что переходить в наступление было совершенно невозможно после начала боевых действий на Окинаве. Внешним наблюдателям было трудно понять, насколько готова армия к войне, но я считал, что она значительно ниже официальных оценок. Это объясняется тем, что официальное лицо на ответственном посту, будь то в армии или в каком-либо другом учреждении, всегда склонно проявлять оптимизм, объясняя состояние дел в свою пользу».

Тоёда выразил свое отношение со всей откровенностью. Принимая во внимание скептическое отношение к подлинной мощи армии плюс его прекрасное знание слабостей флота, было вполне логичным, что Тоёда поддержит Ёнаи в попытках скорее закончить войну. Высший совет по ведению войны на своем заседании утром 9 августа 1945 года мог бы воспользоваться прекрасной возможностью завершить войну, если бы Того, Ёнаи и Судзуки смогли убедить армейских представителей договориться. Анами и Умэдзу, будучи реалистами, вряд ли могли бы настаивать на продолжении безнадежного конфликта перед лицом угрозы атомной бомбы и советского стремительного наступления.

Не было никакого смысла затягивать дело. И вот в 10:30 утра 9 августа, когда «Большая шестерка» собралась за рабочим столом в бомбоубежище в здании офиса премьер-министра, Судзуки, освежившись зеленым чаем и выкурив сигару, официально открыл заседание.

Глава 5. Решение не принято

В душном подземном помещении шесть членов Высшего совета по руководству войной расположились за столом: престарелый премьер-министр Судзуки, министр иностранных дел Того, военный министр Анами, морской министр Ёнаи, начальник штаба армии Умэдзу и начальник штаба флота Тоёда.

«Большая шестерка» начала обсуждение текущих дел с бомбардировки Хиросимы. Когда они собирались в последний раз 7 августа, новость о разрушении Хиросимы была подтверждена. Начальник штаба армии получил донесение, которое прямо сообщало, что «весь город Хиросима был разрушен в одно мгновение единственной бомбой». Армия и флот послали команды своих представителей для расследования произошедшей бомбардировки и составления отчета, но они еще не закончили своей работы, и на вопрос о том, была ли это атомная бомба, еще не было ответа. То, что разрушения были колоссальны, было очевидно, и не вызывало сомнений, что самолет был один или их было по крайней мере два. Они не придали значения угрозе президента Трумэна использовать атомную бомбу для бомбардировки японских городов, сказавшего, что «если они не примут сейчас наши условия, они могут ожидать страшных разрушений с небес, таких, каких никогда не видели на этой земле…».

Начальник штаба флота Тоёда утверждал, что ни одно государство, даже Соединенные Штаты, не имеет достаточно радиоактивного материала, чтобы сделать возможным такие атаки, которыми угрожал Трумэн. И мировое мнение, предсказывал он, не одобрит использование такого негуманного оружия.

Генералитет армии заявил об отсутствии точной информации о продвижении русских. Пока она не будет получена, нельзя сказать, что Япония проигрывает войну на еще одном фронте.

Атмосфера на совещании была мрачная и напряженная. Военные, включая Тоёду, не понимавшие, что ситуация была чрезвычайной, казалось, были не готовы рассматривать условия противника. И в этот момент произошло событие, которое изменило все. Судзуки было передано донесение.

Премьер прочитал своим коллегам ужасное сообщение: «По городу Нагасаки этим утром был нанесен удар, подобный тому, что испытала Хиросима. Разрушения значительны».

Мрачное настроение превратилось в похоронное. Эта новость дала определенный ответ на важный вопрос: противник имеет достаточно материала, которого хватит не на одну бомбу. Сколько их еще имеется? И мировое общественное мнение может не успеть выступить против этого оружия до новой атаки или атак. Да и будут ли союзники руководствоваться чем-то таким хрупким, как общественное мнение, когда они намерены покончить с Японией?

Судзуки, потрясенный очередным катастрофическим ударом, отложил сигару и торжественно произнес: «Это, вдобавок к предыдущей варварской атаке на Хиросиму, усугубляет последствия нападения русских на Японию. Я предлагаю министру иностранных дел начать дискуссию об условиях Потсдамского соглашения».

Того был вне себя от негодования. Он пытался привлечь внимание этих же самых людей к условиям, выдвинутым в Потсдаме, на седьмом заседании Высшего совета, первом после бомбардировки Хиросимы. Но армейские чины отказывались верить, что это было атомное оружие, и отрицали, что урон столь серьезен, как о том сообщали неподтвержденные источники. До тех пор, пока армия не признает эти факты, не было возможности заставить солдат согласиться на капитуляцию, к которой просто принуждает атомное оружие.

На следующий день, 8 августа, Того сообщил императору ужасающие новости, полученные от свидетелей катастрофы в Хиросиме. Когда император попросил его передать Судзуки свое желание закончить войну без промедления, Того ничего не оставалось делать, как сразу же связаться с премьер-министром. Министр иностранных дел обнаружил, что Сакомидзу, секретарь правительства, не может собрать встречу «Большой шестерки» до 9 августа, потому что начальников штабов невозможно было «застать на месте».

Даже ясно осознавая, что тысячи людей в Нагасаки и сотни в Корее, на Сахалине и в Маньчжурии могут быть спасены, если Высший совет по ведению войны соберется восьмого числа, Того сохранял невозмутимость, как обычно.

Подобно адвокату, который кратко поясняет суть дела, министр иностранных дел сказал, что «война с каждым днем становится все безнадежней. Если сложившееся положение настолько критично, что исключает любую надежду на победу, мы должны выступить за мир и немедленно принять условия Потсдама. Условия их принятия должны быть ограничены теми из них, что крайне важны для Японии».

Затем Судзуки предложил принять Потсдамскую декларацию и тем самым покончить с войной.

Воцарилось молчание. Предложение было слишком резким, прямым, совершенно не в японском духе. Хотя никто не понимал лучше, чем эти шестеро, всю отчаянность военного положения, необходимость немедленных действий и окончательных решений была для них парализующим волю императивом.

Никто не мог отважиться высказать свое мнение. Молчание затягивалось, становилось все более неудобным. Министр флота Ёнаи что-то быстро писал в своем блокноте. Наконец он нарушил молчание, и все взгляды устремились на него.

«Молчание ни к чему нас не приведет. Чтобы было возможно открыть дискуссию, почему бы нам не обсудить следующие вопросы. Если мы примем Потсдамскую декларацию, должны мы будем признать ее безусловно, или нам следует предложить некоторые условия для ее принятия? Если мы выдвинем условия, то какими они должны быть? Вот несколько предварительных предложений, которые можно было бы обговорить.

Первое — вопрос о сохранении императорской системы.

Второе — разоружение.

Третье — вопрос о военных преступниках.

И четвертое — оккупация Японии.

Теперь, должны ли мы выдвинуть условия, касающиеся этих тем, или нет? Если да, каким образом мы должны сделать это?»

Начштаба флота Тоёда понял слова Ёнаи так, что речь якобы шла не о том, что Японии следует предложить такие условия, но что это были основные темы, поднятые Потсдамской декларацией.

Того реагировал раздраженно: «Мы должны действовать немедленно. Поскольку благополучие императорской семьи должно быть гарантировано во что бы то ни стало, мы должны принять обязательства по этому вопросу. Но отношение союзников указывает на то, что они могут не принять наши предложения сразу же и откажутся от дальнейших переговоров. Если мы хотим добиться больше уступок, мы должны предложить минимальное количество условий».

Движимый чувством ответственности за положение армии, военный министр заявил: «Мы не можем принять условия, которые, так или иначе, бросают тень на наше государственное устройство. Это не подлежит обсуждению. Далее, пункт 7 Потсдамской декларации неприемлем. В частности, он гласит: „…пункты на японской территории, которые будут указаны союзниками, будут оккупированы для того, чтобы обеспечить осуществление основных целей, которые мы здесь излагаем“. Это же касается и пункта 12 — „Оккупационные войска союзников будут отведены из Японии, как только будут достигнуты эти цели…“. Мы не должны отказываться от нашего суверенитета в подобной форме. Требование со стороны союзников оккупировать Японию беспокоит меня больше всего. Постарайтесь предотвратить оккупацию войсками союзников». Последние слова Анами произнес, глядя на Того.

Начальник штаба Умэдзу поддержал в этом вопросе Анами и предложил, что если оккупация неизбежна, то Токио должен находиться вне ее зоны; она должна распространяться на возможно меньшее число городов с минимальным количеством войск, пребывание которых ограничено самыми краткими необходимыми для этого сроками.

Затем Умэдзу упомянул пункт 10 Потсдамской декларации: «Мы не стремимся к тому, чтобы японцы были порабощены как раса или уничтожены как нация, но все военные преступники, включая тех, которые совершили зверства над нашими пленными, должны понести суровое наказание… Здесь не содержится требования, чтобы военные преступники были переданы союзным войскам, — сказал Умэдзу. — Тем не менее мы должны договориться о том, чтобы Япония сама решила эту проблему. В конце концов, это несправедливо, если тебя судит враг».

Анами высказался об этом эмоционально. «Я накажу людей, ответственных за развязывание войны, — сказал министр. — Это сугубо внутренняя проблема, поэтому нет необходимости, чтобы ее решали иностранцы. Если союзники оккупируют Японию и арестуют тех, кто, как они говорят, ответствен за войну, и казнят или приговорят их к тюремному заключению, что тогда защитит наше государственное устройство? Они могут арестовать любого, кого выберут, и будет невозможно остановить их и предотвратить уничтожение нашего национального характера».

Умэдзу кивком подтвердил свое согласие.

Тогда начштаба флота поступил неожиданно. Вместо того чтобы поддержать потсдамские условия, Тоёда присоединился к Умэдзу и поддержал его. Он процитировал пункт 9: «Японским вооруженным силам после того, как они будут разоружены, будет разрешено вернуться к своим очагам с возможностью вести мирную и трудовую жизнь».

«Мы должны, — настаивал Тоёда, — достичь соглашения с союзными державами, чтобы провести разоружение без принуждения. Мы добровольно передадим оружие войскам союзников в заранее обозначенное время и место. В противном случае приказ о прекращении боевых действий может привести к серьезным инцидентам».

Не важно, насколько откровенным было возражение Тоёды, но он воздвигал новое препятствие на пути к соглашению.

Анами сделал свое дополнение к заявлению Тоёды: «Разоружение наших вооруженных сил вне Японии будет моей обязанностью. Япония сама вернет своих солдат с заморских территорий. Иначе миллионы наших солдат будут брошены умирать там как собаки».

Умэдзу добавил свое предложение. Японские солдаты и моряки не могут сдаваться, подобного слова не существовало в японских военных анналах. В людях была глубоко вкоренена идея, что «если они потеряют свое оружие, они должны отбиваться ногами; если они не могут сражаться подобным образом, они должны кусать врага, а если и этого не смогут, то должны отрезать себе языки и убить себя».

При таком уровне фанатизма, воспитанного в течение пятнадцатилетней пропаганды, было весьма сомнительным, что войска мирно послушаются любого приказа о капитуляции, особенно на полях сражений вне страны, где ее условия могли быть более благоприятными, чем в самой стране. Итак, если командование союзных войск не будет предупреждено заранее и соответствующие договоренности не будут достигнуты, союзные войска получат отпор, когда они попытаются войти на территорию, занятую японскими войсками. И если это случится, война вспыхнет вновь.

Для предотвращения подобной беды Умэдзу рекомендовал, чтобы на каждом фронте были заранее намечены время и место, где обе стороны одновременно сложат оружие и боеприпасы. После этого, сказал генерал, «мы будем действовать так, как нам предписано противником». Было важно определить заранее время и место капитуляции японских войск, и были также необходимы дополнительные меры, чтобы обеспечить ее проведение.

Тоёда и Анами немедленно поддержали предложение генерала.

Это искреннее неприятие условий Потсдамской декларации можно как-то понять, но при этом возникают вопросы. Например, действительно ли армия и флот были против отдельных положений декларации, потому что они реально были обеспокоены вопросами безопасности капитуляции? Или же военные выжидали какого-то момента в будущем, когда они все условия смогут пересмотреть и снова продолжить сопротивление?

Капитуляция сама по себе была бы для армии и флота окончательной потерей лица. Но если бы демобилизацию, репатриацию и разоружение проводили японские военные власти, не оказалось бы это, пусть только в своей стране, отказом от признания поражения и добровольного прекращения войны, но только перемирием, благородным жестом гуманности в целях спасти жизни и остановить кровопролитие?

Оккупация Японии иностранными войсками нарушила бы эту благостную картину. Более того, если бы суды над военными преступниками союзники провели в Японии, стало бы ясно всем, как в Японии, так и в мире, кто именно выиграл войну. И публичный вынос сора из дома, и устройство дешевой комедии из всего этого заставил бы померкнуть (чтобы не сказать больше) образ военного, беззаветно преданного императору и стране.

Невозможно сделать однозначного вывода, что подобные мысли выражали лидеры оппозиции в армии и на флоте на этой встрече. Однако трудно поверить, что об этом не подумал по крайней мере Умэдзу, эта счетная человеческая машина.

Того, в ответ на требования военных, холодно произнес, что он предпримет все усилия, когда представится возможность, чтобы заставить союзников понять те проблемы, что касаются оккупации, разоружения и военных преступников, но он категорически отказывается считать это непременным условием принятия Потсдамской декларации.

Тоёда энергично возразил ему: «Шанс гарантировать выполнение наших условий будет упущен, если мы станем ждать, потому что, как только мы сообщим о своей готовности принять потсдамские условия, союзники могут направить десантные части для оккупации нашей страны; и я, со своей стороны, не могу гарантировать, что смогу предотвратить нежелательные инциденты».

Того еще раз подтвердил свою точку зрения: «Единственное условие, на котором мы должны настаивать, — это неприкосновенность императорского дома. Могут ли военные дать хоть какую-то надежду на победу, в случае если переговоры по другим условиям потерпят провал?»

Анами парировал: «Хотя я не могу дать полной гарантии окончательной победы, Япония еще может сражаться».

Будучи крайне практичным, как обычно, Того настойчиво добивался ответа у Анами и начальников штабов: «Вы можете вполне определенно сказать, имеется ли у вас возможность предотвратить высадку противника на наши острова?»

Умэдзу, ответственный за боеспособность войск, ответил: «Мы сможем сбросить противника в море, если нам повезет… хотя на войне мы не можем быть уверены в благополучном исходе дела… Но даже если некоторым вражеским частям удастся отвоевать для себя плацдарм, я уверен в том, что мы сможем нанести им большие потери».

«Это будет бесполезным делом, — констатировал Того. — Согласно вашему объяснению, по крайней мере часть наступающих частей сможет высадиться, даже понеся серьезные потери. Но если враг пойдет во вторую атаку, то у нас уже не будет достаточно самолетов и боеприпасов, которые мы потеряли и израсходовали, отбивая первую волну наступления. Без всякой возможности пополнить наши боеприпасы и технику мы окажемся беззащитными, даже если не принимать во внимание атомную бомбу. Мы должны сделать вывод, что у нас нет иного выхода, как только остановить войну прямо сейчас. И мы должны попытаться достичь мира, только ограничив наши контртребования до предельного минимума».

Ёнаи с готовностью поддержал эту точку зрения. Другие военные продолжали настаивать на том, что вопросы разоружения, оккупации и военных преступников следует поставить под японский контроль.

Заседание все больше отклонялось от повестки дня, когда резко выступил Ёнаи: «Время ушло, чтобы можно было что-то сделать. Мы должны принять выдвинутые условия. Мы должны последовать рекомендациям министра иностранных дел». Его замечания были высказаны не только в адрес военных, но предназначались непосредственно адмиралу Тоёде, который отрешенно глядел в пространство. Голоса, вместо того чтобы быть четыре к двум в пользу мира, сложились три к трем из-за Тоёды. Или это было не так? За что выступал Судзуки?

Премьер сидел в молчании, потягивая свой зеленый чай и затягиваясь сигарой. Казалось, он упустил некоторые подробности обмена мнениями. В то время как градус обсуждения поднимался, он становился все более нервным. Слова Ёнаи еще больше взволновали его. И вот он вмешался в дискуссию, закричав на военных: «Вы ставите слишком много условий. Вы нарочно оспариваете мое мнение для того, чтобы сорвать мирные переговоры!»

Анами, Умэдзу и Тоёда все вместе заявили, что это не так, но гнев Судзуки было невозможно сдержать.

«Дебаты были жаркими, — вспоминал позднее Того, — но в итоге все окончилось ничем». Того все больше и больше раздражался, опровергая все новые аргументы.

Два начальника штабов и военный министр явно не собирались менять свою точку зрения и противостояли Того, Ёнаи и Судзуки. Тем самым работа Высшего совета была парализована. Чтобы разрешить проблему, ее надо было рассмотреть в другой плоскости. Ситуация складывалась так, как в судах присяжных на Западе, решение должно было быть единодушным — или никаким.

Премьер-министр был явно расстроен. Он подчеркнул, что Потсдамскую декларацию обязательно надо рассмотреть в правительстве, и объявил, что заседание правительства, намеченное на 12 часов дня, состоится в два часа. В час дня Судзуки закрыл заседание Высшего совета, и члены «Большой шестерки» покинули бомбоубежище и вышли под яркие лучи полуденного солнца. Жар обжигал, и влажный воздух был удушливым. Но солнце было там, в небе, как и было вчера, как и на прошлой неделе, как и в прошлом году, и будет вечно. Оно будет там завтра, и на следующей неделе, и в последующие века, после того как они уйдут.

Военный министр Анами вернулся в министерство с заседания Высшего совета по руководству войной в приподнятом настроении. Было видно по его поведению, по его легкой походке и самоуверенной улыбке, что он контролировал ситуацию. Никто из тех, кто наблюдал, как военный министр в этот момент бодро направлялся в свой офис в сопровождении старших офицеров, не мог сомневаться, что Анами был хозяином своей судьбы и судьбы своей страны.

Слух, что он вернулся с заседания, распространился сразу. В течение нескольких минут обожавшие его младшие офицеры собрались у офиса, полные новых надежд, желая услышать его сообщение о русском вторжении и о предпринимаемых им усилиях покончить с настроением пораженчества среди представителей партии мира.

Расслабившись, как лев, оказавшийся в своем безопасном логовище, военный министр внимательно всматривался в лица собравшихся офицеров, отражавшие искреннее доверие. Он сообщил в общих чертах о продолжающейся дискуссии в «Большой шестерке», которая касалась текущей ситуации. Такой расплывчатый ответ не удовлетворил его коллег. Анами это почувствовал и рассказал, что обсуждалось русское вторжение, условия Потсдама и бомбардировка Нагасаки, что он и Умэдзу заняли твердую позицию в отстаивании национальных интересов, но, естественно, он не может сказать больше.

Несколько разочарованные, но вполне понимая, что Анами не может привести подробности заседания, «молодые тигры», окружив министра, который отдыхал душой среди своих учеников, продолжали дружеский разговор. Хотя все и перестали говорить о заседании Высшего совета, но все же пытались, прибегая к намекам и отпуская замечания, больше выведать о секретных подробностях. Такэсита сделал абсурдное предположение: «Если вы готовы принять Потсдамскую декларацию, то вам было бы лучше совершить харакири». Не желая этого, он задел больное место Анами.

После того как молодые люди вышли из его кабинета, Анами вызвал полковника Хаяси, и они поехали в резиденцию военного министра. В машине Анами выглядел уставшим и опустошенным. Он рассказал Хаяси о замечании Такэситы: «Он сказал мне такую страшную вещь. Поскольку мне уже около шестидесяти лет, то я не думаю, что мне будет тяжело умирать. Возможно, это не легко для молодого человека как вы, Хаяси».

Хотя Хаяси не был на встрече «Большой шестерки» и не знал в точности, что обсуждалось и о чем было там заявлено, он был довольно наблюдательным человеком и понимал, в каком направлении развиваются события. Частный секретарь сказал Анами: «Я верю, что страна постепенно движется в сторону мира. Большое количество войск, миллионы людей разбросаны во всех частях Тихого океана, и ваша величайшая обязанность — разоружить и репатриировать их. Я полагаю, что было бы желательным для вас совершить самоубийство, если вы намерены это сделать, но только после того, как вы выполните эту задачу. Нет никакой причины для того, чтобы вы в спешке покончили с жизнью».

Положив обе руки на эфес своего меча, явно озабоченный, Анами обдумывал слова Хаяси, сопоставляя их с насмешкой, допущенной Такэситой. Анами смотрел в окно автомобиля, выражение лица его было задумчивым; он сидел молчаливо, поджав губы. Не взглянув на Хаяси, военный министр тихо произнес: «Я думаю, что вы правы».

Вечно удивленный взгляд секретаря смягчился, и он позволил себе поверить, что он дал нужный совет в критический для его начальника момент.

Они прибыли в официальную резиденцию заместителя министра, напротив которой через улицу дымились развалины министерской резиденции. Вещи Анами были перевезены утром после пожара, а его заместитель Вакамацу переехал в Пиэрс-клаб совсем неподалеку. Анами вылезал из автомобиля очень медленно; как заметил Хаяси, не проявляя своей обычной энергии. Военный министр поспешил войти в дом, нашел своего помощника и немедленно установил мишень в саду. Не раньше, чем он спустил тетиву семнадцать раз, ему удалось положить кучно в мишень пять стрел, к своему удовольствию. Затем он отправился ужинать.

Глава 6. Повторное слушание

Вскоре после 2 часов дня 9 августа 1945 года пятнадцать обливавшихся потом мужчин нашли укрытие от палящего августовского солнца в резиденции премьер-министра. Они были официальной семьей премьера, его правительством, и им могло быть жарко, где бы они ни оказались. Из пятнадцати человек десять были гражданскими лицами, тем самым равновесие в ключевом вопросе мира могло измениться. Масштаб изменений предстояло узнать в ближайшее время.

Премьер Судзуки, внешне сохраняя спокойствие, созвал совещание, на котором попросил министра иностранных дел доложить о текущем положении дел.

Того сообщил о противоречивых мнениях членов Высшего совета по руководству войной в вопросе о Потсдамской декларации. «Большая шестерка», как он сказал, «согласилась поддержать одно необходимое условие: императорская система правления должна быть сохранена». «Однако, — подчеркнул он, — не было достигнуто согласия в отношении других условий, касающихся вопросов оккупации, разоружения и военных преступников».

Министр флота адмирал Ёнаи, сидевший сгорбившись в своем кресле, прервал свое молчание и сказал: «Для победы нет никаких шансов, но все же я согласен с министром иностранных дел, что Потсдамскую декларацию надо принимать немедленно, но только с одним условием — сохранением власти императора».

Подобно несдавшейся крепости, господствующей над зеленым сукном — территорией стола заседаний, генерал Анами дал гневную отповедь пессимистическому настроению Ёнаи, как будто это был личный выпад, направленный против него. «Армия, — твердо сказал Анами, — уверена в том, что она может нанести сокрушительный удар по силам союзников в неизбежной решающей битве за отечество». Хотя военный министр не мог сказать, будет ли победа безусловной, но заметил, что поражение вряд ли возможно. «Если мы напряжем все наши силы в судьбоносном сражении, возможен неожиданный поворот событий в нашу пользу», — были его слова.

Ёнаи, резко наклонившись вперед, насмешливо возразил ему: «Мы почти исчерпали все наши ресурсы: и духовные, и материальные. Не может быть и речи, чтобы продолжать сражаться!»

Генерал Анами отрицал, что страна потерпела поражение; он говорил о миллионах солдат в отечестве, готовых встретить врага при благоприятных обстоятельствах, такое случилось в первый раз. Когда командование находится в стране, линии снабжения не растянуты и не требуется транспортировка войск за море, условия складываются совсем другие. Да, согласился он, исход сражения может быть неясен. Но Япония сможет, по крайней мере, хотя бы на время отбить наступление врага, а затем «возродиться из смерти к жизни», даже если бы и не было уверенности в победе. В любом случае, сказал он, нет никакой возможности демобилизовать японские воинские части за морем, так что стране придется продолжать сражаться.

Судзуки вмешался в спор и, чтобы охладить страсти, призвал других министров высказаться.

Урожай риса, как ожидается, будет худшим за последние пятнадцать лет, сообщил министр сельского хозяйства, и, возможно, в зависимости от обстоятельств, самым худшим за полвека.

Поставка материалов и продовольствия из Кореи и Маньчжурии находится под вопросом, сообщил министр транспорта. На самом деле осложнилось даже судоходство между островами страны Хоккайдо и Кюсю из-за минирования, действий вражеской авиации и военных кораблей.

Объем выпускаемой военной продукции сокращается, сообщил министр по вооружениям и боеприпасам, главным образом из-за нехватки сырья, запчастей, комплектующих и даже прогулов, не говоря уже о разрушениях вследствие авиаударов.

Министр внутренних дел Абэ говорил о возможности бунта в стране, если Потсдамская декларация будет принята Японией без всяких условий.

«Моральное состояние людей уже в значительной степени подорвано, — сказал Абэ. — Однако большинство людей не верят, что Япония терпит значительные поражения из-за военной пропаганды, которая устами императорского Генерального штаба всегда сообщает: «Япония выиграла сражение». Поэтому, если Япония примет потсдамские условия в данный момент, весьма возможна вспышка общественного возмущения».

Настало время отдохнуть от табачного дыма, угнетающей жары и набивших оскомину аргументов. Премьер объявил короткий перерыв.

Судзуки поднялся со своего места и отправился искать секретаря кабинета Сакомидзу. Прекрасно осознавая, что заседание правительства пойдет тем же путем, что и заседание Высшего совета, премьер понимал, что консенсус был невозможен. Только по той причине, что Кабинет министров был органом, который должен был принимать государственные решения, имелся смысл продолжать заседание. Если бы требовалось только большинство вместо единодушной поддержки, вопрос можно было бы решить значительно быстрее. Но Анами, твердо отстаивая четыре условия, не собирался уступать и буквально подавлял всех присутствовавших своим неиссякаемым энтузиазмом.

Если стертые с лица земли Хиросима и Нагасаки и советское наступление не могли заставить министров пойти на капитуляцию, какой логический аргумент мог быть действенным? Теперь престарелый и уставший премьер-министр наконец решил, что пришло время обсудить план, который впервые рассмотрели несколько недель назад вместе с Кидо и Того.

Кидо уверил Судзуки, что император официально объявит о своем решении на Императорской конференции. Генералитет армии будет там присутствовать, и вряд ли они не обратят внимания на желание императора. Они, конечно, могут не принять его пожеланий, так как с юридической точки зрения император не может приказывать и в любом случае будут действовать согласно решению правительства. Но все дело было в том, что не было уверенности, каков будет результат, поскольку подобного прецедента не было в истории.

Привычной практикой как Высшего совета по ведению войны, так и Кабинета министров было вынести решение по какому-либо вопросу, а затем представить его для ратификации императору. Если Императорская конференция не могла принять по нему единодушное решение, то от правительства ожидали, что оно уйдет в отставку, и следующий кабинет был обязан решить его. Этой практике следовали для того, чтобы освободить императора от ответственности в случае, если решение подвергнется резкой критике. Надо сказать, император давал свою санкцию на решения кабинета и Высшего совета, но это было чистой формальностью; он обязан был так поступить, независимо от того, одобрял ли он это лично или нет. Представить его величеству нерешенный вопрос и спрашивать его мнения — это было поступком беспрецедентным.

Найдя секретаря Сакомидзу, Судзуки велел ему готовиться к Императорской конференции. Сакомидзу выбрал несколько вопросов. «Для этого, — сказал он, — нам необходимо представить петицию императору».

«Замечательно, — ответил Судзуки. — Идите и подготовьте ее». Он собирался уйти. Старик испытывал естественное отвращение к канцелярской работе.

«Но чтобы быть представленной на Императорской конференции, — продолжил секретарь, схватив премьера за рукав, — петиция должна иметь подписи премьера и двух начальников штабов».

У Судзуки перехватило дыхание. Генерал Умэдзу и адмирал Тоёда не согласятся, по-видимому, на такую конференцию. Они отказывались посещать их еще со дня бомбардировки Хиросимы. Их основополагающей стратегией было, как представлялось, пытаться предотвратить принятие решения и продолжать сражаться. Тоёда был столь же тверд в этом намерении, как и Умэдзу.

Однако Сакомидзу, несмотря на свою относительную молодость, принимал участие в политике и в работе правительства уже более десяти лет. Он получил достаточный опыт в закулисной борьбе, и теперь он хотел его продемонстрировать. Судзуки подписал петицию и удалился, чтобы продолжить вести заседание правительства. Сакомидзу отправился уламывать начальников штабов.

Он встретил Тоёду в министерстве флота, а Умэдзу в его штабе. Для обоих он дал деловое объяснение. Премьер попросил секретаря кабинета получить подписи начальников штабов на петиции для Императорской конференции, чтобы сэкономить время и избежать хлопот в дальнейшем. «В конце концов, Императорская конференция обязательно состоится, рано или поздно, чтобы рассмотреть чрезвычайно важные вопросы, такие как объявление войны против Советов. В таких непредсказуемых обстоятельствах конференция может состояться очень скоро, и о ней могут оповестить даже среди ночи. Когда придет ее срок, я буду вынужден разыскивать вас, чтобы вы поставили свою подпись под петицией, и это будет означать только дополнительное беспокойство для вас и для меня и потерю драгоценного времени. Конечно, я обязательно извещу вас заранее о конференции. Для того чтобы быть готовым к чрезвычайным обстоятельствам, пожалуйста, подпишите эти бумаги».

Генерал и адмирал понимали обоснованность просьбы Сакомидзу. Императорская конференция должна обязательно состояться до опубликования императорского указа об объявлении войны. Уже полдня прошло с начала советского нападения, а Япония все еще не сделала официального заявления. Конечно, любой вопрос, который должны представить его величеству на рассмотрение, считали они, будет тщательно проработан секретарями Высшего военного совета, представителями флота и армии. Эти люди, естественно, будут держать в курсе начальников штабов. И никакие вопросы, должным образом не подготовленные и не согласованные в правительстве и в Высшем совете по ведению войны, не могут быть представлены на рассмотрение августейшего правителя во время Императорской конференции.

В итоге Императорские конференции собирались для получения одобрения императора. Император не участвовал в обсуждении того или иного дела; он только ставил свою подпись в нужном месте. Умэдзу и Тоёда задали прямой вопрос Сакомидзу: «Вы известите нас заранее, когда петиция будет готова к передаче?» Секретарь ответил обоим, что он непременно так и сделает. Начальники штабов после полученных заверений достали свои кисти и подписали документ. Сакомидзу вернулся в офис с бесценной петицией.

В этот день в Императорском дворце маркизу Кидо была передана последняя информация. В два часа пополудни главный адъютант императора пришел сообщить Кидо подробности о русском вторжении в Маньчжурию: русские стремительно продвигались вперед по всем фронтам.

В четыре часа хранитель печати приветствовал своего доброго друга Мамору Сигэмицу, бывшего министра иностранных дел. Прихрамывая и опираясь на трость, он вошел в кабинет, намереваясь откровенно рассказать Кидо обо всем, о чем размышлял в последнее время. Сигэмицу потерял левую ногу в Шанхае в тридцатых годах в результате взрыва бомбы, когда он стал жертвой покушения. В 1944 году они оба пришли к заключению, что только участие самого императора в Императорской конференции могло как-то сдержать военных. Сигэмицу снова подтвердил необходимость этого, заявив, что, если Япония будет настаивать на четырех обсуждаемых теперь условиях, срыв переговоров неизбежен. Кидо после их разговора незамедлительно сообщил об этом императору и обговорил с ним текущую ситуацию.

В то время как кабинет стремительно двигался к неизбежному расколу по вопросу заключения мира, на другой встрече в полутора милях к северу от дворца было достигнуто единство в вопросе войны. В императорском Генеральном штабе шло заседание высшего военного командования. Начальник штаба армии и ее верхушка собрались для принятия необходимых мер в отношении России. Вводная была понятна: Япония подверглась нападению. Следовало, естественно, предпринять то, что делает любая страна, будучи атакованной, — отразить наступление.

В то время как генералы сосредоточились на русском вопросе, младшие офицеры Генштаба были на точке кипения из-за советского вторжения и упорно распространяемых слухов, что фракция пацифистов продвигает свой план. Горячие головы были убеждены, что пришло время заставить замолчать сторонников мира и образумить императора. Их мысли, разговоры и действия начали вращаться вокруг вечно популярной японской идеи государственного переворота.

Премьер-министр, решивший досмотреть разыгрывающуюся драму до ее последнего акта, возобновил заседание правительства. Он осознавал, что это будет бесполезным занятием, но событиям следовало дать идти своим чередом.

Голоса разделились в отношении два к одному в пользу принятия потсдамских условий, как и рекомендовал Того. Поддержка была недостаточной в условиях, когда единственным приемлемым критерием оставался фактор единства.

Тогда министр образования Ота огорошил сторонников мира заявлением, что они боятся даже подумать. Отвечая Судзуки, Ота сказал: «Я не выскажу своего мнения по этому вопросу, так как это серьезная проблема. Я настаиваю, чтобы правительство подало в отставку, поскольку оно не проявило должной ответственности».

В обычные времена это было бы естественной процедурой, но только не теперь. Рассерженный и напуганный выступлением Оты, которое могло бы вызвать цепную реакцию, премьер Судзуки резко прокомментировал его слова: «Я чувствую в полной мере нашу ответственность, но сейчас не время для правительства спорить об ответственности. Скорее, мы должны предпринять необходимые шаги, чтобы исправить положение».

На какое-то краткое мгновение судьба миллионов оказалась в зависимости от нервных волокон и химических реакций в мозгу военного министра. Генерал сразу же отверг предложение Оты.

Это было открытое тестирование намерений военных: если бы военный министр твердо выступил за тотальную войну, у него появилась бы реальная возможность развалить кабинет. Правительство военных стало бы, вне сомнения, единственной альтернативой хромающему кабинету Судзуки, и жестокая борьба до самого конца, сопровождаемая тактикой выжженной земли и партизанским движением в горах, предвещала роковые последствия. Возможно ли, чтобы Анами не оценил значения предложения Оты?

Судзуки нахмурил брови и неформально опросил членов кабинета. Для него не было неожиданностью обнаружить, что кабинет безнадежно расколот. Премьер заявил, что он намерен доложить обо всем императору. Он оставил правительство продолжать свою работу и пригласил Того сопроводить его.

Они направились прямо в Императорскую библиотеку, расположенную в саду Фукиагэ, чтобы нанести визит Хирохито.

Того сообщил ему, что было явно безнадежным делом добиваться консенсуса и в Высшем совете по ведению войны, и в правительстве. Судзуки обратился с просьбой к императору созвать как можно скорее, точнее, в этот самый вечер, Императорскую конференцию в его присутствии. Хирохито немедленно согласился. Эта конференция, по признанию всех троих собеседников, должна была стать последним шансом. Она должна была стать успешной. Стать последним действующим тормозом.

Когда Того и Судзуки вошли в зал заседаний, где все так же витал в душном воздухе дым и было очень жарко, и без лишних слов стало ясно, что ничего не поменялось. Они увидели, что, несмотря на то что отзвучали бесконечные речи, позиции фракций не изменились ни на йоту. Дебаты зашли в тупик. В то время как многие начинали проявлять нерешительность, Анами, казалось, становился все более уверенным в себе и энергичным. Премьер устало закрыл собрание около 10 часов вечера.

Сакомидзу, всегда активный секретарь кабинета, тем временем подготовил необходимые приглашения на Императорскую конференцию. Ко времени завершения заседания кабинета приглашения были готовы к рассылке. Судзуки прочитал одно из них, подписал и отдал распоряжение Сакомидзу разослать их.

Все, кроме Того и премьера, были удивлены, получив приглашения на конференцию; вот только военные были не только удивлены, но были просто потрясены. Конечно, Тоёда и Умэдзу подписали петицию, но они не ожидали этого события; казалось, до него еще было очень далеко! Что мог задумать Судзуки? Какой хитрый план Сакомидзу запустил в действие? Секретарь кабинета обещал оповестить их заранее, когда они подписывали петицию. Но Сакомидзу не позвонил им. Он не поставил их в известность. Он позорно обвел их вокруг пальца.

Умэдзу, Анами и Тоёда подозревали: что-то затевалось, но они не могли предположить, что именно. Больше всего их раздражал тот факт, что премьер, якобы безынициативный последователь дао, перехватил инициативу. Они сильно надеялись на затягивание решения вопроса, намереваясь отложить проведение следующего заседания Высшего совета по ведению войны.

В течение получаса секретарь стал главным раздражителем. Армейцы и моряки, назначенные офицерами связи при правительстве, яростно обвиняли Сакомидзу в нарушении его «обещания», данного начальникам штабов. Они заявили протест, что их прежде не проконсультировали, что повестка дня не была намечена.

Сакомидзу не мог отрицать, что ему не удалось предупредить начальников штабов. Не мог он привести в качестве оправдания и реальную причину. Как он сказал, «я боялся, что, если начальники штабов будут оповещены, они отзовут свои подписи под петицией». И если они «убьют» конференцию подобным образом, патовая ситуация продолжится, и тогда кабинет Судзуки будет обречен.

Тем самым Сакомидзу преуменьшил значение конференции, сообщив разгневанным офицерам, что она была созвана исключительно ради того, чтобы император мог выслушать мнение «Большой шестерки».

В своем простом оливково-серого цвета мундире, своего рода «национальной униформе», которую предписывалось носить во время всех деловых и общественных встреч, так как иная одежда была недоступна, Сакомидзу выделялся среди одетых в хаки армейских и флотских чинов с самурайскими мечами. Атмосфера в офисе секретаря становилась все более напряженной по мере того, как прибывало все больше офицеров из военного министерства.

Память Сакомидзу внезапно вернулась к тому снежному дню 26 февраля 1936 года, когда произошла бойня; мятежники убили тогда ведущих членов правительства. Секретарь был в этом самом здании, когда мятежники штурмовали резиденцию, стремясь расправиться с адмиралом Окадой, который был в то время премьер-министром. Сакомидзу, исполнявший обязанности его личного секретаря, встретил мятежников лицом к лицу, но по счастливой случайности им удалось спастись.

На часах было уже половина двенадцатого, и нервы Сакомидзу напряглись, казалось, до предела. Его окружали люди из Генерального штаба и военный министр. Они наступали на него, держа руки на рукоятях длинных самурайских мечей, делая угрожающие жесты и бросая обвинения в вероломстве, в том, что он поспешно созвал эту конференцию, не поставив их в известность.

Напуганный, что ситуация может выйти из-под контроля в любой момент и какой-нибудь фанатик перейдет от угроз к действию, Сакомидзу решил уйти, сделать это быстро и незаметно для посетителей. Сохраняя самоконтроль, он поднялся со стула и громко сказал: «Пройдемте в Императорский дворец, время не ждет». Затем он прошел сквозь толпу в холл и покинул резиденцию. Его внешний уверенный вид скрыл его внутреннюю тревогу.

Комнату секретариата наполнял гул рассерженных голосов армейских офицеров, которые буквально издавали зубовный скрежет, когда туда вошел Сакомидзу. Подобно танку, пробивающему препятствие, военный министр Анами подступил к секретарю кабинета и спросил, как обстоят дела. Хотя Сакомидзу прекрасно знал о том, что императору должны задать вопрос о его окончательном решении, он решил блефовать. Он попытался уверить скептически настроенного военного министра, как он только что проделал это с младшими офицерами, что конференция была созвана, чтобы представить императору мнение «Большой шестерки», а не делать выводы. Недовольство среди офицеров продолжало нарастать.

Конференция должна была проходить в бомбоубежище дворца, расположенном под садом Фукиагэ. В этом классическом восточном саду с его прудами с цветущим лотосом, с искусно проложенными дорожками и традиционными мостами, с живущими здесь павлинами и журавлями когда-то царили мир и спокойствие. С высокой обзорной точки можно было видеть и деревья-гиганты, и карликовые деревья. Это был тщательно ухоженный дендрарий с сотнями видов растений.

Время близилось уже к полуночи, когда участники конференции начали проходить через узкую дверь в бетонный бункер на склоне холма. Сосны при входе, заливаемые лунным светом, отбрасывали глубокие тени. Люди один за другим спускались по покрытым циновками ступеням дворцового убежища, спасавшего от авианалетов. Оно уходило на пятьдесят футов в глубину холма, в ширину достигая шестидесяти футов. Пахло плесенью, и было жарко. Миновав по пути стальную дверь машинного отделения, все оказались в холле, откуда уже можно было проследовать в конференц-зал. В конце холла находилась первая стальная дверь толщиной в фут, за которой открывался небольшой коридор. В конце его была другая стальная дверь, затем сдвоенные деревянные двери вели уже в сам зал конференций.

Каждому участнику вручались три листа бумаги. На одном был полный текст Потсдамской декларации. Второй лист был озаглавлен «Предложение А», под которым было напечатано единственное условие принятия декларации, выдвинутое Того. Заголовок третьего листа был “Предложение В”. Под ним были перечислены три дополнительных условия, предложенные Анами, Умэдзу и Тоёдой.

За большим столом располагались члены «Большой шестерки»: премьер-министр Судзуки, министр иностранных дел Того, военный министр Анами, министр флота Ёнаи, начштаба армии Умэдзу, начштаба флота адмирал Тоёда. Также свои места заняли директора Бюро военных дел армии и флота генерал-лейтенант Ёсидзуми и вице-адмирал Хосина; генерал-лейтенант Икэда, начальник Управления планирования; барон Киитиро Хиранума, председатель Тайного совета, и Сакомидзу, секретарь кабинета.

Судзуки намеренно пригласил Хирануму на конференцию. Это имело стратегическое значение. Тайный совет состоял из 27 ведущих государственных деятелей, назначаемых императором. На бумаге и в теории это была значительная сила. Однако, как и в правительстве, его члены расходились по главному вопросу, поэтому престарелый адмирал по совету Сакомидзу решил ловко обойти Тайный совет, пригласив только его председателя на конференцию. Таким образом, совет технически будет участвовать в ее работе.

Армия рассматривала включение председателя Тайного совета в число участников конференции как еще одно доказательство подлого заговора. Хиранума не был обязан посещать конференции. Это известие раздражило их. Сакомидзу тщательно проработал этот пункт и обнаружил, что, оказывается, были прецеденты приглашения председателя Тайного совета, которые имели место еще пятьдесят лет назад.

Теперь все заняли свои места. Все были напряжены и мучимы жарой и неожиданно появившимися обитателями убежища — безжалостными москитами, которые приветствовали прибытие свежей плоти. Этикет Императорской конференции требовал от участников стойкости и молчания. Руки положены на колени, поза застывшая — легкая добыча для москитов. Все ждали, затаив дыхание, прибытия императора.

Глава 7. Последнее обращение

Перспективы предстоящей Императорской конференции, от которой зависели судьбы людей, были мрачны и безнадежны. Как она сама, так и помещение, где она должна была проходить, вполне походило на погреб для хранения необходимых вещей, который есть в каждом доме.

Несмотря на покрытые коврами полы, шторы и парчовые скатерти, это был заурядный бетонный бункер. Но он выполнял свою основную цель — защиту. Стены и крыша из железобетона толщиной в 21 фут перекрывал слой земли в 45 футов. Сильно ощущалась повышенная влажность, на потолке и стенах выступал конденсат.

Кроме зала для конференций, в комплекс входили телефонный коммутатор, машинное отделение для вентиляции помещения и подачи воды и отдельное помещение — гостиная для императора. Участники конференции попадали внутрь через вход со стороны сада. Император попадал в зал, спустившись по лестнице из своей библиотеки.

Одиннадцать ведущих деятелей Японии сидели теперь за двумя расположенными параллельно столами. С одной стороны от них находился небольшой стол, покрытый парчовой скатертью с золотой каймой. Рядом с ним, исполняя роль трона, стоял простой деревянный стул с деревянными же подлокотниками. Сзади него, в качестве фона, оттенявшего присутствие императора, была развернута золотая ширма с шестью створками.

Ровно в 11:55 ночи (спустя двенадцать минут после заключительного разговора с хранителем печати Кидо), император в своем военном мундире появился из-за ширмы в сопровождении генерал-лейтенанта Хасунумы, его главного адъютанта. В то время как его подданные вставали с колен и кланялись, он занял свое место, и историческая конференция началась.

Судзуки, в полной мере ощущая важность момента, попросил секретаря зачитать Потсдамскую декларацию. Затем престарелый премьер медленно поднялся и обратился к императору:

«Высший совет по руководству войной собрался сегодня для обсуждения потсдамских условий. Несмотря на то что совет не пришел ни к какому решению, были обсуждены следующие условия:

1. Сохранение императорской формы правления.

2. Самостоятельное разоружение Японии.

3. Наказание военных преступников самими японцами.

4. Частичная и ограниченная минимальным сроком оккупация Японии.

Таковы были наши предварительные условия, которые обусловливали принятие Потсдамской декларации. Министр иностранных дел выдвинул следующее предложение.

Предложение А: „Правительство принимает Потсдамскую декларацию при условии, что она не предусматривает никаких требований по изменению статуса императора, который определяют законы страны“.

Чрезвычайное заседание правительства было проведено сегодня, и были получены следующие результаты после голосования по этому вопросу:

За предложение министра иностранных дел — 6 голосов.

За предложение, предусматривающее четыре условия, — 3 голоса.

Тех, кто воздержался, но предложивших уменьшить число условий, было 5 человек».

Адмирал сделал паузу, взглянул на Того и продолжил: «Сейчас я предоставляю слово министру иностранных дел, который обоснует выдвинутое им предложение».

Влажная жара медленно превращала помещение в настоящее пекло. Того, опустив голову, поднялся и обратился напрямую к маленькому человеку за столом, покрытым парчовой скатертью.

«Для Японии одновременно унизительно и страшно принимать Потсдамскую декларацию, — сказал он, стараясь прояснить свое личное отношение к документу. — Однако сложившиеся обстоятельства заставляют нас принять их условия. Атомная бомба и участие России в войне внезапно резко изменили ситуацию и усилили позиции противника. Больше уже невозможно надеяться на переговоры в попытке добиться более выгодных для нас условий. Особенно сейчас, когда Советский Союз прибег к оружию, переговоры стали невозможными.

Ввиду этого существует опасность, что, если предлагается много условий, все они могут быть отвергнуты полностью. Я считаю, что лучше предложить одно условие, а именно — гарантировать жизнь и безопасность императорской семьи. Теперь что касается других условий. Вопрос разоружения армии следует рассматривать во время переговоров о перемирии. Я полагаю, что у нас не остается иного выхода, как только принять оккупацию Японии и необходимость суда над военными преступниками. Народ Японии выстоит и сделает все, чтобы возродиться в будущем, если императорская семья будет и дальше жить в мире. Это мое личное мнение, что теперь мы должны сосредоточиться на одном важном деле — сохранении императорской семьи».

Затем Судзуки дал слово министру флота. Ёнаи встал и, как всегда, кратко сказал: «Я полностью согласен с мнением министра иностранных дел».

Теперь пришла очередь Анами. Военный министр был в явном напряжении. Он говорил неестественно громко, его душили эмоции. «Мое мнение явно противоположное. Прежде всего, Каирская декларация призывает покончить с Маньчжоу-Го. Оно прекратит существовать как независимое государство». Он колебался вначале, но затем привел известные ныне всем аргументы: «Если даже японское правительство примет потсдамские условия, оно должно выставить по крайней мере четыре своих условия. В случае невозможности их принятия мы должны продолжать войну. Если мы сможем нанести сокрушительный удар врагу в решительной последней битве на земле нашей родины, мы сможем добиться более выгодных условий. Это верно, что, возможно, мы не сможем добиться победы в этой битве, но и говорить о поражении рано. Я убежден, что в единстве сила, и в сражении союзники понесут большие потери. Если мы не можем остановить врага, сотня миллионов японцев с радостью предпочтут умереть, чем принять позор капитуляции, и японский народ оставит по себе память в истории».

«Мы должны признать, — заключил Анами, — что японские войска на Тихом океане никогда не примут безоговорочной капитуляции. Более того, в самой Японии много тех, кто полон решимости сражаться до последнего солдата. Если Япония капитулирует, хаос в стране неминуем!»

Было ли это угрозой, обоснованным предположением или просто тактическим ходом? Военный министр тяжело опустился на свое место; по его щекам текли слезы, он едва сдерживал рыдания.

Воцарилась болезненная тишина. Затем премьер кивнул генералу Умэдзу, начальнику штаба. Хотя его лицо было бесстрастно, как всегда, голос Умэдзу дрожал от волнения: «Я придерживаюсь того же мнения, что и военный министр. Подготовка для решающей битвы на земле отечества уже завершена, и мы уверены в победе. Хотя наступление русских усугубило наше положение, я не думаю, что мы должны упустить возможность нанести последний удар по Америке и Англии. Война продолжается уже несколько лет, и многие наши боевые товарищи с радостью сражались и гибли за императора. И если мы теперь безоговорочно капитулируем, то это будет непростительным поступком по отношению к памяти этих павших героев. Хотя у меня нет возражений по поводу принятия Потсдамской декларации, я думаю, что четыре условия — это минимальные наши требования».

Сидевший неподалеку за столом генерал Сумихиса Икэда, который служил под началом Умэдзу не один год, внимательно посмотрел на своего бывшего командира. Он заметил нерешительность Умэдзу. Аргументации генерала, подумал Икэда, недоставало своей привычной силы.

Премьер Судзуки пропустил следующего выступающего адмирала Тоёду и дал слово председателю Тайного совета барону Киитиро Хирануме. Ксенофоб и ультранационалист, Хиранума был одного возраста с Судзуки, но придерживался совершенно иных взглядов. В 30-х годах Хиранума основал одно из самых значительных реакционных обществ. Оно проповедовало фашистскую идеологию, военную мощь страны и военное правление. Несмотря на это, он имел заслуги в прошлом, занимая пост председателя Высшего суда и министра юстиции; и он был признан самым известным экспертом Японии по конституционному праву. Хиранума краткое время был также премьер-министром в 1939 году. Его правительство ушло в отставку из-за расхождений в вопросе преобразования заключенного между Берлином и Токио Антикомминтерновского пакта в полноценный военный союз между Японией и Германией.

До конференции Хиранума получил о ее содержании полную информацию, как предполагали. Ему было сказано о необходимости завершить войну, используя все имевшиеся в наличии средства. Нельзя было терять времени. Полуночная конференция говорила о срочности вопроса. Хиранума встал, откашлялся и начал говорить, как коронер, ведущий расследование. «Прежде чем я выражу свое мнение, — хрипло произнес он, — я хотел бы задать вопрос министру иностранных дел, как идут переговоры с Россией».

Того, озадаченный таким неуместным вопросом, теперь потерявшим актуальность, после того как Россия объявила войну, все же смог сдержать себя. Терпеливо он рассказал о последовательности событий: «12 июля мы изложили советскому правительству волю его величества о необходимости арбитража и отправки специального посланника, чтобы завершить войну как можно скорее. Несмотря на наши неоднократные повторные обращения, ответ так и не был получен. 7 августа от нашего посла Сато в Москве пришла телеграмма с сообщением о намеченной на 8 августа в 17:00 встрече с народным комиссаром иностранных дел Молотовым. Вчера вечером Молотов отверг японское предложение о посредничестве, и вслед за этим Советы объявили войну Японии».

Хиранума настаивал на подробном объяснении: «Делали ли вы когда-нибудь предложения Советскому Союзу по конкретным вопросам?»

С трудом сдерживаясь, Того ответил: «Хотя я и ставил в известность Советы, что конкретные вопросы объяснит специальный посланник, я сам не делал таких предложений».

«В таком случае, — настаивал Хиранума, — в чем причина объявления Советским Союзом войны Японии?»

Того кратко рассказал о сути советского объявления войны, как об этом сообщил ТАСС в Москве.

Хиранума стоически продолжал расспросы: «Правда ли, что, как было сказано в советском заявлении, Япония официально отказалась от ультиматума трех держав?»

«Никаких шагов не было предпринято, чтобы отвергнуть ультиматум», — коротко пояснил Того.

«Тогда что же, — спросил Хиранума, — лежит в основе советского заявления об отказе?»

«Это их воображение», — парировал Того.

Наконец, обратившись к условиям, перечисленным в Потсдамской декларации, Хиранума начал задавать вопросы, словно пытаясь понять: «Интересно, что они понимают под жестокостями в отношении пленных союзников и выдачей всех военных преступников? Можно ли это понимать так, что мы можем покарать сами военных преступников?»

«В прошлом военные преступники всегда передавались победителям», — сказал Того.

Явно обеспокоенный этим пунктом декларации, Хиранума поинтересовался: «Господин министр иностранных дел, вы подумали о передаче их противнику?»

«Все будет зависеть от ситуации, но я думаю, что подобное неизбежно», — ответил Того.

Старый юрист продолжал спрашивать: «Полагаете ли вы, что они могут не согласиться на наше требование позволить Японии разоружить свои войска самостоятельно?»

«Да, полагаю», — кратко ответил Того.

Сохраняя невозмутимость, Хиранума направил затем копье в сторону военных: «Я хотел бы спросить господина военного министра и начальника Генштаба о следующем. Вы уверены, что сможете продолжать войну в будущем?»

Умэдзу начал медленно вставать, но Хиранума ответил за него: «Боюсь, что это очень сомнительно. Хотя нам объяснили, что победа в решающей битве на своей земле возможна, не надо забывать о ежедневных постоянных воздушных налетах и об обстрелах с кораблей. Кроме того, атомная бомба показала свою ужасающую эффективность. Разве защита от этих бомб возможна? В большинстве случаев японцы не могут принять ответные меры и противостоять воздушным налетам врага, который делает все, что захочет. Нет абсолютно никакого противодействия против этого, чтобы можно было защитить наши малые и большие города».

Возникла пауза, и все присутствующие с надеждой наблюдали, как Умэдзу снова поднимается со своего места. Но опять раздался надтреснутый голос Хиранумы: «Я полагаю, что воздушные вражеские налеты на нашу территорию будут становиться все интенсивнее; более чем половина Токио будет, вероятно, разрушена, а малые, средние и большие города полностью стерты с лица земли. Тогда вся инфраструктура страны будет уничтожена. А существуют ли какие-то контрпланы против атомной бомбы?»

Снова установилась пауза, пока Хиранума пытался сформулировать еще одну мысль. Снова все замерли в ожидании, запертые в этой влажно-жаркой печи.

«Сегодня сильно возросла неуверенность людей в будущем, а их боевой дух утерян. Транспорт разрушен, и не хватает продовольствия. Как в случае с Токио, продукты питания, присылаемые из других мест, уже заканчиваются. Импорт зерновых из Маньчжурии затруднен. Меня все это очень угнетает. Также я хочу объяснений, насколько большой урон нанесли воздушные бомбардировки нашей транспортной системе».

На этот раз Умэдзу встал и начал говорить, прежде чем старик мог продолжить. Бритая голова генерала блестела, как полированный камень. «Высшее командование предпримет все усилия на будущее, — обещал он. — Хотя сложно предотвратить тотальное разрушение от атомной бомбы, возможен ограниченный контроль над ее применением, если будут приняты необходимые меры противовоздушной обороны. Я думаю, что интенсификация воздушных налетов в будущем неизбежна. Однако я верю, что, если у нас будет твердая решимость противостоять разрушительным последствиям воздушных атак, враг не сможет приблизить окончание войны. Нет сомнения в том, что в итоге народ утратит боевой дух из-за тягот повседневной жизни, от разрушения дорог и транспорта. Сложно полностью избежать разрушений, но высшее командование приложит максимум усилий для их предотвращения. Вы можете рассчитывать на нас и впредь. Мы никогда не сдадимся врагу только из-за авианалетов».

Теперь настал черед флота. Хиранума спросил: «Может ли флот предпринять какие-либо контрмеры против оперативных групп врага?»

Флот почти не имел в своем составе крупных боевых кораблей, которые можно было использовать в этих целях, поэтому Тоёда ответил так: «Лишь авиации под силу справиться с тактическими группами, которые, если они не сопровождают транспортные грузы, обладают высокой маневренностью. Их трудно обнаружить, не имея авиации. До настоящего времени наши военно-воздушные силы готовились и сосредотачивались для решающей битвы на нашей земле, и мы сохраняли их мощь для будущих сражений. Поэтому мы использовали тактику, предполагающую нанесение внезапных ударов небольшими силами. Однако мы надеемся в будущем контратаковать, если мы мобилизуем значительные силы».

Приступив к рассмотрению совершенно иных тем, Хиранума продолжил приводить список бед и испытаний Японии в настоящем и будущем. Все присутствовавшие слушали молча и только потели. Никто не осмеливался прервать почтенного судью. «Поддержание общественного мира в стране важно, но к каким мерам вы собираетесь прибегнуть завтра? Если политика правительства неудовлетворительна, внутренний беспорядок только усилится. А каково положение с продовольствием?» Это был еще один риторический вопрос. Его коллеги нетерпеливо ждали, когда же он закончит. «Хуже становится с каждым днем. Хотя нет сомнения, что люди лояльны в душе, нынешние условия предельно опасны, ситуация требует особого внимания. Перед лицом настоящего ухудшения общего положения Японии мы можем предположить, что продолжение войны приведет к более серьезным внутренним беспорядкам, чем ее завершение…»

Судзуки, который, казалось, уже не мог больше переносить бесконечный поток вопросов Хиранумы, удалось, наконец, вмешаться: «Я полностью согласен и тоже сильно обеспокоен. В сложившейся ситуации ход войны неблагоприятен для нас. Народ находится в тяжелом положении. Они не могут больше переносить авиаудары. Если война продолжится в таких условиях и мы не сможет защитить наш народ, то, как бы мы ни старались, нам предстоит пройти по очень сложному и опасному пути».

Поняв, что все вопросы уже заданы, Хиранума подвел итог: «Хотя я не располагаю временем для тщательного анализа, я выражу свое мнение о сложившемся чрезвычайном положении. Говоря по существу, министр иностранных дел представил нам тот план, который и требовался. Его цель — только защита нашего национального государства, и я с этим согласен. Однако некоторые его формулировки нельзя принять и понять. Суверенитет императора не проистекает из государственного закона и не дается конституцией. Он только имеет отношение к конституции. Текст должен читаться так: „…вышеупомянутая декларация не содержит требования, которое ущемляет прерогативы его величества как суверенного правителя“. Против такой трактовки я не имею возражений».

Того кивнул в знак согласия. Все дело было в лишь небольшом изменении текста; в конце концов, Хиранума был авторитетом в области конституционного права.

«Что касается условий под пунктами 2, 3 и 4, — продолжал Хиранума, — то, несмотря на уверение министра иностранных дел, что союзники откажутся их обсуждать, я полагаю, что военный министр и начштаба армии в своих заявлениях полностью правы. Я думаю, нам следует разоружиться самим. Поскольку отсутствуют требования о выдаче военных преступников, возможно, оно будет добавлено позднее… Вопрос оккупации тоже важен, так как он касается достоинства независимой страны».

В то время как старый адвокат скрупулезно разбирал все обсуждаемые пункты, Судзуки пытался сдерживать себя, как мог. Хиранума занимал место оратора уже более получаса. Это было достаточное время, чтобы бомбардировщики союзников снесли с лица земли еще один город, чтобы русские части продвинулись еще на пять или десять миль, чтобы в воздух поднялся самолет с еще одной атомной бомбой, в то время как они продолжали обсуждать прошлогодний снег. В любой момент какой-нибудь инцидент мог разрушить хрупкое единство нации. А Хиранума продолжал вещать: «…Если война будет продолжаться из-за отказа противника принять наши условия, в стране начнется брожение. Мы должны будем как-то справиться с этим, тщательно проанализировав наше положение».

Трудно было сказать, что в большей степени угнетало присутствующих в зале: жара в бункере или бесконечные размышления об одном и том же. «Неужели он так никогда и не закончит?» — подумал Того.

«Мы не можем вести войну, полагаясь только на военную силу. Должны быть приняты во внимание всеобщая мобилизация, дух народа, условия военного производства и ежедневные потребности людей. Может ли нынешняя ситуация рассматриваться как удовлетворительная? Как обстоят дела с продовольственным снабжением?»

Старик явно повторялся. Аудитория уже не скрывала нетерпения.

«Благоденствие народа — вот от чего зависит успех политика. И если положение людей действительно тяжелое, не важно, насколько сильна армия и флот, продолжать войну представляется уже невозможным».

Хиранума был также ректором университета Нихон, и всем стало казаться, что он заимствовал часть своих высказываний из речей, которые обычно произносились при вручении дипломов.

«Что касается других условий, власти должны принимать решения только после тщательного их рассмотрения. Поскольку это очень важное дело, то я полагаю, что его должен решить сам император».

Он понимал, о чем он говорит? Что своими безответственными заявлениями он может разрушить все дело? Ведь он сейчас напрямую обращался к императору.

«Для того чтобы сохранить верность наследию императорских предков, ваше величество должно вдохнуть в нацию уверенность. Я прошу ваше величество принять решение, памятуя об этом».

Наконец болтливый старик замолчал и занял свое место. Прежде чем аудитория смогла отреагировать на эту просьбу, адмирал Тоёда решил, что пришел его черед высказаться. Судзуки дал ему слово.

«Как командующий флотом я согласен с мнениями военного министра и начальника Генштаба армии. Рассматривая перспективы победы или поражения в этой войне, я не могу сказать, что возможность победы очевидна, но не думайте, что нас ожидает разгром. Высшее командование флота готово к переговорам, но его беспокоит одно условие: сохранение национального государства. Боевой дух все еще жив среди большинства народа. Солдаты на фронте проявляют массовый героизм и готовы к самопожертвованию. Я полагаю, что возможно восстановить боевой дух, отчасти утраченный, благодаря нашим новым командирам».

Тоёда оказывался в двойственном положении — было неясно, поддерживал ли он оставшиеся три условия или нет?

Соотношение голосов по этому пункту было три к трем: Анами, Умэдзу и Тоёда (?) против Того, Ёнаи и Хиранумы. Судзуки, видя, как и ожидалось, что к консенсусу так и не пришли, поднялся со своего места. Было два часа ночи 10 августа. В зале стояла невыносимая духота, и москиты были безжалостны.

«Господа, — произнес премьер, сохраняя внешнее спокойствие, — на протяжении нескольких часов мы обсуждали представленные нам на рассмотрение вопросы и так и не пришли ни к какому решению. Даже теперь соглашение не просматривается. Мы не можем позволить себе терять ни минуты в это время. Несмотря на этот беспрецедентный случай, я предлагаю обратиться к императору за окончательным решением. Его величество разрешит этот вопрос, и правительство его непременно выполнит».

Судзуки, закончив говорить, без всякой паузы приблизился к императорскому трону. Зал затаил дыхание, пораженный таким его дерзким поведением. «Господин премьер-министр!» — только и мог произнести Анами. Старик адмирал подошел совсем близко к императору. Молчание давило, как и жара.

«Мы ждем решения вашего величества, какое предложение из двух следует принять».

Ни разу за последнее время от императора не требовалось столь решительно проявить свою волю и дать ответ на жизненно важный вопрос. И почти никогда ему не приходилось реально действовать в этом театре теней с заранее расписанными ролями. Задать императору прямой вопрос — такое было невозможно представить. Военные ожидали, что конференция ограничится дискуссией, а затем просто растворится в ночи.

Чего же ожидать теперь от живого божества, каждое повеление которого они поклялись исполнять?

Это не был предполагаемый финал. Это не был предсказуемый конец. В те грозовые дни, предшествовавшие Тихоокеанской войне, во время военных смотров и официальных мероприятий человек-бог в элегантном мундире принимал почести, восседая на своем любимом боевом коне по кличке Первый Снег. Подобное нереальное зрелище — бетонное душное убежище, где решался позорный вопрос, — военным лидерам, защитникам империи, невозможно было прежде даже представить.

Судьба империи — нести просвещение варварам. Эту идеологию выражали фракция Кодоха в японской армии (Фракция императорского пути) и политический слоган «Хакко Итиу» («Восемь углов мира под одной крышей»); это были талисманы 30-х годов. К ним был добавлен лозунг о необходимости самообороны в борьбе с демократией. Японские завоевательные кампании превратились в священную войну.

Конечно, в победном 1942 году, когда Япония захватила одну шестую часть суши, ни один из военных лидеров ни разу не произнес слова «осторожность». Это были времена опрометчивых прогнозов и далекоидущих планов по разделу мира вместе с нацистами, которым милостиво оставляли все земли, лежавшие на запад от индийской границы.

Это были дни сумасшедших торжеств, особенно после побед при Пёрл-Харбор и Гонконге, на Филиппинах и при захвате Сингапура. Тогда император появлялся на мосту, с которого открывался вид на широкую площадь рядом с Императорским дворцом, под крики «Банзай!» тысяч радостных подданных. В военной форме и на своем коне Хирохито гарцевал на виду ликующих толп.

Нигде на горизонте японские военные не видели ни одной темной тучи. Но именно тогда Верховному главнокомандованию армии пришлось задействовать весь свой престиж и приложить максимум усилий для того, чтобы удержать Гуадалканал.

У флота появились свои проблемы. Были кровопролитные сражения на Тайване, островах Соломоновых и Гилберта и на атолле Мидуэй. В бой шли во имя императора, но все «победы» оказались фикцией.

Тогда заговорили о войне, которая может продолжаться от десяти до двадцати лет, которые необходимы врагу, чтобы расправиться со 100 миллионами японцев и разгромить священное государство.

Мечты армейских командиров о грандиозном параде победы, который возглавит император на белом коне, незаметно испарились. И многие уже начали задаваться мыслью, а стоило ли и дальше жертвовать миллионами жизней или необходимо прекратить бойню, приняв неординарное решение.

Какое из этих двух действий требовало большего мужества? Продолжать сражаться, отдавая приказы из тоннеля- укрытия, недавно пробитого в толще горы в отдаленной местности Мацусиро, уподобляясь попавшему в ловушку кроту? В условиях, когда враг господствовал в воздухе и охотился за всем, что движется, можно ли было гарантировать безопасность императорскому семейству, которое в любую минуту могли перевезти в пуленепробиваемом автомобиле в «неприступное» убежище в горной цитадели, расположенной в удаленной северо-западной области?

Ну а что потом? Конец, как у Гитлера? Прекращение династии, в то время как лояльные подданные покорно подставляют себя под страшный удар атомного оружия и гибнут в Армагеддоне? Японцы, наследники богини Солнца Аматэрасу, теперь противостояли титанической мощи самого солнца, обернувшегося против своего детища. Мистическая легенда о расовом превосходстве, которая породила и укрепила самурайский дух, теперь столкнулась в целом с реальным очевидным разрушителем, научно предсказуемым, порожденным тем же самым солнцем. Как это могло соотноситься с космологией синтоизма?

Так что же — сдаться? И чего в таком случае можно было ожидать? Если армия и весь народ последуют императорским приказам, разрушения и массовые убийства, по крайней мере, прекратятся. Можно ли будет доверить победителям сохранение императорской системы власти? Позволят ли они Хирохито остаться? Отстранят ли они его от власти или передадут китайцам для того, чтобы они могли судить и покарать его, как того требовали влиятельные лица? Будет ли страна разделена и ею будут управлять наподобие побежденной Германии или Австрии? Станет ли Япония аграрной страной и лишится собственной индустрии? Будет ли страна окончательно разграблена? Будет ли она наказана за военные преступления? Может, она вообще прекратит существовать? Такие обстоятельства сложились в эпоху Сёва к 10 августа в двенадцатый год царствования.

Хирохито поклялся следовать законам и традициям своих предшественников, продолжить линию наследования, обеспечить выживание имперских наследников Аматэрасу, богини Солнца.

Но линия наследования не могла бы продолжиться, если бы нация Ямато исчезла в продолжительной войне. Она не могла бы продолжиться, если бы император был отстранен от кормила правления одержавшим победу врагом.

Такой выбор стоял перед Хирохито.

Поставленный перед необходимостью принять решение, о чем мог думать рядовой человек? Но принять его предстояло не простому человеку, а Хирохито, сто двадцать четвертому правящему императору из рода Ямато, наследнику Аматэрасу Омиками, Сыну Неба.

Хотя и был он человеком смертным, для своих соотечественников продолжал оставаться Божеством, воплощением всего благого в этом мире. Он был одновременно божественным и земным правителем. Он был также главой семейства — божественным отцом всех японцев. Каждый из них был, как и любой член семьи, беспрекословно верен и послушен ему.

На протяжении 2600 лет император в Японии был божеством для своих верных подданных. И таким он и оставался для них в том последнем военном году. Было 2 часа ночи 10 августа 1945 года. Настало наконец время для божества заговорить.

Глава 8. Божественный император

Чарли и Эмма — так называли их иностранные журналисты в Токио в 30-х годах. Не важно, был ли он богом или нет, но император и императрица внешне выглядели как типичные представители среднего класса; это касалось и их отношения к окружающим людям, и их поведения. Они напоминали, скорее, респектабельную пару, страстно отдававшуюся чайным церемониям, садоводству, занятиям акварельной живописью, одевавшуюся консервативно, без какой-либо индивидуальности.

Твердо намеренные поступать только правильно, они играли в гольф, но не ради получения удовольствия, гладили по головкам императорских детей, но никогда не сажали их на колени, занимались ловлей карпов и утиной охотой просто потому, что так было принято. Про них можно было сказать — это истинный японский обыватель и его жена. Их западная одежда и манеры были далеки от элегантности и аристократизма. Даже в своем военном мундире главнокомандующего Императорской армии Японии Хирохито в 30-х годах выглядел как студент-второкурсник, появившийся в первый раз на вечеринке во взятом напрокат фраке.

Однако не надо забывать, что Хирохито был императором Японии, с титулом Тэнно, главой Небесного Дома, который вел свое происхождение от богини Солнца, и его род был столь древним, что у его членов не было фамилий. Не было равного ему монарха в любой иной стране мира. Он был до мозга костей японцем, олицетворением японской культуры, религии, этики и морали.

Хирохито был невысоким и хрупкого телосложения; при росте 168 сантиметров он весил около 64 килограммов. Заботы военного времени привели к бессоннице и нервному истощению, в результате чего он похудел до 55 килограммов; а лицо в области носа, рта и вокруг глаз изрезали глубокие морщины. Его густые черные волосы начали седеть и редеть, когда ему было всего 44 года. В густых усах над слегка поджатыми губами тоже начала пробиваться седина. На лице, имевшем форму овала, выделялись густые соболиные брови. Кожа щек была дряблой; под глазами набрякли мешки, намечался второй подбородок. Хирохито был смуглым, словно все время проводил на солнце и ветре; цвет его лица резко контрастировал с белыми зубами. Круглые очки с толстыми линзами подчеркивали симметричные черты лица.

Западная одежда не скрывала его округлые плечи и короткие ноги, что были незаметны, когда император носил традиционные одеяния, надеваемые во время церемониальных приемов. Голова Сына Неба, казалось, была немного великоватой для туловища, хотя была не большей, чем у миллионов его подданных.

Вкусы и пристрастия Хирохито имел отнюдь не императорские. Его потребности в действительности были простыми, и не то чтобы он был беден — его состояние было одним из крупнейших в мире. Трудно представить, что его предки в эпоху Колумба жили в нищете. Один из его предшественников в то время, император Го-Цутимикадо, скончался, и у его семьи не было денег, чтобы похоронить его; поэтому тело сорок дней, разлагаясь, стояло у ворот императорского дворца. (Средства на похороны наконец его наследник занял у буддийских монахов.) Потом возникла проблема с престолонаследием, что было очень дорогостоящим мероприятием, и поэтому выбор наследника пришлось отложить на двадцать лет из-за нехватки наличных денег и невозможности взять кредит.

История рассказывает о японских императорах в прошлом, которые едва сводили концы с концами. Нет сведений, что они следовали примеру Калигулы, но они реализовывали различные отнюдь не императорские проекты. Один просил милостыню. Другой переписывал поэмы, будучи прекрасным каллиграфом. Третий приторговывал своими автографами. Еще один зависел от родовитого друга, который снабжал его продовольствием и давал одежду. В 1690 году придворные мужчины и женщины плели корзины из соломы и продавали их. Хотя условия жизни императора значительно улучшились к началу правления Хирохито, еще его прапрадед император Комэй, по сведениям, любил вино, «но был слишком беден, чтобы позволить себе пить что-либо иное, кроме воды».

К 1945 году перемены были феноменальны. Министерство императорского двора, обслуживающее нужды венценосной семьи, имело 5000 служащих. Годовой бюджет равнялся 1 млн 600 тысячам долларов (за вычетом подоходного налога), площадь земельных владений составляла 6 тысяч квадратных миль (на 25 % больше площади штата Коннектикут). Министерство владело тысячами акций ведущих предприятий и акционерным банковским капиталом. (Годовая зарплата премьер-министра была 2250 долларов, генералы и адмиралы получали 1520 долларов.)

Но несмотря на свое огромное состояние, Хирохито требовал ото всех проявлять бережливость, ведь простой народ жил в условиях жесткой экономии. Он использовал для письма даже обрывки бумаги, причем обе стороны листка. Карандаши были стерты до короткого огрызка, а ластики — в пыль. Он придерживался спартанской диеты; и рассказывали, что нижнее белье его было все в заплатках. Сообщали, что Хирохито испытал облегчение, когда здание дворца сгорело в мае 1945 года. Как он объяснил, теперь люди могли видеть, что он разделяет несчастья тех, чьи дома стали добычей огня.

Хотя его величество был человеком спокойным, он обладал резким характером. Однако он был обязан подавлять свои эмоции на публике. Известно, что до 1868 года считалось преступлением и каралось смертью, если человек позволял себе посмотреть в лицо правителю. Дед Хирохито, император Мэйдзи издал эдикт, что простой народ обязан глядеть на него. Однако даже сейчас, когда Хирохито появлялся среди подданных, верхние этажи зданий освобождали от народа и шторы опускались, чтобы никто не мог взглянуть сверху на священную особу.

Иногда доходило до абсурда. Существовало всеобщее поверье, что даже портрет императора был священным изображением и на него не могли смотреть простые смертные. В 1936 году в журнале «Тайм» на обложке был помещен императорский портрет. Посольство Японии в Вашингтоне быстро пригласило издателей и попросило их обратиться со специальным посланием к читателям журнала с целью не допустить десакрализации священного лика, то есть не ставить никаких предметов на обложку или не переворачивать ее портретом вниз!

При появлении на публике император был обязан соблюдать величие и бесстрастность. Но во время физических занятий на свежем воздухе Хирохито умел расслабляться. У него была фигура атлета-любителя. Он был прекрасным пловцом: мог плыть на спине и одновременно держать пальцами ног зонтик от солнца! Нет никакого сомнения, что он был в своей стихии, когда нырял с небольшой лодки, охотясь за обитателями моря в своем загородном имении в заливе Сагами прямо при входе в Токийский залив.

Потомок богини Солнца интересовался естествознанием, к явному неудовольствию милитаристов и фундаменталистов, которые смотрели на эти его занятия биологией как внушающие сомнения в его сверхъестественном божественном происхождении. Тем не менее у Хирохито была небольшая лаборатория на территории дворца, в которой его можно было часто застать вместе со стариком профессором, склонившимся над микроскопом. В конце 30-х годов он опубликовал книгу о грибах (под именем своего научного руководителя), а его труд по морской микробиологии снискал ему уважение международной научной общественности.

Его лаборатория была уставлена бюстами Дарвина, Линкольна и Наполеона. Бюст великого полководца он приобрел инкогнито в одном из антикварных магазинов в Париже во время своего европейского турне в ранге кронпринца.

Император любил западную классическую музыку, вкус к ней он получил, прослушивая в основном пластинки на фонографе. Концерты в театре были редки, и, даже когда в Токио приезжали мировые звезды-исполнители, императору было запрещено посещать театр. Ему приходилось прослушивать концерты в записи. Это были суровые 30-е годы, когда японские солдаты умирали в Маньчжурии и Китае, отдавая жизни за его императорское высочество.

В либеральные 20-е Хирохито увешивал стены своего летнего дворца картинами западных художников. Позднее их передали на хранение, и вернулась аскетичная японская традиция: голые стены, за исключением одного почетного места — токономы, или ниши в стене, украшенной бумажным свитком, вазой или цветами.

Умеренность распространялась и на его личную жизнь. Его прапрапрадеды могли иметь одну жену-императрицу, девять женщин высокого положения и двадцать семь низкого и восемьдесят одну наложницу. Вдобавок существовали придворные дамы. В окружении его деда Мэйдзи было всего двенадцать дам двора, одна из которых была бабушкой Хирохито. Но у его величества была только одна женщина — принцесса Нагако Куни, его супруга.

Однако было время, когда у армейских офицеров и ультраправых деятелей такое самоотречение вызывало глубокое беспокойство, и они предлагали ввести правило, согласно которому император мог иметь наложниц. Это предложение появилось после рождения второй дочери, затем родилась третья; и — о, небеса! — родилась четвертая. Однако — поистине удивительно! — у императора родился мальчик. По крайней мере, один кризис удалось предотвратить. (Позднее появился на свет и второй сын.)

Никакого подобного давления на отца Хирохито не оказывалось. Хирохито родился год спустя после свадьбы своего отца императора Ёсихито.

Всего лишь три месяца прошло со дня его рождения в 1901 году, когда Хирохито был взят из семьи, как предписывала традиция. До 4 лет он жил в доме придворного виконта старика Кавамуры, добрый характер которого и счастливая семейная обстановка положительно сказались на характере будущего императора.

Затем ребенок был отдан на попечение генерала Ноги, героя Русско-японской войны, победителя в сражениях за Мукден и Порт-Артур. Ноги был самурай старой школы; два его сына отдали свои жизни во время кровавой осады Порт-Артура. Генерал был строг, требователен и прекрасно осознавал высокую ответственность за воспитание своего подопечного. Будучи истинным самураем, Ноги строго соблюдал традиции: культивировал чайную церемонию, искусство бонсай, занимался каллиграфией. Между учителем и учеником установились тесные взаимоотношения; у молодого принца словно проснулось сыновье чувство, поскольку встречаться с отцом ему доводилось не часто.

Но когда великий император Мэйдзи умер в 1912 году, генерал Ноги, один из его близких и верных слуг, совершил сэппуку вместе со своей женой. Молодой Хирохито тогда был отдан на попечение адмирала Того, другого великого героя Русско-японской войны. Отец Хирохито в 1912 году был провозглашен императором и получил тронное имя Тайсё — «Великая справедливость». (Тайсё, как уже упоминалось, был сыном Мэйдзи и старшей фрейлины императорского двора. Императрица родила супругу 14 детей, среди которых было четыре сына, но все они умерли в детстве.)

Тайсё царствовал всего несколько лет, когда всем стало очевидно, что с его умственным состоянием, а возможно и физическим, не все в порядке. Эта новость вышла за стены дворца. Когда император пришел в парламент для оглашения своего послания, он использовал свиток как подзорную трубу, начав рассматривать в нее лица законодателей. Такой поступок возмутил нацию и удивил представителей дипломатического корпуса, что привело к потере Японией своего лица в международном масштабе. Тайсё быстро убрали, и Хирохито стал принцем-регентом.

Кронпринц Хирохито показал, что он может думать самостоятельно. В 1922 году он отправился в беспрецедентный тур по Европе. Он отплыл на борту боевого корабля «Катори»; волнующее путешествие оказалось просто сказочным. В Каире ему устроил встречу английский фельдмаршал Эдмунд Алленби; на Мальте он в первый раз побывал в западной опере и наслаждался музыкой оперы Верди «Отелло». В Гибралтаре принц посетил конные скачки. В Британии был гостем королевской семьи и ездил по всей стране с принцем Уэльским. В Шотландии, в Глазго, он увидел, как простой народ понимает демократию, когда докеры в порту отказались ему кланяться и пожелали просто пожать руку.

Во Франции маршал Петен устроил ему поездку по полям сражений Первой мировой войны в Западной Европе, а затем Хирохито был принят президентом. Самым примечательным в его странствиях был тот факт, что он путешествовал инкогнито; заходил в магазины, ездил на метро и посещал рестораны без большой свиты.

К тому времени, когда на «Катори» уже готовились поднять якорь и отплыть в Йокогаму, Хирохито посетил пять стран Европы и встретился с восемью главами государств (включая папу). Конституционная монархия, какую он наблюдал в Великобритании, произвела на него незабываемое впечатление, что сказалось впоследствии на его дальнейшей политике.

В 1926 году правление Тайсё закончилось, и ему наследовал Хирохито. Поговаривали, что у нового правителя независимые идеи. Например, он пошел против обычаев в выборе невесты. Он предпочел положиться на чувства, а не слепо следовать заранее составленному плану сватовства. И после его возвращения из Европы на территории Императорского дворца появилось поле для гольфа. Более того, он привез с собой западную музыку и бочонок виски и зашел настолько далеко, что устроил настоящую частную вечеринку для своих бывших школьных друзей. Но, конечно, более всего придворных советников расстроили высказывания Хирохито о преимуществах конституционной монархии.

Проснувшийся у нового правителя страны интерес к Западу и его культуре был характерен для Японии 20-х годов. Страна входила в «Большую пятерку» стран мира, разделила плоды победы в Первой мировой войне с западными демократиями и попробовала хмельной напиток под названием дэмокураси, который принес всеобщее избирательное право для мужчин, дававший возможность заниматься политической деятельностью не только аристократам, но и простым людям. Горожане пристрастились к западной музыке, танцам, одежде и кухне. Веяние либерализма явно ощущалось в стране, начиная от императора и заканчивая простонародьем.

Молодой монарх серьезно подошел к вопросам управления страной и принял тронное имя Сёва, что означает «Просвещенный мир». Более ироничное название его правления едва ли можно было придумать. Но когда он взошел на трон 25 декабря 1926 года, в императорском указе нашли отражение его мысли, и, в частности, вот что он сказал: «Наши ограниченные возможности не позволяют нам в полной мере осознать, насколько сложным будет доказать, что Мы соответствуем той великой задаче, которая стоит перед Нами. Сейчас мир находится в процессе эволюции. Открылась новая глава в истории человеческой цивилизации. Политика страны должна всегда иметь своей целью улучшение ее положения. Простота вместо пустых заявлений; оригинальность вместо слепого подражания; предпочтение прогресса на данном этапе эволюции; необходимость положительных перемен, чтобы не отстать в цивилизационном развитии; достижение национальной гармонии; благоденствие для всех классов общества и дружба со всеми нациями земли. Вот основные цели, на которые направлены все наши усилия».

Но все намерения Хирохито установить конституционную монархию были заранее обречены. В конституции, дарованной императором Мэйдзи японскому народу в 1889 году, говорилось, что в Японской империи правит и будет вечно править император, который есть «лицо священное и неприкосновенное. В соответствии с постановлениями настоящей конституции император осуществляет законодательную власть с согласия императорского парламента, утверждает законы и отдает распоряжение об их обнародовании и исполнении, определяет устройство различных ветвей управления и оклады всех гражданских и военных чинов, каковых он же назначает и смещает…Император осуществляет верховное командование армией и флотом. Император объявляет войну, заключает мирные и иные договоры».

Все эти грандиозные полномочия и привилегии были лишь ширмой для реальных носителей власти. Творцами Конституции Мэйдзи, как и Реставрации Мэйдзи, были решительно настроенные и целеустремленные люди, озабоченные вопросами консолидации своей власти в эпоху вхождения Японии в современный мир. Император был подходящей фигурой, с помощью которой можно было начать строить новую Японию. Его существование давало им возможность провести непопулярные реформы, начиная с решения повседневных вопросов и вплоть до реорганизации правительства. Эта настоящая революция модернизировала страну, создала армию и флот на основании воинской обязанности, покончила с самурайской системой и феодальными властителями, которые получили компенсацию и интегрировались в капиталистическую систему.

Однако можно утверждать, что утвердившийся на вершине власти политический клан создал лишь иллюзию конституционной монархии, которая была простой оболочкой, не имевшей содержания. Каждое официально предпринимаемое действие совершалось от имени императора и с его санкции. Был учрежден избираемый народом законодательный орган — парламент; однако он почти не контролировал Кабинет министров. Премьер-министра назначал император, который, как правило, следовал указаниям своих девяти неофициальных советников, называемых гэнро, и лорда-хранителя печати.

В отличие от конституционных монархий в демократиях Запада, после 20-х годов премьер-министр обычно не являлся главой политической партии, представлявшей большинство в парламенте. Он был тем человеком, который в глазах императорских советников был наиболее способен противостоять оппозиционным силам. Премьер назначал министров, представлявших интересы разных фракций.

Кабинет министров принимал важные решения и представлял их императору на подпись перед официальным их оглашением. Другие важные решения, связанные с войной в Маньчжурии и Китае и с приграничными инцидентами в Сибири, принимали военные; они получали одобрение правительства задним числом, а затем — санкцию императора. Император не мог отменить их или высказать свое возражение. Он вправе был задать вопрос, по которому советники давали объяснение, но никаких изменений в решение он внести не мог. Его функцией было только слушать и одобрять, но ни в коем случае не критиковать, что-либо изменять или пользоваться правом вето.

Например, Хирохито в 1941 году не был намерен воевать с Америкой. Но он ничего не мог предпринять против тех политиков, которые затевали войну. На ключевой Императорской конференции 6 сентября 1941 года, когда было принято официальное решение о начале войны с США, император, конечно, присутствовал и молчаливо наблюдал за ее работой. Это было привычным делом. Но в этот раз император неожиданно заговорил. Он развернул лист бумаги и прочитал краткий стих, написанный его дедом императором Мэйдзи:

Взглянув на мир,

Словно на своих родных братьев,

Как я могу допустить, что его спокойствие

Будет так необдуманно нарушено?

«Эти слова запали мне в душу, — сказал император. — Это чувствует мое сердце, и мой дед выразил в этом стихе свою великую любовь к миру».

Милитаристы могли прийти к выводу, что император не одобрял войну. Остальной мир мог только гадать, было ли это самым сильным протестом, на который император и система были способны. Хотя военные посчитали эти слова упреком в свой адрес, едва ли они могли заставить их задуматься.

Многие люди верят, что их жизни — это их ожившие фантазии; и многие живут этими фантазиями на протяжении всей своей жизни. Некоторые выбирают свои фантазии, другие вынуждены их принимать, а есть и такие, кто уже рожден с ними. Хирохито принадлежал к последним, и у него были одни из самых парадоксальных фантазий.

Поскольку император был главой «государства-семьи» и все японцы (кроме людей натурализовавшихся) были ему родственниками по крови, то понятно, почему такие лозунги, как «император и народ — единое целое», воспринимались народом с искренней и глубокой верой. В течение веков каждый японец твердо знал свое место в общественной иерархии; считалось, что так было и так будет. И император был путеводной звездой, которая вела каждого японца и которой он поклонялся. Три взаимосвязанных фактора сформировали японский характер: это непоколебимая верность императорской системе правления, твердое убеждение в своей миссии на земле и вера в то, что их данные свыше человеческие качества не имеют себе равных.

В Японии синтоизм был объявлен государственной религией, верховным жрецом которой стал император. Он играл центральную роль в обрядах, которые проходили раз в полгода в храме Ясукуни, где обитали обожествленные души павших героев.

Так как император был одновременно самым главным божеством в пантеоне синтоизма и верховным главнокомандующим вооруженных сил, приказы Хирохито военные воспринимали как священное писание, и они придавали их действиям моральную силу крестового похода. Его императорский указ об объявлении войны в 1941 году имел для японцев то же значение, что и призыв папы Урбана II в 1095 году освободить Гроб Господень от неверных. Трудиться, жертвовать собой и умереть за императора было высочайшей доблестью для японских граждан.

Военные всячески поддерживали идею величия императора и божественности власти и требовали от каждого гражданина объединения в борьбе и беспрекословного выполнения долга перед его величеством. Но те же самые военные не видели в своих словах никакого лицемерия, когда они игнорировали пожелания императора.

Когда намерения императора совпадали с их собственными планами, военные были довольны и выполняли все намеченные цели. Когда же его желания вступали в противоречие теперь уже с их намерениями, военные утверждали, что он был введен в заблуждение лжесоветниками, которые должны быть удалены от трона, и продолжали следовать своим планам.

Его величество был подобен яркому, красочному листу клена, поднятому на гребень осеннего потока. На него были обращены все взоры, но он был не в силах повлиять на направление несшего его течения.

Чистой фикцией было то, что он якобы являлся верховным главнокомандующим армии и флота. Конечно, он носил такое звание, но когда он пытался взять армию и флот под свой контроль, то сразу же возникало или противодействие его намерениям, или же его приказы просто вежливо игнорировались. Естественно, в этом не было ничего личного. Механизм был налажен таким образом, что военные могли легко блокировать те попытки, которые они не одобряли.

Пустота, стоявшая за императорским званием главнокомандующего, стала явственной, когда военные организовали Маньчжурский инцидент (сентябрь 1931 года). Усилия императора, предпринятые через посредничество Гаймусё (министерство иностранных дел) и самого министра, остановить армию были бесполезны. Правительство и премьер-министр не предприняли никаких действий. Кабинеты министров и премьеры приходили и уходили, но армия оставалась и продолжала укреплять свое влияние. Армия захватила всю Маньчжурию и управляла ею, словно своим феодом, под надзором Квантунской армии. Было образовано «независимое государство» Маньчжоу-Го, и командующий Квантунской армией стал «послом» Японии. Маньчжоу-Го по одному знаку посла принялась плясать под его дудку.

Несколько лет спустя случился Китайский инцидент (1937 год). Снова армия взяла на себя инициативу, а затем информировала правительство и императора, что она дала ответ на «китайские враждебные действия» вблизи Пекина. Военный министр сообщил его величеству, что потребуется месяц, чтобы навести порядок. Прошло восемь лет, а перспектив подавить сопротивление китайцев так и не появилось. (Корейское сказание XVI века как нельзя лучше иллюстрирует идею, что завоевание Японией Китая было подобно «усилиям пчелы ужалить черепаху через ее панцирь».)

Другой фикцией была мессианская идея — принести «свет просвещения» отсталым варварам Маньчжурии и Китая и на завоеванные земли юга. Об этом было заявлено, как о «предназначении Японии». «Умиротворение» Нанкина, которое западные наблюдатели и китайцы называли не иначе как «ужасной бойней», было наглядным примером провала японской просветительной миссии. Были приведены и другие подобные примеры, но представители армии назвали их вражеской пропагандой.

Человек-божество, восседавший на троне в душном бетонном бункере в ту августовскую ночь 1945 года, оказался поневоле втянутым в водоворот событий. В ту ночь в его памяти не раз возникали воспоминания о тех событиях прошлого, когда он высказывал свои пожелания ближайшим советникам и военным, что, впрочем, как всегда, не имело никаких последствий.

Вспомнился один день в сентябре 1931 года, когда он лично предупредил военного министра генерала Минами о необходимости «принятия соответствующих мер в отношении нашей армии в Маньчжурии и Монголии» с намерением «сдержать армию». Но никакого сдерживания не произошло. Вместо этого военные спровоцировали Маньчжурский инцидент 18 сентября и захватили четыре провинции Китая.

В декабре того же 1931 года Хирохито предупредил нового премьера Цуёси Инукая, что в «армии имеют место злоупотребления и просчеты в командовании». По его мнению, «армия вмешивается в вопросы внутренней и внешней политики, стараясь провести свою линию в таких условиях, когда ради блага нации мы должны соблюдать крайнюю осмотрительность». Император просил не забывать о высказанных им опасениях.

Инукай подписал себе смертный приговор, искренне пообещав поставить армию под контроль правительства. Развертывание Маньчжурской кампании и образование японского марионеточного государства Маньчжоу-Го стали символами провала политики премьер-министра. Презрение армии к Инукаю вылилось в его жестокое убийство 15 мая 1932 года, которое совершила группа молодых фанатиков — кадет и морских офицеров.

В 1938 году армия снова попала в тяжелое положение. В июле японские вооруженные силы атаковали русских и постарались выбить их с занятых ими позиций на озере Хасан. Армейская верхушка настойчиво требовала начать войну с Советами. Министр иностранных дел и министр флота согласились на принятие предупредительных мер, но категорически высказались против любых агрессивных действий против русских.

Военный министр и начштаба армии обратились к императору с просьбой об аудиенции с целью добиться согласия его величества начать наступление против Советской России. Император дал знать военным, что ни при каких обстоятельствах он не разрешит применить силу.

Военный министр и начштаба армии продолжали настаивать на аудиенции. Когда император их принял, он задал им вопрос, а советовались ли они с министрами иностранных дел и флота. Они ответили положительно, утверждая, что эти люди были готовы задействовать войска. Уличив их в обмане, Хирохито так выразился об армии: «Действия армии в прошлом были предосудительными. Говоря о „Маньчжурском инциденте“ и „событиях на мосту Марко Поло“, произошедших в самом начале инцидента, можно сказать, что армия полностью отказывалась выполнять приказы из центра. Имели место такие ситуации, когда используемые ей методы были полным самоуправством, которое совершенно нетерпимо в моей армии. Я считаю такое ее поведение постыдным. Ничего подобного не должно повториться в этот раз…Отныне вам не разрешается передислоцировать даже одного солдата без моей команды».

Пораженные подобной вспышкой императорского гнева, военный министр и начштаба армии быстро удалились, и армейские части были отведены. Командиры были в ярости. Под чьим командованием, в конце концов, находилась армия?

На следующий год, когда армия настойчиво выступала за союз со странами оси и даже угрожала министрам, замечание Хирохито, произнесенное в присутствии ближайших советников, было пророческим: «Я озадачен действиями военных. Они не прозреют до тех пор, пока другие государства не принудят Японию вернуть Корее и Маньчжоу-Го их первоначальный статус». В этот же самый месяц его брат обратился к младшим офицерам в штабе армии, рассказав им об опасности, грозившей Японии, если она заключит союз с Германией в войне против Англии. Вслед за заявлением Хирохито это косвенно указывало на желания императора, которые солдаты вряд ли были расположены услышать. На слова принца также не обратили внимания. Армия продолжала оказывать давление на правительство, чтобы пакт держав оси, несмотря ни на что, был заключен.

Император вызвал своего адъютанта генерал-лейтенанта Усами и отдал ему распоряжение передать генералитету армии в условиях строгой секретности свое послание. В нем сообщалось, что правительство подаст в отставку, если армия будет и дальше настаивать на заключении пакта держав оси, и содержалось требование фундаментального пересмотра всего вопроса. Император еще раз упомянул о секретности послания, но все было напрасно. Усами не смог удержать послание в тайне. Армия пренебрегла наказом Хирохито. Они не только не пересмотрели свое отношение к пакту, но и удвоили свои усилия по скорейшему его заключению.

Как-то, в один из тех тревожных дней 1941 года, Хирохито в задумчивости задал вопрос своему премьер-министру: «Если решится вопрос о мире, станет ли армия соблюдать его условия?»

Премьер, в свою очередь, спросил об этом военного министра генерала Тодзё. И этот прямодушный сторонник агрессивной политики вполне ожидаемо ответил, что он не может этого гарантировать. В сложившейся на тот момент ситуации, сказал Тодзё, только принц мог бы подавить устремления армии. Он имел в виду принца Хигасикуни, армейского офицера на действительной службе и дядю императрицы. Предложение было сразу же отвергнуто императором и его советниками. Они не хотели вмешательства императорской семьи в политику, которое могло привести к тому, что ответственность за решение вступать или не вступать в войну могла лечь на нее лично.

Почти в последнюю минуту, когда Тодзё был назначен премьером, император заявил, что решение, принятое 6 сентября 1941 года, о начале войны было, по сути, отменено. Тодзё и министр флота получили инструкцию, которая гласила, что «касательно фундаментального направления национальной политики… следует принять во внимание необходимость более глубокого изучения внутреннего и внешнего положения страны, независимо от резолюции 6 сентября, принятой на Императорской конференции».

Тодзё называл свое правительство «кабинетом, выбранным с чистого листа», но в течение последующих двух недель стал придерживаться взгляда, что «вместо того, чтобы ждать гибели, находясь в окружении, лучше встретить смерть, идя на прорыв, и, в случае удачи, жить дальше». Этот аргумент подавил только начавшую формироваться оппозицию, и ко 2 ноября Тодзё и военные и гражданские лидеры пришли к соглашению, что им не останется иного выбора, кроме объявления войны, если Соединенные Штаты не примут последние две ноты, которые им будут направлены. Но в них не было принципиально ничего нового, не предложено ничего, в чем не было бы отказано раньше.

Тодзё часто употреблял в разговоре фразу: «Возможность для Японии, которая представляется один раз в тысячу лет». Она говорила об открывавшихся перед страной возможностях. Теперь этот шанс был утрачен.

Ныне на календаре было 10 августа 1945 года; четыре года назад на территории того же самого дворца, но только в здании на поверхности земли, прошла Императорская конференция, принявшая решение о начале войны. Только один из прошлых участников присутствовал на нынешней конференции. И это был, по иронии судьбы, Хирохито, который был единственным тогда, кто выступил против войны. Даже здание, в котором в 1941 году проходила конференция, не сохранилось, оно полностью сгорело в мае 1945-го.

Итак, врховный главнокомандующий вооруженных сил, всемогущий Божественный правитель, чье малейшее желание должно было исполняться беспрекословно, не мог быть уверен — судя по прошлому опыту, — что в этот критический момент национальной истории к его словам прислушаются. На двадцатом году правления его мнение продолжало носить рекомендательный характер. Приказывать он не мог. Согласно традиции и конституции, государственные решения могло принимать только правительство. Но ключ к миру находился в руках военных.

Теперь с темно-синего небосвода лился чистый мерцающий свет почти полной луны. По счастью, в эту ночь не было авианалетов. Император мог обозревать едва ли не весь город со стен своего дворца.

Возможно, в эту минуту он вспомнил о своем древнем предке императоре Нинтоку. Однажды Нинтоку поднялся на башню и обозрел свою страну. В каком бы направлении он ни устремил взгляд, нигде над домами его подданных не поднимался дым из очага. Старый император понял, что его народ настолько беден, что не может позволить себе приготовить даже чашку риса. И он повелел отменить на три года все общественные работы. Однако его собственное процветание зависело от результатов подобного труда, и поэтому в скором времени его дворец обветшал и сам он обеднел. Однако Нинтоку было достаточно того, что «народ стал зажиточным, страна превозносила добродетели императора, а дым очага был густым».

Конечно, в какую бы сторону ни посмотрел Хирохито в эту прозрачную летнюю ночь, повсюду были видны только руины и бедность.

В начальные дни существования японского государства, когда умирал принц, было принято хоронить вместе с ним живыми всех его слуг. От этой практики отказались, когда некий умный человек предложил более цивилизованный обычай — ставить керамические скульптуры на вершинах могил-курганов с останками древнеяпонских императоров и аристократов, называемые ханива.

В августе 1945 года было невозможно умилостивить адское пламя сбрасываемых на города бомб с помощью глиняных скульптур. Требовалось незамедлительно, как можно скорее, принять решение. И теперь решение было представлено на рассмотрение правившему монарху.

Глава 9. Воля божества

В два часа ночи 10 августа 1945 года генералитет был поражен просьбой премьер-министра Судзуки, обращенной к императору, открыто высказать свое мнение. Все присутствовавшие в убежище, за исключением трех человек — Того, Судзуки и императора, были удивлены таким смелым предложением. Эти трое спланировали все это заранее, и Сакомидзу знал, что будет обращение к его величеству. Они осознавали, что это было последней отчаянной попыткой, и от нее зависели жизни миллионов людей, судьба императорской семьи и народа Ямато, а также будущее Дальнего Востока и мира в течение грядущих десятилетий, а возможно, и века.

Хирохито сидел неподвижно во время длительного обсуждения, на нем был мундир главнокомандующего вооруженными силами, руки в белых перчатках лежали на коленях. На его лице не отражалось никаких эмоций, оно было бесстрастным, как маска театра но, однако никогда прежде он не следил с таким напряженным вниманием за проходившими дебатами. Хотя внутренне он сильно переживал, ни одно его человеческое чувство не проявлялось внешне, но подавлялось силой воли. Все участники конференции, собравшиеся в помещении, способном вызвать клаустрофобию, не имели никакого сомнения в том, что были задействованы все имевшиеся в арсенале возможности для поддержания облика императора-бога.

Хирохито наклонился вперед, оперся на подлокотники своего кресла и встал. Если кто-то из присутствовавших думал, что он удовлетворится исполнением своей рутинной роли и не пожелает высказаться открыто из-за влияния традиции, чувства страха и нерешительности, то он недооценивал своего императора. Он говорил медленно, однако ни в малейшей степени не проявляя нерешительности, так, как он привык обращаться к тысячной толпе на площади перед Императорским дворцом. Теперь он обращался с душевной мукой всего лишь к нескольким своим министрам.

«Я выскажу свое мнение», — обратился он к ним с металлической ноткой в высоком голосе. Его аудитория буквально затаила дыхание, ожидая, что он скажет.

«Я согласен с мнением министра иностранных дел». Военный министр генерал Анами вздрогнул, как будто получил смертельный удар. Выражение лица Умэдзу не изменилось ни на йоту. «Я так объясняю свое решение».

Слова император произносил отрывочно, словно в агонии, фразу за фразой, которые разделялись неконтролируемой паузой. Хирохито говорил предельно искренне.

«Приняв во внимание серьезные проблемы, которые стоят перед Японией, как вовне, так и внутри страны, я пришел к выводу, что продолжение этой войны означает только дальнейшее разрушение страны, продолжение кровопролития и жестокостей в мире». У Сакомидзу по лицу потекли слезы. Большинство присутствующих охватило схожее чувство.

«Я не могу больше видеть, как страдает мой безвинный народ. Покончить с войной и установить мир — вот единственная возможность избавить народ от продолжающихся страданий». Чувствовалось, что слушателям было близко, что он говорил. Император едва сдерживал свои чувства.

Он был слишком мудр, как бог, и слишком опытен как человек, чтобы поверить в то, что военные поддержат это открытое заявление. Кроме того, у него был ряд вопросов к ведущим представителям армии. Он не собирался позволить им уйти от ответственности.

«Мне доложил начальник штаба армии, что строительство береговой линии обороны в Кудзукури-хама будет завершено в июне и новые дивизии будут размещены в укреплениях, готовых отразить десант противника. Но согласно донесениям моего адъютанта, который лично посетил этот район, работы далеки от завершения. Уже наступил август, а строительство укреплений не завершено».

Отвлечемся на время от нашего повествования и вспомним о докладе начальника штаба Умэдзу, который откровенно доложил императору о боеспособности японских войск, воевавших на Тихом океане. Когда генерал Умэдзу вернулся из командировки, во время которой он посетил командующих войсками в Китае, Маньчжурии и Корее в июне 1945 года, он доложил Хирохито, что перспективы продолжения войны крайне неясны. Кроме того, он сказал, что японские силы в Китае и Маньчжурии примерно равны по численности восьми дивизиям США и располагают боеприпасами, которых хватит только на одно большое сражение. По его оценкам, они не смогут продержаться больше месяца, если в бой вступят более многочисленные американские подразделения.

С таким выводом перекликались страстные слова императора: «Мне было официально заявлено, что завершено формирование вновь созданной дивизии. Однако мне хорошо известно, что у этих солдат нет даже штыков! Я понимаю это так, что вопрос будет решен во второй половине сентября, когда будет поставлено необходимое снаряжение». Нельзя сказать, что в бункере стало жарче, но военные все больше ощущали на себе палящие лучи, исходившие от Сына Неба.

Император продолжил свою обличительную речь: «Более того, намеченного увеличения производства самолетов так и не произошло, несмотря на твердые заверения. Воздушные налеты множатся с каждым днем».

Теперь позволим себе еще раз отклониться от темы, отступление будет большим, и займет много места. В ожидании судного дня и имея подозрение, что ему не докладывают обо всех имевшихся фактах, император еще в феврале 1945 года назначил адмирала Киёси Хасэгаву специальным инспектором по Военно-морскому флоту с целью оценки его боевого потенциала. Бывший генерал-губернатор Тайваня Хасэгава был безупречно честным человеком, и он должен был подготовить отчет обо всем увиденном лично императору. В течение трех месяцев он инспектировал арсеналы, военно-морские базы и ударные части. 12 июня он представил ужасающий и правдивый отчет императору и его адъютанту генералу Хасунуме, разоблачавший низкую боеготовность флота.

Когда чтение его было завершено, Хасунума вышел из кабинета, а Хирохито предложил адмиралу стул. Он хотел получить более подробную информацию. Во время инспекционной поездки по специальным ударным частям Хасэгава обнаружил, что «самодельные небольшие суда со старыми автомобильными моторами изготавливались в качестве боевого оружия для специальных атак. Вдобавок к тому, что на подобное положение дел было просто жалко смотреть, военнослужащие этих ударных подразделений, которые управляли этими судами, не имели никакой подготовки. Другие виды оружия для специальных атак имели явный некомплект, да и обслуживающий их персонал прошел недостаточную и поверхностную подготовку».

Хасэгава привел конкретные примеры неспособности флота выполнить поставленные планы и указал на нереалистичность мобилизационной программы. Бессмысленно тратились ресурсы, и с каждой бомбардировкой боевой состав нес все большие потери, разрушались транспортные средства и военный потенциал.

Император слушал внимательно, он был глубоко обеспокоен. «У меня были подозрения по поводу этого, ваши объяснения мне понятны», — горестно произнес он.

Единственно возможным выводом из предоставленной Хасэгавой информации был непреложный факт — Япония не в состоянии продолжать войну.

Император сказал еще не все. Он продолжал развивать свою мысль: «Некоторые являются сторонниками решающей битвы, которая должна состояться на земле нашей родины. Однако на основании полученного в прошлом опыта можно смело сказать, что между планами сражения и его результатами всегда наблюдались большие расхождения. В случае если Япония начнет решающую битву на нашей земле, с помощью чего возможно дать отпор врагу? Что тогда может статься с Японией? Я не желаю, чтобы народ продолжал страдать. Я не желаю также дальнейшего разрушения нашей культуры, не хочу продолжения несчастий для народов мира».

Император на мгновение замолк, пытаясь справиться с волнением. «Я опасаюсь, что, оказавшись в ситуации, как эта, японский народ обречен раз и навсегда. Но чтобы обеспечить Японии будущее, я хочу, чтобы большинство нашего народа выжило и продолжило жить в этом будущем». Послышались еле сдерживаемые рыдания. Даже наиболее стоические слушатели не скрывали своих слез. Хирохито дотронулся руками в перчатках до очков, незаметно смахнул слезу со щеки.

«Я с глубокой болью думаю о тех людях, которые преданно служили мне, — о солдатах и моряках, которые были убиты или ранены на чужбине, о нуждающихся семьях, потерявших все свое состояние. О людях, которые заплатили за это своими жизнями. Конечно, сама мысль о необходимости разоружить храбрую и верную армию для меня непереносима. В равной степени невозможно представить, что те, кто преданно служил мне, будут считаться военными преступниками. Но ради блага страны придется пойти и на это. Для того чтобы помочь людям и поддержать их в беде, мы должны приложить небывалые усилия. Когда я вспоминаю о силе духа моего царственного предка императора Мэйдзи во время Тройственной интервенции, я едва сдерживаю себя».

Голос императора слегка пресекся: «Все вы, как я вижу, выражаете беспокойство о моей участи. Но совершенно не важно, что будет со мной. Я полон решимости, как я уже заявлял, немедленно положить конец войне. По этой причине я поддерживаю предложение министра иностранных дел».

Таково было окончательное решение. Он выслушал все аргументы. Военные предпочитали смерть позору Японии. Хирохито, Божественный Правитель великой Японской империи, выбрал бесчестье в качестве цены за жизнь своих соотечественников и сохранение Японии. Империя была воплощением 26-вековых традиций и здравого смысла, и какую альтернативу мог предложить император, если речь шла о спасении народа, создателя этих самых традиций, который призван был их продолжить? Этой речью императора, самой продолжительной за всю его жизнь, завершилась конференция, а также, как полагали, эпоха и, вероятно, война.

Но, конечно, это было не совсем так. Заявление Хирохито в юридическом отношении было официальным заключением Высшего совета по руководству войной, представленным на рассмотрение Императорской конференции. Однако эта конференция не имела юридического права решать будущее страны. Такое право имело только правительство. Император мог рекомендовать что-либо Императорской конференции, а та, в свою очередь, могла выдвинуть предложение правительству. Приняв какой-либо законодательный акт, кабинет сообщал об этом императору и просил его санкции, чтобы он мог обрести законность.

В этот момент премьер Судзуки (который, несмотря на глухоту, не пропустил ни слова из сказанного) поднялся с кресла и обратился к участникам конференции. «Император выразил свое мнение, — произнес он хрипловатым голосом. — Заседание закончено», — быстро продолжил он, повернувшись к императору. Такое решительное поведение Судзуки было удивительным.

Было половина третьего ночи 10 августа. Спокойствие вернулось к императору. Его лицо снова напоминало маску театра но, хотя оно еще было мокро от слез. Хирохито поднялся с кресла, участники конференции вставали со своих мест и кланялись друг другу. Все были крайне взволнованы и едва сдерживали рыдания. В сопровождении Хасунумы император скрылся за золотой ширмой.

Вместе с Судзуки уходил с конференции его незаменимый помощник Сакомидзу. Конференция потрясла секретаря. Он еще не решил для себя, было ли принятое решение благом для Японии, он все еще колебался. Но в конце концов ему удалось убедить себя, что император не мог ошибаться.

Его размышления были прерваны, когда он и премьер вошли в вестибюль. Генерал-лейтенант Ёсидзуми, начальник Бюро военных дел, подошел к адмиралу и загородил ему дорогу. В его голосе послышалась враждебность, когда он обвинил Судзуки: «Значит, вы солгали нам, господин премьер-министр?»

Судзуки застигли врасплох. Прежде чем он смог ответить, военный министр Анами встал между ними, стараясь отвести Ёсидзуми в сторону. В надежде успокоить взволнованного офицера, Анами произнес: «Будьте добры, успокойтесь. Я понимаю вас, Ёсидзуми». Премьер устремился вместе с Сакомидзу к выходу, сел в ожидавший его лимузин и уехал в свою резиденцию. Секретарь кабинета немедленно начал оповещать министров о чрезвычайном заседании правительства, чтобы воплотить в жизнь волю императора.

Реакция Ёсидзуми была первым индикатором настроений в армии, все основные трудности были еще впереди.

Министр иностранных дел Того, с посеревшим от усталости и крайнего напряжения лицом, тщетно пытался найти в толпе участников конференции своего сотрудника Тосикадзу Касэ. Тот, уже давно сбежав из вестибюля, спасаясь от нестерпимой жары и кровожадных москитов, теперь сидел в лимузине министра иностранных дел и ждал. Его нетерпение достигло высшей точки; Касэ, выпускник Амхерста, внимательно вглядывался в лицо Того, чтобы разрешить мучивший его вопрос. Краткий ответ Того, что император решил принять мирные условия, был для Касэ как глоток свежего воздуха. Впервые за последние месяцы его надежды, что Япония будет спасена, подтвердились. Для этой чувствительной души было важно, что не напрасны были усилия фракции пацифистов, которые незаметно для всех боролись за такой исход в течение двух последних лет.

Того вспомнил декабрьский вечер 1941 года, когда он сообщил императору, что все возможности исчерпаны и что война неизбежна.

«Находясь под глубоким впечатлением от поведения императора и понимая его благородное чувство братского единства со всеми народами и одновременно его неуступчивость в вопросе войны, на краю которой мы уже находились, я, выйдя от него, медленно шел, сопровождаемый придворным чиновником, длинными коридорами дворца, наполненными торжественной полуночной тишиной. Проходя через ворота Сакашита, я посмотрел на ярко сиявшие в небе звезды и ощутил, как меня наполняет божественное дыхание окружающего мира. Проезжая через Дворцовую площадь, погруженную в глубокое молчание, куда не доносилось ни звука со стороны спящего города, я слышал только хруст гравия под колесами своей машины. И я подумал, что через несколько коротких часов наступит рассвет одного из судьбоносных дней в истории мира… На протяжении предыдущих полутора месяцев, отдавая всего себя работе ради блага человечества и моей страны, я пришел к убеждению, что курс, который мы избрали только по причине отсутствия выбора, получит одобрение на последнем высшем Небесном суде… Возвратившись домой из Императорского дворца в самый канун войны… я почувствовал, что, приняв участие в таком важном событии, я истощил все свои силы и способности, но продолжал твердо верить, что Небеса различат сердце, верное стране и человечеству».

Небесное «суждение» состоялось — звезды остались на прежнем месте, но те коридоры и дворцовые здания, вместе с одним «шансом в тысячу лет», исчезли в языках пламени. Ныне наконец-то император смог высказаться.

Того поехал в резиденцию премьер-министра, чтобы участвовать в заседании кабинета, а Касэ отправился в министерство иностранных дел, где уже давно в нетерпении ожидали известий старшие чиновники. В темной комнате с затемненными люстрами Касэ сообщил им о принятом решении. Почувствовав, как уходит напряжение, все принялись за составление посланий, чтобы оповестить остальной мир о выборе Японии.

В то время как утомленные участники Императорской конференции медленно поднимались друг за другом по узкой сырой лестнице и выходили под прозрачный лунный свет, проникавший сквозь кроны сосен, окружавших бомбоубежище, состоялось еще одно заседание.

Ровно в 2:33 ночи император вызвал маркиза Кидо, хранителя печати, в свою библиотеку. Хирохито рассказал главному советнику вкратце о результатах конференции и своем заявлении, которым она завершилась и которое, надо надеяться, завершит и войну.

Кидо встречался с императором днем 9 августа шесть раз, проведя с ним в общей сложности два часа. Но Кидо не только вел организационную работу, он также давал советы главному исполнителю. Он провел с ним последние двенадцать минут перед его моментом истины. Теперь, когда был сделан бесповоротный шаг, он, ошеломленный произошедшим, слушал своего императора; его продолжали обуревать эмоции, он снова проигрывал в уме ключевые фразы и предложения. Это был один из немногих моментов в его жизни, когда словоохотливый хранитель печати не мог сказать ни слова.

Кидо наклонил голову и отвел взгляд от своего собеседника. Он не мог смотреть на своего суверена, находившегося в состоянии крайнего потрясения. Возможно, его охватило на миг чувство вины; возможно, это был всего лишь невольный вздох при воспоминании о пяти с половиной годах, в течение которых он постоянно давал советы его величеству. Его совет довоенной поры вдохновил экстремистов и уменьшил влияние пацифистов, способствовал продвижению Коноэ и Тодзё. Его императору был необходим совет и в эту тяжелую минуту.

В 2:38 ночи Кидо откланялся императору и отправился домой. Он вспомнил о событиях почти четырехлетней давности, случившихся 8 декабря 1941 года. В тот же самый утренний час он ехал в противоположном направлении, из дома к себе на работу для встречи с министром иностранных дел Того, чтобы выразить ему свою радость или сожаление, в зависимости от того, как повернутся события этим утром. Сейчас в его сознании проносились мысли, которые одолевали его в то теперь уже далекое утро. «Когда я поднимался вверх по крутой улице квартала Акасака (как он написал в своем дневнике 8 декабря 1941 года), я увидел всходившее над домами солнце. Я подумал, какой это глубокий символ для страны, только что вступившей в войну с Соединенными Штатами и Англией, двумя величайшими державами мира. Я закрыл глаза и начал молиться за победу пилотов нашей морской авиации, атакующих в данный момент Пёрл-Харбор». Новости о «славной» победе пришли после 4 часов утра.

Было три часа ночи, когда хранитель печати заснул, словно провалившись в сон. Он спокойно спал первый раз за несколько последних месяцев. Но внезапно он пробудился. На рассвете вражеские бомбардировщики разбудили Кидо и сотни тысяч токийцев. Снова оказавшись перед лицом мрачной реальности, Кидо понял, что еще совсем не скоро он сможет по-настоящему отдохнуть.

В то время как хранитель печати устраивался на своем футоне, чтобы поспать, Судзуки собрал заседание правительства в официальной резиденции премьера. Старик адмирал сообщил пятнадцати министрам, что только что закончившаяся Императорская конференция приняла резолюцию о признании Потсдамской декларации, но только с одним условием — императорская система власти будет сохранена. Это было решение самого императора, сказал Судзуки. Высший совет по руководству войной вынес собственное решение и предложил кабинету принять его.

Чуть больше чем 12 часов прошло с прошлого заседания с тем же самым вопросом на повестке дня 9 августа. Минуло 23 часа с тех пор, как русские бросили на чашу весов свою решимость действовать. Эти часы были потрачены на колебания и пустые разговоры, во время которых Нагасаки и 74 тысячи его жителей рода Ямато были стерты с лица земли.

Того, сильно уставший и почти потерявший голос, но все еще полный решимости, кратко рассказал об Императорской конференции. Так как последнее слово осталось за его величеством, Того предложил правительству принять потсдамские условия с единственной оговоркой, на которую согласились все. Министр подчеркнул крайнюю необходимость принятия решения и объяснил, что Хиранума, председатель Тайного совета, также участвовал в конференции.

Кабинет сразу же выразил согласие, не ставя вопрос на обсуждение. Даже Анами молча согласился. Только министр внутренних дел Абэ пытался оспорить решение и пусть с неохотой, но голосовал за, хотя и отказался подписать официальный документ. «Я не вижу необходимости его подписывать», — недовольно произнес он. На протяжении всей своей карьеры он был шефом полиции и грозой для экстремистов; и он продолжал опасаться возможного мятежа. Более того, он был хорошо знаком с техникой запугивания оппозиции и практикой политических убийств несогласных. Он считал, что подписание документа о капитуляции равносильно тому, как если бы кто-то поставил свою фамилию под собственным смертным приговором.

Министр просвещения Ота, близкий друг Хиранумы и последовательный правый деятель, терпеливо объяснял: «Необходимо соблюсти процедуру подписания, поскольку решение Императорской конференции не будет иметь силы, пока все члены правительства не возьмут на себя ответственность за его выполнение». Он посоветовал Абэ подписать; его поддержали все члены кабинета, раздраженные неожиданной задержкой, и министр нехотя поставил подпись под документом.

Кабинет был поставлен перед необходимостью выбора. Он признал мнение Абэ, что вполне возможен бунт, если людям внезапно, без всякого предупреждения, сообщат, что война окончена и что предстоит оккупация страны вражескими войсками. Ведь массам годами внушали, что поражение и капитуляция для японских войск в принципе невозможны. Полностью внушаемое население воспринимало только то, что сообщали ему газеты и радио. И эти контролируемые государством источники информации говорили им даже сейчас, что Япония побеждает в войне.

Для предотвращения бунта масс при внезапном сообщении о поражении правительство согласилось, что не следует сообщать ничего о потсдамских условиях, пока император не сделает официального заявления. Это произойдет после того, как будут обговорены условия с союзниками. Поэтому для того, чтобы постепенно «вводить людей в атмосферу близкого окончания войны», министр информации Симомура должен был прежде проконсультироваться с Анами, Ёнаи и Того и решить, каков наилучший способ подачи сообщений в газетах и на радио.

Рассмотрев самые неотложные дела, премьер Судзуки закрыл заседание. Со смешанными чувствами триумфа и отчаяния Сакомидзу спрятал в безопасный сейф резолюцию кабинета.

Тем временем Того, покинув резиденцию премьера, ехал в министерство иностранных дел. Тьма постепенно рассеивалась. Силуэт парламента начал вырисовываться как огромный намогильный камень. Смертельно уставший Того прочитал послание, составленное чиновниками министерства. Одобрив эпохальный текст, он распорядился отправить телеграммы японским посланникам в Швейцарии и Швеции и в США, Китай, Британию и СССР.

Отдав последние распоряжения своему заместителю Мацумото и Касэ, Того сел в «бьюик»-седан 1938 года и, откинувшись на подушки сиденья, скорее мертвый, чем живой, поехал домой.

В 7 часов утра шифровальщик-радист министерства сообщил Касэ и Мацумото, что телеграммы отправлены. Текст их был одинаков:

«Согласно милостивому повелению Его Величества императора, который всегда был привержен делу мира и искренне стремился как можно быстрее остановить военные действия с целью спасти человечество от бедствий, что несет с собой продолжение войны, японское правительство несколько недель назад обратилось с просьбой к советскому правительству, с которым тогда сохранялся нейтралитет. Оно просило помочь достичь мира в отношениях с вражескими державами. К большому сожалению, эти мирные усилия не увенчались успехом. Правительство Японии, следуя августейшей воле Его Величества восстановить мир и покончить как можно быстрее с неисчислимыми страданиями, вызванными войной, приняло следующее решение.

Правительство Японии искренне надеется, что условия выполнения Потсдамской декларации от 26 июля 1945 года, принятой главами правительств США, Великобритании и Китая и позднее подписанной советским правительством, не будут содержать требования, которое нарушает прерогативы Его Величества как Суверенного Правителя.

Японское правительство искренне надеется, что оно найдет в этом вопросе понимание, и горячо желает, чтобы оно было подтверждено в скорейшем времени.

10 августа, 20-й год эпохи Сёва».

Министерские чиновники трудились уже больше суток и были крайне измотаны и потому отправились по домам. Касэ в своей книге «Путешествие на „Миссури“» так описывает свои чувства: «Что это была за ночь! Ночь нескончаемой тревоги и беспокойства… Усталость от прежних бессонных ночей, по-видимому, начала тяжело сказываться на мне. Я до сих пор помню опустевшие улицы Токио… Когда я сел на трамвай, дико завыли сирены воздушной тревоги… Я наблюдал за немногочисленными в вагоне испуганными пассажирами, приподнявшимися в страхе со своих мест. Ведь они не знали, что всего лишь несколько часов назад правительство запросило мира».

Но Касэ не знал, что маятник начал раскачиваться в обратном направлении. Он находился на пути домой, а генерал-лейтенант Ёсидзуми, неутомимый начальник Бюро военных дел, уже предпринимал попытки помешать отправке посланий, в которых принимались условия союзников.

Глава 10. Мелкими шагами по дороге к миру

Большинство народов земли искренне желает мира, и они готовы уничтожить каждого, кто стоит у них на пути к его достижению. Японцы не были исключением.

К середине 1944 года Япония уже была побежденной страной. Командующие флотом осознали, что больше не осталось никакой надежды на победу после сокрушительного поражения на Мидуэе в июне 1942 года. Главнокомандующие армий начали догадываться об этом после потери Гуадалканала в январе 1943-го. Окончательно они убедились в этом после ухода японских войск с Сайпана в середине 1944 года. Конечно, некоторые военачальники полагали, что война должна была закончиться задолго до этого смертельного удара.

Почему же они не попытались закончить войну раньше? Отдельные попытки все же были. Да, были люди в правительстве и вне его и в верхушке армии и флота, которые попытались вывести Японию на дорогу к миру. Но у них не было организации, они были не во власти или были просто запуганы. Существовало много причин их неэффективности.

Каирская декларация союзных держав, принятая в декабре 1943 года, была одной из причин; это был камень преткновения. Тогда Чан Кайши, Черчилль и Рузвельт наметили цели войны с Японией. Страна должна была вернуться в границы своих основных островов, к своей исконной территории, существовавшей до того, как она начала проводить завоевательную политику в 1894 году; и «три союзные державы… продолжат вести важные и длительные операции, что необходимо для достижения безоговорочной капитуляции Японии».

Правители Японии понимали, что союзники потребуют обязательного возвращения всех захваченных ею земель. Это мог быть вопрос возможной «торговли», когда возникнет необходимость вести мирные переговоры. Но условие безоговорочной капитуляции не подлежало никакому обсуждению. Это было равносильно полному поражению.

Никто не принуждает к безоговорочной капитуляции всю нацию. В отличие от армии. Но требование капитуляции всех и вся без всяких условий, несомненно, означает, что завоеватели могут распорядиться судьбой проигравших войну по своему собственному усмотрению. Они вполне могут даже покончить с существованием побежденной страны! Ни один уважающий себя японец не мог поступить иначе, как только отвергнуть подобное развитие событий. Даже премьер Тодзё после череды поражений, начиная с Гуадалканала, оправдывал диктаторские методы правления. «У нас нет иного выбора, кроме как продолжать сражаться, если они требуют безоговорочной капитуляции», — заявил он. Любые обсуждения условий заключения мира считались подрывными действиями.

Железная хватка Тодзё, которую испытывала вся Япония, включала в себя полную цензуру информационных материалов и текста школьных учебников. Так что только совсем малая часть японцев имела представление о том, что в действительности происходит в стране и мире. Кроме того, Тодзё взрастил военную полицию, кэмпэйтай, которая действовала безжалостно в отношении всех недовольных и сомневающихся. Он усилил контроль полиции над гражданами, дал ей повышенные полномочия, и она решительно расправлялась с известными либералами и «миротворцами». Народ Японии в массе своей верил в победу в войне. В стране не существовало общественного мнения в поддержку установления мира. Так продолжалось до начала активных бомбардировок.

Политических лидеров заставили замолчать еще раньше. Возможно, вследствие репрессивных мероприятий полиции, а также раскола оппонентов власти на небольшие, не имевшие достаточно сил группы все лояльные правительству критики были вынуждены замолчать, иначе они попадали в разряд подрывных элементов. Самым печальным фактом было то, что несогласных было очень мало. И любой из них, который подвергал сомнению государственную политику, мог получить приглашение явиться в полицию.

Отсутствовал объединяющий всех лозунг. Даже император, находившийся под влиянием своих ближайших советников, не мог поступать по своей воле. Он был превращен в жертву военными, как и его подданные. Наглядным примером того, как его дурачил и использовал в своих целях «лояльный» ему генералитет, служат императорские указы, опубликованные от его имени, в которых прославлялись фиктивные победы над врагом на Соломоновых островах и островах Гилберта.

Хирохито не мог издать приказ «сложить оружие». У него не было на это власти. Император мог вполне повторить жалобу кайзера Вильгельма, слова, сказанные лет на двадцать раньше: «Если люди в Германии верят в то, что я Верховный главнокомандующий, то они сильно ошибаются. Генеральный штаб ничего не сообщает мне и никогда не просит моего совета».

Не существовало верного средства добиться мира для Японии в ее теперешнем серьезном положении. И отсутствовали умные люди, способные выдвинуть предложения, которые помогли бы стране. Поиски добиться мира напоминали стремление решить химическую формулу, в которой каждый составляющий ее элемент вначале следовало определить, а затем или оставить его на своем месте, или удалить. Это было очень сложно сделать. Этого нужно было добиться, не нарушая всеобщего равновесия и не рискуя обрушить всю конструкцию.

Особо важным ее элементом, но уже далеко не полезным, был генерал Хидэки Тодзё. Тодзё был премьер-министром Японии с 1941 до середины 1944 года и одновременно военным министром (таким образом, он мог управлять военной машиной) и министром внутренних дел (таким образом, он мог контролировать гражданскую полицию страны). Время от времени он занимал одновременно должности министра иностранных дел, образования, торговли. Даже создал министерство вооружений и боеприпасов (сам встав во главе его) в целях ускоренной мобилизации промышленности, поставленной под его полный контроль. Когда он стал начальником штаба армии в дополнение к его другим постам в феврале 1944 года, даже его армейские коллеги ворчали, что он отхватил слишком большой кусок. Давление на него начинало чувствоваться.

Другой ключевой фигурой в формуле был император. Этот человек, воплощавший в себе жизненную силу нации, был ограничен в принятии решений законами и традициями страны. Он видел себя в роли конституционного монарха и был готов воспользоваться полномочиями, которые ему передавало правительство и военные лидеры. Однако его советники призывали его не проявлять излишнюю активность. И все же он обладал наибольшим влиянием в стране, но если бы только оно могло воплотиться на практике.

К несчастью, его ближайшие советники — хранитель печати, министр двора, обер-камергер — недооценивали его силу. Их осторожное и намеренное сдерживание императора вызывалось, как они объясняли, их страхом перед Того, который обладал такой властью, что если бы император выступил против него и войны, то его величество был бы посажен под домашний арест. Если бы он отказался сотрудничать, то тогда его принудили бы к отречению в пользу кронпринца и было бы установлено регентство. Конечно, регента, вне всякого сомнения, контролировали бы военные.

Таким образом, действия Хирохито, надежного, заслуживающего доверия и продвигающего идею мира союзника, были парализованы властью Тодзё и боязливыми советниками императора.

Одним из них был маркиз Коити Кидо, лорд-хранитель печати, роль которого в принятии решений была крайне важна. Его главной обязанностью было хранить печати с личной подписью императора и ставить их в случае необходимости на официальных государственных документах и императорских указах. Но в действительности его обязанности были гораздо шире.

Кидо был ушами и глазами императора буквально в каждом деле и во всякое время. Он был главным советником и консультантом трона; он был самым близким к императору доверенным лицом. Более того, он был в подлинном смысле слова надзирателем своего венценосного господина. Большинству людей, получивших редкую привилегию и честь быть удостоенными императорской аудиенции, Кидо устраивал настоящую проверку. Эта власть над доступом к императору помогала держать все дела под контролем. Кидо мог, например, не допустить к императору людей, которые, по его мнению, могли предложить его величеству что-либо несвоевременное и неуместное. И он на самом деле пользовался этим.

Не существовало какого-то свода правил, которыми должен был руководствоваться лорд-хранитель печати. Постепенно круг обязанностей расширялся, и они выполнялись без всяких вопросов. Возможно, его самой ответственной задачей было обеспечить мирный переход власти; именно он назначал премьер-министра, когда происходила смена кабинета. Это был Кидо, кто предложил императору кандидатуры генерала Тодзё в октябре 1941 года, а до него принца Коноэ. Когда Тодзё ушел в отставку, Кидо должен был кого-то ему рекомендовать на смену. Хранитель печати был сгустком энергии. Известный в общественной жизни, но по натуре человек скромный, Кидо находил время участвовать в постановках театра но и встречался регулярно со своими ближайшими друзьями в «Клубе одиннадцати» для обсуждения событий в мире и в Японии.

Кидо многое замечал сквозь свои круглые очки; его проницательный ум и широкий круг его друзей и знакомых помогали ему в этом еще больше. У него не было иллюзий. Кидо знал, где находилось средоточие власти, и он знал, какая ее часть, как быстро и в какие руки переходила в настоящий момент. Он был обязан это знать, так как он руководил действиями императора. У него должны были быть ответы на все вопросы. От него ждали планов на будущее, надеялись, что он сможет все предусмотреть и решить любую проблему.

Образование, полученное Кидо, подготовило его к такой деятельности. Его дед был одним из тех молодых реформаторов, которые мирным путем удачно покончили с феодальной Японией в 1867–1868 годах и приобщили страну к современному миру. Один из трех ведущих деятелей Японии в то время, старший Кидо пользовался неограниченным влиянием. То же самое можно сказать и о его внуке в 1945 году.

Он родился в 1889 году, ходил в одну школу с принцами; затем оказался в среде бюрократии, став помощником секретаря в министерстве сельского хозяйства и торговли в 1915 году. Его путь наверх проходил через различные министерства и государственные службы, пока он не стал главным секретарем лорда-хранителя печати в октябре 1930 года. Больше пяти лет Кидо исполнял обязанности секретаря, узнав о многом из того, о чем он даже и не подозревал, то есть о механизме императорской власти.

Когда друг детства и школьный товарищ принц Коноэ стал премьер-министром в 1937 году, он назначил Кидо министром образования. Новый министр воспользовался возможностью «реформировать» систему образования таким образом, чтобы она была направлена на воспитание боевого духа в юношестве. Министерство Кидо работало в тесном сотрудничестве с кэмпэйтай и полицией с целью выявления учителей, подозреваемых в отсутствии патриотизма, которые внушали свои критические идеи учащимся.

Два года спустя, когда кабинет Коноэ ушел в отставку, Кидо был назначен министром внутренних дел в правительстве барона Хиранумы. Наиболее важной функцией этого министерства было проведение репрессивных полицейских мер по всей стране. Полиция на местах посылала рапорты о результатах своей деятельности суперинтенданту полиции, который докладывал уже министру внутренних дел. Кидо воспользовался влиянием этого ведомства для поддержки войны в Китае.

Он также ввел цензуру в киноиндустрии и принял законы о религиозных организациях. Он натравил полицию на японскую общенациональную газету «Асахи симбун», самую популярную в стране, по причине того, что она высказывалась слишком откровенно. Подобные действия запугали остальных.

Именно Кидо тщательно срежиссировал при поддержке армии и финансировании с ее стороны 850 антибританских демонстраций, которые «внезапно» состоялись в различных областях Японии этим летом.

Разжигая антибританские настроения в обществе, он пытался с их помощью повлиять на правительство, чтобы оно преобразовало нацистский антикомминтерновский пакт в полноценный военный союз, который, как известно, был направлен против английской и иных демократий.

Кидо продолжал свою политическую деятельность вместе с принцем Коноэ. Они осуществили амбициозный проект — покончили со всеми политическими партиями в Японии, создав вместо них одну организацию. Этой новой организацией, подобной суперколоссу, была Ассоциация помощи трону, фашистская по своему характеру. Коноэ стал ее председателем. Кидо должен был стать его заместителем, но он получил лучшее предложение. Освободилась должность лорда-хранителя печати, и ему предложили занять ее. Он принял предложение.

Отныне Кидо стал для императора всем, он оказывал на него решающее влияние. В те мрачные дни 1941 года Кидо давал советы обеспокоенному Хирохито, представляя свое видение перспектив возможной войны и возможного мира. Кидо записал в своем дневнике 31 июля, что начальник штаба флота говорил императору, что Японии не следует начинать войну, что он против превращения Тройственного союза в полноценный военный пакт, потому что это помешает дружественным связям между Японией и США. Адмирал заявил, что, если между двумя державами дипломатические отношения не будут восстановлены, Япония будет отрезана от поставок нефти, а ее собственные запасы истощатся в течение двух лет при нынешних темпах потребления или даже полутора лет, если Япония начнет войну с Америкой.

Кидо пишет: «Император выражает обеспокоенность, что война с Соединенными Штатами будет безнадежной». И продолжает: «Мнение начальника штаба флота слишком упрощенное; Соединенные Штаты признают существование Тройственного союза, и расторжение этого пакта не усилит доверие США к Японии. Мы еще не использовали все возможности для восстановления дружбы между США и Японией. Нам необходимо подойти к делу конструктивно». И решение вопроса повисает в воздухе.

Кидо не испытывал особой тревоги, втягивая Японию в войну. Он был в этом последователен. В 1937 году он признался в своем дневнике, что господин Мацуи посетил его после того, как японцы спровоцировали войну с Китаем. Кидо написал, что его «просто взбесил разговор с Мацуи, который был против посылки императорской японской армии в Северный Китай».

Принимая во внимание его длительное сотрудничество с военными, вполне понятна кандидатура нового премьера, которую предложил Кидо, после того как Коноэ ушел в отставку в конце 1941 года. Это был генерал Хидэки Тодзё, получивший у своих сослуживцев прозвище Провидец. Тодзё, по утверждению Кидо, «мог без спешки подготовить страну к войне». Хранитель печати сказал Хирохито, что Тодзё, армейский офицер, сможет контролировать армию лучше, чем гражданский премьер, и что именно военный человек необходим в это время у руля страны. Император на это ответил: «Кто не рискует, тот не выигрывает».

Кидо не стремился к затягиванию войны. Он поясняет, что «уже 5 февраля 1942 года я посоветовал императору быстрее закончить войну, воспользовавшись вновь открывшимися перспективами после захвата Сингапура». Кидо потом вспоминал, что это было после месяца блестящих побед японского оружия на всем Тихом океане, и поэтому император посмотрел на него как на человека не совсем нормального.

Все более настоятельной проблемой становилось принятие реального плана завершения войны по мере того, как множились жертвы. Было множество планов, но все они не подходили под определение «работающий».

Было, например, предложение генерала Сэйдзо Арисуэ, шефа G-2 — армейской разведки. В январе 1943 года он выступал за создание радиостанции в Бандунге, в Индонезии, для специального вещания на США. В реализацию этого плана должны были включиться генерал Тодзё, японский министр иностранных дел Тани, граф Чиано от Италии и Риббентроп от Германии; а также главы марионеточных режимов в Маньчжоу-Го, на Филиппинах, в Бирме и Индонезии. Послание было таким: «Япония не имеет территориальных претензий… это война за освобождение народов». План не был принят.

В феврале 1944 года Арисуэ предложил организовать радиостанцию на Сайпане. «Ее можно использовать для непосредственных переговоров о мире. Конечно, Соединенные Штаты могут спросить: „Что это за идея вести переговоры о мире таким способом?“ В таком случае японцы могут сказать: „Несмотря на наше обращение, США не хотят нас слушать. Тогда мы будем сражаться до последнего“. Когда я предложил это Тодзё, он ответил категоричным отказом». Самым удивительным во всем этом было не конкретное предложение Арисуэ, а тот факт, что он продолжал исполнять обязанности начальника разведки на протяжении всей войны.

Выдвигались, однако, и здравые предложения. Одним из них было предложение Сигэру Ёсиды, который стал выдающимся премьер-министром Японии в послевоенное время. Ёсида и его ближайшее окружение, состоявшее из его влиятельных друзей — аристократов и интеллектуалов, считали, что падение Сингапура было подходящим предлогом, чтобы попытаться заключить мир и завершить войну как можно раньше на выгодных условиях. Один из друзей Ёсиды маркиз Ясумаса Мацудайра был главным секретарем Кидо, и он сообщил ему, что хранитель печати думает так же.

Идея Ёсиды заключалась в том, что ответственные высокопоставленные представители Японии должны отправиться в Швейцарию для предварительных переговоров о мире. Он имел в виду принца Коноэ, и, когда он узнал, что Кидо советовал императору быстрее заканчивать войну, Ёсида поговорил с принцем об этом проекте. Коноэ хотя и был удивлен, но, казалось, согласился. Он спросил Ёсиду, действительно ли тот уверен в успехе миссии. Ёсида ответил, что даже простая демонстрация союзникам серьезных намерений Японии заключить мир оправдает поездку. Коноэ предложил обсудить план с Кидо.

Ёсида встретился с Кидо, но тот, по его словам, «воздержался от прямого ответа на сделанное предложение». Секретарь Кидо Мацудайра объяснил Ёсиде, что генерал Тодзё постоянно пытается убедить хранителя печати, что необходимо заставить Коноэ замолчать. И Ёсида догадался, что негласный надзор за Коноэ, возможно, объясняет, почему Кидо холодно воспринял план. На этом этапе вопрос заглох, и дело было погребено в одном из многочисленных ящиков для документов в столе Кидо.

Были и другие одиночные попытки добиться заключения мира. В армии был даже создан специальный отдел, занимавшийся изучением вопроса и его долговременных последствий. Он получил название «Группа 20», штат ее был небольшим, и деятельность ее была сверхсекретной. Возглавлял группу полковник Макото Мацутани, под его командой офицеры подготовили в начале 1944 года реалистичный документ «Меры, направленные на завершение Великой войны в Восточной Азии». На нем стоял гриф «Государственная тайна», и с ним были знакомы только командующие армией и флотом.

Мацутани и его подчиненные предвидели скорое поражение Германии и выступали за принятие Японией решительных шагов закончить войну до того, как нацисты будут разгромлены. Было понятно всем, что Японии будет труднее вести войну, когда союзники сокрушат Германию и всю свою мощь обратят на Японию. В таком случае ситуация еще больше обострится. «Группа 20» составила несколько альтернативных планов, которые предусматривали те или иные действия, в зависимости от того, как будет складываться ситуация на переговорах.

«Третий план» был окончательным; Япония не могла себе позволить отступить от него ни на дюйм. Это была последняя попытка, когда предстояло сделать выбор между капитуляцией и гибелью, и Японии оставалось только принять гарантию союзников, что они сохранят императорскую систему правления и японскую нацию. Всем остальным — престижем, завоеванными землями — придется пожертвовать.

Мацутани представил свои идеи премьер-министру Тодзё, который был одновременно военным министром, министром вооружения и боеприпасов и начальником штаба армии. Полковник сказал, что он не может понять, почему страна не имеет всеобщего мирного плана, и представил меморандум «Группы 20». Когда Мацутани объяснил необходимость добиваться мира, пока не пришлось его выпрашивать, Тодзё вспылил и приказал ему отправиться на китайский фронт. Он уехал на следующий день. Ему повезло, в отличие от многих, которые были переданы в руки кэмпэйтай и брошены в тюрьму.

К весне 1944 года различные ведущие деятели осторожно налаживали друг с другом контакты, чтобы свергнуть Тодзё. Их секретари и близкие сотрудники проводили предварительные обсуждения и секретные консультации. Полковник Мацутани (до того, как он отбыл в Китай) и адмирал Такаги встретились с Мацудайрой, секретарем Кидо, с Тосикадзу Касэ, экспертом министерства иностранных дел, знавшим английский язык, и служащим министерства финансов Хисацунэ Сакомидзу. Эти люди часто встречались и обменивались новостями и передавали своим влиятельным друзьям точную, но фрагментарную информацию о происходивших событиях.

В 1944 году настал момент, когда усилилось недовольство Тодзё и тем, как складывалась военная ситуация; поэтому была предпринята серьезная попытка вернуть Умэдзу с континента, чтобы он возглавил новое японское правительство. По свидетельству сына Умэдзу, среди заговорщиков было несколько членов парламента и господин Эгами. Один из них полетел в штаб-квартиру генерала, чтобы убедить его приехать в Токио, устроить государственный переворот и захватить власть. Следующим шагом могло стать подавление сопротивления молодых офицеров, что открыло бы путь к началу мирных переговоров. Для участия в них следовало направить специального посланника в Советский Союз, чтобы добиться окончания Тихоокеанской войны.

Но генерал, по словам его сына, был «настолько осторожен, что не стал бы проходить по мосту, не испробовав прежде прочность его конструкции». Он совсем не собирался возглавлять переворот.

Другой важной частью плана была возможная поддержка со стороны министра иностранных дел Японии. В 1942–1945 годах им был Мамору Сигэмицу, который накопил богатый опыт, работая послом в СССР, Великобритании и Китае. Он трудился ради дела мира, оказывая влияние на политических деятелей, министров кабинета, членов парламента и, что было наиболее важным, на своего друга Кидо.

Сигэмицу был убежден, что «только безоговорочная капитуляция может спасти страну». Исходя из этой базовой предпосылки он обсудил с Кидо возможные варианты окончания войны. Он пришел к заключению, что, принимая во внимание сильное влияние армии, не оставалось иного действенного метода, как только воззвать к престижу императора в подходящий момент, возможно на Императорской конференции.

Дзюсины, «старшие советники», становившиеся премьер-министрами Японии, могли сыграть решающую роль в заключении мира. К весне 1944 года они пришли к выводу, что политика Тодзё вела к катастрофе. В эту группу входили следующие люди: барон Рэйдзиро Вакацуки, премьер-министр в 1926 и 1931 годах; адмирал Кэйсукэ Окада, государственный корабль которого получил пробоину в тот печально известный день мятежа 26 февраля 1936 года; Коки Хирота, сменивший Окаду; принц Фумимаро Коноэ, бывший премьером в 1937–1939 и в 1940 и 1941 годах; барон Киитиро Хиранума, старый бюрократ, правительство которого ушло в отставку в результате кризиса переговоров о пакте стран оси; и адмирал Мицумаса Ёнаи, который блокировал вхождение Японии в Трехсторонний пакт на протяжении шести месяцев в 1940 году.

В прежние времена дзюсины были совещательным органом при императоре и премьерах. С тех пор как Тодзё пришел к власти, стало совершенно ясным, что диктатор не доверяет дзюсин и не терпит их вмешательства в государственные дела. Однако в мае 1944 года «старшие советники» преодолели свою нерешительность и собрались впервые на тайную встречу. Все они пришли к общему мнению, что Тодзё не справляется со своими обязанностями руководителя страны и военного министра.

Члены группы поручили адмиралу Окаде побеседовать с Тодзё и довести до его сведения их озабоченность положением дел в стране. Окада встретился с диктатором, но не успел он начать говорить открыто, как того охватил приступ гнева и он обвинил дзюсина в попытке отправить в отставку его кабинет. Эмоциональный премьер ничего не хотел слышать, никаких его предложений.

Существовал иной центр оппозиции Тодзё и продолжению войны, которую возглавил принц Такамацу, младший брат Хирохито. Будучи капитаном флота, он был прекрасно осведомлен об ожесточенной борьбе между двумя партиями, каждая из которых имела фактически свою стратегию и тактику, свои материальные ресурсы и запасы боеприпасов, свой годовой бюджет. Такамацу верил в необходимость заключения мира в результате переговоров, и потому следовало добиваться повышения роли министерства иностранных дел в достижении этой цели и в то же время постараться расстроить планы Тодзё и армейской верхушки.

Принц сообщил Сигэмицу в конце июня 1944 года, что японский флот практически бездействовал после поражения у Марианских островов. За три дня были потеряны 450 самолетов, 3 авианосца и 2 наливных судна; серьезно повреждены еще 4 авианосца, 1 линейный корабль, 1 крейсер и 1 наливное судно. (Американцы потеряли в воздушных боях 20 самолетов, и лишь некоторые суда получили незначительные повреждения.) Более того, после захвата Сайпана можно было говорить о поражении в войне. Если будет дана гарантия сохранения власти императора, сказал Такамацу, Япония немедленно попытается начать переговоры о мире.

Тем временем Сигэмицу и другие члены правительства все больше начинали говорить о методах управления Тодзё. В июне они предупредили его о возможной отставке, и Тодзё постарался достичь компромисса, сделав новые назначения в кабинете. Однако после падения Бирмы и оккупации Сайпана противником оппозиция Тодзё стала непоколебимой. Она могла удовлетвориться, только получив его голову.

С падением Сайпана Тодзё предпринял отчаянные попытки изменить состав правительства, чтобы заставить замолчать все более многочисленных своих критиков. Он рассказал Кидо о своих планах. Тот посоветовал ему разделить функции военного и флотского министерств, начштаба флота и армии (Тодзё был и военным министром, и начштаба армии) и также сказал, что «стратегия проволочек не сможет успокоить нацию». И посоветовал, чтобы министра флота Симаду, который был послушным инструментом Тодзё, отправили в отставку. Кроме того, сказал Кидо, надо подумать, каким образом привлечь «старших советников» и вождей нации к более активному участию в переговорном процессе.

Но к настоящему времени дзюсины уже считали, что с них довольно. После падения Сайпана 9 июля они встретились в доме барона Хиранумы. В этот раз они решили изложить свое дело хранителю печати. И именно в этот раз они твердо решили, что Тодзё должен уйти. Обращение было подготовлено, и адмирал Окада вручил его Кидо.

«Необходимо вдохнуть новую жизнь в умы и сердца народа, если страна намерена преодолеть трудности, встретившиеся на ее пути. Частичная реорганизация правительства бесполезна. Должен быть сформирован сильный кабинет, который решительно двинется вперед».

Когда Тодзё и его кабинет подали в полном составе в отставку 18 июля, Кидо уже искал ему преемника. Он созвал всех дзюсинов, чтобы обсудить кандидатуры нового премьера и выслушать их советы. Кидо сократил список претендентов, заявив: «Единственное решение — пригласить армейского специалиста, принимая во внимание крайнюю необходимость усиления обороны, укрепления мощи армии на континенте и поддержки кэмпэйтай для того, чтобы предотвратить социальный бунт».

Дзюсины, наконец, рекомендовали генералов Тэраути, Койсо и Хату. Кидо представил имена кандидатов императору, который поинтересовался мнением Тодзё о каждом из них. Уходящий премьер немедленно отверг кандидатуру Тэраути, объяснив это тем, что командующий Южной группой армий необходим на своем посту, когда враг наступает. Поэтому выбор пал на генерала Куниаки Койсо, 65 лет, генерал-губернатора Кореи, бывшего главы Бюро военных дел армии, принимавшего участие в заговоре в марте 1931 года с целью свергнуть правительство.

В этот же самый вечер принц Коноэ предложил Кидо выбрать премьером не только человека из армии, но и создать кабинет из представителей армии и флота, а вице-премьером назначить адмирала Мицумасу Ёнаи. (Коноэ, Окада, Кидо и другие верили, что на Ёнаи можно рассчитывать в деле продвижения к миру; они не были столь уверены в Койсо.) Кидо выразил свое согласие и послал своего секретаря к дзюсинам, чтобы узнать их точку зрения. Они предложение одобрили.

Койсо прилетел из Кореи и был представлен двору в качестве будущего премьера. Произошедшая сцена (как Койсо позднее описал ее) была словно взята из произведений Гилберта и Салливана:

«Я неожиданно встретил Ёнаи в той же самой гостиной. Я поинтересовался, какое дело привело его сюда, и он ответил, что его тоже вызвали. Это заставило меня подумать, что, возможно, император поручит Ёнаи сформировать кабинет, а мне поступят распоряжения иного характера. Затем хранитель печати сказал нам, что император собирается принять нас двоих вместе. Когда мы спросили Кидо, „кто должен говорить первым?“, он ответил: „Конечно, Койсо“. Таким образом, я выступал первым перед императором. В тот раз император не сказал, кто должен был стать премьером, но сообщил нам, что „мы двое, в тесном сотрудничестве, сформируем кабинет“.

Когда мы вернулись в гостиную, Кидо был там. Ёнаи спросил его: „Ну, кто из нас станет премьером?“ Кидо ответил: „Конечно, Койсо“. Тогда я еще подумал: „Что за странный разговор“. Однако позже мне пришла в голову мысль, что Ёнаи, который, несомненно, принял участие в собрании дзюсин для выбора нового премьера, должен был бы знать, что прозвучало мое имя… Тогда я спросил Ёнаи: „Какую должность ты собираешься теперь занять? Министра флота?“ На это Ёнаи ответил: „Я не способен исполнять иную должность, кроме этой“».

Такое было любопытное начало у кабинета Койсо — Ёнаи. Койсо пробыл в Корее два года, и он был незнаком с обстановкой в стране и внутриполитическими интригами. К тому же он просто не представлял, как он будет справляться с новыми обязанностями.

Койсо объяснял это так: «Я был убежден, что падение Сайпана означало наше поражение в войне. Так обстояли дела; мне представлялось, что не было никого — если только он знал о тяжелой ситуации в стране, — кто бы верил, что Япония все еще может победить в войне. Откровенно говоря, такая безнадежная ситуация могла бы побудить любого здравомыслящего человека выступить против мандата императора управлять правительством. Однако в Японии, когда кто-либо получал лично мандат от императора, то это решение было окончательным и бесповоротным, и такой человек, будучи верноподданным, уже не мог следовать здравому смыслу. Теперь, когда я слышу высказывания императора (особенно такие, как „приложить дальнейшие усилия для достижения главной цели в Великой восточноазиатской войне“, „соблюдать осторожность и не раздражать Советский Союз“), мне кажется, что изменить уже ничего невозможно, и я испытываю глубокий ужас».

А что сказать о мирной инициативе? Койсо полагал, что если правительство решится на нее, то «оно будет вынуждено капитулировать, приняв самые жесткие условия, и это может привести к открытому народному возмущению, потому что люди, уверенные в том, что страна идет к победе, просто сильно возмутятся таким миротворческим шагом». Кроме того, Сайпан пал.

Теперь он решил: «Если нам предстоит еще одна битва, вложим в нее все свои силы, чтобы добиться победы. Давайте будем говорить о мире только после нашей победы, и тогда условия мира будут более благоприятными и легкими для нас».

19 августа 1944 года премьер-министр Койсо убедил Высший совет по руководству войной пересмотреть и выработать новый политический курс по отношению к войне. Несмотря на катастрофическое ослабление морального духа Японии, риторика ее была все такой же воинственной, как и во времена наибольших успехов. У всех были твердая решимость продолжать войну до победного конца. Но мелким шрифтом в документе было упоминание об отправке опытного дипломата в Советский Союз, с целью ведения переговоров с Советами с неопределенной целью.

Премьер Койсо, считавший войну проигранной, столкнулся с воинственными намерениями Высшего совета по руководству войной и Верховного командования.

До его сведения было доведено, что в Генштабе планируют провести решающее сражение на Филиппинах с целью «нанести смертельный удар по врагу, несмотря ни на какие жертвы». Когда 20 октября началась высадка войск Макартура в заливе Лейте, Верховное командование обратилось к премьеру с вопросом о готовности плана, о разработке которого говорилось 19 августа, касательно решающей битве на Лейте.

Термин решающее сражение имел особый смысл для японских военных. Это не было и не могло быть просто оборонительной операцией; необходимо было с самого начала перехватить инициативу. Поэтому Койсо, получивший твердые заверения от Верховного командования о непременном успехе, обратился по радио к японскому народу и заявил, что битва на Лейте — переломный момент в войне. Это, сказал он, современная битва при Тэннодзан (в 1582 году у невысокой горы Тэннодзан произошла одна из судьбоносных битв в японской истории, в которой молодой самурай Хидэёси разгромил своих врагов и стал верховным правителем Японии). Известная всем японцам битва при Тэннодзан имела решающее значение, и они искренне поверили Койсо, когда он сказал: «Если Япония победит на Лейте, она выиграет войну!» Поражение в этом сражении будет означать, что потеряно стратегически важное поле боя, сравнимое с Ватерлоо. Разгром в этой битве будет означать падение Японии, потому что, по словам премьера, народ был готов вложить в нее все силы. И теперь не оставалось ресурсов для будущих сражений.

20 декабря 1944 года Койсо созвонился с дворцом, прося аудиенции императора. Он был в приемной, когда в ней неожиданно появился военный министр генерал Сугияма и шепнул ему: «Господин премьер-министр, Верховное командование отказалось от планов дать сражение на Лейте. Решающая битва произойдет на Лусоне».

Койсо, по его словам «оглушенный» известием, не успел более подробно расспросить генерала. Ему было необходимо немедленно увидеть императора. Он зачитал заранее подготовленный доклад о положении дел, не упомянув о принятом решении вопроса в отношении битвы на Лейте. Хирохито, выслушав рутинный доклад, был, вероятно, в замешательстве. Когда Койсо закончил, император задал вопрос дня: знает ли Койсо о решении командования оставить Лейте и отдать предпочтение Лусону? Премьер ответил, что он только что узнал об этом, едва успев войти в приемную, и Хирохито задал тогда следующий вопрос: «А вы подумали о том, как вы объясните свое заявление, что сражение в заливе Лейте — это Тэннодзан?»

Койсо, который был одновременно и озадачен, и разгневан, мог только пробормотать, что ему придется об этом хорошенько подумать, и удалился. Он созвал Высший совет по руководству войной и гневно обвинил армейское руководство армии и флота в прямом обмане. Он понял, что, пока ему не будет поступать надежная информация о планах Верховного командования, он и правительство никогда не смогут надежно управлять страной. Поражение будет следовать за поражением; американцы захватили Лейте, за ним последует Манила, затем Лусон и, наконец, все Филиппины.

Тем временем Койсо предпринял нестандартную попытку заключить мир с Китаем, воспользовавшись услугами перебежчика из Гоминьдана, некоего Мьяо Пина. Этот человек убедил представителя Койсо, что он поддерживает контакты с правительством Чан Кайши в Чунцине по радиосвязи и может вести переговоры с японцами от его имени. Несмотря на недовольство министра иностранных дел Сугэмицу, Койсо договорился с военными доставить самолетом в Токио с контролируемой японцами китайской территории этого Мьяо вместе с оператором, криптографом и связистом. Но когда группа была готова отправиться в полет, кэмпэйтай задержал всех, кроме Мьяо.

«Когда мы узнали, что прибыл только Мьяо, — говорит Койсо, — мы были крайне раздосадованы…Он ничего не смог бы сделать без своей рации». (После войны этот человек был казнен одним из первых, как предатель, по приказу Чан Кайши.)

Это фиаско, вдобавок к неудаче на Филиппинах, подорвало доверие императора к своему премьеру Койсо. Когда союзники высадились на Окинаве 1 апреля 1945 года, прорвав периметр внутренней линии обороны, его судьба была решена. К тому же, как будто только этого недоставало, русские денонсировали Советско-японский пакт о нейтралитете от 5 апреля; это означало, что они не собираются возобновлять его, когда его срок истечет в следующем году. 5 апреля Койсо и его кабинет ушли в отставку, но продолжали исполнять свои обязанности, пока барон Кантаро Судзуки не заступил официально на должность 7 апреля в качестве нового премьера.

Во время своего премьерства Койсо предпринял еще несколько мирных инициатив. Одна из них имела место в сентябре 1944 года, когда министр флота Ёнаи приказал адмиралу Сокити Такаги провести несколько секретных расследований. Предстояло выяснить, согласится ли армия прекратить войну; прозондировать реакцию общественного мнения на предложения о мире и понять, существуют ли какие-либо меры воздействия на императора, чтобы побудить его начать действовать во имя мира. Результаты исследований были сведены в отчеты, и они касались таких ключевых фигур, как Кидо, принц Коноэ, Цунэо Мацудайра (министр императорского двора), адмирал Окада и некоторые армейские чины.

Возможно, самый важный вывод из этих исследований и обсуждений был таков — именно императору следует воздействовать на общественность и быть готовым предотвратить возможный переворот военных, когда вопрос о мире будет решен.

Когда Койсо уходил из правительства, в своем письме об отставке он рекомендовал произвести глобальные изменения в Кабинете министров. Он призвал к учреждению кабинета, подотчетного императорскому Генеральному штабу.

Кидо сразу же высказал предположение, что армия намерена взять в свои руки управление правительством. Испытывая понятные опасения, он поспешил начать переговоры с военным и морским министрами и двумя начальниками штабов. Из этих встреч он вынес убеждение, что это не было их идеей, но они следовали последним распоряжениям Койсо. Военные были против такого состава кабинета.

Хирохито, глубоко обеспокоенный тем, как шли военные действия в конце 1944 года, искренне переживал за безвинно страдавшее гражданское население во время авианалетов, вызывавших большие разрушения. Когда враг высадился на Лусоне в январе 1945 года, император вышел из состояния апатии. Он переговорил с Кидо и сам лично начал предпринимать шаги к установлению мира. Он сказал Кидо, что хотел бы встретиться с дзюсинами.

Кидо намеренно не допускал их к трону. Было хорошо известно, что большинство из них выступали за прекращение войны, и среди них были сильны антиармейские настроения. (Для этого они имели веские причины, многие из них были связаны с армией, когда они работали премьерами, и это их сотрудничество закончилось тем, что они были вынуждены уйти в отставку.) Если бы император встретился с ними, это явно говорило бы о его намерении продолжить движение к миру. Внешне это не производило большого впечатления, но эти осторожные действия императора были сигналом соперничавшим партиям, что его величество готов теперь же закончить войну.

Еще одним проявлением мирных инициатив императора было данное адмиралу Хасэгаве поручение проинспектировать армейские части на предмет их готовности к военным действиям на территории страны. Несмотря на то что он получал регулярные сводки из штабов армии и флота о положении дел и мог запросить у них необходимую ему информацию, Хирохито решил послать своего собственного инспектора, что было откровенным ударом по самолюбию обоих военных ведомств. Доклад, представленный 12 июня его величеству, был честным и откровенным и производил гнетущее впечатление, о чем уже было сказано ранее. Сами факты, однако, были бесценными для императора, собиравшегося выступить на Императорской конференции 10 августа.

Когда адмирал Кантаро Судзуки был назначен премьером 7 апреля 1945 года, одним из его первых решений было поручить секретарю нового кабинета Хисацунэ Сакомидзу подготовку доклада о состоянии обороны страны. Судзуки хотел получить достоверные данные о готовности Японии вести и дальше войну. Сакомидзу собрал информацию за месяц, которая документально подтвердила, что Япония не в состоянии продолжать боевые действия. Ужасные потери на флоте, сокращение производства самолетов, критическая ситуация с продовольствием и рост антивоенных настроений среди части населения — таковы были основные положения его доклада.

Судзуки одобрил доклад и представил его на рассмотрение императору. Для него это стало еще одним подтверждением отчаянного положения страны.

Совсем незадолго до этого были предприняты две мирные инициативы за рубежом. Одну из попыток совершил помощник военно-морского атташе Японии в Берлине коммандер Ёсиро Фудзимура. Он был переведен в Швейцарию, в Берн, в конце марта 1945 года незадолго до капитуляции Германии, и он был свидетелем того, как происходил распад нацизма. Ему было известно о существовании в Швейцарии специального разведывательного подразделения США, которое возглавлял Аллен Даллес. Фудзимура решился действовать и вышел на организацию Даллеса — Управление стратегических служб. Он намеревался выяснить, какие условия могли быть выдвинуты Японии.

Агенты Даллеса сообщили Фудзимуре, что они надеются на скорейшее окончание войны и приложат все усилия, чтобы добиться этого. Фудзимура, воодушевленный успехом, в обстановке максимальной секретности поделился полученными сведениями со своими коллегами. А затем 8 мая, в день капитуляции Германии, он послал срочное зашифрованное донесение министру флота и начальнику штаба флота в Токио.

Фудзимура приписал инициативу Управлению стратегических служб. Он был вынужден сделать это. В противном случае ему выдвинули бы обвинение в государственной измене. В своем срочном кодированном донесении коммандер сообщил, что он получил предложение от организации Аллена Даллеса. Он назвал Даллеса главным организатором политической войны Соединенных Штатов в Европе и сообщил, что американский агент должен был доложить в Вашингтон, если бы Япония вознамерилась завершить войну, и, в таком случае, предпринял бы необходимые усилия в данном направлении. Предложение, сказал Фудзимура, адресовалось только японскому военно-морскому флоту.

В Токио расшифрованное донесение вручил контр-адмиралу Томиоке, командующему военно-морскими операциями, его помощник, ответственный за дипломатические связи. Его порадовала неожиданная новость. Хотя они и признавали, что это вполне могло быть провокацией или западней, они считали, что это может дать ключ к пониманию того, какие минимальные условия готова выдвинуть Америка для завершения войны. Они решили предложить своему начальству помощь в проведении переговоров.

Однако Томиока знал, что его начальник вице-адмирал Ониси, заместитель начштаба, был полон решимости продолжать сопротивление. Если бы он показал донесение Ониси, оно бы так и осталось лежать на его столе или было бы выкинуто в мусорную корзину. Поэтому Томиока нарушил субординацию и показал его, высказавшись в его поддержку, непосредственно начальнику штаба адмиралу Тоёда. Надеясь на согласие Тоёды, Томиока был разочарован, когда начштаба сказал: «Чем вы должны заниматься — это полностью посвятить себя разработке военных операций. Вас не должны беспокоить вопросы мира».

Томиока выполнил приказ. Он постарался забыть о донесении. Тем временем Фудзимура бомбардировал Токио телеграммами, надеясь сдвинуть дело с мертвой точки. Он отправил сообщения по телеграфу 10, 13, 14, 16, 18 и 20 мая. В них был призыв к действию и его краткие замечания по таким актуальным темам, как «трагический конец» Германии, как переброска войск союзников и советских войск на Дальний Восток и организационная роль Даллеса в деле заключения сепаратного мира в Италии.

Только спустя две недели после своей первой телеграммы Фудзимура получил ответ: предложенные переговоры выглядели как попытка врага вбить клин во взаимоотношения между флотом и армией, поэтому требовалось сохранять предельную осторожность. Все дело было в том, что в Токио никто не знал, кто такой Даллес, и они не могли понять, почему выполнение миссии мира можно было поручить простому коммандеру флота.

При первом случае министр флота Ёнаи задал вопрос министру иностранных дел Того о Даллесе и рассказал ему о полученных телеграммах. Того не мог припомнить фамилию Даллес, но рекомендовал ответить Фудзимуре, что Япония должна выставить некоторые условия, она не может принять безоговорочную капитуляцию. Он попросил Ёнаи послать по телеграфу его ответ. Несколько недель спустя Того узнал, что Ёнаи так и не сделал этого.

Фудзимура обещал американцам довести дело до конца и послал еще одну телеграмму. В этот раз он настоятельно просил Генштаб флота поверить ему, что их подозрения о заговоре необоснованны, и предоставить ему полномочия начать переговоры немедленно, чтобы спасти Японию от участи Германии. Никакого ответа. Еще четыре телеграммы Фудзимуры в Токио, и вновь нет ответа.

Потерявший всякую надежду Фудзимура и его товарищи по оружию подумывали над тем, не стоит ли ему вернуться и самому явиться с донесением. Они обсудили этот вопрос с советником Даллеса по японским делам, который предложил лучшую идею: попросить Токио послать компетентного представителя — адмирала, генерала или министра кабинета — в Швейцарию. Если они пойдут на это, США гарантируют безопасность миссии. Фудзимура немедленно известил об этом Ёнаи.

Это было «эхом» предложения Ёсиды послать Коноэ в Швейцарию. Это отражало также сделанное ранее адмиралом Такаги предложение Ёнаи, который призвал министра флота отправиться в поездку, чтобы лично встретиться с представителем США, а его, Такаги, следует также направить в Швейцарию, чтобы он начал переговоры. Генштаб флота отказался от обоих предложений.

Фудзимуре была послана телеграмма, в которой сообщалось, что министр флота передал дело министру иностранных дел, и ему посоветовали отныне поддерживать рабочие контакты с японским посланником в Швейцарии Сунити Касэ. На этом все и завершилось, по крайней мере в том, что касалось участия Управления стратегических служб во всем этом деле. Как стало известно после окончания войны, коды министерства иностранных дел были известны всем союзникам. Поэтому переговоры не могли держать в секрете, и новость о том, что они имеют место, вызвала бы серьезные проблемы.

Одновременно и независимо от попыток переговоров, предпринятых Фудзимурой, японский военный атташе в Швейцарии генерал-лейтенант Сэйго Окамото также попытался начать действовать в этом направлении. Совместно с двумя японскими чиновниками из Банка международных расчетов в Базеле Окамото решил связаться с американцами непосредственно через Управление стратегических служб. Это намерение он обсудил с японским министром Сунити Касэ. Японским банкирам был знаком шведский банкир по фамилии Якобсон, и ему было сделано предложение стать посредником. Он согласился.

Получив список основных тем для обсуждения, он отправился на специально выделенном для него транспорте в Германию, в Висбаден. Там он встретился с Даллесом. Спустя 36 часов Якобсон вернулся в Базель и сообщил об ответе Управления. Как он сообщил, Вашингтон не возражал против сохранения императорской системы правления в Японии. Однако ранее многие страны среди союзников высказались против этого. Таким образом, не существовало всеобщего согласия по данному пункту. Однако США заявили, что будут не против дальнейшего существования императорской системы правления в случае капитуляции Японии. Другим условием было принятие новой Конституции Японии. Что же касается будущего Маньчжурии, а также сохранения власти Японии над Тайванем и Кореей, ответ Даллеса был: «Никаких комментариев».

Однако он предупредил, что если Япония не начнет переговоры до того, как Советы, возможно, вступят в войну, то все ее усилия будут обречены на неудачу. Информация Якобсона была передана японской стороне всего за три недели до начала встречи союзников в Потсдаме. Окамото послал по телеграфу краткое резюме доклада в Токио, и неделей позже министр Касэ поступил так же. Окамото не получил никакого ответа; а вот от Касэ министр иностранных дел потребовал передать больше информации. Итак, все дело застыло на мертвой точке.

Стоит упомянуть еще одну попытку добиться мира. В сентябре 1944 года Бунсиро Судзуки (не являвшийся родственником премьера Кантаро Судзуки), менеджер в газете «Асахи», пригласил шведского посланника в Японии Видара Багге. У Судзуки было предложение о мире. Он был представителем принца Коноэ и группы японских политиков, которые хотели покончить с войной, если даже это означало потерю всех завоеванных территорий, возможно, даже Маньчжурии.

Судзуки попросил Багге передать их обращение шведскому правительству, а также через шведские каналы направить запрос в адрес Великобритании. Группа Судзуки — Коноэ полагала, что Британия охотнее примет их план, чем Соединенные Штаты. Все бумаги были переданы в Стокгольм, и в течение нескольких месяцев шли интенсивные дискуссии об условиях мира с Судзуки. Но время шло, шансы Японии уменьшались, и не было никакого прогресса.

Багге, после 20 лет жизни в Японии, уже собирался вернуться в Швецию. Близился конец марта 1945 года, когда он решился предложить свои услуги японскому правительству официально. Шведы встретились с бывшим посланником Японии в Финляндии и уверили его, что союзники не будут настаивать на безусловной капитуляции, если Япония начнет мирные переговоры. Он верил в то, что, если Япония сделает первый шаг, союзники оставят императорскую власть в неприкосновенности.

Министру иностранных дел Сигэмицу была передана вся информация, полученная от Багге. Сигэмицу искренне просил его сделать все, что только возможно, чтобы переговоры наконец-таки начались.

Но правительство Койсо пало прежде, чем швед уехал в Стокгольм. Сигэмицу потерял свое место. Однако тот же самый японский дипломат, который устроил встречу Сигэмицу с Багге, передал новому премьеру Того слова шведского посланника. Того очень хотел переговорить со шведом, но тот уже собрался уезжать и ждал в любой момент самолета, и они так и не смогли встретиться. Шведский дипломат летел в Маньчжурию и далее ехал поездом через Сибирь. Он прибыл в Швецию только в начале мая и только 10 мая посетил японского посланника Суэмасу Окамото. Он узнал, что Окамото был абсолютно не в курсе о возможности переговоров и ему не приходило никакого сообщения из Токио. Озадаченный Багге настаивал, чтобы Окамото срочно отправил телеграмму Того и попросил инструкций.

Когда телеграмма Окамото легла на стол Того, настала очередь министра удивляться. Опасаясь ранее, что Багге был готов начать действовать самостоятельно, теперь Того имел перед собой заявление, что шведское правительство готово рассмотреть вопрос о мирных переговорах с американцами, если японцы официально об этом попросят. Обеспокоенный Того отправил в ответ телеграмму, что дело требует тщательного предварительного рассмотрения, прежде чем японское правительство начнет действовать. Тем самым дело застопорилось; и теперь надо было ждать, пока у Того не будет полного представления о вопросе. Но к этому времени, в середине мая, внимание Того было отвлечено на решение других проблем, касавшихся отношений с Советским Союзом.

К маю 1945 года многообещающие перспективы мирных переговоров испарились. Связи с Даллесом и Управлением стратегических служб прервались; шведы все еще ждали. Но у Того больше не было намерения пойти по одному из этих путей. Он уже знал заранее, что Япония непременно получит тот же самый ответ — союзники потребуют безоговорочной капитуляции.

Ну а что же Ватикан? Того видел, что папа не собирается выступать в роли миротворца, и был уверен, что если обратиться к его посредничеству, то результат будет таким же, как и в случае со Швейцарией и Швецией.

Может, следовало непосредственно обратиться к странам-союзникам (как предлагали некоторые влиятельные японские деятели) от имени ответственных японцев, у которых были друзья в высших кругах США и Британии? Это было бы слишком опасно, военные могли вмешаться немедленно и арестовать всех причастных к этой попытке. К тому же шансы на успех были минимальными.

Начать переговоры с Китаем? При той напряженности и недоверии, которыми характеризовались отношения между Японией и Китаем, трудно было решиться на любые переговоры. Дополнительные трудности представляло существование китайского марионеточного правительства и китайского коммунистического режима, которые не признавали ни друг друга, ни Гоминьдан Чан Кайши. Даже выбрать место переговоров в подобной ситуации было бы неразрешимой проблемой.

Снова и снова рассматривая свое положение, Япония убеждалась, что на ее будущее все больше будет влиять ее традиционный враг Россия. Обращение за помощью к Советам в проведении переговоров могло бы не только спасти страну от угрозы полного разгрома со стороны союзников, но и предотвратить также советское наступление. Старая японская пословица гласит, что «даже людоед не съест вас, если вы сдадитесь на его милость».

Правота этого выражения, как полагали японцы, зависела от поведения людоеда.

Глава 11. Трудный путь к финалу

Когда окончательно разгромленная нацистская Германия капитулировала 6 мая 1945 года, немецкий посол господин Штамер нанес официальный визит японскому министру иностранных дел Сигэнори Того. Он подробно объяснил, как и почему Германия была принуждена капитулировать под давлением превосходящих сил противника и его оружия и при подавляющем его военном превосходстве на суше, на море и в воздухе. Германия была окончательно повержена. Фюрер, как сообщали, был мертв.

Того, как всегда педантичный, ответил: «Я напомнил ему, что капитуляция означает нарушение взятых на себя Германией договорных обязательств». Германия вышла из войны, как и Италия, несмотря на то что в Пакте стран оси не было положения о заключении сепаратного мира.

Возможность капитуляции Германии, которая могла завершить войну, рассматривалась в исследовании «Группы 20». Настало время для Японии действовать, чтобы спасти себя. Окинава была фактически потеряна, Германия и Италия вышли из войны; и в обстановке строжайшей секретности 11, 12 и 14 мая прошли заседания Высшего совета по руководству войной. Главным вопросом обсуждения была Россия; требовалось решить, как действовать в отношении ее в ближайшее время, как удержать ее от вступления в войну, как заставить ее быть посредником Японии в мирных переговорах, как получить от нее жизненно важные ресурсы. Дискуссия вызвала бурную реакцию среди участников. Того нанес оскорбление адмиралу Ёнаи тем, что назвал его глупцом за его уверенность в том, что Япония сможет уговорить Советский Союз поставить ей горючее и самолеты для противостояния союзникам.

В процессе обсуждения заговорили о возможности мирного соглашения, и даже военные впервые не возражали против этой идеи. Споры начались, когда заговорили о конкретных условиях перемирия. Военный министр Анами горячо отстаивал свою точку зрения: «Прежде всего, мы должны помнить, что Япония все еще удерживает за собой большую часть вражеской территории. Мы не проиграли войну, пока сохраняется подобное положение, и мы должны вести переговоры исходя из этого».

Того возразил ему: «Несмотря на то что Окинава единственная значительная часть нашей территории, которую мы потеряли, для нас важно, как будет развиваться ситуация на фронте; просто невозможно определить, каковы будут условия мира, основываясь только на том, какая часть территории потеряна или захвачена». Оба продолжали спорить, пока министр флота Ёнаи не шепнул Того, что заседание окончится ничем, если он будет настаивать на своем. Тем временем премьер-министр Судзуки предложил отложить решение, пока не будет выяснено отношение Советского Союза.

Официальное коммюнике звучало так:

«…Крайне необходимо, независимо от того, как будут развиваться военные действия против Британии и Америки, чтобы наша империя предприняла кардинальные усилия и не позволила СССР вступить в войну, так как это стало бы роковым ударом по нашей империи, в то время как мы отчаянно сражаемся против Британии и Америки. Более того, мы должны приложить усилия к тому, чтобы Советский Союз продолжал соблюдать благожелательный нейтралитет в отношении нашей страны… и стал посредником в переговорах об окончании войны. Принимая все эти факты во внимание, мы должны начать переговоры с СССР немедленно. Мы должны попытаться убедить Советский Союз, что его победа над Германией стала возможной благодаря нашему нейтралитету; что в его интересах, чтобы Япония сохранила важное положение в международных отношениях, поскольку СССР обречен на конфронтацию с Америкой в будущем; и что для Японии, СССР и Китая необходимо действовать совместно против Британии и Соединенных Штатов. Однако в то же время мы должны быть готовы к невыполнимым требованиям, которые, возможно, СССР предъявит нам…Хотя естественно, что мы должны попытаться смягчить их. Следует также добиваться отмены Портсмутского мирного договора 1905 года и Русско-японского договора 1875 года, если мы хотим, чтобы переговоры были успешными. Итак, мы должны: 1) вернуть Южный Сахалин; 2) отказаться от наших прав рыбной ловли; 3) открыть пролив Цугару [между японскими островами Хонсю и Хоккайдо]; 4) перенести железнодорожные пути в Северной Маньчжурии; 5) признать сферу влияния Советов во Внутренней Монголии; 6) заключить договор об аренде Порт-Артура и Дайрена.

В дополнение к перечисленным условиям, северная часть Курильской гряды может быть передана Советскому Союзу, если того потребуют обстоятельства. Однако Корея должна остаться в наших руках и независимость Маньчжоу-Го сохраняться возможно дольше, посредством таких мер, как образование нейтральной зоны в Южной Маньчжурии. Что касается Китая, то было бы наиболее желательным поддерживать сотрудничество в этом вопросе между Японией, Советским Союзом и самим Китаем».

Примечательно, насколько далеко вперед видели лидеры Японии в главном. Это было удивительно, при наличии отдельных наивных заявлений, сделанных во время этих заседаний. Военный министр Анами сказал, что «если СССР войдет после войны в конфронтацию с Соединенными Штатами, то он не захочет видеть Японию ослабленной, и его отношение к нам может быть не столь суровым». А для Судзуки Сталин был похож на Сайго Такамори (подлинный образец искренности и доверия в японской истории). Премьер верил, что Сталин обойдется справедливо с Японией. Того указал на опасность курса в политике, который основан на японском образе мышления. Но не мог указать ни на какую другую страну, кроме как на Россию, которая поможет достичь надежного мира с союзниками.

После заседания «Большой шестерки» Того немедленно вызвал Коки Хироту, своего шефа в министерстве иностранных дел в прежние времена, и поручил ему связаться с советским послом в Японии. Хирота должен был узнать его мнение об основных проблемах в отношении между двумя странами, не забывая и о вопросах, которые обсуждались на Высшем совете по руководству войной. Хирота, в прошлом посол в России, министр иностранных дел и премьер-министр Японии, согласился выполнить поручение.

На протяжении двух дней, 3 и 4 июня, он встречался в неофициальной обстановке с Яковом Маликом, советским послом, в курортной местности в окрестностях Токио. Хирота был гостеприимен, но встреча окончилась ничем.

Внезапно 5 июня Того сообщили о предстоящем официальном заседании 6 июня Высшего совета по руководству войной. На нем должны были присутствовать секретари, члены без права голоса (главы Бюро по военным делам армии и флота, глава координационного бюро Кабинета министров и главный секретарь кабинета), министры сельского хозяйства и министр вооружения и боеприпасов. Повестка заседания была короткой: «Основные направления политики в руководстве войной на ближайшую перспективу».

Министр иностранных дел просмотрел все бумаги и был шокирован. Это был безумный призыв сражаться до смерти, призыв к мобилизации всей нации, которой предстояло умереть в попытке остановить захватчиков. Очевидно, фанатики армии и флота готовились к этому, даже когда их начальники обсуждали возможность посредничества России в переговорах об окончании войны, и Хирота пытался наладить отношения с Маликом! В первый раз Того узнал об этих планах и, вполне понятно, был расстроен.

Тем временем заседание парламента было назначено на 9 июня. Флот и особенно адмирал Ёнаи считали, что объединение расколотого общества в это время было ошибкой. Армия видела в этом возможность обеспечить народную поддержку сопротивлению на родной земле и принять необходимые для мобилизации законы. Премьер Судзуки поддерживал армию.

Очевидно, что Высший совет по руководству войной намеревался сформулировать основное направление политики страны, которым будет руководствоваться парламент в своей деятельности. Для Того это представляло серьезную угрозу, поскольку манифест о ведении войны до последнего солдата осложнил бы проведение переговоров, которые он планировал провести. Единственно реальными вопросами для обсуждения были два: «Оценка положения в мире» и «Современное состояние национальной власти».

Несколько странно, но информация была трезвой и реальной, и она отражала реальное положение вещей. По второму вопросу был подготовлен Сакомидзу доклад для премьер-министра Судзуки в апреле и мае. Однако сделанные представителями армии и флота из приведенных данных выводы были бредовыми.

Доклад Сакомидзу начинался с таких выводов: «Зловещий поворот в войне вкупе с ростом авианалетов приводит к значительным нарушениям линий наземной и морской связи и к срыву военных поставок. Ситуация с продовольствием ухудшилась. Становится все более сложным отвечать требованиям тотальной войны. Более того, появилась необходимость внимательно отслеживать основные изменения в общественных настроениях [перемены были кричащими; рабские условия труда и бомбардировки вызвали глухое недовольство в среде покорного народа]. Моральное состояние общества все еще высоко, но есть недовольство существующей властью. Растет критика правительства и военных. Люди теряют доверие к своим вождям, наличествуют печальные признаки падения общественной морали… среди ведущих интеллектуалов есть те, кто выступает за переговоры о мире, как единственном выходе из сложившейся ситуации».

Статистические данные доклада свидетельствовали о неэффективном использовании рабочей силы, о падении рождаемости и росте детской смертности. Говорилось также о тревожных сообщениях, что «судоходство сталкивается с непреодолимыми трудностями» и что нехватка сырья означала истощение запасов угля, синтетических масел, взрывчатых веществ и продукции легких металлов. Было отмечено постоянное падение производства самолетов. Жизненные условия людей ухудшились до такой степени, что кризис мог наступить еще до конца года. Первые признаки голода были отмечены в некоторых дальних провинциях страны.

«Основные направления в политике» были полны ходульной патриотической риторики, и главный месседж был таков: «Мы, будучи с самого рождения лояльными власти и вдохновляемые ею, опираясь на единство нашей нации и преимущества нашего ландшафта, намерены продолжать войну до конца, каков бы он ни был, с целью сохранить национальное государство, защитить империю и гарантировать основы будущего развития страны».

В общем, четыре направления фундаментальной политики страны были следующими:

1. Немедленно начать в армии и на флоте подготовку к решающей битве на территории страны; в случае принятия союзниками решения о высадке в тех пунктах, где они ее планируют, отразить и уничтожить наступающие вражеские силы.

2. Предпринять выверенные дипломатические шаги для налаживания отношений с Советским Союзом, чтобы облегчить дальнейшее ведение войны.

3. Резко ускорить подготовку к решающей битве на родной земле.

4. В кратчайшее время предпринять все необходимые усилия для реализации всех этих мер.

Когда началось заседание Высшего совета по руководству войной, Того обнаружил, что он единственный в зале готов критиковать подобную политику.

Он подверг критике аргумент армии и флота, что у Японии будут большие преимущества, если поле боя придвинется к границам страны. «Это не так, — сказал Того, — у нас нет преимущества в воздухе».

Когда Сакомидзу заявил, что улучшить положение Японии сможет дипломатия, которая добьется сделки с Советами за счет взаимных уступок, министр иностранных дел отверг эту идею. «Все это пустые мечты», — сказал он. Японская дипломатия зашла в тупик. Выяснилось, что Советы не являются и не будут союзниками Японии.

При подавляющей поддержке собравшихся, за исключением немногих несогласных (таких, как Ёнаи), «Основные направления политики» были приняты. Для Того, как и для тех, кто знал, что тремя неделями ранее «Большая шестерка» пришла к решению просить Советы помочь закончить войну, одобренное решение было примером невероятного лицемерия.

В западной дипломатии это часто называют блефом. В Японии же существует искусство общения без слов — харагэй, которое имеет повсеместное распространение. В действительности поведение человека, который удачно прибегает к подобной манере общения, вызывает у японцев большее понимание, чем поведение человека на Западе, который не размышляет, а прибегает к решительным действиям для преодоления встретившегося препятствия.

Возможно, это традиционно японское искусство общения подвигло премьера Судзуки принять «Основные направления политики» с тем же энтузиазмом, какой он проявил в середине мая, отстаивая необходимость мирных переговоров с Советами.

Несомненно, это был харагэй, что заставил Ёнаи согласиться с принятым политическим курсом. Позднее он признал, что «к началу июня я осознал, что не было абсолютно никакого смысла продолжать войну».

А доклад начальника штаба флота Тоёда на этой конференции был ярким образчиком харагэй. Он говорил об ожидаемых потерях врага, если тот начнет вторжение. Согласно предварительной оценке, представленной ему экспертами флота, потери союзников достигнут 20 процентов в июле или 25 процентов в сентябре. Тоёда одним росчерком пера просто изменил их на 30 и 40 процентов, а когда пришло время выступать на Высшем совете по руководству войной, он увеличил эти данные до 50 процентов.

Позже он объяснял: «Теперь, когда шла конференция, я подумал, что могу привести округленные данные — „около половины“, вместо точных данных, таких как 30 или 40 процентов… Все дело было в том, что резолюция конференции была противоположна нашим подлинным намерениям… К тому же собрались такие люди, что откровенная дискуссия была невозможна. И как обычно и происходило на этих встречах, для нас не было иного пути, как только соглашаться с подобными крайне воинственными резолюциями».

И в завершение всех воинственных призывов, прозвучавших во время дискуссий, было заявлено, что столица Японии не будет переведена в подземную цитадель в горах префектуры Нагано. Правительство и императорский двор будут сражаться и погибнут в Токио!

На следующий день Судзуки представил резолюцию Высшего совета по руководству войной Кабинету министров и назвал «секретное оружие», которое Япония использует в последней битве. Это оружие — самоубийство. Самолеты, подводные лодки, боевые корабли и боеприпасы — все подлежало самоуничтожению. Он просил кабинет официально одобрить «Основные направления политики».

Для окончательной ратификации требовалось согласие императора, и Судзуки 8 июня провел заседание Императорской конференции. Выступления участников «Большой шестерки» в присутствии императора звучали еще более значимо. И хотя император не проронил ни слова, но сидел и внимательно слушал, сам факт его присутствия был санкцией Сына Неба. Только дела особой важности требовали высшего одобрения.

Представленные на конференции данные свидетельствовали о слабости Японии, что «крайне огорчило императора», как сообщает Тоёда. «Конечно, он не произнес ни слова, но явное недовольство было написано на его лице. В сложившихся обстоятельствах я не мог вести серьезную дискуссию».

Премьер Судзуки и Кидо были полны решимости вывести Японию из войны. Хотя Того, Тоёда и Ёнаи считали это невозможным, трагедия была в том, что другие смотрели на это абсолютно серьезно.

После конференции император показал лорду-хранителю печати Кидо результаты проведенных инспекций и решения, принятые конференцией. Хирохито был озадачен, если такое выражение применимо к божеству, тем, что факты настолько серьезны, а окончательное решение столь самоубийственно. Кидо просмотрел документы и понял, что он не может больше быть пассивным наблюдателем и ждать, когда премьер Судзуки завершит войну. В своих руках хранитель печати держал документы, которые доказывали, что старый адмирал, протоптавшись на одном месте в течение двух месяцев, развернул паруса на 180 градусов. Теперь он лег на курс, который вел страну не к миру, но прямо к смерти. Это было уже слишком. Какого поведения можно было ожидать от здравомыслящих людей в подобном случае?

В здании офиса премьер-министра была устроена специальная выставка оружия, предназначенного для волонтеров корпуса национальной службы, с помощью которого они могли отразить атаки варваров-захватчиков. Были представлены бамбуковые копья, луки со стрелами, арбалеты, ножи. Это примитивное оружие было выставлено на обозрение парламентариев, членов правительства и чиновников; не существовало более наглядной иллюстрации, насколько деградировал японский военный потенциал. В то время как правители Японии планировали использовать бамбуковое оружие, вражеские самолеты беспрепятственно летали над ними на семимильной высоте.

Всего за две недели до этого 130 бомбардировщиков В-29 нанесли удар, который вызвал невиданный пожар; Токио вспыхнул, словно факел. Здания дворцового комплекса сгорели в огне того пожара — павильоны вдовствующей императрицы, императора, кронпринца. Дворцы принцев Титибу, Микасы, Канина, Хигасикуни, Фусими, Рикены, Хасимото, Рёу и дворец Аёамы были также разрушены. Если даже принцы становились бездомными, что уж говорить о надежде простого обывателя сохранить крышу над головой?

Кидо не мог позволить, чтобы решающий голос в сложившейся ситуации имели крайне правые; необходимо было создать им противовес. Решившийся действовать, он оставил своего суверена и направился по дворцовой аллее в сторону здания министерства двора. Мысли его быстро сменяли друг друга.

«Если все так и оставить в руках кабинета министров в ныне сложившихся обстоятельствах, войну будет невозможно остановить; необходимо принятие кардинальных мер, которые позволят помочь правительству в его деятельности по достижению мира. Моей задачей было не мешать работе правительства и не беспокоить императора государственными делами. Но если в этой чрезвычайной ситуации кабинет проявит нерешительность, не остается ничего иного, как начать решительно действовать.

Несмотря на тяжесть военного положения, еще более трагично истощение нашей военной мощи. Всего лишь два года назад командующие армией и флотом уже предупреждали об этом! Короче говоря, все наши военные операции закончились полным провалом, а японский народ окончательно потерял надежду».

Кидо сел за стол и быстро набросал «Предварительный план выхода из сложившейся ситуации». В этом замечательном документе маркиз прекрасно описал ближайшее будущее страны и заговорил, несмотря на то что это слово было под запретом, о капитуляции Японии. Он начал с того, что сражение за Окинаву «обречено на позорное фиаско». Ознакомившись с донесениями о состоянии национальных сил, он указывал на то, что «в конце года нас ожидает только поражение на всех фронтах».

Кидо при этом не анализировал ни тактику, ни военную стратегию, но заметил, что, «принимая во внимание мощь воздушного флота противника и поразительную эффективность его бомбардировок, для него не представит труда разрушить все до одного населенные пункты страны — города и деревни, и ему не потребуется для этого много времени».

Если подобная оценка верна, заметил он, «теперь, с приближением холодного сезона, резкая нехватка продовольствия и иных припасов по всей стране вызовет серьезные волнения среди населения. И в итоге все это может привести к необратимым последствиям. Поэтому, я уверен, в нашем положении необходимо немедленно предпринять решительные шаги для исправления ситуации».

Перед лицом этих тяжелейших проблем Кидо делает следующий вывод: «Существует высокая вероятность того, что враг ставит главной своей целью свержение так называемой «военной клики». Я считаю, что сейчас настало самое подходящее время для начала переговоров, и особенно после того, как сами военные выступили с мирной инициативой, а правительство облекло предложение в официальную форму; но мы можем потерять представившийся нам уникальный шанс, если мы будем ждать, пока окончательно созреет возможность добиться мира. В результате мы не можем быть уверены, что мы не разделим судьбу Германии, и в итоге даже не сможем спасти императорский дом и сохранить его правление».

Хранитель печати открыл путь к Большому решению. «Хотя это может стать беспрецедентным и достойным сожаления решением, но мы вынуждены просить у его величества одобрения нашего предложения, что мы и делаем с глубоким трепетом. Я верю, что у нас нет иного выхода, и нам остается только просить императора принять окончательное решение ради блага всего народа, а от нас требуется направить все усилия на спасение положения и твердо придерживаться следующего плана.

1. Начать переговоры со страной-посредником, положив в их основу личное послание императора.

2. Суть послания: трон, всегда заинтересованный в установлении мира, ссылаясь на Декларацию об объявлении войны, принял решение закончить войну на разумных и реалистичных условиях, принимая во внимание наши тяжелые военные потери, которые мы понесли за последнее время.

3. Минимальные требования:

a. Почетный мир (нам придется ограничить наши требования до минимума) потребует от нас выполнения тяжелых условий. Для Японии не будет иного выбора, в полном смысле слова, как только отказаться от оккупированных или находящихся под ее управлением территорий в акватории Тихого океана. Было бы достаточным, если бы мы помогли различным странам и народам обрести независимость.

b. Вооруженные силы армии и флота на оккупированных территориях эвакуируются по собственной инициативе. (Вполне возможно, что от них потребуют разоружиться прямо на месте; это будет зависеть от результатов переговоров.)

c. Что касается сокращения вооружений, то мы должны быть готовы принять предъявленные нам жесткие требования. Для нас не будет иного выбора, как только согласиться на минимальный контингент сил обороны».

Это было все. Кидо перешел Рубикон, и он уже не мог повернуть назад. Теперь он должен был взять в свои руки рычаги управления и заставить двигаться вперед к миру полуразрушенную, плохо управляемую машину японского государства. Первая остановка была в высших эшелонах власти. В то время как премьер-министр Судзуки, военный министр Анами и министр флота Ёнаи открыли чрезвычайное заседание парламента повторными призывами умереть в священной войне, Кидо представил свой план капитуляции императору.

Хирохито устал от войны, за которую приходилось платить кровавую цену. Он предчувствовал гибель своего народа и Японии в случае, если и дальше следовать милитаристским планам. Император считал наилучшим выходом обратиться непосредственно к США и Великобритании, но полагал, что это невозможно. Однако советники уверяли его в обратном. Положение в стране и радикальные взгляды военных мешали этому. Эти твердолобые сторонники войны смотрели на союзников, как на врагов; они считали, что, если Советы продолжат сохранять нейтралитет, было бы наилучшим выходом вести переговоры, прибегнув к их посредничеству. Хирохито понимал, что рисковать будущим, доверяя судьбу своей страны Советам, было крайне опасным делом; однако не видел этому альтернативы. План Кидо, однако, он одобрил. Он хотел выступить с личным посланием. Император отдал распоряжение хранителю печати приступить к осуществлению его плана, надеясь, что, несмотря ни на что, Кидо будет сопутствовать удача.

Кидо попытался встретиться с премьер-министром Судзуки, но старик оказался в центре скандальных дебатов в парламенте и был недоступен. В своем обращении на открытии заседания парламента премьер призвал членов корпуса добровольцев: «Народ Японии должен принести себя в жертву ради блага императора». Но он также упомянул и о визите делегации флота, участником которой он был, в Соединенные Штаты в 1918 году и привел цитату из своей речи в Сан-Франциско, что, если Япония и Америка начнут воевать друг с другом, они обе навлекут на себя гнев богов. Это вызвало негодующую реакцию отдельных членов парламента, которые сочли подобные слова оскорблением для японцев, ведущих священную войну, и отвергли любой намек, что вина за войну может лежать и на иных странах, не только на Соединенных Штатах. Открытое противостояние Судзуки все нарастало, однако оно было быстро погашено людьми военного министра, офицерами связи, в парламенте.

После того как парламент одобрил новый закон о мобилизации и был объявлен перерыв в заседании, Судзуки быстро поехал во дворец, чтобы просить императора принять послание об официальном закрытии парламентской сессии. Кидо имел краткую беседу с премьером, он пытался рассказать ему о своем новом плане, однако Судзуки отложил более подробный разговор на вторую половину дня и быстро вышел, оставив после себя запах сигарного дыма.

Министр флота Ёнаи посетил его величество днем, а затем Кидо пригласил его в императорскую библиотеку. Во время обсуждения вопроса, каким образом можно «спасти положение», Ёнаи прямо заявил, что капитулировать необходимо немедленно. Кидо изложил ему свой план и подробно объяснил его. С кривой усмешкой на лице Ёнаи наклонил голову и спросил Кидо: «Это весь план?» Хранитель печати сказал, что это план в основных чертах. Адмирал заверил, что он тщательно рассмотрит его. «Но что думает об этом премьер-министр? — поинтересовался Ёнаи. — Я думаю, что он твердый сторонник продолжения войны».

Кидо ответил, что он намерен обсудить план с Судзуки в этот же день вечером, чтобы узнать его мнение.

Час спустя премьер заехал в офис хранителя печати. «Какое у вас ко мне дело, Кидо-сан?» — поинтересовался он.

Кидо объяснил свой план престарелому флотоводцу. Клубы синеватого дыма от сигары Судзуки наполнили комнату. Внимательно выслушав Кидо, он в основном согласился с ним, а затем заметил: «Все это просто замечательно, но мне необходимо тщательно это обдумать». И в заключение он произнес: «Вы знаете, мне кажется, что министр флота решительный сторонник продолжения войны».

Хранитель печати ощутил всю нелепость ситуации. «Это странно, — сказал он. — Министр флота говорил, что это вы поддерживаете продолжение войны. Вы когда-нибудь обсуждали этот вопрос между собой?»

Судзуки сделал неопределенный жест: «Нам не довелось сделать это».

На следующий день Ёнаи снова посетил Кидо. Хранитель печати пересказал ему заявление Судзуки. Ёнаи покачал головой: «Из того, что вы сказали, следует, по-видимому, что премьер готов принять ваш план. В таком случае я поговорю с ним лично». И он ушел.

15 июня министр иностранных дел Того встретился с Кидо и впервые ознакомил его с планом. По мнению Того, удалось преодолеть главное препятствие. В этом деле сошлись несколько факторов: согласие императора, самоотверженные и энергичные действия Кидо. Короче говоря, ради достижения поставленной цели объединилось все императорское окружение. «С того времени, как я вошел в кабинет, моим намерением стало скорейшее достижение мира, но военная фракция слишком могущественна, — с сожалением констатировал Того. — И поскольку на Императорской конференции было принято решение сражаться до самого конца, я как министр иностранных дел бессилен предпринять что-либо. Я изучу подробно пункты плана».

«Сделайте все, что в вашей власти, чтобы ускорить переговоры о мире и выяснить на практике, какой план подходит лучше всего для этого, — потребовал Кидо. — Намерение императора закончить войну как можно скорее окончательно и неизменно».

Ёнаи нанес визит Кидо 16 июня и сообщил, что он разговаривал с премьером и обнаружил, что он придерживается мнения поскорее закончить войну. Судзуки собирался посетить синтоистское святилище в Исэ, чтобы рассказать императорским предкам начиная от императора Тайсё до богини Солнца Аматэрасу о заседаниях парламента и других важных государственных делах. Ёнаи попросил Судзуки сосредоточиться прежде всего на вопросе, каким образом можно закончить войну и попросить у Аматэрасу ниспослать духовные силы для достижения поставленной цели. Это напоминало паломничество Агамемнона к оракулу в Дельфах в стиле XX века.

18 июня военный министр Анами посетил Кидо. Звезда генерала явно восходила. Он был весьма популярен в армейской среде, и новый закон о мобилизации придал ему больше веса в сравнении с начальником штаба армии, потому что исполнение закона относилось к ведомству военного министерства. Он отвечал за мобилизацию всего взрослого населения Японии для отражения вражеского вторжения.

Производя впечатление своей величественной внешностью, в парадной форме, украшенной орденами, с церемониальным мечом на боку, Анами стремительно вошел в кабинет Кидо с массой новостей. В приподнятом тоне он рассказывал о главных событиях с уверенностью человека, обладающего властью над окружающими его людьми.

Не было никакого сомнения в том, продолжать ли войну. Конечно, предстояло сражаться до последнего.

Хотя планировалось создать подземный командный центр в горах Мацусиро, императорский Генеральный штаб не собирался переезжать туда, так как было принято решение остаться для последнего сражения в Токио.

Заседания парламента проходили согласно намеченным срокам; и закон о мобилизации должен был быть поспешно принят.

Политику в отношении Китая следовало поменять, а также пересмотреть отношения с коммунистическим правительством в Яньани. Альтернативой отступления с китайских фронтов, предположил Анами, может стать заключение местных перемирий и взаимный отвод по договоренности вооруженных сил Японии и Китая в отдельных стратегически важных районах. Это было революционным решением; по сути, отказом от японских завоеваний в Китае. Но после того, как будет заключено перемирие и отведены войска, от китайцев вполне можно было ожидать, что они восстановят контроль над этими районами.

Анами сказал, что до него дошли слухи, что лорд-хранитель Малой печати подумывает об отставке в ближайшем будущем. Так ли это?

Кидо намеревался обсудить с военным министром составленный им план. Было ли это случайно оброненной фразой или хитроумным ходом, но Анами благодаря этому сумел перехватить инициативу. Прежде чем Кидо смог ответить, военный министр снова перешел в наступление.

«Если в нынешнем положении страны оставить все как есть, — предупредил он, — движение за мир окрепнет, и это вызовет дополнительные трудности».

Кидо перевел дыхание и решился на рискованный шаг. «Я как раз собирался об этом поговорить», — сказал он. Затем он объяснил ему суть своего плана и в заключение сказал: «Нет абсолютно никакой надежды, что мы победим в этой войне».

Анами слушал объяснения Кидо, которые, казалось, были легковеснее воздуха, и они, конечно, не могли остановить военную машину. Тем не менее военный министр оценил решимость и силу убеждения Кидо.

«В главном я согласен с вами, Кидо-сан. В вашем положении вполне естественно, что вы придерживаетесь данной точки зрения. Однако мы, военные люди, хотим дать решающее сражение на нашей земле. Возможно, мы окажемся в более выгодном положении, если начнем переговоры о мире после нашей победы в решающей битве».

У Кидо был дом в окрестностях Токио на берегу океана; если бы вражеские армии решились на вторжение, он оказался бы на их пути. Кидо видел, насколько несовершенны оборонительные сооружения для отпора врагу. Об этом поступали сообщения и из других областей Японии. К тому же возводились они крайне медленно, и было очевидно, что они не будут готовы ко времени наступления союзников.

«Надежда на решающую битву напрасна, — сказал Кидо. — Хотя вы и полны решимости дать последнее сражение, но надо подумать и о намерениях императора. Он проявляет вполне понятное беспокойство и понимает тщетность этой последней битвы. Если военные действия развернутся на японской земле, противник может прибегнуть к тактике выжженной земли и страна погибнет».

Анами в задумчивости холодно посмотрел на Кидо: «Я понимаю вашу позицию лорда-хранителя печати. Конечно, я внимательно рассмотрю ваши предложения. Вы уже знаете, что премьер-министр распорядился провести заседание Высшего совета по руководству войной в 17:00 сегодня днем. Я полагаю, что темой обсуждения станет вопрос завершения войны».

«Сделайте все возможное, чтобы обсуждение завершилось успехом», — сказал Кидо. Анами резко встал, попрощался и ушел.

Встреча «Большой шестерки» в этот день имела особое значение. Всего лишь десять дней спустя, после того как участники Императорской конференции пришли к мнению, что для японцев не оставалось иного выхода, как только решиться на отчаянное сопротивление, вплоть до смерти, эти шесть важных персон сознательно открыли путь к мирным переговорам. Хотя Анами и начальники штабов флота и армии выступили с заявлением, что они намерены сначала отразить вражеское нападение и только после этого вести переговоры о мире, но с позиции силы как победители. То есть они не были против того, чтобы начать договариваться о мире. Они только исключили возможность прямых переговоров до дня решающей битвы, но согласились, что пришло время обратиться к Советам с предложением о посредничестве. Они воспользовались своими старыми наработками и были готовы подписать договор о ненападении с Советским Союзом или обновленный пакт о нейтралитете. Минимальным требованием для заключения договора о мире было сохранение императорской системы правления. Все шестеро согласились, что с войной необходимо покончить к концу сентября. А вот вопрос об отношениях с Советским Союзом должен был быть обсужден к началу июля.

На следующий же день премьер Судзуки рассказал Кидо о встрече «Большой шестерки». Хранитель печати был занят подготовкой доклада императору о проблемах, касавшихся мирных переговоров, но на этот раз он пошел дальше. Припомнив недовольство Того, что решение Императорской конференции мешает ему в ведении переговоров, Кидо сказал императору, что настало время действовать. Он был уверен, что, если император прямо и искренне заявит, что он желает мира, все противники этого исчезнут сразу же, подобно тому как летняя роса испаряется на солнце. Поэтому он объяснил Хирохито, что необходимо созвать конференцию, на которой его величество потребует от Высшего совета по руководству войной ускорить подготовку к переговорам о мире.

22 июня, когда противник объявил о взятии Окинавы, император сделал вот что. Он решил обратиться к шести ключевым министрам с воззванием. «Внутреннее и международное положение страны достигло критической точки, — честно признал Хирохито. — Военная ситуация выглядит гибельной, и наши трудности будут только нарастать по мере увеличения масштабов воздушных налетов. Поэтому моим горячим пожеланием вам будет, несмотря на то что решение Императорской конференции остается в силе, чтобы вы приложили максимум усилий для завершения войны. Мы ведем войну уже три с половиной года, и хаос все больше распространяется по всей стране с каждым днем. Я чувствую, что мы, как нация, должны что-то предпринять для скорейшего окончания войны. У вас есть какие-то планы?»

Ответил премьер Судзуки: «Мы, члены Совета, уже посовещались, и теперь я предоставляю слово министру флота Ёнаи».

Однако Ёнаи «отпасовал мяч» министру иностранных дел, и Того, несмотря на то что он уже представил подробный доклад императору два дня назад, объяснил их позицию снова. (Того узнал от Кидо, что император ничего не знал о дискуссиях «Большой шестерки», имевших место 11–14 мая. Премьер Судзуки не сказал о них ни слова. Это сильно расстроило Того и вызвало у него подозрения, что у Судзуки была какая-то скрытая цель. Могло быть так, что премьер вел свою сложную игру. Но когда ему задали вопрос, он сказал, что он не в курсе дела, и попросил Того объяснить его суть императору.)

Теперь Того пересказал подробности о дискуссиях «Большой шестерки» и о переговорах Хироты — Малика. «Более того, — сказал он, — посол Сато в Москве получил инструкции по этому делу, и сейчас мы разрабатываем план направить специального посланника в Москву. Однако пока мы успеха не добились».

«На какое число намечено окончательное решение вопроса с дипломатами? — спросил Хирохито. — Есть ли какой-либо конкретный план?»

Того предположил, что Потсдамская конференция пройдет в середине июля после того, как пройдут выборы в Великобритании. «Исходя из этого, — доложил он, — я надеюсь на достижение соглашения в начале июля, то есть до того, как советские представители отправятся в Потсдам».

«Каково мнение министра флота?» — поинтересовался император.

Ёнаи поддержал доклад Того: «Я думаю, мы должны следовать планам, которые основываются на докладе министра иностранных дел».

Император захотел узнать точку зрения военного министра, и Анами сказал: «Хотя у меня нет возражений против начала переговоров об окончании войны, я не могу полностью одобрить представленный план. Я считаю, что необходимо его тщательное рассмотрение, чтобы дело не выглядело так, что мы всеми силами стремимся его выполнить, тем самым показав нашу слабость».

Начальник штаба армии Умэдзу должен был выступать следующим. «Предложение заключить мир, — утверждал он, — которое способно оказать глубокое влияние на положение в самой стране и за рубежом, можно выдвигать только после его тщательного рассмотрения и с предельной осторожностью».

Хирохито сразу же задал ему вопрос: «Означает ли фраза „после тщательного рассмотрения предложения“, что надо это сделать только после нанесения решительного удара по врагу?» Умэдзу дал отрицательный ответ, и император спросил, есть ли у кого-то иные мнения? Тоёда, начальник штаба флота, хранил молчание, потому что он был согласен с Ёнаи и у него не было других предложений.

«Раз нет других мнений, — заключил император, — даже при том, что решение последней Конференции неизменно, я желаю, чтобы начались переговоры в соответствии с нашим планом».

«Мы выполним пожелание императора и сделаем все, что только в наших силах», — ответил премьер Судзуки. Это был важный поворотный момент.

Однако у Того появились проблемы с Советами. Они заключались в том, что Советский Союз повернулся к Японии спиной, когда Сталин, Рузвельт и Черчилль встретились в Ялте и Россия дала согласие начать войну с Японией спустя три месяца после разгрома Германии. Конечно, Япония не знала об этом решении, и Советы приложили огромные усилия, чтобы опровергнуть тот факт, что вопрос о Японии не раз обсуждался во время встреч с руководителями стран-союзниц.

Министр иностранных дел дал поручение Коки Хироте нанести визит советскому послу Малику, чтобы начать переговорный процесс. Хирота встретился с Маликом 24 июня и прибег к некоторым уловкам. Якобы Япония намеревалась подписать новый и более проработанный пакт с Россией вместо старого Пакта о нейтралитете, действующего до апреля 1946 года. Хирота затем предложил поставить русским каучук, олово, свинец, вольфрам в обмен на нефть. Русские должны были использовать свои суда для доставки грузов в порты оккупированных Японией южных областей. Малик, однако, не проявил ни малейшего интереса, заявив, что у России запасы нефти не велики.

Затем Хирота предложил: «Если советский и японский флот объединят свои силы, Япония и Советский Союз станут самыми мощными державами в мире». В ответ на эту похвальбу русский посол зевнул и сказал, что у японских военных может быть иное мнение. Проявив равнодушие к словам японца, Малик посчитал, что у подобных переговоров не может быть будущего, до тех пор, пока Япония не представит некий «конкретный план». На этом все переговоры завершились.

29 июня Хирота, теперь уже с письменными предложениями, вновь посетил советского посла. Были произнесены слова — «на основе взаимности». В обмен на новый договор с Японией о ненападении японцы предлагали вывести свои войска из Маньчжурии, в обмен на отказ от своих прав рыболовства в советских водах Японии должна была поставляться советская нефть; обсуждались также и другие вопросы. Малик спросил, действительно ли Япония и США ведут переговоры о мире при посредничестве Швеции. Застигнутый врасплох, Хирота мог только сказать: «Это невозможно! Япония обязательно проконсультируется с Россией, прежде чем начать с кем-либо переговоры». К удовлетворению Хироты, Малик согласился передать предложения Москве и продолжить разговор, когда придет ответ.

Но когда Того на следующий день обнаружил, что советский посол послал предложение с курьером (потребовались бы дни, чтобы доставить послание подобным образом), вместо того чтобы передать его по телеграфу, он потерял всякую надежду на переговоры с Маликом. Теперь он обратился к практически единственной остававшейся возможности: отправить специального посланника в Москву.

Оставалось все меньше времени до начала Потсдамской конференции союзников, намеченной на третью неделю июля. Не было дано понятного объяснения последовавшей задержки. 2 июля Того встретился с принцем Такамацу и сообщил ему, что отчаянное военное положение требует скорейшего заключения мира. Он сказал принцу, что и армия, и флот согласны с этим, и, по-видимому, не было альтернативы посредничеству России; и оставалось только найти подходящего посланника для начала переговоров. Такамацу не был удивлен. Адмирал Ёнаи говорил ему о том же. Того предложил поручить важную миссиию принцу Коноэ, и Такамацу одобрил эту кандидатуру. Министр иностранных дел затем поговорил с премьером Судзуки и получил его согласие.

В то время как японские города обращались в пепел в результате воздушных налетов, продолжавшихся день и ночь, император проявлял все большее беспокойство. 7 июля он вызвал премьер-министра и попросил его начать переговоры с Советским Союзом. Судзуки сообщил ему о тупике, в который зашли переговоры Хироты с Маликом, и император попросил его попытаться использовать другие варианты. «Ну что же, — произнес он, — нам необходимо отправить кого-то с императорским посланием». Старый адмирал сообщил императору, что Того как раз собирался поговорить об этом с принцем Коноэ.

По мнению Того, человек, который брал на себя выполнение этого поручения, рисковал своей жизнью. Невозможно было держать в секрете эту миссию от военных, так как посланник и сопровождавшие его люди должны были лететь в Москву на японском военном самолете и предстояли промежуточные посадки в Корее, Китае и Маньчжурии на пути в Россию. Поэтому с момента отлета из страны и до тех пор, пока миссия не прибудет в Советский Союз, миротворцы будут легкой мишенью для военных экстремистов.

Того посчитал, что будет правильным обсудить задачи миссии и предстоящие ее опасные моменты с принцем Фумимаро Коноэ. Истинный аристократ с печальным выражением глаз, человек умный и умевший ясно выражать свои мысли, он трижды становился премьер-министром до того, как началась Тихоокеанская война.

8 июля 1945 года министр иностранных дел Того посетил принца в его летнем дворце, расположенном в горной курортной местности Каруидзава, чтобы открыто поговорить с ним о задачах миссии и о том, как он к ней относится. Коноэ согласился с предложением, но поставил одно предварительное условие: никаких строгих инструкций, они будут ему только мешать. «Постарайтесь добиться хоть какого-то результата, но только не соглашайтесь на безоговорочную капитуляцию», — единственно, что посоветовал министр. Коноэ принял это к сведению.

10 июля собрался Высший совет по руководству войной, и премьер Судзуки и министр Того информировали его о последних решениях. Но только 12 июля император принял Коноэ и попросил его официально возглавить миссию.

В то время как проходила эта встреча, японский посол в СССР Наотакэ Сато читал телеграмму, посланную ему Того этим утром. Возможно, это было самое важное послание Японии во время войны. Министр иностранных дел прямо утверждал: «Его величество крайне торопится поскорее закончить войну, искренне осознавая, что дальнейшее продолжение военных действий только усугубит страдания миллионов людей, невиновных мужчин и женщин в различных странах. Если же США и Великобритания будут настаивать на безоговорочной капитуляции Японии, то тогда она будет вынуждена сражаться до последнего солдата со всей своей мощью, отстаивая свою честь и защищая национальное бытие, что, к нашему глубокому сожалению, приведет только к дальнейшему кровопролитию. Тем не менее наше государство стремится к скорейшему началу переговоров о мире, что продиктовано нашей искренней заинтересованностью в благополучии человечества. Ради этой цели принц Коноэ отправляется в Москву с личным посланием императора. Надеемся, что советское правительство будет столь любезно, что предоставит принцу необходимые ему транспортные средства».

На протяжении многих месяцев Сато посылал по телеграфу в Токио сообщения о том, как союзные войска приближают разгром Германии, и о переброске советских воинских частей в Сибирь. Посол предупреждал о неизбежном провале переговоров о мире в случае, если Япония начнет их слишком поздно. За эту его обеспокоенность экстремисты считали Сато примиренцем и не доверяли ему. От Того требовали отправить Сато в отставку, но министр не поддавался на уговоры. Он доверял послу и отвечал отказом на все требования военных, доказывая им, что опытному Сато нет замены (Того, правда, хотел послать Хироту, но тот отказался) и что пост слишком важен, чтобы он оставался вакантным даже на краткое время.

На стол Государственному секретарю в Вашингтоне несколько часов спустя легла черная папка со сверхсекретной информацией, касавшейся военных событий и дипломатической службы. В ней был перевод ноты Того, предназначавшейся Сато. Служба американской разведки расшифровала японские коды еще до начала войны, и высшие правительственные круги США были в курсе всех внутренних событий Японии и ее контактов с зарубежными представителями страны начиная от переговоров о Пёрл-Харбор до заключительных посланий о капитуляции.

В этот критический момент за 5 дней до начала Потсдамской конференции американское правительство неожиданно получило информацию, что японский император своим властным решением ликвидировал все препятствия, мешавшие Японии капитулировать. По крайней мере, так сообщал японский министр иностранных дел. Этого было вполне достаточно для того, чтобы США приступили к реализации срочного плана по завершению войны. Подготовка к Потсдамской конференции тем временем продолжалась.

В Москве Сталин и Молотов готовились к своей триумфальной поездке в Берлин. Они уже предвкушали, какие явные выгоды они могли получить от этого, и спешно готовились к нападению на занятую японцами Маньчжурию и Корею. Поэтому, когда посол Сато попытался вручить послание Того, его направили к заместителю комиссара иностранных дел Лозовскому.

13 июля Сато встретился с Лозовским и попросил аудиенции для специального посланника. Сато заявил, что он привез письмо от императора, и попросил послать самолет за принцем в Маньчжоули (Маньчжурия) или Цицикар в Китае. Только об одном не сказал Сато, самом важном, — что Япония намерена просить посредничества Советского Союза в деле окончания войны.

Лозовский был вежлив. Он внимательно слушал и делал для себя заметки. И он уверял японского посла, что совершенно невозможно в принципе ответить «да» или «нет» на просьбу, поскольку Молотов и Сталин готовились к поездке в Германию. Он обещал связаться с двумя лидерами в их резиденции в Берлине, когда они туда прибудут. Сато просил дать ответ как можно быстрее, чтобы были отданы распоряжения для встречи миссии. Лозовский согласился передать Молотову бумаги, которые он получил от Сато. Это был перевод на русский язык письма императора с его пожеланиями и письмо от Сато Молотову с объяснением цели специальной миссии. На этом Сато попрощался и ушел, надеясь, вопреки здравому смыслу, на быстрый и благосклонный ответ.

Однако только 18 июля, после того как Черчилль, Трумэн и Сталин встретились в Потсдаме, Сато получил письмо от заместителя Молотова. Это была отписка. В нем говерилось, что в послании Того не содержится конкретных предложений и роль специальной миссии непонятна советской стороне. В чем же была ее цель? СССР не мог в действительности ответить «да» или «нет» на послание или согласиться принять специального посланника.

Сато отослал об этом телеграмму Того, и ему было сказано 24 июля, чтобы он информировал русских, что принц Коноэ будет специальным представителем императора и попросит Советы стать посредником в переговорах об окончании войны. Более подробно об этом расскажет сам принц. Позже в этот день Того направил еще одно указание Сато: прежде всего, Япония не может принять безоговорочную капитуляцию. В случае если этого потребуют союзники, народ Ямато поднимется весь, как один человек, на борьбу с врагом. Потому что сам император хотел бы, чтобы Япония получила советскую помощь в деле предоставления более выгодных условий для достижения мира. Было бы желательным сближение с Россией, принимая во внимание ее интересы на Дальнем Востоке.

Того не давали действовать открыто военные. Он не мог сказать о специальных условиях, которые, при условии согласия противника на их реализацию, могли привести к завершению войны. Военные не хотели об этом и слышать, они не потерпели бы ни малейшего намека на необходимость посредничества, которое могло объясняться тем, что якобы японские вооруженные силы потерпели поражение. Самое лучшее, что мог сделать министр иностранных дел, — это назвать имя Коноэ, убедить Советы, что он говорит от лица императора и ему будут даны полномочия вести переговоры об окончании войны.

Сато встретился с Лозовским на следующий день, 25 июля. «Большая тройка» участвовала в это время в заседании Потсдамской конференции, и Сато настоятельно просил заместителя комиссара добиться быстрого ответа от Молотова по поводу миссии Коноэ. Лозовский обещал действовать немедленно. Вместо этого ответом Токио и всему миру было Заявление глав правительств Соединенных Штатов, Соединенного Королевства и Китая (Потсдамская декларация), принятое в Потсдаме 26 июля 1945 года.

В 6 часов утра 26 июля японские станции перехватили радиосообщение из Сан-Франциско о принятии Потсдамской декларации. Исторический документ, начальные фразы которого были написаны актером, носившим военную форму, Дугласом Фэрбенксом-младшим, готовили в основном военный министр США Генри Стимсон и работники Госдепартамента Юджин Думан, Джозеф Грю и Джеймс Бирнс. Первоначальный вариант был опубликован еще в мае. Обновленный документ стал для сторонников мира в Японии новой надеждой в условиях все более ухудшавшейся военной обстановки. Мы приводим текст заявления.

«1. Мы, президент Соединенных Штатов Америки, председатель Национального собрания Республики Китай и премьер-министр Великобритании, представляющие сотни миллионов наших соотечественников, провели совместное совещание и пришли к решению, что Японии следует дать возможность окончить эту войну.

2. Огромные сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы Соединенных Штатов Америки, Британской империи и Китая, усиленные во много раз войсками и воздушными флотами стран Запада, готовы для нанесения решительного и окончательного удара по Японии. Эта военная мощь поддерживается и вдохновляется решимостью всех союзных наций вести войну против Японии до тех пор, пока она не прекратит свое сопротивление.

3. Результат бесплодного и бессмысленного сопротивления Германии мощи поднявшихся свободных народов мира с ужасной отчетливостью предстает как пример перед народом Японии. Могучие силы, которые теперь приближаются к Японии, неизмеримо больше тех, которые сломили сопротивление нацистов, опустошили немецкие земли, разрушили промышленность и нарушили образ жизни всего немецкого народа. Полное применение нашей военной силы, подкрепленное нашей решимостью, будет означать неизбежное и окончательное уничтожение японских вооруженных сил и столь же неизбежное разрушение японской метрополии.

4. Для Японии пришло время выбора, будет ли она по-прежнему находиться под властью тех упорных милитаристских кругов, безрассудные расчеты которых привели на грань уничтожения Японскую империю, или она пойдет по пути, указываемому разумом.

5. Ниже перечислены наши условия. Мы не отступим от них. Выбора нет. Мы не потерпим никакой затяжки.

6. Навсегда должны быть устранены власть и влияние тех, которые обманули и ввели в заблуждение народ Японии, заставив его идти по пути всемирных завоеваний, ибо мы твердо считаем, что новый порядок мира безопасности и справедливости будет невозможен до тех пор, пока безответственный милитаризм не будет изгнан из мира.

7. До тех пор, пока такой новый порядок не будет установлен и не появятся убедительные доказательства того, что способность Японии вести войну уничтожена, те японские территории, которые будут указаны союзниками, будут оккупированы с целью достижения основных целей, которые мы здесь излагаем.

8. Условия Каирской декларации будут выполнены, и Япония получит суверенитет над островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю, Сикоку и теми менее крупными островами, которые будут указаны.

9. После разоружения японских вооруженных сил военнослужащим будет разрешено вернуться к своим семьям и предоставлена возможность вести мирную и трудовую жизнь.

10. Мы не стремимся к порабощению или уничтожению японцев как нации, но все военные преступники, включая тех, которые совершили зверства в отношении наших пленных, должны понести суровое наказание. Японское правительство должно устранить все препятствия к возрождению и укреплению демократических тенденций среди японского народа. Будут провозглашены свобода слова, религии и мнений, а также будут соблюдаться основные человеческие права.

11. Японии будет разрешено иметь те отрасли промышленности, которые будут способствовать развитию экономики и позволят выплатить репарации, но не дадут ей возможности снова вооружиться для ведения войны. В этих целях стране будет разрешен доступ к сырьевым ресурсам. В итоге Япония получит разрешение принять участие в мировых торговых отношениях.

12. Оккупационные войска союзников будут выведены из Японии, как только будут достигнуты вышеупомянутые цели, а также будет образовано ответственное правительство мирного времени в соответствии со свободно выраженной волей японского народа.

13. Мы призываем правительство Японии немедленно объявить о безоговорочной капитуляции всех японских вооруженных сил и дать надлежащие и достаточные заверения в своих добрых намерениях в этом деле. Иначе Японию ждет быстрый и полный разгром».

Глава 12. Оригинальный прием

В японских утренних газетах в субботу 28 июля можно было прочитать текст Потсдамской декларации. Они приводили также слова премьера Судзуки, что японская сторона «воздержится от комментариев» по поводу требований союзных держав. Он прибег к известному в политике приему мокусацу, тем самым выразив свое несогласие.

Премьер-министр высказался так во время заседания правительства за день до этого. Между министром иностранных дел Того и военным министром возникли разногласия по поводу необходимости публикации Потсдамской декларации. Генерал Анами потребовал от правительства немедленно осудить ультиматум союзников и отвергнуть его как неприемлемый. Того раскритиковал это требование генерала и сказал, что поступить так было бы опасной ошибкой.

Судзуки в результате согласился с Того и сказал, что «правительству следует применить мокусацу в отношении к декларации». Он выбрал, чтобы прояснить свою мысль, старое архаичное выражение, которое можно было перевести с японского как «не отвечать, но сохранять молчание», «не обращать внимания» или «относиться с молчаливым презрением». Судзуки пытался предупредить последующие требования милитаристов об официальном отказе от условий Потсдама.

Кабинет министров в конце концов согласился с тем, что люди должны знать содержание Потсдамской декларации, прежде чем они получат сведения о ней из посторонних источников. Конечно, настаивали министры, необходимо сделать некоторые обоснованные сокращения текста, чтобы не навредить моральному духу народа. Поэтому Информационное бюро убрало самые спорные положения декларации. Были исключены такие выражения, как «полное разрушение японской метрополии», «суровое правосудие», ожидающее военных преступников, и «самоуверенные советники-милитаристы» и другие. В итоге заявление противника стало более умеренным и привлекательным, чем оригинал!

И сторонники мира, и Того, и близкое окружение императора явно не имели ничего против этого. Но Того вспылил, когда он обнаружил, что военный министр Анами оказывал давление на Информационное бюро, чтобы заставить газеты интерпретировать заявление Судзуки как «основанный на полном игнорировании отказ» от декларации. Анами заставил также главу бюро доктора Симомуру выступить по радио с негативной оценкой потсдамских условий. Министр иностранных дел постарался ограничить подобную деятельность Анами, но добился лишь частичного успеха.

Как бы то ни было, утренние газеты 28 июля дали исправленный вариант Потсдамской декларации и также приводили высказывание премьера, что Япония не отвечает на требования союзников. «Асахи симбун» в этот день дала свое видение события: «Поскольку совместная декларация Америки, Британии и Китая сама по себе не имеет особой ценности, она будет только способствовать укреплению решимости правительства вести войну до победы!» Заголовок передовой статьи «Смехотворные требования» в газете «Майнити симбун» говорил о многом, даже несмотря на то, что газета воздержалась от предъявления ультиматума. Другие периодические издания придерживались той же точки зрения, хотя и привели полный цензурированный текст декларации.

В центре внимания собравшихся во дворце утром в субботу на совместное заседание членов правительства и представителей высшего командования оказался этот теперь самый актуальный вопрос. Того отсутствовал, у него были срочные дела в министерстве. Высшие армейские чины потребовали на заседании осудить Потсдамскую декларацию немедленно и публично. Судзуки, оказавшись в центре событий, не смог дать ответ, ни положительный, ни отрицательный. Если бы он отверг условия союзников, это могло бы привести к непредвиденным ответным шагам с их стороны. И это могло подтолкнуть Советский Союз отказаться от выжидательной позиции и начать войну против Японии.

В случае если бы Судзуки не отказался от потсдамских условий, горячие головы в армии и на флоте перешли бы к активным действиям и взяли управление страной в свои собственные руки.

Чтобы как-то выйти из затруднительного положения, Судзуки пригласил лидеров фракций в соседнюю комнату на совещание. Отсутствие Того давало милитаристам явное преимущество над податливым Судзуки. Они всячески принуждали премьера решительно и бесповоротно осудить Потсдамскую декларацию, но старик не уступал. Сакомидзу предложил компромисс. Так как пресс-конференция должна состояться сегодня, то это дает возможность премьеру ответить на вопрос об условиях Потсдама, не зачитывая официальное правительственное заявление. Все согласились, но оставалась еще одна щекотливая проблема: что должен сказать Судзуки, когда ему будет задан «запланированный» вопрос?

Сакомидзу и политические вожди армии и флота, генерал-лейтенант Ёсидзуми и вице-адмирал Хосина, должны были выступить с нужным заявлением. Для Сакомидзу это стало кошмаром. Он снова и снова предлагал свои формулировки, но каждый раз его заставляли пересматривать написанный им текст. Особенно настойчивым в этом был Ёсидзуми, глава Бюро военных дел. Каждое исправление приводило к еще более жестким формулировкам.

Было много препирательств по этому поводу, но наконец-то в крайне напряженной и торопливой обстановке был составлен с общего согласия ответ. Народу Японии и миру в целом было сказано, что Потсдамскую декларацию невозможно ни принять, ни отвергнуть. В заявлении, составленном Сакомидзу и его армейским и флотским соавторами, утверждалось: «Потсдамская декларация является всего лишь адаптацией Каирской декларации, и наше правительство не придает ей значения. Короче говоря, мы не обращаем на нее внимания».

Все могло бы сложиться совсем по-иному, если бы Сакомидзу и его начальник Судзуки проявили настойчивость. Если бы только после ключевой фразы «не обращаем на нее внимания», или по-японски «мокусацу», добавили слова «в настоящий момент». Они прояснили бы содержание выражения «мокусацу», и всем стало бы понятно, что потсдамские условия продолжают находиться на рассмотрении и от них не отказываются.

Но камнем преткновения в заявлении стало выражение «мокусацу», Сакомидзу должен был уделить ему больше внимания. «Когда я сказал „мокусацу“, — заявил секретарь кабинета, — я имел в виду — „Никаких комментариев“».

Вернувшись в резиденцию премьер-министра, секретарь передал в руки адмирала Судзуки заявление, и, как было намечено, в 4 часа дня началась пресс-конференция. Задавались вопросы о мерах, предпринимаемых правительством для противостояния воздушным налетам и обстрелам с вражеских кораблей, о недавнем 10-процентном урезании продовольственных пайков. При каждом своем ответе Судзуки обращался к народу с призывом «вытерпеть то, что в других обстоятельствах терпеть невозможно». Затем, как и задумывалось, произошел обмен репликами.

Вопрос: «В последнее время вражеские державы сделали несколько пропагандистских заявлений об окончании войны. Какое Ваше мнение об этом?»

Ответ: «Я полагаю, что совместная декларация трех держав не представляет собой ничего иного, как только повторение Каирской декларации. Государство не видит в этом ничего нового. Все, что мы можем на это сказать, — мокусацу. Чему действительно нам стоит посвятить себя — это продолжить воевать».

Использование Судзуки выражения «мокусацу» и его трактовка японской прессой означали, что петля рока на шее сотен тысяч его сограждан туго затягивалась. Одно неверно выбранное слово дало врагу столь необходимый ему предлог для применения всей его военной мощи против Японии.

Когда заявление премьера попало в редакции японских газет, выражение «мокусацу» было понято как «игнорирование». В отделениях информационного агентства Домэй, представлявшего официальную точку зрения Японии в зарубежных странах, это выражение именно в таком смысле было переведено на иностранные языки, и в радиосообщениях все слушатели явственно различали слово «игнорировать». Передача агентства на английском была сразу же услышана на американском радио, и все газеты вышли с крупным заголовком: «Япония отказывается от Потсдамской декларации». Президент Трумэн, реагируя на этот «отказ», заявил: «Ультиматум от 26 июля был принят в Потсдаме для того, чтобы спасти Японию от окончательного уничтожения. Ее правители отвергли этот ультиматум».

Таким образом, давление со стороны военных на правительство и неуклюжие попытки ответа премьера на Потсдамскую декларацию привели к тому, что поведение японцев дало союзникам моральное оправдание отдать приказ экипажу стратегического бомбардировщика В-29 «Энола Гэй» нанести ядерный удар по Хиросиме 6 августа. И это самое злополучное выражение «мокусацу» стало предлогом для вторжения в Маньчжурию советских войск 9 августа.

Ранние утренние часы в Токио 28 июля были типично летними, подернутыми туманной дымкой, обещавшей еще один жаркий знойный день.

Только самые проницательные представители общественности осознали в полной мере значимость Потсдамской декларации. Японская фондовая биржа не подавала признаков жизни; деловая активность замерла. Теперь, когда условия Потсдама были опубликованы в прессе, неожиданно ожила торговля давно не пользовавшимися спросом потребительскими товарами, такими как текстиль, табак, письменная бумага и пиво. 2 августа биржевый курс поднялся в среднем на 3 процента. Это указывало на то, что отдельные бизнесмены почувствовали приближение мира.

В Японии в политической жизни установилось временное затишье; взоры всех граждан страны обратились на Советский Союз. Кидо объяснял это так: «Даже несмотря на появление Потсдамской декларации, кабинетом было принято обращение к Советскому Союзу с просьбой о посредничестве. Мы ожидали от него ответа, когда Молотов и Сталин вернутся в Москву. Кроме того, Советы не подписали Потсдамскую декларацию, и остались нерешенными отдельные вопросы, такие как: какой ответ даст советское правительство, какой характер будет иметь советское посредничество и каков будет итог всего этого. Поскольку вся страна ждала ответа от Советского Союза, мы не могли в спешке и необдуманно принимать Потсдамскую декларацию. Да и не было намерения принимать ее. Императорский двор предоставил решать вопрос Кабинету министров».

При дворе после появления Потсдамской декларации имели место события не от мира сего. Например, в последний день июля Хирохито долго обсуждал с хранителем печати Кидо вопрос о переносе святынь из храма Ацута в более безопасное место.

Того настойчиво требовал от Сато добиться ответа советской стороны о дальнейшей судьбе миссии Коноэ. Сато прилагал все усилия, чтобы заставить Лозовского действовать. Но русские медлили, утверждая, что необходимо дождаться возвращения Молотова из Потсдама. Только 5 августа Сато твердо обещали устроить встречу с Молотовым, который как раз в этот день вернулся в Москву. Встреча была назначена на 8 августа в 11 вечера (японское время).

Не зная, что и думать о советском ответе, Япония была готова к вторжению союзников, в то время как ее города сгорали в языках пламени. Страна была настолько беспомощна, что враг начал нагло «извещать заранее» о бомбежках. С самолетов скидывались листовки на те города, которые были намечены целью воздушного удара. В листовках были призывы эвакуироваться до начала массовых бомбардировок. Выполняя свои угрозы, самолеты союзников бомбили методично и безжалостно, днем и ночью, в дождливую и солнечную погоду, показывая даже неискушенному наблюдателю, что военная мощь Японии была не в состоянии защитить свой народ дома и на работе.

Когда одна или две вражеские машины парили высоко в небе над городом, японцы не обращали на них внимания. Это были самолеты-наблюдатели, которые фотографировали местность и вели разведку. Ужас начинался с массовым налетом бомбардировщиков.

В Хиросиме предупредили о налете в утренние часы 6 августа. Но бомбардировщики были задействованы, видимо, где-то еще, и городские жители в то утро спешили по своим делам, не дожидаясь отбоя воздушной тревоги. Город был одним из тех больших населенных пунктов, которых еще не затронула в полной мере война. В Хиросиме ходили слухи, что город щадили из-за того, что многие из ее жителей имели родственников в Соединенных Штатах. В 8 часов 15 минут утра 6 августа горожане были заняты своими будничными делами, кто-то завтракал, кто-то уже спешил на фабрику. А на большой площади, предназначенной для парадов, в центре города солдаты армии Западного округа занимались физической подготовкой.

В это самое время, в 8 часов 15 минут, вспыхнул огненный шар, а затем раздался страшный грохот взрыва; испепеляющий жар и все затягивающий в себя смерч первого атомного удара стерли с лица земли Хиросиму, город на побережье внутреннего Японского моря. Крупный промышленный город с 400 тысячами населения сразу же превратился в крематорий каменного века для 80 тысяч человек. 37 тысяч жителей получили ранения; 90 процентов городских зданий было разрушено. Атомный век ворвался в привычный человеческий мир в облике все пожирающего огнедышащего дракона.

Перед лицом революционного изменения в средствах ведения войны и бесполезности конвенционального оружия, основываясь на логике западного человека, японцы должны были немедленно капитулировать. Но они этого не сделали. Почему?

Некоторые ведущие государственные деятели по разным причинам не желали признавать бомбардировку Хиросимы атомной. Армия, к примеру, была против подобного утверждения и настаивала на проведении расследования, чтобы определить характер сброшенной бомбы. Но следствие шло столь медленно и непоследовательно, что не успело оно закончиться, как была взорвана бомба в Нагасаки три дня спустя. Командующие армиями предпочитали идти в последний и кровавый бой с врагом на земле метрополии, чем признать, что союзники обладают оружием, не имевшим аналогов в военной истории.

Ответ флота на уровне младших командиров и среди крайних консерваторов был таким же, как и в армии. Моряки начали свое расследование только два дня спустя после бомбардировки Хиросимы, и к 12 августа оно еще не завершилось. Но в верховном командовании флота знали о составе бомбы. 6 августа адмирал Ёнаи, министр флота, в своей сверхсекретной записке подчеркнул такой факт: «Хиросиму разрушило атомное оружие. Эта война проиграна». Реакция японцев на бомбу отражала их глубокую тревогу и смятение.

Генерал Сэйдзо Арисуэ, глава армейской разведки, рассказывает, что происходило в Токио в то время: «В 8:16 контрольный оператор Японской радиокорпорации обнаружил, что позывные радиостанции Хиросимы пропали в эфире. Спустя 20 минут в Телеграфном центре железной дороги Токио заметили, что телеграфная станция, расположенная к северу от Хиросимы, перестала работать. С некоторых железнодорожных станций в радиусе 10 миль от Хиросимы пришли первые путаные неофициальные сообщения о страшном взрыве в городе».

В военных штабах предпринимались попытки связаться с армейской контрольной станцией в Хиросиме, но работников Генштаба поразила абсолютная тишина на городской волне. Они знали, что не могло быть никакого вражеского рейда на город, и они также знали, что в Хиросиме тогда не было никаких значительных складов с вооружением.

«Молодому офицеру японского Генштаба был отдан приказ немедленно лететь в Хиросиму, оценить нанесенный городу урон и вернуться в Токио с надежными сведениями. В штабе думали, что не могло произойти что-либо серьезное, что ужасные слухи породили какие-то незначительные, но все же имевшие место реальные события.

Штабной офицер отправился в полет… и спустя около трех часов, когда они еще были на расстоянии 100 миль от Хиросимы, он и его пилот увидели огромное облако дыма. В ярких лучах полуденного солнца горели развалины Хиросимы. Они посадили самолет к югу от города, и, после того как офицер отправил в Токио сообщение, он немедленно приступил к спасательным работам».

Примерно в это же самое время Того передали сообщение американской радиостанции, что атомная бомба была сброшена на Хиросиму. Вожди союзников угрожали и дальше применять это оружие до полного уничтожения Японии, если она не согласится на быструю капитуляцию. Того сразу же потребовал от армейского командования представить ему подлинные факты. Если это было правдой, то в таком случае это было нарушением международных законов ведения войны. Министр иностранных дел был намерен заявить протест против использования подобного разрушительного оружия.

Армейское командование ответило, что ведется активное расследование, однако к настоящему времени они знают только то, что была сброшена бомба и что она сверхэффективна. Генералы заявили, что это могла быть конвенциональная бомба невероятной разрушительной силы и что последствия взрыва еще предстоит расследовать крайне тщательно. Того поторопил их, потому что, по его словам, «зарубежные страны придают большое значение этому событию».

Сообщение о бомбардировке пришло в полдень от корреспондента Домэй в окрестностях Хиросимы, но размер урона был неясен.

В штаб-квартиру военной полиции Императорской армии поступило 6 августа от тайного агента донесение, что всего несколько бомбардировщиков обратили Хиросиму в огненное море. Оно было передано в военное министерство, которое приняло эту версию. Позже в этот же день одно официальное лицо сообщило, что город очень сильно пострадал в результате налета «небольшого числа вражеских самолетов», сбросивших что-то, что можно назвать «совершенно новым типом бомбы». Однако наиболее ужасное известие подняло на рассвете следующего дня генерала Кавабэ, заместителя начштаба армии: «Весь город Хиросима разрушен в одно мгновение всего одной-единственной бомбой».

Кавабэ был одним из немногих военных японской армии, знакомыми с японскими атомными исследованиями. В действительности военные несколько лет назад подняли на смех просьбу ученых выделить 50 тысяч йен на атомные исследования и обвинили их в безумных мечтаниях. Они изменили свое мнение, рассказывает Сабуро Хаяси в своей книге «Когун», «только когда два здания, включая лабораторию, и доктор Одан взорвались прямо у них на глазах». Но, увы, было уже поздно. В том положении, в котором находилась тогда Япония, у нее не было ни денег, ни ресурсов, ни технологических возможностей продолжать разрабатывать ядерное оружие.

Генерал Кавабэ отправил офицера к ведущему японскому физику-ядерщику Ёсио Нисине с важной просьбой. Офицер сообщил профессору, что на Хиросиму была сброшена бомба, которая вызвала значительные разрушения, и появились слухи, что это была атомная бомба. Не сможет ли Нисина-сан отправиться в Хиросиму с армейской группой расследования? Профессор, директор научно-исследовательского института, согласился. В это время появился репортер. Он попросил Нисину прокомментировать заявление Трумэна, что бомба, сброшенная на Хиросиму, была атомной. И имела разрушительную силу 20 тысяч тонн тринитротолуола. Эта цифра совпала с расчетами ученого, сделанными несколько лет назад, когда он занимался теоретическими исследованиями в области атомной энергии. Нисина и офицер поехали в Итигая, где располагался Генеральный штаб; там они получили инструкции касательно их миссии, а затем отправились на машине на аэродром в Токородзава. Их ожидали два военных самолета, в них уже заняли места армейские технические эксперты с оборудованием. Вскоре они взлетели и взяли курс на разбомбленный город. Неполадки с мотором заставили самолет, на котором летел Нисина, вернуться. Другая машина с генералом Арисуэ отклонилась от маршрута, чтобы не попасть под обстрел самолетов противника, бомбивших Осаку, лежавшую на их пути, и благополучно прибыла на место. Арисуэ увидел «город, который был практически весь сметен с лица земли…. одиноко торчало только совершенно черное мертвое дерево. Не было ничего вокруг, лишь одно это дерево… Когда мы приземлились в аэропорту, нам бросилось в глаза, что вся трава была красной, как будто ее прожарили. Дежурный офицер встретил нас. Кожа на одной стороне его лица была сильно обгоревшей. Он рассказал нам, что „все, что не было в укрытии, сгорело; однако те предметы, что были хоть сколько-то прикрыты, не стали добычей огня“. Все же, по его словам, нельзя сказать, что невозможно предпринять хотя бы какие-то контрмеры».

Транспортная система Хиросимы была уничтожена, поэтому Арисуэ на весельной лодке добрался до командного корабля в порту Удзина, где при свете свечи написал донесение в Генеральный штаб. В нем было три главных вывода: 1) была использована специальная бомба; 2) от ожогов можно защититься, если прикрыть тело; 3) появился слух, что бомба того же типа будет сброшена на Токио 12 августа. Арисуэ вручил доклад местному командиру гарнизона и велел отправить его немедленно. На следующее утро после завтрака он обнаружил, что его депеша до сих пор не отослана. Он устроил офицеру страшный разнос, и донесение было сразу же передано по радио. Таким образом, только утром 8 августа Генштаб впервые получил подтверждение из первых рук о произошедшей катастрофе.

Профессор Нисина и его группа прибыли в 4 часа пополудни в этот же день, и он мог дать экспертную оценку ландшафту Хиросимы. Ученый увидел город с воздуха и точно определил, что «только атомная бомба могла вызвать такие разрушения». Он провел исследования на местности и подсчитал, изучая расплавленную черепицу домов, что температура достигала 2000 градусов. Это никак не могла быть конвенциональная бомба. Другие наблюдения подтвердили ядерный характер взрыва, и Нисина сообщил об этом в Генеральный штаб.

8 августа маршал Хата, командующий армией Западного округа со штаб-квартирой в Хиросиме, прислал свое донесение о разрушениях. Те люди, что были одеты в белую одежду, получили легкие ожоги, как и те, что были в укрытиях. Более важно — это то, как сказал Хата, что бомба взорвалась в 8 часов утра, это было время, когда во многих домах люди готовили завтрак на огне. Возможно, это тоже способствовало быстрому распространению огня и появлению многих обожженных.

Также в это же время командование флота направило начальника гарнизона в Осаке в городской университет, с тем чтобы тот пригласил к ним физика профессора Асаду. Профессор жил в близлежащем Кобэ, и он едва не погиб 6 августа, когда по городу был нанесен в два часа ночи бомбовый удар. Его дом полностью сгорел. Теперь он стоял среди дымившихся развалин, рассеянно роясь в обгорелых вещах, когда какой-то прохожий с портативным приемником в руках остановился рядом и сказал ему, что бомба особого типа была сброшена на Хиросиму и сильно ее разрушила. Адмирал, который вызвал к себе Асаду два дня спустя, сообщил ему, что, по заявлению противника, это была атомная бомба, и попросил ученого исследовать последствия взрыва.

Доктор Асада ответил согласием, и, так как его одежда сгорела в пламени пожара, ему выдали морскую униформу, ботинки и рюкзак. Со счетчиком Гейгера и другим техническим оборудованием он ходил по городу, исследовал уровень радиоактивности; ему помогали в этом три морских офицера и команда из десяти матросов, которые переносили инструменты. Однажды им выпала обязанность разгрузить прибывшие 9 августа контейнеры с продовольствием для разрушенного города. Они перемещались в основном ночью, чтобы избежать опасности бомбардировок и обстрелов на бреющем полете, чаще всего подобному нападению подвергались днем поезда, что приводило к их задержке в пути иногда до трех часов.

Хранитель печати Кидо торопился 6 августа в резиденцию Хирохито, чтобы сообщить ему о новом бедствии. Его принял император спустя час после воздушной атаки. Выслушав Кидо, рассказавшего о том, что по Хиросиме был нанесен удар новым типом оружия, которое уничтожило десятки тысяч мужчин, женщин, детей и оставило после себя пустыню, божество реагировало, как простой человек. «Он был, — говорит Кидо, — охвачен горем и скорбел о невинных гражданах, ставших жертвами».

«В этих обстоятельствах, — произнес с трудом Хирохито, — мы должны принять неизбежное решение. Не важно, что случится с моей безопасностью, мы должны положить конец этой войне и сделать это как можно быстрее, чтобы трагедия не смогла повториться».

Обрывочная информация, пришедшая 7 августа, только усугубила всеобщее чувство ужаса. Противник продолжал передавать по радио сообщения об атомной бомбе, и правители Японии были почти убеждены, что это не было пропагандой, но чистой правдой. До Кидо дошли сведения о 130 тысячах убитых и покалеченных. Армия и флот официально заявили о том, что ведется расследование.

Когда правительство собралось на заседание в этот же день, Того принял на себя инициативу и процитировал сообщение американского радио, что Хиросима была разрушена атомной бомбой, что этот новый вид оружия революционизирует ведение боевых действий и что еще большее количество бомб посыплется на Японию, если она не начнет переговоры о мире. Скептически относясь к пропагандистским преувеличениям, Того все же сказал коллегам по кабинету, что это оружие «коренным образом меняет всю военную ситуацию и дает обоснованный повод для окончания войны».

Того имел в виду, что с появлением этого «сверхоружия» командование армии и флота получают возможность капитулировать и одновременно спасти свое лицо. Указывая на атомную бомбу, они могут сказать, что «ввиду этого новейшего оружия дальнейшее сопротивление безрассудно и невозможно, и что, несмотря на то что они готовы, как всегда, пожертвовать своими жизнями ради выживания нации, они вынуждены посоветовать закончить войну». Однако военные не пожелали пойти по такому пути.

Министр иностранных дел предложил кабинету рассмотреть предложение о мире, основанное на Потсдамской декларации. Но не только другие министры не поддержали эту идею, военный министр Анами категорически отказался от нее. «Любое подобное предложение ничем не оправдано, — настаивал он. — Более того, мы даже до сих пор не знаем, была ли эта бомба атомной. До тех пор, пока мы не получим результаты расследования, мы не должны предпринимать каких-либо спонтанных действий». Того сразу же сделал вывод, что армия намерена минимизировать впечатление от бомбардировки и отрицать применение ядерного оружия.

Министр внутренних дел Абэ, которому присылали донесения из всех отделений гражданской полиции страны, представил ту скудную информацию, что была получена от полицейских Хиросимы. «Одним словом, — подытожил он, — бомба неизвестного типа, совершенно не похожего на все другие прежние, была сброшена на Хиросиму. В результате взрыва бомбы было убито огромное число горожан и почти все здания были разрушены. Хиросима полностью опустошена».

Несмотря на все новые свидетельства, которые требовали принятия немедленных мер, кабинет закрыл заседание, ничего не решив. Правительство Японии решило на данный момент ничего не предпринимать.

Утром в среду 8 августа была «отличная погода», как сообщает в своем дневнике Кидо. В 10:20 его навестил его друг Сигэмицу, бывший министр иностранных дел. Кидо приветствовал его визит, потому что ему было необходимо обговорить актуальное событие с умевшим трезво рассуждать человеком. Они обсудили атомную бомбардировку и ее последствия. И Сигэмицу опять вернулся к своей вечной теме: император должен немедленно отдать приказ об окончании войны. Вопрос был в том, как этого можно было добиться.

Того получил аудиенцию у Хирохито этим утром. Неожиданно прозвучавший сигнал воздушной тревоги заставил императора и дворцовую обслугу поспешить в бомбоубежище. В убежище Того напомнил императору о том дне, когда американцы сделали заявление об атомной бомбе, и посоветовал закончить войну, сказав, что это крайне необходимо. Хирохито, уставший от бесплодных и безрезультатных попыток добиться мира, которые не принесли ничего, но только ухудшили положение, поддержал намерение Того.

«Кроме того, — предупредил Хирохито, — если страна не в состоянии больше продолжать борьбу и противостоять такому оружию, Япония не должна упускать мирного шанса. Не следует и дальше продолжать тщетные попытки добиться более выгодных условий капитуляции. Слишком слаба надежда на это, поэтому все усилия должны сосредоточиться на быстром окончании войны». Затем он добавил: «Передайте мое мнение премьер-министру».

Того зашел к Кидо и поговорил с ним; еще раз обдумав слова императора, он решительно поспешил на встречу с премьером, чтобы добиться от него окончательного решения. Адмирал Судзуки в своей резиденции, как обычно об этом говорили люди в его окружении, «мерил шагами шканцы». Судзуки выслушал внимательно рассказ Того о размышлениях императора. Он вызвал секретаря кабинета Сакомидзу, когда Того потребовал немедленного созыва Высшего совета по руководству войной. Премьер позвонил оставшимся членам «Большой шестерки» и выяснил, что не все ее участники были на месте и собрать их можно было только утром следующего дня. Заседание Совета было намечено на 10:30 утра в бомбоубежище в резиденции премьера.

Время быстро утекало, а в Москве посол Сато наконец-то получил возможность встретиться с народным комиссаром иностранных дел СССР Молотовым. В этот раз он верил в положительный ответ России на просьбу императора принять у себя миссию Коноэ. В приподнятом настроении Сато вошел в кабинет Молотова точно в назначенное время. Зная лишь ограниченное число русских слов, Сато тепло приветствовал Молотова после его возвращения из Потсдама. Но Молотов резко прервал его и, указав рукой на стул и предложив сесть, сказал, что у него есть для посла важное сообщение. Вслед за этим он зачитал Акт об объявлении войны, начало которой предполагалось в полночь этого дня.

Японский посол подавил эмоции и спокойно упомянул, что между двумя странами все еще существует Пакт о нейтралитете. Сато попросил Молотова дать ему гарантии, что в течение ближайших шести часов он сможет связаться с Токио и сообщить по телеграфу о начале войны. «Конечно, — ответил Молотов, — вы имеете право это сделать. Вы можете послать зашифрованное сообщение».

Сато, истинный джентльмен и дипломат, поднялся с места. «Я был послом в вашей стране в последние три года в разгар войны….Я благодарен за доброжелательность и гостеприимство вашего правительства, которое позволило мне оставаться в Москве в это тяжелое время. Действительно, это очень печально, что нам придется расстаться врагами. Но ничего сделать уже нельзя. Надеюсь, что мы можем на прощание обменяться рукопожатием, которое может быть последним».

Пожимая руку Сато, Молотов ответил: «Я, как и мое правительство, особенно ценю ваши усилия, которые помогли нам поддерживать добрые и дружественные отношения между нашими странами вплоть до сегодняшнего дня. Теперь я говорю вам до свидания». На этом они расстались.

В какой степени эта трогательная сцена могла быть выражением циничной иронии со стороны Молотова, судить сложно. Есть свидетельство, что телеграмма Сато в Токио об объявлении войны Советами так и не дошла до Японии. Фактически в последнем сообщении посла в Токио говорилось о том, что он собирается встретиться с Молотовым и обсудить миссию Коноэ в 6 часов вечера по московскому времени.

Следующее сообщение из Москвы в Японию было передано через маньчжуро-сибирскую границу, и прозвучало оно на языке многочисленных советских орудий, не допускавшем никаких сомнений.

Глава 13. «Тигры» узнают правду

Наступало утро 10 августа. Кадровый дипломат Сунити Мацумото, второй человек в команде Того в министерстве иностранных дел, уже больше суток был на ногах. Он только что отправил японским посланникам в Швейцарии и Швеции послание с предложением о капитуляции с целью дальнейшей его передачи союзникам. Мацумото, исполнявший обязанности посла Японии в Индокитае, пока Того не вернул его в Токио и назначил своим заместителем, был убежден, что у Японии не было никаких надежд на победу в войне и что ее трагедия близка к завершению.

Коренастый, излучавший энергию и общительный, он обладал всеми теми чертами, которые у Того отсутствовали: он был приятной внешности, склонен к шутке, открытый и дружелюбный. Однако их взгляды полностью совпадали; они понимали необходимость скорейшей капитуляции. Только что отосланные послания, по мнению Мацумото, непременно поспособствуют окончанию войны в ближайшее время.

Смертельно уставший, он медленно вышел из здания министерства, сел в свой лимузин и поехал в свою временную резиденцию, в дом Рэйнандзаке, поблизости от старого американского посольства, недалеко от дома Кидо в Акасаке. Когда он переступил порог своего дома, построенного в западном стиле, у него была только одна мысль: выспаться. Скинув на стул пиджак и галстук, он уже готовился лечь, когда служанка постучала в дверь: «Генерал Ёсидзуми хочет вас видеть».

Пытаясь сбросить с себя сон, Мацумото раздраженно подумал: «И зачем он только притащился?» Он надел галстук и вышел в гостиную, где его уже ждали. Ёсидзуми выглядел достаточно спокойно, в домашней обстановке он был мягким и приятным человеком. Он занимал ответственную должность начальника Бюро военных дел, которое представляло и защищало интересы армейской верхушки во внутренней политике страны. Ёсидзуми сразу перешел к делу: «Наша инициатива уже реализована?»

Мацумоту кивнул и сообщил, что послания отправлены.

«Я полагал, что следовало бы выдвинуть еще несколько условий. — Генерал нахмурил брови. Затем был применен привычный армейский прием — запугивание. — Мы поставлены вследствие предпринятых вами мер в неловкое положение. Вы отослали ваши предложения, так и не проконсультировавшись прежде с нами».

Но заместитель министра не принял упрека: «Кроме того, что решение было принято на конференции, его реализация была доверена исключительно министру иностранных дел. Более того, решающим фактором было время». На самом деле Мацумото не знал, какая судьба постигла три других условия, выдвинутых военными. Того слишком устал, чтобы еще объяснять их ему. Однако замминистра был твердо убежден, что добавление новых условий сорвало бы переговоры о капитуляции, и он при каждом удобном случае напоминал об этом Того. Мацумота был поставлен в сложное положение. Но он рассказал Ёсидзуми о содержании отправленной ноты и вел себя так, как будто принятие трех добавочных условий было отдано на усмотрение Того.

Ёсидзуми, видя, что уже было слишком поздно и задерживать отправление дипломатической почты было бессмысленным делом, перешел к другому пункту повестки дня: «Нельзя, чтобы эту новость услышали наши бойцы на передовой или общественность внутри страны. Мы потеряем управление войсками, и они могут решиться на действия, которые поставят под угрозу ведение переговоров». Его обеспокоенность не произвела впечатления на Мацумото. «И тогда, — продолжал предсказывать политик от армии, — если только японский народ узнает об этом, он разорвет существующее правительство на куски».

Мацумото не знал об истинной цели посещения Ёсидзуми. Армейский политический стратег в разговоре с ним настаивал, что Япония не должна сообщать другим странам и ее собственному народу, что обсуждается вопрос о капитуляции. За передачу радиосообщений отвечало министерство иностранных дел. Ёсидзуми настаивал: «Не передавайте эту новость по коротковолновому радио и в самой Японии также не сообщайте об этом ни по радио, ни в газетах». Почему он призывал к этому? Было ли это проявлением беспокойства о моральном состоянии солдата и заботой об общественном порядке? Или армия заглядывала в будущее?

Если армейское руководство намеревалось выступить против капитуляции, то было бы легче всего это сделать, если бы ни войска, ни общественность не узнали бы заранее о возможности переговоров о мире, об участии в них императора и о том, что армия фактически неохотно на них согласилась. Если бы армия ничего не знала о переговорах, то ей было бы легче выступить против капитуляции. Но при существующем положении вещей было не важно, появилась ли такая новость или нет. Армия явно в этот момент была не готова действовать.

Конечно, вполне возможно, военные просто хотели создать впечатление, что армию, которая казалась все такой же могучей, предали некоторые советники его величества. Нацисты в Германии запустили такую же утку, и весьма успешно, в 1920-х, почему же теперь не попробовать поступить так же и в Японии?

Заместитель Того пренебрег мнением генерала. «В конце концов, союзники сообщат об этом событии всему миру. Позволить каждому человеку на планете узнать, что происходит, и только после этого в последнюю очередь рассказать об этом своему народу — это полный абсурд. Правительство должно решиться и информировать японцев об имевшем место важном событии».

Однако Ёсидзуми не видел в этом ничего парадоксального. Он был недоволен. «Подобный подход, — настаивал он, — поставит армию в неудобное положение. Такого допустить нельзя».

Спор не затихал, и Мацумото пришел к убеждению, что генерал не пойдет ни на какие уступки. Желая получить передышку, замминистра все-таки уступил: «Отлично. Мы вполне можем отменить передачу новостей на Восточную Азию».

Это, видимо, удовлетворило Ёсидзуми, и он удалился. Мацумото сразу же пошел в спальню. Он понимал, что для генерала это была пиррова победа. Отменять радиовещание на Восточную Азию было бессмысленным, потому что радиопередачи из других частей света не позволят держать новость в секрете.

Что касается новостей внутри страны, то это было не по департаменту Мацумото; это была прерогатива Информационного бюро кабинета.

К 10 августа у министра Того оставалось еще одно незавершенное дело. Для такого пунктуального человека решить его было прямой обязанностью. С утра 9 августа советский посол Яков Малик пытался встретиться с Того. Цель визита не была ни для кого тайной: он должен был передать официальную Декларацию об объявлении СССР войны Японии.

Того отложил встречу из-за бесконечных деловых совещаний 9 августа. Он предложил Малику, если у него срочное дело, обратиться к его заместителю. Но советский посол ответил, что можно встретиться и завтра.

Так, утром 10 августа в офисе министра иностранных дел Того словно повторилась сцена, только с другими персонажами, того далекого 7 декабря 1941 года, когда госсекретарь Корделл Халл принял японского посла сразу же после нападения на Пёрл-Харбор.

Малик, в элегантном темном деловом костюме, прямо сказал Того, что, следуя инструкциям своего правительства, он должен предъявить официальную Декларацию об объявлении войны. Он передал ноту, которая прозвучала по радио предыдущим утром, когда советские войска перешли границу Маньчжурии. К настоящему времени они продвинулись по отдельным направлениям на 105 миль. Того, не имея связи с Москвой, не знал, что японский посол в Советском Союзе получил ноту вечером 8 августа. Конечно, это уже не имело значения, потому что эта нота так и не была передана в Токио.

Того, холодно посмотрев на советского посла, напомнил Малику, что Россия совершила акт агрессии, несмотря на все еще действующий Пакт о нейтралитете между двумя странами. Того обвинил Советский Союз в том, что он подло начал войну, даже не ответив на просьбу Японии о посредничестве в переговорах о мире. СССР объяснил причину нападения отказом Японии от потсдамских условий, но при этом не удосужился выяснить, какова была позиция Японии по этому вопросу.

Того реагировал на объявление войны так же, как в свое время Корделл Халл. «Действия СССР, — резко сказал он Малику, — будут осуждены историей».

Малик сохранял невозмутимость. Ограничившись общим ответом, он заявил, что в действиях Советского Союза не было ничего такого, в чем его можно было бы обвинить.

Теперь Токио сотрясали разрывы бомб, сбрасываемых с В-29, которые волнами накатывались на город. В этой тревожной обстановке Того вручил Малику копию послания, только что отосланного в Швецию и Швейцарию, и потребовал принять к сведению, что Япония приняла Потсдамскую декларацию. Миссия была выполнена, и Малик быстро покинул кабинет.

В военном министерстве все старшие сотрудники были оповещены, что генерал Анами и генерал-лейтенант Ёсидзуми вызывают их на совещание в 9:15 утра. Военные в ранге от подполковника и выше собрались в бомбоубежище министерства в атмосфере предположений и слухов.

Высказывались, как обычно, различные мнения, но затем все сошлись в одном: Анами собирался сообщить о последней Императорской конференции и о мерах, которые должны были предпринять для отражения советского наступления. Одни предполагали, что в центре послания военного министра будет вопрос о том, что можно противопоставить атомному оружию. Другие говорили, что давно дискутируемое слияние армии и флота теперь будет реализовано указом императора. Третьи в шутливом тоне намекали, что император решил закончить войну.

Военные встали по стойке смирно, когда проходили генерал Анами, его заместитель генерал Вакамацу и генерал-лейтенант Ёсидзуми. Все заметили темные круги под глазами Ёсидзуми, но Анами выглядел бодрым и отдохнувшим. Начальник Бюро военных дел дал команду «вольно» и сделал краткое сообщение, о чем все уже знали, что ночью прошла Императорская конференция, на которой присутствовали он, военный министр и начальник штаба. Теперь собравшиеся ожидали подробного рассказа Анами об этой конференции.

Военный министр встал, внимательно всмотрелся в лица своих подчиненных и затем, спокойным голосом и сдерживая свои эмоции, произнес поразившие всех слова: «Следуя воли императора, было решено принять Потсдамскую декларацию…» Среди собравшихся возникло волнение, послышались крики «Нет!»; никто не поверил словам генерала. Анами закончил фразу: «…при условии, что национальное государство будет сохранено». Ближайшие к генералу офицеры видели, каких сил стоило Анами сохранять выдержку.

Теперь он не глядел на них, когда сообщил о том, что Япония уже направила ноту союзникам о своем согласии. Не мог он и посмотреть им в глаза, когда говорил, что не существует альтернативы решению императора.

«Я не могу назвать вам причину этого решения, — продолжал он, — но, поскольку сам император дал согласие на условия Потсдама, ничего уже предпринять невозможно. Я сожалею, что не оправдал ваших ожиданий. Власти, данной мне, было для этого недостаточно. Я верю, что вы доверяли мне, и я старался честно представлять вас. Выступая на Императорской конференции, я твердо настаивал на том, что необходимо сражаться до конца и защитить наше национальное государство. Но теперь мы должны выполнять волю императора. Я хочу особо подчеркнуть: следуйте воинской присяге, в наше время крайне важно сохранять единство действий всех военнослужащих. Не позволяйте себе расслабиться, когда нация переживает самый ответственный момент в своей истории. Вы и ваши люди, которые служат под вашим началом, должны подавить в себе все личные чувства. Даже если один солдат нарушит воинский устав, это будет грозить гибелью всей стране».

Военный министр взглянул на напряженные лица своих подчиненных и призвал их держаться. «Императорское решение основывается на одном условии — союзники гарантируют нам сохранение власти императора. До тех пор, пока принятие этого условия не будет подтверждено, рано говорить об окончании войны. Таким образом, армия должна быть готова и к миру, и к войне».

Анами прервал свою речь, а затем эмоционально произнес: «Если кто-то из присутствующих недоволен и подумывает выступить против решения его величества, то он сделает это, только переступив через мой труп!» Военный министр тяжело сел и устремил свой взгляд в одну точку в пространстве. Ропот недовольства все нарастал, пока генерал Ёсидзуми не начал говорить. Он остановился на ключевых моментах конференции, рассказал об аргументах, выдвинутых Анами, Умэдзу и Тоёдой, требовавших продолжения войны, и о заявлении императора.

Однако выступление Анами стало для его офицеров подлинным потрясением. «Молодые тигры» узнали всю правду. «Известие о решении императора просто взорвало наши умы», — свидетельствовал Такэсита. И у него, как и у других офицеров, выковалась, словно железо в горне, решимость действовать. Его взгляды разделялись другими военными, и они были просты.

«Роспуск японской армии и оккупация страны иностранными войсками приведет к тому, что мы будем вынуждены вмешаться и сорвать намерения оккупационных войск. Поскольку наша императорская форма правления выше понимания иностранцев, практически нет никакого сомнения в том, что оккупанты в итоге заставят нас изменить ее, как они того желают. Поэтому четыре условия, предложенные военным министром и начальником армейского штаба, будут абсолютно необходимы для сохранения власти императора. Если она рухнет, вопрос выживания в войне потеряет для народа всякий смысл.

Император заявил, что обязательно придет то время, когда государство возродится, но если только оно сохранит свои корни. Однако так ли это на самом деле? Заявление императора надо рассматривать в аспекте идей Реставрации Мэйдзи и заветов императорских предков. Несмотря на вынужденное временное неповиновение власти ныне правящего императора, чего, несомненно, следует избегать, поступать согласно желаниям его царственных предков означает в итоге быть преданным трону в более широком и глубоком смысле этого слова. Согласно представлениям Востока, недостаточно только строго выполнять императорские указы. Увещевать и умолять императора изменить свое мнение, с другой стороны, — это выражение истинной к нему лояльности. (Фраза Такэситы «увещевать и умолять императора» обрела зловещий смысл после того, как он переговорил со своими соратниками в Бюро военных дел после окончания собрания.)

На флоте в этот день было столь же неспокойно после принятия «невыносимого» решения. Главные работники министерства флота и Генерального штаба, по словам адмирала Тоёды, «изучили сложившуюся ситуацию и отметили, что напряженность с каждым часом все возрастает». В старом министерском здании из кирпича и камня кружили слухи. Понимая, насколько вредно воздействуют они на персонал, Тоёда и министр флота Ёнаи совместно составили инструкцию для всех морских офицеров.

Флотские командиры напомнили морякам об их вечном долге перед империей и открыто признали, что 10 августа императорское правительство начало дипломатические переговоры об окончании войны, при условии сохранения национального государства. Тоёда и Ёнаи предостерегали моряков об опасности подрывной пропаганды, призывали не дать ей увлечь себя и сохранять дисциплину и порядок.

Более того, адмирал Тоёда получил известие о возможном заговоре с целью убийства «белого слона» — адмирала Ёнаи. Давняя оппозиция военного министра армии Пакту стран оси и войне была хорошо известна. Экстремистам было легко прийти к выводу, что он был главным инициатором и архитектором мирных переговоров. Тем самым он был отличной мишенью для тех, кто был готов сражаться до последнего.

Адмирал Тоёда прекрасно знал, кто был радикалом номер один на флоте. Он сидел в соседней комнате, и это был заместитель Тоёды и заместитель начштаба. Это был Такадзиро Ониси. Будучи «отцом» самоубийственной тактики — атаки камикадзе, Ониси был намерен идти до конца. Он приветствовал финальную битву и партизанскую войну; он требовал перейти в решительное наступление. Человек, который послал более 2 тысяч морских офицеров и рядовых в бой в один конец, был примером фанатизма на службе.

Начальник штаба зашел в соседнюю комнату и поговорил со своим заместителем. Он заявил Ониси о «недопустимости необдуманных действий». И начштаба заверил его, что он, со своей стороны, сделает все возможное, чтобы защитить страну и честь флота. Тоёда то же самое повторил своим подчиненным, занимавшим ключевые посты. Все они согласились с ним, и внешне дисциплина сохранялась, как прежде. Но на тренировочной базе камикадзе, то есть на военно-воздушной базе Ацуги, совсем рядом с Токио, начали проходить собрания недовольных и возмущенных последними событиями военных, инициаторами которых были их командиры.

Особой обязанностью мудрого советника Хирохито маркиза Кидо в тот день, после принятия «невыносимого» решения, было собрать всех основных государственных руководителей Японии и объединить их в поддержке инициативы императора и не дать им выступить против мирных переговоров. Кидо ворвался в политическую жизнь страны подобно вихрю.

Его день начался с длительной аудиенции у Хирохито, которая продолжалась с 9:30 до 11:10 утра, во время которой был обсужден широкий круг вопросов, включая судьбоносную конференцию и принятие планов на ближайший период времени. Кидо еще раз заверил его величество, что его решение было единственно возможным, а затем они обратили свои взоры в будущее.

Вторая половина дня была посвящена встречам с двумя адмиралами, бывшим хранителем печати и семью государственными деятелями высшего ранга и бывшими премьерами, представлявшими дзюсинов. Это были авторитетные политические деятели, которые могли поддержать начало переговоров о капитуляции (которую иносказательно назвали «прекращением боевых действий»).

В 2:30 дня высшие государственные деятели встретились с министром иностранных дел Того в резиденции премьер-министра на брифинге, который предшествовал аудиенции у императора. Министр, открывая дискуссию, представил факты в своей обычной сухой деловой манере.

Генерал Куниаки Койсо поинтересовался, каким образом Потсдамская декларация может сказаться на вооруженных силах Японии. Того ответил, что она предполагает серьезные ограничения, хотя о разоружении не говорилось. В документе были фразы «покончить с милитаризацией» и воспрепятствовать «перевооружению в военных целях». Койсо, выступавший с позиций «последовательного защитника интересов Японии», протестовал против этого. Руководясь божественной волей, объяснял он, японцы издревле имели право на владение оружием. Иначе было бы невозможно защитить национальное государство! Его возмущало и вызывало протест подобное решение.

Генерал Хидэки Тодзё соглашался в этом с Койсо; в своем выступлении он пытался доказать, что принятие потсдамских условий означало самоубийство для Японии. Он горячо возражал против утверждений Того, что обещание сохранить национальное государство якобы сможет защитить страну. Наконец, кивнув своей коротко стриженной головой, Тодзё сдался, заявив, что если принятие Потсдамской декларации было желанием императора, то ничего сделать уже невозможно и ему нечего больше сказать.

Другие дзюсины — Окада, Хиранума, Абэ, Вакацуки и Коноэ — поддержали предложение о капитуляции. На этом встреча закончилась, и дзюсины уехали во дворец.

Император принял их и обратился к ним с просьбой быстрее покончить с войной; каждый приглашенный произнес краткую речь, а затем они разъехались. Все мероприятие заняло 55 минут. Кидо и император посоветовались в течение десяти минут между собой, а затем Кидо вернулся к своим делам.

Ранним утром В-29 все еще были видны в небе Токио, когда учтивый Кайнан Симомура, председатель Информационного бюро кабинета, положил перед военным министром, министром флота и министром иностранных дел черновой текст заявления. Симомура и его подчиненные учли при его написании все с таким трудом сформулированные на последнем заседании Кабинета министров предложения.

Каждому трезвомыслящему человеку было понятно, что новость о капитуляции Японии вскоре сообщат всему миру радиостанции союзников. Японцы за границей, имея больший доступ к коротковолновым приемникам, быстро узнают о неизбежной капитуляции. Даже в самой Японии, где было запрещено слушать западные радиостанции, стало известно об объявлении Советским Союзом войны и о «просьбе Японии о посредничестве», что было косвенным свидетельством о проведении каких-то закулисных переговоров.

Однако кабинет избегал окончательного решения вопроса, каким образом следовало информировать население. Слишком многие из Кабинета министров были против диалога с общественностью. Они опасались взрыва народного возмущения, возможно бунта. А что говорить об армии! Кто мог бы сдержать гнев солдата, узнай он правду?

Наконец, компромисс был достигнут. Во-первых, было решено ничего не сообщать об императорском решении. Во-вторых, в случае если союзники примут условие Японии, предполагалось опубликовать официальный документ за подписью императора. В-третьих, кабинет поручал Симомуре, который также являлся редактором ведущей японской газеты «Асахи», подготовить специальное заявление для общественности о произошедших изменениях. Необходимо было подготовить людей к возможным политическим переменам.

Симомура был убежден, что заявление должно было быть выдержано в сдержанных тонах. И не должно присутствовать никакого намека на разрыв с древней традицией. Теперь он представлял релиз трем министрам — Анами, Того и Ёнаи. В нем содержался явный намек на неизбежно приближавшийся финал, и не было никакой гарантии, что он будет победоносным для Японии.

Анами, Ёнаи, Того и Симомура сели за стол и начали исправлять каждое слово и каждую фразу. Все четверо понимали, что люди рано или поздно узнают о реальном положении вещей. Ёнаи выступал за прямой и ясный язык послания. Анами предпочитал осторожный подход и поэтапный рассказ о событиях. Симомура выступал в роли арбитра.

Военный министр вел всех за собой, предлагал основные поправки и правил текст. Симомуру время от времени отрывали от работы звонки из Информационного бюро, его просили срочно приехать в офис. Однако он трудился наравне со всеми остальными над заявлением, пока оно не было закончено к удовлетворению всех принимавших участие в его написании; затем его передали для публикации в газеты и на радио.

В начальных строках заявления говорилось о решительных действиях японских вооруженных сил, пресекавших все попытки врага наступать. Дьявольским замыслом противника было названо применение им «нового типа бомбы», которая «сеет смерть и вызывает невиданные варварские разрушения». Ныне враг готовился к вторжению. Вывод делался следующий: «По сути, нам остается только признать, что мы находимся в тяжелейшей ситуации. Так же как правительство прилагает все усилия защитить нашу родину, спасти государство, сохранить честь нации, так и весь народ должен ответить на брошенный ему вызов и преодолеть все трудности на своем пути и спасти свою империю».

Было около 5 часов дня, когда Симомура прибыл в свой офис. Кризис продолжал углубляться.

Сотрудники Информационного бюро едва успевали отвечать на телефонные звонки из редакций газет. Издатели получили воинственное заявление за подписью военного министра и теперь просили указаний, как подать его читателям. И неудивительно! Армейское послание призывало к сопротивлению и продолжению войны вплоть до героической смерти на поле боя:

«ИНСТРУКЦИЯ ВСЕМ ВОЙСКАМ

Я обращаюсь ко всем офицерам и рядовым армии.

Советский Союз, сосредоточив всю свою военную мощь на одном направлении, осуществил вторжение в Японию. Вполне очевидно, что его целью является проникновение в Великую Азию, хотя он и пытается оправдать свои действия. Настал поворотный момент, и слова уже ничего не значат. Все, что нам остается, — это встать на путь священной войны и пройти его до конца, ради защиты своей божественной страны.

Мы преисполнены решимости бороться, хотя бы нам и пришлось ради этого жевать траву, питаться прахом и спать в полях. Мы верим, что в смерти присутствует жизнь. В нас живет дух великого Нанко, который был готов переродиться семь раз, чтобы только служить стране, и неукротимый дух Токимунэ, который не желал жить под ярмом и отважно сражался с монгольской ордой.

Все, без исключения, офицеры и рядовые армии должны проникнуться духом Нанко и Токимунэ и выступить навстречу смертельному врагу.

Военный министр Корэтика Анами».

Что-то пошло не так. Смысл этого послания был бы понятен и самому недалекому человеку, и он прямо противоречил столь тщательно составленному Симомурой заявлению, присланному незадолго до того и одобренному Анами и Ёнаи. В заявлении Симомуры содержался намек, что капитуляция была хотя и неприемлемым, но неизбежным событием.

Издатели газет никак не могли согласиться с кровожадным заявлением Анами. Была ли армия намерена продолжать воевать, даже если правительство примет решение о капитуляции? Имело ли заявление Анами санкцию Информационного бюро? Или же армия брала в свои руки управление страной? Издатели желали знать.

Симомура призвал Анами объяснить свои намерения. Сцена была отчасти комичной: в то время как Симомура ждал, когда военный министр подойдет к телефону, его окружили его заместитель Хисатони, морской капитан Такасэ и другие присутствующие, которые горячо доказывали, что если армия смогла составить и принять такое заявление, то флот должен поступить так же!

Ответ Анами, касавшийся его «Инструкции», был неопределенным и отвлеченным. Он делал вид, что не понимает вопроса министра информации. Затем, словно бы сообразив, о чем идет речь, Анами произнес: «А! Вы это имеете в виду? Ну, теперь я понял. Постарайтесь дать ей ход и опубликовать».

Министр медленно положил трубку. Он знал, что Анами оказался в сложном положении. С одной стороны, были не желавшие уступать и проявлявшие неповиновение старшие офицеры, с другой — правительство с официальным мнением. Симомура внезапно подумал о том, что возникнет непосредственная угроза жизни Анами, если тот выступит против своих подчиненных. И тогда Симомура решил, что не стоило ставить военного министра в безвыходную ситуацию; это сыграло бы на руку радикалам, и был бы утерян контроль над экстремистами. Поэтому он распорядился опубликовать в газетах воззвание Анами наряду с публикацией заявления Информационного бюро.

Все происходившее было классическим примером геко-кудзё, особенно это касалось «молодых тигров» в армии. Все началось с утреннего совещания у Анами, когда после его окончания у его участника подполковника Масао Инабы возникла идея, полностью поглотившая его.

Инаба подумал, что о решении императора немедленно станет известным всей стране (ни Анами, ни Ёсимидзу не объяснили ему, что этого не произойдет). Но так как война еще продолжалась и время капитуляции еще не пришло, Инаба подумал о том, что к войскам обратятся с еще одним вдохновляющим призывом, «чтобы не случилось мятежа». Инаба уже «заметил тенденцию к неповиновению даже в стенах военного министерства и в Генеральном штабе». Так как он был штабным офицером, все это он наблюдал своими глазами.

Но у Инабы была еще одна большая забота. Японская армия в Китае и Маньчжурии была легкой мишенью. «Квантунскую армию необходимо поддержать морально… Правительство до сих пор не приняло официального решения, принимая во внимание национальные интересы… От Верховного главнокомандования не поступило никаких новых приказов. Квантунская армия выполняла задачи мирного времени. Другими словами, отражая атаки противника, ее главной задачей оставалась только охрана границы».

Этот офицер, с энтузиазмом отстаивавший, как он считал, свое крайне необходимое предложение, обратился к своему начальнику полковнику Арао и объяснил ему, в чем оно заключалось. Арао посчитал, что оно достойно рассмотрения, и разрешил Инабе обратиться к военному министру. Анами, проникшись его идеей, без колебаний отдал ему приказ подготовить «Инструкцию к войскам», которая призвала бы к решительному противостоянию врагу, и опубликовать ее немедленно. Инаба, в порыве патриотического чувства, быстро покинул резиденцию Анами, намереваясь сразу же приступить к написанию инструкции.

К тому времени, когда Инаба закончил писать свое воззвание, призывавшее к оружию, было уже два часа дня, и военный министр отправился на заседание правительства в резиденцию премьер-министра. Инаба показал свой черновик полковнику Арао, который прочитал его, сказал, что текст слишком длинен, но в интересах целесообразности принимает его. Инаба передал его генерал-лейтенанту Ёсидзуми, который внес небольшие изменения в текст и поставил на нем печать. Затем инструкцию переслали заместителю военного министра генералу Вакамацу, который также внес в нее отдельные изменения и затем скрепил ее своей печатью.

Теперь оставалось только ждать одобрения Анами, но он все еще был на заседании. Полковник Арао должен был увидеть Анами в его резиденции вечером и показать ему черновик.

В три часа подполковник Оядомари из Бюро военной информации появился в Бюро военных дел военного министерства. Дежурили там подполковник Такэсита и майор Хатанака.

Оядомари напомнил Такэсите, что радиосообщение, ожидавшееся в полдень, должно было быть передано в четыре часа. Он предположил, что «Инструкция войскам», написанная полковником Инабой, будет оглашена в новостях. Майор Хатанака согласился с этим.

Оядомари и Такэсита смогли для себя выяснить, что «Инструкция» была написана и готова для публикации и что она была одобрена всеми, за исключением военного министра. Хотя на документе отсутствовала его печать, о нем все же намеревались сообщить по радио. Время передачи неумолимо приближалось. Такэсита попытался обратиться к своему начальству, но связаться с ним не удалось, никого не оказалось на месте. Он принял решение под свою ответственность выпустить сообщение в эфир.

Однако появилось одно небольшое препятствие. Полковника Арао невозможно было нигде найти, а у него был окончательный вариант инструкции, единственный со всеми внесенными в него изменениями. Что же делать? Инаба предложил выход из положения. Он и его друзья тщательно осмотрят содержимое его мусорной корзины и, возможно, найдут первый вариант текста, затем Инаба тщательно прочтет его и постарается вспомнить те изменения, которые внес Арао.

Эмоциональный и зажигательный текст инструкции, должно быть, придал им решимости опубликовать ее без одобрения Анами, и именно в тот момент, когда шли столь важные переговоры. И они сделали это. В конце концов, сказал Инаба, они осознают, что «основная цель инструкции — призвать людей напрячь все усилия ради победы в войне, а эту идею, как известно, министр поддерживает в принципе».

Итак, с помощью Инабы, Такэситы, Оядомари и Хатанаки составили вместе пламенную версию «Инструкции к войскам» и передали ее по радио и опубликовали в газетах. Передача прошла в 4 часа дня и вызвала немедленную реакцию слушателей.

Вернувшись в свой офис, секретарь кабинета Сакомидзу обнаружил, что в приемной его ждет один из его знакомых журналистов. Ему также сообщили, что неоднократно звонили издатели газет с просьбой срочно ответить. Его друг репортер вручил ему копию только что появившейся «Инструкции к войскам» за подписью генерала Анами и спросил, одобрил ли ее кабинет.

Сакомидзу тщательно прочитал сообщение в газете и, потрясенный, немедленно позвонил генерал-лейтенанту Ёсидзуми и задал ему вопрос, как это вообще появилось. Начальник Бюро военных дел только что вернулся в свой кабинет в здании военного министерства и не знал ничего о том, что произошло в его отсутствие. Когда Сакомидзу прочел ему текст заявления, Ёсимидзу подумал, судя по манере письма, что автор так называемой «Инструкции» — это не кто иной, как майор Кэндзи Хатанака.

Генерал вызвал майора и спросил его, имеет ли он отношение к публикации. Догадка Ёсидзуми, казалось, была верной, и Хатанака стал козлом отпущения. Генерал приказал Хатанаке исправить ошибку. «Поезжайте в редакции газет и дайте опровержение информации. Воспользуйтесь моей машиной». Хатанака сделал так, как ему было приказано.

Общественный зал Хибия был одним из самых больших театральных зданий Японии. Расположенный в районе парка Хибия, к югу от Императорского дворца, он был также местом, где располагались офисы различных компаний. Здесь была штаб-квартира японского информационного агентства Домэй. Непрекращавшийся стрекот пишущих машинок и бесконечные телефонные звонки, прикрепленные на стенах фотографии текущих событий, бледный свет настольных ламп, пепельницы с дымящимися окурками, расставленные тут и там чашки с остывшим кофе создавали привычную для журналистов атмосферу, в которой каждый репортер из любой газеты чувствовал себя как дома.

В этот исторический момент Саидзи Хасэгава, редактор Домэй, стал, можно сказать, избранником судьбы. Ему было поручено координировать радиопередачи на зарубежные страны. Поскольку именно через это агентство японцам можно было наиболее быстро связаться с внешним миром, Хасэгава стал на краткое время одним из важных действующих лиц разыгрывавшейся исторической драмы. На следующий день после того, как его предупредили друзья в министерстве иностранных дел о проведении в ближайшее время Императорской конференции, от которой ожидали важного решения, он остался и на ночь на своем рабочем месте в Домэй. Едва ли это был менее комфортный ночлег, чем его номер в «Империал отеле».

И вот когда император принял решение, репортер Домэй сообщил Хасэгаве около 6:30 утра, что император призвал к миру, и Кабинет министров последовал его «совету». Хасэгава сразу же позвонил директору Домэй, а затем вернулся к своей работе, готовясь к передаче этой новости на зарубежные страны. Он был глубоко взволнован известием о возможной капитуляции и с нетерпением посматривал на телефон в ожидании дальнейших инструкций… Однако телефон молчал, и, хотя репортер и продолжал пребывать в состоянии напряженного ожидания, поток других дневных новостей захватил его, и он отвлекся на привычную работу.

Около 4 часов дня ему позвонили из министерства информации. Сообщили, что готовится специальное заявление министра. «Вот теперь, — подумал Хасэгава, — страна и мир узнают правду о событии».

Когда текст пришел, он внимательно прочитал его. Постепенно, по мере знакомства с заявлением, его нетерпение сменилось раздражением, а затем искренним неприятием. «Оно настолько расплывчато по смыслу, — подумал он, — что действительно трудно понять, о чем хотели сказать». Он расценил заявление как полностью неадекватное, которое могло только озадачить народ Японии и внешний мир. Хасэгава поступил оригинально. В качестве государственного служащего он должен был передавать официальные заявления руководителей страны, и перед ним было одно из них. Если бы он не знал об императорском решении, то передал бы заявление переводчикам на английский язык для радиосообщения. Но, решил он, это не помогло бы остановить войну. И он отложил заявление в сторону.

Когда он знакомился с заявлением Симомуры, пришел релиз из армии. Это было воззвание Анами. Хасэгава прочитал его и был потрясен. «Это не может быть передано на английском, — решил он. — Это, несомненно, может сорвать переговоры. И кроме того, ни один американец не поймет этих реминисценций о Нанко и Токимунэ. Не оценят союзники и призыв „отважно сражаться“ и сокрушить современную монгольскую орду».

Но это было дело иного характера. О релизе министерства информации можно было сразу позабыть, но заявление военного министра имело вес! «Не такой уж я и умный человек, — размышлял Хасэгава, — однако я полагаю, что мне необходимо передать эти два сообщения». У него хватило ума понять, что ему необходим какой-то авторитетный покровитель, чтобы он мог оправдать его бездействие. Поэтому он обратился к Мацумото, заместителю министра иностранных дел: «Существуют два важных заявления, которые пришли только что из министерства информации и военного министерства, вы знаете о них?» Мацумото ничего об этом не знал, и Хасэгава зачитал ему два послания. «Я не сообщил о них иностранцам, — сказал он. — Я хотел бы просить вашего разрешения пока не публиковать их, не отсылать их другим странам».

Мацумото был в трудном положении, он крайне опасался, что любой инцидент может нарушить хрупкое равновесие и помешать переговорам. Хорошо, что Хасэгава проявил здравый смысл и позвонил, прежде чем отправлять эти сообщения! «Отлично, — согласился дипломат, — попридержите их до того, как я позвоню вам».

Замминистра спешно связался по телефону с Того. Министра не оказалось на месте. Мацумото пригласил к себе старших помощников, чтобы узнать их мнение по поводу того, что делать с заявлением военного министра.

Еще прежде из-за границы поступали странные сообщения, что вызывали замешательство в министерстве иностранных дел. Мацумото и его коллеги пытались разобраться в одном из них. Речь шла о статье из китайской газеты, в которой говорилось о «слухах» из Японии, указывающих на ее близящуюся капитуляцию.

Хотя работники министерства иностранных дел наряду со многими токийскими издателями считали армейское заявление подлогом, факт оставался фактом, что армия не отказывалась от него. В этом случае оставался только один выход, чтобы пресечь его дальнейшее распространение: прекратить продажу уже напечатавших этот текст газет. Того, как полагали его помощники, мог бы сделать это своевременно.

Наконец, удалось связаться с Того и рассказать ему о воззвании Анами. Но, оценив ситуацию, министр решил, что положение внутри страны слишком нестабильно и произвольное решение замолчать заявление приведет страну к «кровавым последствиям». Он не стал запрещать продажу газет.

В конце дня Сакомидзу сообщил генералу Ёсидзуми: «Наладка печатных машин завершена. Таким образом, чтобы помешать публикации «Инструкции», нам было бы необходимо запретить выход самих газет. Однако нет оснований принимать такие строгие меры, поэтому оставим все как есть».

Когда майор Хатанака рассказал Ёсидзуми, что редакции газет пожаловались на несвоевременное снятие информации, тот не был удивлен. Возможно, в глубине души он был доволен. Все продолжили ждать дальнейшего развития событий.

В Японии несвободная пресса делала то, что ей приказывали. Всю газетную бумагу распределяло Информационное бюро, а бумага, как известно, является основой газетного дела. Вполне мог возникнуть конфликт между бюро и армией, когда экстремистские элементы в ней потребовали бы перестать снабжать бумагой неугодные им газеты, а в случае отказа были готовы разбить печатные машины и запугать журналистов.

Поэтому в японских газетах 11 августа появилось на одной передовой полосе два диаметрально противоположных заявления. (Всего лишь одна англоязычная газета «Ниппон таймс» проявила смелость и опубликовала только заявление правительства. Однако на следующий день газету обязали напечатать «Инструкцию» Анами.)

В результате на сторонников мира словно повеяло холодом со страниц утренних газет. Опубликованные вместе, оба документа свидетельствовали об ухудшении ситуации, и все со страхом почувствовали, что самоубийственная оборона страны неизбежна.

Общее заявление Симомуры, Того, Анами и Ёнаи, расцененное как намек на приближающуюся капитуляцию, оказалось почти полным провалом в этом отношении. Издатели одной газеты даже предпослали ему заголовок: «Японский народ должен собрать все свои силы в тяжелое военное время». Преодоление современного кризиса ради защиты национального государства — к этому призывает Симомура.

Однако все указывало на то, что военные и не думают заканчивать войну, даже больше того: ястребы-милитаристы были достаточно сильны, чтобы сорвать все попытки правительства подготовить страну к капитуляции. Во всем этом не было ничего хорошего, одновременно необходимо было не забывать и о международном аспекте. Как повлияет на ведение переговоров о мире воззвание Анами, когда союзники ознакомятся с его содержанием? Было ли оно намеренным шагом военных, готовых саботировать предложение о принятии условий Потсдама?

Инцидент имел одно немедленное последствие. Того изменил свое отношение к выпуску радионовостей. Прежде он выступал против любого упоминания на радио о принятии Японией потсдамских условий до тех пор, пока правительства союзников не получат официальную ноту через дипломатические каналы. Теперь, в связи с вылазками со стороны экстремистов, Того пересмотрел свое мнение и дал Мацумото зеленый свет на передачу информации по радио.

Ситуация все больше осложнялась. Япония поставила в известность союзников через посредничество Швейцарии и Швеции, что страна готова капитулировать при условии, что императорская система правления будет сохранена. Все же война продолжалась, и положение могло стать еще более критичным, в случае если бы армия решилась на проведение каких-либо наступательных военных операций или дипломаты допустили бы какую-нибудь непредвиденную оплошность. Союзники не дали официального подтверждения, что они получили ноту Японии. А в самой стране люди продолжали думать, что Япония побеждает в войне; также были уверены в этом японские войска за ее пределами.

Было крайне необходимо тем или иным образом дать знать союзникам, что страна готова капитулировать. Если бы только было возможно выбросить белый флаг с лаконичной краткой надписью: при условии сохранения императорской системы правления! Самым быстрым и непосредственным способом было бы выступить с прямым обращением по радио. Но было бы глупым даже попытаться сделать это, ведь все радиовещание, которое велось как на страну, так и на заграницу, находилось под контролем военных.

Кто впервые подумал об этом, сказать теперь уже трудно. Но одному человеку из окружения Того и Мацумото пришла в голову блестящая идея. Вполне возможно, военные не проверяют радиосообщения, передаваемые кодом Морзе. Почему бы информагентству Домэй не послать текст послания союзникам в виде новостного сообщения на английском морзянкой? По крайней мере, это был замечательный шанс; военным потребовалось бы время для дешифровки и перевода текста. Мацумото одобрил план. Замминистра немедленно позвонил Хасэгаве в Домэй: «Я лично посылаю вам документ. Примите его от курьера и дальше действуйте согласно инструкции, которую он вам передаст».

Через десять минут начальник информационного отдела министерства иностранных дел Сабуро Ота появился в кабинете Хасэгавы. Он вынул конверт из своего портфеля и вручил его Хасэгаве, руки которого дрожали, когда он вскрывал его. В нем была копия послания, переданного этим утром Швейцарии и Швеции. Он внимательно прочитал текст.

Хасэгава вызвал эксперта по английскому языку господина Ясо и еще одного сотрудника агентства Домэй господина Алту. Все они и Ота поднялись на второй этаж для сохранения конфиденциальности. Там, за закрытыми дверями, Хасэгава попросил Ясо перевести текст послания на английский, а затем закодировать его с тем, чтобы Алта мог передать его по радио.

К 8 часам вечера послание было готово к отправке, и Хасэгава передал его радисту, который сначала настроил передатчик на частоту американской радиостанции, а затем европейской. Наступило время ожидания. Основной целью министра было донести до внешнего мира весть о том, что Япония готова принять условия Потсдама. Действуя таким образом, Того и Мацумото надеялись переиграть бдительных военных, предупредить дальнейшие атомные бомбардировки. И они прекрасно понимали, что по мере того, как западные страны будут одерживать все новые победы, их вооруженные силы потребуют от правительств этих стран принять незамедлительно всего лишь одно условие капитуляции Японии.

Прошло пятнадцать напряженных минут, и Хасэгава получил подтверждение, что послание было передано. По свидетельству информагентства Ассошиэйтед Пресс все происходило именно так. Президент Трумэн только что закончил завтрак, когда перед ним положили сообщение агентства Домэй. Господин Трумэн распорядился вызвать адмирала Лихи, генерала Маршалла и секретарей Стимсона, Форрестола и Бирнса для обсуждения предложения Японии о капитуляции.

Вскоре после этого пришло сообщение агентства информации Рейтер из Лондона. Там, после того как пробило час дня, на световом табло агентства вспыхнули слова короткой фразы «Война закончилась»; и обычно уравновешенные лондонцы в ярком свете солнца начали отплясывать на площади Пикадилли, празднуя наступление мира.

Хасэгава был доволен. Его замысел удался. Война, как он думал, действительно закончилась. И всего лишь на следующий день в 5 утра он обнаружил, что у армии об этом факте совсем иное мнение.

Тем временем хранитель печати маркиз Коити Кидо получил приглашение прийти от брата императора принца Микаса. Кидо поспешил отправиться во дворец Микасы, чтобы сообщить ему подробно о последних событиях. Ведь принц был армейским офицером, и возможно, что в армейских кругах зрел план по свержению Хирохито и замене его на Микасу, если, конечно, принц согласился бы на это. Но Кидо рассчитывал на лояльность Микасы своему брату, а также на то, что истинные факты сложившегося положения воспрепятствуют такому поступку.

После разговора с принцем Кидо возвращался домой по улицам с разрушенными и сожженными домами разбомбленного города. Дома его ожидал принц Коноэ, который выглядел встревоженно из-за воззвания Анами, к тому же он был полон мрачных предчувствий возможного восстания объединившихся военных и коммунистов. И как это бывало и в прошлом, Кидо и его собеседник долго говорили о текущих событиях и о «мерах, которые позволят справиться с ситуацией». Коноэ и прежде не раз оказывался плохим пророком. Теперь Кидо освещал фонарем сумеречный путь.

В ночь на 10 августа правительство наконец получило первые научные доказательства типа бомбы, сброшенной на Хиросиму, которые представил невзрачный физик в мешковатых матросских брюках. Профессор Асада из Университета Осаки наконец-то вернулся со своей командой на военно-морскую базу Курэ. Они рассказали о своих находках в Хиросиме. Электрометр и счетчик Гейгера указывали на высокий уровень радиации в городе; анализы крови людей, пострадавших от взрыва бомбы, свидетельствовали о ненормально низком количестве лейкоцитов; на фотопластинках было графически показано, что радиация все еще присутствует. На основании этих свидетельств профессор Асада заключил, что «специальная бомба» была, несомненно, атомной.

Профессор торопился отослать эту информацию в Осаку, представителю флота, который выбрал его для этой миссии, и в Токио, в правительство. Однако наземные коммуникации, разрушенные атомной бомбой, еще не были восстановлены. Но в порту Курэ у причала стоял эскадренный миноносец, и Асада решил воспользоваться его передатчиком. Он составил телеграмму и попросил отправить ее. Позднее он узнал, что это была первая непосредственная информация, полученная правительством в Токио, что бомба была атомной.

Военные послали его команду в Хиросиму 7 августа и получили от профессора сообщение, но не поделились ни с кем полученной от него информацией. Сам Асада сообщил только 10 августа следующее: «Бомба, сброшенная на Хиросиму, несомненно, была атомной бомбой. Мы доказали это научно. Разрушения были ужасными. Не существует никаких средств защиты от этого оружия. Японии грозит большой кризис. Нам необходимо готовиться к самому худшему».

Согласно распространявшимся тогда слухам, Токио стоял следующим в очереди на атомную бомбардировку. Было перехвачено на коротких волнах сообщение союзников, что 17 августа было намечено днем, когда должна быть сброшена атомная бомба на Токио, а 21 августа — на Осаку. Асада предполагал, что у США есть пять или шесть атомных бомб, которыми они могут угрожать. Кроме того, за два дня его пребывания в Хиросиме он видел такие разрушения, что единственным выходом для страны была капитуляция. Последние слова его телеграммы могли иметь двоякий смысл: «Сейчас заканчиваю». Слова были прочитаны всеми, но не все поняли их истинный смысл.

Глава 14. «Банзай! И умри, империя!»

В своем мрачном офисе в Домэй редактор отдела зарубежных новостей Саидзи Хасэгава, сидя за своим столом, погрузился в беспокойный сон. Было 5 часов утра, суббота, 11 августа. Он был в одной рубашке, воротник был расстегнут. Сквозь сон он услышал, как кто-то произнес его имя.

«Хасэгава!» — Кто-то сильно тряс его за плечо.

«Хасэгава!» — вновь прозвучал командный голос. Редактор с трудом открыл глаза и увидел жилистого средних лет моряка в форме капитана, который пытался разбудить его.

Он сразу узнал этого человека. Это был капитан Арима из оперативного отдела штаба флота. Хасэгава знал его как сторонника мирного соглашения. Он также знал, что Арима занимал важный пост на флоте, и потому он не мог открыто говорить о своих взглядах. Последние остатки сна, еще владевшего редактором, сразу же улетучились, как только Арима сел и спокойно произнес: «Наши наблюдатели перехватили пропагандистскую радиопередачу, которая велась из-за границы этим утром. Было сказано, что Япония приняла потсдамские условия».

Арима рассеянно оглянул все мрачное помещение, а затем посмотрел Хасэгаве прямо в глаза. «В передаче упомянули о Домэй как об источнике информации».

У Хасэгавы похолодело внутри, он ожидал самого худшего.

«Конечно, — улыбнулся Арима, тщательно наблюдая за выражением лица редактора, — я сам не верю пропагандистским передачам, но ради того, чтобы окончательно удостовериться, правда ли это, я согласился прийти и задать вам лично вопрос, верно ли, что Домэй отправил подобную информацию».

В этот момент Хасэгава понял, кто он есть на самом деле. У него не хватило духу сказать, что это он послал такое сообщение; он отнюдь не был храбрецом. Осторожность диктовала ему другой ответ. «Будьте добры, спросите Сакомидзу и Мацумото об этом, — ответил он. — Я ничего не могу сказать».

Капитан задумчиво посмотрел на него и встал. «Понятно, — сказал он. — Ну что же, мы поговорим с ними». Он надел фуражку и быстро вышел, направившись к своей штабной машине.

Полный нехороших предчувствий, редактор готов был держать пари, что на флоте, должно быть, горячо спорили, прежде чем отправить для разговора с ним человека, занимавшего такой высокий пост, как Арима. Обычно для выяснения вопроса было достаточно звонка одного из начальников отделов в информационном бюро флота. Теперь Хасэгава ожидал подобного визита представителя армии. И он не мог себе представить, что предпримут военные, когда секретарь кабинета или замминистра иностранных дел подтвердят, что послание было отправлено из Домэй.

Генерал Ёсидзуми, бывший также известным политическим деятелем, не стал беспокоить Хасэгаву. Ему доложили о передачах британской, индийской и американской радиостанций, и он знал, к кому надо идти. Он отправился прямо к Сакомидзу и Мацумото. И его протест выразился в гневных тирадах, обращенных непосредственно к ним. Почему они позволили себе отправить такое сообщение? Миллионы японцев все еще сражаются на фронтах. Эта новость из Домэй обезоружит их. Необходимо было прежде закончить войну, а уже потом отправлять подобную информацию. Как вы могли позволить себе такие безответственные действия? Он продолжал метать громы и молнии.

Ответ Мацумото был неопровержимым: «Почему вы возражаете против публикации информации, которую одобрил лично его величество? Вы оспариваете решение императора закончить войну? Война закончится тем скорее, чем раньше об императорском решении узнают союзные державы. Мы только передали то, что уже было одобрено правительством и послано союзникам через нейтральные страны».

Получив отпор официального лица министерства иностранных дел, Ёсидзуми обратил свой гнев на Сакомидзу.

Но у секретаря был уже готов ответ: «Если у вас имеется жалоба на наши действия, пожалуйста, попросите вашего представителя, военного министра, передать дело на рассмотрение правительства во время его очередного заседания».

Так ничего и не добившись, Ёсидзуми направился в Генштаб, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Он не стал обращаться с официальной жалобой к военному министру, и Анами так и не представил вопрос на рассмотрение Кабинета министров.

Хасэгава узнал о действиях Мацумото и Сакомидзу в свою защиту; теперь он мог вздохнуть с облегчением, но лишь на время.

В то ясное летнее утро генерал Анами вышел в сад своей официальной резиденции, чтобы поупражняться в стрельбе из лука. Военный министр отложил в сторону колчан со стрелами и натянул тетиву. Обращение с прекрасным семифутовым луком требовало от стрелка не только самообладания, но и сильных мускулов. Все свидетельствовало о том, что Анами находился в прекрасной физической форме.

Генерал Анами был главой ведомства, которое не смогло выполнить свою миссию и было раздираемо внутренними противоречиями. Советские самолеты и танки начали на равнинах Маньчжурии настоящую охоту на его солдат. Его пилоты беспомощно наблюдали за тем, как самолеты В-29, господствуя в воздухе над полем боя, накрывали разрушительным огнем позиции японских войск. Самолеты противника, взлетавшие с авианосцев, быстро обнаруживали японские самолеты и сбивали их. Войска генерала отступали на всех фронтах от Бирмы до Китая. В Японии его обреченная на поражение армия строила линии обороны в последней отчаянной попытке отразить возможное вторжение врага. И в то время как готовые к самым крайним мерам «молодые тигры» призывали Анами стать во главе страны и сражаться насмерть, император и правительство решили капитулировать.

Положив точно все стрелы в цель, Анами тщательно собрал их снова в колчан и пошел к дому. Там он надел мундир и вместе с полковником Хаяси поехал в свой офис в военном министерстве.

«Меня все больше удивляет поведение премьер-министра. Начиная с 9 августа адмирал Судзуки ведет себя крайне подозрительно», — поделился Анами своими мыслями с Хаяси. Позднее, уже в офисе, Анами снова сообщил о своих подозрениях, теперь уже молодым офицерам, в частности Такэсите и Инабе. Все в министерстве говорили об «Инструкции войскам». Несмотря на то что генерал Ёсидзуми упрекал Такэситу за публикацию заявления, военный министр в этот раз не высказал своего мнения, хотя в действительности он был настроен решительно против Потсдамских соглашений.

В это утро Анами обратился к молодым офицерам с такими словами: «У меня такое чувство, словно меня обманули на Императорской конференции. Я полагал, что было необходимо представить оба плана — Того и наш, который содержал несколько добавочных условий. Но был предложен только план Того. Тогда я шепнул генералу Умэдзу: „Возможно, было заранее решено игнорировать наш план. Может быть, нам стоило строить нашу аргументацию не на предложенных условиях, но поставить кардинальный вопрос — принимать ли вообще Потсдамскую декларацию или нет, иначе говоря — продолжать войну или согласиться на мир“».

Надо сказать, Умэдзу не собирался поддерживать Анами. Что касается предложения обсудить план Того, то оно не выдерживало критики. Оба «плана» были распечатаны и вручены участникам конференции. Однако премьер резко прекратил дебаты и передал вопрос на рассмотрение его величеству после того, как «Большая шестерка» и барон Хиранума высказали свое мнение. Действительно, он не представлял солдатский план отдельно, но некоторые его положения были все же рассмотрены. Анами тактично не упомянул об этом.

Умэдзу сказал своему протеже, что приглашение барона Хиранумы на конференцию было делом подозрительным. Военные не были оповещены, что председатель Тайного совета должен был присутствовать на ней; и было незаконным включать его в число участников. Несомненно, предположил он, это было частью заговора. Хирануму пригласили для того, чтобы военные не получили преимущества. Но военные не возражали против участия Хиранумы в конференции, так как знали, что он был противником капитуляции. Старик в течение сорока лет постоянно возглавлял правых и был самоназначенным защитником «национального государства». Однако военные изменили свое мнение, когда он начал говорить. Что же касается законности присутствия Хиранумы, председателя Тайного совета, на конференции, Сакомидзу тщательно исследовал историю вопроса и нашел множество прецедентов для этого.

Тем не менее Анами продолжал внушать свои крамольные мысли молодым офицерам. Не раз он делился своими подозрениями с Такэситой и Инабой: «Мы попались на уловку конспираторов, которые предают страну. Они поддерживают связи с противником через некие секретные каналы».

Такэсита был уверен в собственных силах и полон замыслов. Он выполнял обязанности офицера связи и часто обращался к военному министру с просьбой посоветовать правильное решение и дать необходимые указания. Такэсита имел почти неограниченный доступ к Анами. Полковник Хаяси, секретарь Анами, отмечал, что «Анами делился своими сокровенными мыслями с Такэситой, не ставя меня в известность. Я уверен, что Такэсита говорил своим коллегам о различных соображениях военного министра… Хотя я и не знаю, о чем именно говорил Такэсита, но я видел, что его слова производят глубокое впечатление на молодых офицеров, вследствие чего военный министр начинал опасаться, что он может стать вторым Сайго».

Позерство и вызывающее поведение молодых офицеров были частью их фанатизма, вкорененного в них их военным образованием и воинской подготовкой. Они ощущали себя воинами, воспитанными на самурайском кодексе чести бусидо.

На протяжении семи столетий самураи, японские воины, были потомственным сословием, имевшим право владеть оружием и обязанным защищать своих сюзеренов. В феодальные времена они гордо носили двуручные мечи как знак их власти и высокого общественного положения.

Несмотря на то что они, принося присягу своему даймё и обещая вести спартанский образ жизни, быть верными долгу и сражаться за интересы господина до смерти, на деле нередко жили в комфорте, если не сказать в роскоши, не особенно утруждая себя при выполнении своих обязанностей и стараясь выжить при любых обстоятельствах. Их преданность высокому понятию «чести» была зачастую болезненной навязчивой идеей. Обладая беспокойным и непостоянным нравом, большинство из них не работали (это считалось ниже их достоинства) и не хотели заниматься повседневными делами. Поэтому они избегали любых мирских занятий, связанных с деньгами и торговлей, и общения с простым народом, крестьянами и купцами.

Самураи были правящим классом, и они правили при помощи меча. Они нисколько не колебались, если нужно было раскроить череп любому простолюдину, который не понравился им. Возможно, такой человек с недостаточным рвением пал ниц при поклоне. Один из великих правителей Японии издал указ о том, что «простолюдины, которые ведут себя неподобающе по отношению к самураю или не выказывают достаточного уважения к своему господину, могут быть казнены прямо на месте». Простым людям было неоткуда ждать помощи.

Упражнения с мечом были далеко не единственным занятием самурая. Со временем все большее число самураев начали развивать свои административные способности, необходимые для управления поместьями своих сеньоров. В мирные времена они проводили дни, занимаясь фехтованием на мечах и стрельбой из лука, но не только. Они играли в го, проводили соревнования в поэзии и в каллиграфии; принимали участие в чайных церемониях. Одни самураи становились художниками, другие занимались сочинением стихов. Но большинство шло в разбойники, которые выполняли все прихоти своих господ, от которых они полностью зависели.

В течение семи столетий общество почитало самураев, которые считались носителями высочайших идеалов национальной жизни. Многие из них нашли отражение в классическом сказании «Сорок семь ронинов». Основанное на реальных событиях, оно повествует о провинциальном даймё, которого оклеветали при дворе. Разгневанный нанесенным ему публичным оскорблением, он поднял меч на своего обидчика. Хотя он и ранил его в голову, ему не дали убить его, но принудили совершить сэппуку, церемониальное самоубийство, за то, что он посмел обнажить свой меч в стенах Императорского дворца.

Со смертью сюзерена самурай терял своего покровителя и становился ронином. В нашей истории сорок семь ронинов, готовые на унижения и жертвы, решили отомстить за своего господина. Они скрываются два года и готовят отмщение. Ради того, чтобы добыть деньги для дела, один ронин отдает свою дочь в проститутки. Второй, ради финансирования намеченного плана, продает свою жену. Третий подставляет свою сестру в качестве объекта мести как наложницу; четвертый убивает своего тестя. В то время как остальные ронины предаются беспробудному пьянству и распутному образу жизни. В итоге одному из ронинов удается убить даймё, который поступил подло с его господином, и на его могилу он кладет голову убитого, а все сорок семь ронинов, его соратники, совершают ритуальное самоубийство. Таковы были в прошлом нравы и обычаи самураев.

Но в 1873 году во время Реставрации Мэйдзи с традициями самураев было покончено и была введена обязательная военная подготовка на западный манер. Император Мэйдзи провозгласил: «Заря свободы поднимается над страной. С доставшимся нам от прошлого различием между солдатом и крестьянином будет покончено». Появление новой демократической армии, в которой сын крестьянина, принца и самурая служили бок о бок, было революционным событием. Эта армия получила поддержку народа, и о самураях уже не вспоминали.

Быть солдатом означало стать членом привилегированной социальной группы. Быть офицером — войти в элиту. А стать военным министром или сотрудником императорского Генерального штаба — это значило войти в суперэлиту. Существовали другие ключевые посты в высшем командовании армии, однако самыми важными были должности в Генштабе.

Верность самурая своему даймё в эпоху Мэйдзи трансформировалась в преданное служение божественному императору и выполнение всех его желаний. От солдата требовалось сохранять верность императору, а мнение армейского офицера было для него равносильно мнению императора. Высочайшим призванием солдата было умереть за императора, и такие солдаты становились святыми, хранителями нации, и им поклонялись в храме героев Ясукуни в Токио.

Японский солдат вел спартанский образ жизни. Во время Второй мировой войны его продовольственный паек обеспечивал только минимальные жизненные потребности. Рядовой получал в месяц 1 доллар 26 центов. Для сравнения — генералу платили 126 долларов 50 центов в месяц. Привычка солдата к экономии способствовала также воспитанию у него пуританского духа, в нем укоренялась вера в свое моральное превосходство.

Что же касается офицеров, то они проходили свою начальную военную подготовку в военных училищах в возрасте 13–14 лет. Те, которые обучались в Сикван гакко — японский аналог американской Военной академии в Вест-Пойнте, — изучали обычные военные предметы. Из учебной программы были исключены следующие предметы: политическая экономия, сравнительная политология, международное право и международные отношения. Упор делался на воспитание у офицеров духа самоотверженности, преданности долгу и верности императору.

Предполагалось, что в императорской армии офицеры будут иметь братские отношения с рядовыми, а старшие офицеры — со своими подчиненными. Такие отношения должны были стать заменой семейных связей. Поощрялись совместные выпивки офицеров во внеслужебное время. Устраивались также вечеринки с гейшами и сакэ. Офицеры получали призы за свою способность много выпить и не опьянеть.

Но у современных самураев, то есть офицеров, будущее было туманным. Ежегодно в военную академию принимали 800 человек. Семь офицеров из восьми могли выйти в отставку после 30 лет службы в звании майора или полковника с пенсией около 50 долларов в месяц. Все считали такую пенсию крайне несправедливой. Военные рисковали своей жизнью на службе императору, а уйдя в отставку, едва сводили концы с концами. Их ровесники, которые пошли в бизнес, стали богатыми, наслаждались всеми благами жизни. Те, кто занялся политикой, смогли пробиться наверх. Придя к власти, они получили назначения на престижные посты в правительстве и были удостоены почестей от императора. Офицеры были убеждены, что они заслуживают большего.

Стремясь улучшить свое материальное положение, они все больше втягивались в политику. Военные становились членами общественных организаций, которые уже насчитывались сотнями. В большинстве своем они были реакционными и ультранационалистическими. И каждая из них считала, что именно она имеет истинное представление о национальном величии. Но все они были малочисленными и большей частью однодневками. Но все же имелись дюжины две организаций, которые насчитывали в своих рядах тысячи человек и имели определенное влияние. Названия их были поэтическими: «Общество цветущей сакуры», «Особняк пурпурного облака», «Общество белого волка», «Общество черного дракона». Однако намерения их были далеко не вегетарианские. Начиная с 1930 года их члены начали активно участвовать в политической жизни страны. Ради достижения своих целей они пускали в ход все свои связи, а также поставляли оружие для убийства ведущих японских деятелей, на которых пало подозрение в том, что те придерживаются антимилитаристских взглядов.

Все делалось, несомненно, в их представлении, из лучших побуждений. Предпринимаемые военными шаги объяснялись необходимостью провести «Реставрацию Сёва». Призывы военных к единению стали звучать все чаще, когда их коснулись сокращения бюджетных ассигнований, а в армии прошли сокращения личного состава и были подписаны непопулярные договоры. В такие тяжелые времена патриотические сообщества (некоторые из них полностью, другие частично состояли из военных) громогласно заявляли о том, что они требуют покончить с лжесоветниками в окружении императора и добиться того, чтобы божественность императора просияла вновь. Если отказаться от высокопарных выражений, то можно просто сказать, что целью было «избавиться от существующего правительства и всех его главных адептов и установить вместо него военный или провоенный режим». И такие попытки они предпринимали довольно часто. О чем свидетельствуют неоднократные покушения на убийство известных членов правительства и предпринимателей.

Армия была организацией со своей священной миссией. Генерал Садао Араки, непревзойденный оратор, в 1930-х годах был серым кардиналом во многих армейских заговорах. Возглавляя штабной колледж, а затем занимая пост военного министра, он занимался подготовкой молодых офицеров. Через него прошли тысячи восприимчивых к новым идеям молодых людей, которых он учил, к примеру, тому, что «наша прародительница (богиня Солнца) повелела своим наследникам императорам организовывать военные походы против тех, кто никак не желает подчиняться добрым правителям». Он утверждал: «Миссия Японии — прославлять власть императора до пределов четырех морей». Наступил «имперский век», и при конце его император Японии будет править всем миром.

Американский журналист Хью Биас, описывая события Японии 1930-х годов, называет молодых офицеров «активными военными членами партии, которая постоянно находится во власти». Таковыми они, определенно, и были. И было типично для больших японских организаций, будь то военных, правительственных или деловых, что люди среднего звена — менеджеры — отдавали приказы. Именно они составляли планы и оказывали давление на своих руководителей, чтобы те осуществили их на практике. С другой стороны, они понимали, какие планы их руководство не поддержит.

Военачальники опирались на энергичных и предприимчивых армейских офицеров при реализации своих намерений и поручали им составление конкретных планов. Молодые офицеры, имея на руках такой план, начинали требовать его воплощения в жизнь. Это давление снизу чувствовалось в верхних эшелонах армии; там понимали, что, если план не будет принят, профинансирован и выполнен, командованию «будет затруднительно контролировать молодых офицеров». Подобное заявление стало клише в японской политике, иногда оно понималось как неприкрытая угроза.

Молодые офицеры своим поведением напоминали тигров. Они были творением их командиров. Но теперь от этих однажды взлелеянных командованием офицеров необходимо было или избавиться, или попробовать их обуздать каким-либо кардинальным способом, но многие полагали, что добиться этого в настоящее время невозможно.

Теперь, когда горизонты Японии сузились, а конец войны приближался, в среде «молодых тигров» все больше нарастало недовольство. Они видели, как их самые дерзновенные мечтания и великие замыслы становились реальностью на ранних этапах Второй мировой войны. На самом пике военных успехов Япония владела территорией, по площади равной половине территории Соединенных Штатов с населением более 600 миллионов человек. Военные создали обширную империю и не обращали внимания на протесты министерства иностранных дел, постепенно становясь вершителями судеб кабинетов и премьеров. Сообщалось, что они проигнорировали даже мнение императора, когда армия по собственной инициативе захватила в 1931 году Маньчжурию и вызвала Китайский инцидент в 1937 году.

Они видели, как империя и власть уходят из-под их влияния, как они теряют также контроль над правительством. Перед ними замаячило поражение, которого Япония, как государство современное, никогда еще не испытывала. Но хуже всего было появившееся чувство унижения. Молодые офицеры следовали принципу гири и потому не могли принять капитуляцию. Гири — это моральная необходимость, заставляющая человека поступать вопреки собственной выгоде, которая во многом определяет поведение японцев. Это то, что мы называем «сохранить свое лицо». При этом каждый индивид не должен признавать своего поражения.

Следуя заветам гири, молодые офицеры, такие как Такэсита, Инаба, Арао, Хатанака, Ида и Сиидзаки и их товарищи, не могли и подумать о капитуляции. Они воинственно возлагали руки на эфесы своих самурайских мечей и клялись сокрушить русских и всех западных союзников.

«Молодые тигры» были готовы выкрикнуть «Банзай!» и умереть за императора и империю. Они отрицали ту истину, что империя была обречена; они сами были обречены. Их боевой клич должен был бы звучать так: «Банзай! И умри, империя!»

Многие офицеры в Бюро военных дел находились под влиянием профессора Хираидзуми из Токийского императорского университета. Об этом вспоминает полковник Хаяси. «Анами также интересовался историческими концепциями Хираидзуми. Я уверен, что Хираидзуми очень сильно повлиял на армейских офицеров в духовном отношении. Он читал курс лекций по японской истории в Военной академии и в колледже Генштаба армии. О чем бы он ни говорил, он всегда возвращался к теме гражданской войны в хронике «Нихон Сёки» и к подобным сочинениям для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что, когда император оказывался в чрезвычайно неблагоприятных обстоятельствах, народ помогал ему восстановить его суверенитет из чувства великого к нему уважения».

Хираидзуми был ученым-специалистом по мифам, возглавлявшим кафедру истории и имевшим многих последователей его экстремистской доктрины. Естественно, он учил о божественности императора и его блестящем наследстве, восходящем к первому императору и легендарному основателю страны Дзимму, правившему в VI веке до н. э. Основным положением его доктрины было утверждение, что Императорский путь был таким же естественным и неизбежным, как восход солнца. Движущую силу японской судьбы, учил он, было невозможно остановить. Когда заблуждавшиеся или злые советники у трона отказывались это понимать, появлялась необходимость убрать их, с тем чтобы яд их сомнений не отравил императора.

Однако сам император, как глава императорского дома и вершитель исторической судьбы японцев, мог, в чрезвычайных обстоятельствах, оказаться неспособным возглавить нацию и направить ее на верный путь (разве император Ёсихито, отец Хирохито, не был таким правителем?). В таких случаях требовалось принятие чрезвычайных мер. Например, самого императора было необходимо защитить ради его же блага, ради спасения страны и ее будущего. Хираидзуми ставил вне закона любого, кто направлял меч против императора и призывал к оружию только в случае защиты императора. Профессор считал события 26 февраля 1936 года направленными против императора, и тем самым они были незаконны. Хотя заговорщики заявили, что их намерением было, как сказано в их манифесте, «спасти Отечество, убив всех тех, кто мешал проведению Реставрации Сёва и подрывал престиж императора». Однако не могло быть никаких сомнений, что защищать императора от позора капитуляции значило действовать ради его блага. Таковы были взгляды профессора и активных «молодых тигров».

Близкие к Анами «молодые тигры», находясь под его влиянием, решили действовать. Они собрались в бомбоубежище военного министерства, чтобы обсудить положение и найти «выход из сложившейся ситуации». Темпераментный Такэсита был среди них старшим по званию и потому возглавил заговорщиков. Среди собравшихся были: подполковник Инаба и Киёси Минами — товарищи Такэситы по Военной академии, подполковник Сиидзаки и майор Хатанака — двое подчиненных Такэситы.

«Мы пришли к решению, — рассказывал Такэсита, — что фракцию пацифистов следует отстранить от власти и совершить переворот, чтобы воздействовать на императора и заставить его передумать». Какова была цель переворота? «Изолировать императора от окружавших его советников, сторонников мира, и убедить его отказаться от своего решения и продолжить войну. Мы не считали нужным убивать членов фракции пацифистов. Все, чего мы хотели, — это создание военного правительства с сосредоточением всей политической власти в руках военного министра».

Таковы были их намерения. Полковник и его сторонники хотели повернуть часы истории вспять и вернуться к ситуации до 1867 года, когда военный правитель сёгун контролировал страну, а императора, словно какую-то неудобную, но необходимую вещь, изолировав от мира, содержали в душной и изнеженной атмосфере дворца в древней столице Киото. Новым сёгуном, конечно, должен был стать Анами, а «молодые тигры», его ближайшие помощники, помогли бы ему повести страну к окончательной битве и длительной партизанской войне, которая за ней последует.

«Мы не верили, что весь японский народ погибнет в последнем сражении. Даже если решающая битва состоится в пределах страны, а императорская армия будет вынуждена уйти в горы, японцы в столкновении с врагом понесут небольшие потери. Несмотря на постоянные победы японских войск в Китайском инциденте 1937 года, общие потери китайцев были невелики. Почти все стратегически важные позиции в Китае были заняты японцами, но Национальное правительство Чунцина в Сычуани не было распущено. В случае если вся японская раса будет искоренена, ее решимость сохранить национальное государство навсегда войдет в исторические анналы. Но народ, который пожертвовал своей свободой, предпочтя ей физическое выживание, никогда не поднимется вновь как единая нация».

Вне Бюро военных дел были только три конспиратора — полковники Минами, Хосода и Хара. Последние двое были членами Генерального штаба. Заговорщики решили, что не будут контактировать с другими отделами министерства. «Не планировали мы установить связь, — рассказывает Такэсита, — и с такими людьми, как генеральный инспектор армейских учебных заведений, хотя молодые участники заговора установили контакты по своей инициативе со своими самыми близкими друзьями».

Прежде всего, заговорщики считали, что переворот не должен оставаться локальным выступлением. «Мы хотели, чтобы нас поддержали все армейские подразделения, все гарнизоны, даже расположенные в отдаленных районах страны. Мы намеревались избежать такой ситуации, когда отдельные части здесь и там выступили бы против нас. Первейшим условием было добиться одобрения наших действий военным министром и начальником Генштаба. Прежде чем выступить, мы должны были также получить согласие командующих 12-й территориальной армии [более известной как Армия Восточного округа, которая отвечала за оборону Токио] и 1-й дивизии Императорской гвардии [2-я Императорская дивизия сражалась за пределами страны, а 3-я была приписана 12-й армии]».

Как можно было добиться этого? У Анами и его соратников имелся простой способ, и он был полностью законным. «Мы решили использовать чрезвычайное право военного министра использовать войска для поддержания законности и порядка. Мы полагались в основном на 12-ю армию, но решили также прибегнуть к помощи дивизии императорских гвардейцев, так как речь шла и об Императорском дворце».

Такэсита и его коллеги с энтузиазмом приступили к составлению вполне надежного плана. Несомненно, участие самого полковника в заговоре придавало ему больше веса и энергии в сравнении с другими попытками, ведь Такэситу связывали родственные узы с военным министром.

В то время как Такэсита продолжал вести тайную подготовку к тому, чтобы заставить императора отказаться от решения о капитуляции, Анами беседовал наедине с Хирохито, знакомя его с положением на фронтах. Его величество, как и его подданные, уже прочитал утром воззвание Анами к войскам, и он был поражен его мрачным восприятием развертывавшихся событий. Конечно, оно полностью противоречило его решению заключить мир. Император вызвал своего главного адъютанта генерала Хасунуму и повелел выяснить все подробности принятия воззвания и доложить затем ему.

Мы не знаем, о чем был разговор между Хирохито и его бывшим адъютантом, в настоящее время военным министром и верноподданным генералом Корэтикой Анами. Несмотря на его решительное неприятие решения Императорской конференции и Потсдамской декларации, Анами вполне мог и не затронуть эти важные темы. Не можем мы быть уверенными и в том, что он пытался склонить императора изменить свое решение, как бы он ни желал этого. Нам хорошо известно только, что он представил его величеству сухие военные сводки, которые сопровождали заявления о преданности воинскому долгу окруженных японских частей в Маньчжурии, Китае и на островах Тихого океана. Все было изложено очень корректно и очень официально. Но каково было реальное положение дел?

Из окна своего дома на склоне холма Акасака маркиз Кидо наблюдал за тем, как восходило яркое солнце теплого летнего дня; и он записал в свой дневник: «Суббота; прекрасная погода».

Это была, безусловно, суббота; солнце, бесспорно, начинало медленно припекать, подымаясь в легкой дымке над Японией. Было уже 25 градусов, и становилось все жарче. Кидо чувствовал себя прекрасно. Он был в наилучшей форме после одержанной на Императорской конференции победы; он поверил в скорое наступление мира. Сегодня, как и вчера, он продолжит прилагать все силы по дальнейшей поддержке императорского решения.

Кидо остановился ненадолго на кладбище Сомэй. Стоя у могилы своего отца, он размышлял о величии своего деда, одной из ключевых фигур в Реставрации Мэйдзи. Затем он поспешил во дворец. Его ожидало множество дел, он должен был принять лидеров фракций, которые, как и другие влиятельные люди, получили неопровержимые доказательства окончательного решения его величества о капитуляции.

После краткой аудиенции у Хирохито в 9:55 утра в императорской библиотеке маркиз начал принимать телефонные звонки и проводить деловые встречи. В 11 часов ему позвонил министр иностранных дел Того и рассказал о реакции мировых столиц на новость о мирном предложении Японии. Посреди всеобщего ликования Япония оставалась черной точкой на глобусе, в которой воззвание Анами было анахроничным призывом вернуться в каменный век.

Однако, как сообщил Того Кидо, официального ответа от союзников еще не поступило. Кидо обратился с настоятельной просьбой к министру продолжить усилия по сплачиванию политических лидеров в деле поддержки решения о мире и попросил также обратиться к принцам крови сегодня же.

В полдень премьер Судзуки посетил Кидо, однако никаких важных новостей он не получил. Хранитель печати ободрил его и отпустил.

Затем зашел Симомура, начальник Информационного бюро. Он детально информировал Кидо о своей работе, о заявлениях Анами, опубликованных в утренних газетах. Это лишний раз убедило Кидо в том, что требуются решительные и быстрые действия для нейтрализации всяких возможных выступлений противников мира, когда придет час капитуляции.

Вторая атомная бомбардировка, теперь уже Нагасаки, и русское наступление придали, как писал Кидо, «мощный стимул дальнейшему развитию противостояния между группами политиков, поддерживавших мирные инициативы, и их противников. Внимательно изучая ситуацию, я предвидел возможные трудности и был убежден, что только радиообращение императора сможет их преодолеть». Симомура и Кидо несколько раз обсуждали подобное личное обращение императора к своему народу. По их мнению, это было бы самым эффективным средством; эта речь могла убедить всех сомневающихся.

В распоряжении Симомуры была Японская радиовещательная корпорация — Эн-эйч-кей (NHK), а также газеты и журналы. Он был готов подобрать специальную команду для подготовки такой радиопередачи. Ради обеспечения максимальной безопасности императора и для его удобства намечалось записать послание в покоях дворца. Кидо должен был отдать соответствующие распоряжения.

Кидо имел разговор с императором и лишь затем огласил для всех тему передачи. Хирохито обещал на Императорской конференции участвовать в передаче, если появится такая необходимость. Кидо сказал, что необходимость появилась, и император дал искреннее согласие.

Они принялись обсуждать технику записи и саму передачу. Был обговорен контент послания, Кидо предложил отдельные необходимые для лучшего понимания слова и фразы. Он рекомендовал, чтобы в послании была подчеркнута мысль, что национальное государство продолжит свое существование, сохранится императорская система правления. Это утверждение убедит сомневающихся и успокоит экстремистов.

Заявление о прекращении войны, которое люди услышат от самого императора, Высшего божества, убедит весь народ. Армия не сможет заявить, что император, которому внимали миллионы его подданных, был введен в заблуждение «лживыми советниками» и узурпаторами властных полномочий правительства. Вот теперь голос Священного журавля долетит до японцев. В жизни японского народа на протяжении веков невидимый император считался всегда присутствовавшим в его словах, которые были подобны крику высоко летящей птицы, прятавшейся в тучах, были «Голосом Священного журавля».

В особняке принца Такамацу, второго брата Хирохито, принцы крови собрались в час дня. Министр иностранных дел Того обрисовал текущую ситуацию и ответил на вопросы. Такамацу, капитан флота, всегда был сторонником мира; Микаса, третий брат императора, был армейским офицером; а Канин занимал пост начальника штаба армии до войны. Хигасикуни, дядю императрицы, постоянно прочили в премьеры, особую поддержку в этом он имел у военных. Было жизненно необходимо, чтобы все эти люди познакомились с фактическим положением дел и поддержали усилия Хирохито в этот критический момент.

После двухчасового общения Того мог сказать, что принцы прекрасно разобрались в ситуации.

У Кидо было множество дел. Он обсудил детали радиопередачи с министром двора Исиватой. Вызвал генерала Хасунуму, главного адъютанта, и разъяснил ему подробности плана. Встретился с Матимурой, начальником полиции Токио, который доложил о положении в столице. Когда министр внутренних дел Абэ заявил, что он сомневается в возможности поддерживать порядок в столице, если будет объявлено о капитуляции, Матимура попытался ему доказать, что любые случаи насилия исключены. Начальником токийской полиции его назначил Судзуки, который доверял ему. Серьезно рассматривался вопрос о замене Абэ. Только опасение, что такие действия могут вызвать ответную реакцию военных, спасло министра от отставки.

Теперь шеф полиции призывал Кидо поскорее завершить дело. Он доложил, что на улицах распространялись листовки, обличавшие Кидо, Сакомидзу и Судзуки и призывавшие к смерти «предателей». «До сих пор, — объяснял Матимура, — подрывные элементы не могли организовать взаимодействия. Но в любом случае следует торопиться».

Вернувшись в офис Домэй около 4 часов пополудни, Хасэгава получил телеграмму от корреспондента агентства в Нанкине. В ней сообщалось, что представитель кэмпэйтай вызвал его для разговора и допросил с пристрастием. Передало ли агентство Домэй сообщение о принятии условий Потсдама? Да или нет? Человек из Нанкина (а позже так сделали корреспонденты Домэй во всех крупных городах за границей) запросил Хасэгаву, было ли отправлено подобное сообщение.

Хасэгава прочитал телеграмму, скатал ее в маленький шарик и выбросил в мусорную корзину. Так он поступил и с другими телеграммами.

В 6 часов вечера премьер-министр Судзуки снова заехал к Кидо. Он сообщил, что до сих пор не поступило ответа от союзников, что вражеские бомбардировщики так и не поднялись в воздух, видимо выполняя приказ Трумэна, и множатся тревожные слухи об армейских протестах. Сообщив всю эту информацию, старый морской волк поехал домой.

Только к 8 часам вечера наконец-то заработал бюрократический механизм, и Хасэгаве позвонили из Информационного бюро, требуя немедленно приехать. Охваченный тревожными чувствами, он, оставив вместо себя своего помощника, сел на разбитый велосипед и поехал в офис бюро.

Убежденнный в том, что с его карьерой редактора иностранного отдела покончено и ему грозит арест, хотя бы в связи с тем, что он не отослал воззвание Анами, Хасэгава медленно открыл дверь учреждения. Достаточно было одного взгляда, и редактор не мог сдержать широкой улыбки. Человек, сидевший за столом, был его товарищем по колледжу. В Японии школьные связи столь же сильны, как и родство по крови. Его бывший старший сокурсник был очень вежлив. Он объяснил, что в глубине души, если рассуждать рационально, он согласен с поступком Хасэгавы, с его решением отправить японскую ноту иностранным государствам. Однако это сильно разгневало армию. Хасэгава не собирался скрывать правду и подробно рассказал о своем поступке. Его друг откровенно сказал, что подробный отчет об этом будет отправлен по инстанции и что для Хасэгавы, по-видимому, это не будет иметь последствий. Но обещать он ничего не мог. Решение по этому вопросу относилось к компетенции его начальства.

Хасэгава сел на свой велосипед и поехал в парк Хибия, молясь про себя о том, чтобы ответ от союзников пришел как можно быстрее, до того, как военные используют свой шанс снять с него скальп. Ему предстояло ждать еще четыре часа.

В то время как редактор Домэй ехал в свой офис, подполковник Такэсита входил в официальную резиденцию военного министра. Анами заканчивал свой обед. Такэсита пришел извиниться за публикацию в газете и за свое участие в этом. Для полковника это было неприятным, но пустяковым делом.

Анами развеял все опасения Такэситы. «Все в порядке. Не беспокойся об этом. Симомура задал мне вопрос на заседании кабинета о заявлении, и я объяснил, что дал согласие на это». Более серьезной, однако, была следующая реплика военного министра: «Император упрекнул меня в моем поступке. Он спросил: „Разве это не противоречит политике правительства?“ Но я объяснил: „Долг армии — противостоять врагу до конца, поэтому я и отдал дополнительные инструкции войскам“». Военный министр успокоил своего шурина, что теперь нет никаких проблем. Таким своим отношением он давал возможность думать, что он был заодно с заговорщиками и его симпатия была на их стороне.

В Главном штабе высшее военное руководство было обеспокоено тем, что японские солдаты на Тихоокеанском театре военных действий могут отказаться сложить оружие, даже если они получат приказ. По словам генерал-лейтенанта Кавабэ, заместителя начштаба, там сомневались, поймут ли японские войска истинные причины капитуляции.

Ведь они были отрезаны от Японии; они получали только прошедшие цензуру сообщения прессы о событиях на родине, а в них было мало правдивой информации, прежде всего о тяжелейшем положении Японии и больших разрушениях. Войска на заморской территории имели еще достаточно вооружений и боеприпасов. Они были одеты и обуты и были готовы вести войну на истощение или партизанскую войну еще какое-то время. Они не имели ни малейшего понятия, что их семьи голодают и потеряли в результате бомбардировок свои дома.

Генерал Кавабэ полагал, что сложнее всего будет контролировать Китайскую экспедиционную армию. Генеральный штаб видел, что ни одному району Китая не угрожает военная опасность и ни один район не может быть сдан противнику. В действительности Китайская экспедиционная армия чувствовала себя победительницей. Командный состав армии был уверен в том, что они могут осуществлять самостоятельные операции в Китае. Даже в условиях, когда им противостоят многочисленные части, вооруженные американцами, когда авиация противника наносит удары по автомобильным и железным дорогам и телефонным коммуникациям. И тот факт, что они теперь не смогут рассчитывать на дальнейшие поставки вооружений из Японии, казалось, не повлиял на их моральный дух. Командование Китайской экспедиционной армии считало, что они смогли бы перебросить войска из Центрального и Южного Китая на маньчжурский фронт теперь, когда Россия начала наступление.

Кавабэ заметил: «Принимая во внимание, что возрастание активности американской авиации может стать в ближайшем будущем прелюдией к американскому десанту в Центральном Китае, все же общий настрой в китайской армии таков, что ее воины будут довольны, даже если удастся отвлечь всего одного американского солдата или один американский самолет от островной части Японии. Именно вследствие высокого боевого духа войск мы опасаемся, что, когда будет принят императорский указ о прекращении боевых действий, отдельные подразделения Китайской экспедиционной армии могут проявить неповиновение; и это обернется таким позором, что о нем будут долго помнить».

Утром 11 августа были получены доказательства, что анализ обстановки был на удивление верным. По телеграфу пришло сообщение от генерала Окамуры, командующего Китайской экспедиционной армией, военному министру и начальнику штаба. Он высказался за продолжение сопротивления. Окамура перехватил иностранное радиосообщение о капитуляции Японии и высказал мнение, что стране грозит государственный переворот. Он призвал Анами и Умэдзу продолжать борьбу. Безусловная капитуляция страны перед Китаем и вражескими иностранными державами, как утверждал Окамура, была немыслима, и она «привела бы страну, завещанную нами предками, к полному краху». Окамура был уверен, что центральные власти примут «надлежащие меры». Генеральный штаб распространил инструкции в полевых армиях по пресечению агитации и предотвращению беспорядков. Но в Токио брожение в массах и агитация продолжались.

Глава 15. Неприемлемый ответ

В первом часу ночи 13 августа редактора агентства Домэй Саидзи Хасэгаву, заснувшего за своим рабочим столом, разбудил телефонный звонок. Некий сотрудник агентства сообщил, что было перехвачено сообщение радиостанции в Сан-Франциско о том, что государственный секретарь США Джеймс Бирнс только что дал ответ союзников на заявление Японии о принятии Потсдамской декларации, и приводился полный текст ответа Соединенных Штатов.

Хасэгава поручил сотруднику скопировать текст, а сам связался по телефону с правительством, чтобы предупредить о приближении критического момента. Его первый звонок был в министерство иностранных дел. Затем он позвонил Сакомидзу, потом — в штабы армии и флота и доложил о полученном послании.

К Хасэгаве приехало более дюжины работников министерства иностранных дел во главе с Окадзаки, начальником информационного отдела министерства, и с Тосикадзу Касэ включительно, экспертом в английском языке. Министерские работники лихорадочно скопировали ответ, и Касэ вместе с Окадзаки склонились над ним, намереваясь перевести его на японский. Ассошиэйтед Пресс опубликовало такой текст ответа Бирнса:

«Принимая во внимание послание японского правительства, которое принимает условия Потсдамской декларации, но в котором имеется следующее утверждение „Понимая, что вышеозначенная декларация не содержит каких-либо требований, нарушающих прерогативы его величества как суверенного правителя“, — наша позиция такова.

С самого момента капитуляции право императора и японского правительства управлять государством будет передано Верховному главнокомандующему войск союзных держав, который предпримет такие шаги, какие он сочтет необходимыми для претворения в жизнь условий капитуляции.

От императора потребуется официальное засвидетельствование подписи правительства и Императорского Генерального штаба Японии под документом об условиях капитуляции, необходимых для выполнения положений Потсдамской декларации. Императору надлежит отдать приказ всем японским командующим армией, флотом и военно-водушными силами и всем вооруженным силам под их командованием, где бы они ни находились, о прекращении боевых действий и о полном их разоружении.

Сразу же после капитуляции японское правительство переведет всех военнопленных и гражданских интернированных лиц в безопасные места, где их смогут быстро разместить на транспортных средствах союзников.

Окончательное решение о форме правления в Японии в будущем будет, в соответствии с положениями Потсдамской декларации, принято в результате свободного волеизъявления японского народа.

Вооруженные силы союзных держав останутся в Японии до тех пор, пока не будут достигнуты цели, провозглашенные в Потсдамской декларации».

В министерстве иностранных дел читали и перечитывали документ и приходили во все большее замешательство. Они хотели четкого и ясного ответа: «Да, императорская система правления сохраняется». Вместо этого вопрос так и оставался вопросом, а условия капитуляции и оккупации страны могли, без всякого сомнения, привести в ярость военных.

В начале второго ночи Сунити Мацумото разбудил неожиданный телефонный звонок секретаря кабинета. Сакомидзу сообщил ему, что в Домэй приняли ответ союзников. Быстро одевшись, заместитель министра иностранных дел вызвал свой автомобиль и помчался в резиденцию премьера, чтобы переговорить с Сакомидзу.

К тому времени, когда Мацумото приехал, Касэ и репортер из Домэй Адати уже были у Сакомидзу. У всех был мрачный вид. Сакомидзу вручил Мацумото послание, и тот, ознакомившись с его содержанием, тоже помрачнел. Все они пришли к единому мнению, что, вероятно, Японии невозможно будет принять подобные условия. Проанализировав прочитанное, они пришли к заключению, что японская общественность непременно обратит свое внимание на фразу «право управления страной будет передано Верховному главнокомандующему войск союзных держав». Но для дипломатов самой важной частью документа было заявление, что «окончательное решение о форме правления в Японии в будущем будет… принято в результате свободного волеизъявления японского народа». Значило ли это, что появится некая форма республики? Конечно, это не давало никакой гарантии, что императорская система правления сохранится. Приняв во внимание слухи о волнениях в армии и постоянно появлявшиеся неподтвержденные сообщения о зреющих мятежах, попытках убийств ведущих общественных деятелей и государственного переворота и тому подобных вещах, Мацумото и его коллеги решили, что предложенные союзниками условия следует «проглотить не разжевывая». «Давайте „протолкнем“ их принятие в данном изложении», — призвал замминистра.

Мацумото отбыл для совещания с Того. Он взял с собой двух специалистов министерства — Андо, начальника Бюро по политическим вопросам, и Сибусаву, начальника Бюро по вопросам договоров. Дом Того располагался в токийском районе Адзабу. Около 5:30 утра Мацумото вручал министру, одетому в кимоно, текст агентства Ассошиэйтед Пресс.

Того молча прочитал все послание. Затем он указал пальцем на параграф, касавшийся формы будущего правления.

«Это ключевое условие, которое труднее всего принять», — произнес он. Мацумото, уже сев в машину, обсудил этот вопрос с Андо и Сибусавой. «Было бы наилучшим выходом не упоминать вам вообще об этом пункте», — посоветовал им замминистра. По его мнению, с которым согласился Того, оптимальнее всего было бы начать обсуждение с вопроса о временной «передаче» правления.

Вернувшись в Домэй, капитан Арима намеревался взять копию ноты Бирнса. Арима попросил перевести ее на японский, объяснив это тем, что военные моряки плохо понимают иностранные языки.

Хотя Хасэгава усомнился в этом, он все же не стал спорить, а вызвал свою секретаршу и продиктовал для нее слово в слово весь перевод. В первом параграфе он использовал японский иероглиф, означавший «подчиняться кому-либо». Когда секретарша отпечатала текст, Арима взял копию с собой для Генерального штаба военно-морского флота, а представитель армии передал вторую копию в свой Генштаб. Хасэгава послал с курьером копию Сакомидзу.

Когда Сакомидзу получил перевод Хасэгавы, он был просто потрясен. Он немедленно заявил свой протест, так как Хасэгава использовал при переводе слишком резкие японские выражения, которые, несомненно, могли настроить военных против этой ноты. Он попросил редактора смягчить отдельные фразы и исправить его перевод.

Эксперты министерства иностранных дел напрягали свои мозговые извилины, лихорадочно копаясь в англояпонских словарях в поисках более подходящих и приемлемых выражений и оборотов речи. В результате длительной дискуссии они приняли такой вариант: «Император… будет ограничен в своем правлении приказами Верховного главнокомандующего союзных войск». Это стало официальной версией ноты Бирнса, принятой министерством иностранных дел Японии.

В штаб-квартире армии в Итигая генерал Умэдзу, начальник штаба, и подчиненные ему офицеры собрались в 8:20 утра для рассмотрения ответа союзников и пришли к выводу, что выдвинутые ими условия были абсолютно неприемлемыми.

Столкнувшись с яростной оппозицией, начальники штабов армии и флота были вынуждены просить аудиенцию у его величества. В небольшой комнате, рядом с библиотекой, Хирохито встретился с Умэдзу и Тоёдой. Присутствовал также генерал Хасунума.

Генерал Умэдзу, как старший по возрасту и ветеран армии, начал говорить первым в торжественном тоне; он представил подробный разбор ноты союзников. Затем он рассказал Хирохито о горестных последствиях ее принятия. Его убедительная речь была способна потрясти даже медного идола и превратить его в груду металла.

Несомненно, оставалась одна альтернатива: отвергнуть наглые требования и продолжать сражаться до последнего. С великой радостью солдаты умрут за своего императора и свою страну. Принять подобные условия мира означало оставить без поддержки экспедиционные корпуса на Тихом океане и не только подвергнуть страну опасности иностранного вторжения, но и обречь ее на разрушение. Миллионы солдат и моряков могут погибнуть, защищая последний рубеж страны. Однако иного выхода не было. Принять условия союзников было невозможно.

Генерал Хасунума, который по традиции всегда присутствовал на встречах представителей армии с императором, в течение многих лет имел возможность наблюдать поведение армейских лидеров в подобной обстановке. Более того, многих из них он знал лично. Наблюдая за Умэдзу и Тоёдой, внимательно слушая их речи, Хасунума почувствовал всю фальшь их заявлений.

«Оба начальника штабов, — заметил он, — давали свои советы, казалось, неохотно; как будто их вынудили к этому их подчиненные». Выводы Хасунумы подтверждались также тем фактом, что утром ему позвонили из Генштаба и предложили обсудить «неудовлетворительный» ответ союзников.

Хирохито внимательно выслушал мрачные прогнозы начальников штабов, но не поддался отчаянию и панике. Надо признать, он прочувствовал обращенный к нему искренний призыв двух своих воинов-ветеранов и сказал так: «Мы еще не получили ни одного официального ответа от союзников. Как только он придет, мы обязательно подробно рассмотрим его. Возможно, нам следует еще раз рассмотреть те положения документа, которые вызывают наибольшие сомнения». По выражению лица императора Хасунума понял, что Хирохито рассматривал обращение генерала и адмирала только как необходимую формальность; они всего лишь выражали мнение своих подчиненных.

Умэдзу и Тоёда, получив ответ императора, покинули зал аудиенций. Император в одиночестве, предписываемом дворцовым этикетом, с печалью осознал, что его подданные так и не услышали его, когда 10 августа на конференции он высказался о необходимости немедленно закончить войну.

Собравшись в доме Того, министр вместе с помощниками разрабатывали свою стратегию. Гаймусё следует занять наступательную позицию и настаивать на том, что ответ союзников вполне приемлем. Необходимо ускорить подготовку капитуляции, прежде чем оппозиция сумеет сплотиться, чтобы помешать этому. Мацумото и его коллеги уехали в министерство, оставив Того решать основную задачу.

Внешне непреклонный, как всегда, Того в этот момент позволил себе несколько расслабиться. Перед ним стояла серьезная задача: он должен был повести правительство за собой и принять ответ союзников. В эту минуту Того сожалел, что под рукой у него не было столь любимых им турецких папирос. Одна или две папиросы вполне могли успокоить его в этот ответственный час. Однако его врач запретил ему употребление алкоголя и табака, еще когда Того посетил Москву пять лет назад. Дипломат, благодаря своей стальной воле, немедленно бросил курить, притом что обычная его норма была 60 папирос в день. К алкоголю его отношение не было столь строгим, он позволял себе выпить от случая к случаю. Врач предсказывал, что он мог бы прожить до 90 лет и больше, если бы меньше волновался и проявлял заботу о своем здоровье. Вряд ли он мог бы сказать яснее: «Поменяйте место работы или готовьтесь к скорому концу». Но как можно было не ответить на зов родной страны?

Надев костюм и потрепав своего силихем-терьера по голове, Того с комфортом разместился на просторном заднем сиденье «бьюика». «Едем в кантэй», — приказал он и попытался привести свои мысли в порядок. «Моя задача, — размышлял он, — завоевать расположение военной верхушки, мне необходимо убедить большинство членов правительства, включая премьер-министра, поддержать меня. Если кабинет передумает, то мне настанет конец. И если я буду настаивать на своей точке зрения перед лицом большинства, выступающего за продолжение войны, кабинет будет вынужден подать в отставку. Это, в свою очередь, может означать не только потерю появившейся возможности установления мира, но усилит агитацию против окончания войны и будет означать конец всем надеждам на мир».

Но если он сможет убедить в своем мнении кабинет, то тогда сегодняшний день, подумал он, может стать поворотным пунктом, который завершит кровавую войну.

В резиденции премьер-министра Того увидел, что Судзуки, как обычно, «мерил шагами шканцы» в клубах сигарного дыма. Министр иностранных дел пригласил адмирала к столу и за чашкой зеленого чая подробно разобрал всю ноту Бирнса, пункт за пунктом. Судзуки кивал своей массивной головой на каждое объяснение Того, и он начинал верить, что едва ли не все его советы находят понимание у старика. (Он был слишком оптимистичен, как потом выяснилось.)

Того отправился во дворец, ненадолго заехав к Кидо и обсудив с ним ноту. Затем в 11 часов утра он предстал перед императором. Того заметил, что его волосы немного растрепаны, под глазами выделялись темные круги и лицо было бледно.

Министр специально для Хирохито проанализировал ответ союзников и беспощадно его раскритиковал. Было понятно, что все условия зависели от расположения союзников, от того, насколько они готовы заботиться о безопасности императора и сохранять его власть. Того подчеркнул, что союзники не глупые люди и они не собираются предпринимать что-либо незаконное в отношении императора и его семьи и тем самым вызвать сопротивление японского народа их действиям. Так что это было в их интересах, в целях поддержания мира и порядка, чтобы император мог править и дальше.

В худшем случае, предположил Того, оккупанты будут сохранять императорскую власть до проведения плебисцита. Но в случае проведения свободного демократического референдума народ выскажется за продолжение императорской системы правления. Любой иной выбор противоречит японскому характеру. Того не испытывал никаких опасений по данному поводу и советовал императору доверять своим подданным. Однако, предупредил он, военные могут быть настроены решительно против подобного ответа.

Хирохито проявил дальновидность. Он сказал Того, что считает ответ союзников вполне удовлетворительным и что его следует принять таким, каков он есть. Он дал необходимые инструкции министру, чтобы тот передал их премьеру, и на прощание сказал: «Я понимаю все опасности, стоящие перед нами, но моя первейшая обязанность — незамедлительно закончить войну. Поторопитесь».

Того сел в «бьюик» и вернулся в офис адмирала. Он незаметно от всех проник в его кабинет и сообщил ему, что император желает немедленно принять условия союзников. Судзуки в разных вариантах слышал об этом начиная с 22 июня, когда император публично выразил свое намерение закончить войну. В уме премьера, как всегда, возник вопрос: «Каким образом?»

Неожиданно вошел барон Хиранума. Он изучил ноту (военные любезно предоставили ему копию) с большим вниманием. Обладая завидным умением работать с документами, он тщательно разобрал ее по пунктам и обнаружил ряд недостатков. С точки зрения самоназначенного бдительного защитника национального государства, старый юрист имел претензии к параграфам второму и пятому.

Того ушел готовиться к заседанию кабинета, и два старика продолжили беседу. Опасения Хиранумы по поводу намерений союзников действовали угнетающе на Судзуки.

«Разложим все на простейшие элементы, — объяснял Хиранума. — Япония согласилась принять потсдамские требования при условии, что прерогатива императора управлять страной будет сохранена. Содержит ли ответ Соединенных Штатов такие гарантии? Нет. Это жизненно важный вопрос. В этом мы должны быть полностью уверены, прежде чем дадим окончательный ответ. Министр иностранных дел считает, что нет необходимости получить дополнительное подтверждение этого. А что вы думаете об этом?»

Судзуки, с округлившимися, как у загнанного зверя, глазами, глубоко затянулся сигарой и признал, что согласен с мнением Хиранумы именно по этому пункту. «Это не значит, что ответ союзников не может быть принят в настоящем виде; просто нам следует повторно запросить подтверждения этого пункта, так как это ключевой вопрос».

Ободренный ответом адмирала, Хиранума оставил его в облаке табачного дыма и в состоянии нерешительности, а сам поспешил во дворец, чтобы поработать теперь с лордом-хранителем печати. Кидо смог с трудом выделить ему время для разговора между приемом министра двора Исиватой и другим посетителем. Хранителя печати не удивило мнение Хиранумы, что нота союзников неприемлема. Это была черта его характера, а вот нехарактерным было его выступление на Императорской конференции с поддержкой потсдамских условий.

Информаторы Сакомидзу доносили, что дом Хиранумы был настоящим командным пунктом оппозиции, который каждый день посещали офицеры. Впечатление складывалось такое, будто разворачивалась какая-то военная кампания и для ее координации в доме постоянно находился дежурный офицер. К дому Хиранумы примыкало здание, где была штаб-квартира ультрапатриотического общества, основанного им несколько лет назад. Это был пункт сбора экстремистов, удобная пересадочная станция на пути движения сопротивления возможной в будущем капитуляции. Сакомидзу полагал, что он выглядит как настоящий «штаб сопротивления».

Хиранума был решительно против пункта, что «управление будет передано» Верховному главнокомандующему войск союзных держав, что было покушением на суверенные права императора. Он, безусловно, отвергал пункт, призывавший народ Японии высказаться о форме правления в результате «свободного волеизъявления». В этом пункте натренированный взгляд юриста видел явный намек на тайные планы отменить императорскую систему правления.

Хотя никаких заговоров так и не случилось, пункт пятый был намеренно ориентирован не только на японцев, но и с прицелом на требования союзников и СССР в вопросе окончательного решения о форме будущего правления в Японии. Он отвечал требованиям как тех, кто хотел покончить с императорской системой правления, так и тех, кто желал сохранить ее. Решение оставалось за народом Японии, как обещала Потсдамская декларация.

Время близилось к полудню, когда министр флота Ёнаи узнал о том, что адмирал Тоёда обратился к императору и посоветовал ему отвергнуть ноту Бирнса. Министр приказал вице-адмиралу Дзенсиро Хосине, начальнику Бюро военно-морских дел, немедленно вызвать к нему Тоёду и заместителя начштаба Ониси. Когда Хосина выполнил поручение и вернулся, Ёнаи указал ему на место у стола и приказал: «Вы тоже останетесь здесь как свидетель». Тоёда и Ониси вошли в кабинет. Ёнаи встал из-за стола во весь свой шестифутовый рост, охваченный холодной яростью. «Никогда прежде, — вспоминал Хосина, — я не видел его в таком состоянии, одновременно и сохраняющего достоинство, и полного возмущения».

Отвлечемся на время от нашего повествования и вспомним последнее заседание Высшего совета по руководству войной. Тогда Ониси внезапно появился в зале заседаний, не предупредив заранее ни Тоёду, ни Ёнаи. Не сказав ни слова своим двум начальникам, адмирал Ониси вызвал военного министра из зала. Там, в холле, в присутствии нескольких офицеров и служащих секретариата, Ониси страстно обратился к Анами. «Министр флота слабый человек. От него нет никакого прока, только вы, военные люди, должны строго настаивать на продолжении войны». Он умолял Анами отказаться от условий союзников и заявил ему, что многие офицеры на флоте зависят от его руководства в этом деле.

Анами такими словами характеризовал Ёнаи в кругу своих соратников — «Ёнаи слишком робок», «Министр флота не обладает сильной волей». В основном Анами был согласен с Ониси. Однако он не мог перенести, чтобы в присутствии стольких людей публично обвиняли в нелояльности высшего чина флота. Он сухо поблагодарил Ониси за доверие и вернулся в зал. Конечно, слова Ониси о Ёнаи были переданы вскоре после окончания совещания «белому слону» (это было его прозвище), так что давление у него резко подскочило, он просто вскипел от негодования.

Теперь Ёнаи — глаза его метали молнии — бичевал словесно Тоёду и Ониси. «Ваше поведение, как представителей Генерального штаба флота, ужасно и предосудительно. Если у вас были какие-то мысли на мой счет, почему было не прийти ко мне и сказать об этом лично? Такой наглый поступок — прийти без разрешения на заседание Высшего совета — непростителен».

Затем адмирал Ёнаи обратился к начальнику штаба: «А что за идея посоветовать императору такое непродуманное действие, как отказаться от ноты союзников, даже не поставив меня в известность? Во всех инструкциях, предназначенных для моряков и офицеров, содержалось предупреждение против совершения подобных действий. То, как вы себя повели, несмотря на предупреждение, не заслуживает прощения».

Тоёда продолжал стоять неподвижно. Он ничего не сказал, просто смотрел на Хосину, но его взгляд, казалось, говорил: «Я очень сожалею».

У Ониси покатились по щекам слёзы, и он извинился перед Ёнаи. Министр сел и быстро отпустил всех трех человек.

Атмосфера в Генеральном штабе, рассказывал Хосина, была настолько тяжелой, что некоторое время адмирал проявлял беспокойство, не станут ли фанатичные последователи Ониси угрожать жизни Ёнаи. Но после того, как министр флота поставил на место заместителя начштаба, Хосина успокоился, «хотя бы отчасти», хотя и чувствовал, что назревает что-то нехорошее.

В 2:30 заговорщики, собравшиеся в Бюро военных дел, во главе с полковником Такэситой и его близким другом полковником Инабой решили, что настало время привлечь на свою сторону самого главного участника в планируемом ими заговоре. Они хотели добиться сотрудничества Анами с ними в государственном перевороте. Поэтому целая делегация с Такэситой и Инабой во главе посетила офис военного министра.

Такэсита объясняет:

«Я подумал, что, прежде чем встретиться с Анами, следовало бы поговорить с заместителем министра Вакамацу. Поэтому я отправился в его офис. Я сказал ему, что в сложившихся обстоятельствах придется, по-видимому, задействовать войска для поддержания мира и порядка в стране. Замминистра записал на маленьком клочке бумаги все, что я высказал ему, и отдал записку секретарю Хаяси, приказав передать ее военному министру.

Мои коллеги, которые ожидали в холле, видя, что остается мало надежды добиться своей цели, поспешили войти в кабинет министра. Вместе с ними были Вакамацу, полковник Инаба, полковник Арао, майор Хатанака, полковник Хаяси и подполковник Хиросэ (личный секретарь заместителя министра). Они застали Анами в последний момент, когда он, уже пристегнув свой меч и взяв кепи, был готов отправиться на заседание правительства.

Представив своих товарищей, я изложил министру наши взгляды. Я сказал, что было бы крайне нежелательным заканчивать войну при таком положении дел. И что Армия Восточного округа должна быть приведена в боевую готовность и доукомплектована для поддержания общественного порядка, если того потребуют изменившиеся обстоятельства». Анами реагировал как всегда, сразу принимая решение без рассуждения. «Министр, — продолжает рассказывать Такэсита, — немедленно отдал распоряжение Вакамацу предпринять необходимые меры в соответствие и с нашими рекомендациями».

В этот самый момент полковник Хироо Сато, начальник Отдела подготовки к войне, неожиданно вошел в кабинет. Моментально поняв, что там происходило, он настоятельно попросил офицеров избегать поспешных действий. «Вот почему, — сообщает Такэсита, — Хатанака допустил замечание о людях, „подобных Бадольо“, в японской армии». Реплика непосредственно касалась полковника Сато. Военный министр твердо заявил: «Военные люди должны доверять друг другу». Что произвело соответствующий эффект на присутствующих, среди которых за минуту до того воцарилось замешательство.

«Вслед за этим я почувствовал, как полковник Хиросэ потянул меня за рукав и прошептал: „Скажите министру, что все молодые офицеры доверяют ему и готовы последовать за ним без колебаний“. Я почувствовал себя неловко, но передал эти слова военному министру. Так как Анами торопился уйти, на том встреча и закончилась».

«Несмотря на то что мы так и не поняли подлинное отношение министра к нашим намерениям, мы продолжили тайно наши приготовления», — вспоминает Такэсита.

«Особенно важно было установить связь с дивизией Императорской гвардии. Поэтому в тот же самый день мы попытались выяснить, какое мнение о возможном перевороте имел ее командир генерал-лейтенант Мори, и оказалось, что он был абсолютно против него. Поскольку ему была поручена охрана императора и Императорского дворца, то он, по его заявлению, выполнит свой долг в соответствии с пожеланиями императора, независимо от каких бы то ни было приказов военного министра или начальника штаба. Так как мы уже привлекли на свою сторону полковых командиров дивизии, мы решили, что, когда придет время для переворота, мы организуем вызов Мори в военное министерство и постараемся еще раз убедить его присоединиться к нам. Если же он откажется, то насильно задержим его в министерстве и используем гвардейские части, как и планировали».

Контуры заговора уже намечались, но следовало еще определить его ключевые элементы. Сроки поджимали. Окончательная дата переворота была намечена на полночь 13 августа. Больше всего заговорщиков беспокоило, сумеют ли они вовремя привлечь к своему делу Анами.

В 3 часа дня японское правительство собралось на специальное заседание для рассмотрения содержания ноты союзников. Пришло время для Того продемонстрировать свою власть.

Он был искренен. «Ответ союзников, — признал он, — не такой уж и ободряющий. Япония потребовала соблюдения одного условия — сохранения власти императора. Союзники ответили, что властные полномочия его величества будут ограничены на время оккупации и что власть Верховного главнокомандующего будет направлена на то, чтобы обеспечить соблюдение потсдамских договоренностей. Такой режим будет сохраняться до окончания оккупации. Положение императора остается неизменным в принципе».

Пункты 3, 4 и 6 понятны и приемлемы, сказал Того. Но вот 5-й — «о свободном волеизъявлении народа Японии» — требовал дополнительного рассмотрения.

«Установление формы правления в результате свободного выбора народа было одним из важнейших пунктов Атлантической хартии и Потсдамской декларации. Было особо оговорено, что японцы сами, без вмешательства извне, выберут нужную им форму правления. А кто может сомневаться в том, что японский народ выберет не что иное, как императорскую форму правления?»

Затем министр иностранных дел предупредил, что существует «сильная оппозиция среди некоторых союзников в отношении императорской системы власти в Японии». «Однако, — сказал он, — англо-американские лидеры смогли найти нужную формулировку, о чем свидетельствует нота Бирнса. Если мы сейчас потребуем ее пересмотра, весьма возможно, что это окончится нашим поражением. Союзники могут потребовать ликвидировать Императорский дом в Японии. В таком случае мы окажемся на грани срыва переговоров».

Едва Того закончил свою речь, как поднялся военный министр Анами. Как и ожидалось, критика министра была направлена на слова Бирнса о передаче власти верховному главнокомандующему (это совершенно неприемлемо и компрометирует императора, низводит его величество до положения лакея) и референдуме о будущей форме власти (это отказ в нашей просьбе о непрерывности императорской системы правления). Хотя он был довольно резок в выражениях в отношении этих пунктов, спокойствие Анами и его рациональный подход к теме обсуждения несколько смягчали его острую критику.

Его поддержали два других члена кабинета — министр внутренних дел Абэ и министр юстиции Мацусака. Смысл их речей сводился к такому тезису: если японское национальное государство даровано нам богами, его судьбу не могут решать люди. Сражающиеся солдаты империи не должны быть унижены и принуждены сложить оружие.

Дискуссия постоянно наталкивалась на эти метафизические проблемы и все еще продолжалась, когда Того около 4 часов дня позвонил Мацумото в министерство иностранных дел. «Ситуация складывается хуже некуда, — сообщил он. — Имеется сложная проблема. Все определенно против принятия ноты союзников». По всей видимости, было бы лучше завершить заседание без официального голосования. Возможно, тогда бы ситуация изменилась к лучшему. Мацумото попросил Того приехать в министерство, чтобы они могли спланировать дальнейшие действия. Того согласился и вернулся в дурном настроении в зал заседаний.

Примерно спустя час премьер, видимо в первый раз сумев прочувствовать тональность дебатов, отложил свою сигару и сказал с большим чувством: «Если Японию принудят к разоружению, тогда не остается ничего иного, как продолжать войну! Если мы сложим оружие, то это станет несмываемым позором для японского солдата, и в таких условиях ответ союзников неприемлем».

Подавленный всеми этими дебатами, Того внезапно осознал, что его позицию невозможно удержать. Понимая, что главное теперь помешать голосованию и выиграть время, министр заявил: «Так как официальный ответ союзников мы еще не получили, нам лучше отложить нашу дискуссию до того момента, как мы его получим». Все присутствующие знали, что официальный ответ может прийти в любую минуту, и в тот же вечер он действительно пришел. Судзуки, однако, прервал заседание.

Вне себя от раздражения, Того затащил премьера в его кабинет. Теперь, за закрытыми дверями, он уже не сдерживал себя. «О чем вы вообще думаете?» — спросил он старика, бывшего морского волка. «Я полностью не согласен с вами. Сейчас не время поднимать вопрос о разоружении. Постоянная игра словами при обсуждении вражеского ультиматума — бесполезное дело. Если мы не хотим срыва переговоров, не существует иной альтернативы, как только принять ответ таким, каков он есть. Премьер-министр прекрасно знает, что император хочет закончить войну. Само собой разумеется, что его мнение, как главнокомандующего, должно стоять на первом месте. Но сейчас центральный вопрос касается самого существования императорского дома. — В этом месте Того начал говорить медленнее, подчеркивая каждое слово: — Я предупреждаю вас: если вы и ваш кабинет будете и дальше настаивать на продолжении войны, я буду вынужден доложить о своем противоположном мнении непосредственно императору!» Побледневший от гнева, Того покинул кабинет.

Ни Судзуки, ни Того не хотели подобного развития событий, так как это автоматически привело бы к падению правительства Судзуки. Чтобы предотвратить такую катастрофу, им было необходимо примирить их взгляды. Министр иностранных дел, подавленный случившимся, поехал в свой офис и сразу же вызвал Мацумото. Кратко пересказав своему заместителю, что произошло в правительстве, он произнес: «В такой ситуации моя отставка с поста министра иностранных дел остается для меня единственным выходом».

Потеряв дар речи, Мацумото заявил ему: «Это будет губительно для всех, если вы подадите в отставку. Наступит полнейший хаос. Прошу вас, отдохните в этот вечер. Давайте начнем завтра все дела на свежую голову».

Затем Мацумото с надеждой произнес, рассчитывая на временную отсрочку решения: «Хотя официальный ответ еще не пришел, возможно, он поступит сегодняшним вечером. В таком случае мы проставим завтрашнюю дату получения». Того слушал его невнимательно, однако в итоге согласился и уехал домой.

Мацумото поспешно схватил телефонную трубку и спросил, на месте ли начальник телеграфного отдела министерства Акира Оэ. Замминистра тщательно проинструктировал его, как ему необходимо действовать, если придет официальное послание от союзников через Швецию или Швейцарию. «В любом случае, — предупредил он, — поставьте штамп даты получения — утро завтрашнего дня, 13 августа». Мацумото еще раз повторил свои указания, чтобы быть уверенным, что его поняли.

Тем временем Того сделал остановку у дворца. Понимая, что он вызовет немедленную отставку правительства, если пойдет прямо к Хирохито, Того зашел к Кидо. Хранитель печати записал в своем дневнике: «Время 18:30. Пришел Того и сказал, что премьер-министр согласился с мнением Хиранумы. Того беспокоят будущие перспективы. Я чувствую себя крайне тревожно».

Однако впоследствии он вспоминал: «Зашел Того и удивил меня своим сообщением, что премьер-министр также, несомненно, одобряет мнение Хиранумы. Того сильно тревожится, удастся ли завершить мирные переговоры. Если они сорвутся, то, я думаю, Япония может оказаться в ситуации гораздо худшей, чем если бы она продолжила сражаться до рокового конца. Я чувствую, что я должен сделать все возможное, чтобы заставить правительство добиваться мира. Я отдал распоряжение Мацудайре [секретарь Кидо] позвонить премьеру и попросить его о встрече. Премьер-министр также захотел встретиться со мной и обещал позвонить позже».

Кидо ободрил Того и сказал ему, что император уже принял решение о капитуляции и что он, как хранитель печати, поговорит с премьером Судзуки и сообщит ему об этом факте, чтобы премьер действовал соответствующим образом. Того, все еще подавленный и скептически настроенный, сел в лимузин и поехал домой в Азабу, где его ждал преданный ему и аполитичный терьер.

Вскоре после заседания кабинета редактор агентства Домэй Хасэгава снова был вызван в Касумигасэки. Его пригласил приехать разгневанный министр финансов господин Хиросэ. Редактору было приказано привезти английский оригинал послания Бирнса и его перевод.

Редактор сел на свой разбитый велосипед и налег на педали. Вскоре он уже входил в кабинет министра, словно христианин, брошенный в клетку ко львам. Хотя Хасэгава и старался объяснить смысл ноты союзников, но министр был в таком раздраженном состоянии, что он не хотел ничего слышать. «Это направлено против конституции Японии, — сказал он напыщенно. — Если принять эти условия, то это будет означать узурпацию власти императора…»

Хасэгава, пытаясь оспорить его мнение, сказал: «Но мы понесли поражение в этой войне, поэтому мы должны принять эти условия». Это подействовало на министра как красная тряпка на быка, и он заорал еще громче. «Это было, — спокойно замечает Хасэгава, — типично для ментальности и психологии нашего народа. Мы не могли признать, что были действительно разгромлены».

Если один из «своих», человек непосторонний — министр кабинета, не мог видеть этого, как же могли смотреть на это и понимать, что происходит, миллионы других людей, которые верили только тому, что им говорили?

12 августа в 18:40 в телеграфном отделе была получена телеграмма со столь долго ожидавшимся ответом союзников, переданная через Швецию. Согласно полученным указаниям, Оэ отложил телеграмму на время в сторону, пометив ее: 13 августа, 7 часов 10 минут утра. Немедленно вслед за этим пришло радиосообщение от японского посланника в Швеции Суэмасы Окамото. Адресованное министру иностранных дел, оно было передано Мацумото, который заказал копию и сразу же прочел ее.

Окамото сообщал: «Дело складывается таким образом, что, по-видимому, США приходится прилагать усилия, чтобы согласовать все мнения союзных держав в отношении ответа для Японии. Советский Союз и Китай против сохранения императорской системы правления. Лондонская „Таймс“ опубликовала передовую статью, в которой призывается упразднить обожествленную императорскую власть».

Для Мацумото телеграмма была неоценимым подарком. Прежде всего, она подтверждала все мнения и наблюдения работников министерства. Заместитель министра видел это так: «Если мы должны будем планировать дальнейшие переговоры, Трумэну придется прояснить свое отношение к императорской системе; это была тема, которую он явно не желал затрагивать. И если не будут даны гарантии при существующем положении дел сохранения императорской системы, переговоры будут прерваны окончательно».

Сообщения японского посланника в Швеции прекрасно отразили существующее отношение к вопросу среди союзников и обязательно повлияют на премьера, побудив его ускорить принятие условий. Замминистра вызвал свой лимузин и поехал в офис Судзуки; он был в доверительных отношениях с адмиралом.

Мацумото стремительно ворвался в кабинет Судзуки. Он объяснил, что только что пришла телеграмма, и вручил ее премьеру, который внимательно прочитал ее. «Если международное положение таково, как его описывает Окамото, — сказал Мацумото, — то в таком случае примите великое государственное решение».

Судзуки посмотрел на дипломата с равнодушным выражением на лице и повел круглыми плечами. «У меня то же самое мнение, — пробормотал он, возвращая телеграмму. — Но поскольку военный министр и господин Хиранума делают жесткие представления императору, это очень тяжелая проблема».

Мацумото вышел, весь во власти дурных предчувствий. Он знал старину Судзуки уже много лет, и в эти кризисные четыре месяца, начиная с апреля, когда Судзуки стал премьером, он наблюдал часто проявлявшуюся непредсказуемость старика. То он убедительно и настойчиво проводил один политический курс; то, подобно раку, быстро пятился назад в противоположном направлении. Иногда он не делал ровным счетом ничего, просто «держался на воде».

Мацумото поехал к премьеру, чтобы поддержать Судзуки. Теперь, разочарованный, он возвращался в свой временный офис.

Проникнув в кабинет Кидо, подобно огромной черноперой птице, высматривающей место для приземления, премьер Судзуки появился в своей визитке, оставляя после себя дымящийся след от сигары. В своей открытой прямой манере старик рассказал хранителю печати о своем хлопотливом дне. Кидо подумал, что его сильно раздражили аргументы фракции, которая считала себя хранительницей национальной формы правления.

Кидо, который был глазами и ушами императора, прокомментировал это так: «Я не стану преуменьшать аргументы тех, кто намерен так ревностно охранять национальное государство. Но на основании тщательного исследования министр иностранных дел имеет право утверждать, что в спорных параграфах нет ничего, что могло бы вызывать наши возражения. Это далеко заведет нас, если мы позволим вмешиваться в наши действия отдельным людям с частным мнением. Тем не менее я полагаю, что у нас нет иного выбора, как только относиться с доверием к мнению ответственных политиков, другими словами, к министру иностранных дел. Если отвергнуть Потсдамскую декларацию на данном этапе и если война продолжится, Японии придется принести в жертву еще миллионы невиновных людей из-за продолжающихся бомбардировок и страшного голода. Даже если произойдут серьезные беспорядки на внутреннем фронте вследствие принятия потсдамских условий, мы пожертвуем только нашими жизнями. Без всяких колебаний и сомнений давайте примем Потсдамскую декларацию!»

Судзуки сидел, словно пригвожденный к месту, пока Кидо ораторствовал, проникаясь его речью. Он был глубоко потрясен. Возможно, призыв Кидо к благородной и осмысленной жертве ради исполнения императорского пожелания добиться мира взволновал старого ветерана. Возможно, подействовало возникшее в его воображении представление, как он предотвращает возвращение своих соотечественников в каменный век. Что бы это ни было, но Кидо сообщает: «Я почувствовал себя значительно спокойнее, когда премьер в ответ с воодушевлением воскликнул: „Давайте сделаем это!“» Хранитель печати ощутил удовлетворение от разговора, когда старик Судзуки собрался уходить, приняв решение «сделать это» или умереть.

Кидо позвонил Того домой. С легкой ноткой триумфа в голосе хранитель печати доложил, что у него была «необыкновенно откровенная беседа» с премьером и он смог «снова внушить ему решимость». Судзуки теперь понял ситуацию и готов действовать согласно ответу союзников. Он был не из тех людей, сказал Кидо, которые способны сопротивляться воле императора. Тем не менее и Того, и Кидо легли спать в ту ночь со скрещенными пальцами.

Одним важным мероприятием, которое планировали провести Кидо и император, было показать поддержку решению Хирохито со стороны императорской семьи. Было намечено проведение семейного совета, и, в то время как кабинет пытался найти консенсус в отношении условий союзников, император должен был говорить со своими ближайшими родственниками. Принцы крови собрались в покоях по соседству с императорской библиотекой, и Хирохито объяснил им причину своего решения. Затем он призвал сплотиться все как один вокруг трона и помочь ему в этот мрачный час.

Кидо, который услышал рассказ об этой встрече от главного ее участника, понял, что это был огромный успех. Император рассказал ему, что было открытое обсуждение важной темы и принцы обещали свою поддержку.

В этот же самый вечер генерал Анами посетил принца Микасу с двойной целью: узнать от принца, что происходило на семейном совете, и попросить его обратиться к императору с просьбой, чтобы он отменил свое решение. Военный министр поехал во дворец Микасы со своим секретарем полковником Хаяси. Он намеревался поговорить с принцем в непринужденной и доверительной обстановке. Когда он вернулся и садился в машину, он был спокоен и внешне бесстрастен. На обратном пути в свою резиденцию Анами признался Хаяси: «Принц Микаса жестоко разбранил меня, сказав, что „со времени Маньчжурского инцидента армия ни разу не принимала решения в согласии с императорской волей. Это просто предосудительно, что вы все еще намерены продолжать войну, когда мы оказались в таком положении“». По свидетельству Хаяси, эти слова «произвели на военного министра тяжелое впечатление».

В эти дни как в военном министерстве, так и в Генеральном штабе постоянно происходили собрания и митинги старших офицеров. Многих начальников отделов было просто невозможно найти на их рабочих местах. Младшие офицеры посещали друзей в других частях и временами звонили в свои отделы, чтобы выяснить, не требуется ли их присутствие на работе. Волны слухов накрывали военный истеблишмент. Один из таких слухов разгневал армию, все говорили о планах фракции Бадольо убить военного министра. Двадцать военных полицейских было выделено для охраны официальной резиденции Анами на случай нападения наемных убийц.

В министерстве флота было немного больше порядка. Многим морским офицерам было известно, что в армии назревал заговор с целью совершения государственного переворота. Информация была неопределенной, однако верхушка флота понимала, что тайный план предусматривал «ликвидацию» членов фракций, выступавших за капитуляцию. «Крупномасштабное применение вооруженных сил» — шесть батальонов дивизии Императорской гвардии — вот о чем шел разговор. Затем прошел слух, что план был положен на полку, потому что «было признано, что ноту Бирнса, естественно, отвергнут из-за ее абсолютно недружественного тона».

12 августа пришлось на воскресенье. Анами был семейным человеком. Подобно всем гражданским служащим, он с нетерпением ожидал уик-энда, чтобы провести его вместе с женой и детьми. За последние недели он видел семью урывками. Теперь решил провести драгоценное время вместе с домашними, он приказал своему водителю отвезти его к семье, проживавшей в частном доме в Митаке — пригороде Токио.

В это воскресенье не нашлось времени взять мальчиков на пляж или посмотреть скачки на ипподроме. Конные соревнования стали естественной жертвой войны. Они уже давно не проводились. Не было времени в это воскресенье и на автомобильную поездку с семьей за пределами пыльного Токио, даже если дороги будут свободными. Совсем не хватало времени для личного отдыха. Семейные пикники на свежем воздухе, которыми они так наслаждались в прошлом, стали еще одной жертвой войны. Однако все так же был прекрасен вид Фудзи на фоне розового заката.

Анами выкупал своих детей в горячей ванне и уже собирался пообедать вместе с семьей. Но его подчиненные, друзья, соседи и сторонники каким-то образом узнали, что военный министр проведет этот вечер у себя дома. Группы людей начали собираться рядом с домом.

Это очень напоминало прием по случаю Нового года. Даже подполковник Ида и майор Хатанака, несмотря на транспортные пробки, отправились за двадцать миль в Митаку, чтобы удостовериться, что их обожаемый вождь имеет надежную охрану и находится в безопасности. Анами приветствовал их в 9 вечера, как и всех собравшихся; побеседовал с ними, выпил сакэ и выкурил несколько сигарет. Была уже поздняя ночь, когда последний гость покинул дом, построенный в смешанном западно-японском стиле, и исчез в лабиринте улиц с домами, ничем не отличимыми друг от друга, в таких же одинаково выглядевших городских кварталах, на обратном пути в Токио.

Семейному человеку не удалось поприсутствовать на семейном обеде. Его две дочери-школьницы уже спали на своих футонах, как и его самый младший сын, ученик младшего класса средней школы, когда Анами пришел поглядеть на своих мирно спавших детей. Еще двое его отпрысков отсутствовали — старший сын, служивший в армии авиационным техником, и третий сын, бывший солдатом в Китае. Он погиб как раз 14 августа четыре года назад.

От своего отца, благочестивого буддиста, он перенял привычку не обращать внимания на еду. Поэтому он не придал значения тому, что пропустил торжественный обед. К тому же карточная система военного времени не позволяла устраивать подобные приемы. Он сожалел, что упустил редкую возможность побыть вместе с семьей. С теми, кого он так любил. Утром, проснувшись, как всегда, в бодром расположении духа, Анами съел скромный завтрак и простился с семьей. Пришло сообщение, что заседание «Большой шестерки» должно состояться в резиденции премьера в 8:45 утра. Но у Анами оставались некоторые нерешенные дела.

Простившись с женой, генерал сел в штабную машину. Оглянувшись и посмотрев через заднее стекло, он увидел хрупкую сгорбленную фигуру жены, стоявшей на пороге дома. На ее лице застыло выражение самоотречения, столь типичное для японских жен. Он улыбнулся и помахал ей рукой. В ее лице что-то дрогнуло, и она привычно подняла на прощание руку. Машина быстро скрылась из виду, повернув за угол жилого дома, и видела она ее в последний раз.

Глава 16. Карп на разделочной доске

Рано утром 13 августа в резиденции маркиза Коити Кидо, находившейся на территории императорского дворца, раздался телефонный звонок. В 7:30 военный министр уже входил в его кабинет.

Скудно меблированный офис Кидо ничем не отличался от обычных рядовых построек, возведенных в 20-х годах XX столетия в Ливерпуле, Скенектади или Брюсселе. Месту действия назревавшей трагедии, основными действующими лицами которой должны были стать два влиятельных государственных деятеля, больше соответствовал бы, к примеру, чайный павильон. На его раздвижных стенах можно было бы представить изображения сорока семи ронинов, обесмертивших себя актом мести, а из окон его открывался бы живописный вид на реку или озеро. Офису Кидо, имевшему деловой облик, так не хватало декораций театра кабуки в стиле высокой драмы.

Ну а элементы драмы там, несомненно, присутствовали. Сейчас во время перерыва между ее действиями стояли лицом друг к другу военачальник, облаченный в безупречного покроя мундир, и доверенное лицо императора в национальном кимоно. В облике Кидо было что-то от терьера. Ему не хватало силы и мощи бульдога, но он восполнял эти качества сообразительностью и быстротой реакции.

Кидо считался вождем фракции пацифистов, его называли «лжесоветником» императора. В течение двух последних суток его охраняли уже пятнадцать полицейских. Ради своей собственной безопасности хранитель печати был вынужден переехать в здание министерства императорского двора, находившегося в пределах дворцового комплекса.

Анами и Кидо были хорошо знакомы уже много лет, они поступили на службу императору еще в начале 1930-х годов. В то время Кидо был личным секретарем лорда-хранителя печати, а также советником министерства двора. Анами был адъютантом его величества и пехотным полковником. Они часто встречались и обедали вместе.

Они уважали друг друга, несмотря на имевшиеся у них расхождения во взглядах. Никто из них и представить себе не мог, что это была их последняя встреча.

В представлении Кидо Анами был влиятельной фигурой среди военных страны, верхушки оппозиции, не согласных с волей императора. Его величество уже семь недель назад высказал и военному министру, и членам Высшего совета по руководству войной свое твердое намерение закончить войну. 10 августа он довел до их сведения, что выступает за принятие Потсдамской декларации. Теперь перед Кидо стоял Анами, лидер оппозиции, излучавший энергию и просто насмехавшийся над ним. Собирался ли генерал что-то предложить?

Лицо Анами было мрачнее тучи. Он резко чеканил фразы. Кидо знал (об этом ему сказали Того и Судзуки), что Анами 12 августа начал решительную атаку против принятия ноты союзников. «С Японией будет покончено, — обреченно заявлял военный министр, — если будут приняты условия союзников». Не было сказано ничего нового.

«Мы должны во что бы то ни стало убедить императора изменить свое мнение и готовиться к решающему сражению на нашей земле». Ничего нового, об этом говорили военные последние несколько месяцев.

«А как вы думаете? Пессимизм на войне никогда не приводит к положительным результатам. Если Япония предпримет еще одно, последнее усилие, возможно, война закончится в нашу пользу». Военный министр вынул сигару, ожидая ответа.

Это было, подумал Кидо, типичное заявление в духе Анами, основывающееся на эмоциях и пожеланиях, а не на реальности и логике. Кидо больше доверял своим собственным впечатлениям и статистическим сводкам, которые он получал.

Кидо уважал Анами за силу его характера и уже не собирался ничего доказывать. Он был уверен, что, если он выскажет свое мнение, Анами не затаит на него обиду, каким бы неприятным ни был его ответ. Во время своих последних бесед с Анами он был искренен, но проявлял осторожность. Теперь, когда появился реальный шанс добиться мира, он был настроен решительно.

«Это не сработает», — возразил Кидо, пристально наблюдая за военным министром. «Ознакомившись с отчетами министерства иностранных дел о полученной нами ноте, я никак не могу взять в толк, какой вред может причинить нам ответ союзников. Мы готовы выслушивать самые разные мнения, но не можем позволить себе разбираться в конфликтных взглядах плохо информированных людей. У нас единственный выход — это руководствоваться мнением экспертов министерства», — так ответил Кидо.

Затем Кидо попытался встать на точку зрения Анами. «Но допустим, что император передумал и отказался от предложения заключить мир. Допустим, он опубликовал воззвание о последней решающей битве. Вспомните, Япония уже сообщила союзникам, что мы готовы принять потсдамские условия. Если император повернется теперь спиной к этой официальной ноте, союзники, да и весь мир, сочтут его глупцом или безумцем. Невозможно перенести даже саму мысль о том, что возможно оскорбить его величество подобным образом. У вас могут быть свои соображения, но у меня нет иного выхода, как только следовать своему политическому курсу».

Военный министр взмахнул сигарой и выпустил клубы дыма, подобно рассерженному дракону. Неожиданно его хмурое лицо прояснилось. Анами рассмеялся: «Я прекрасно понимаю ваше положение, Кидо-сан. Я чувствовал, что вы скажете нечто подобное. — Он, видимо, колебался, сказать или нет, но затем торжественно произнес: — Однако обстановка в армии действительно напряженная».

Потушив свою сигару, он быстро встал и вышел.

Это был цивилизованный разговор, от которого нельзя было ожидать сюрпризов. Каждый из собеседников остался при своем мнении. Был ли визит к хранителю печати для Анами лишним поводом удостовериться в этом? Или он хотел поставить в известность Кидо и двор о своих попытках помешать выступлению армии? Кидо представил действия Анами как попытку удержать крышку бешено кипевшего котла. Ключевой вопрос был — как долго он сможет ее удерживать?

В это жаркое августовское утро в официальной резиденции премьер-министра его личный секретарь Хисацунэ Сакомидзу был завален делами, а стрелки часов уже показывали на восемь. Сакомидзу был в крайне затруднительном положении.

С самого начала работы кабинета Судзуки военные смотрели на его секретаря с подозрением. По их мнению, премьер, как и император, был окружен продажными советниками, и главным среди них был Сакомидзу. Немаловажно было и то, что имя Сакомидзу стояло рядом с именем Кидо на тех плакатах, что были расклеены на железнодорожных станциях и на людных перекрестках центральных улиц столицы. Кидо, Сакомидзу и других представителей фракции пацифистов призывали убивать на месте, как предателей.

Сейчас секретарь, сидя за своим рабочим столом, работал над повесткой приближавшегося заседания правительства. Ходили слухи, что молодые офицеры готовы выступить и попытка государственного переворота неизбежна. Поговаривали также о том, что уже составлены списки политических деятелей, которых намеревались убить в первую очередь. Охрану Сакомидзу еще больше усилили, а входы в кабинеты наиболее важных чиновников, чьи жизни находились в опасности, были забаррикадированы книжными и картотечными шкафами.

Этим утром в офис Сакомидзу прибыл лейтенант с огромным количеством документов. Он встал прямо напротив секретаря и на виду у него высыпал их все на его стол, сбросив все другие бумаги Сакомидзу со стола на пол.

Секретарь вскочил на ноги, стараясь поддержать падавшие со стола бумаги. Но лейтенант уже освободился от груза принесенных им документов. Он презрительно взглянул на Сакомидзу, повернулся кругом и покинул помещение, не проронив ни слова. Разбирая бумаги, секретарь кабинета обнаружил, что все они были с грифом «совершенно секретно». В них говорилось о необходимости вести войну до окончательной победы. Сакомидзу получил черную метку.

Едва только он успел просмотреть принесенные документы, как в его кабинете появился генерал-лейтенант Сандзи Окидо, начальник службы безопасности кэмпэйтай. Эта занимавшаяся репрессиями организация проникла во все сферы общества и терроризировала всех японцев. Генерал Тодзё, будучи премьер-министром, широко использовал ее аппарат в первые три года войны. Но уже в 1930-х годах эта служба прославилась своей безжалостностью и жестокостью. Десятки тысяч японцев и бесчисленное количество китайцев и корейцев были арестованы, брошены в тюрьмы, подвергнуты пыткам по подозрению в подрывной деятельности, в инакомыслии и антивоенных высказываниях и неуважении к трону. Сам Анами, не прошло и двух недель, как он был назначен на должность военного министра, отдал приказ о проведении службой безопасности массовых облав, во время которых были задержаны около четырехсот известных японцев за то, что они выступали за окончание войны. Среди них был высокопоставленный судья и бывший посол в Англии Сигэру Ёсида. Сторонников мира смогли запугать. Сакомидзу имел все основания считать, что его имя также было в списке этой службы.

Теперь он смотрел на Окидо не без внутренней дрожи. Однако выяснилось, что шеф тайной службы хотел видеть премьер-министра. Секретарь, испытывая растущее беспокойство, спросил, зачем понадобился старик. Он сказал Окидо, что Судзуки еще не прибыл на свое рабочее место и, по всей видимости, когда он придет, то сразу отправится на заседание «Большой шестерки». Оно должно было начаться в 8:45.

Но генерал продолжал настаивать. Он требовал немедленного разговора с премьером. Вскоре должен был собраться Высший совет по руководству войной, а Судзуки все не появлялся. Окидо нетерпеливо отозвал секретаря в сторонку.

«Если Япония капитулирует, — прохрипел главный жандарм, — поднимется вся армия. Это я вам гарантирую. Уверен ли премьер в том, что он сможет подавить мятеж?» Это был интересный вопрос, но, вернее, это была завуалированная угроза. Ведь Окидо отвечал за военную полицию, которая была призвана поддерживать в армии порядок.

«Полиция получает донесения почти ежечасно из полков, расквартированных по всей стране. Все они указывают на возможность восстания». Окидо распалялся все больше, подступая к Сакомидзу. Было понятно, что он обвиняет именно премьера и партию сторонников мира в провоцировании военного мятежа. «Мы не можем взять на себя ответственность за то, что произойдет, — резко сказал он. — Кэмпэйтай требует, чтобы война продолжалась. В жертву могут быть принесены десятки миллионов людей, однако мы не имеем права капитулировать!»

Сакомидзу обещал донести его мнение до премьера, и генерал гордо прошествовал к выходу. У двери он остановился, обернулся и многозначительно посмотрел на секретаря. Взгляд его, казалось, говорил: «Я знаю, о чем вы думаете. Вы знаете о мнении моем и армии. Будьте уверены, что премьер также поймет все очень скоро». Он ушел, оставив после себя в воздухе легкий запах серы.

Утренние приключения Сакомидзу были зловещей прелюдией к той развязке, что должна была случиться днем. Окончательное выяснение отношений было неизбежным в этот день, 13 августа. Обсуждение неофициального ответа союзников, которое продолжалось в течение всего 12 августа, теперь, когда официальная нота была получена, должно было завершиться тем или иным образом.

Актуальным вопросом утра 13 августа был вопрос, сумеет ли премьер-министр дать свое согласие и выступить в поддержку условий союзников на заседаниях Высшего совета по руководству войной и правительства? Если нет, то сторонникам мира снова придется выступить против любой попытки заблокировать решение о капитуляции.

В 8:45 шесть членов японского Высшего совета по руководству войной собрались в небольшой сверхсекретной комнате в бомбоубежище, расположенном под официальной резиденцией премьера.

Вокруг стола, покрытого зеленым сукном, сидели военный министр Анами; генерал Умэдзу, начальник штаба армии; адмирал Соэму Тоёда, начальник штаба флота; министр иностранных дел Того; адмирал Мицумаса Ёнаи, министр флота. Главным был седовласый премьер Судзуки, пивший зеленый чай мелкими глотками и наблюдавший за ходом собрания, казалось не видя его.

Заседание только началось, когда начальники обоих штабов были немедленно вызваны к императору. Тоёда и Умэдзу отбыли сразу же и предстали перед императором в 9 часов. Как всегда во время подобных аудиенций, императора сопровождал его адъютант. Облаченный в маршальский мундир Хирохито встал и начал говорить размеренным голосом: «Предложение о мире обсуждается в настоящее время с союзными странами. Каков ваш план, должны ли мы продолжать воздушные операции, когда мы ведем переговоры?» Глядя на Умэдзу и Тоёду сквозь толстые линзы очков в черной оправе, Божественный император внимательно всматривался в лица двух стоявших перед ним военных. Каждый командовал сотнями тысяч японских войск, и каждый мог отдать боевой приказ, который мог прервать или даже закончить переговорный процесс. Сейчас император желал добиться от них подтверждения их верности и готовности не дать военным нажать на спусковой курок в решительный момент. Выражаясь в своей привычной, непрямой манере, Хирохито старался показать свою заинтересованность в необходимости обеспечить безопасность переговоров и их успех.

Генерал Умэдзу, говоря от имени себя и своего коллеги, ответил: «Мы воздержимся от агрессивных атак. Только в случае, если нападут на нас и потребуется принятие оборонительных мер, мы ответим огнем».

Император изучающим взглядом посмотрел на обоих военных. Если они будут придерживаться подобной тактики, то такого ответа Умэдзу вполне достаточно. Оба военачальника откланялись и поспешили вернуться на заседание Высшего совета.

Сакомидзу между тем проявил активность. Секретарь внимательно следил за вражеской прессой и радиопередачами. Из их сообщений он понял, что еще немного, и терпение союзных держав иссякнет. 12 августа по американскому радио было передано сообщение, что Япония не ответила на ноту союзников, отправленную накануне. Таким образом, имеются все основания сомневаться в мирных намерениях Японии. Утром 13 августа американские радиосообщения стали еще более критичными, Японию уже обвиняли в преднамеренном затягивании решения. Они угрожали нанесением новых атомных ударов по японским городам, если противник не согласится на капитуляцию.

Эти высказывания были следствием того, что Япония не представила никакого заявления иностранным державам, из которого могло бы следовать, что она действительно рассматривает условия союзников. Сакомидзу решил, что было крайне необходимо развеять все подозрения союзников и доказать искренность Японии. Он не мог послать официального сообщения, на то была нужна высшая санкция, и это было прерогативой министерства иностранных дел. Но он мог передать за границу, воспользовавшись коротковолновым радиопередатчиком в агентстве Домэй, неофициальное сообщение. Еще утром Сакомидзу обратился в Домэй с просьбой передать эту новость зарубежной аудитории.

После этого радиостанция в Сан-Франциско повторила эту новость на английском. Домэй сообщал (согласно инструкции Сакомидзу), что японский кабинет согласился на мирные условия и сейчас обсуждает процедуру их принятия. Естественно, секретарь значительно приукрасил положение вещей.

Армия и флот Японии, занимавшиеся мониторингом передач радиостанций США и других стран, немедленно засекли это радиозаявление. В результате телефонного звонка в Домэй был сразу же обнаружен источник информации, и отдельные разгневанные активисты позвонили правительственному секретарю и пытались запугать его. Несколько армейских офицеров вломились в офис Сакомидзу. Один из них орал ему: «На каком основании ты передал такое радиосообщение?» «Ты — предатель!» — вопил второй. Сакомидзу пытался успокоить их, но после брани и угроз они так же быстро покинули помещение, как и ворвались в него.

Высший совет по руководству войной возобновил свое заседание. Дискуссия напоминала ритуальный танец небольшой стаи редких птиц. Каждый выступал со своей сольной партией, перебрасывая вопрос от одного к другому участнику. Все это действо мгновенно прекратилось, когда был объявлен перерыв. Все находились словно под гипнозом в безумном состоянии. Все это было в чисто японском духе. В то время, когда мир над ними лежал в развалинах, а их соотечественники, словно тени, бродили среди них, они продолжали свой ритуальный танец, пребывая в полной изоляции от всего происходившего.

Военный министр и начальники штабов хотели получить от союзников подтверждение, что их верховный главнокомандующий не будет отдавать приказы императору, что сохранение императорской системы правления не будет вынесено на всеобщее обсуждение, не произойдет оккупации главных островов страны, а японским вооруженным силам будет позволено самим добровольно разоружиться.

Того и Ёнаи были уверены, что ни одно из этих требований, не говоря уже обо всех, не приведет к срыву переговоров и продолжению войны против Японии на всех фронтах. Того согласился обратиться к союзникам и прояснить вопросы об оккупации и разоружении войск, но категорически отказался считать их непременным условием для принятия условий союзных держав.

Военный министр Анами стучал в ярости кулаком по столу и громко заявлял, что не может быть никаких разговоров об оккупации Японии и о капитуляции ее вооруженных сил, кроме как добровольной.

Ёнаи сидел молча, опершись подбородком на руку, мрачно наблюдая за ходом дебатов. Наконец он заговорил, как всегда лаконично: «Все это вопросы, уже решенные лично его величеством [решение было принято 10 августа]. Поэтому каждый, кто оспаривает эти аргументы, становится тем самым бунтовщиком, выступающим против воли императора». Послышался удивленый ропот, и наступила тишина. Анами еле сдерживался, а Тоёда резко качнул головой.

Однако невозмутимый Умэдзу так объяснил смысл открытого заявления Ёнаи: «Мы не спорим о сути императорского решения. Вполне естественно, что мы потребуем поменять некоторые выражения в тексте нашего заявления, чтобы японцы могли яснее понять выдвинутые условия. Нам необходимо избежать односторонней интерпретации».

Этот обмен репликами, казалось, расшевелил престарелого премьера, и он, окутанный облаком сигарного дыма, задал простой вопрос: «Надо ли понимать дело так, что армейские высшие чины готовы расстроить все наши усилия покончить с войной, намеренно подвергая обструкции ноту Бирнса? Может быть, все решится положительным образом, если мы сформулируем наш ответ так, как мы посчитаем нужным?»

Того глубоко вдохнул затхлый и влажный воздух зала заседаний. Наконец-то старик перешел к действиям. Хотя это и не было прямой поддержкой предложения принять условия союзников, но именно так и надо было это понимать. Теперь, кажется, баланс восстановлен — три к трем.

Дебаты продолжились. Анами вел за собой оппозицию. Умэдзу следовал в его фарватере, но сосредоточился только на технических вопросах разоружения. Он считал это очень важной проблемой, возможно нерешаемой в принципе. Тоёда стоял непоколебимо, и, хотя у него не было флота, его способность вести дискуссию не исчезла. Трудно представить, настаивал он, что союзники продолжат сражаться, а не предпочтут вести переговоры, ведь Япония просто хочет прояснить некоторые пункты соглашения. В конце концов, Япония дала знать, что она намерена прекратить военные действия.

Тоёда позже так объяснил ход своих рассуждений: «Когда кто-то приобретает на ярмарке растение из питомника, то продавец, видя заинтересованность покупателя, не сразу продает товар. Покупатель, предъявляя претензии к той или иной стороне товара, продолжает торговаться. Он может проявлять несговорчивость, но в глубине своей души он обычно сохраняет спокойствие и ждет, когда ему удастся продать растение. Если он не захочет сбавить запрошенную вначале цену, то он подождет, пока покупатель не уступит и согласится на выставленную цену. Если он захочет сбавить цену, возможно, он уже заранее рассчитывал на это».

Кто-то мог вполне задать вопрос, как растения в горшках соотносятся с ведением войны и кто выступал в роли покупателя, а кто — продавца, но только не Тоёда.

Чувство безысходности и разочарования царило почти до двух часов дня, когда премьер-министр, у которого кончились терпение и сигары, объявил перерыв. Высший совет был безнадежно расколот. Судзуки призвал собраться снова к трем часам.

Пока Того собирал свои бумаги, Анами, быстро обогнув стол, приблизился к Судзуки. Военный министр напомнил Судзуки об Императорской конференции 10 августа: «Не следовало просить решения императора до того, как мы достигли согласия. Эта ошибка не должна повториться».

Цель Анами была ясна. Он утверждал, что армия будет разгневана, если произойдут изменения в основных правилах принятия решений. Он предупреждал Судзуки не пытаться вновь поступить так же. Это была явная угроза.

Того принял вызов и жестко заявил: «Высшее командование пытается сорвать переговоры. Мы должны быстро дать знать союзникам о наших намерениях. Необходимо действовать безотлагательно». Того решился на открытое противостояние Анами и стоявшим за ним военным. Он сказал прямо, что, если они попробуют заблокировать соглашение, премьер-министр и партия пацифистов не станут колебаться и вновь обратятся к императору за «решением».

Сказав это, Того собрал свои бумаги в портфель и быстро вышел. Он ехал в поднимавшихся волнах летнего жаркого воздуха во дворец, чтобы сообщить императору об официальном тексте ответа союзников. Во время аудиенции он рассказал также о трудностях во взаимоотношениях Судзуки с военными. Хирохито одобрил позицию Того, посоветовал ему обязательно поддерживать премьера и снова призвал его сделать все возможное и уладить это дело.

В Генеральном штабе армии молодые офицеры, подбадривая один другого, призывали выступить против любого перемирия и отказаться от капитуляции. Сообщения о собиравшихся тут и там группах взбудораженных и готовых на решительные действия военных были получены в министерстве иностранных дел и в канцелярии премьера. Согласно полученной Того и Сакомидзу информации, значительная часть офицеров среднего звена планировали: призвать императора опубликовать обращение о начале тотальной войны, военному министру издать приказ по армии о сопротивлении врагу до последнего человека, ввести военное положение во всей стране и поставить министерство внутренних дел под управление военного министра (с одновременным контролем над всей полицией страны), установить сотрудничество с «партией войны» на флоте и отвергнуть все приказы о прекращении войны, решительно подавить движение сторонников мира.

Согласно некоторым сообщениям, отдельные горячие головы в армии были готовы использовать ручные гранаты вместо пулеметов для поддержания порядка и уничтожения участников движения за мир, если те начнут агитацию в народе. Сообщалось также, что некоторые офицеры прилагали все усилия для выполнения своих планов по призыву добровольцев. Но несмотря на то, что им удалось задеть чувствительные струны в душах своих соратников, жесткие меры Ёнаи позволили сохранить дисциплину в частях и предотвратить возможные эксцессы.

Тоёда, Анами и Умэдзу находились под постоянным давлением шовинистически настроенных офицеров младшего состава. Эти фанатики были настолько дерзкими, что они даже предприняли попытку заблокировать радиосвязь министерства иностранных дел со Швейцарией и Швецией, теми странами, при посредстве которых Япония вела официальные переговоры о капитуляции.

В то время как министр иностранных дел был во дворце, военному министру непрерывно звонили. Анами охотно шел на контакт. В нынешнем тяжелом положении, в котором находилась страна, резиденция Анами была местом, где люди находили поддержку и симпатию и обретали уверенность в себе. Десятки молодых офицеров толпились в приемной. Они просто игнорировали распоряжения своих непосредственных командиров и начальников различных армейских отделов и шли прямо к министру, чтобы показать свою поддержку и решимость не соглашаться на капитуляцию.

Не будь Анами столь крепким физически человеком, он просто не выдержал бы потока посетителей, которые осаждали его с различными просьбами. Одним из его важных мероприятий в этот день была встреча с начальником штаба армии генералом Умэдзу и командующим Восточным округом армии генералом Сидзуити Танакой. Танака отвечал за оборону Токио и центрального Хонсю.

Танака, который был стороннником железной дисциплины в войсках, провел уже много лет на армейской службе. Он отвечал за безопасность, возглавляя кэмпэйтай, а позднее став командующим войсками в оккупированных Филиппинах, пока его не свалила малярия и он был переведен на нынешнюю должность. Теперь он докладывал Анами и Умэдзу об угрозе волнений в армии и среди гражданского населения. Привыкший находить простое и кардинальное решение любой проблемы, Танака требовал теперь введения военного положения. Кроме того, с призывавшими к протестам пацифистами должно быть немедленно покончено. Анами и Умэдзу заверили Танаку, что они примут к сведению его рекомендации, но в настоящий момент они не имеют достаточных полномочий.

Брожения в армии и на флоте не прошли мимо внимания императорского двора. Но хотя император и был официально главнокомандующим, он не мог отдать приказ непосредственно своим войскам прекратить вести агитацию в своих рядах. Приказы отдавались профессиональными, верными императору офицерами штабов армии и флота от его имени. Обыкновенно в случае необходимости он вызывал к себе принцев, адмиралов флота, фельдмаршалов и других влиятельных персон. Он обращался лично к ним, говорил о своем решении закончить войну и объяснял причины, вследствие которых он собирался принять Потсдамскую декларацию. Такие его действия помогали опровергнуть лживые утверждения, что подлинные желания императора зависели от влияния его «советников-предателей».

Хирохито также посылал своих братьев в горячие точки. Принц Микаса, офицер на действительной службе, был откомандирован в Генеральный штаб. Среди офицеров он встречался со старшим офицером Такэситой, возглавлявшим в штабе Сектор военных дел. «Молодые военные занимают неправильную позицию в армейской жизни, — высказывал ему свою критику Микаса. — Анами тоже не прав».

Такэсита считал, что принц упрекает армию за то, что они не хотят выполнять ясно выраженную волю императора закончить эту войну, приняв Потсдамские соглашения. Тогда старший офицер прокомментировал: «Это объясняется тем, что они думают о сохранении национального государства».

Это было также главной заботой императора, которая сыграла решающую роль в его намерении закончить войну, на что совершенно не обратил внимания офицерский корпус. Военные считали, что только их мнение отражало интересы страны, а на императора влияли пацифисты в его окружении.

В 3 часа пополудни в самый пик удушающей августовской жары премьер Судзуки собрал свой кабинет, и Сакомидзу зачитал официальный ответ союзников. Старый адмирал обратился к членам правительства с просьбой высказать свою точку зрения. Десять из них согласились, что условия должны быть приняты немедленно, трое были против ноты Бирнса. Ритуальный танец возобновился, но теперь певчих птиц стало куда больше.

Спустя самое краткое время после начала заседания кабинета военный министр незаметно покинул зал и направился в офис Сакомидзу. Он попросил его позвонить главе Бюро военных дел, которое было центром принятия решений в армии. Когда Сакомидзу дозвонился до генерал-лейтенанта Ёсидзуми, он передал трубку Анами. Произнесенные военным министром слова поразили секретаря кабинета.

Анами развязно сообщил Ёсидзуми: «На заседании кабинета складывается благоприяная обстановка. Выступают министр за министром, и все поддерживают ваше мнение, так что мне абсолютно нечего делать, пока я не вернусь. Личный секретарь кабинета тоже здесь. Если вам это необходимо, задайте ему вопрос о конференции».

Сакомидзу был на заседании и знал, что ситуация складывалась противоположная той, что описывал Анами. Три или четыре голоса были против одного голоса военных, и ничто не указывало на то, что подобный расклад может измениться. О чем только думал Анами? Удивленный Сакомидзу собирался высказать военному министру все, что он думает об этом. Но Анами холодным взглядом и самоуверенным кивком предупредил его протест.

Ёсидзуми, однако, принял объяснения Анами и не попросил позвать к телефону секретаря. Ситуация в армии, должно быть, складывается невероятно напряженная, подумал Сакомидзу, если военный министр вынужден звонить своим ближайшим преданным подчиненным и сообщать им подобную фальшивку. Анами просто пытался притушить запал в лучшем случае.

Военный министр вернулся на заседание правительства, и несколько позже пришел Сакомидзу. Того отметил для себя, что военный министр, как кажется, менее настроен на полемику, чем утром. Конечно, жара подавляла, но все страдали от нее в равной мере. Анами, казалось, был задумчив, и Того подумал, что он предается время от времени своим мечтам. Однако условия, выдвинутые противником, все так же встречали в штыки. Оба министра, и внутренних дел, и юстиции, не хотели принимать ноту Бирнса.

Тогда Того не знал о том, что 10 августа Анами обратился за советом к Ёсукэ Мацуоке, министру иностранных дел Японии в предвоенное время. Именно он помог военным заключить союз с державами оси. Анами спросил его, есть ли дипломатический выход для Японии из сложившегося положения. Мацуока, смертельно больной, проживал недалеко к югу от Токио. Он приехал в столицу, в течение двух дней посещал своих друзей, узнавал от них подробности о политической ситуации в стране. Ответ Ёсукэ военному министру был таков: нет ни дипломатического решения, ни надежды на чудо, которое могло бы спасти Японию.

Неожиданно Сакомидзу попросили выйти в холл. Его хотел видеть репортер из газеты «Асахи», которого он знал довольно близко. Личный секретарь посчитал нелишним обзавестись собственными источниками информации, оплачивая услуги журналистов, чтобы те снабжали его важными материалами, особенно касавшимися военных. Сейчас репортер вручил Сакомидзу клочок бумаги. «Вы знали об этом?»

Секретарь внимательно прочитал текст. Это было коммюнике императорского Генерального штаба, помеченное четырьмя часами дня 13 августа.

В нем говорилось, что Императорская армия и флот получили приказ императора защитить национальное государство и все вооруженные силы страны начинают генеральное наступление против вражеских сил союзных держав.

Генеральное наступление! Секретарь не знал, что и подумать.

«Сообщение об этом готовится для публикации в «Асахи», и будет еще передача на радио в четыре часа дня», — сказал репортер. Сакомидзу взглянул на часы. Было 3:45. Если эта новость была правдивой, то переговоры закончатся, война возобновится с удвоенным ожесточением и катастрофа станет неминуемой, потому что союзники больше никогда не поверят в мирные инициативы Японии в будущем.

Сакомидзу незаметно проник в зал заседаний и подошел к Анами. Он положил записку перед ним и шепнул ему на ухо: «Что вы скажете об этом?»

Глаза Анами округлились, когда он познакомился с ее содержанием. Он повернулся на своем стуле и пристально посмотрел в лицо Сакомидзу. «Мне ничего не известно об этом, — сказал он. И продолжил: — Заявления, исходящие из императорского Генерального штаба не имеют отношения к военному министерству, за них несет ответственность Генеральный штаб армии. Немедленно свяжитесь с генералом Умэдзу!»

Секретарь отнес записку директору Отдела планирования правительства генерал-лейтенанту Икэде. Икэда также ничего не слышал об этом, но и его, как и Сакомидзу, напугала эта угроза. Оба выбежали из зала. Дебаты продолжались, а в фокусе военных событий оказался простой телефон. Икэда срочно позвонил Умэдзу, чтобы выяснить, был ли отдан приказ.

Умэдзу был глубоко удивлен. Он никогда не слышал о таком приказе и ничего не знал о коммюнике. Он отдал Икэде распоряжение как можно быстрее замять все дело. Началась безумная гонка: обзванивали все редакции газет, радиостанции и агентство Домэй. Томительно долго тянулись последние минуты, но все же опровержение пришло, когда до передачи сообщения, намеченного на четыре часа, оставалось всего несколько секунд.

Впоследствии Сакомидзу обнаружил, что это ужасное заявление родилось в отделе прессы императорского Генерального штаба и ему дали ход заместитель военного министра и замначальника штаба. Они не сочли нужным проверить подлинность заявления, обратившись к своим начальникам — Анами или Умэдзу. Авторы заявления не испытывали колебаний, когда сочиняли такую чудовищную фальшивку. Не забыли они упомянуть и о поддержке этого заявления императором и намеревались сообщить об этом по радио всей стране и миру. Это был акт отчаяния. Это свидетельствовало о падении дисциплины в армии. И конечно, указывало на то, что началась лихорадочная гонка, кто быстрее закончит войну. Кто мог сказать, на что решатся горячие головы в следующий раз? И кто мог быть уверен, что следующая «бомбардировка» будет разоблачена вовремя?

Всю вторую половину дня между военным министерством и министерством иностранных дел сновали посыльные от Анами к Того и обратно, оба ведомства обменивались контраргументами. Перехваченные радиосообщения новостей, комментарии и главные темы передовиц газет, поступавшие из мировых столиц, были «зерном для мельниц» общественного мнения, их едва успевали переводить и доводить до сведения противостоящих сторон.

Анами раздавал копии передовой статьи «Нью-Йорк таймс» от 11 августа как пример «нетерпимого и злонамеренного отношения США». В передовице кощунственно утверждалось, что император может остаться на троне, потому что с американской точки зрения «дискретитировавший себя бог» более желательная фигура, чем «бог-мученик».

Того обернул мнение военного министра в свою пользу. Такой подход благоприятен для Японии, полагал он, так как показывает, что союзники оставят императорскую систему правления в неприкосновенности.

Передовая статья в нью-йоркской «Геральд трибьюн» того же дня придерживалась иного мнения. В ней категорически утверждалось, что Верховный главнокомандующий союзных войск будет «править» Японией. Анами и его сторонники ликующе указывали на это утверждение, как явное доказательство того, что фраза Бирнса о «подчиненном» положении императора говорила о его превращении в простую марионетку.

Того оспаривал мнение Анами, передовицы «Геральд трибьюн» и интерпретацию высказывания Бирнса. После двух дней ожесточенных препирательств об истинном смысле всех этих заявлений и фраз они продолжали оставаться для всех камнем преткновения.

Кабинет все так же привычно продолжал заниматься перетягиванием каната, а в это время полковник Макото Цукамото, офицер действующей армии, входил в приземистое здание, вызывавшее страх у каждого японца, — штаб-квартиру кэмпэйтай в Токио.

Цукамото должен был явиться и доложить о себе после нового назначения, как это обыкновенно происходило. Его перевели с острова Тайвань, где распологались японские воинские части, в Японию, где он получил назначение в службу безопасности Восточного округа на острове Хонсю. Легко завязывавший знакомства и общительный, он как нельзя лучше подходил для работы осведомителя.

12 августа было его первым рабочим днем на новом месте, и он провел его в стенах императорского Генерального штаба. Он был занят поиском людей, которых он знал в прошлом, например, таких, как подполковник Масатака Ида из Бюро военных дел. Еще молодой Ида раньше служил на Тайване, но несколько месяцев назад был переведен в Токио.

Днем 13 августа Цукамото докладывал непосредственно главе службы безопасности генерал-лейтенанту Санидзи Окидо.

«Утром 12-го, — начал рассказывать информатор, — подполковник Ида сказал мне: „Сейчас конфликта между армией и флотом больше нет. На флоте образовались две партии, а Генеральный штаб флота переехал в Итигаядай [где располагался штаб армии]. Мы разрабатываем план по свержению кабинета Судзуки и формированию радикального правительства, которое должен возглавить генерал Анами. Более того, готовится план об объявлении военного положения».

Увлекшись, Цукамото с энтузиазмом продолжал: «Существует всеобщее мнение [среди молодых офицеров], что кабинет Судзуки идет по стопам кабинета Бадольо, что он ведет секретные переговоры с США и Великобританией, а его подлинный вдохновитель секретарь Сакомидзу. Предатели из правительства обманывают императора. Это правительство следует отправить в отставку, а национальное государство должно быть сохранено“. Все это рассказал мне штабной офицер Ида». Цукамото на мгновение замолчал, ожидая хотя бы знака одобрения, что информация заслуживает внимания. Грозный шеф службы безопасности поигрывал обнаженным коротким мечом, лежавшим на его столе, и буравил взглядом Цукамото. Но не сказал ничего.

Полковник откашлялся и продолжил далее: «Более того, Ида сказал, что „следует внушить императору мысль, что национальное государство надо непременно сохранить. Генерал Анами делает все возможное в этом направлении. Однако имеется опасность, что, когда положение станет критическим, император превратится в подобие Бадольо, если ему не будет обеспечена защита… Что же касается генерал-лейтенанта Мори, командира Императорской гвардии, то он представляет для нас проблему, поскольку он строго следует всем распоряжениям императора“.

В этом месте нашего разговора я сказал так: „Армия всегда должна действовать слаженно, и, если император высказывает свое мнение, армия должна подчиняться ему“.

Ида проигнорировал мою реплику и продолжил: „Несмотря на то что военный министр придерживается нашего мнения, начальник штаба Умэдзу проявляет осторожность, и поэтому пока мы не можем реализовать наши планы“.

Я спросил его: „Откуда вам известны намерения военного министра?“ Ида ответил: „Подполковник Такэсита поддерживает с ним постоянную связь“».

Генерал Окидо грохнул кулаком по столу. «У военного министра нет ни малейшего намерения совершить с помощью армии государственный переворот!» — проорал он.

Показания информатора подтвердили все те дикие слухи, что доходили до Окидо, и он отрывисто пролаял: «Что могут подумать теперь все граждане, когда дела приняли такой оборот? Мы с военным министром рассмотрели сложившееся положение со всех сторон. Однако мы [Япония] в настоящее время подобны карпу на разделочном столе. Теперь не время затевать раздоры!»

(Окидо семь часов назад точно так же угрожал Сакомидзу, когда он вместо того, чтобы принять капитуляцию, предложил принести в жертву «десятки миллионов человеческих жизней». Чего еще можно было ожидать от него, когда пройдут следующие семь часов?)

Было почти семь часов вечера, и удушающая жара на пыльных и грязных токийских улицах медленно отступала. Монотонные звуки храмовых колоколов раздавались со всех направлений. В комнате, где заседало правительство, было по-прежнему жарко и влажно.

Судзуки решил, что в результате дебатов большего было достичь невозможно, сказать было нечего. Судзуки еще раз неформально опросил свой кабинет. Того, Ёнаи и восемь других членов правительства были за принятие условий союзников. Анами, министры внутренних дел и юстиции требовали продолжения переговоров; министр вооружения и боеприпасов не мог принять окончательного решения, а еще один министр поддержал Судзуки. Как и в суде присяжных, требовалось добиться единства мнения участников, а не большинства голосов для принятия решения. Но в отличие от суда дело не могло быть отклонено. Еще один день был потерян в бесплодных обсуждениях. Ценный день.

Разочарованный тем, что правительство безнадежно расколото, престарелый премьер отложил свою сигару и с искренними словами обратился к своим коллегам (это было одним из немногих такого рода его поступков): «Я признаю, что, когда я впервые прочитал ответ союзников, я не мог понять, каким образом его можно принять. Я был полон решимости сражаться до последнего и поддерживать наших героических защитников».

Однако, по его словам, он решил перечитать ноту и прочитал ее несколько раз. И наконец понял, что союзники не имели коварных намерений. Его величество был одержим только одной мыслью — покончить с войной и восстановить мир. Долгом и желанием старого адмирала на посту премьера стало следовать во всем императорской воле. Поэтому он собирался еще раз рассказать императору о заседании правительства и снова просить у его величества высказать окончательное решение. На этом Судзуки прервал заседание.

В действительности он дал знать военным, что если будет совершена попытка государственного переворота, то она будет иметь смысл, если произойдет до следующей Императорской конференции, подобной той, что была 10 августа, и на которой его величество огласит свое решение. Те, кто готов был действовать, должны были нанести удар как можно быстрее. Или же они должны были помешать или отложить созыв подобной конференции. Созвать ее можно было только при условии письменной петиции, подписанной премьер-министром и обоими начальниками штабов. Конечно, император мог созвать Императорскую конференцию по своей собственной инициативе, но такое случалось не часто.

После заседания правительства генерал Анами зашел в офис премьера. Военный министр застал у премьера посетителя — морского врача Кобаяси. Желая помешать проведению Императорской конференции, Анами спросил: «Господин премьер-министр, не сможете ли вы подождать еще два дня и только тогда созвать конференцию?»

Судзуки отказал военному министру в просьбе: «Время не ждет, Анами; мы не должны упускать эту возможность. Я сожалею».

Анами понял, что дальнейшая дискуссия бесполезна. Он раскланялся и ушел.

Господин Кобаяси был озадачен: «Почему бы не подождать немного? Неужели это так важно?»

Старый адмирал глубоко вздохнул и ответил: «Малейшее промедление опасно. Если мы упустим этот шанс покончить с войной, русские могут прийти не только в Корею, Маньчжурию или на остров Сахалин, но и высадиться на Хоккайдо. Это будет роковым ударом по самым основам нашей страны. Нет, мы должны решить вопрос, пока переговоры ведутся только с основным участником — Соединенными Штатами».

«Но, господин премьер-министр, генерал Анами может покончить с собой», — заметил Кобаяси.

«Да, — произнес Судзуки, задумчиво глядя на дверь. — Это возможно. Мне очень жаль». Он кивнул врачу и вышел из комнаты.

В то время как военный министр ушел с заседания правительства и, чтобы успокоить себя, занялся стрельбой из лука в саду своей официальной резиденции, Того ехал мимо городских руин столицы. Он торопился на торжественный обед, устроенный по поводу переезда в новую официальную резиденцию министра иностранных дел, после того как прежняя сгорела в пожаре после авианалета. Он надеялся немного отдохнуть в дружеской компании, хотя и предстояло решить некоторые дела. Все же это была небольшая передышка после тяжелых рабочих дней, когда он был занят 18 часов в сутки, противостоя напору милитаристов.

Министр провел совсем немного времени на вечеринке, когда его попросили подойти к телефону. Умэдзу и Тоёда хотели его немедленно видеть. Того не желал уходить, он так долго ждал этот вечер. Его угнетала мысль, что он должен был куда-то ехать и опять спорить с генералом и адмиралом. Он сомневался, что о чем-то еще можно было спорить; все и так было переговорено за последнюю неделю. Начальники штабов настаивали. Не желая, чтобы военные его потом упрекнули, что он не хотел с ними сотрудничать, и чтобы впоследствии не корить себя за потерянную возможность договориться, как бы ничтожна она ни была, Того согласился наконец встретиться с ними в резиденции премьера в 9 часов. В этот самый момент Анами, как говорилось ранее, принимал делегацию заговорщиков.

Начальники штабов попросили Сакомидзу подготовить встречу с Того. Секретарь ожидал, что станет свидетелем острой конфронтации. Поэтому, чтобы создать соответствующую атмосферу, он распорядился сервировать чай и открыть бутылку виски, которая хранилась на важный случай, как этот. Но штабисты намеренно отказались от угощения.

Умэдзу и Тоёда явно хотели, чтобы Того отказался от расширенных переговоров с противником. Два часа они самым внимательным образом изучали актуальную ситуацию и не пришли ни к каким выводам. Единственно, чего удалось добиться, — это то, что подчиненные и Умэдзу, и Тоёды в их штабах узнали о намечавшейся конференции. Они верили, что будет достигнут прогресс в создании условий, которые спасут военных от унижения, а нацию — от позора.

Было около 11 часов ночи, когда Того, Умэдзу и Тоёда собрались расходиться. Именно в эту минуту в комнату ворвался вице-адмирал Ониси. Он схватил Тоёду за рукав и завопил, что он только что был у принца Такамацу, младшего брата императора, которого он пытался уговорить повлиять на его величество и адмирала Ёнаи, чтобы те решились на последнюю битву и защитили отечество. Он не только не убедил принца, но был подвергнут разносу. «Вы, — говорил он, обращаясь к Ониси, — должны изменить свое мнение, но не Ёнаи. Вы не предложили никакого плана для спасения ситуации; вы не способны выиграть решающую битву, не выполняете своих обещаний. Вот почему император потерял доверие к флоту».

Ониси, создатель и духовный отец корпуса камикадзе, был весь в слезах.

Специалист по самоубийствам обратился с горячей речью к Умэдзу и Тоёде. Приемлем ли американский план или нет, сейчас речь не о том. Фундаментальная проблема состоит в том, что вооруженные силы потеряли доверие императора, своего главнокомандующего. Вот почему, предложил он, «мы должны представить императору план, как нам добиться победы, и попросить рассмотреть его. Если мы будем решительны и готовы принести в жертву двадцать миллионов японцев, готовых умереть в атаках камикадзе, то победа будет за нами!»

Генерал Умэдзу и адмирал Тоёда наблюдали за Ониси так, словно это было некоторое существо, которое они видели впервые. Их молчание было красноречивее любого ответа. Ониси повернулся к Того: «Каково мнение министра иностранных дел?»

Того медленно произнес: «Если бы у нас была реальная надежда на победу, ни один человек ни на минуту не стал бы сомневаться, принимать ли нам Потсдамскую декларацию; но выиграть одну битву не означает для нас выиграть войну».

С этими словами министр вышел из комнаты в темноту ночи, озаряемую вспышками молний под шум ливня. Он зашел в расположенный поблизости офис министерства, чтобы просмотреть телеграммы из зарубежных корпунктов и переведенный текст иностранных радиопередач. Опасность, грозившая Японии, только выросла, судя по поступившим сообщениям. Терпение стран мира быстро истощалось по мере того, как японская сторона продолжала все так же медлить с окончательным ответом.

На пути домой, в то время как в эту токийскую ночь Анами прибыл на полуночное рандеву с конспираторами, Того размышлял: «Даже если мы будем готовы пожертвовать жизнями двадцати миллионов японцев, все они погибнут под огнем пулеметов и танков. Мы можем вытерпеть многое, если это поможет нам; но размахивание военными бамбуковыми копьями и луком со стрелами не обещает нам ничего». Он с сожалением покачал головой. Незнание военными современных методов ведения войны было вне его понимания.

День адмирала Ониси еще не совсем закончился, как и день Сакомидзу. Секретарь все еще работал в своем офисе, пытаясь найти выход из тупика. Он постоянно пытался получить разрешение от начальников штабов созвать немедленно Императорскую конференцию. Умэдзу и Тоёда отказывались даже обсуждать этот вопрос. Чем дольше затягивался этот обмен мнениями, тем больше их это устраивало. Теперь Сакомидзу сидел и читал переводы иностранных радиопередач, тон которых становился все более саркастичным в отношении Японии. Он решил, что уже ничего больше не удастся сделать до утра, когда к нему в кабинет зашел скорбный Ониси.

Заместитель начальника штаба флота и старый друг Сакомидзу, Ониси жаловался ему: «Мы искренне стремились добиться победы. Но сейчас, на финальном этапе, я вижу, что нам не хватало убежденности. Если мы будем теперь достаточно решительны, мы обязательно повернем ход военных действий в нашу пользу». Ониси, взяв секретаря за руки, патетически воскликнул: «Вот именно в данный момент неужели мы не сможем найти способ продолжить войну?»

Однако Сакомидзу знал слишком хорошо, что Япония не может позволить себе ту победу, о какой говорил Ониси. Подобная бойня, произойди она, будет стоить гораздо дороже, чем поражение. Япония была поистине подобна карпу на разделочной доске.

В то время как Ониси и Сакомидзу продолжали вести разговор, крошечный листок бумаги, едва ли больший, чем кисть руки человека, был доставлен на борт вражеского бомбардировщика за сотни миль от них. Хотя ни один из них не мог знать об этом, но именно это событие должно было решить вопрос, который столь долго мучил каждого из них.

Глава 17. Утренняя паника

14 августа утреннее солнце осветило лучами членов Бюро военных дел военного министерства уже сидевших за рабочими столами. Это было раннее утро того самого дня. Время смены было обозначено — 10 часов. На повестке дня стояло много дел. В семь утра военный министр и полковник Арао должны были встретиться с начальником штаба генералом Умэдзу и привлечь его на свою сторону.

Заговорщики, ожидая согласия на свои действия со стороны Умэдзу, обратились с призывом к командирам Императорской гвардии, Армии Восточного округа и к службе безопасности, приглашая их собраться у офиса Анами вскоре после семи часов. Военный министр надеялся на содействие этих структур. Имея Умэдзу и высшее командование армии у себя в кармане, он сможет приказывать им и обеспечить их взаимодействие, и военный переворот произойдет гладко, когда часы пробьют десять.

Такэсита, Инаба, Хатанака, Сиидзаки, Ида, Арао — все были в полной готовности, уже заранее заготовив приказы по диспозиции войск и изоляции фракции пацифистов. Главный приказ (уже готовый для подписания) касался введения военного положения. Когда Анами поставит свою печать на нем, все придет в движение.

Пока молодые офицеры практически готовились к взятию власти, основной вдохновитель этих грандиозных планов, как всегда, в этот час находился в своем саду, опустошая колчан для стрел, которые он точно посылал в цель. На его лице не было ни тени беспокойства, и его взор был ясен. Ему потребовалось, однако, четырнадцать попыток, и только тогда расположение пяти стрел в центре мишени доставило ему эстетическое удовольствие. Покинув сад, тщательно ухоженный и дышавший покоем, Анами поторопился на завтрак с маршалом Хатой, командующим Армией Западного округа. Военный министр обратился с просьбой к маршалу, штаб которого находился в Хиросиме, чтобы он прибыл в Токио с докладом о последствиях атомной бомбардировки, и одновременно постарался уговорить Хирохито отказаться принять предложение союзников.

Хата рассказал Анами, что бомба даже не повредила корни кустов батата на глубине одного дюйма или чуть больше и что белые одежды отразили свет ядерной вспышки. Таким образом, это указывало на возможность защиты от атомного взрыва. Приятно удивленный этим фактом, Анами настоятельно рекомендовал Хате сообщить об этом императору, чтобы побудить его запретить людям говорить о возможности капитуляции.

Затем военный министр поторопился на встречу с полковником Арао, которая должна была состояться в здании министерства. Прибыв в свой офис, Анами сразу попал в окружение своих ближайших деятельных сторонников. Они были крайне самоуверенны и едва могли дождаться своей очереди, чтобы рассказать о собственном плане спасения Японии от грозившего ей позора. Коко Арао напомнил Анами о том, что на часах уже почти семь и что у них намечена встреча с Умэдзу. Два офицера покинули министерство под одобрительные возгласы толпы, которые еще долго звучали в их ушах. В этот момент авторитет Анами достиг пика. Он стал всемогущим. Если бы он вдруг предложил раскрасить здание парламента в красный цвет, «молодые тигры» немедленно взялись бы за ведра и кисти.

Очень быстро Арао и Анами прибыли в штаб армии, расположенный поблизости. Умэдзу встречал их стоя и предложил им сесть, и их уже ждали чашки с зеленым чаем. План по введению военного положения в столице, смене правительства и «нейтрализации» фракции пацифистов представил полковник Арао. Он в точности повторял план, предъявленный Анами предыдущим вечером. Встреча была краткой, как и обмен мнениями. Умэдзу, «человек, который не пересечет мост, прежде чем не исследует каждый камень на своем пути», выразил свое несогласие.

Обо всем этом рассказал Анами заговорщикам, когда они столпились в его кабинете после его возвращения. «О перевороте, — заявил министр, — нужно забыть. Начальник штаба не одобряет его». (Военный министр сообщил своему шурину Такэсите, что Умэдзу сделал неодобрительный жест и сказал, что «использование вооруженных частей на территории дворца, являющегося святилищем, будет актом святотатства».) Тем временем генерал-лейтенант Танака, свирепый командующий Армией Восточного округа, генерал-лейтенант Мори, все знающий командир Императорской гвардии, и генерал-лейтенант Окидо, жестокий глава кэмпэйтай, ждали в приемной, приехав по вызову военного министра.

Заговорщики впоследствии признались Анами, что они вызвали этих военных от лица министра и назначили на 9 часов собрание старших офицеров штаба, в ожидании получения согласия от Умэдзу на участие в перевороте. Вместо того чтобы наказать их за несанкционированные действия, Анами, добросердечный, как обычно, простил их и принял трех командиров. Он призвал их усилить меры бдительности, потому что положение в стране достигнет критического уровня в ближайшие день-два. Эти его заявления были прямо противоположны тем приказам, которые ожидали от него заговорщики, но все это укладывалось в общее русло событий, перекликаясь с отказом Умэдзу.

Предстояло еще одно сложное дело. В 9 часов утра собрались все ответственные работники министерства. Военный министр обратился к ним с краткой речью. «Армия должна действовать в унисон со всеми государственными структурами, — предупредил он. — Потому что Япония находится ныне в критическом положении. Крепите ваше единство. Избегайте всякого нарушения воинской дисциплины. Всякий, кто решится на самовольные действия, сможет реализовать их только через мой труп». Для большего эффекта Анами постучал о колено короткой щегольской тростью, которую он имел обыкновение носить. На том завершился его инструктаж работникам министерства, и одновременно с этим улетучились все надежды заговорщиков на легкий переворот с помощью принятия закона о введении военного положения.

Но надежда, подобно тлеющему под пеплом огню, все еще светилась в душах заговорщиков. Такэсита и Инаба обменялись мнениями с Хатанакой, Идой, Сиидзаки и другими офицерами. Люди военного министра собрались у полковников Хары и Хосоды, которые служили под началом Умэдзу, а не Анами. Почему они не добились согласия на сотрудничество с начальником штаба? Полковники собирались поговорить с Умэдзу этим утром, но сейчас он исчез самым таинственным образом, и его нигде невозможно было найти. Прошел слух, что Умэдзу ждет аудиенции императора.

Полковник Ида предложил такое объяснение: накануне вечером Умэдзу имел беседу с Того, Судзуки и Сакомидзу в резиденции премьера. Это предположение военных породило серьезные опасения среди заговорщиков в отношении Умэдзу. Они просто не могли понять, почему начштаба выступил против их планов. У Анами не было времени объяснить это, а полковник Арао уехал куда-то по своим делам.

Краткое время спустя Хосода и Хара неожиданно ворвались в офис Такэситы с известием, что им удалось выйти на Умэдзу, когда он вернулся в свой кабинет. Они вызвали его, и начальник штаба заявил, что он не настроен категорически против переворота. На основании этих сведений Такэсита поспешил подготовить документ «Привлечение войск. План № 2» и ринулся искать Анами, для того чтобы получить его одобрение. Он знал, что военный министр отправился в резиденцию премьера, и, взяв штабную машину, он поехал вслед за ним. Однако ему не повезло — Анами уже несколько минут как покинул резиденцию и уехал во дворец с остальными членами Кабинета министров.

Такэсита рванул с места в погоню. Он имел твердое намерение не упустить теперь военного министра.

Когда заседание правительства было приостановлено 13 августа, адмирал и барон Кантаро Судзуки, премьер-министр Японии, устало наметил на 10 часов утра возобновление отложенных дебатов. На этот раз, надеялся он, они раз и навсегда примут условия союзников, чего желал сам император.

На рассвете 14 августа семь B-29 с грузом 5 миллионов небольших листков бумаги размером 4 на 5 дюймов поднялись в воздух с тихоокеанского острова Сайпан. Их миссией было разбросать эти листовки над Токио, Осакой, Нагоей, Кобэ и Киото. Когда эти города появились в перекрестье их прицелов, с каждого самолета был сброшен самый смертоносный груз, который когда-либо находился на их борту.

Листовки были пропагандистским оружием, и ими были усыпаны улицы этих городов. Их текст был таким:

«ОБРАЩЕНИЕ К НАРОДУ ЯПОНИИ

Американские самолеты не сбрасывают сегодня на вас бомбы. Вместо них американские самолеты сбрасывают эти листовки, потому что японское правительство выдвинуло предложение о капитуляции, и каждый японец имеет право знать условия этого предложения и ответ на него со стороны правительств Соединенных Штатов Америки, Великобритании, Китая и России. У вашего правительства имеется теперь уникальная возможность закончить войну немедленно. Вы узнаете, каким образом можно это сделать, познакомившись со следующими официальными заявлениями».

Далее в листовках содержался текст послания японского правительства союзникам от 8 августа и текст ноты госсекретаря Бирнса, датированной 11 августа.

Один из служителей двора, которому на глаза попалась эта листовка, сразу же показал ее хранителю печати. Кидо, исполнявший главную роль координатора и советника, консультанта и стратега, пребывал в полной уверенности, что 14 августа будет покончено с неопределенностью. Он был убежден, что после его обращения к премьер-министру и сделанного ему серьезного внушения Судзуки вернется на правильный путь. Он был уверен, что Судзуки приложит все свои силы, чтобы заставить кабинет принять условия союзников на заседании днем 14 августа. Если этот план не сработает, то тогда это сможет сделать Высший совет по руководству войной в расширенном составе при участии императора. И даже если главное командование будет против созыва такого Совета, последней попыткой станет заявление императора о проведении Императорской конференции без согласия премьера и начальников штабов.

Император поговорил лично с каждым дзюсином и различными уважаемыми государственными деятелями, такими как граф Макино, в прошлом исполнявший обязанности хранителя печати. Он собрал на семейный совет всех принцев крови и получил их полную и горячую поддержку. Лидеры общественного мнения и эксперты, такие как бывший министр иностранных дел Сигэмицу, были привлечены в качестве консультантов, и все они услышали от самого императора о его решимости закончить войну. Его величество собирался утром принять офицеров высшего командного состава армии и флота — адмирала флота Нагано и маршалов Сугияму и Хату.

Ничего не было известно о настроениях в войсках (но Ёнаи, по-видимому, контролировал ситуацию на флоте) и среди японского народа. Если армия и народ никак не проявят себя до тех пор, пока не будут приняты условия союзников и император объявит об этом по радио, все закончится благополучно. Это было одним большим но, но даже при малейшей удаче это могло бы сработать.

Сейчас, когда Кидо, сонный, вставал с постели, служитель передал ему документ, свидетельствовавший о том, что удача покинула их. Пропагандистский листок заставил Кидо окончательно проснуться. «Достаточно было один раз взглянуть на него, — вспоминает он, — и я просто оцепенел. За последние два-три дня военные службы постепенно ужесточали свою позицию. Встреча Высшего совета по руководству войной была отложена именно из-за этого. Теперь, в этот переломный момент, повсюду можно было увидеть эти листовки! Если они попадут в руки военных, то это приведет их в ярость, и попытка военного переворота превратится в неизбежность, и станет невероятно сложно проводить намеченную политику [имеется в виду капитуляция]. Это будет означать все более ухудшающуюся ситуацию в стране».

Кидо сразу же позвонил во дворец с просьбой об аудиенции у императора. Было намечено время — 8:30 утра. Охваченный отчаянием, хранитель печати живо представил себе, как Япония погрузится в хаос, если только позволить распространиться этой информации в уже и так нестабильной обстановке. Не было смысла для Судзуки собирать еще одно бесконечное заседание кабинета. Уже кончилось время надежд, что «Большая шестерка» примет разумное решение за столь краткий срок. Правительству нужно было действовать немедленно.

Когда Кидо встретился с Хирохито, он рассказал ему обо всем этом. По мнению нервничавшего хранителя печати, единственным выходом было придерживаться такого плана: созвать «Большую шестерку» и кабинет и сообщить им, что Хирохито уже сделал однажды 10 августа, что их император требует немедленного прекращения боевых действий. Его величество, сообщает Кидо, «в полной мере оценил обстановку и повелел мне подготовить соответствующие распоряжения вместе с премьер-министром». Встреча с императором длилась всего пять минут, и Кидо вышел от него, собираясь быстрее вернуться в свою резиденцию, чтобы вызвать Судзуки.

Теперь удача была на его стороне. Старый адмирал решил начать свой день с визита во дворец. Случайно он прибыл, когда аудиенция Кидо закончилась. В небольшом помещении императорской библиотеки Кидо начал разговор с Судзуки с вопроса, намечено ли уже заседание Высшего совета. «Обеспокоенное выражение появилось на его лице», — вспоминает Кидо. Старик, тяжко вздохнув, ответил: «Мне выпала довольно трудная задача. Армия пожелала, чтобы я перенес заседание на час дня, в то время как флот попросил у меня отложить его на неопределенное время».

Кидо посмотрел прямо в обветренное лицо премьера, вручил ему листовку и спросил, довелось ли ему уже где-то ее видеть. Судзуки ответил отрицательно. Хранитель печати сообщил ему страшную новость, что американские самолеты разбрасывают их над всей Японией. «Сказать по правде, я только что беседовал с императором по этому вопросу. Я указал его величеству на складывающуюся чрезвычайную ситуацию и посоветовал ему собрать вместе Высший совет и кабинет и дать им указание — немедленно принять ответ союзников и добиться установления мира. Его величество согласился и велел мне связаться с премьером. Если у вас нет возражений, давайте отдадим некоторые организационные распоряжения для реализации этого намерения».

Судзуки пожал своими узкими плечами, а его кустистые брови приподнялись. «Хотя мне и не хотелось бы беспокоить императора, но отношение армии и флота к текущим событиям в последние два-три дня помогли мне понять, что нет иного пути, как только просить императора предпринять экстренные шаги. Я намерен прямо сейчас вместе с вами просить императора об аудиенции, доложить ему о положении дел и получить его одобрение наших действий».

Кидо обратился к гофмейстеру с просьбой о совместной аудиенции в 8:40. Это было первый раз в истории Японии, когда император принимал одновременно премьер-министра и хранителя печати. Судзуки сообщил Хирохито о трудностях, с которыми он встретился в последние четыре дня и обратился с официальной просьбой о созыве Императорской конференции. В связи с крайней необходимостью ее проведения император назначил ее открытие на 10 часов утра. Это было первое мероприятие такого рода с 1 декабря 1941 года, когда было принято решение о начале войны. Краткие сроки созыва конференции были беспрецедентными. Члены правительства должны были собраться в это время в резиденции премьера, и, таким образом, всех их можно было привлечь к участию в конференции. Входившие в Высший совет по руководству войной представители армии и флота, а также барон Хиранума продолжали оставаться начеку. Аудиенция завершилась в 9:35, и Кидо и Судзуки могли заняться своими делами. Премьер отправился в свой офис; едва войдя в кабинет, он вызвал Сакомидзу.

Судзуки распорядился уведомить членов правительства и Высшего совета о проведении Императорской конференции в 10 часов утра в бомбоубежище дворца. Уже было 9:45, и большинство министров уже собрались на заседание правительства. «На конференции, — обратился Судзуки к секретарю, — император огласит свой указ. Готов ли черновой вариант?»

Сакомидзу и так уже потерял душевный покой. Как можно было подготовить его за пятнадцать минут? Кроме того, работу над указом можно было считать завершенной только после того, как весь состав кабинета рассмотрит и примет его. Тогда он будет передан императору на одобрение, а затем под ним поставят подписи министры кабинета. И только после этого его можно будет опубликовать.

Но подготовить императорский указ всего за пятнадцать минут! Это немыслимо! «Вероятно, произошла какая-то ошибка, — не знал, что и подумать, секретарь. — Мы еще не составили черновой вариант, и ни один член правительства еще не видел его. Если все это так и есть на самом деле, последствия будут ужасными. Практически не осталось времени, и самоубийство будет для меня единственным выходом, чтобы избежать провала». Сакомидзу просто потерял дар речи. «Вы уверены, что император сказал именно это, что он объявит указ сегодня утром? Несомненно, что премьер-министра дезинформировали».

Это дело нельзя было оставить на волю случая. Судзуки вернулся во дворец, поспешил в кабинет Кидо и в 9:50 подтвердил, что указ появится позднее. Хранитель печати также рекомендовал Судзуки как можно раньше свернуть дебаты, чтобы быстро завершить Императорскую конференцию. Старик кивнул в знак согласия, сел в свой автомобиль и велел ехать в свой офис, где Сакомидзу лихорадочно работал над текстом указа.

Судзуки отвел своего помощника в сторонку и ухмыльнулся: «Все так, как вы сказали. Император ждет, что кабинет примет указ, который будет опубликован позднее». Сакомидзу нервно рассмеялся, представив, какой большой объем работы его ожидает, осознав всю значимость документа, который будет означать конец императорской Японии.

Через несколько минут двор прислал официальные приглашения на Императорскую конференцию. Это известие прервало шумные разговоры собравшихся в холле здания правительства министров, и они начали говорить шепотом. В приглашении сообщалось о начале конференции в 10:30 и разрешалась одежда делового стиля.

Только Судзуки и Того были в придворных мундирах. Министры были одеты соответственно жаркой летней погоде. Многие были в рубашках с открытым воротом, без пиджаков. Были и такие, которые надели «национальную униформу» цвета хаки. Министры чувствовали себя подавленно в такой неподобающей при дворе одежде.

Сакомидзу и его помощники ходили в толпе и уверяли всех присутствовавших, что было дано специальное разрешение на такую «форму одежды», поскольку положение было чрезвычайным. Но многие остро ощущали, что было невежливо с их стороны появиться в присутствии императора в таком неформальном одеянии. Поэтому случались комические сценки, когда министры, одетые в эту летнюю жару по погоде, вдруг начинали застегивать открытые вороты, одалживали у знакомых галстуки и даже брюки, пристегивали бейджи на куртки хаки. Анами и Ёнаи в своих мундирах забавлялись, глядя на этот причудливый маскарад.

Как только министры закончили приготовления к конференции, они заняли места в своих машинах и отправились во дворец. Кортеж машин был внушительный и напоминал похоронную процессию. Он двигался по полупустынным улицам к дворцовой площади. Затем, проехав через ворота, машины свернули к саду Фукиагэ. Снова министры спускались осторожно друг за другом по влажным, устеленным циновками ступеням и проходили через массивные двери в конференц-зал. Снова в зале стоял простой деревянный стул с золотым экраном за ним и небольшой стол, покрытый парчовой скатертью. Но в этот раз для большого числа посетителей были поставлены столы со стульями в два ряда, под прямым углом к императорскому столу, расположенному в центре. Кроме пятнадцати членов правительства присутствовали генерал Сумихиса Икэда, начальник планового отдела; барон Хиранума, председатель Тайного совета; Матимура, глава Службы столичной полиции; Мурасэ, директор Законодательного бюро, и секретарь кабинета Сакомидзу. А также оба начальника штабов, армейского и флота; и генерал Ёсидзуми и адмирал Хосина, возглавлявшие, соответственно, Бюро военных дел армии и флота. Все заняли свои места, и в зале воцарилась хрупкая тишина.

Это была тишина, под которой скрывались надежда и предчувствие несчастья, трудно сдерживаемое чувство тревоги и ощущение агонии. Тревога была о будущем; агонией была жизнь последних четырнадцати лет. Был ли кто-то в этом зале, кто не понимал, как логически, так и инстинктивно, что это был момент, в который должна была быть решительно проведена граница между Японией прошлого и Японией будущего?

Тишина, подобная той, что устанавливается перед началом представления театра кабуки, когда все ждут удара деревянного гонга, была пронизана ожиданием и эмоциями. Все были крайне напряжены и внимательны. Все проклинали влажную жару и с трудом терпели москитов. Но они не могли контролировать свое поведение: кашлянул один человек, за ним — другой, и вот кашляли уже все; и попытки подавить кашель еще больше усиливали напряжение.

Сакомидзу, сидевший между Ёсидзуми и Икэдой, внимательно всматривался в лица людей в зале. У Ёнаи была обычная кривая ухмылка, по глазам Того за круглыми линзами очков можно было понять, что он не в своей тарелке. Матимура обильно потел. Абэ больше походил на лягушку, чем обычно. Умэдзу словно застыл на месте. Анами тяжело дышал. Тоёда отрешенно смотрел в пространство.

И вот через левую дверь вошел император в сопровождении генерала Хасунумы. Двадцать четыре человека в зале встали и низко поклонились. На Хирохито была военная форма, как и 10 августа. После того, как он сел, участники конференции тоже сели.

Судзуки встал и обратился с речью к императору. Он говорил об отсутствии прогресса в обсуждениях вопроса о мире на протяжении последних четырех дней; рассказал о продолжающемся расколе правительства по вопросу принятия условий, выдвинутых союзниками, несмотря на то что 75 процентов кабинета министров поддержали их. Затем старик подытожил позиции большинства и меньшинства. Он заявил: «Так как поддержка не была единодушной, то я приношу свои искренние извинения за то, что я осмеливаюсь беспокоить ваше величество по этому делу. Теперь я прошу вас выслушать противников принятия поставленных нам условий, а затем объявить о вашем императорском решении». Вслед за тем он предоставил слово Умэдзу.

Генерал, с угрюмым выражением на лице, начал говорить: «Я приношу извинения вашему величеству за неблагоприятное развитие событий, которые могли вызвать ваше неудовольствие». Затем он привел уже привычный аргумент военных: «Если Япония должна сейчас принять условия Потсдамской декларации, сохранение нашей традиционной системы управления станет очень серьезным вопросом. При существующих обстоятельствах национальное государство будет разрушено. Поэтому мы должны еще раз попытаться понять истинные намерения Соединенных Штатов. В любом случае мы проиграли войну, но, если мы можем быть уверены в дальнейшем существовании нашего национального государства, мы готовы смириться с поражением. Но если оно никоим образом не может быть сохранено, мы должны быть готовы пожертвовать всей нацией в последней битве». Умэдзу сел. Его лицо во время речи оставалось бесстрастным.

Теперь Судзуки пригласил выступить адмирала Тоёду, который, можно сказать, слово в слово повторил речь Умэдзу. Он был менее категоричным, но все же подчеркнул, что Япония не может просто так «проглотить» американский ответ. «Нет твердой уверенности в том, что мы одержим победу, если продолжим войну. Но, стоя перед лицом того факта, что мы, вся нация, готовы принять участие в последнем решающем сражении на нашей земле, я не вижу оснований, почему мы не можем обсуждать такой вопрос, как существование национального государства». Хотя его высказывания были достаточно жесткими, Тоёда впоследствии писал, что они «никоим образом не означали, что он выступал за продолжение войны». Он был уверен, что повторное обращение к союзникам не означает срыва переговоров, и, даже если его проигнорируют, он считал, что оно необходимо, «потому что в противном случае положение Японии в будущем будет незавидным».

Потом пришел черед Анами. Он говорил о том же, но более эмоционально. Его грудь вздымалась, а его глаза были полны слез. «Если нет возможности снова задать вопрос союзникам о судьбе императорской власти, — заключил военный министр, — будет более правильным продолжить сражаться, потому что у нас еще есть шансы победить. И если не победить, то по крайней мере закончить войну на лучших условиях, чем эти».

Анами сел, и премьер обратился к Хирохито: «Иных мнений больше нет».

Император сидел прямо и неподвижно, положив руки в перчатках на колени, и наблюдал за тремя военными. Он слушал их заявления, каждое слово, стараясь понять новые причины для затягивания войны. Но аргументы были безосновательные и затасканные. Тогда император оперся на подлокотники стула, поднялся и заговорил: «Я внимательно выслушал аргументы против принятия предложенных Японии условий союзников. Теперь я выскажу свое мнение». Казалось, все присутствовавшие в зале перестали на минуту дышать.

«Это был нелегкий шаг, но по тщательном размышлении о положении дел в стране и за рубежом, и особенно на фронтах войны, я решил принять Потсдамскую декларацию. Мое намерение неизменно. Я верю в невозможность продолжать войну дальше». Голос Хирохито, в котором прозвучали металлические нотки, на мгновение прервался, и в зале послышались всхлипывания.

«Я тщательно изучил ответ союзников и пришел к заключению, что они признают нашу позицию в ноте, посланной несколько дней назад. Короче говоря, я полагаю, что ответ приемлем. Хотя вполне вероятно, что некоторые выскажут недоверие в отношении намерений союзников, я не верю, что ответ был написан со злым умыслом».

В конце концов, все свелось к вопросу о доверии, и император был готов довериться союзникам, если речь шла о немедленном заключении мира.

«По моему мнению, это свидетельствует о мирных и дружественных намерениях. Но до тех пор, пока война не закончится, я опасаюсь, что национальное государство может погибнуть, а нация — исчезнуть. Если мы сохраним народ, территорию и императорскую семью, то мы можем надеяться на восстановление нашей страны в будущем. Тем самым вера и решимость всей нации жизненно важны…» Он говорил с трудом. Кончиками своих пальцев в белых перчатках император смахивал слезы и пот со щек. Дыхание его стало неровным; в зале слышались приглушенные рыдания.

Во время Императорской конференции 10 августа он резко критиковал недостаточную готовность военных к отражению вражеского нападения. Его гнев вызывала одна только мысль о том, что люди подвергаются атомным бомбардировкам, что их уничтожают обычными бомбами с самолетов и артиллерийскими обстрелами с кораблей. Не спасал героизм солдат, обладавших высоким духом, но не имевших достаточно оружия и боеприпасов. Император пытался подавить свои горькие чувства. Его голос звучал напряженно, слова разделяли паузы. Иногда он замолкал, подыскивая нужную фразу. Его аудитория была потрясена. Одни прикладывали платки к глазам, другие вытирали пот со лба. Рыдания были заразительными.

Его величество продолжал свою речь охрипшим голосом:

«Я прекрасно понимаю, каким позором будет для офицеров и рядовых армии и моряков флота дать врагу разоружить себя и видеть свершившуюся оккупацию их родины. Мне больно подумать, что мои верные подданные будут обвинены как военные преступники. Однако, несмотря на все эти переживания, я не могу подвергать мой народ дальнейшим страданиям.

Я ценю решимость людей пожертвовать собой ради страны и блага их императора. Я скорблю всем сердцем о тех, кто погиб на полях сражений, и об их осиротевших семьях. Я глубоко обеспокоен судьбой тех, которые потеряли свои дома и все, что они имели, во время этой долгой войны. Но продолжение войны означает смерть десятков, возможно, сотен тысяч людей. Наша страна будет окончательно опустошена и превратится в груды развалин. Восстановление мирной Японии будет продолжительной и сложной задачей. Однако я верю, что это состоится благодаря напряженным усилиям и сотрудничеству всего нашего народа. Я готов сделать все ради этого».

Хирохито снова замолчал, собираясь с мыслями и сдерживая свои эмоции.

«Это решение подобно тому, какое вынужден был принять мой предок император Мэйдзи, который имел такую силу духа, что смог перенести унижение, испытанное им во время Тройственной интервенции [когда Франция, Германия и Россия принудили Японию после ее победы в китайско-японской войне 1894–1895 годов вернуть Ляодунский полуостров Китаю.]. Я поступлю так же, как и он, когда он вытерпел то, что невозможно было вытерпеть, и перенес то, что невозможно было перенести. И вы, мои подданные, должны последовать моему примеру».

Государственные мужи Японской империи разрыдались без всякого смущения. Двое из них, министр образования Ота и министр социального обеспечения Окада, медленно сползли со стульев на ковер, потеряв над собой контроль. Уперев локти в пол, они лежали и стенали, закрывая руками свои лица.

Хирохито продолжал: «Я призываю вас, мои министры, объединиться вокруг меня и с верой выполнять мои решения. Немедленно принять ответ союзников. Для того чтобы оповестить об этом мой народ, я прошу вас немедленно подготовить императорский указ. Когда неинформированные граждане внезапно услышат об этом, они могут испытать настоящий шок. Если вы этого пожелаете, я готов выступить по радио перед моим народом. Я также готов отправиться куда потребуется, чтобы лично обратиться к войскам».

Император знал слишком хорошо, как легко в прошлом его желания приписывались его советникам; в этот раз он не давал никакой возможности военным и радикалам следовать этой тактике. Фактически это надо было понимать так: не будет никакого извинения тем войскам, которые превратно понимают мои намерения, поскольку я намерен лично обратиться к ним. В умах его слушателей возник образ человека, которому поклонялись как богу, а теперь он выходит на встречу со своим народом, умоляя понять его волю, принять поражение, которое стоит столь дорого.

В зале послышались судорожные рыдания; между тем император продолжал говорить: «Наконец, я призываю каждого из вас напрячь все свои силы, чтобы мы могли пережить грядущие трудные дни». Его величество снова перчатками, мокрыми от слез, отер свои щеки и очки, перед тем как сесть.

Наконец-то тяжелое испытание закончилось для Хирохито. Желание императора пожертвовать собой — вот главный посыл его речи. Все присутствующие в этом помещении слышали или читали о радикальных заявлениях во вражеской прессе и в радиопередачах, в которых говорилось о необходимости судить императора как военного преступника или отправить его как военнопленного в заключение в Китай, развенчать культ императора и лишить его трона. Несмотря на гарантии, хотя и неопределенные, союзников, никто не мог быть уверен, что человек-божество, отдающий приказ о капитуляции, переживет ее. Он был, возможно, последним императором Японии. Хирохито положил голову на плаху палача.

В то время как министры и военные пытались контролировать себя, премьер-министр Судзуки нерешительно поднялся с места. Пообещав представить черновик указа его величеству как можно быстрее, Судзуки затем снова принес свои глубочайшие извинения императору за то, что обеспокоил его просьбой принять окончательное решение. Он низко поклонился императору и правой рукой сделал жест, как бы передавая ему свое сердце. Император встал и замер. Его плачущие советники и все в зале продолжали кланяться ему. Хирохито, принявший самое сложное решение в своей жизни, повернулся спиной к министрам и вышел из зала, сопровождаемый генералом Хасунумой, который торопливо совал свой платок в карман мундира.

Генерал Анами, выйдя из конференц-зала, заметил своего секретаря полковника Хаяси, ожидавшего его в вестибюле. Генерал сделал Хаяси знак, приглашая его следовать за собой, и направился в мужскую комнату, вытирая слезы. Там он сообщил полковнику, что император потребовал от всех принять ответ союзников. «Хаяси, — произнес он, — я хотел бы получить от вас последний совет. Император принял решение, но, согласно данным разведки, у входа в Токийский залив стоит большой американский конвой. Что вы думаете насчет того, чтобы после удара по конвою предложить им мир?»

Как громом пораженный Хаяси устремил озадаченный взгляд на военного министра. Он говорит это серьезно? После того как сам император призвал принять условия союзников, Анами действительно собирается нарушить это обещание и сорвать переговоры, атаковав врага? Может быть, это какая-то адская шутка, которую министр разыгрывает со своим секретарем? Хаяси ответил так, словно понимал, что Анами знает ответ: «Ваша идея совершенно вздорная! Во-первых, решение императором принято; во-вторых, слух об американском конвое не подтверждают данные воздушной разведки. Следовательно, ошибка думать подобным образом!»

«Все же я твердо убежден, — возразил Анами, — что мы должны нанести последний решительный удар по врагу, прежде чем начать переговоры о мире».

Тогда секретарь предложил военному министру переговорить с генералом Умэдзу, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Они вдвоем присоединились к растерянным министрам, толпой поднимавшимся из сырого бункера на свет яркого летнего дня.

Подполковник Такэсита курил, сидя в штабной машине, припаркованной на автостоянке, расположенной в окружении гигантских сосен и разбросанных тут и там между деревьями вековых камней в саду Фукиагэ. Он испытывал потребность действовать, чтобы изменить будущее Японии. Как исполнительный офицер группы, которой предстояло совершить переворот, он знал подробный распорядок действий. Более того, от его участия зависел успех переворота, потому что он был в родстве с военным министром, главной фигурой заговора.

Такие особые связи давали Такэсите почти свободный доступ к Анами, и за двадцать лет тесной дружбы он научился хорошо понимать генерала, для которого он стал первым доверенным лицом. Мужественный, смелый и самоуверенный молодой Такэсита действовал как своего рода отлаженный передаточный механизм. Через него наверх к Анами поступала информация от его коллег — младших офицеров, а от генерала «молодым тиграм» передавались «необходимые инструкции». Таким образом, он играл ключевую роль в сборе информации. Но, будучи человеком напористым и честолюбивым, он делал гораздо больше, чем ему было положено. Такэсита формировал взгляды как самого Анами, так и молодых офицеров своими поступками и отношением к действительности. Это был «человек влияния» второго плана, который не несет на себе основной ответственности.

Нервно выкуривая одну сигарету за другой в ожидании окончания конференции, Такэсита попытался оценить обстановку. Работа над планом переворота была резко свернута, когда Анами и полковник Арао вернулись после встречи с Умэдзу, который отказался от сотрудничества. Встреча Анами с командиром Императорской гвардии, начальником службы безопасности и командующим Армии Восточного округа закончилась ничем, так же как обращение Анами к начальникам отделов военного министерства. От выступления, намеченного на 10 часов утра, пришлось отказаться.

Но когда два офицера штаба Умэдзу поговорили со своим шефом, они неожиданно обнаружили, что он не был настроен «категорически против» переворота. Это означало, что все планы заговорщиков можно было активизировать, сдвинув лишь сроки их выполнения. Такэсита вернулся к своему первоначальному плану переворота, изменив лишь время его реализации. Но в главном оба плана совпадали: военный министр объявлял военное положение и брал власть в свои руки. Затем намечалось арестовать фракцию пацифистов и призвать к тотальной войне. Позорная капитуляция не должна была состояться. Все японцы, как один, встанут на защиту императорской власти и будут сражаться до тех пор, пока окончательно не будут уничтожены или пока противник не предложит надежные гарантии ее сохранения.

Переворот и последующие события не займут много времени, но славное будущее ожидает всех, кто был воспитан в вере, что высочайшее призвание японца — это готовность пожертвовать своей жизнью ради императора. Души этих людей присоединятся к сонму духов-хранителей храма Ясукуни. Смерти не стоит бояться, но надо радостно идти ей навстречу ради достойного дела. Два с половиной миллиона святых душ воинов, которым поклоняются в Ясукуни, защищают сейчас страну и почитаются во всей Японии, включая императорскую семью. И каждая из этих душ была в прошлом живым человеком, который пожертвовал своей временной жизнью ради высшего блага нации. В Ясукуни пребывают все души патриотов начиная с 1869 года, когда император Мэйдзи основал этот храм в качестве национальной святыни.

Для Такэситы переворот, который мотивировал все его поступки, означал также уникальную возможность встать рядом с самым могущественным человеком в Японии — новым сёгуном Корэтикой Анами. Потому что никто не сомневался, что во имя сохранения власти императора заговорщики намеревались сместить самого императора. В армии прекрасно понимали, что император серьезно относился к вопросу капитуляции. Но если бы император продолжал и дальше настаивать на ее необходимости даже после удаления «лжесоветников» из его окружения, Анами был бы вынужден игнорировать его решение или даже отстранить его от власти. Таким образом, страна вернулась бы к прежней системе правления, существовавшей на протяжении столетий, когда сёгун правил, а император исполнял только религиозные церемонии и жил со своим двором в изоляции.

Такэсита знал, что Анами был человеком действия, натурой отнюдь не созерцательной. Он не был ни администратором, ни интеллектуалом. Его инстинкты были ясны и понятны. Он обладал неким магнетизмом. Его прямота, сердечность и непосредственность привлекали даже тех, кто был его открытым оппонентом. Но ему были необходимы верные советники, преданные помощники. Несомненно, Такэсита был одним из них.

Неожиданно из бомбоубежища начали выходить министры, словно кроты из-под земли; казалось, они жмурились, ослепленные ярким солнечным светом полдня. Однако, присмотревшись, можно было понять, что их глаза полны слез. Военный министр был среди них; его походка была нетвердой, и он так же тер глаза. За ним следовал генерал Ёсидзуми. Такэсита отдал Анами честь и хотел сразу же задать ему важный вопрос, но генерал слабо махнул рукой, сказав, что ему необходимо немедленно ехать к премьер-министру.

Такэсита, не желая оставлять генерала, последовал за его машиной в офис премьера.

Сидя в штабной машине, направлявшейся к зданию офиса премьер-министра, Анами и Ёсидзуми хранили угрюмое молчание. У военного министра был отсутствующий взгляд. «Я должен откровенно сообщить вам, — спокойно сказал он Ёсидзуми, — что не могу больше оставаться в этом мире».

Нисколько не удивленный словами Анами, Ёсидзуми привел только один серьезный аргумент в подобных обстоятельствах — они обязаны выполнить свой долг. «Миссия, которая нам предстоит, очень ответственна. С большой вероятностью в армии и на флоте может вспыхнуть мятеж, и от вас зависит, удастся ли удержать ситуацию под контролем». В глазах Анами это не имело большого значения в сравнении с его ответственностью за поражение Японии.

«Я высказал свое мнение его величеству согласно моим убеждениям, но дела приняли совсем неожиданный оборот. Я не знаю, какие причины привести императору в оправдание моих действий, и я не могу больше оставаться в этом мире в свете той ответственности, что я несу за поражение в этой войне».

«Вы должны пересмотреть свою точку зрения, — потребовал Ёсидзуми. — Ваше лидерство необходимо для мирного возвращения с фронтов миллионов наших солдат». Но на военного министра никакие аргументы не действовали.

Журналисты, ожидавшие новостей с конференции, сразу же поняли, что там произошло, когда увидели в фойе толпу сломленных и потрясенных случившимся людей. Все разговоры затихли.

Подъехал Сакомидзу, и уже у дверей своего кабинета он натолкнулся на Кихару, который помогал ему готовить черновой вариант указа. «Пойдем. — Он поторопил его. — У нас масса срочной работы». Сакомидзу сказал, что его величество предложил обратиться по радио к войскам и Кихара должен подготовить обращение как можно быстрее. Репортер сразу же принялся за дело, а Сакомидзу отправился к Судзуки, чтобы наметить время проведения заседания правительства.

Члены правительства ушли на ланч, в меню которого было китовое мясо. Многие просто не могли ничего есть, но Судзуки явно не потерял аппетита.

Анами не было среди них. Он уединился в кабинете с Такэситой.

Такэсита сообщил Анами новость о том, что Умэдзу не против переворота. Он предложил военному министру воспользоваться подходящим моментом, взять командование войсками в свои руки и предотвратить оккупацию и проведение судов над военными преступниками; все это могло нанести удар по государственной системе управления. Такэсита представил генералу свой пересмотренный план, согласно которому Анами должен был захватить руководство правительством Японии. Все еще находясь под сильным эмоциональным впечатлением от речи императора, Анами поспешно ознакомился с планом, откинулся в кресле назад и закрыл глаза. Помолчав минуту, он заговорил: «Ничего больше сделать нельзя. Император пришел к окончательному решению, и императорский указ об окончании войны вот-вот будет обнародован».

Намереваясь идти до конца, Такэсита не хотел выходить из дела. Он считал, что военный министр еще может остановить запущенный в действие механизм капитуляции. Для того чтобы слова императора стали законом, правительству было необходимо принять ряд постановлений, и полковник настаивал, чтобы Анами блокировал их. «Мне известно, что заместитель министра флота Ониси вызвал морских офицеров и сказал им, что, даже если император решил закончить войну, мы должны продолжать сражаться, несмотря на то что нас могут назвать предателями, ради высшей справедливости. Я настоятельно прошу вас подать в отставку и уйти из правительства».

После такого поступка армия вновь получит военачальника, и она поставит свои условия при назначении нового военного министра, и новому премьеру придется принять их или уйти в отставку. Это означало, что армия будет не только определять политическую линию следующего правительства, но и сможет назначать военного министра только после одобрения военными кандидатуры премьера. И «молодые тигры», если им предоставить такую возможность, скажут в этом свое слово.

Анами кивнул и вызвал своего секретаря Хаяси. «Принесите мне чернила и бумагу. Я хочу написать заявление об отставке». Полковник уже собирался уходить, когда Анами остановил его. «А впрочем, не надо», — обратился он к Хаяси.

Надо сказать, что секретарь знал, что Анами часто меняет свои решения, поэтому он все же решил навести справки о том, как проходит отставка. Он позвонил секретарю, и ему ответил его помощник: «Вам не стоит с этим торопиться. Кабинет Судзуки намерен подать завтра в отставку в полном составе».

Военный министр так объяснил Такэсите свои действия: «В такие времена, как эти, даже если я уйду со своего поста, императорский указ может появиться и без моего содействия. Но в случае отставки я буду лишен драгоценной привилегии видеться с императором».

В глазах Такэситы поведение Анами выглядело патетическим. Теперь он был убежден, что военный министр не выступит против решения императора, и его охватило отчаяние. Партия оставалась незаконченной. Такэсита покинул Анами и вернулся с недобрыми предчувствиями в штаб-квартиру армии в Итигая. Он проиграл. Насколько он мог понять, шансов для переворота и дальнейшего сопротивления уже не было.

Некоторое время спустя Анами вернулся в свой офис в здании военного министерства. Для человека, высочайшим призванием которого была смерть во имя императора, конференция была кульминацией трагедии. Это означало, что Анами подвел своих коллег офицеров и, в частности, его преданных «молодых тигров», потому что условия союзников все же были приняты. Теперь уже не будет никакого решительного сражения, в котором могло бы проявиться превосходство духа Ямато над вражеским материальным преимуществом в оружии. Анами не оправдал надежд своего императора — он не смог ни отбросить врага, ни убедить его величество в наличии реального плана добиться победы. Анами подвел армию, подорвав доверие к ней импертора. Такие его обуревали мысли. И на этом пути существовал лишь один выход.

Хранитель печати был все время на грани срыва с того момента, как ему утром 14 августа показали пропагандистскую листовку союзников. На Императорской конференции Кидо едва мог держать себя в руках. Он поговорил с его величеством минуты две, перед тем как спуститься в бомбоубежище и принять участие в историческом событии. Затем принц Микаса, который был оплотом партии мира и использовал свое положение армейского офицера для влияния на военных, вызвал его к себе.

В полдень Кидо был приглашен к императору, и вскоре он уже стоял на пороге императорской библиотеки, горя желанием услышать, что происходило на конференции. Все еще не оправившийся от испытанного им потрясения, Хирохито внешне пытался сохранить спокойствие, но не мог сдержать слез и контролировать свой голос. Кидо, который не видел никогда прежде своего суверена в подобном состоянии, опустил взгляд и склонился в благоговении перед ним, в то время как император пересказывал ему основные моменты прошедшей конференции. 124-й император Японии сказал своему главному советнику, что он последовал его рекомендациям. Он поставил жизни своих подданных и сохранение нации Ямато выше собственной жизни, выше святости императорского дома. В этом отношении, сказал император, будущее страны находится в руках союзников.

Выйдя от императора, опытный администратор Кидо принял бразды правления от преданного слуги императора Кидо и начал отдавать необходимые распоряжения со всей своей энергией. Вместе с главным камергером и главным адъютантом он обсудил императорское послание к войскам, чтобы успокоить солдат и поддержать среди них дисциплину. Затем в 2 часа дня он имел вторую аудиенцию у императора. Его величество теперь обрел спокойствие и уравновешенность и был готов действовать. Они обсудили планы на ближайшее будущее.

В 14:49, когда Кидо выходил от императора, а генерал Анами прибыл в военное министерство, новостное агентство Домэй передало специальное радиообращение для американских слушателей. Оно было кратким. На минуту в эфире установилась тишина, и потом взволнованный голос диктора прервал обычную радиопередачу: «Срочно! Срочно! Токио, 14 августа. Вскоре ожидается оглашение послания императора о принятии Потсдамской декларации». За объявлением последовала краткая пауза. Но этих нескольких слов было достаточно для того, чтобы во всех союзнических странах ударили во все колокола.

Полчаса спустя принц Микаса договорился с Кидо о встрече, чтобы обсудить положение в армии.

Двадцать минут спустя после достигнутой договоренности Кидо вновь поговорил с адъютантом и узнал, что оба министра армии и флота лично обещали, что они будут держать войска под контролем.

Вслед за этим Кидо встретился с Исиватой, министром двора, чтобы обговорить, как будет происходить запись императорского указа.

Матимура, шеф токийской полиции, навестил Кидо в его офисе и доложил, что в столице сохраняется мирная обстановка и порядок. Все было под контролем в данный момент, рассказал он, но положение было опасным. На рассвете на телеграфных столбах и на стенах железнодорожных станций в центре Токио появилось много плакатов. В них члены правительства, выступавшие за мир, назывались предателями. Таким образом, заметил Матимура, правые начали агитацию. Если они объединятся с военными, то могут возникнуть непредвиденные осложнения.

Следующим приехал принц Такамацу. Он опасался, что фанатики на флоте могут выступить в любое время.

Вслед за Такамацу наступила очередь принца Коноэ. Принц вновь высказал Кидо свои дежурные опасения о грозившем стране «коммунистическом восстании», которое готовили левацкие элементы в армии и чернь. Затем принц спросил своего старого друга, обеспечена ли безопасность дворца. Он объяснил, что слышал о якобы мятежных настроениях в Императорской гвардии. Кидо решительно опроверг эти слухи: «Верные своему имени, гвардейцы никогда не предпримут незаконных действий».

Спустя несколько часов хранитель печати обнаружил, как он был не прав.

Глава 18. Закат эпохи самураев

В Главном штабе армии день 14 августа начался в «атмосфере относительного спокойствия», согласно донесению генерал-лейтенанта Торасиро Кавабэ, заместителя начштаба. Однако после того, как до штаба дошли сообщения о решении Императорской конференции, это спокойствие улетучилось. «Напряженность и обеспокоенность» в обществе резко обострились. «Я просто ощущаю это, — отмечает Кавабэ, — когда слушаю разговоры и смотрю в лица людей, с которыми сталкиваюсь в коридорах».

Военное министерство и Генеральный штаб гудели как потревоженный улей, когда около часа дня в военном ведомстве распространился слух, что генерал Анами только что возвратился из дворца. «Молодые тигры» собрались толпой в его кабинете, чтобы приветствовать его.

После короткого ожидания генерал появился. Он был бледен, но, казалось, уверен в себе. Люди в его ближайшем окружении заметили, что его душат эмоции и ему было трудно контролировать себя. Полковник Масатака Ида, подчиненный Такэситы, так описывает общее настроение: «Еще не знавшие, какую новость, радостную или горькую, сообщит им Анами, офицеры, переживавшие за судьбу отечества, решавшуюся на их глазах, затаили дыхание, когда он начал говорить.

Министр спокойно произнес простые слова: „Этим утром на Императорской конференции было решено окончить войну. Я должен извиниться, что не оправдал ваших ожиданий“.

Всех ошеломило это известие, и офицеры неподвижно застыли на месте. Минуту сохранялась пронзительная тишина, какая бывает в горах, сменившаяся громкими стенаниями. Офицеры предстали перед очевидным фактом — жестокой реальностью разгрома. Первым очнулся Хатанака: „Не могу не спросить вас, по какой причине вы изменили свое твердое мнение, господин министр?“

Я никогда не забуду выражение его лица в этот момент. Закрыв глаза на краткое время, стараясь справиться со своими чувствами, он решительно ответил: „Я не мог больше сопротивляться желаниям самого императора. Особенно когда он попросил меня в слезах попытаться справиться с причиненной мне страшной болью, какой бы непереносимой она ни была. Я не мог поступить иначе, как забыть все и принять его решение. Более того, его величество сказал, что он уверен в том, что сохранение национального государства будет гарантировано. Теперь, если вы намерены поднять мятеж, убейте первым Анами!“

Услышав эти слова, мы все замолчали и медленно вышли из кабинета военного министра».

После того как Анами сообщил печальную новость младшим офицерам, начальник армейского оперотдела зашел в кабинет генерала Кавабэ и предложил принять меры для координации действий представителей армейского командования в целях предотвращения оппозиционных выступлений или даже возможного переворота. Заместитель начштаба с готовностью согласился, припомнив, что пять высших командиров армии в эту самую минуту присутствуют на совещании в кабинете Анами.

Кавабэ вызвал заместителя военного министра генерала Вакамацу, и этот военный бюрократ согласился помочь. Кавабэ описывает, что было сделано для выполнения генеральского соглашения.

«Все вместе мы вошли в приемную военного министра, где собрались генералы. Анами там не было, он вышел по какому-то делу. Я сказал: „Хотелось бы, чтобы вы воспользовались вашей совместной встречей для обсуждения вопросов, требующих немедленной координации действий пяти армейских руководителей высшего звена“. Маршал Хата повернулся ко мне и сказал: „Это имеет важнейшее значение“. Вакамацу и я сели на два свободных стула. Некоторое время все молчали, пока я не заговорил вновь: „При существующем положении я не думаю, что есть необходимость его обсуждать. Я полагаю, единственно, что может сделать армия, — проявить лояльность и поддержать императорское решение“.

Генерал Умэдзу кивком подтвердил свое согласие; генерал Доихара, начальник Отдела военной подготовки, пробормотал: „Это верно“; Хата повернулся ко мне и четко произнес: „Я согласен с вами“. Маршал Сигияма, командующий Армией Западного округа, не сказал ничего и никак не проявил свои чувства, но я чувствовал, что он не согласен. Я сказал Вакамацу: „Давайте письменно зафиксируем это единое мнение, и каждый генерал подпишет это заявление“.

Вакамацу немедленно согласился. Он встал, вышел из кабинета и проследовал в министерский офис, находившийся по соседству. Прошло некоторое время, а он все не возвращался. Поэтому я пошел посмотреть, что с ним. Я застал Вакамацу вместе с полковником Арао, которые пытались найти правильные выражения для заявления. Я подошел к столу, за которым они сидели, и предложил простой текст: „Армия будет действовать в согласии с решением императора до последнего“.

Полковник Арао написал эти слова, дату и имена каждого генерала на отдельном листе бумаги. Вакамацу взял его и показал генералам. Никто не возразил. Каждый из них поставил свою подпись и скрепил своей печатью. Военный министр Анами, который зашел в этот самый момент, также расписался под документом, не высказав никаких возражений.

Умэдзу повернулся к нам с Вакамацу и сказал: „Военные летчики могут создать нам проблемы, поэтому вам лучше показать это заявление командующему военно-воздушными силами“. Вакамацу немедленно отнес этот документ в штаб-квартиру ВВС, расположенную в соседнем здании, и попросил командующего генерала Кавабэ [брата Торасиро] приложить свою печать к нему.

Это заявление было составлено с целью подтвердить готовность всех его подписавших выполнить решение императора в этих чрезвычайных обстоятельствах и избежать малейшей ошибки в действиях всей армии».

Но насколько эффективно армейские командиры смогут контролировать свои вооруженные силы?

«Молодые тигры» собирались вместе небольшими группами и меланхолично обсуждали случившееся. Выдвигались различные планы и фантастические предложения. Было официально заявлено, что военный министр встретится с начальниками всех отделов в 3 часа в конференц-зале. Полковник Ида чувствовал, что не сможет опять выслушивать эти ужасные слова Анами. Для него было более важным, казалось, понять, как армии должно действовать в этой ситуации. «В условиях чрезвычайного положения, в котором оказалась страна, нам следует приложить все усилия, чтобы японская армия в этой войне встретила славный конец».

Эта мысль, хотя и мучительная, однако, вдохновила его. Но вот как осуществить ее, вот в чем был вопрос. Обдумав все тщательным образом в своем офисе, Ида пришел к выводу, что армия должна взять на себя ответственность за поражение. «Военные, чтобы получить прощение от императора и японского государства, должны принести себя в жертву, то есть весь персонал в Итигая покончит с собой, совершив по очереди харакири. Их искренний поступок способен потрясти Небеса».

Лично для Иды это был момент внезапного озарения — сатори, характерного для практики дзэн. «Когда я пришел к такому выводу, — признается он, — то почувствовал облегчение. Мой ум, который терзали события 9 августа, внезапно прояснился, и я осознал, что возможна славная смерть. В качестве своего последнего рабочего задания я решил набросать план самоубийства всего офицерского корпуса и представить его военному министру».

Приняв такое решение, полковник Ида отправился на встречу со своими коллегами-офицерами для обмена мнениями и обсуждения дальнейших действий. Результат разочаровывал. «К глубокому сожалению, — констатировал он, — только 20 процентов из них были согласны со мной. 10 процентов предложили уйти в подполье, а оставшиеся 70 процентов все еще пребывали в нерешительности. Некоторые офицеры продолжали заниматься рутинной работой даже в последние дни существования славной Японской империи, что отчасти вселяло в меня надежду, но затем, поразмыслив, я понимал, насколько это бессмысленно».

Между тем «молодые тигры» вдохновились новым планом. Его сторонником стал полковник Сато, тот самый, что двумя днями ранее пытался помешать осуществлению плана переворота в ведомстве Анами. Теперь Сато предлагал действовать немедленно. Хатанака, Сиидзаки, Хосода и Хара также приняли участие в подготовке заговора. Хатанака рвался в бой. Он и его соратники уже два дня контактировали с императорскими гвардейцами и через них установили связь с командиром 2-го полка Императорской дивизии.

Однако решение императора и заявление Анами охладили пыл заговорщиков. Такэсита и Арао самоустранились. Инаба рассорился с Хатанакой и старался отговорить его от участия в заговоре. Он был уверен, что теперь он потерпит неудачу, ведь Анами отказался принять сторону противников мира. Инаба посоветовал заговорщикам действовать так, как советовал военный министр. Но Хатанака был равным образом убежден, что люди, с которыми он установил связь, начнут выполнять план, когда будет дан сигнал. Он был также уверен, что сможет сыграть на патриотизме и личном интересе Такэситы, который привлечет Анами к участию в заговоре в нужный момент.

Для Хатанаки не было пути назад. Он полностью посвятил себя делу заговорщиков, обсудил его с более чем дюжиной влиятельных офицеров. Его долгом, полагал он, было не допустить провала; эта мысль была подобна топливу, питающему ракету; которое, однажды воспламенившись, могло гореть долго до тех пор, пока полностью не сгорит. В Японии, где понятие, что такое позор, всегда было определяющим в отношениях между людьми, Хатанака просто не мог отказаться от подготовки переворота. Он никогда не смог бы тогда открыто взглянуть в глаза тех своих соратников, кто знал о его ведущей роли в заговоре. Смерть была бы в таком случае предпочтительнее!

Самые компетентные специалисты собрались в Технологическом институте, занимавшемся техническими вопросами военно-морского флота, расположенном в токийском районе Мэгуро в четырех с половиной милях от Итигая. Наконец-то они услышат официальный доклад профессора Асада о том взрыве, который уничтожил Хиросиму. Его путь от разрушенного города до представления отчета командующему флотом был непрямым.

Вернувшись из Хиросимы в Осаку (расстояние между городами около 215 миль) на ночном поезде 11 августа, Асада явился в штаб-квартиру Военно-морской гвардии. Он доложил офицерам о результатах своих наблюдений и исследований в Хиросиме и сделал категоричное заявление: «Город был действительно разрушен атомной бомбой, как и заявил противник». Морские офицеры попросили Асаду представить свои свидетельства в штаб-квартиру флота. Он согласился.

Асада вернулся в свою лабораторию в университете Осаки. Он приводил в порядок свои дела после четырехдневного отсутствия, когда к нему пришел посетитель — лейтенант Сайто из Военно-морской академии в Этадзиме. Сайто в прошлом был учеником профессора, и он сказал ему, что он едет в Токио к месту службы в Главный штаб флота. Его непосредственный начальник изучил всю информацию об атомном взрыве в Хиросиме и пришел к заключению, что в состав бомбы входил магний и жидкий кислород. Таким образом, уверял он, никакие другие, более опасные компоненты, что отличали бы ее от обычной конвенциональной бомбы, в ней не присутствовали.

Асада был озадачен: «Если этот доклад поступит в Главный штаб флота раньше, чем мой, они поверят вашему командиру из академии. Командование флота просто не обратит внимания на доклад рядового университетского профессора». Он был настроен решительно и собирался противостоять этому всеми средствами, так как распространились слухи и появились сообщения коротковолновых американских радиостанций, что 17 августа будет бомбардировка Токио, а 21-го — Осаки. Американский президент угрожал сбросить не один десяток бомб на Японию. Хотя Асада и сомневался в возможности такой массивной ядерной бомбардировки, он был уверен, что США обладают пятью-шестью бомбами. И если они будут сброшены на города, готовые противостоять удару только конвенциональных бомб, то разрушения и человеческие жертвы будут невероятными.

Когда профессор при помощи технических средств, бывших в его распоряжении, получил доказательства, что бомба была атомной, он передал сообщение об этом факте по каналам радиосвязи флота в Токио и призвал к немедленному прекращению войны. Теперь его бывший студент был готов передать материалы, которые могли привести военных к прямо противоположному и убийственному решению — продолжить боевые действия. Асада во всех подробностях рассказал Сайто о результатах своего исследования атомной бомбы. Он убедил молодого офицера в необходимости как можно быстрее донести эту правду до Генерального штаба флота, пока не будут сделаны иные выводы. Если какая-либо однажды принятая теория, правильная или ошибочная, утвердится, то военные будут руководствоваться только ей.

Сайто согласился отложить свою поездку, позволив профессору Асаде первым посетить Генеральный штаб флота и первым представить свой доклад.

Асада приехал ночным поездом в Токио утром 14 августа. Профессор предстал перед собранием адмиралов после полудня; он сообщил о результатах своих исследований, привел научные доказательства, собранные им вместе с отрядом ВМФ, и твердо заявил, что была взорвана, без всяких сомнений, атомная бомба. Против подобного типа бомбы, сказал он им, пока не существует никаких средств противодействия.

Если Асада считал, что, как только военные узнают об этом, они предпримут все необходимые шаги для скорейшего заключения мира, то он глубоко ошибался. Познакомившись с данными исследований, рассказывает он, «моряки-офицеры пришли к ужасному решению». «Они намеревались собрать всех японских физиков и изолировать их в пещерах префектуры Нагано, чтобы ученые занялись там производством атомной бомбы. Они планировали сбросить их на Америку. Намерений сдаваться у них не было».

Когда кабинет Судзуки собрался наконец 14 августа в час дня на свое заседание в резиденции премьер-министра, основной задачей членов правительства было официальное принятие условий союзников, одобренных его величеством. Сакомидзу представил юридические документы, которые подписали все пятнадцать министров. Таким образом, Япония официально признала Потсдамскую декларацию.

В тот самый момент, когда решение было законодательно оформлено кабинетом, министр иностранных дел Того позвонил своему заместителю Мацумото и распорядился подготовить ноту о капитуляции для отправления ее союзникам. Еще один меморандум, включавший пункты, предложенные военными, был составлен по указанию Того; он был отправлен командующим армией и флотом на одобрение. Затем он был отослан союзникам. Ключевые пункты были сформулированы следующим образом:

1. Вследствие того, что реализация намерений Потсдамской декларации предполагает установление режима оккупации, японское правительство высказывает пожелание, чтобы Четверка держав при реализации этих намерений положилась на добрую волю Японии и облегчила тем самым выполнение Японией своих обязательств в целях избежания возможных осложнений.

a. Желательно заранее выслать предупреждение о вводе войск, сухопутных и военно-морских, в Японию, чтобы были предприняты соответствующие подготовительные меры по их приему.

b. Ограничить до миниума количество районов оккупации, исключить из них города, а численность оккупационных войск сократить, насколько это возможно, в каждом населенном пункте.

2. Вопрос разоружения 3,5 млн офицеров и солдат вне метрополии. Наилучшим решением было бы осуществить это по прямому приказу его величества императора; японские вооруженные силы самостоятельно разоружаются и складывают оружие по своему согласию. Следует полагать, что все решения будут соответствовать правилам Гаагской конвенции и к «чести солдата» будут относиться с уважением, что выразится, в частности, в том, что офицерам будет разрешено оставить при себе мечи.

3. Так как некоторые войска находятся на удаленных от страны территориях, им следует дать необходимое время для прекращения боевых действий.

4. Для доставки продовольствия и медикаментов в отдаленные японские гарнизоны и для транспортировки раненых должны быть предприняты необходимые меры или со стороны союзников, или, при предоставлении необходимых транспортных средств, самими японцами.

Это замечательное послание от побежденного противника победителю было, как представляется, очень логичным для японских военных. Казалось, они забыли о том факте, что японский запас «доброй воли» систематически истощался на протяжении всех 14 лет, прошедших с Маньчжурского инцидента. Что осталось от нее, растворилось в дыму Пёрл-Харбор. В этом отношении Япония была банкротом. Но истинный смысл ноты японцев был в том, что она показывала их глубокую обеспокоенность возможными эксцессами, которые могли произойти, когда начнется разоружение войск и оккупация страны, и грозившими выйти из-под контроля.

Для союзников просьба о предварительном уведомлении начала ввода оккупационных войск попахивала западней. Все же все ответственные ведущие японские политики были искренне убеждены в том, что необходимы мобилизация полиции и соответствующие подготовительные меры, чтобы предотвратить нежелательные инциденты, когда оккупационные войска сойдут на берег.

Утверждение о необходимости минимальной численности гарнизонов вне городов с минимальным количеством войск также вызывало подозрение в обмане со стороны союзников. Естественно, что побежденная страна хотела бы иметь самое незначительное количество иностранных воинских подразделений на своей земле и она предпочла бы убрать их с глаз долой и расположить в сельских районах. Допустить оккупационные войска в столицу и крупные города, которые контролировали бы воздушные, наземные и морские коммуникации, было против желания любой страны. Все же Того и военные имели обоснованные причины минимизировать трения в отношениях с союзниками, и они хотели бы избежать демонстрации мощи союзников, которая, как они опасались, может спровоцировать население на выступление.

Пункт второй, о саморазоружении войск, находившихся за границами Японии, казался просто смехотворным. Кто бы мог себе серьезно представить, что союзники будут терпеливо стоять поодаль, пока безнадзорные японцы будут (возможно, очень медленно) складывать свое оружие? Некоторые вполне могли бы «забыть» отдать свою винтовку. Другие могли припрятать оружие на черный день. Это «добровольное» разоружение могло стать подтверждением мифа, что в действительности японские армия и флот не выступили на последний решающий бой, к которому они якобы готовились, только из-за того, что император приказал им остановиться, но не потому, что они были разбиты.

Того был реалистом, и он считал ничтожным шанс, что союзники примут это предложение. Он включил этот пункт только по причине того, что это было требование военных, и потому, что он ощущал всю чувствительность этого вопроса. В древней Японии самурая традиционно узнавали по его мечам. Право носить оружие принадлежало только ему, и это ставило его, ясно и определенно, на вершину социальной пирамиды. Наследники самураев, офицеры армии и флота, ревниво охраняли свое право носить оружие, особенно желанный меч. Традиция говорила от имени этой полосы славной священной стали, заключенной в красивые деревянные ножны.

Культ меча восходит к малоизвестной предыстории Японии, когда богиня Солнца подарила меч своему внуку. Одной из трех священных реликвий Японии был и есть этот меч. Железные мечи были в ходу на Японских островах по крайней мере за шесть столетий до нашей эры. Изготовление мечей было всегда одним из благороднейших ремесел, и к нему относились с религиозным трепетом.

Когда кузнец изготавливал лезвие меча, он надевал кимоно, какое носил каждый придворный, вывешивал симэнаву (веревку, сплетенную из рисовой соломы, к которой прикреплялись бумажные ленты сидэ, по традиции помещавшуюся над входом в дом под Новый год), символ чистоты, и уединялся, прекращая общение с миром, для выполнения непростого и тайного задания. Это было подобно священнодействию. Мастер, изготавливавший мечи, должен был обладать высшими достоинствами и быть абсолютно преданным своему ремеслу. Меч был воплощением чистоты и справедливости; и существовало поверье, что, если нечестивые помыслы овладеют мастером в процессе ковки меча, они повлияют на крепость клинка и на его владельца. Такой меч никогда не будет служить добрым целям.

В древние времена самурай клялся своим оружием; эта клятва была нерушима, и ее могла нарушить только смерть. Меч был поистине священным оружием, которое должно было искоренять зло и утверждать справедливость. Искусные мастера изготавливали из качественной стали мечи длиной от двух до трех с половиной футов (длинный меч тати или дайто) и короткие мечи (катана). На протяжении столетий японские клинки славились на всем Востоке. Там, естественно, научились ценить эти произведения оружейного искусства.

Мундир офицера японской армии был неполон без этого избранного оружия. Японский офицер был готов потратить десятимесячную зарплату и, если необходимо, заложить свой дом и землю и выплачивать проценты в течение многих лет, только чтобы приобрести эту незаменимую вещь. Принимая во внимание эти тесные связи с мечом, экономические, исторические и эмоциональные, военный человек, и Того и кабинет прекрасно знали об этом, не мог отдать свой меч без борьбы. В конце концов, во времена правления деда императора был издан эдикт, что самурай больше не может носить свои мечи, что вызвало восстание в Сацуме против императора Мэйдзи. Сложить свою винтовку, свой пистолет или пулемет — не было вопросов. Но семейную реликвию? Сделать это было совсем нелегко.

В итоге Того настоял на том, чтобы военным было позволено оставить их мечи и тем самым сохранить честь воина.

Надежда Того на применение статьи 35 Гаагской конвенции могла вызвать только раздражение среди союзников, так как их неоднократные протесты по поводу возмутительного отказа японского командования выполнять требования Конвенции об обращении с военнопленными оставались без ответа.

На первый взгляд, 3-й пункт документа выглядел как явная попытка продолжить ведение боевых действий до тех пор, пока японское командование не решит прекратить сопротивление. Было маловероятно, что его примут. Но в действительности это означало, что, вероятно, связь со многими японскими гарнизонами потеряна.

По мнению Того и гражданского Кабинета министров, было очевидно, что потребуется какое-то время, чтобы убедить командующих войсками в том, что принятие капитуляции было личным желанием императора и подлинным приказом военных властей. Планировалось, что братья Хирохито направятся в отдаленные районы с вестью от императора, что капитуляция вполне законна. Полагали, что это будет необходимо из-за технических проблем с радиосвязью и необходимости оповестить о капитуляции от лица самых высших представителей государства.

Армейские командиры подсчитали, что потребуется от двух дней до нескольких недель, чтобы сообщить новость войскам, что зависело от того, насколько далеко они расквартированы или насколько фанатичны. Впоследствии события показали, что их страхи были вполне обоснованны. В некоторых отдаленных и изолированных гарнизонах приказы о капитуляции с презрением игнорировали; считалось, что это подлые уловки союзников, и боевые действия продолжались неделями.

Пункт 4 был прямым призывом к гуманитарным акциям с целью спасения жизней японских солдат. Это было также унизительным признанием, что Япония, некогда владевшая третьим по величине флотом в мире, теперь была вынуждена выпрашивать у судовладельцев транспортные средства в случае чрезвычайных обстоятельств, не говоря уже о рядовых потребностях.

Высшие чины армии и флота охотно одобрили черновой вариант меморандума Того. Реалисты из их среды опасались, что возможность принятия его невелика. Не столь прагматичные командиры полагали, что он правильно трактует наиболее актуальные вопросы, хотя было бы желательно более широко отразить их конечную цель и детализировать их. Если Того согласится на это.

Министр иностранных дел, должно быть, понимал, что союзники вряд ли благосклонно примут его заявление. Возможно, он просто делал вид, что он идет навстречу пожеланиям военных. В любом случае он выпустил стрелу в воздух, и она упала на землю неизвестно где, и никто не поднял ее и не сообщил о ней.

Того послал одобренный текст 15 августа. Это была последняя официальная нота императорской Японии, направленная противнику. Несомненно, союзники получили ее, но ответа на нее не было. Возможно, ее сочли вызывающей по тону. Возможно, она просто затерялась при пересылке. Судьба ее осталась неизвестной.

Министры правительства заслушали выступление Симомуры, начальника Информационного бюро, который представил план радиообращения императора к своему верноподданному народу. Эти министры испытывали дрожь при одной мысли, как будут реагировать люди, когда они узнают о капитуляции. Все они были едины в желании, чтобы император выступил по радио, так как было крайне важно, чтобы его слово быстро и одномоментно было услышано всеми гражданами империи, и тогда декрет мог бы получить всеобщую поддержку. Словам любого другого человека, не императора, люди, которые продолжали думать, что на фронтах идут успешные бои, нисколько не поверили бы. В действительности обманутые люди сочли бы оскорблением для себя лично оглашение подобного послания, что могло бы спровоцировать бунты и народное возмущение против правительства и его лидеров. Такие спонтанные выступления народных масс по всей стране могли бы достигнуть такого масштаба, что заставило бы померкнуть утиковаси (в переводе «стихийные бунты»), выступления крестьян во времена голода в XVIII–XIX веках.

Итак, кабинет принял план выступления императора по радио, и дворцовое ведомство начало приготовления к нему. Около полудня камергер двора Като позвонил в Информационное бюро и пригласил господина Усабуро Като, главу первого отдела бюро, прийти во дворец для обсуждения радиообращения императора, назначенного на 6 часов вечера.

Сотрудник бюро Като сел в машину и поехал во дворец обсуждать беспрецедентное событие с камергером Като. Рассмотрев все имевшиеся в его распоряжении факты, Като из бюро пришел к заключению, что император готовился заявить о своей отставке в стиле английского короля Эдварда VIII!

Вернувшись в Информационное бюро, Като позвонил в японскую радиовещательную корпорацию Эн-эйч-кей, чтобы сообщить им нечто важное. Президент радиокорпорации, главный инженер и начальник отдела внутренних новостей прибыли в Информационное бюро, и их поставили в известность, что его величество должен огласить свой указ по радио, но прежде его еще необходимо записать. Технический персонал для записи обращения должен прибыть во дворец к 3 часам дня.

В то время Как кабинет министров голосовал за радиообращение, в низком и мрачном здании Радио Токио на улице Хибия начались приготовления. Инженер Нагатомо должен был подготовиться к 3 часам к сеансу радиозаписи. Хотя он не знал, где тот должен был проходить и что ему предстояло записать, Нагатомо догадался, что это было крайне важное мероприятие, в котором мог принять участие император. Поэтому он отдал распоряжение подготовить самый лучший микрофон («Мазда», тип А) и два комплекта записывающих машин (тип К, № 14) с дополнительным оборудованием, каждый компонент которого он тщательно проверил.

Нагатомо выбрал трех помощников для записи. Его начальник возражал против привлечения к работе такой многочисленной команды, но Нагатомо настаивал, что необходимо даже четыре человека для обеспечения качаственной записи. Если вдруг они не смогут выполнить свою задачу, им придется совершить харакири. Он сказал это для того, чтобы ему было выделено достаточно помощников, а также чтобы подтвердить его догадку, что в записи будет участво вать сам император. Он добился своего. Были выбраны четыре инженера под началом господина Такадзиро Кондо. Они заняли места в машинах императорского двора вместе с президентом Эн-эйч-кей Онаси и начальником бюро Ябэ. Им было разрешено явиться в обычной одежде, и поэтому вместо официальных костюмов они были одеты в национальную форму — куртку цвета хаки с обычным бейджем.

Прибыв во дворец, они сразу же прошли на третий этаж огромного здания министерства двора, в зал для императорских аудиенций. Микрофон был установлен в комнате администратора, а записывающие машины — в зале аудиенций. Один из камергеров спросил, может ли император прослушать запись после того, как она будет готова, и работники радиостанции неожиданно обнаружили, что они не взяли с собой воспроизводящего устройства.

В министерской машине Нагатомо поспешил по ближайшему адресу, где такое устройство имелось. Это было секретное место Эн-эйч-кей, предназначенное на случай чрезвычайных обстоятельств, и находилось оно в подвальном помещении современного офисного здания «Дай Ити иншуэренс компани», расположенном недалеко от дворца. В этом здании генерал Сидзуити Танака, командующий Армией Восточного округа, имел свою штаб-квартиру на седьмом этаже. Это было, возможно, одно из самых безопасных мест во всем городе, и по этой причине и было выбрано корпорацией Эн-эйч-кей.

В то время как инженер корпорации мчался к зданию «Дай Ити», стройный молодой офицер в мундире со знаками различия военного министерства медленно подходил к парадному входу. Он вошел в здание, поднялся на лифте на седьмой этаж, где находился штаб Тобугун (Армии Восточного округа), и вошел в приемную командующего. Под маской женственного лица и вежливых манер скрывалась твердая воля и крайний фанатизм майора Кэндзи Хатанаки.

Зная, что Такэсита, Инаба и Арао отказались от всех планов переворота, Хатанака встал во главе заговора и действовал по собственной инициативе, стремясь помешать предателям встать во главе священной страны. Он имел твердое намерение осуществить переворот согласно ранее принятым планам и уже получил поддержку от офицеров Императорской гвардии среднего и низшего состава. Его друзья работали с генералом Умэдзу, надеясь склонить его на свою сторону. Он рассчитывал и на поддержку Анами. Но сейчас Хатанака решил задействовать в своих планах также Тобугун. Так как Армия Восточного округа контролировала весь район Токио, ее содействие было жизненно необходимо.

Хатанака обратился к дежурному офицеру, сказав, что он желает переговорить с генералом Танакой. Ординарец посмотрел на офицера с тонкой талией в мятой форме цвета хаки и спросил, в чем заключается его дело. Хатанака не захотел раскрывать цель своего визита, заявив, что он может рассказать об этом только генералу. Возникла словесная перепалка; Хатанака не желал отвечать, а дежурный офицер не позволял ему пройти к Танаке. Шум дошел до генерала, и он открыл дверь, чтобы выяснить его причину.

Танака носил длинные, с заостренными концами усы, а его голос отличался только двумя тонами — спокойным, мягким и взрывным и гневным. Громкий спор прервал ход его размышлений, и Танака был настоящей реинкарнацией японского бога гнева и разрушения, когда он появился на пороге и взревел: «Что здесь происходит?»

Когда ему сказали, что майор Хатанака хочет видеть его по делу, о котором он не хотел говорить, Танака упер руки в бока и проорал: «Ну, ты дурак! Зачем ты только пришел сюда? А я знаю причину… тебе даже не нужно открывать свой рот… вон отсюда!»

Танака был явно предупрежден, и Хатанаке было нечего сказать. Его лицо побелело, он поклонился и тихо вышел. Должен был быть иной подход к Тобугун, подумал он. Дело было слишком важным, чтобы можно было отказаться от него из-за временной неудачи. Хатанака возвращался в Итигай, шел вдоль многочисленных заборов и заграждений из колючей проволоки вокруг воронок от бомб и зияющих пустотой провалов в земле, где прежде стояли современные офисные здания японской столицы. Следующим пунктом его плана было попытаться заручиться поддержкой его коллег-офицеров в военном министерстве.

Военный министр Анами покинул заседание Кабинета министров около трех часов дня и вернулся в военное министерство. Когда генерал уходил с заседания, вся бурная деятельность министров прекращалась; без него, и это не было преувеличением, ни одно постановление не могло быть принято. Перерыв в работе продолжался до его возвращения.

В 15:30 Анами собрал начальников всех отделов, руководителей учебных и других учреждений, находившихся под управлением военного министерства. «Император принял решение, — сказал он, — и все действия армии должны быть строго согласованы с ним. Императора больше всего беспокоит поведение военных. Император сказал, что в случае необходимости он примет особое императорское обращение к армии, чтобы верные ему солдаты поняли его решение. Остался всего один выход. Единственно верный путь для армии — пойти настречу пожеланиям императора и выполнить его волю».

Генерал замолчал, задумавшись на минуту. «Отныне Японию ждет агония. Но даже если это будет означать спать в полях и есть камни, я призываю вас сделать все, что в ваших силах, и сохранить наше национальное государство».

Вслед за ним слово взял Ёсидзуми. Он рассказал о том, как проходила Императорская конференция, и о чем думал император, принимая решение. Затем генерал Вакамацу, выступая от имени всего министерского персонала, обещал оказать поддержку во всем, что касалось проведения в жизнь решения императора.

Анами прошел в свой кабинет и попросил секретаря принести ему два чистых листа бумаги. Полковник Хаяси вручил их военному министру, решив, что Анами наконец решил подать в отставку. Но нет, Анами спокойно отложил листы в сторону, затем попросил Хаяси следовать за ним. Анами поспешил сесть в лимузин и вернуться в резиденцию премьера на заседание кабинета. Ничего больше не было сказано об отставке и об отложенных листах бумаги.

По мере того как ожидание затягивалось, члены технической группы записи, находившиеся в импровизированной радиостудии, устроенной на территории дворца, и привыкшие к посекундному хронометражу во время работы, начали все больше раздражаться. Они то садились, то вставали. Они вновь и вновь проверяли исправность микрофона, усилители и другое оборудование. Они курили, вновь садились и вставали. Однако ничего не происходило, не поступало никаких сообщений, когда начнется запись, ничто не указывало на то, что она вообще состоится.

Существовало рациональное объяснение, почему им не могли доложить об этом. Одна из причин заключалась в том, что кабинет все еще не получил от Сакомидзу проект указа, хотя было уже 4 часа дня. Другая причина была в том, что в правительстве еще так и не пришли к единому мнению, о чем можно было сообщить в указе, а о чем следовало умолчать.

В то время как кабинет приступал к окончательному обсуждению проекта указа, в другом месте в ста ярдах от здания правительства начиналось другое заседание. Профессор Асада делал доклад об атомной бомбе и средствах борьбы с последствиями ее применения для сотрудников министерства внутренних дел. Он осознал, что не только военные умы были невосприимчивы к фактам. Заключение, к которому пришли гражданские бюрократы, казалось ему абсолютно неадекватным: «Японцам необходимо носить белые одежды. Белое отражает радиацию. Человек, одетый в белое, не получит ожогов на расстоянии, но открытые участки тела могут быть обожжены. Так как белый материал достать невозможно, люди должны использовать в качестве его замены белые простыни. Война будет продолжена».

Тем временем генерал Умэдзу и генерал Анами пытались поддерживать боеспособность армии. Что касается «молодых тигров», генералы намеревались держать их в узде.

Начальник штаба Умэдзу собрал всех офицеров в главной штаб-квартире армии в 13:30, чтобы объяснить им решение, принятое Хирохито на Императорской конференции. «У армии, — заявил он, — не остается иной альтернативы, как только сохранять верность императору и выполнять его волю».

В конце дня совместное заявление Анами и Умэдзу, двух армейских лидеров, было передано по радио, и его услышали все командующие оперативными соединениями, находившиеся под прямым командованием императора. В частности, в нем были такие пункты:

1. Имели место переговоры с противником на основе наших требований о необходимости сохранения национального государства и императорской власти. Однако ряд дополнительных условий, выдвинутых противником в процессе переговоров, сильно затрудняет реализацию достигнутых договоренностей, и мы считаем, что они совершенно неприемлемы. Несмотря на то что мы неоднократно высказывали свое мнение об этом его величеству, тем не менее он решил принять условия Потсдамской декларации…

2. Император принял решение. Теперь, в согласии с императорской волей, необходимо потребовать от всех вооруженных сил, чтобы они не допускали таких действий, которые опозорили бы их славные традиции и прекрасный послужной список бойцов, которым будут гордиться будущие поколения нашей нации. От каждого солдата, без исключения, требуется, чтобы он воздерживался от необдуманных поступков и свидетельствовал бы своим поведением, и дома, и за рубежом, о неувядаемой славе и доблести Императорской армии.

В 16:30 теперь уже Ёнаи созвал сотрудников своего штаба и сообщил о необходимости принятия таких мер, которые гарантировали бы безусловное принятие всеми моряками и офицерами флота императорской воли и условий Потсдама.

Тем не менее нервозная обстановка продолжала нагнетаться. Зарождались и множились многочисленные слухи. Вражеские силы стояли у входа в Токийский залив, готовые к наземной высадке! Десант американских войск ожидался с минуты на минуту! Вражеские парашютисты готовились к захвату ключевых аэропортов!

Солдаты собирали рюкзаки, оставляли свои позиции и уходили, чтобы перевезти свои семьи в безопасное место. Другие просто бежали в свои родные места. Даже охранники, приставленные к Анами, и те убежали, покинув своего вчерашнего идола.

Те, кто остался, начали вытаскивать ящики картотеки, сваливали их в огромную кучу во дворе, приступив к осуществлению монументальной операции «все сжечь и эвакуироваться». Некоторые доставали бутылки сакэ и таким образом старались забыться. Другие, подобно Иде, обсуждали между собой, не стоит ли покончить с жизнью путем самосожжения. Третьи начали действовать безрассудно. Одним из них был подполковник Оядомари, глава Военного информационного бюро.

В отделе разведки армейского Генерального штаба в группе переводчиков английских газет и радиопередач наблюдалось полное безначалие, как и в других учреждениях в Итигая. Офицеры митинговали, когда внезапно распахнулась дверь и ворвался Оядомари с пылающим взором. На поясе у него висел парадный меч и двуручный меч дайто. Обычно в штабе не было принято носить парадный меч, так как он был громоздкий и задевал за стулья и косяки дверей.

Оядомари выхватил свой меч и заорал на переводчиков: «Эй вы, проклятые пораженцы!» Взгляды всех обратились на него, и все разговоры разом прекратились.

Потрясая длинным искривленным клинком, он указал им на людей в комнате и прокричал: «Вы виновны в том, что мы потерпели поражение! Все это время вы говорили, что мы проиграем! Теперь это случилось. Вы счастливы? Ну? Вы довольны собой? Ну?»

Один из офицеров, лейтенант Садао Отакэ, обратился ко всем: «Не двигайтесь и не говорите ничего, иначе нам всем конец». Острый как бритва кончик меча медленно описал круг, угрожая каждому по очереди. Оядомари провел мечом на расстоянии дюйма от носа каждого офицера, продолжая свою тираду.

Слезы текли по щекам полковника, в то время как он изливал в гневных словах свою горечь в присутствии этих неподвижных целей. Правые относились к переводчикам с крайним подозрением. Многие из них были нисэй (имевшие родителей японцев, но родившиеся вне Японии), которые вернулись в Японию по той или иной причине и стали работать в отделе, применяя на практике свои знания иностранных языков. Они не были под подозрением, пока не началась война. Тогда стали появляться их переводы донесений противника об одержанных им победах и других подобного рода материалов, и шовинисты, имевшие доступ к информации или слухам, базировавшихся на них, начали сомневаться в верности офицеров.

Оядомари, приехавший с Окинавы, был одним из страстных патриотов, и военный разгром после потери его родного острова ему было уже не перенести. «Вы, проклятые собаки! — продолжал он, отступая к двери. — Вы уже заслуживаете смерти хотя бы за то, что ввели нас в заблуждение…» Он вложил с силой меч в ножны, а переводчики продолжали стоять, замерев на месте. «Вперед! Слава — в нашем поражении, вы, предатели!» — вскричал он и выбежал, спотыкаясь, из комнаты.

Основной задачей кабинета Судзуки в тот безумный день 14 августа было подготовить послание будущим поколениям — императорский указ, который положит конец Тихоокеанской войне. Это было нелегким делом, как понял Сакомидзу, потому что он должен был быть написан на официальном языке камбун, одном из письменных языков средневековой Японии. Он служил тем же целям, что и латынь на Западе. На нем писались обращения к современным японцам и одновременно заявления, которым было предназначено остаться в веках; это был язык, неподвластный времени.

Секретарь кабинета, как нам известно, работал над указом с того дня 10 августа, когда император принял свое решение. С помощью Кихары из «Ниппон таймс» и Такэды из министерства по делам Восточной Азии был подготовлен черновой вариант. Сакомидзу знал камбун, но вследствие значимости послания он намеренно поручил проверить готовый вариант двум известным ученым — профессорам Каваде и Ясуоке. По их предложениям были внесены необходимые изменения и добавлены отдельные фразы.

Сакомидзу передал копии текста министрам, и теперь все занимались его языком, терминологией и даже ритмикой послания.

Первое серьезное замечание прозвучало, когда военный министр Анами прочел фразу «военное положение ухудшается с каждым днем». Она должна быть убрана, настаивал он. Это было оскорблением сражавшихся за Японию солдат и ничего не говорило об их упорном сопротивлении и наступательных действиях на китайских фронтах и на островах Тихого океана. Нет, он против подобных фраз.

Ёнаи высказал противоположную точку зрения: «Нам не следует менять эту часть текста. Я категорически против вашего предложения!»

Секретарь кабинета предложил внести небольшое изменение при поддержке других министров. Текст был исправлен (что выглядело фальшивым в окончательном варианте указа) таким образом: «Военная ситуация не всегда складывалась в пользу Японии». Анами одобрил это выражение. Ёнаи резко возражал. Однако премьер-министр, опасаясь, что Анами может подать в отставку и обрушить весь карточный домик, поддержал военного министра и согласился с двусмысленной фразой.

И вот барон Судзуки, держа в своих слабых старческих руках плод своей четырехмесячной премьерской деятельности, снова ехал во дворец. Сразу же принятый императором в его библиотеке, Судзуки вложил в руки его величества это поистине приводящее в трепет заявление. Девять часов назад император отдал распоряжение о его подготовке, а теперь он читал его и находил в нем свои слова и выражения. Ему понравилось, что в документе подчеркивался его интерес достичь мира и избежать взаимных упреков. Его основным посылом было желание добиться мира для всех будущих поколений, для Японии и всего мира.

В послании не было упоминания об отмщении. После китайско-японской войны 1894–1895 годов в результате совместного давления трех стран Япония была принуждена вернуть Китаю Ляодунский полуостров. В ту войну дед Хирохито опубликовал императорское послание, в котором объяснялось его решение и содержались слова, которые легко могли быть интерпретированы как призыв к мести за это поражение.

Сакомидзу, человек не робкого десятка, впоследствии так выразился о своей работе над указом, которому он придал окончательную форму: «Это была для меня очень сложная задача, подготовить этот указ. Когда позже я перечитал его, я не мог не восхищаться собой; как только мне удалось составить такие замечательные предложения. Текст был выстроен настолько великолепно, что я удивлялся сам себе». Факт отсутствия в нем слова «нет» и чувства мстительности делает его замечательным документом.

Хирохито одобрил свой указ, подписал его и приложил к нему свою личную печать. Вместе с Судзуки они кратко переговорили о приготовлениях к радиообращению, и адмирал, надеясь, что его гавань уже близка, привез указ на заседание кабинета.

Незадолго до 10 часов вечера сирены возвестили об окончании бомбардировки Японии. 10 августа президент Трумэн отдал приказ не поднимать в воздух В-29, когда ему показали сообщение из Домэй о принятии Японией потсдамских условий. Но Япония тянула с ответом на ноту госсекретаря Бирнса. Президент снова дал команду нанести авиаудар по противнику, чтобы побудить его наконец-то принять решение. Теперь В-29 опять появились в небе Токио, в то время как обсуждался окончательный вариант указа и готовилась его публикация. Все освещение в квартале было сразу же отключено при первом звуке сирен. Блэкаут продолжался до тех пор, пока не был дан отбой воздушной тревоги.

Для ратификации документа требовались только подписи министров. Пятнадцать человек приложили свои печати. После подписания указа Анами категорически потребовал, чтобы радиообращение императора было передано на следующий день. Для тех, кто вступил в борьбу с военными и прекрасно знал об их тактике затягивания, это требование имело зловещий подтекст. Многим политическим деятелям было известно, что положение в Итигая было сложным, если не сказать — вне всякого контроля. Не пытался ли военный министр просто выиграть время, чтобы предпринять какие-либо опасные действия?

Анами убедительно доказывал, что если выступление по радио прозвучит перед рассветом, то это может привести к народным бунтам или к непредсказуемым выступлениям в армии. Симомура предложил перенести все мероприятие на полдень наступающего дня, и кабинет поддержал это предложение.

Но на этом все не закончилось. Когда были разрешены все технические вопросы, военный министр быстро создал новое препятствие на пути принятия документа. Он потребовал, чтобы императорский указ был представлен на рассмотрение Тайного совета, прежде чем дать разрешение обнародовать его. Он объяснял свои действия тем, что в договорах между суверенными государствами вполне мог присутствовать пункт о капитуляции.

Тайный совет был создан во времена императора Мэйдзи императорским указом. Его обязанностью, в числе прочих, было рассмотрение международных договоров и соглашений. Ни один закон или указ не мог быть принят без одобрения Тайного совета. Все попытки Судзуки привлечь Тайный совет на свою сторону путем приглашения его председателя барона Хиранумы на заседания Императорской конференции теперь могли оказаться напрасными в связи с действиями Анами.

Снова возникло подозрение, что министр тормозит работу кабинета, ожидая, пока созреют подходящие условия для какого-то незаконного выступления. Обратились к эксперту в таких делах господину Мурасэ, директору Бюро по вопросам законодательства. Мурасэ рассказал, как он видит полномочия Тайного совета, и компромисс был достигнут. Императорский указ получит силу после публикации в ночь на 14 августа, а Тайный совет рассмотрит его утром 15-го чисто формально.

Текст был передан затем в типографию для публикации в приложении к «Официальной газете». Было 23 часа ночи. Если быть точным, 23 часа четырнадцатого дня восьмого месяца двадцатого года эры Сёва. Это стало официальной датой окончания Тихоокеанской войны Японии.

Напряженная работа кабинета завершилась, и в то самое время, как министры сидели за общим столом и обсуждали актуальные события минувшего дня, перед Того предстал генерал Анами в мундире при всех орденах, с церемониальным мечом на боку, в белых перчатках и с фуражкой под мышкой. В строгой официальной манере военный министр обратился к своему извечному, теперь празднующему победу сопернику: «Я глубоко благодарен за предоставленную мне возможность ознакомиться с черновым вариантом ноты министерства иностранных дел, направленной союзным державам, касающейся вопросов оккупации нашей страны и разоружения армии. Если, по всей видимости, как меня предупредили, дело закончится вполне успешно, мне не стоило столь упорно отстаивать свою точку зрения на Императорской конференции».

Того, оставаясь до конца непреклонным, сухо ответил: «Когда я выдвигал свои предложения в качестве условий для принятия требований союзников, у меня не было намерения представлять их как пожелания японского правительства».

Анами, сохраняя официальный тон, сказал: «Я глубоко обязан вам за все, что вы сделали».

«Он был сама вежливость, — заметил Того. — Во всяком случае, мы обменялись любезностями при расставании и выразили удовлетворение, как хорошо, что все закончилось».

Анами побывал также в резиденции Судзуки. Дело шло к полуночи, и официальное сообщение было уже опубликовано. Сакомидзу и Судзуки сидели в одиночестве в кабинете премьер-министра. Они глубоко переживали те беды, через которые прошла Япония во время войны. Они были страшно уставшими, но довольными тем, что самое худшее уже позади. Послышался стук в дверь, и вошел Анами. Он встал перед Судзуки, храня молчание, и наконец произнес: «С тех пор, как возник вопрос, каким образом можно закончить войну, я постоянно выступал против. Боюсь, что слишком досаждал вам. Я приношу свои глубочайшие извинения. Моим истинным намерением всегда было защищать интересы нашей страны. У меня не было другой цели. Прошу это понять».

Глаза Анами подернулись влагой. Судзуки встал и подошел к генералу. Он положил неловко руку на плечо Анами и сказал: «Я прекрасно это понимаю. Но, Анами, я уверен, что Императорский дом будет находиться под надежной защитой, потому что наш император неукоснительно выполняет все священные обряды для зимы и осени и следует всем предписаниям, которые были завещаны нам императорскими предками [другими словами, потому что он набожен]».

«Я также уверен в этом», — с трудом произнес Анами, слезы текли по его щекам. Он низко поклонился, потом повернулся и тихо вышел из кабинета. Сакомидзу молча проводил его до входной двери. Анами сел в штабную машину и поехал к себе в военное министерство. Сакомидзу вернулся к Судзуки, который стоял у окна. Премьер повернулся к секретарю и мягко сказал: «Анами приезжал попрощаться».

Одиссея профессора Асады еще не завершилась, а собранные им ценные научные данные о бомбардировке Хиросимы не были до конца обработаны. Была достигнута договоренность, что он доложит о своих исследованиях командованию флота. Встреча проходила в бомбоубежище министерства флота. Начальники отделов и департаментов собрались послушать Асаду.

Взглянув на свою аудиторию, состоявшую из высших чинов флота, профессор заметил, что все присутствовавшие угрюмо молчали и были взволнованы. Именно тогда он узнал, что Япония капитулировала.

Официальные представители флота посоветовали Асаде остановиться на военно-морской базе Оокаяма, расположенной недалеко от Токио. Они настаивали на его скорейшем отъезде из столицы, потому что ожидалось очень важное сообщение 15 августа, которое, возможно, могло привести к бунтам в Токио. Правительственные учреждения и армейские и флотские здания могли стать объектами нападения, и было безопаснее уехать из города.

Асада отправился на Токийский вокзал. Его кирпичный остов был цел, но крыша и все, что находилось внутри здания, выгорело. Его перекрыли тем, что попалось под руку. Курсировал всего один поезд, и по расписанию он должен был отправиться в 10:30. Профессор позже вспоминал:

«Поезд был забит битком. Люди лежали на багажных полках, уцепившись руками за стенки и потолок, чтобы не упасть. Моряк, который сопроводил меня на станцию, долго искал для меня места, заглядывая в каждый вагон, пока не нашел его в последнем. Мне сказали, что он был предназначен для морских офицеров, поэтому я сел именно в него. В Офуне [в одиннадцати милях от Иокогамы] в вагон зашла большая группа офицеров-моряков. Они направлялись в Корею. Увидев меня, они потребовали, чтобы я сошел. Один из офицеров, что ехал со мной, осветил фонариком погоны севших в поезд и обнаружил, что все офицеры были лейтенантами. Мой попутчик был старше их по званию, поэтому они отдали ему честь и перестали спорить со мной. Таким образом, я смог остаться в вагоне.

Когда поезд приблизился к Одаваре [в 50 милях к юго-западу от Токио], я увидел, что город, подвергшийся бомбардировке, горит во многих местах. Была ночь на 14 августа».

Токио тоже был в огнях пожаров, но причиной их были не авианалеты. Виновниками их были сами японцы, которые поджигали здания правительственных учреждений. Так в ярком пламени сгорали история и будущее императорской Японии.

На лице военного министра плясали отстветы пожаров, когда он выходил из своей машины у подъезда здания военного министерства в Итигая. Пейзаж напоминал Дантов ад. Повсюду от горевших в огромных кострах документов, книг и ящиков картотек в небо поднимались столбы дыма. Люди бегали взад-вперед с кипами бумаг и разных документов в руках, подбрасывая все новое топливо в костры. Была объявлена воздушная тревога, но казалось, никто этого не заметил.

Ощущая небывалую усталость и тщетность всех усилий, Анами прошел в свой кабинет, отвечая кивком на приветствия тех, кто встречался ему на пути. Министр словно в забытьи прошелся по своему кабинету, просмотрел содержимое ящиков рабочего стола, вызвал полковника Арао и спросил его, где генерал Ёсидзуми.

Арао объяснил, что Ёсидзуми уехал на ночь к своей семье в Тибу недалеко от Токио, что генерал не спал в последние пять дней. Анами предложил Арао сигару. Затем несколько «молодых тигров» собрались в приемной министра. Они не были прежними. Они сильно изменились. Их переполняло недоумение. «Как такое могло произойти?»

Вместо открытого возмущения и гневного обличения произошедшего, вместо клятв не допустить заключения мира, озадаченные офицеры только обменивались репликами, выражая различные точки зрения. Одни заявляли Анами, что теперь им ничего не остается, как покончить жизнь самоубийством; другие призывали уйти в горы и следовать тактике выжженной земли. Оставались и те, кто был полон прежнего энтузиазма и намеревался расправиться с пацифистами-предателями. Но уже ни у кого не было надежды на победу.

Анами был слишком взволнован, чтобы долго говорить. Но все же он не преминул заметить: «Эта война проиграна. Предоставьте все остальное мне». Его мрачное настроение и слова отрезвили всех присутствовавших, и они покинули кабинет. Военный министр собрал свои вещи, включая короткий церемониальный меч в ножнах из полированного вишневого дерева, и вышел из здания. По-прежнему вздымались вверх над пожарищами огромные языки пламени, когда он в штабной машине отправился в свою официальную резиденцию в Миякэдзаке.

Императору не терпелось записать свой указ, чтобы потом его могли проверить технические специалисты и подготовить его для радиопередачи на следующий день в полдень. Но когда он уже собирался поехать в специально отведенное для этого административное помещение в здании министерства императорского двора, завыли сирены воздушной тревоги, отчаянно предупреждая о приближении Тэки-сан («господин враг»). Существовало незыблемое правило, что император не должен рисковать; он не имеет права покидать бомбоубежище, пока не прозвучит сигнал отбоя воздушной тревоги.

Хирохито терпеливо ждал целый час, но все-таки не выдержал и обратился к камергеру Ириэ и настоял, чтобы его отвезли в министерство императорского двора. Он верил, что чем раньше он запишет свое обращение, тем скорее закончатся страдания его народа.

Поэтому Ириэ велел подать к главному входу во дворец машину, и император медленно поехал в кромешной тьме по территории дворцового комплекса к громоздкому зданию министерства двора. Было 11:25 ночи. Хирохито был в военной форме. Он поднялся на третий этаж и вошел в административное помещение, торопясь скорее приступить к делу.

Микрофон был укреплен на стойке, установленной перед двумя вышитыми экранами. У окна стояли в ряд министр информации Симомура, министр императорского двора Исивата и пять камергеров. В соседней комнате находилось радиозаписывающее оборудование; там уже ждали восемь сотрудников Эн-эйч-кей и три работника из Информационного бюро.

Хирохито спросил, есть ли необходимость в пробной записи. Один из камергеров и инженер быстро обсудили этот вопрос. Все согласились с тем, что голос камергера Тоды очень похож на голос императора, и его попросили прочитать несколько строк из газеты, чтобы окончательно удостовериться в этом.

Затем, когда аппаратура была настроена, император взял в руки указ и зачитал поистине беспрецедентное послание своим подданным. Его голос был высоким, напряженным и немного дрожал. Постепенно, по мере чтения, тембр голоса менялся, он стал звучать мягко и расслабленно. Все было закончено примерно за пять минут.

«Все прошло нормально?» — поинтересовался император. Инженеры посовещались, и Нагамото положительно оценил техническую сторону записи, однако отдельные слова звучали нечетко. Голос императора немного дрожал, но было бы неучтиво сказать это так прямо божеству. Хирохито обратился к Симомуре: «Мой голос звучал слишком низко, поэтому давайте попробуем еще раз». Его крайне беспокоила интонация.

Вторая запись прошла гладко. Но когда ее закончили, император обнаружил, что он сделал оговорку в одном месте, и поэтому он попросил записать все заново. В третий раз все, казалось, прошло нормально. Нагатомо засвидетельствовал, что запись была удовлетворительной. В то время как запись подходила к концу, В-29 сбросили зажигательные бомбы на Такасаки, город в 63 милях к северо-западу от Токио.

С помощью двух звукозаписывающих машин для каждой сделанной записи был изготовлен оригинал и копия. После третьей записи император сел в машину и уехал, не став дожидаться прослушивания диска А последней по времени записи. Нагатомо оценил качество записи как очень низкое и решил, что диск В будет использоваться для целей воспроизведения, а оригинал А — для радиопередачи.

Было 12:05 ночи 15 августа, когда император вернулся на своем черном лимузине во дворец.

Записи были аккуратно запакованы в хлопчатобумажные мешки и положены в контейнеры для кинопленки. Возник вопрос, где хранить записи до передачи, и камергеры предложили представителям Эн-эйч-кей забрать их с собой на радиостанцию.

В ответ на это было сказано, что на радиостанции держать их опасно. Упорство камергеров, вероятно, изменило ход истории, возможно спася десятки тысяч жизней. Наконец камергеры согласились взять под свою охрану диски, и их передали господину Такэю. Сотрудники радиостанции договорились приехать и забрать их в 11 часов дня. Такэй отдал записи камергеру Токугаве на хранение, и этот деловой аристократ спрятал их в комнате придворных дам императрицы, положив в надежное место на книжную полку и прикрыв к тому же книгами.

Затем Токугава пошел в комнату адъютантов, где всегда находились дежурные. Он услышал сирены воздушной тревоги и спросил дежурного офицера, какова ситуация. Цели бомбардировки, как он узнал, были вне Токио. Офицер также сказал, что император ушел в свои покои в 12:50. Токугава оставил вместо себя камергеров Тоду и Мицуи и пошел спать. В 1:30 ночи он уснул. Его сон был краток; кошмар начался, когда он проснулся.

Глава 19. «Тигры» наносят удар

Дистанцию между предателем и патриотом часто невозможно измерить. Вчерашний предатель часто становится сегодняшним патриотом. О патриотизме победителей судят с позиций их успешности. Если патриоты не достигли своих целей, как бы ни близка была их победа, их поражение поставит их на последнее место в истории страны.

Дистанция между Вашингтоном как героем и предателем была отмечена не только кровавыми сражениями с врагами и противостоянием с конгрессом. Ее можно понять, только приняв во внимание много привходящих факторов, начиная от Георга III, его парламента и армии и заканчивая интригами его генералов и такими фундаментальными вещами, как материальное обеспечение войск и численность солдат противостоявших сторон.

Даже если все это и верно, результат будет неадекватным. Трудно определить момент, когда произошла метаморфоза, когда во время американской революции колонии начали побеждать, а британские вооруженные силы терпеть поражение. Герой Вашингтон был плодом победы.

Наша цель — не сравнивать японцев, таких как Анами и Хатанака, с Вашингтоном и Гамильтоном, тем более Америку 1781 года с Японией 1945 года. Довольно трудно представить себе нравы и систему моральных ценностей, господствовавших в императорской Японии в момент ее краха, которые настолько отличны от представлений западного человека и даже японцев следующего поколения. Но мы можем заявить, что люди, потерпевшие поражение и препятствовавшие мирному урегулированию, были, как-никак, патриотами. Их патриотизм находил выражение в формах, характерных для японцев на протяжении столетий, но более соответствовавших феодальным временам Японии, нежели XX веку.

Потерпев досадную неудачу у генерала Танаки, командующего Армией Восточного округа, майор Хатанака поторопился в военное министерство. Был полдень 14 августа. Он поделился своими мыслями с другими «молодыми тиграми»: своим сотрудником подполковником Дзиро Сиидзаки и двумя штабными офицерами дивизии Императорской гвардии — майором Садакити Исихарой и майором Хидэмасой Когой. Все согласились, что еще можно поднять армию на последнюю решительную битву с врагом, если помешать передать по радио обращение императора.

Для того чтобы достичь этого, они изолируют императора от внешнего мира и остановят передачу в эфире. Это было очень важным делом, поскольку, если по радио услышат слова императора, что будет равносильно его приказу, будет уже невозможным заставить армию выступить против его воли. Поэтому Хатанака и его товарищи планировали задействовать ночью императорских гвардейцев для захвата дворца и его ценного обитателя и одновременно штаб- квартиры Японской радиовещательной компании на Радио Токио.

Они прекрасно понимали, что шансы складывались не в их пользу, но ставки были просто астрономическими. Если им удастся это осуществить, то Япония продолжит воевать до победы или до финальной битвы с врагом. Если они потерпят неудачу, их жизни будут принесены на алтарь отечества и нация признает их героизм и отдаст им почести. Чего же большего мог просить патриот?

Около 4 часов дня 14 августа Хатанака навестил подполковника Иду, который никуда не выходил из своего кабинета с той минуты, как он осознал, какую славу принесет ему самоубийство. Теперь Хатанака предложил ему подняться на крышу министерского здания подышать свежим воздухом и поговорить. Глядя на руины столицы, начиная от храма Ясукуни до серых гранитных стен императорского дворца, Хатанака задал вопрос Иде, что он собирается делать дальше. Подобно новообращенному, полковник с жаром ответил, что у него есть идея — необходимо, чтобы все работники военного министерства и офицеры Генерального штаба совершили самоубийство во искупление понесенного поражения.

Глубоко пораженный этим предложением, майор задумчиво произнес: «Харакири всех офицеров будет „самым замечательным концом императорской армии“, как вы говорите. Возможно, это наилучший выход. Но я думаю, что легче предложить, чем сделать. Я сомневаюсь, что у всех офицеров будет достаточно решимости исполнить такое намерение в последний момент».

«Будет достаточно, — ответил Ида, — если десять или двадцать добровольцев, если не все штабные офицеры, умрут все вместе». Хатанака в задумчивости кивнул. Затем, словно решился на это совсем неожиданно, майор признался: «Я не могу согласиться с вами, так как ваше предложение непрактично. Но мы не должны сидеть сложа руки и ждать. Следует ли нам принять императорский указ о капитуляции ради спасения нашей национальной государственности? Или мы должны отказаться от такого способа окончания войны и сражаться до конца? Что лучше? Только результат может это показать, но предсказать его это выше человеческих возможностей. Таким образом, мы должны все предоставить судьбе. Я бы выбрал наилучший выход, еще остающийся для японца, даже несмотря на риск получить клеймо предателя, чем предпочесть сохранение национального государства с „внешней помощью“».

Заговорив о своем намерении, Хатанака воодушевился, его глаза сияли; он был красноречив, и его слова убеждали. «Мы не знаем, какова будет наша судьба, но суждение Небес будет зависеть от того, что мы делаем. И поскольку наши действия, каковы бы они ни были, исходят из чистой лояльности, нам нечего стыдиться. Ида-сан, я считаю, что мы должны укрепиться в императорском дворце, прервать все линии связи с внешним миром, и помочь его величеству в его последнем усилии спасти положение. Именно это, я верю, более нужная вещь, чем массовое самоубийство всех офицеров. Связь с императорской гвардией уже установлена. Все необходимые приготовления завершены. Удачное выступление меньшинства станет триггером для выступления всей армии. Я уверен в нашем успехе, если поднимется вся армия и начнет действовать. Я хочу, чтобы вы, Ида, присоединились к нам».

Но Иду было нелегко уговорить. «Я опасаюсь, что у нас нет достаточно сил, чтобы сагитировать армию, тем более теперь, когда военный министр выступил против переворота. Я полагал, что он возможен, только если военный министр возглавит его, но любая попытка теперь будет бесполезной».

У Хатанаки был готов ответ: «В конце концов, министр тоже человек. Его вполне возможно убедить. На сегодня остался только единственный шанс, и с нашей стороны это значило бы пренебречь своим долгом, если мы бы стали оставаться в бездействии в последние часы, которые Небо подарило нам. В конце концов, это не обычное дело, а самый судьбоносный вопрос, перед которым когда-либо стояла страна. Каждый из нас должен принести себя в жертву и проявить самое лучшее, что только есть внутри нас, в такое важное время. Если мы не сделаем этого, что скажут об этом потомки? Несомненно, мы должны полностью отдать всего себя делу, а остальное поручить Провидению».

Ида находился под впечатлением убедительных доводов Хатанаки, но он разрывался между логикой и эмоциями: «Конечно, человеческие силы ограничены. Проблема, стоящая перед нами, сама по себе не поддается человеческому решению. Прав и тот, кто стоит за мир, и тот, кто призывает к сопротивлению. Я действительно не понимаю, какой путь для Японии лучше. Тем не менее я не буду отговаривать вас от реализации вашего плана. Только боги знают, ожидает его удача или провал. Если вы намерены его осуществить, тогда действуйте. Что касается меня, я полностью уверен в пути, что избрал. Однако в зависимости от обстоятельств я, возможно, помогу вам, памятуя о нашей десятилетней дружбе». Другими словами, полковник не сказал «да», но и не сказал «нет».

«Я понимаю вашу точку зрения, но что касается меня, я сделаю все от меня зависящее, а окончательное решение оставлю за Провидением». — С этими словами Хатанака ушел.

Ида пообедал, принял ванну и рано лег спать. Он был разбужен в 10 часов вечера. Хатанака и подполковник Сиидзаки эмоционально рассказали ему о своем плане. «Мы в основном закончили свои приготовления, но нам нужна одна вещь: ваша поддержка, чтобы помочь убедить генерала Мори, командира Императорской гвардии. Вы должны пойти с нами и уговорить его присоединиться к нам».

Ида вспоминает: «Меня настолько вдохновили их речи, что я решил отказаться от вынашиваемого мной плана [самоубийства]». Прежде чем предпринять столь серьезный шаг, Ида обратился к своим друзьям: «Хорошо, я иду с вами. Но в этот критический час мы должны оценивать быстро и точно, будет ли успешной наша попытка, поскольку не в наших намерениях вызвать общественные беспорядки и перейти к экстремистским действиям. Но если мы осознаем, что мы проиграли, то нам будет необходимо совершить харакири». Все согласились, что это разумный выход.

Подобно трем мушкетерам, столкнувшимся с непреодолимыми обстоятельствами, тройка отважных офицеров отправилась в казармы Императорской гвардии. Там они встретили майоров Когу и Исихару, которые уже подготовили приказ по дивизии, под которым оставалось только место для подписи командира генерала Мори. Принятие приказа означало начало переворота.

Но они понимали, что убедить Мори будет трудным делом, если вообще это было возможным. Хатанака знал Мори по годам учебы в академии, где последний исполнял обязанности инструктора. Вся карьера генерала свидетельствовала о нем как о человеке сильной воли, хладнокровном и неподкупном. В академии Мори называли Осо-сан, что можно перевести как «отец настоятель». Он был истинным монахом в своей преданности долгу; он оказывал помощь тем учащимся, которые, по его мнению, имели серьезные намерения стать кадровым офицером и заслуживали этой чести. Мори был представителем армейской элиты, но не принадлежал ни к одной группировке в армии. Только люди с задатками лидера выбирались в руководство академии. Подобный подход проявлялся в еще большей степени в Армейском штабном колледже при академии, где Мори был сотрудником в последнее время. Проявлением особой чести было его избрание командиром Императорской гвардии. Все офицеры и рядовые гвардии прошли тщательный отбор и имели наилучший послужной список. Ведь их священным долгом была защита Божественного императора и императорской семьи.

Заговорщики понимали, что им предстоит решить сложную задачу. Опять включились и завыли сирены. В-29 намеревались, возможно, нанести удар по окрестностям дворцового квартала. Всего в нескольких сотнях ярдов от него коллектив радиооператоров делал последние приготовления к записи, в то время как император готовился отправиться в министерство императорского двора. И всего лишь менее чем в полумиле от квартала Сакомидзу одобрял окончательный вариант императорского указа и готовил его для опубликования в качестве официального документа.

Все пять офицеров — Кога, Исихара, Хатанака, Сиидзаки, Ида — сели договариваться в приемной рядом с кабинетом Мори. С генералом был его родственник подполковник Сираси, который прилетел с маршалом Хата из Хиросимы. Ожидание затягивалось, заговорщики начали заметно нервничать. Наконец, поняв, что они напрасно теряют время, Хатанака, Сиидзаки и Ида встали и решительно вошли в генеральский кабинет.

Встав из-за стола, Мори возмущенно спросил: «Что вы делаете здесь в такое время?» Три офицера сразу не нашлись что сказать, но затем Хатанака громко заявил: «Генерал, мы пришли просить вас выступить вместе с вашими гвардейцами против капитуляции. Если поднимется гвардия, мы уверены, что за ней последует и армия».

«Вы просите меня, чтобы я заставил своих солдат участвовать в незаконной акции? — задал простой вопрос Мори. — Как я могу пойти на это, не имея приказа командующего Армией Восточного округа?»

Хатанака посмотрел на свои часы. Было уже за полночь. Он отвел Исиду в сторону: «Мне надо отлучиться на краткое время, так как у меня есть одно очень срочное дело. Пожалуйста, не отступайте, пока меня не будет». Он оставил Иду и Сиидзаки продолжать переговоры.

Оба заговорщика терпеливо пытались уговорить Мори. «Вначале, — рассказывает Ида, — он был настроен против нас; но затем он сказал, что хотя и понимает нас, но ему необходимо отправиться в храм Мэйдзи и принять там окончательное решение». Наверное, потребовался целый час на то, чтобы Мори изменил свое мнение. Заговорщикам он показался вечностью.

Тем временем Такэсита лежал дома в постели, занимаясь тем, что делал все предыдущие ночи: ворочался и кашлял, думал и проклинал судьбу. Но заснуть не мог. Вскоре после полуночи пришел Хатанака прямо из резиденции Мори.

Неохотно оставив свое ложе, Такэсита прошел с Хатанакой на веранду, которую освещала яркая луна. Наступала пора полнолуния. В Японии август носит название цукимидзуки — «месяц любования луной». 15 августа было традиционным днем сбора друзей, мирных посиделок за чашкой чая или сакэ, любования полной, парящей в небесах луной. Наблюдать за проступавшими из тьмы силуэтами домов и деревьев, за живописной сельской местностью, волшебно преображавшейся под мягким лунным светом, было одним из любимых занятий японцев в мирные времена.

«Военный министр сказал в своей речи, что война окончилась, — сокрушался Хатанака. — Все кончено. Вы действительно уверены, что это так и есть?» Такэсита ответил, что все обстоит именно так.

Хатанака не хотел заканчивать разговор на такой ноте. Он начал спорить, убеждать Такэситу взглянуть на возможные последствия для нации, подумать о чести, унижении и о будущем Японии. Хатанака сообщил полковнику, что они со своими соратниками решили осуществить государственный переворот и теперь просят его присоединиться к ним. Однако бывший возмутитель спокойствия заявил, что у него нет никакой надежды на успех. Для того чтобы переворот удался, необходима поддержка всей армии, а не отдельных ее подразделений. И всем понятно, сказал Такэсита, что армия не готова выступить в их поддержку. «У вас нет никаких шансов на успех, — продолжал он, — так что откажитесь от вашего плана… теперь уже ничего сделать нельзя, слишком поздно».

«Ну что ж, — произнес Хатанака. — Я вас понимаю. Но мы пойдем своим путем. Офицеры и рядовые 2-го полка Императорской гвардии уже готовы участвовать в восстании согласно намеченному нами плану. С этого момента мы будем полагаться только на самих себя».

В чем заговорщики действительно отчаянно нуждались, так это в том, чтобы Такэсита добился согласия своего родственника в одном важном деле. «Пожалуйста, постарайтесь убедить военного министра, чтобы он взял под свой контроль ситуацию, которая может возникнуть после свершившегося переворота», — попросил Хатанака. Такэсита согласился на это. Хатанака уточнил, что выступление намечено на 2 часа ночи. После этого он вышел из дома, сел в штабную машину под очередное завывание сирен воздушной тревоги и уехал в ночь, словно растворившись в лунном свете.

«После того как он отбыл, — вспоминает Такэсита, — у меня появилась навязчивая мысль, что генерал Анами может покончить жизнь самоубийством. Поэтому я решил, что должен обязательно повидать его».

В половине второго ночи Хатанака снова появился в кабинете Мори. Были слышны отдаленные взрывы авиационных бомб, а во дворце закончилась запись обращения, и император удалился в спальные покои. Ценное время незаметно утекало. Хатанака испытывал крайнее напряжение, необходимо было действовать как можно быстрее, пока еще не все было потеряно.

«Ваше сиятельство, — обратился он к генералу Мори, — готовы ли вы примириться с унизительной капитуляцией, которую должна принять Япония? Мудрейший император непременно продолжил бы войну, если бы не советы нескольких советников-предателей в его окружении. Приказ, который вы отдадите по дивизии, спасет нашу страну. Его уже составил майор Кога…»

Мори вызвал полковника Мидзутани, начальника своего штаба, и распорядился, чтобы он организовал ему визит в храм Мэйдзи, чтобы понять, где пролегает тот единственный правильный путь. Мори спросил полковника, что он думает о плане переворота. Мидзутани ответил, что он мало что знает об этом. Генерал указал на Иду и приказал ему подробно рассказать Мидзутани о намерениях заговорщиков.

Они пошли в кабинет Мидзутани, и там Ида представил ему развернутый план. Между тем Хатанака пытался ограничить для Мори возможность маневра.

«Император все обдумал и принял решение спасти народ Ямато и нашу страну, — убедительно произнес Мори. — Я командир его личных телохранителей, и мне остается только уважительно отнестись к волеизъявлению императора и исполнить его. Хотя ваши люди торопят меня, я не могу решить столь важный вопрос за такое краткое время. Мне нужно совершить медитацию в святыне Мэйдзи и проконсультироваться с командующим Армии Восточного округа».

«Мы уже встречались с ним, — прервал его Хатанака. — Он, кажется, не понял наших намерений».

«Если это действительно так, то тем больше причин у меня не соглашаться».

«Мы спрашиваем вас о вашем собственном решении. Если вы отдадите приказ, мы уверены, что командующий армией санкционирует его!»

Это было уже слишком. Терпение Мори истощилось. «Нет! — выкрикнул он. — Раз император принял свое решение, я не буду действовать против его воли!»

«Вы имеете в виду в данном конкретном случае?» — поинтересовался Хатанака.

«Нет, никогда!»

В эту минуту, по словам Иды, в кабинет стремительно вошел офицер в мундире летчика и спросил: «Дело улажено, майор Хатанака?»

«Нет, еще не окончательно», — был ответ.

«Скоро рассвет, а вы все еще не готовы. — Он обернулся к генералу: — Почему вы колеблетесь?»

«Кто этот дерзкий выскочка?» — рассерженно указал на него Мори.

«Я капитан Сигэтара Уэхара из Академии военно-воздушных сил. Я пришел сюда, потому что до меня дошло известие, что восстала Императорская гвардия».

«О чем вы только говорите! Об этом не может и подумать его величество!»

Продолжая смотреть на генерала, Уэхара намеренно обратился к Хатанаке: «Майор, мы должны решиться на крайние меры».

«Ваше сиятельство, — сказал Хатанака, — я настоятельно прошу вас еще раз изменить ваше решение».

Генерал прокричал: «Не важно, сколько раз вы меня попросите, я не изменю своего мнения!»

«Я не могу не сделать этого, — взволнованно произнес Уэхара, медленно вынимая меч из ножен. — Это будет только во благо страны».

Капитан набросился на Мори, но полковник Сираиси успел закрыть собой генерала, выхватив свой меч, и выкрикнул: «Так вы намерены убить его!» Уэхара направил острие меча на грудь Сираиси, и полковник, словно потеряв равновесие, сделал выпад в сторону противника своим длинным мечом.

В этот момент Мори вскочил и запнулся ногой о стул. «Ты, идиот! Что ты делаешь?» — прокричал он.

Клинок Уэхары, сверкнув, задел правую сторону шеи и груди Сираиси. Ударила алая струя, и капли крови начали капать из зияющей раны. Скрюченное тело полковника рухнуло на пол к ногам Мори.

Одновременно в кабинете раздалось эхо револьверного выстрела. Это Хатанака нажал на спуск. Генерал Мори схватился за грудь и упал на бездыханное тело Сираиси.

Подобный конец Мори предвидел, когда он был назначен командиром дивизии Императорской гвардии в марте 1945 года. Его обращение к сводному брату генерал-лейтенанту Ямаоке тогда было пророческим: «Если все-таки состоится мирная капитуляция, враждующие группировки, вероятно, не успокоятся. Даже если штабы отдадут им приказ мирно капитулировать, они, вне всякого сомнения, будут умолять императора продолжать войну. Я в полной мере осознаю особую важность поста командира Императорской гвардии. Само собой разумеется, что моей основной обязанностью будет защита императора, даже ценой собственной жизни. Я знаю обязательства подданного перед сувереном, и я готов к самому худшему развитию событий, даже если это повлечет за собой мою смерть».

И вот теперь Уэхара и Хатанака отдали честь убитым офицерам и покинули кабинет. Ида и полковник Мидзутани увидели Хатанаку, который застегивал кобуру. Лицо его было мертвенно-бледно. «Я только что избавился от него, — признался Хатанака. — Я опасался, что мы можем потерять, споря с ним, драгоценное время». Вслед за ним шел Уэхара, который торопливо вложил меч в ножны.

Мидзутани и Ида подошли к открытой двери и увидели ужасную картину бойни. Рабочий стол, пол и стены кабинета были забрызганы кровью. Тела лежали друг на друге, там, где они упали.

Мидзутани произнес: «Об этом следует доложить в штаб Тобугуна». Хатанака с готовностью согласился и предложил, чтобы Ида вместе с Мидзутани отправились «сообщить об этом». Ида знал, что целью майора было установить сотрудничество с Тобугуном во время переворота. Было 2 часа ночи. Отбоя воздушной тревоги все еще не было. Кога и Исихара, которые изготовили копии документа, озаглавленного «Приказ № 584 по дивизии», остались с Хатанакой. Приказ гласил:

«15 августа [далее было оставлено пустое место для времени]

ПРИКАЗ ПО ДИВИЗИИ ИМПЕРАТОРСКОЙ ГВАРДИИ

1. Задачей дивизии является защита императора и нашей страны.

2. 1-е пехотное подразделение захватывает дворец. Рота солдат захватывает Токийскую радиостанцию и блокирует ее передачи.

3. 2-е пехотное подразделение обеспечивает охрану по периметру дворца с целью воспрепятствовать возможному нападению извне.

4. 6-е пехотное подразделение продолжает выполнять свои обязанности.

5. 7-е пехотное подразделение захватывает ворота Нидзубаси и блокирует вход во дворец.

6. Подразделения GK и TK выдвигаются на улицу Дайкан и остаются там.

7. 1-е артиллерийское подразделение остается на прежней позиции.

8. 1-е инженерно-саперное подразделение остается на прежней позиции.

9. Подразделение связи прерывает все коммуникации с дворцом, кроме линии связи дивизии с дворцом.

10. Механизированному батальону поручается охрана дворца всеми имеющимися в его распоряжении средствами.

11. Командиру дивизии приказано находиться в штабе дивизии.

Мори, командир дивизии».

В то время как Хатанака, Сиидзаки и Уэхара спешно отправились во дворец, майор Кога и Исихара пометили в приказе время — 2:00 ночи, и приложили личную печать Мори к этому фальшивому документу. Затем они передали копии приказа всем командирам.

Остановившись рядом с постом у ворот Нидзубаси, Хатанаке и его соратникам пришлось иметь дело со 2-м пехотным полком гвардии, который там размещался. Хатанака сообщил командиру полковнику Хаге, что он и Сиидзаки были прикомандированы армейским Генеральным штабом к дивизии гвардейцев и что дивизии был отдан приказ об изоляции и охране императорского дворца. Через несколько минут прибыл адъютант из штаба дивизии и вручил лжеприказ Хаге.

Полковник немедленно, как и было предписано в приказе, отдал необходимые распоряжения. Массивные двери дворца захлопнулись, и все движение через них сразу же прекратилось. Охрана у ворот была усилена, и дополнительные воинские части расположились на территории дворца, и он оказался отрезанным от внешнего мира. Это стало началом задуманного военными государственного переворота.

Глава 20. Распорядитель траурной церемонии

Имеются древние китайские письменные свидетельства об обычаях изначальных племен Японии III века н. э. Вследствие того, что значительная часть земель в ту далекую эпоху находилась под управлением женщин, среди китайцев бытовало их название «Страна королевы». Китайцы рассказывали об удивительном обычае этой страны, который был связан с обязанностями «распорядителя траурной церемонии», и они так описывали их.

«Они назначают человека, которого они называют «распорядителем траурной церемонии». Ему не позволено ухаживать за своими волосами, мыться, есть мясо и приближаться к женщинам. Люди богатые делают ему ценные подарки. Но если кому-то случалось заболеть или оказаться в бедственном положении, то это объяснялось тем, что распорядитель траурной церемонии нарушил свои обеты, и его приговаривали к смерти».

В XVII столетии, согласно имеющимся свидетельствам, привычки и образ жизни японцев стали на удивление утонченными. Обычай принимать пищу руками с деревянных подносов сменил сложный ритуал чайной церемонии. И на смену традиционному самоубийству в пламени костра тысяч приближенных умершего правителя пришли церемонии, в которых символически выражались горестные переживания о смерти владыки. Вместо поиска козла отпущения, как это было в III столетии, в XX веке возникла сложная система правил, дававшая возможность оступившемуся человеку оправдаться.

Близ Киото, вечной и нестареющей столицы Японии, на склоне поросшего лесом холма расположен буддистский храм Рёан-дзи школы дзэн. Каждый, кто переступает его порог, оказывается в атмосфере тишины, спокойствия и вечности. Знаменитый Сад камней занимает его прямоугольный двор, отгороженный от мира каменной стеной. В нем тут и там разбросаны пять групп камней, окруженных зеленым мхом.

Из этих простых и прозаических природных элементов мастера 1499 года, времени построения храма, создали подлинное произведение искусства, которое поражает глубоко и бесповоротно, подобно тому как если бы в темной комнате, где мы случайно оказались, внезапно включили яркий свет.

Это шедевр точного расчета, основанного на твердо выверенном сопоставлении различных элементов. Здесь каждый небольшой камень включен в сомкнутые ряды больших камней, за которыми тщательно ухаживают буддийские монахи. На миниатюрном вспаханном песочном поле ряды камней расположены параллельно веранде храма и, кажется, ритмически и монотонно колышутся среди концентрически изогнутых борозд песка, которые окружают пять каменных островов и подобны застывшим волнам. Затем прямые ряды камней возобновляют свой неспешный вековой марш к дальней стороне сада.

Но именно сами камни и их взаимосвязи порождают в этом смелом сочетании разных материалов внутреннее напряжение и вызывают необычный зрительный эффект, и вид камней Рёан-дзи оставляет незабываемое впечатление. Вдохновившись идеей наглядно представить тему Будды и двух его спутников, создатели сада расположили тщательно подобранные камни таким образом, что они образуют вершины взаимосвязанных треугольников, символизирующих этот триумвират.

Заботясь об общем впечатлении, которое зритель получает от сада, мастера отбирали такие камни, которые отличались друг от друга текстурой, очертаниями и весом. Низкая тяжелая каменная пирамида, расположенная на переднем плане справа, притягивает к себе своей композицией взгляд зрителя, затем его внимание переносится на островок двух небольших камней, разместившийся справа в средней части сада, потом — на центральную группу из трех камней. Взгляд дальше движется налево к задней части композиции к длинному узкому скоплению серых камней, а затем останавливается в левой центральной части на зубчатом камне, выше всех остальных.

Для пытливого ума вся композиция является вызовом. Для рядового обывателя — пугающим зрелищем. Обе группы людей смотрят на сад и задают один и тот же вопрос: «Почему?» Первых поражает сложность композиции с ее бесконечными значениями и интерпретациями. Вторые воспринимают сад как кошмарную темную загадку, от которой можно сойти с ума, и любая попытка ее разгадать заканчивается ничем.

Если заинтересованный, но непосвященный наблюдатель может найти для себя какие-то ориентиры в саду, то наиболее подходящий среди них — это центральная группа камней. В них западный человек может увидеть фигуру монументальных пропорций, закутанную в плащ, с наклонившейся головой, похожую на Атланта, держащего на плечах неимоверную тяжесть. Хотя скульптурная композиция имеет естественное происхождение, ее восприятие привычно: мы видим в ней закутанных в плащ персонажей Гойи, скульптуры Джованни Пизано и роденовского Бальзака.

Это одна скала, столп и якорь, вокруг которой вздымаются застывшие волны. Без нее, без этого всеобъединяющего элемента, вся композиция вмиг распадется под воздействием центробежных сил.

В 1945 году в последние дни существования Японской империи многие верили, что военный министр Корэтика Анами играл подобную роль.

Незадолго до полуночи, в то время как майор Хатанака находился со своими соратниками в штаб-квартире Императорской гвардии, военный министр ехал из резиденции премьера в свою официальную резиденцию в Миякэдзаке в последний раз. Он был доволен тем, что честно выполнил свой долг и поговорил с Того и Судзуки. Он был чист перед ними. Он был рад, что неприятная для него возня с подготовкой официальных бумаг — указа, приказов к войскам — наконец-то была закончена. Но одна только мысль о послании императора, его обращении по радио к нации и миру была для него непереносима.

Анами прошел в свой кабинет, взяв с собой короткий меч, и, как обычно, принял горячую ванну. Затем его посетил медик и спросил, сделать ли ему витаминную инъекцию, снимающую усталость. Он согласился. В эти роковые дни, чем бы ни занимался Анами, он выглядел бодрым и абсолютно здоровым, в отличие от своего шурина Такэситы, который был на двадцать лет моложе.

Полковник был крайне измотан. Он страдал бессоницей, похудел, стал нервным и раздражительным. Такэсита был частым гостем в доме Анами. Когда он стремительно вышел из штабной машины и проследовал в официальную резиденцию генерала в час ночи, охрана отдала ему честь, а служанка нервно приветствовала его. Все они были рады его приезду и надеялись на его вмешательство, потому что, как им казалось, его сиятельство готовился покончить с собой.

«Его еще только назначили военным министром, — сообщает Такэсита, — а мне уже было известно о его тайном решении совершить самоубийство на последнем этапе своей военной карьеры. Анами, видимо, понимал, что не было никакой надежды победить в этой войне и что ее невозможно было закончить, не приняв чрезвычайных мер. После 8 августа он внутренне созрел для самоубийства. Начиная примерно с десятого числа его намерения стали столь явственными, что я обратил внимание его секретаря полковника Хаяси на этот факт».

Такэсита хорошо ориентировался в доме. Он сбросил свои ботинки и прошел в комнаты. Он застал Анами в задней части дома, в ванной комнате. Ее интерьер был в традиционном японском стиле: на полу — соломенные татами, в нише токонома — картина на свитке и ваза с цветком. Кроме того, в комнате был деревянный сундук, подставка для мечей и вешалка для кимоно. Была приготовлена постель на полу, то есть футоны. Анами сидел рядом с огромной противомоскитной сеткой, которая была подвешена к потолку.

Военный министр держал кисточку в руке; он посмотрел недовольно на шурина и с укором спросил: «Зачем вы пришли сюда?» Анами свернул лист бумаги, на котором он что-то писал, и положил его на полку. Он внимательно посмотрел на Такэситу и спокойно сказал: «Я намереваюсь совершить сэппуку сегодня ночью согласно намеченному мной ранее плану».

«Самоубийство — это ваше личное дело, но оно не обязательно должно иметь место сегодня, не так ли?» — задал вопрос полковник.

Явно почувствовав облегчение от того, как примирительно отреагировал на его заявление Такэсита, военный министр продолжил свою речь: «Сказать по правде, вначале я подумал, что вы будете мешать мне, начнете отговаривать от задуманного. Я рад, что вы одобряете мое решение. И я рад, что вы сейчас здесь, — вы можете помочь мне».

Рядом с Анами находился небольшой деревянный поднос с бутылкой сакэ и нарезанным сыром на тарелке. Он вызвал служанку и велел принести два стакана. Она посмотрела на бутылку сакэ, а затем на Анами и спросила: «Может, чашки для сакэ?»

«Нет, — рассмеялся Анами, — стаканы для пива, а не чашки для сакэ». Она вскоре вернулась и принесла стаканы.

Налив в них на две трети объема сакэ, Анами предложил один стакан своему шурину. «Я решил осуществить задуманное сегодня ночью, — по-деловому объяснил он. — Потому что 14 августа — годовщина смерти моего отца. 20 августа тоже подходящая дата, так как это годовщина смерти моего второго сына. Я не смогу вынести завтрашнее обращение императора по радио, поэтому мне лучше сделать это сегодня». Двое мужчин начали пить сакэ.

Записи речи императора были надежно спрятаны в здании министерства императорского двора, расположенного в 50 ярдах от ворот дворцового комплекса. Камергеры, старший адъютант и хранитель печати отправились спать. Персонал Эн-эйч-кей и Информационного бюро грузили свое оборудование на машины. Император в своей резиденции уже час как удалился в спальню и, вероятно, уже заснул.

В 2 часа ночи начальник Информбюро Симомура и президент радиокорпорации Охаси решили, что в их услугах уже больше не нуждаются, и собирались уезжать. Воздушный налет, по всей видимости, проходил на расстоянии многих миль к западу от Токио, но сигнал отбоя еще не прозвучал. Оба мужчины медленно ехали, потушив огни, в своем автомобиле в обволакивающей летней тьме. Подъехав к воротам Сакасита, они обнаружили, что они плотно закрыты. Пока они ждали, когда их откроют, солдаты с примкнутыми штыками внезапно появились из темноты и приказали водителю проследовать к караульному помещению у ворот Нидзубаси. Там, к их удивлению, Симомуре и Охаси было приказано выйти из машины и пройти к сторожевому посту. Их опасения усилились, когда им приказали молчать и направили на них штыки. Их тщательно обыскали, машина была тоже внимательно проверена. Именно в этот момент они поняли, что началась охота за императорским посланием. Они были заперты в караульном помещении, а у дверей поставлены часовые.

Краткое время спустя вместе с ними в заключении оказались инженеры из Эн-эйч-кей и специалисты из Информационного бюро. Всего их было восемнадцать человек. Их похитители приказали им не разговаривать между собой. Они были вынуждены подчиниться при виде солдатских штыков. Симомура задавал себе основной вопрос: «Что теперь произойдет с радиозаписью императора? Появится ли она в эфире или будет уничтожена мятежниками?»

На территории дворца отделения солдат были размещены в ключевых точках — на мостах, у ворот, на пересечениях дорог, у входа в здания, рядом с гаражами и в других местах.

В мозговом центре дворца, погруженного во тьму, а именно в здании министерства двора Хатанака, Сиидзаки и Уэхара во главе воинских подразделений вели поиски императорской записи. Они перерезали телефонные кабели, чтобы прервать сообщение с внешним миром. Ими были задержаны работники императорского двора, включая камергеров и генерала Хасунуму, и их допрашивали, стараясь выяснить, где была спрятана радиозапись.

Офицер-ординарец вошел в караулку у ворот Нидзубаси и обратился к задержанным с вопросом: «Кто из вас был ответственным за организацию радиозаписи?»

Откликнулся господин Ябэ, начальник отдела вещания на страну. Ординарец приказал ему следовать за ним, и под конвоем вооруженных охранников его доставили в штаб полка. Находившийся там майор спросил его: «Я понял так, что вы делали запись заявления императора. Все прошло как надо?»

«Да, все получилось замечательно».

«Что вы сделали с записями?»

«Я попросил работников министерства двора сохранить их».

Майор вызвал двух офицеров и приказал им найти записи с помощью Ябэ. Он предупредил их, чтобы они осторожнее обращались с дисками.

Один из офицеров, командир батальона, вызвал себе в помощь четырех офицеров и отряд из сорока солдат, и они вместе с Ябэ направились к зданию министерства. Отряд остановился на подходе к зданию, и командир приказал солдатам зарядить винтовки. Ябэ был поражен большим количеством сопровождавших его солдат, но еще большее впечатление произвела на него их «решимость». Ябэ и солдаты вошли внутрь, и они стали подниматься и спускаться по лестницам, обходить все помещения и корридоры, освещая карманными фонариками все углы и закоулки. Совсем рядом и в дальних комнатах был слышен шум передвигаемой мебели и бьющейся посуды.

Когда Ябэ спросили, как проходила запись, он описал весь процесс. Когда был задан ключевой вопрос «Где же теперь находятся записи?», Ябэ искренне ответил: «Я не знаю, я отдал их одному из камергеров».

Это было подобно тому, как если бы алкоголику сказали, что ключи от винного погреба были отданы одному из монахов монастыря. Камергеров могло быть до дюжины. Какому камергеру? Ябэ сказал, что он не знает его имени (а все камергеры были похожи друг на друга, не так ли?). Солдаты начали терять терпение, и, так как Ябэ не знал их имен, камергеров вызывали по очереди для опознания. И каждый раз он не мог узнать того, с кем он беседовал. Наконец офицеры, поняв всю бесполезность задавать дальнейшие вопросы, приказали отвести Ябэ к остальным задержанным.

Тем временем поиски продолжались. Солдаты осмотрели покои главного камергера Фудзиты, обыскали его рабочий стол, вскрыли сейф. Подобно саранче они прошлись по кухне и кладовкам, рабочим помещениям, гостиным и спальням, переворачивая все вверх дном на своем пути.

А в это время в резиденции военного министра, в комнате Анами вечеринка с распитием сакэ была прервана в третьем часу ночи треском винтовочных выстрелов, доносившихся со стороны дворца. Такэсита, вспомнив о Хатанаке и заговоре, рассказал военному министру о планировавшейся майором и Сиидзаки попытке переворота. Он объяснил, что 2-й полк гвардии должен был принять участие в мятеже, к которому согласно плану затем должна была присоединиться вся дивизия. Анами безучастно продолжал сидеть на месте. Он не протянул руку к телефону, чтобы отдать приказ о подавлении мятежников. Он продолжал сидеть на татами и пить. «Даже если восстанет дивизия Императорской гвардии, 12-я армия Танаки, вероятно, не поддержит ее. Если так и произойдет, то не о чем беспокоиться. Попытка потерпит неудачу». Он был невозмутим и спокоен и не проявлял никаких эмоций. «Во всяком случае, мое самоубийство искупит это их выступление».

Анами продолжал поглощать сакэ стаканами. Такэсита попытался предостеречь его: «Если вы сильно переберете, ваша попытка может не удаться».

Анами покачал головой: «Если выпить много сакэ, циркуляция крови усилится и кровотечение будет обильным!» Он рассмеялся.

«Вы что-то писали?»

«Да, свое завещание». Анами протянул бумажный свиток своему собеседнику. Послание было адресовано императору и написано в жанре вака, поэмы из 31 слога.

Нежась в лучах безграничного благоволения

Императора,

Я не могу найти подходящих слов, чтобы выразить свою благодарность

В свой последний час.

Коретика

Такэсита узнал в этих строках те самые стихи, которые Анами написал, когда его послали на китайский фронт много лет назад.

Генерал взял кисточку и написал на другом листе бумаги

С верой в непоколебимость нашей

Находящейся под защитой богов земли…

Зазвонил телефон, и Такэсита взял трубку. «Генерал Мори, командир Императорской гвардии, убит мятежниками». Но даже эта новость не побудила Анами действовать. «Мое самоубийство, — сказал он, — будет также искуплением и за его смерть».

Около 3 часов ночи армейский офицер появился у дверей императорской библиотеки и потребовал у начальника охраны, чтобы пятеро его подчиненных сложили оружие. Обеспокоенный начальник сообщил камергеру Ириэ об этой просьбе. Ириэ, госпожа Хосина (главная фрейлина императрицы) и другие служители двора, напуганные этим угрожающим требованием, начали советоваться между собой, что делать.

Они решили сказать офицеру, что дворцовая стража имела холодное оружие по распоряжению начальника дворцовой гвардии и любой приказ разоружить ее должен исходить от него. Об этом было сообщено офицеру, и начальник стражи с нетерпением ожидал ответа. Офицер принял к сведению объяснение и ушел. Было заметно, что он был не один.

Теперь служители дворца плотно закрыли стальные ставни на окнах и запоры на дверях, чтобы не дать проникнуть во дворец непрошеным гостям. Началось нервное и сумбурное выяснение, где можно было спрятать императора, если мятежники придут за ним. Они решили не будить его величество, по крайней мере пока.

В ночь на 14 августа с командного пункта Армии Восточного округа, расположенного на седьмом этаже здания корпорации «Дай Ити», не было заметно никаких действий мятежников. Первые признаки, указывающие на то, что происходит что-то необычное, появились, когда один из старших офицеров штаба генерала Танаки позвонил в штаб Императорской гвардии по какому-то незначительному вопросу вскоре после 2 часов ночи. На другом конце провода послышался сдавленный голос майора Коги. Майор обратился к офицеру с просьбой призвать командование армии выступить с протестом против капитуляции.

Всего лишь несколько минут спустя полковник Мидзутани и подполковник Ида приехали из штаб-квартиры гвардии. Бледный и взволнованный Мидзутани прошел прямо к начальнику штаба, и они вдвоем разбудили генерала Танаку.

В это же самое время Ида вместе с двумя штабными офицерами полковником Фувой и подполковником Итагаки прошли в кабинет начальника штаба. Там Ида в пламенной речи перед офицерами обосновал необходимость поднять восстание, чтобы не допустить капитуляции. Он перечислил несколько убедительных аргументов в пользу таких действий, начиная со священной обязанности защищать национальное государство. Но когда он закончил говорить, его пыл и красноречие иссякли. Офицеры не просто ответили отказом, нет, это был категоричный отказ. Поняв, что больше уже ничего поделать нельзя, Ида поспешил назад во дворец рассказать Хатанаке о провале.

Примерно в это же время отряды Хатанаки в трех местах в окрестностях Токио одновременно нанесли удар, чтобы сорвать радиообращение императора. Солдаты захватили радиостанции Эн-эйч-кей в Хатогая, Косигая и Нииго. На двух из них им удалось помешать радиопередаче. Работники третьей радиостанции объяснили солдатам, что передача невозможна из-за отключения электричества. Они намеренно не упомянули о том, что на станции есть собственные генераторы. В любом случае солдаты-мятежники поверили объяснению и бесполезно прождали почти двенадцать часов.

Подполковник Ида, полностью провалив свою миссию в штабе Тобугуна в надежде поднять армию на восстание, прибыл во дворец, чтобы сказать Хатанаке: пора покидать корабль. Он застал Хатанаку рядом с командным постом 2-го полка гвардии под командованием полковника Хаги. Ида признался в своей неудаче и сказал майору, что на переворот абсолютно невозможно рассчитывать, поскольку Армия Восточного округа не поддержит его. «Положитесь на свою судьбу, — посоветовал Ида, — и предпримите необходимые шаги по отводу войск, пока не случилось ничего серьезного. Я поеду к военному министру и расскажу ему о сложившейся ситуации».

Хатанака, будучи подавленным, молча наблюдал, как Ида уезжает к Анами в Миякэдзаку.

Анами и Такэсита в это время продолжали пить сакэ. Военный министр передал своему родственнику последние послания и сделал последние распоряжения. У него было что сказать семье, близким, друзьям и армейским коллегам. Такэсита сделал для себя необходимые пометки и записал адреса. И выполнил просьбы Анами. Все, кроме одной. Такэсита поступил так намеренно. Это был настойчивый призыв к Такэсите: «Убей Ёнаи!»

Военный министр начал приготовления к самоубийству. Он продолжал говорить, надевая новую белоснежную рубаху. Это был подарок императора, когда Анами был его адъютантом. Затем он взял свой меч. «В случае если мне не удастся попытка, будь добр — закончи дело. Но я твердо знаю, что я сделаю это. У меня есть два коротких меча для харакири. Поскольку я военный человек, правильнее будет для меня использовать для сэппуку офицерский меч. Но я не трус, хотя и собираюсь использовать короткий меч». Офицерский меч в то время был длинным и искривленным, слишком неудобным для совершения церемониального харакири. Анами планировал использовать короткий меч, длиной около 15 дюймов. «Другой меч я отдам тебе в последнюю минуту», — сказал он Такэсите.

Было почти 3 часа ночи, и сирены оповестили: «Отбой!» Заместитель министра императорского двора разбудил двух камергеров и сообщил им, что здание окружено войсками. Все трое спустились вниз в помещение для обслуживающего персонала, где находились армейские и морские офицеры-адъютанты и доложили одному из них — вице-адмиралу Накамуре, что министерство занято солдатами. Комната камергера Токугавы, который припрятал ценные записи, была по соседству, так что они разбудили и его и предупредили об опасности.

Токугава вышел в коридор, освещая путь фонарем, и стоял там, когда появился министр двора Исивата со своим секретарем и несколькими сотрудниками министерства. Понимая, что Исивата (один из «ближайших к трону» людей) станет первой целью мятежников, Токугава приказал дежурному в резиденции камергеров открыть бомбоубежище в подвальной части здания, которое называли тайной комнатой. Затем он быстро провел туда Исивату. Они прошли через множество комнат по пути в убежище, так что только опытный гид мог знать его расположение. Между собой они договорились, что пять ударов по двери будут означать «опасности нет», и Исивата должен был открыть дверь только по этому сигналу.

В другой части обширного здания находился хранитель печати Кидо; он уже засыпал, когда почувствовал, что радио замолчало. Оно было настроено на токийскую радиостанцию Японской радиовещательной компании и работало круглые сутки. Но после полуночи передача вдруг прекратилась. Что-то здесь не так, подумал он. Однако он был сильно уставший и не мог побороть сонливость и выяснить для себя, что же случилось.

В 3:20 ночи, когда камергер Тода постучал в дверь комнаты Кидо и сказал, что гвардия императора взбунтовалась, хранитель печати проснулся мгновенно. Люди на его должности зачастую жили недолго, они часто становились мишенью убийц на протяжении последних лет. Кидо быстро оделся. Тем временем Тода рассказал ему, что они отрезаны от внешнего мира — нет связи ни по телефону, ни по рации, и вокруг здания стоят кордоны солдат. Кроме того, императорская библиотека также находилась в окружении, и было невозможно пробиться к ее драгоценному посетителю — императору.

Ощущая себя зайцем, которого травят гончие, Кидо понимал, что ему надо где-то спрятаться, и сделать это как можно быстрее. У Тоды появилась блестящая мысль: а что, если Кидо пройти в кабинет врача и выдать себя за приехавшего по вызову ночью доктора? Хранитель печати поспешил в лазарет. Но не успел он до него дойти, как его начали одолевать сомнения. Ему расхотелось принимать участие в подобном маскараде, он почувствовал, что это уязвимое решение. Он также подумал о том, что у него есть документы, которые не должны попасть в руки мятежников.

Тем временем Тода отправился к Токугаве и рассказал ему о хитрой уловке. Токугава, однако, решительно высказался за то, чтобы Кидо спрятался в потайной комнате. Случилось так, что Токугава встретил Кидо на лестнице, когда хранитель печати возвращался в свою комнату, чтобы избавиться от важных документов. Кидо сгреб все бумаги в кучу, побежал в бэндзё, порвал их все на мелкие клочки и смыл их. Затем он последовал за Токугавой через лабиринт комнат в бомбоубежище. Встретив там министра Исивату, Кидо, думая о будущем, сказал ему: «Мы не знаем, когда нас обоих могут обнаружить и убить, но история уже пошла по другому пути. Если даже нас теперь и убьют, это не будет иметь значения, так как война закончена». Токугава запер дверь, и двум беглецам оставалось только молиться, чтобы их преследователи не привели с собой ищеек.

Было уже 3:40, когда подполковник Ида прибыл в резиденцию военного министра. По просьбе Анами его пропустили к нему. Генерал обертывал свое тело в районе живота куском белой материи, готовясь к харакири. Анами взглянул на Иду и сказал: «Я принял решение совершить сейчас самоубийство. Что вы скажете на это?»

Ида горячо ответил: «Я полагаю, это правильное решение. Я присоединяюсь к вам, мы умрем вместе». Военный министр сразу посуровел и строго выговорил Иде: «Оставайтесь жить и продолжайте служить своей стране!» Оба искренне обнялись.

«Министр улыбнулся, — рассказывает Ида, — и предложил мне выпить. За стаканами сакэ мы разговорились, с печалью в сердце и со слезами на глазах, вспоминая о прошедшем армией пути.

Тогда я считал, что нет смысла рассказывать военному министру об обстоятельствах переворота, потому что я понимал его душевное состояние… его решимость убить себя. Министр предупредил, что, какой бы тяжелой ни была ситуация, мы не должны гибнуть бесполезно, мы должны выжить, чтобы посвятить себя делу возрождения страны. Я попрощался с ним и пошел к входной двери. Но машины все еще не было, и я стоял беспомощно и ждал, представляя, как военный министр Анами уходит в эти минуты из жизни».

Когда камергер Токугава вернулся в свою комнату в здании министерства двора, его встретил Тода и, с трудом переводя дыхание, рассказал ему, как он пытался проникнуть в библиотеку и предупредить ее работников о грозившей всем опасности. Тода уже был рядом с библиотекой, когда был остановлен солдатами, которые помешали ему пройти и отослали его назад. Было около 3:50 ночи. Токугава предложил предпринять еще одну попытку, используя другой короткий путь — через ров Докан. У ворот Кайнтэй стояли, как обычно, часовые, а также незнакомые армейские офицеры. Камергерам приказали остановиться. Их тщательно обыскали, а Токугава объяснил офицерам, что у них есть дело к работникам императорской библиотеки. Его уверенный тон и великосветские манеры произвели на армейцев впечатление, и их пропустили.

Теперь Токугава и Тода были уже у двери библиотеки; их быстро узнали и пропустили. Они сообщили Ириэ и госпоже Хосине о захвате мятежниками министерского здания, о том, что они были изолированы, и об обысках в каждой комнате с целью обнаружить записи и найти Кидо и Исивату. Также они рассказали, что камергер Мицуи был избит солдатами. Это сильно напугало их.

Возвращаясь из императорской части дворца в здание министерства в 4:10, Токугава и Тода шли по тропе, проходившей у подножия Момидзиямы — Кленового холма — и далее вдоль крепостного рва. Они подошли к тому месту, откуда они могли видеть министерское здание, и неожиданно заметили у входа в него позиции пулеметного расчета и рядом стоявших солдат и офицеров. Когда они подошли к зданию, им приказали остановиться, но после того, как им задали несколько вопросов, их пропустили.

Они прошли прямо в дежурную комнату адъютантов и сообщили, что им удалось переговорить с людьми в библиотеке. Но когда Тода спросил о ситуации в министерстве, адъютанты настоятельно попросили, чтобы он и Токугава покинули помещение. Адъютанты опасались, что их разговор могут подслушать мятежники. Солдат, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком, патрулировал коридор и стоял у входа в комнату, но он пропустил камергеров.

Токугава вышел в коридор. Там командовавший отрядом мятежных солдат офицер набросился на него с угрозами. Токугава сказал ему, что действия мятежников достойны сожаления, и офицер выхватил из ножен свой меч и начал потрясать им перед носом камергера, приказав солдатам схватить Токугаву. В перепалку вмешались другие офицеры.

В самый разгар конфликта офицер с бешенством во взоре проорал: «Покончите с ним. Зарубите его!» Токугава спокойно ответил: «Какая польза от моей смерти?» Подходящего ответа у нервничающего офицера не нашлось, и инцидент был исчерпан. Правда, камергер старался говорить громко, стремясь привлечь внимание адъютантов в комнате для дежурных, но помощи от них он так и не дождался.

В то время как Токугаву допрашивали, пытаясь выяснить, где спрятаны записи и где находится хранитель печати, по коридору взад и вперед сновали офицеры и солдаты. В какой-то момент появился дворцовый охранник, и Токугава обратился к нему и попросил рассказать кому надо о его затруднительном положении. Мятежники задержали охранника, но камергер убедил их в том, что у охранника есть свои дворцовые обязанности и его просто необходимо отпустить. Что и было сделано, но Токугаву за пререкания едва не избили. Его безуспешно допрашивали в течение получаса, а затем офицер приказал его освободить.

Камергер немедленно прошел в комнату адъютантов и спросил одного из них, какие меры были предприняты для подавления мятежа. Но у них не было никакой информации. Они также оказались в полнейшей изоляции. Однако адъютант Накамура отозвал Токугаву в сторонку и открыл ему свой секрет. Накамура обнаружил, что мятежники просмотрели один важный канал связи. Они перерезали все кабели, за исключением одного. Сохранился прямой телефонный провод, связывавший дворец с министерством флота. Проявив крайнюю осторожность и изворотливость, Накамура смог сообщить о происходящем, не привлекая внимания мятежников. Наконец появилась хоть какая-то надежда.

Пока верные императору отборные части охраны обыскивали здание министерства двора и занимали помещение токийской государственной радиостанции, отряды мятежников, действовавшие в двух удаленных друг от друга районах столицы, наметили себе цели. Это были: премьер-министр Судзуки, хранитель печати Кидо и председатель Тайного совета Хиранума.

Два грузовика и легковой автомобиль остановились у официальной резиденции премьер-министра в квартале Нагато-тё в 4:30 утра. Из кузовов выскочило более сорока солдат и студентов, вооруженных пулеметами, винтовками и мечами. Проникнув через ворота, они открыли огонь по зданию из всего имевшегося у них оружия.

В комнате на втором этаже секретарь кабинета Сакомидзу безмятежно спал. Сквозь сон он услышал раскатистые пулеметные очереди, и он вскипел гневом еще прежде, чем успел открыть глаза. «Что за упрямцы, мы уже сдались, а они все еще обстреливают нас!» — пронеслось у него в голове.

В эту минуту в его сознание проник взволнованный голос его брата, и он окончательно проснулся. В страхе брат кричал: «Проснись! Они пришли! Они пришли!»

«Что случилось? Кто пришел?» — спрашивал Сакомидзу, впопыхах одеваясь. Его брат сообщил, что на улице полно вооруженных людей, некоторые из них в военной форме. Сакомидзу выглянул из окна и увидел три пулеметных расчета у ворот. Очередь из пулемета сбила часть штукатурки с фасада. Одна из пуль ударила в стену рядом с окном, и Сакомидзу инстинктивно присел.

Он сразу вспомнил тот далекий зимний день 26 февраля 1936 года. Тогда он был личным секретарем адмирала Акады, занимавшего пост премьер-министра. Путчисты ворвались в дом адмирала и убили его зятя, приняв его за Акаду.

Сакомидзу возблагодарил небеса за то, что барон Судзуки решил переночевать в своем доме в Коисикаве. По крайней мере, на время ему удалось спастись. Секретарь позвонил Судзуки в его офис, чтобы предупредить о возможном нападении. Затем он вызвал своего помощника, начальника Отдела по общим вопросам, обрисовал ему ситуацию и сказал, что он попытается покинуть здание. Помощник высказал опасение, что он может попасть в руки мятежников.

«Если я останусь, то меня определенно поймают, а если поймают, то убьют. Это будет собачья смерть — бессмысленный конец». Сакомидзу посоветовал своим коллегам следовать всем приказам мятежников и не оказывать сопротивления. В этом нет смысла.

Вместе с братом и полицейским он спустился в подвальное помещение и прошел по подземному коридору, из которого был выход на улицу, проходящую за резиденцией. Вспомнив, что в 1936 году воинские части окружили резиденцию и поставили часовых у каждой двери, Сакомидзу попросил своего брата и полицейского разведать, нет ли солдат у выхода. Путь свободен, сообщили они.

Они тщетно пытались открыть дверь, ведущую наружу, и выбраться из подземелья. Хотя она и не была заперта, но никак не хотела открываться. Выход был заблокирован обрушившимися обгоревшими железными конструкциями, которые остались от разбомбленных зданий. Они смогли проделать небольшой лаз через груду металла. Первым постарался пролезть полицейский. За ним последовали Сакомидзу с братом. Улица была пустынной. Они быстро дошли до полицейского участка и встретились с полицейским комиссаром.

К тому времени нападавшие, обыскав все помещения резиденции премьер-министра, удостоверились, что Судзуки там не было. В гневе они облили бензином вход в здание и подожгли его. Затем они сели на свои грузовики и уехали. Как только они скрылись из виду, работники начали тушить пожар. Урон был небольшим.

В трех милях от резиденции в Коисикаве неожиданно раздался телефонный звонок. Сакомидзу разбудил всех членов семейства и поднял их с постелей. А в это время капитан Такэо Сасаки из штаба 3-й армейской дивизии из Иокогамы вел свой отряд убийц по кривым разбитым бомбардировками улицам к частному дому премьера, в котором царило смятение. Там находились адмирал, его жена и брат, господин Сато с женой, и два клерка, служанка, шофер и полицейский.

Внезапно дом превратился в сцену для импровизированного представления, в котором персонажи, одетые в кимоно, стремительно перемещались туда и сюда, входили и выходили из дверей и холлов, размахивали руками, пытаясь сохранить равновесие, кричали и ворчали, сталкиваясь в коридорах. Судзуки, находившийся в центре этого суматошного круговорота, поднимал руки, пытаясь регулировать движение. «Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, — обращался он ко всем. — Я не погиб в японо-китайской войне, русско-японской войне и во время инцидента 26 февраля. Так как вы сейчас со мной, пожалуйста, расслабьтесь и успокойтесь». Это обращение возымело свое действие, все успокоились, быстро оделись и побежали к своим машинам.

Садясь в лимузин, госпожа Судзуки обнаружила, что не был упакован фрак адмирала. Он был необходим во время заседаний кабинета и при посещении двора. За ним послали служанку. Затем господин Сато вспомнил, что он забыл папку с важными документами, и тоже вернулся за ними. Наконец, все они набились в машину. Потом она никак не могла завестись.

Обычно шофер каждый вечер ставил машину на вершине холма, прежде чем выключить двигатель. Это делалось для того, чтобы ее можно было завести утром во время того, как она съезжала по склону. Но на этот раз накануне вечером он забыл это сделать. Теперь автомобиль, в котором сидело шестеро людей, стоял чуть ниже вершины. Подняться вверх он не мог, и пятнадцать полицейских из охраны Судзуки начали толкать его к гребню холма. Наконец старый лимузин смог завестись и быстро покатил вниз по склону холма.

Когда охранники вернулись к дому Судзуки, их встретили разъяренные убийцы, вооруженные пулеметами и винтовками, и окружили их. Некоторые из них, размахивая мечами, вошли в дом, разыскивая премьера. Они обыскали весь дом сверху донизу, запугав слуг.

В то время как мятежники хозяйничали в доме Судзуки, барон ехал к дому своей сестры, расположенному на расстоянии полутора миль в токийском квартале Хонго. Когда они прибыли на место и начали разгружать машину, один из слуг позвонил в дом премьера, чтобы сообщить, что они доехали благополучно.

Во время телефонного разговора слуга проговорился: «Мы здесь в Хонго». Человек на другом конце провода спросил: «Вы Кантаро Судзуки?» Испугавшись, что он проболтался, слуга побежал к Судзуки и сообщил ему, что убийцы теперь знают, где он находится.

Поэтому в машину вновь загрузили чемоданами, и, битком набитая, она покатила к брату Судзуки Такао, который проживал в районе Сибаси. Пассажиры решили больше не звонить никому, когда они приедут.

Мятежники, не застав премьера на месте, немедленно дали выход накопившейся в них злобе: они выгнали всю прислугу из дома Судзуки, облили его бензином и подожгли. Дом вспыхнул, как факел.

Снова сев в свои грузовики, они направились по новому адресу, наметив себе другую цель. На этот раз они открыли охоту за скальпом председателя Тайного совета и лидера правых ультранационалистических групп барона Хиранумы, жившего несколько севернее в Ёдобаси.

Барон поднялся из бомбоубежища в 3 часа ночи после отбоя воздушной тревоги и пошел спать. В 5:30 начался новый авианалет. Внучатая племянница Хиранумы, в семье которой он тогда проживал, взглянув на небо, решила не идти в бомбоубежище. Вдруг с улицы донесся визг тормозов и шум работавших моторов и послышались чьи-то голоса. Когда Сэцуко выглянула в окно, ее буквально парализовал ужас. Из остановившихся у ворот грузовиков выпрыгивали вооруженные солдаты и мужчины в гражданской одежде. Одни уже проходили через ворота, другие взяли под прицел винтовок полицейскую охрану.

К полицейским, поднявшим над головой руки, обратился капитан Сасаки: «Разве вы не знаете, кто такой этот чертов Хиранума? Действительно не знаете? Я скажу вам! Он — предатель. Имеющий дурную славу вождь группировок, поддерживающих англичан и американцев, работающих над тем, как быстрее уничтожить нашу священную землю. И вы охраняете этого явного предателя! Вы задумывались о том, что вы делаете? Вам должно быть стыдно!»

Сэцуко вспомнила, что несколько дней назад один из охранников рассказывал об очень похожем случае. И всего лишь вчера японские военные самолеты облетали город на низкой высоте, угрожающе покачивая крыльями. Охрана подумала, что сейчас их разбомбят, но ничего не случилось. Теперь несколько мятежников с бензиновыми канистрами уже подбегали к дому. Женщина собрала детей, разбудила няню и приказала ей увести их, затем она бросилась в комнату Хиранумы. Его там не оказалось.

Языки пламени и дым уже грозили перекинуться внутрь дома, и послышался голос: «Мы не можем найти его». Сэцуко выбежала наружу и услышала, как другой мятежник ответил: «Не важно, через минуту он сгорит заживо, где бы он ни скрывался». Женщина надеялась и верила, что старику каким-то образом удалось убежать. Полицейские все так же продолжали стоять с поднятыми вверх руками, а Сэцуко поспешила выйти в сад соседнего дома. Там скрывались ее дети. По-видимому, Хиранума убежал через ворота, разделявшие два сада, которые были не замечены мятежниками.

Дом сгорел полностью, от него осталось одно пепелище; и банда, довольная тем, что на этот раз ей сопутствовал успех, села на грузовики и уехала.

Пока Кидо оставался в потайной комнате министерства двора, на рассвете банда фанатиков, состоявшая из гражданских лиц и связанная с людьми Хатанаки, вышла из автомобилей у дома хранителя печати, расположенного в районе Акасака. Они окружили дом и атаковали его, надеясь застрелить Кидо. Вооружены они были мечами, гранатами и револьверами. Полицейские, охранявшие дом, открыли ответный огонь и отогнали нападавших. В результате стычки один из охранников был ранен мечом.

На следующее утро те же самые ура-патриоты попытались снова убить Кидо. В этот раз они пришли в дом его брата, подозревая, что он может быть там. Им открыла дверь его племянница, и они вручили ей церемониальный поднос для ее дяди с неким предметом, внешне напоминавшим небольшой меч. Это было «приглашением» Кидо совершить харакири, в противном случае бандиты сами покончат с ним. Убийцы спокойно ушли, когда им сказали, что Кидо нет дома.

Серый свет утра начал прогонять тени из комнаты военного министра. Генерал Анами только что надел свой офицерский китель со всеми орденами, когда его посетила одна мысль. Он расстегнул китель и снял его. Затем он аккуратно сложил его, связав сзади его рукава. Он поместил его в нишу токонома, и за рукава положил фотографию своего погибшего сына. «После сэппуку, — обратился Анами к Такэсите, — пожалуйста, наденьте на меня мундир».

Такэсита кивнул в знак согласия, он вспомнил, как генерал Ноги, национальный герой Русско-японской войны, совершил харакири по древнему обычаю императорских слуг после похорон императора Мэйдзи. Ноги послал своих сыновей на бой, и они оба погибли. Когда осмотрели тело, обнаружили, что генерал держал в руке фотографии обоих павших сыновей. Слезы навернулись на глаза Такэситы, и у него перехватило горло от глубокого сочувствия генералу.

Служанка доложила, что в приемной дожидается генерал Окидо, шеф кэмпейтай. «Поговорите с ним», — отдал Анами распоряжение Такэсите. Для человека, готовившегося умереть, было трудно принять всех желавших его видеть посетителей, и он не хотел менять одежду и выходить из комнаты в эту минуту.

Такэсита вышел в приемную, где всего два дня назад он, Арао, Инаба, Хатанака, Сиидзаки и Ида, полные больших надежд, рассказывали о своем плане Анами. Окидо пришел, уже зная о перевороте, об убийстве Мори и Сираиси и о попытке помешать радиообращению императора. Переворот теперь был предотвращен благодаря генералу Танаке и Армии Восточного округа. Испытывая противоречивые чувства от этих новостей, Такэсита поторопился поскорее выпроводить посетителя.

В то время как Такэсита говорил с генералом Окидо, полковник Хаяси зашел в дом с другого входа и направился прямо в кабинет военного министра, чтобы сообщить ему о мятеже, поднятом Императорской гвардией. Его задержали у входа в кабинет, и полковник понял, что Анами, видимо, готовится совершить харакири. Полковник прошел в приемную и сообщил Такэсите, что Анами сейчас будет делать харакири.

Практика харакири процветала в средневековой Японии. Это было распространенным способом для аристократов избежать плена или унижения попасть в руки врага. Этот обычай был привилегией высших классов общества. Порядок совершения ритуального самоубийства окончательно сложился к XIV веку. Каждый год приблизительно 1500 японцев совершали сэппуку.

Было два его вида — добровольное и обязательное. Добровольное появилось позднее; оно стало последним средством для людей, которые были не в состоянии заплатить долги, кто протестовал против беззаконных действий чиновников и правительства и для тех, кто хотел выразить свою верность своему умершему господину.

Обязательное харакири было отменено в 1868 году, но всегда находился благовидный предлог для отмены наказания тем, кто нарушил закон. Это касалось и аристократов, и любого чиновника. Правонарушитель получал от правителя письмо, составленное в самом высокопарном стиле, с намеком, что его смерть будет только приветствоваться. В качестве подтверждения данного свыше позволения к посланию прилагался украшенный драгоценными камнями кинжал.

Для выполнения этой «команды» сооружался помост высотой в 4 дюйма, который покрывали красным полотном. Его устанавливали в храме или в замке самоубийцы, и помощник помогал ему подняться на помост, а друзья и официальные лица садились полукругом перед ним, и они же вручали кинжал с почтительными поклонами. Осужденный человек публично заявлял о своей вине, брал в руки кинжал и делал надрез на животе слева направо и вверх.

Обязанностью помощника самоубийцы было следить за тем, чтобы он не смог остаться в живых, и не затягивать наступление смерти. Обычно он дожидался момента, когда живот уже был вспорот, и тогда одним мгновенным движением он отсекал ему голову большим двуручным мечом. Правитель получал окровавленный кинжал в качестве доказательства того, что осужденного уже нет в живых.

В некоторых случаях заранее рядом с помостом устанавливали поднос, на который клали веер. Когда самоубийца наклонялся за веером, его помощник опускал на его шею тати — двуручный меч. Этот четко спланированный способ харакири обеспечивал быструю и безболезненную смерть.

Когда Хаяси и Такэсита прошли на веранду, примыкавшую к кабинету военного министра, Анами сидел скрестив ноги в предписанном положении. Для обряда сэппуку это было очень важно. Обычно харакири совершали дома. Однако предписывалось делать его на земле. Если человек-грешник имел чистые намерения или власти симпатизировали ему, он получал разрешение уйти из этой жизни, сидя на соломенной подстилке или низком помосте.

Веранда традиционного японского дома представляла собой деревянное крыльцо. Ее деревянные ставни создавали обстановку приватности, но ими пользовались только ночью, а днем их открывали. В эти ранние утренние часы ставни все еще были закрыты.

В саду находились патрули, охранявшие военного министра. Анами не захотел выходить в сад. Считая себя согрешившим, но имевшим чистые намерения, он остался на веранде. По сути, она была частью сада, была вне дома, но отделенной от земли.

Анами оказался в запутанном положении. Он совершил ряд ошибок, но сделал то, что нужно было сделать. Он принял на себя вину за поражение армии в войне, за неспособность выполнить пожелания его величества и даже противодействие им, за упорное непослушание армии, начиная с Маньчжурского инцидента в 1931 году. Анами принял на себя ответственность за попытку переворота, хотя он еще не знал, чем он закончится. Анами извинялся перед своими офицерами и солдатами за то, что не одержал тех невозможных побед, которых они ожидали от него. Не было ни победы в войне, ни объявления себя сёгуном.

Для «молодых тигров» его самоубийство было нежеланием взять на себя роль Сайго, которую они ему прочили. И все же церемониальное самоубийство Анами было попыткой принять на себя груз ответственности за их безответственность.

В момент принятия решения военный министр просто не мог заставить себя возглавить переворот. Возможно, он понимал гораздо лучше, чем заговорщики, что участие в нем наложит на него клеймо предателя. Более того, это ляжет пятном и на его семью, его сыновей и дочерей и его потомков. Само имя Анами будет под анафемой. Для человека, который служил своему императору с искренней любовью и глубокой преданностью на самых высоких должностях, для человека военного это было уже слишком. Однако несмотря на все, он смог возродить веру народа в армию, несмотря на всю ту жесткую критику провальных действий по защите Окинавы.

Военный министр медленно повернулся лицом в направлении дворца, крепко сжав рукоять меча своей мощной правой рукой. Он уже нанес себе смертельную рану, когда вернулся Такэсита. Согласно принятым правилам, мечом надо было вспарывать брюшную стенку точно под самым нижним левым ребром, а затем разрезать желудок слева направо и вслед за этим под прямым углом перемещать лезвие резко вверх.

Когда Такэсита приблизился к военному министру, тот нащупывал сонную артерию на правой стороне шеи пальцами левой руки. Такэсита рассказал о донесении генерала Окидо о вспыхнувшем мятеже, а потом спросил: «Мне помочь вам?»

«Нет», — с трудом произнес Анами. Он полоснул кинжалом по правой стороне шеи и повалился ничком. Ударил фонтан алой и густой крови и залил полированный пол веранды.

В то время как Токугава и другие камергеры проходили через тяжелые испытания, а здание министерства продолжало находиться в осаде, мятежники проявили активность в другом районе столицы. 14 августа на Радио Токио, в штаб-квартире Эн-эйч-кей, царило небывалое оживление. Распространились слухи, что 14-го или 15-го числа император обратится по радио к народу с речью! Все, кто прослышал об этом, у кого не было домашних дел, целый день не отлучались никуда из здания радиостанции. Вечером многие отправились по домам, но большая часть работников осталась; они были убеждены, что император мог приехать и ночью, поскольку обстоятельства были чрезвычайными. Они хотели стать свидетелями исторического события. Они заполнили все комнаты отдыха, легли спать у себя в кабинетах; кругом на каждом стуле и кресле спали люди. В это время в здание зашли первые отряды мятежников.

Здание Эн-эйч-кей было построено в 1939 году. Его студии, оборудованные по последнему слову техники, свидетельствовали о крупных достижениях современной Японии. К 1945 году трансформация Эн-эйч-кей стала символичной; прежняя гейша превратилась в неряшливо одетую женщину. Станция стала пропагандистской и занималась дезинформацией слушателей; единственным развлекательным контентом были музыкальные программы. Все остальные передачи поражали своей убогостью и серостью, были такими же, как и угольно-серый фасад здания. Сильно мешали работе отключения электричества, особенно в дневное время. Но в связи с проблемами издания и распространения газетной продукции передачи Эн-эйч-кей продолжали оставаться основным цементирующим материалом, связующим нацию воедино.

Окружив здание, мятежники вошли внутрь и задержали всех штатных работников редакций и заперли их в студии № 1, большом помещении, предназначенном для записи передач симфонической музыки и театральных постановок. Они заняли здание в 4 часа утра, но операция началась только в пять.

Мятежники привезли из дворца главного инженера Эн-эйч-кей и отвели его в комнату, где находились остальные задержанные. В этот момент молодой служащий радиокорпорации сумел пробраться к боковому входу здания, затем доехал до отеля «Дай-Ити», расположенного в двух кварталах от штаб-квартиры. Там проживали начальники отделов Эн-эйч-кей. Новость о захвате здания радиокорпорации вызвала между ними споры относительно дальнейших действий. Они решили, что необходимо обратиться к президенту Эн-эйч-кей, который, как они слышали, решил остановиться во дворце на ночь после завершения сеанса записи. Они не имели ни малейшего понятия, что дворец был также захвачен, и послали туда курьера с посланием президенту. Но курьер был остановлен у дворцовых ворот, и его сообщение так и не получили работники корпорации, все еще находившиеся под арестом.

В 5 часов майор Хатанака и двое солдат вошли в студию № 12 на Радио Токио. У майора был на руках «манифест», и он приказал дежурному инженеру подготовиться к трансляции. Инженер сказал Хатанаке, что на время передачи военных сообщений отменяются все иные передачи. Майор пришел в ярость и выбежал из студии. Инженер, опасаясь возможных последствий, бежал.

Хатанака направился в отдел новостей и потребовал, чтобы ему дали возможность выступить. Ему отказал в этом помощник начальника отдела, его поддержали и все остальные, там присутствовавшие. Хатанака вернулся в 12-ю студию и нашел там диктора по имени Татэно. Майор вытащил револьвер, направил его на Татэно и потребовал от бедняги предоставить ему на радио слово. Тот коротко ответил: «Мы должны проконсультироваться в штабе армии; если выступление будет передано на всю страну, то нам придется установить технический контакт со всеми местными радиостанциями». Татэно просто тянул время. Хатанака горячо с ним спорил, требуя включить микрофоны, чтобы он мог прочесть свой манифест.

А в это время инженер в аппаратной получил распоряжение отключить связь между студией и радиопередатчиком. Таким образом, даже если бы Хатанака и его соратники захватили студию, линия связи уже не действовала. Однако Хатанака и другие мятежники не знали об этом. Они теряли драгоценное время, пытаясь связаться с Армией Восточного округа и получить разрешение на радиопередачу, но, хотя каждый раз они и выходили на представителей высшего командования, ответ был один — нет. Хатанака напрасно размахивал своим манифестом, который начинался словами: «Наша армия, охраняющая дворец…» За окном взвыли сирены воздушной тревоги. Опять подлетал Теки-сан со смертельным грузом.

Полковник Хаяси и Такэсита молча наблюдали за агонией генерала Анами, в то время как над столицей гудели моторы американских бомбардировщиков, поднявшихся с авианосцев.

Как он и обещал, Такэсита прошел к токонома, взял китель генерала и накинул его на плечи Анами. На татами, лежавшим поблизости от него, он положил свиток, подаренный принцем Канин Анами, когда он был начальником штаба армии, а также два оставленных Анами завещания. Второе из них гласило: «Уверенный в вечном существовании нашей хранимой богами страны, я с глубоким уважением к императору приношу извинение императору за мое великое преступление». Далее стояла подпись: военный министр Корэтика Анами.

Внезапно напряженную мертвенную тишину нарушил телефонный звонок, и Хаяси подошел к аппарату. Такэсита наклонился над Анами и приблизил свое ухо к его рту, который что-то прохрипел. Было видно, что генерал не выживет; однако, по-видимому, он промахнулся и не попал по сонной артерии. Такэсита взял безжизненную руку тестя, которая все еще сжимала нож, и с силой вонзил его в шею Анами.

Полковник подошел к телефону. Звонил заместитель министра Вакамацу, он хотел поговорить с Такэситой. Хаяси сказал Вакамацу, что Анами только что совершил сэппуку. От Такэситы потребовали срочно прибыть в военное министерство.

По настоянию Вакамацу Такэсита оставил военного министра на попечении своего адъютанта подполковника Кобаяси и поехал в министерство.

Кобаяси вызвал главного врача министерства, который приехал с командой из трех медиков. Анами все еще дышал, когда они приехали. Было 8 часов утра, когда он скончался. Вскрытие показало, что он умер от потери крови, в основном из шейной вены, а не из сонной артерии, которая не была задета. Тело воина было омыто и положено в здании военного министерства рядом с небольшим алтарем.

Такэсита, приехав в министерство, сразу доложил о своем прибытии подполковнику Вакамацу. Там был генерал-лейтенант Ёсидзуми, который рассказывал Вакамацу о кончине Анами и его мотивации соверщить самоубийство. В основном их мысли были заняты мятежом императорской гвардии, и они пришли к единому мнению, что именно он побудил Анами покончить с жизнью, который винил себя в этом и считал, что он опозорил его.

«Как вы думаете, что имел в виду Анами, — спросил Вакамацу, — когда в своем завещании говорил, что жертвует своей жизнью во „искупление великого преступления“?»

«Я не верю, что существует какая-либо связь между дворцовым инцидентом и самоубийством Анами, — возразил Такэсита. — Начиная с Маньчжурского инцидента, Китайского инцидента и Великой войны на Тихом океане, Анами, выступая в качестве вождя всей армии, хотел принести искупительную жертву во имя прошлого и настоящего армии. И потому от лица всей армии он принес извинение императору. Он решился на самоубийство, не имея никаких известий о произошедших событиях, и даже после того, как он узнал о них, он был уверен, что они не будут иметь серьезных последствий. Он думал о самоубийстве с тех самых пор, как он стал военным министром. Более того, в своем обращении накануне он был настолько осторожен, что вместо слова мы употребил вы — „вы, офицеры…“. Уже это указывало на его склонность к самоубийству».

Аргумент Такэситы не убедил его собеседников. Генерал Вакамацу полагал, что Такэсита собирается предпринять какое-то необдуманное действие. Он мог бы даже, по его мнению, присоединиться к заговорщикам с их отчаянной попыткой совершить переворот. Лучше всего держать его под наблюдением, раз его родственник уже не мог следить за ним.

В отсутствие противовеса невозможно было предугадать, как будет действовать военная машина. Возможно, и здесь достаточно вспомнить сад Рёан-дзи, она могла распасться под действием центробежной силы, в условиях, когда во главе ее не было крупной объединяющей всех политической фигуры.

Глава 21. Танака

Из окон здания корпорации «Дай Ити» открывается вид на Хибия-дори, широкий проспект, по которому проходят трамвайные линии и который отделяет дворцовую площадь от обыденного мира торговли и банков Токио. К Хибия-дори примыкает замшелый ров; императорская площадь, засаженная деревьями; парк и место для парадов. Низкие, сложенные черным камнем стены идут вдоль внутреннего рва, а за ним поднимаются стены огромного дворцового комплекса.

На дворцовую площадь выходят двое больших ворот, каждые из которых достигают в высоту почти пятнадцати футов и более двадцати футов в ширину. Каждые покрыты черепичной кровлей в древнем стиле. К каждым примыкает мост, перекинутый через внутренний ров. Некогда вместо них были подъемные мосты, теперь же они были перестроены в обычные мосты, приспособленные для автомобильного движения. Первыми идут ворота Сэймон, расположенные ближе всего к двойному мосту Нидзубаси. Затем — ворота Сакасита (ближайшие к зданию министерства императорского двора). Это двое основных ворот, через которые проезжают все посетители дворца.

15 августа в 2:30 ночи командир 7-го полка Императорской гвардии прибыл в штаб Тобугуна. У него был с собой приказ по дивизии № 584 и письменное донесение. Он разместил свои части согласно приказу, но решил все-таки еще раз удостовериться в этом. Приказ был приложен к донесению.

Немедленно начальник штаба армии генерал Такасима попытался связаться по телефону с полками гвардии. Ему удалось дозвониться только до 2-го полка. Он сообщил штабному офицеру, что приказ № 584 фальшивка и на него не стоит обращать внимания.

Офицеры Тобугуна полковник Фува и подполковник Итагаки немедленно отправились в штаб дивизии гвардии для расследования обстоятельств смерти генерала Мори. Подъехав к зданию, они обнаружили, что здание погружено в кромешную тьму. Когда они уже собирались войти в кабинет генерала Мори, расположение которого они прекрасно знали по прошлым визитам, вооруженный часовой внезапно материализовался из тьмы. Он отказался пропустить их и отверг все их доводы в необходимости осмотреть место происшествия. Они потребовали у часового вызвать его командира, и внезапно майор Исихара вышел из мрака. Он был переведен в дивизию гвардии всего лишь несколько дней назад.

Майор Исихара позволил Фуве и Итагаки войти в кабинет и осмотреть тела генерала Мори и полковника Сираиси. Затем он сопроводил их в другое помещение. Там майор пришел в состояние столь небывалого волнения, что Фува подумал, а не зарубит ли он их мечом, если они допустят хотя бы одно неосторожное действие. Исихара сказал, что он готов убрать тела и распорядиться ими соответствующим образом, а затем вернуться во дворец.

Зазвонил телефон. Полковник Фува получил приказ вернуться в штаб Тобугуна немедленно. Вернувшись в «Дай Ити», Фува явился к генералу Танаке. Он подтвердил, что Мори мертв и что переворот перешел во вторую стадию — непосредственное выполнение плана. Генерал Танака заявил: «Я поеду во дворец…» Но его начштаба остановил генерала: «Скоро настанет день; подождите хотя бы немного, ваше сиятельство. Очень сложно следить за людьми в темноте».

«Вы правы», — согласился Танака и сел. Он обдумывал свои дальнейшие шаги. Он стоял во главе Армии Восточного округа, и поэтому под его командованием находилось достаточное количество солдат, чтобы подавить в бою сопротивление гвардейцев императорской дивизии, если в этом возникнет необходимость. Но генерал отверг предложение прибегнуть к силовому решению вопроса в такое время. Дворец был слишком хрупким механизмом, а жизнь императора не имела цены. Кроме того, в той критической ситуации, в которой находилась Япония, любой здравомыслящий человек мог в наименьшей степени желать конфронтации, в которой столкнутся друг с другом японские войска.

Нет, он должен расправиться с мятежниками иным способом. К счастью, он знал некоторых офицеров гвардии. Некоторые из них служили под его началом в то или иное время. Он должен попытаться выйти на них и переговорить с ними, прежде чем использовать военную силу.

Генерал Сидзуити Танака был пережитком прошлого. Его словно взяли из эпохи японских самураев, когда только их считали настоящими людьми, на которых держится мироздание, и перенесли в современную Японию.

В юности Танака учился в Оксфорде. Именно он возглавлял японские войска на параде победы в Лондоне по поводу окончания Первой мировой войны. Он гордо восседал на гнедой кобыле под знаменем с изображением красного солнца. Не меньший интерес, чем флаг, вызывали усы Танаки, совсем как у Гинденбурга. Впоследствии он исполнял обязанности военного атташе в Вашингтоне. Его служба в двух демократических странах была двойным смертельным напоминанием о прошлом во время его пребывания в рядах армии, исповедовавшей идеи фашистов и нацистов и использовавшей свое политическое влияние для вовлечения страны в союзы с диктаторскими государствами. Как почти все японские офицеры с опытом службы в американской и английской армии в 30-х годах, Танака оказался не у дел, а все ключевые посты получали офицеры, служившие в Германии и России.

Проамерикански настроенный Танака был явно недоволен, когда армия начала активно вмешиваться в политику, и резко возражал против ее курса на сотрудничество со странами оси. Он был дома в постели 8 декабря 1941 года, когда его молодой сын принес ему новость о начале войны. Танака лежал закрывшись с головой одеялом, когда он услышал взволнованный голос сына: «Отец, Япония одержала большую победу у Пёрл-Харбор». Генерал повернулся, продолжая лежать на футоне.

«Объявление войны! — продолжал говорить его сын. — Ты слышал эту замечательную новость? О большой победе у Пёрл-Харбор?» Танака, подобно черепахе, высунул голову из-под одеяла и произнес: «Я знаю, что Япония поступила глупо. Ты думаешь, что Япония победит Америку? Боюсь, что нет! Что станет с Японией?» Затем он снова закрыл свое лицо.

Танака имел репутацию храброго солдата и служил на ответственных постах, где требовалось все его мужество. Он возглавлял кэмпэйтай дважды. Поэтому ему было привычно действовать жестко и решительно. Его заслуги на этом посту принесли ему назначение на должность командующего японскими войсками на Филиппинах в 1944 году. Заболев малярией, Танака вернулся в Японию и, выздоровев, получил свое последнее назначение; и всем были известны его усы и громкий командный голос.

Теперь, когда до рассвета оставалось совсем немного, генерал Танака вновь попытался связаться с полковником Ватанабэ, командиром 1-го полка императорской гвардии, но телефон молчал. Танака встал и вызвал своего адъютанта полковника Цукамото: «Я отправляюсь во дворец, подготовьте автомобиль и принесите мне мое оружие. Я опасаюсь, что с императором могло случиться что-то серьезное».

«Все еще темно, генерал, — заметил Цукамото, — и солдаты-мятежники могут не рассмотреть командирские флаги на машине». Танака в нетерпении ходил по кабинету. Затем вновь, хотя еще не рассвело, он потребовал у Цукамото принести ему револьвер. Адъютант снова отказал ему, сказав, что это его долг — охранять Танаку, и поэтому генерал не нуждается в оружии. Генерал продолжал настаивать, и Цукамото начал колебаться. Наконец Танака твердо потребовал выдать ему его персональное оружие и скомандовал: «Теперь пошли, Цукамото!» Это было в пятом часу утра.

Танака, Цукамото и Фува сели в штабную машину, их сопровождали четыре военных полицейских. Генерал приказал шоферу ехать в штаб 1-го полка, но только не через ворота Сакасита. Командир полка Ватанабэ служил ранее под началом Танаки, и было логичным обратиться непосредственно к нему, даже если полк уже принял участие в мятеже.

Когда они подъезжали к воротам, первый рассветный луч пронизал густую темноту ночи. Уже можно было видеть, как солдаты в полном обмундировании выходили из ворот.

Направившись в полковой штаб, Танака заметил полковника Ватанабэ в стальном шлеме, выходившего из здания. Генерал обратился к нему: «Ватанабэ! Как хорошо, что я успел вовремя. Приказ, переданный вам, подложный. Сначала отведите свои части, а потом вернемся в штаб».

Ватанабэ сделал так, как ему было приказано, и в одну минуту мятеж лишился поддержки целой тысячи солдат. Когда полковник входил в свой кабинет, его сопровождал майор Исихара, офицер штаба. На него указали генералу Танаке, как на одного из заговорщиков, и он отдал приказ арестовать его. Рядом находился Фува, и он был готов подавить любое сопротивление со стороны Исихары, но майор выглядел безучастным. Когда приехал полицейский, Фува поехал с ним и задержанным в отделение столичной полиции.

Восстановив порядок в 1-м полку, Танака вновь позвонил полковнику Хаге, командиру 2-го полка. В этот раз ему удалось застать на месте полковника, и он рассказал ему о сфабрикованном приказе и приказал ему встретить его у ворот Инуи. Танака и его адъютант быстро сели в штабную машину и поспешили на встречу с Хагой. Массивные огромные ворота были наглухо закрыты. Хотя обстановка казалась спокойной, но было предчувствие какой-то неизвестной опасности. Когда машина остановилась перед воротами, к ней приблизились двое охранников. Шофер сказал им, что с ним командующий Армией Восточного округа, и они отдали ему честь. Полковник Цукамото, помощник Танаки, заподозрил измену. Вся окружавшая их атмосфера, подумал он, была, казалось, на удивление спокойной. Возможно, генерала ожидали, и, как только он пройдет пешком через ворота, он будет убит. Цукамото отдал приказ открыть ворота настежь.

Когда огромные створки заскрипели и медленно разошлись в стороны, Танака и Цукамото смогли разглядеть у караульного помещения полковника Хагу и других офицеров. Генерал вышел из машины и прошел через ворота. Он знал, что во 2-м полку была нехватка офицерского состава, и во главе многих рот стояли молодые капитаны и лейтенанты, вполне подходящие кандидаты для участия в заговоре. Обратившись к Хаге, Танака узнал, что офицер уже информировал майора Хатанаку — 2-й полк не присоединится во второй раз к заговорщикам.

Сейчас Танака потребовал, чтобы Хага вновь отдал распоряжение солдатам покинуть территорию дворца и вернуться к будничному несению военной службы в местах их расквартирования.

Затем Танака взял одного из комбатов Хаги себе в сопровождение и направился к командному пункту дворцовой гвардии близ мостов Нидзубаси. Здесь генерал встретился лицом к лицу с вождями заговорщиков — Хатанакой, Сиидзаки, Когой и Уэхарой. Танака решительно приказал им собрать солдат у ворот. Затем он обратился со страстной речью к солдатам, напомнив им о долге перед родиной, и особенно подчеркнул, что его величеству было неимоверно тяжело принять решение об окончании войны. Он рассказал о том, как заговор полностью провалился, и призвал всех осознать преступность своих действий и сдаться добровольно.

Танака потребовал от солдат смыть пятно позора со знамени армии, которая дерзнула выступить против воли императора. Его слова потрясли до слез и заставили раскаяться тех, кто еще за минуту до того намеревался расправиться с партией пацифистов и в итоге привести к окончательной гибели Японии. Танака не оставил никаких сомнений у своих слушателей в том, что единственно приемлемый выход для нарушивших свой долг офицеров — это искупить свой проступок кровью, показав «истинный дух бусидо» (бусидо — это кодекс поведения самурая, который включал такие понятия, как честь, верность, правдивость, искренность и готовность умереть за свое незапятнанное имя). И поскольку четверо мятежников выразили свое согласие с этим утверждением, Танака не стал их арестовывать, но отпустил, чтобы дать им возможность совершить харакири.

Танака был уверен, что ситуация у ворот находится под полным контролем. И в этот момент подъехала штабная машина, которую остановили часовые. Из нее вышли три офицера из военного министерства — полковник Арао и подполковники Симануки и Ида. Генерал Танака подошел к ним и внимательно вгляделся в их лица.

Ида позднее вспоминал: Танака сказал им, что, «хотя ситуация во дворце уже не вызывает беспокойства и теперь вроде бы можно расслабиться, ни одному военнослужащему из Императорской гвардии не будет позволено войти во дворец».

Рассказ Цукамото более живописный:

«Из машины вышли три офицера из Бюро военных дел, мундир одного из них был залит кровью, что указывало на то, что он был на месте убийства Мори. „Генерал, — сказали они, — мы пришли стать во главе дивизии!“

Гинденбурговские усы генерала немного приподнялись, и неожиданно он заорал: „Нет! Ни один человек кроме тех, кто служит в Императорской гвардии, не пройдет через эти ворота. Немедленно возвращайтесь!“ Они спокойно ушли, но в действительности все висело на волоске. Если бы они проникли внутрь до прибытия генерала, ситуация могла стать непредсказуемой».

«Закройте ворота и не пропускайте больше никого!» — отдал приказ Танака. Затем на свободу были отпущены восемнадцать задержанных, содержавшихся в караульном помещении у ворот Нидзубаси. Некоторое время спустя, после того как утренние лучи солнца осветили территорию дворца, они услышали какое-то движение у караулки, что говорило о том, что обстановка меняется. После бессонной ночи их освободили в 7 часов утра.

Тем временем Танака сел в штабную машину и поехал в резиденцию императора, чтобы удостовериться, что ему ничего не грозит, и доложить об имевших место событиях.

Осажденным в здании министерства императорского двора в пятом часу по секретной телефонной линии Накамуры пришло известие, что генерал Танака отбыл, чтобы подавить мятеж. Камергера Токугаву, который посетил Накамура где-то в 5:15 утра, эта новость успокоила, и он вернулся к себе в 5:30. Он заметил, когда он выходил из адъютантского помещения, что в коридоре уже не было часового. Это добрый знак, подумал он.

Около 6 часов утра Токугава обнаружил, что имелся еще один телефон в бомбоубежище под библиотекой. Камергер Мицу тоже пошел в библиотеку и встретил там главного камергера и камергера-распорядителя ее величества. Они воспользовались телефоном и узнали, что Танака уже находится на территории дворца и подавляет выступление мятежников.

Все трое пришли к единому мнению, что императора следовало разбудить. На часах было 6:40, через двадцать минут, согласно дворцовому распорядку, наступало время пробуждения его величества. (Точное время было назначено для того, чтобы не беспокоить ночью членов императорской семьи и слуг.)

Не существует сообщений о том, какова была реакция императора на тот момент, когда он узнал, что его охрана подняла мятеж и заняла дворец, проводила обыски в здании министерства двора и устроила охоту за хранителем печати, министром двора и за радиозаписью его обращения. Возможность переворота император обсуждал с Кидо, и они рассчитывали вероятные риски. Наступала заря нового дня, но именно наступления этого дня опасался император. Он боялся не за себя; он был выше этого. Его беспокоила судьба подданных, вопрос их выживания. Он не мог не вспомнить о почти удавшемся выступлении 26 февраля 1936 года. Не потерпит ли крушение государственный корабль в этот раз? Но еще более важным был вопрос переговоров, смогут ли они тогда быть продолжены?

Хирохито приказал генералу Хасунуме явиться к нему немедленно. Камергер Мицуи бросился выполнять его приказание.

Когда генерал Танака ехал к Хирохито, чтобы выяснить, все ли в порядке с императором, и выразить уважение своему сюзерену, его машина чуть не сбила камергера, бежавшего из библиотеки. Это был Мицуи, разыскивавший генерала Хасунуму.

Танака быстро вышел из машины, низко поклонился камергеру, который поздоровался в ответ с некоторой опаской. Тогда генерал вынул из внутреннего кармана мундира огромного размера визитную карточку и с напыщенным жестом вручил ее удивленному камергеру. Затем Танака коротко спросил о здоровье его величества, доложил, что мятеж подавлен, и поинтересовался, где он может застать главного адъютанта Хасунуму.

Поскольку Мицуи также отправился на розыски адъютанта, Танака предложил ему сесть в машину, и вскоре они подъехали к входу в министерство. Там солдатские отряды складывали в ящики пулеметы и боеприпасы, уходя с позиций, оборудованных всего несколько часов назад.

Камергер провел Танаку в покои, где скрывался от инсургентов Хасунума. Генерал вместе с ним поспешил в императорскую библиотеку, чтобы доложить императору об обстановке. Однако камергер, стоявший у двери библиотеки, выглянул на улицу и увидел сквозь утренний туман, как ему показалось, двоих солдат, решительно направлявшихся к резиденции императора. Он с силой захлопнул дверь и закрыл ее на засов. Камергер, взглянув на Хасунуму, чье лицо должно было быть ему знакомо, и Танаку с его прославленными усами, из-за своей близорукости, вероятно, увидел в них двух солдат, участников мятежа. Спустя какое-то время двух генералов опознали, и они были приняты его величеством. Танака рассказал ему о событиях прошедшей ночи и предпринятых им действиях, и суверен похвалил его.

В 7:47 утра Танака, покидая императора, собрал камергеров, стюардов и других слуг в камергерской комнате библиотеки и провел с ними назидательную беседу о том, что «добродетель обязательно победит».

Пока генерал Танака встречался с Хирохито и рассказывал ему о подавлении мятежа, восставшие части, занимавшие здание Радио Токио, неожиданно сложили оружие и убыли в расположение своего полка. Когда они оставили помещение радиокорпорации, в здание зашел небольшой отряд Службы столичной полиции для его охраны.

Самой большой проблемой было восстановить перерезанные кабели. Их наскоро восстановили, и в 7:21 утра Эн-эйч-кей снова вышла в эфир. Народ услышал голос диктора Татэно: «Сейчас будет передано специальное сообщение. Император соблаговолил обнародовать свой указ [пауза]. Император лично в полдень обратится по радио к нации. Это величайшая милость с его стороны. Весь народ просят уважительно выслушать императора [пауза]. Электричество будет подано во все районы, где имеется его дефицит в дневное время. Мы обращаемся с просьбой к правительственным учреждениям и частным компаниям, к директорам заводов, к начальникам железнодорожных станций и к почтовым отделениям задействовать все имеющиеся в распоряжении радиоприемники, чтобы все граждане могли услышать обращение императора. Благословенная передача состоится в полдень. В некоторых районах газеты поступят в продажу после часа дня».

Теперь внимание всей нации было приковано к беспрецедентному и мистическому событию.

Тем временем генерал Танака в сопровождении генерала Хасунумы проводил осмотр всего огромного здания министерства двора, от чердаков до подвалов. Он удостоверился, что записи были целы, отдал приказ о ремонте телефонных линий, освободил всех задержанных, а солдаты немедленно ушли.

К 8 часам камергер Мицуи убедился в том, что мир и порядок были наконец восстановлены. Он пошел к тайной комнате и постучал в дверь отчетливо пять раз, как и было условлено. Тем не менее Кидо и Исивата, понятно, нервничали, когда они подошли к двери и отперли ее. Мицуи кратко рассказал им о событиях этой бурной ночи. Кидо узнал, что мятежники шесть раз обыскивали его резиденцию, стараясь схватить его, и что они всячески угрожали его сотрудникам, когда расспрашивали их о том, где он скрывался.

Теперь генерал Танака мог уехать в свою резиденцию в здании «Дай Ити». Было восемь часов утра, когда генерал поднялся в свой кабинет, вернул свой револьвер Цукамото и погрузился в будничную работу.

А в это время Кидо и Исивата спешили в библиотеку, чтобы отдать дань уважения императору и узнать, каков план дальнейших действий. Император был спокоен и готов к напряженному трудовому дню — заседанию Тайного совета и передаче радиообращения к нации. Хранитель печати мог вздохнуть спокойно. Он знал своего бога. Тем не менее было обнадеживающим видеть императора столь же бодрым и невозмутимым, как и до событий этой ночи.

Глава 22. Священный журавль

Когда исчезла опасность военного переворота, возникли некоторые сложности в организации радиообращения императора. Необходимо было доставить записи речи из дворцового министерства в радиостудию. Существовала, как полагали, возможность, что некоторые противники императорского обращения только и ждут подходящего момента, чтобы захватить записи и уничтожить их. Как показали события прошедшей ночи, они имели огромное значение для некоторых отчаянных людей.

Три ответственных работника министерства императорского двора господин Такэй и камергеры Мицуи и Окабэ собрались на совещание в 8:30 утра для обсуждения конкретных мер, которые следует предпринять, чтобы избежать подобного развития событий. Было решено изъять записи из места их хранения и поместить в две коробки для кинопленки.

Лимузин дворцового ведомства остановился у подъезда здания, и появился господин Такэй, который торжественно нес поднос с императорским гербом. На подносе под тонким шелковым полотном лежали коробки с записями. Такэй сел в автомобиль и медленно выехал через ворота Сакасита на площадь императорского дворца, а затем на проспект Хибия-дори и проследовал до здания «Дай Ити», где он вышел из машины. Такэй поднялся по ступенькам и вошел внутрь здания. Он вручил ценный предмет сотрудникам Эн-эйч-кей. Затем, выполнив важную миссию, Такэй сел в лимузин и поехал во дворец.

В это же время машина Службы столичной полиции была направлена в министерство. Она остановилась у подъезда здания, и какой-то невзрачный человек в рабочем комбинезоне вышел из здания и сел в автомобиль. У него была с собой сумка для обедов. Неизвестного доставили в резиденцию Эн-эйч-кей, и двое полицейских сопроводили его до самых дверей руководителя корпорации. Сумку вручил президенту Эн-эйч-кей «рабочий» Охаси, камергер Окабэ. В ней была запись указа. Запись, переданная Такэем, была пробной.

Министерство императорского двора передало эти записи работникам радиостанции. Теперь они должны были познакомить с ними народ.

Оставалось еще одно незавершенное в этот день дело — проведение заседания Тайного совета для получения чисто формального одобрения предложения о мире. Заседание было намечено на 10 часов. Но мятеж привел к некоторым разрушениям во дворце, и ликвидация их последствий еще не была завершена.

Наконец, в 11 часов тринадцать членов совета и его председатель барон Хиранума спустились по мокрым ступеням в бомбоубежище под садами Фукиагэ. В той комнате, где император принял свое историческое решение, они сели за теми же самыми столами, что и участники Императорской конференции всего лишь сутками ранее. В этой встрече приняли также участие премьер Судзуки, министр иностранных дел Того и директор Законодательного бюро.

Снова появился император со своим адъютантом; он занял свое место за столом перед золотым экраном, и заседание было официально открыто. Барон Хиранума зачитал императорское послание совету: «Я отдал распоряжение правительству поставить вооруженные силы союзников в известность, что мы принимаем Потсдамскую декларацию… Несмотря на то что подобное решение должны принимать все члены совета, я прошу высказать свое мнение только его председателя, что объясняется чрезвычайными обстоятельствами. Я надеюсь, что вы поддержите это решение».

Собрание шло своим чередом, и барон Хиранума попросил Того сделать краткое сообщение о произошедших печальных событиях, а между тем близилось время императорского обращения. Хирохито встал и вышел из комнаты, и все присутствовавшие низко ему поклонились. Заседание было прервано, чтобы все смогли послушать речь императора.

По всей стране законопослушные граждане приникли к радиоприемникам, подобно тому как магнит притягивает к себе стальные иглы. Были подключены дополнительные генераторы электроэнергии, чтобы обеспечить наиболее широкий прием. Поезда останавливались на ближайших станциях, чтобы пассажиры могли услышать голос человека, который прежде ни разу не выступал на радио. У японцев бытует поверье, что можно услышать клик Священного журавля, хотя его и не видно из-за туч. Теперь это произойдет въяве, ведь журавль — символ императора. Об этом раньше было невозможно и подумать. Но о чем будет это его послание? Догадки и предположения были самыми невероятными.

В Токио, недалеко от района Итигая, отец Джозеф Роггендорф из Католического университета Святой Софии задал вопрос своим студентам, чего они ожидают от речи императора. Многие полагали, что его величество сообщит о том, что в отместку Япония готова сбросить атомную бомбу на Вашингтон. Другим распространенным мнением было, что будет объявлена всеобщая мобилизация на войну с русскими. Были и такие, кто говорил, что император сообщит о высадке войск противника на священной японской земле. Ни один человек не предполагал, что будет объявлено об окончании войны.

Многие в стране думали, что император объявит России войну. Нет, говорили их оппоненты, суверен призовет к войне до последнего человека. Возможно, Хирохито заявит об отречении от престола? Или будет объявлено о слиянии армии и флота, о котором уже давно шли разговоры?

В государственных учреждениях все чиновники собрались вокруг радиоприемников. На сельских рынках собирались крестьяне и горожане, пройдя многие мили для того, чтобы услышать голос Священного журавля.

Тем временем на Радио Токио позвонили из Информационного бюро и рекомендовали вести радиопередачу из секретной радиостудии, расположенной во втором подвальном помещении здания страховой компании «Дай Ити». Старший инженер Аракава в Эн-эйч-кей не принял во внимание это предложение. Все были в безопасности: здание радиокорпорации и студии находились под охраной; была свободная записывающая аппаратура в студии «Дай Ити», обстановка была спокойная и безопасная.

Было принято решение, что большое событие должно состояться в Студии 8, так как множество людей хотели при нем присутствовать. ВИП-персоны из Информационного бюро, министерства императорского двора и Эн-эйч-кей и работники Радио Токио, имевшие допуск, заполнили всю студию. У ее дверей стояла охрана из военной полиции, тщательно проверявшая всех приходящих. Все свободные места в аппаратной комнате были заняты работниками Эн-эйч-кей, желавшими стать свидетелями исторического момента.

В 11:45 господин Охаси, президент Эн-эйч-кей, предъявил всем красивую деревянную коробку, в которой был контейнер с записями, завернутый в вышитую шелковую материю. Он передал коробку с глубоким уважительным поклоном главе отдела новостей, который также поклонился ему. Затем он вручил ее одному из журналистов (специально выбранному для этой почетной обязанности), и они также обменялись поклонами. Записи были торжественно перенесены в аппаратную журналистом, который передал их инженеру, и снова последовал обмен поклонами. В студии среди зрителей почувствовалось волнение.

Какой-то армейский лейтенант вскочил на ноги и закричал: «Если эта передача означает конец войны, тогда я располосую всех своим мечом!» Он бросился в аппаратную, вытаскивая из ножен меч, но у самых дверей студии штабной офицер Судзуки схватил его за руки. Офицер был обезоружен и передан военной полиции.

Инженеры раскрыли упаковку, вынули диски и проверили третий вариант. Его сочли удовлетворительным. Приближался полдень; был исполнен национальный государственный гимн «Кими га ё». Диктор Вада, как только отзвучали последние скорбные аккорды, возвестил всей нации, что сейчас к ней обратится император.

То, что последовало затем, было поистине событием историческим, эпохальным, беспрецедентным; оно было неожиданным для всех, и шоком для большинства, и почти непостижимым для многих. Высокий голос императора с металлическими нотками отличали непривычные модуляции. Это объяснялось тем, что послание было написано не только для того, чтобы объяснить народным массам специфику текущего момента. Оно должно было остаться в веках. Тысячи пораженных слушателей с неослабевавшим вниманием слушали голос Священного журавля: «Обращаюсь к вам, нашим добропорядочным и законопослушным гражданам, — начал свою речь император. — Тщательно рассмотрев основные направления мировой политики и нынешнее положение нашей империи, мы приняли решение урегулировать все внутренние вопросы страны с помощью чрезвычайных мер. Мы отдали распоряжение нашему правительству официально сообщить правительствам США, Великобритании, Китая и Советского Союза, что наша империя принимает условия их совместной декларации».

По всей стране те ее граждане, что связывали это заявление с выполнением потсдамских требований, не могли удержаться от рыданий. Но большинство их соотечественников еще до конца не поняли, о чем его величество намеревался сообщить. Хирохито продолжил говорить, и прозвучали ключевые фразы:

«Вот уже почти четыре года продолжается война. Несмотря на все усилия каждого из нас… положение в войне складывается во многом не в пользу Японии, в то время как основные политические тенденции во всем мире направлены против ее интересов. Более того, противник применил новую и самую разрушительную по мощи бомбу, урон от которой просто не поддается подсчету и которая унесла множество человеческих жизней. Если мы продолжим сражаться, то это приведет не только к окончательному поражению и уничтожению японской нации, но и к гибели всей человеческой цивилизации. Вопрос стоит так: как нам спасти миллионы наших подданных, как нам искупить вину перед священными душами наших императорских предков?

Сама мысль о тех, которые пали на полях сражений, о тех, кто умер на своем посту или кого настигла преждевременная смерть, кто потерял свои семьи, заставляет болеть наши сердца ежедневно и еженощно. Раненые и инвалиды войны — предмет нашей особой заботы. Лишения и страдания, которые переносит наша нация, будут только возрастать. Время и судьба требуют от нас, чтобы мы начали действовать решительно, и поэтому мы решили встать на путь, ведущий к установлению прочного мира ради всех будущих поколений, покончив с непереносимыми страданиями».

Хирохито давал клятву своему народу: «Мы в состоянии защитить и поддерживать жизнедеятельность нашего имперского государства. Мы всегда вместе с вами, нашими добропорядочными и лояльными подданными, и полагаемся на вашу искренность и сплоченность. Больше всего остерегайтесь любых эмоциональных вспышек, которые могут вызвать ненужные осложнения, и любого противостояния и споров между вами, которые могут вызвать замешательство в ваших рядах и приведут только к потере доверия к вам со стороны всего мира и собьют вас с истинного пути. Будьте уверены в вашей правоте, крепите в себе духовное благородство и поступайте решительно, чтобы и дальше множить прирожденную славу имперского государства и шагать в ногу с развивающимся миром».

Кадзуо Кавай, редактор «Ниппон таймс», так описывает реакцию людей на обращение: «Ответ слушателей был по всей стране практически одним и тем же. Некоторые, в основном женщины, разразились едва сдерживаемыми рыданиями. Вслед за ними мужчины, которые с искаженными лицами всячески пытались сдержать слезы, тоже не выдерживали. В течение нескольких минут эмоции охватили все население. Это была внезапная массовая истерия в общенациональном масштабе, но истерия в приглушенных минорных тонах. Никогда еще японцы не переживали такое всеобщее эмоциональное потрясение, никогда нация не была так духовно едина, как в этом ответе на обращение императора».

В министерстве внутренних дел, так же как и в других крупных правительственных учреждениях, служащие, собравшись в конференц-залах, внимательно вслушивались в слова императора. Когда он только что начинал говорить, многие из них полагали, что он призовет нацию быть готовой к «решительной битве за свою страну». В первую минуту-другую сохранялось мертвое молчание. Затем, когда появилось понимание того факта, что речь идет о капитуляции, все слушатели начали всхлипывать и по их щекам потекли слезы.

В поезде, отправившемся из Токио, профессор Асада вместе со своими попутчиками внимательно слушал радиопередачу. Многие выкрикивали «Банзай!», посчитав, что послание было посвящено объявлению войны России. Когда поезд подъезжал к станции Нагоя вскоре после того, как передача завершилась, пассажиры были шокированы, услышав, как дети кричали на платформе: «Япония разгромлена, Япония разгромлена!» Именно в этот момент пассажиры осознали истинный смысл обращения императора. Крики «ура!» обратились в слезы.

На военных предприятиях, где была остановлена работа, чтобы все могли послушать обращение императора, господствовали те же смешанные чувства и отклики. Нигде в своей речи его величество не использовал слово «капитуляция». Однако в самом конце его речи среди рабочих послышался плач, и слезы безудержно покатились из глаз. Это были слезы и облегчения, и скорби. Заканчивался четырнадцатый год войны. Какие бы события еще ни произошли, вряд ли положение могло быть хуже. Как только радиопередача закончилась, заводы по всей стране прекратили работать. В эту минуту никто не мог сказать, закроются ли они временно или навсегда. Патриотические плакаты на стенах зданий требовали: «Производите самолеты!» Но теперь это было уже не нужно. Миллионы сознательных рабочих, постоянно занятых, сразу же оказались выброшенными на улицу. На заводах не было слышно клича «Банзай!».

В Генеральном штабе японской армии генералы решили, что они все вместе должны взять на себя унизительную ответственность за капитуляцию. Были утверждены приказы на 14 августа. Все офицеры должны были быть в форме «тип А», в мундире со всеми орденами, в белых перчатках и с церемониальным мечом самурая.

В полдень офицеры стояли рядами перед репродуктором и слушали своего императора. Это было высшее руководство армии, включая начальника штаба генерала Умэдзу, фельдмаршалов, генералов и командующих. Потребовалось некоторое время, чтобы все осознали, что сказал император, но, когда это произошло, белые перчатки скоро стали влажными от слез. А когда его величество произнес слова о необходимости капитуляции, почти никто из офицеров, даже самых стойких, не смог сдержать рыданий.

Мечта о завоеваниях была поколеблена в самом основании. Надежда на спасение была ничтожной. Эти люди понимали все последствия разгрома и оккупации на основании своего опыта завоевателей и оккупантов, полученного на Филиппинах, в Голландской Ост-Индии, Британской Малайе, Бирме, Индокитае, Маньчжурии, Корее и Китае. В представлении многих оккупация войсками союзников Японии была равноценна японской оккупации завоеванных территорий. Для тех, кто вспомнил о Нанкине в этот момент, ближайшее будущее показалось ужасным и безысходным.

В этом китайском городе в течение первых двух месяцев после того, как его захватили японские войска, оккупанты отметились безудержным пьянством, мародерством и убийствами. Буквально десятки тысяч женщин были изнасилованы, и около 200 тысяч беззащитных гражданских лиц — мужчин, женщин и детей — были жестоко убиты только потому, что они хотели остановить грабежи, или потому, что просто попались под руку или чем-то не понравились японским солдатам. Победители со столь небывалым энтузиазмом орудовали штыком и использовали патроны, что на улицах города неделями оставались лежать трупы, от которых распространялся тошнотворный смрад гниющей человеческой плоти.

Для младшего лейтенанта Садао Отакэ, уроженца Америки, оказавшегося в Японии, когда началась война, и призванного в армию в качестве переводчика в 6-й отдел G-2, армейскую разведку, выступление Хирохито по радио было исполнением его предсказаний. Когда он стоял среди едва подавлявших рыдания генералов, слушая обращение императора, говорившего о поражении верных ему войск, его возмутило поведение некогда обладавших властью военных, теперь ливших слезы. «Чем они занимались, черт возьми, прошедшие десять лет?» — задавал он себе вопрос.

Призраки Батаана, Кота-Бару, Мукдена, Нанкина, Шанхая, Тяньцзиня, Баликпапана, Гонконга, тех мест, где японцы совершали жестокие преступления против мирного населения и беззащитных военнопленных, теснились в душе многих офицеров. Список таких мест, свидетелей ничем не оправданной ярости японских оккупационных войск, включал в себя почти все завоеванные территории. Поэтому неудивительно, что армия была фанатично намерена сражаться до последнего. Никто из военных не хотел испытать ту же участь, какую они предназначали завоеванным народам.

Отзвучали последние слова императора, и офицерам было приказано разойтись. Некоторые из них вернулись к выполнению своих обязанностей. Им предстояло проделать значительную организационную работу: сообщить о решении императора войскам, разбросанным на большом театре военных действий, и начать подготовку к капитуляции. Многие просто ушли.

Лейтенант Отакэ рано ушел из Итигая и направился домой на другой конец города. Он долго стоял на остановке трамвая. Они часто ходили только в часы пик, а сейчас в первой половине дня приходилось ждать. Наконец трамвай подошел, и он вскочил в вагон. Пассажиров было очень мало, и он чувствовал себя неловко в своем парадном мундире и белых перчатках, с длинным самурайским мечом на боку. Женщина средних лет посмотрела на него. Ее мешковатые ватные брюки указывали на то, что она была работницей. Она дернула его за рукав: «Почему мы проиграли войну? Почему мы потерпели поражение? Я потеряла сына на войне. Почему мы не можем продолжать сражаться? Что происходит?» Отакэ мог только сказать ей, что это решение императора, и положение, увы, безнадежно.

Дома, в пригороде Токио, молодой лейтенант застал своего отца. Старик, как и тысячи людей его возраста в то время, жил на две семьи. В Токио у него была дочь, учившаяся в университете, и Отакэ, работавший в Генштабе. В деревне жила его жена и невестка. Старик привозил в город сельские продукты, а в деревню — различные домашние вещи для обмена на продовольствие. Сейчас он только что возвратился из деревни на поезде, ходившем один раз в сутки. Он совершал такие поездки уже на протяжении полугода, и ездить с каждым разом становилось все труднее. Билет необходимо было приобретать заранее и только с разрешения военных властей. Те, кто имел родственников среди военнослужащих, обладали явными преимуществами.

Устав от долгой поездки, старик отдыхал, сидя на стуле. Рядом стоял распакованный сверток с бататом. Старик, взглянув на сына, сказал: «Я не могу поверить этому. Мы не могли проиграть войну».

Садао стоял перед ним в своей парадной форме и пытался все объяснить отцу: «Это так, папа. Ты не слышал обращение императора по радио сегодня?»

«Нет, я только что приехал из деревни».

«Речь императора передавали в полдень. Дела обстоят именно так!»

«Не-е-ет, ты лжешь! Ты всегда говорил, что нам не победить в этой войне. Тебе не следовало говорить такие вещи».

«Но, отец, мы действительно проиграли эту войну».

Отец внезапно зарыдал. Он сидел неподвижно, и слезы текли по его щекам. Вид сотен скорбевших офицеров-соратников Отакэ не потряс его в такой степени, как трагический облик сокрушенного известием отца. Он остро ощутил чувство потери и обнаружил, что он тоже плачет.

Отец Фложак, директор благотворительного католического учреждения для туберкулезных больных, заранее установил репродукторы, готовясь к радиообращению императора. Это были те же самые репродукторы, которые сообщили о «великой победе в Пёрл-Харбор». Ныне они передавали трагическое императорское послание, обращенное к подавленной, деморализованной аудитории. «После обращения его величества, — вспоминал отец Фложак, — в зале послышались всхлипывания, заплакали и женщины и мужчины. Первым чувством, что они испытали, было унижение, что именно так заканчивалась война. Невыносимое напряжение разрядилось. Дамоклов меч, что висел над их головами на протяжении многих дней, опустился. Бомба взорвалась. Все кончено! Люди вздохнули с облегчением и уже были не готовы на массовое харакири».

В течение нескольких минут после завершения выступления Хирохито по радио площадь перед дворцом заполнили сотни горожан. Они опустились на колени и устремили свои взоры в направлении вечных стен, за которыми скрывался невидимый Священный журавль. Рыдали все: юноши и старики, мужчины и женщины, гражданские и военные. Одни склонились ниц, упершись лбом в брусчатку, другие пристально смотрели куда-то в пространство поверх моста Нидзубаси; по щекам тех и других текли слезы. В толпе оказалось несколько фанатиков, для которых острая сталь давала возможность единственного выхода. Они сделали себе харакири прямо на площади среди взбудораженных и потрясенных людей. Другие, следуя традиции гири, уйдя с площади в окружавшие ее рощи, в относительно уединенной обстановке прибегли к помощи клинка или пистолета. Среди них были майор Хатанака и подполковник Сиидзаки. Майор Кога вернулся в резиденцию генерала Мори, признал свою вину и неудачу и застрелился. Спустя два дня капитан Уэхара покончил жизнь самоубийством в Академии военно-воздушных сил.

Если попытаться привести пример неудачного собрания какого-либо совещательного органа, то сразу же вспоминается заседание Тайного совета, возобновившего свою работу сразу же после заявления императора о поражении Японии. Именно этот орган должен был «оказывать важные услуги государству» и давать императору «ценные советы».

Одним из советников был 70-летний барон и генерал Сигеру Хондзё, который, будучи командующим Квантунской армией в 1931 году, удачно разрешил Маньчжурский инцидент. Ему удалось образовать Маньчжоу-Го, марионеточное государство, которое оказалось под японским влиянием. Генерал Хондзё стал членом Тайного совета, уйдя из армии в 1936 году. Это было достойным вознаграждением за его безупречную службу.

Совет из 25 членов, которых император назначал пожизненно, возглавляли председатель с заместителем. В это кризисное время его трезво мыслящие представители намеревались последовать совету генерала Анами и предпринять конкретные меры с целью придать правовой статус капитуляции, чтобы потом не быть обвиненными в бездействии.

Министр иностранных дел Того прибыл на заседание Совета с намерением кратко проинформировать его членов об истории японо-советских отношений, о первоначальном отказе от Потсдамской декларации, о двух атомных бомбардировках и о русском наступлении. Он рассказал об итогах Императорской конференции 10 августа и о конференции 14 августа.

Затем (как будто они могли что-то решить на данном этапе) генерал Хондзё и члены Совета начали в который раз обсуждать условия Потсдамской декларации и ноту союзников. Они отвергали оккупацию и идею голосования о национальной форме правительства, говорили об ужасной угрозе прихода к власти коммунистов. Их возмущала сама возможность подчинения императора власти Верховного главнокомандующего союзных войск, они ужасались тому, что японская экономика может не выдержать бремени возможных репараций.

Того без всяких эмоций отвечал на каждый вопрос, каким бы непрактичным он ни был. Наконец, один из советников господин Фукай перешел к реальной повестке дня. В ответ на возмущенные и осуждающие реплики своих коллег Фукай сказал: «Для того чтобы принять окончательное решение, мы должны выбрать одно из двух — продолжать войну или признать немедленно Потсдамскую декларацию. Я очень доволен решением, принятым императором, премьер-министром и министром иностранных дел и другими политиками».

Тайный совет поддержал решение императора, и председатель Хиранума закрыл заседание в 1:30 дня.

В два часа состоялось последнее заседание кабинета. Кантаро Судзуки предложил высказаться Того, который сохранял железную выдержку и невозмутимость, как и во время напряженных переговоров. Того сообщил: «Наши пожелания были переданы США рано утром, но мы еще не получили ответа. Но, опять же, этим утром мы получили от американцев через японское посольство в Швейцарии рекомендации, каким образом быстрее прекратить военные действия».

Министр флота Ёнаи выступал следующим. По всем частям флота был распространен приказ о прекращении огня в 10 часов 30 минут. Ёнаи выражал беспокойство, дойдет ли приказ вовремя до всех подразделений. «Союзные державы в своих коммюнике особо подчеркнули, что мы должны закончить все военные действия в течение двадцати четырех часов. Однако мы должны помнить и о дальних гарнизонах, и о разнице во времени». По его оценке, чтобы приказ дошел до всех частей в самой Японии, потребуется два дня; до частей в Маньчжурии в Китае и до гарнизонов на островах южных морей — шесть дней. Целых двенадцать дней приказ будет идти до отрезанных, осажденных войсковых соединений на Новой Гвинее и Филиппинах. Было решено, что о подобных фактах необходимо сообщить союзным державам, чтобы избежать возможных недоразумений и инцидентов.

Затем слово взял Судзуки. Его густые брови приподнялись, когда он рассказывал кабинету о последнем призыве Анами, с которым он обратился накануне вечером. «Военный министр Анами всячески способствовал работе правительства. Кабинет пал бы немедленно, если бы Анами ушел в отставку. Так как министр этого не сделал, кабинет смог достичь поставленной перед ним главной цели — окончить войну. За это я всегда буду благодарен военному министру. Генерал Анами был человеком трудолюбивым и преданным, настоящим воином. Он был замечательным министром, и я глубоко скорблю о его кончине».

Произнесенный Судзуки панегирик поверг всех министров в мрачное настроение, но у них впереди было еще много незаконченных дел.

Возможно, одним из наиболее популярных решений правительства Судзуки было самое последнее. Кабинет постановил, что все запасы, предназначенные для нужд армии, будут распределены между наиболее нуждающимися гражданами, поскольку угроза вторжения уже отпала.

Поэтому продовольствие, одежда, одеяла и другие дефицитные товары были переданы людям. Тем самым это помогло отчасти погасить недовольство народа.

Теперь на повестку дня был поставлен финальный важнейший вопрос — отставка. Старик премьер был твердо уверен в том, что необходимо провести разграничительную линию между военным периодом и наступавшим мирным, когда должно было смениться правительство. Его работа была сделана. Теперь было возможно совершить то, что всего лишь сутками ранее считалось бы актом преступной безответственности. Кабинет может и на самом деле должен подать в отставку немедленно. Так сказал Судзуки. Он был виноват как премьер, а министры как члены правительства в том, что они ранили имперское сознание народа, были вынуждены сделать то, что должны были сделать, — выбрать мир.

«Было решено прекратить боевые действия. Мне стыдно подумать, что я дважды побеспокоил его величество во время принятия им августовского решения. Поэтому я подаю в отставку. Теперь, когда война окончена, кабинет должен быть реформирован, однако я не могу сказать, когда это лучше всего сделать. Представляется, что сейчас наилучшее время. Конечно, в свете этого очень прискорбно, что с нами сегодня нет военного министра».

У японского народа, привыкшего к отставкам правительства, нынешняя отставка могла вызвать некоторые сомнения. Это было связано с решением завершить войну. Однако, предвидя подобное развитие событий, редакторы газет тщательно объяснили своим читателям, что «отставка не означает, что политический курс и методы работы правительства Судзуки должны быть подвергнуты критике. Что у народа не было уважения и доверия к кабинету. Что была оппозиция по вопросу завершения войны… Отставка — это исключительно вопрос морали». Было непростительным проступком Судзуки, что он втянул императора в повседневные государственные дела!

И было вполне естественным, что его непрошеное ходатайство к высшему в стране лицу должно было иметь достойное завершение. Его величество принял премьера, который официально подал прошение об отставке. Император, престиж и власть которого адмирал поддержал своими действиями, поблагодарил его: «Вы прекрасно справились со своими обязанностями, Судзуки». Он в задумчивости повторил свои слова, словно пытаясь убедиться, что премьер расслышал его обращение. Для старика, простого и не привыкшего лукавить, это было равноценно благословению. Судзуки попросили остаться в премьерах, пока не выберут нового. А этот выбор относился к компетенции Кидо.

Маркиз Кидо попросил у его величества разрешения при рассмотрении нового кандидата на пост премьера проконсультироваться только с председателем Тайного совета. Хирохито согласился с этим с целью ускорить процесс назначения.

В 4:30 престарелый ветеран Хиранума встретился с Кидо, и они начали неспешный разговор. Наконец они решили рекомендовать принца Хигасикуни (дядю Хирохито), а принца Коноэ — в его советники. Этот кабинет из представителей императорской семьи будет обладать, как ожидалось, самыми большими полномочиями, в отличие от прежних правительств.

Самое главное, императорская семья будет руководить правительством в первое время. К новому премьеру не будет никаких претензий, и он будет вне опасности. Судзуки и другим членам правительства угрожали представители экстремистских организаций холодным и огнестрельным оружием, бомбами, чтобы выразить свое несогласие с его политикой. Но применять насилие против члена императорской семьи? Вряд ли. Голубая кровь служила надежной защитой.

Во-вторых, опыт и авторитет принца Коноэ будут бесценными для нового правительства.

Кидо посетил императора в 6:30, рассказал о пожеланиях Хиранумы, который рекомендовал двух принцев в будущее правительство. Его величество поддержал усилия Кидо, и тот начал немедленно действовать.

Тем временем тысячи (некоторые говорили о сотнях тысяч) людей устремились к императорской площади рядом с мостом Нидзубаси. Они рыдали и низко кланялись, прося прощения у императора за свое непростительное поведение, за поражение Японии в войне. Некоторые тут же совершали харакири. Все люди словно пребывали в трансе. Мешались слезы и кровь, так продолжалось весь вечер и ночь.

Императорский указ оказал на армию в большинстве случаев травматическое влияние. Подполковник Масатака Ида был не одинок в своих ощущениях, он чувствовал себя выбитым из привычной колеи. Его действия, предпринятые им после выступления императора, были не более экстремистскими, чем намерения сотен его сослуживцев. В 2 часа дня он начал работать над своим завещанием, теперь уже полностью убежденный, что его первоначальная идея — массовое самоубийство всех офицеров — была наилучшей. В 5 часов он отправился домой на последний обед с женой. Там он надел новый мундир, сказал своей всегда покорной жене, что утром она должна обратиться в полицию для опознания его тела. Он был твердо намерен принести свои глубочайшие извинения императору и в смерти последовать за Хатанакой и Анами.

Ида приехал в министерство в 8:30 вечера и вошел в комнату, где лежали тела его соратников. Ида согласно ритуалу несколько раз хлопнул в ладоши, чтобы вызвать духов, и совершил медитацию перед каждым гробом.

Однако его основной целью оставалось, как он и сказал своей жене, самоубийство. Он дождался подходящего момента, когда все служащие уйдут, чтобы незаметно пройти в кабинет военного министра и покончить с собой. Но неожиданно приехал майор Сакаи. Майор, казалось, всюду следовал за Идой. Наконец он не выдержал и спросил, почему тот так поступает. Сакаи ответил, что ему приказали наблюдать за ним: «Если вы захотите совершить самоубийство, вам потребуется сначала убить меня».

Самоубийство — это одно, а убийство — совершенно другое дело. Иду раздражало упорство Сакаи, который ни на минуту не оставлял потенциального самоубийцу одного. В итоге он сдался и решил провести ночь вместе с майором в разговорах.

На следующее утро жена Иды и отец обратились в полицию, как им было сказано. В морг они не пошли. Полиция не смогла найти никого, кто по описанию походил бы на Иду. И уже только под вечер Ида явился, пристыженный, домой. Анами говорил, что из смерти может родиться жизнь, друзья Иды умерли, а ему было суждено остаться жить.

Адмирал Кантаро Судзуки, опытный штурман корабля Япония, который привел его в порт назначения, как премьер-министр обратился к нации в тот же самый день в 7 часов 40 минут. Сакомидзу и его сотрудники подготовили речь, посвященную декрету императора.

«С этого момента мы перестаем горевать, — Судзуки обращался к своим соотечественникам, — мы должны воспрянуть и забыть прошлое; мы должны отказаться от эгоистичных идей и поддерживать и развивать вечную жизнь народа. Ради нее мы должны приступить к построению новой Японии, воспитать в себе новый дух, развивать самоуправление и поощрять творческий труд. Люди должны стремиться к освоению передовых технологий, отсутствие которых было нашим самым большим недостатком в минувшей войне».

Это заявление было полностью в духе Судзуки, полное общих фраз, увещеваний и призывов. И только последняя фраза содержала практический совет. Но можно ли было ему верить? Всего лишь несколько часов назад Судзуки решительно призывал к разгрому врага. Теперь же тот, кто стоял во главе тех, кто потерпел поражение, говорил о «вечной жизни народа».

В действительности Судзуки в присущей ему двусмысленной манере пытался поддержать своих соотечественников и успокоить их, призывал принять неизбежность поражения мирно и стоически. Как обычно, ответ на его обращение был смешанным. Немало было таких людей, которые, несмотря на призыв Священного журавля, яростно протестовали. Другие, вопреки всем ожиданиям, зашли столь далеко, что начали угрожать новому премьеру принцу Хигасикуни. Хотя война заканчивалась, мир в самой Японии еще не установился.

Глава 23. Хитобасира

В августе 1945 года Управление стратегических служб США спешно приняло секретный меморандум о реакции Японии на капитуляцию. В нем говорилось: «Неоднократно было замечено, что в неожиданной и новой обстановке многие японцы ведут себя крайне неуверенно, что совсем не характерно для большинства жителей Востока. В подобных обстоятельствах их поведение может меняться непредсказуемым образом — от эмоциональной и физической апатии до неконтролируемого насилия в отношении окружающих. Факт капитуляции породил такую новую ситуацию, которую японцев всегда учили во что бы то ни стало избегать».

Такой вывод оказался на удивление верным, и события в Японии подтвердили его. Меморандум получили все ведущие американские государственные деятели.

Генерал армии Дуглас Макартур, главнокомандующий оккупационных войск союзников, гордо заявил спустя два месяца после исторической речи Хирохито, что союзники оккупировали Японию без единого выстрела, не потеряв ни одного солдата. Это было так, и это было замечательным достижением. Макартур имел все основания для гордости. Он провел блестящую операцию. Во главе небольшого воинского соединения он приземлился на аэродроме Ацуги в окрестностях Токио, столицы страны, в которой под ружьем все еще находилось 4 миллиона солдат, не считая войск вне Японии.

Макартур идеально спланировал операцию и одержал блестящую победу. При этом не произошло никаких инцидентов, не было отмечено ни одного нападения на войска победителей. Но такое стало возможным только благодаря руководящей роли императора, совместным усилиям высших госчиновников и армейской верхушки по предотвращению возможных беспорядков в стране. Это было делом далеко не легким. Несмотря на внешнее спокойствие в народных массах отмечалось глухое брожение, хотя случайному наблюдателю могло показаться, что в стране сохраняется мирная обстановка. Казалось, для того, чтобы страсти вырвались наружу, требовался лишь небольшой «перегрев» в отдельных критичных точках. Приняв на себя огромную ответственность в деле обеспечения мирной капитуляции страны с 80-миллионным населением, император опасался какого-либо непредвиденного инцидента, который мог бы привести к возобновлению боевых действий.

Наибольшее опасение вызывала армия. Было настоятельно необходимо, чтобы все воинские подразделения сложили оружие и неукоснительно исполняли приказы. С этой целью Хирохито отправил 16 августа своих родственников, трех принцев, в войска, находившиеся вне Японии.

Выступления по радио и письменных посланий было недостаточно. Наиболее последовательные противники капитуляции могли легко заявить, что все эти обращения являются происками «предателей у трона». Только личное слово родственников императора могло убедить скептиков, что Хирохито сам и по собственной воле принял судьбоносное решение. Так, принц Такэда полетел в штаб-квартиру Квантунской армии и в Корею. Принц Канъин отправился в Южную Армию. Принц Асака — в Китайскую экспедиционную армию и во флотские гарнизоны Китая. Их миссии были успешными, за небольшими исключениями.

Для того чтобы показать свою заботу о судьбе оставшихся верными ему солдат и матросов, император отдал отдельный приказ о прекращении огня на следующий же день. В нем было выражено чувство восхищения мужеством и храбростью императорских войск, но, что важно, совсем не упоминалось об атомных бомбардировках, а главной причиной окончания войны было названо наступление советской армии: «Советский Союз вступил в войну, и, принимая во внимание обстановку внутри страны и за ее пределами, мы осознаем, что продолжение борьбы вызовет только дальнейшее укрепление сил зла и будет способствовать уничтожению самих основ нашей империи. Таким образом, несмотря на все еще высокий боевой дух армии и флота, мы намерены немедленно начать переговоры о мире… ради сохранения нашего национального государства».

Командование и армии, и флота в дополнение к этому посланию направило дополнительные инструкции офицерам и рядовым. Главнокомандующий флота попытался развеять сомнения моряков: «Я хочу, чтобы все поняли одну важную вещь. Я абсолютно убежден в том, что недавно принятое императором решение было исключительно проявлением свободной воли его величества. Если же у вас закрадываются сомнения, что на волеизъявление императора повлияли сложившиеся обстоятельства… и если вы позволяете себе высказывать свое личное или пристрастное мнение или верите слухам и поступаете поспешно и опрометчиво, то вы только усложняете и без того сложную ситуацию. Или если, например, вы обращаетесь к национальному чувству, делая безответственные заявления, то это не только на руку врагу, но и, безусловно, противно всему тому, чего от всех нас требует император. И я снова требую от всех находящихся под моим командованием офицеров и матросов постоянно помнить о том, что вы верные воины его величества в это тяжелое кризисное время. Я прошу всех командиров правильно понять мои намерения и потребовать от своих подчиненных любого звания беспрекословного выполнения моих приказов и не позволять себе необдуманных действий».

В штабах армии и флота опасались реакции войск на капитуляцию. 18 августа сначала армейское командование, а на следующий день и командование флота отдали приказы с целью смягчить удар. В частности, в них говорилось: «Военный персонал и гражданские лица, находящиеся в подчинении вооруженных сил, которым предстоит перейти под контроль вооруженных сил противника после опубликования императорского указа, не будут рассматриваться в качестве военнопленных. Также ни разоружение войск, ни любое иное действие, которое будет предпринято согласно полученным японским командованием директивам противника, не будут считаться капитуляцией».

Поскольку понятие «капитуляция» отсутствовало в военном лексиконе, высшие чины предложили свое собственное определение. Слово «капитуляция» становилось более приемлемым, если капитуляцию отказывались считать таковой!

Несмотря на обращение Судзуки к нации, которое призывало к спокойствию и сотрудничеству, а после него с такими же призывами выступили министр внутренних дел, председатель Информбюро и многие известные деятели, продолжали отмечаться акты насилия. В них принимали участие сотни человек. В частности, дом Сакомидзу в деревне, где укрывалась его семья, был забросан камнями.

Некий унтер-офицер потребовал от своего командира поклясться в том, что они будут сражаться с американскими войсками, если те высадятся на побережье, несмотря на слова императора. Когда тот отказался это сделать, унтер-офицер обнажил свой меч и убил командира на месте.

Были отмечены отдельные попытки японских летчиков атаковать позиции союзных войск и корабли в основном на океанических островах. Многие пилоты-камикадзе чувствовали, что они не смогут жить дальше, неся на своих плечах бремя позора. Они были ответственны перед памятью своих товарищей, погибших в самоубийственных миссиях.

17 августа хранителю печати Кидо срочно позвонили из дворца, попросив его немедленно прийти. Там он узнал, что учебное подразделение авиационных сигнальщиков численностью в 200 солдат (некоторые донесения сообщали о 400 солдатах), расположенное в городе Мито недалеко от Токио, продвигается на поезде к столице. Прибыв на место, подразделение направилось к парку Уэно в самом центре города, где оно заняло Императорский музей искусства.

Получив это известие, Кидо провел совещание с министром внутренних дел и другими ведомствами, и армейские части получили приказ подавить выступление мятежников. Части Императорской гвардии и 12-й военно-воздушной армии были брошены на подавление мятежных солдат. Два дня шли переговоры (во время которых майор Исихара, один из сторонников заговорщика Хатанаки, теперь командовавший верными императору подразделениями, был убит в перестрелке с мятежниками), стороны угрожали и уговаривали друг друга. Наконец восставшие согласились вернуться в Мито и 19 августа уехали на поезде. Их командиры, конечно, сделали харакири, чтобы искупить свою вину.

Виновниками инцидентов были не только люди в форме. Именно они попытались убить Кидо утром 15 августа, а утром 16-го захватили храм Атаго, возведенный в 1603 году, в полумиле от Императорского дворца. С вершины холма, где он расположен, открывается вид на Фудзияму и Токийский залив. Фанатики оказались членами общества, лозунг которых был «Почтим императора — изгоним варваров».

Вооруженные гранатами, пистолетами и мечами, они сопротивлялись полиции с 18 по 22 августа. Они продолжали утверждать, что требования мира — это происки политиканов. Полиция и близкие смутьянов целыми днями просили их сдаться и разойтись. Однако дело закончилось тем, что, после того как каждый зачитал своим соратникам свое завещание и прочел свои стихи, все двенадцать взялись за руки и, вырвав чеку из гранат, взорвали себя. Это был отчаянный протест против капитуляции.

В провинции тоже происходили подобные неординарные события. В Мацуэ, городе в префектуре Симанэ на западе Хонсю, местные жители напали на местные государственные учреждения. Сорок экстремистов, во главе которых стояли молодые люди 19–20 лет, атаковали префектуру, почтовое отделение, электростанцию, редакцию газеты и радиостанцию. Они намеревались поджечь здания госучреждений, и им удалось прервать связь с городом более чем на три часа. В эту банду входило десять женщин, и она имела винтовки и взрывчатые вещества, что служило доказательством — армия оказывала этому выступлению негласную поддержку, так как только она располагала таким вооружением.

Возможно, самые серьезные беспорядки произошли сразу же после того, как был назначен новый премьер-министр. Наследником Судзуки и одновременно военным министром стал 17 августа в 11:45 принц Нарухико Хигасикуни. В заместители ему дали принца Коноэ. Полагали, что он обладал подлинной властью в новом кабинете. Ведь он уже был дважды премьер-министром прежде.

Хигасикуни, имевший звание генерала, был дядей императрицы и пользовался доверием не только военных, но и двора и общественности. Он был знаковой фигурой в полном смысле слова, вокруг которой, согласно теории Кидо, соберутся все фракции кабинета.

Девять лет назад во время мятежа 26 февраля, как сообщали, Хигасикуни оставался в своем дворце, так как он был пьян. Единственному человеку, который обратился к нему в этот критический момент, он сказал: «Младшие офицеры, которые поддержали мятежников, глубоко уважают принца Хигасикуни. Они связались с ним, чтобы привлечь его на свою сторону. В таком случае вы должны оказать им самое горячее гостеприимство».

Подобное беспринципное заявление привело к тому, что к дворцу Хигасикуни были отправлены тридцать солдат и два танка, то ли в качестве предупреждения, то ли защиты. Но никто во дворец не явился.

Хирохито определенно не знал об этом частном происшествии. Два дня спустя, 28 февраля 1936 года, он так говорил о поведении принцев крови: «Такамацу проявил себя с наилучшей стороны, Титибу вел себя более подобающим образом, чем в инциденте 15 мая [1931]… У Хигасикуни здравый ум».

Назначение Хигасикуни премьер-министром в 1945 году свидетельствует о предвидении Кидо и объясняет нам механику процесса выбора нового премьера. Оно также проливает свет на положение в стране в этот жизненно важный момент. Хигасикуни рассказывает об этом так:

«Посланец от императора посетил меня 13 августа 1945 года. Мне был передан совет сменить Судзуки на посту премьера, который вскоре должен был уйти в отставку. Я отклонил эту просьбу. Я знал, что не подхожу для работы премьера. И снова император обратился ко мне на следующий день с просьбой принять этот пост. И вновь я отказался. Я сказал, что мой отец имел печальный опыт такой работы…

Потом 15 августа император пригласил меня прийти во дворец. Я отправился туда… Император строго посоветовал мне принять пост премьера. Он сказал: „Нет никого, кто согласился бы на это, да и никто не соответствует этой должности. Американские войска скоро войдут в Японию… В случае если Япония не даст ответа… союзники будут рассматривать это как тактику проволочек, попытку затянуть окончание войны; в подобном случае американские войска начнут наступление, вместо того чтобы мирно войти в Японию“. Император был очень обеспокоен этим. Он еще раз объяснил мне, что я, в качестве премьер-министра, смогу легко договориться с генералом Макартуром. Поэтому я решил пойти навстречу его просьбе, сказав, что в данном случае мне действительно необходимо пойти на это.

Император выглядел очень изможденным из-за ужасных военных событий. Он настолько осунулся и похудел, что мне было тяжело даже смотреть на него».

Хирохито потребовал от нового премьера «твердо следовать Конституции и прилагать необходимые усилия по стабилизации положения, установив строгую дисциплину в армии и поддерживая закон и порядок по всей стране».

Опыт первых двух суток пребывания в новой должности ужаснул не только принца, но и тех, кто думал, что его ранг заставит оппозицию замолчать. Обосновавшись в официальной резиденции премьера, он начал принимать посетителей.

«После того как я организовал кабинет, отряд армейских офицеров, вооруженных револьверами и мечами, пришел ко мне, и они заявили, что выступают против завершения войны. (Принц был одновременно и военным министром.) Они попросили меня отказаться от решения о капитуляции. Я сказал, что не могу пойти на это. Один из них… сказал, что все военные, особенно младшие офицеры, были против того, чтобы закончить войну… Они планировали призвать все воинские части, расквартированные в Токио и в его окрестностях, собраться на дворцовой площади перед мостом Нидзубаси в эту ночь и попросили меня присутствовать там. Если я не соглашусь с их предложением, то они убьют меня. Они сказали, что они собирались прийти во дворец и посоветовать императору… начать войну снова».

Средоточием брожения была, как это уже случалось не раз, армия, чей младший командный состав не был уверен в том, что национальное государство выживет после капитуляции и оккупации. Они намеревались в полночь 20 августа начать государственный переворот. И они направили армейские грузовики и другие транспортные средства в провинцию, чтобы перевезти распропагандированных солдат в Токио. Они должны были собраться у Императорского дворца и выступить в полночь. Именно такой развернутый план действий делегация офицеров представила Хигасикуни.

Однако премьер отверг их план, обрушившись на них «со словами, подобными раскатам грома». Он «укорял их в резких выражениях, предупреждал, что они не должны говорить таких слов». Видимо, его поведение и статус сделали свое дело. По словам премьера, «они сказали, что понимают сложившуюся ситуацию, и попросили меня, чтобы по радио каждые полчаса до наступления полуночи повторяли мое сообщение о причинах окончания войны. Я поспешно набросал конспект своей речи и записал ее».

Речь Хигасикуни выходила в эфир каждый час начиная с шести часов. В ней были высказаны следующие соображения: «Что касается сохранения нашего национального государства, то у меня на этот счет имеется положительный и определенный план; поэтому вы должны сохранять полнейшее спокойствие и беспристрастное отношение». Поскольку не было объяснения, почему прозвучало это обращение принца и чем оно было вызвано, тысячи слушателей были глубоко им озадачены.

Оппозиционно настроенные люди, к которым была обращена эта речь, внимательно к ней прислушались. Вместо огромных толп военных, недовольных и представлявших опасность, на площади в полночь появились только разрозненные небольшие группы экстремистов. Ожидавшийся переворот провалился.

Хотя данный путч и потерпел фиаско, состоялись отдельные выступления во многих частях страны. Ситуация была напряженной, если не сказать больше. Народ Японии был на грани паники. Слухи прокатывались по Токио, словно волны. Говорили о высадке китайских войск в Осаке. О наземном десанте в Иокогаме более чем 50 тысяч американских солдат, которые, словно саранча, продвигались вглубь страны, грабя и насилуя всех без разбора. Еще один слух об американцах, появившихся в заливе Сагами (совсем близко от Токийского залива), был близок к истине. Но подошедшие туда корабли не собирались проводить десантные операции, им предстояло участвовать в церемонии капитуляции.

Те, кто мог, покидали города толпами. А в сельской местности все жители были охвачены ужасом. Радио и газеты пытались развеять страхи, но все их попытки успокоить население были смехотворными. Одна газета опубликовала статью, в которой женщинам советовали: «Если вам грозит опасность быть изнасилованной, постарайтесь вести себя достойно. Не надо рыдать. Зовите на помощь». Нет нужды говорить, что все женщины в детородном возрасте бежали в горы.

В некоторых префектурах люди просто потеряли голову. Канагава — префектура близ Токио. В нее входит Иокогама и более мелкие города, жители которых ездят ежедневно на работу в столицу. Местные власти рекомендовали женщинам и детям переехать в сельскую местность из крупных городов, таких как Иокогама и Камакура. Это было воспринято многими как официальная директива, что-то вроде принудительной эвакуации, так что все дороги вскоре были забиты бежавшими городскими жителями. Это зрелище вывело власти из состояния летаргии, и они обратились к мэрам городов с призывом успокоить напуганных людей и побудить их вернуться домой.

Было трудно привести людей в чувство, когда они оказывались во власти самых диких слухов. К тому же на них влияли якобы достоверные сообщения, которые содержались в листовках, распространяемых самыми разными группами фанатиков.

Они разбрасывали листовки, в которых призывали сопротивляться капитуляции, с самолетов. Начались даже разговоры о создании «правительства сопротивления». Военные в армии и на флоте, являвшиеся членами национальных централизованных организаций и зависевшие от них, боялись, что их распустят, а на их место придет «пустота».

Быстрые действия армейского командования приземлили все эти военные самолеты. 14 августа генерал Ёсидзуми приказал их разоружить и слить горючее из их баков. В целом приказ достиг цели.

По-другому складывалась обстановка на флоте. 302-я авиагруппа на секретном аэродроме в Ацуги, построенном для защиты Токио и для тренировок пилотов-камикадзе военноморского флота, отказалась принять капитуляцию. Ее командир капитан Ясуна Кодзоно встал во главе фанатиков, совершавших угрожающие облеты Ацуги и Токио и разбрасывавших листовки. В них называли решение о капитуляции сфабрикованным и повторялось уже набившее оскомину утверждение, что капитуляции желал не император, а «советники-предатели вокруг трона».

Последняя партия из 2000 человек завершала свою подготовку и была готова стать пилотами-камикадзе, когда настал конец войне. Но решимость нанести сокрушительный удар по врагу не ослабла, и, ведомые Кодзоно, они заявили, что намерены торпедировать флот союзников в Токийском заливе и взорвать их флагманский корабль линкор «Миссури».

Кодзоно был одним из опытнейших пилотов военноморской авиации; он поддерживал высокую боеспособность самолетов и обеспечивал качественную подготовку летчиков в Ацуги, в то время как положение в других авиасоединениях только ухудшалось. Случилось так, что в это неопределенное время капитан Кодзоно был настроен решительно против поражения. Он игнорировал приказы министра флота. Он избегал всяческих переговоров по телефону с высшим начальством.

Теперь вопрос Ацуги становился жизненно важным. Это был ближайший к столице военный аэродром. Макартур распорядился подговить его к своему прибытию, и это был его личный выбор. Здесь была намечена высадка авангарда оккупационных войск.

Но Кодзоно не желал отступать. Даже угроза со стороны командования близлежащей военно-морской базы в Йокосуке применить к бунтовщикам силу не заставила его отказаться от своих намерений. В этот сложный момент Генштаб флота обратился с просьбой к принцу Такамацу, близкому другу Кодзоно, поговорить с ним по телефону. Все дело было в том, как заставить капитана связаться с принцем, и для решения этой задачи было решено направить в Ацуги капитана Ои, товарища Кодзоно по Военно-морской академии.

Когда дежурный офицер базы сообщил, что капитан сошел с ума, Ои подверг сомнению это заявление и потребовал личной встречи с командиром. Ои провели в спальню Кодзоно, и там он увидел лежащего неподвижно на кровати капитана и рядом с ним двух военных врачей. Кодзоно, находясь под действием седативных препаратов, бормотал что-то про Аматэрасу, Солнечную богиню.

Ои уговорил старшего помощника командира позвонить принцу Такамацу и поговорить с ним. Принц подтвердил, что решение о капитуляции принимал император. В это время в сгущавшихся сумерках рядом со зданием штаба в Ацуги молодые офицеры проводили массовый митинг. Они настаивали на продолжении войны. Помощник командира обратился к ним с требованием разойтись, так как сам император издал указ об окончании войны. Ои вернулся в министерство флота в полной уверенности, что дело решено и положение в Ацуги стабилизировалось.

На следующий день он обнаружил, что его миссия провалилась. Молодые офицеры перегнали свои самолеты в Йокосуку и на другие военные аэродромы. Кодзоно был отправлен в госпиталь (позднее он предстал перед военным трибуналом и был приговорен к длительному сроку тюремного заключения).

Еще одним несогласным на флоте был капитан Минору Гэнда. Именно он спланировал нападение на Пёрл-Харбор. Его имя стало известно во всей Японии после этой поразительно успешной атаки. Гэнда в конце войны командовал одним из немногих остававшихся в строю авиасоединений истребителей. Оно базировалось на Кюсю, пилоты Гэнды отражали налеты американской авиации на этот остров. Это была невыполнимая задача. Соотношение самолетов было сто к одному в пользу противника. У японцев был дефицит бензина и было мало опытных пилотов. Их самолеты не могли подниматься на большую высоту, на которой летали вражеские бомбардировщики.

Приблизительно 12 августа Гэнда получил известие, что вскоре потсдамские договоренности будут приняты. Он не мог поверить этому. Он полетел в штаб на Кюсю и убедился в том, что это правда. Он попытался убедить некоторых офицеров в необходимости продолжать борьбу, несмотря ни на что, но встретил с их стороны непонимание. Он вернулся на свою базу в Омура.

17 августа Гэнда обратился к своим подчиненным и потребовал от них выполнять только его приказы. Затем он полетел в штаб военно-воздушных сил в Йокосуке. Он хотел окончательно удостовериться в том, что решение о капитуляции принимал император, а не его советники.

В штабе в Йокосуке был полный хаос. Наметился раскол между пилотами-камикадзе и старшими офицерами. Экстремисты с Ацуги прибыли сюда, чтобы получить поддержку своих сторонников. Несколько сотен военнослужащих специального ударного отряда тренировались здесь в управлении сверхмалыми подводными лодками, начиненными бомбами, для уничтожения флота вторжения. Это были подводники-камикадзе.

Далее Гэнда отправился со своим вопросом в Токио к контр-адмиралу Томиоке, который руководил всеми военноморскими операциями. Он подтвердил, что это действительно была воля самого императора окончить войну. Гэнда полетел обратно в Йокосуку и сообщил об этом мятежникам. Затем он облетел аэродромы военно-морских сил, располагавшиеся на Сикоку и Кюсю, и снова передал им слова императора об окончании войны. Сообщение Гэнды подкреплял его высокий авторитет. Он собрал своих подчиненных и донес до них горькую правду. Они спокойно выслушали своего командира и приняли это как данность, и, когда с Ацуги прилетели сторонники продолжения войны, они не пошли против своего командира.

События на Ацуги встревожили членов правительства и императора. Все полагали, что на флоте сохранялась жесткая дисциплина и что Ёнаи держал под контролем всех командиров. Он и Анами обещали Хирохито, что они позаботятся о том, чтобы войска приняли капитуляцию. Хотя Анами ушел, но армия делала все возможное, чтобы сдержать экстремистов, принимая во внимание их количество и влияние. Министром флота продолжал оставаться Ёнаи (Хигасикуни оставил его в своем кабинете), и господствовало мнение, что офицеры командного состава имели богатый опыт и придерживались умеренных взглядов и сохраняли верность императору и Ёнаи.

События в Ацуги не противоречили такому утверждению. Однако было достаточно появиться одному одержимому фанатику с его верными последователями, чтобы вызвать в армии беспорядки.

Для того чтобы противостоять опасному влиянию летчиков Ацуги на своих соратников по всей стране, император направил своего брата морского капитана принца Такамацу и вице-адмирала принца Куни на флот. Их задачей было довести до сведения командиров и рядовых простую мысль о необходимости беспрекословного выполнения решения императора о капитуляции.

Хирохито, видя падение дисциплины в войсках, признал, что он будет вынужден направить союзникам ноту о сложной ситуации в Японии, о чем уже говорили ранее Анами, Умэдзу, Тоёда и Того. 25 августа император обратился со вторым посланием к вооруженным силам:

«Мы обращаемся к нашим преданным солдатам и матросам по случаю объявления демобилизации Императорской армии и флота.

После тщательного рассмотрения положения в стране мы приняли решение сложить оружие и отменить военную подготовку. Нас переполняют глубокие чувства при одном лишь упоминании о заветах наших императорских предков и при мысли о верности, которую проявляли столь долго наши отважные бойцы. Мы глубоко скорбим обо всех павших в боях и умерших от болезней.

Когда мы объявили демобилизацию, то нашим самым большим желанием было, чтобы она прошла согласно плану, быстро и под строгим контролем, что стало бы убедительным примером высокого организационного уровня Императорской армии и флота.

Мы призываем вас, солдат вооруженных сил, выполнить возложенную на вас задачу в соответствии с нашими пожеланиями. Выберите себе гражданские профессии, оставаясь добропорядочными и верными подданными, и, стойко перенося жизненные тяготы и преодолевая трудности, направьте всю вашу энергию на решение задач послевоенного восстановления».

К счастью, ко времени появления этого обращения положение в стране значительно улучшилось. Настолько, что принцы Такамацу и Куни были отозваны, а их миссия завершена.

Однако все еще сохранялись отдельные очаги сопротивления. Фанатики-камикадзе в Ацуги продолжали бунтовать, что продолжалось почти до намеченного прибытия Макартура (первоначальной датой было 26 августа). Офицеры Ацуги собрались вместе для прощального банкета в ночь на 23 августа. Мероприятие проходило в одном из бараков. Но, как пишет Като в своей книге «Проигранная война», неожиданно находившееся в самом разгаре празднество переросло в протест против мобилизации, начинавшейся на следующий день. Офицеры и рядовые призвали к дальнейшему сопротивлению, чтобы воспрепятствовать оккупации. Попытки восстановить порядок привели к бунту. Мебель была разломана, окна выбиты; прозвучали выстрелы, сверкнули клинки мечей. Несколько человек было убито и многие ранены, но беспорядки продолжались. Были повреждены другие бараки и технические объекты на поле аэродрома. Обстановка настолько осложнилась, что была вызвана военная полиция. Однако стычки постепенно прекратились, и их участники разбежались до того, как прибыла жандармерия.

На следующий день все морские камикадзе были выведены с базы и ликвидированы все следы разрушений, чтобы подготовиться к приему Макартура, прибытие которого ожидалось через два дня. Поле поставили охранять бойскаутов, юношей 15–18 лет, и на Ацуги больше не было никаких инцидентов.

Один из наиболее характерных показателей падения дисциплины — это количество дел, переданных в военные трибуналы. Ёнаи официально сообщил, что в судах на флоте были рассмотрены дела 2540 человек с середины августа по середину октября. Они, как гласило обвинение, «воспользовались тяжелым временем, последовавшим за окончанием войны».

В то самое время, когда в Ацуги были волнения, от Японии потребовали послать группу представителей в Манилу, чтобы получить предварительные инструкции союзников о порядке проведения капитуляции. Два полностью заполненных пассажирами самолета вылетели по секретному курсу. Когда вернулся только один, возникло подозрение, что второй был сбит мятежниками то ли армии, то ли флота, которые получили какую-то информацию о миссии. Однако выяснилось, что все дело было в неисправном моторе.

Тем не менее твердолобые фанатики были настоящей, пугающей проблемой. Сакомидзу рассказывает, как он покидал 17 августа официальную резиденцию премьер-министра после назначения нового кабинета. Он вышел из здания и шел вдоль развалин некогда фешенебельного квартала Маруноути и по Гинзе со сгоревшими магазинами. Он был потрясен, увидев на телефонном столбе плакат с лозунгом «Убей японских Бадольо — Судзуки, Кидо, Того и Сакомидзу».

Бывший секретарь кабинета проживал у своего родственника адмирала Окады. Он обратился в полицию, но ему ответили, что охрана Окады и так дорого им обходилась и они не могут нести ответственность за еще одного человека, попавшего в черный список. Ему посоветовали перебраться в другое место. Сакомидзу уточняет: «Городская полиция рекомендовала Судзуки и мне не выходить без надобности из дома и не оставаться в одном месте три ночи подряд».

Тем временем Судзуки получал письма и телефонные звонки от людей, которые требовали, чтобы он сделал харакири и тем самым искупил свою вину за поражение страны. Он воспринимал все это с невозмутимостью. Но эти угрозы напоминали ему о его уязвимости, и ему пришлось семь раз сменить место жительства, спасаясь от убийц.

Все эти события были прелюдией к высадке оккупационных войск союзников. За триумфальное прибытие генерала Макартура была заплачена большая цена. Ее заплатили побежденные японцы своими жизнями. Более чем 1000 офицеров японской армии (плюс сотни гражданских лиц и офицеров флота), начиная от военного министра и до военнослужащих разных званий, вручили свои души храму Ясукуни, покончив с собой.

Не было никакой опоры в мире после капитуляции. Не было ни идеи, ни знамени, вокруг которых могли бы объединиться люди, за исключением императора. Вот отчего многие предпочли сопротивление или смерть за императора. Для них было мучительным изменение привычного порядка вещей. Что могло быть более мучительным, чем быть приговоренным жить в обществе, в котором «равенство» — руководящий принцип? Иерархия была фундаментом японского общества.

Есть совсем немного стран в мире, где отношения между семьями, соседями, служащими, рабочими, военными и отдельными индивидами были бы так четко определены и были уважаемы всеми членами общества. Рут Бенедикт в классическом труде «Хризантема и меч» писала: «Справедливость в Японии зависит от признания за каждым человеком своего места в большой сети общей взаимозависимости, которая охватывает и его предков, и его современников». Но в США иерархия, «свое место» и «соответствующее положение» практически отсутствуют (о чем японцы знают и на что они смотрят с некоторым презрением). Навязывать «равенство» Японии — это значит разрушать то, что связывает все общество воедино. Тогда что же останется? Хаос. И ни один здравомыслящий японец не потерпит этого.

Нет ничего более нетерпимого для японца, чем неопределенная ситуация. С самого рождения каждый японец точно знает о своем положении в семье, обществе и стране. Теперь, в условиях оккупации, наступившей сразу после капитуляции, все находились в полной растерянности. Единственной путеводной звездой оставался император. Все остальное привычное было отменено, преобразовано или отдано на милость победителя.

Конечно, будущее вооруженных сил было туманным. Промышленные предприятия были закрыты. Правительство должны были ожидать перемены. Прежние институты должны были быть упразднены или коренным образом перестроены. Ну а что можно было сказать о традициях и социальной практике, о религии? Навяжут ли победители свою систему ценностей Японии? А что, если они захотят выкорчевать синтоизм, к чему их лидеры уже начали призывать?

Когда победитель поставил под свой контроль государственную машину, суды, процедуру принятия новых законов, не покончит ли он и с традиционным, данным свыше, японским образом жизни и заменит своим собственным? Это может означать конец японской семьи — они могут даже эмансипировать женщин! Они могут взять в свои руки систему образования и превратить молодых японцев-монархистов в англоговорящих демократов, презирающих своих родителей. И существовала еще одна большая загадка, вызывавшая большие опасения: какую роль будут играть во всем этом Советы? Несомненно, красные будут по меньшей мере поддерживать мощное разрушительное коммунистическое движение в Японии и, весьма вероятно, постараются захватить правительство с помощью различных махинаций и интриг.

В подобной запутанной ситуации многие рассматривали самоубийство в качестве единственного выхода из нее. Многие пошли на этот самый крайний способ для человека заявить о своей вине и выразить протест. Но не для того, чтобы произвести впечатление на общество, как это характерно для Запада. Это не был ритуальный акт, которого требовали от них император, правительство и военные. Это коренным образом отличалось от того, что имело место в западных странах, когда обвиненный армейский офицер сидит в одиночестве с бутылкой бренди и револьвером. На японских офицеров не оказывалось никакого внешнего давления.

Все же многие отвечали на поражение так же, как и в 1930 году во время подписания Лондонского морского договора, который вызвал бурную реакцию в Японии. В 1945 году многие покончили с собой, избрав крайний способ протеста против решения, которое они не могли изменить, как и не могли с ним жить и дальше. Теперь, в конце войны многие командиры взвалили на свои плечи бремя ответственности за неудачи своих подчиненных (как сделал Анами), а в итоге и за свои действия, обвиняя себя в том, что не выполнили долг перед императором. И конечно, были и такие, кто при одной мысли о том, что им придется сесть на скамью подсудимых и быть обвиненными в военных преступлениях, предпочли смерть бесчестью. Принца Фумимаро Коноэ, близкого друга Кидо, который до войны был военным министром, оккупационные власти привлекли к суду по обвинению в военных преступлениях. Коноэ предпочел суду смерть.

В самом начале века каждый японец, кто брал в долг, давал клятву выплатить его в назначенный срок. Если ему не удавалось сделать это до Нового года, традиционного дня уплаты всех долгов, единственным выходом для него оставалось харакири, что одобрялось обществом. В 1945 году офицеры, поклявшиеся императору победить в войне, последовали древней самурайской традиции, «смыв позор со своего имени».

Некоторые совершали самоубийство в показном, театральном стиле. Вице-адмирал Ониси, заместитель начальника штаба флота и «отец камикадзе», покончил с собой утром 16 августа. Все было тщательно спланировано, он предусмотрительно заранее пригласил своих друзей и в их присутствии спустил курок в своем кабинете в министерстве флота. Ониси также распорядился опубликовать свое завещание.

В эмоциональном послании, посвященном памяти специальных ударных отрядов, Ониси выразил «сердечную благодарность всем, кто так доблестно сражался». Он отдает себя в жертву душам погибших воинов и тем самым приносит свои извинения их осиротевшим семьям. Обращаясь к молодому поколению страны, он сказал: «Ваша необдуманная готовность умереть только помогает врагу. Я буду счастлив, если мой пример научит вас слушаться во всем его величества, быть осмотрительным и уметь переносить трудности на жизненном пути. Даже пребывая в униженном состоянии, не забывайте гордиться тем, что вы японцы. Вы — цвет нашей нации. Даже в мирное время вы должны сохранять в себе дух специальных ударных отрядов и делать все, что в ваших силах, для благоденствия японского народа и для поддержания мира на земле».

Бурные события того времени сделали невозможным организовать достойные героя похороны. И он сам, вероятно, мало надеялся на то, что флот оставит все свои дела, чтобы отдать ему последние почести. Но он не только не удостоился даже короткого упоминания о его смерти, но и гроб, в который его положили, был ему короток. Обожавшие его последователи были возмущены тем, что бравого офицера флота положили в столь небольшой гроб, что его ноги просто торчали из него! Оскорбительным для него, вдобавок, был выделенный для его поездки в один конец обыкновенный грузовик вместо катафалка и траурного кортежа.

В отличие от Ониси один из его подчиненных решился на реальный поступок. Несмотря на приказ Генштаба флота от 14 августа о приостановлении всех операций камикадзе, командующий 5-м Воздушным флотом ВМФ Японии, базировавшимся на Кюсю, выслушав радиообращение императора, решил бросить вызов флоту и всем богам. Вице-адмирал Матомэ Угаки предпочел пойти в самоубийственную атаку на врага. Вместе с десятью камикадзе он поднялся с аэродрома в префектуре Оита через несколько часов после опубликования императорского указа. Одиннадцать самолетов взяли курс на Окинаву, чтобы атаковать корабли противника. Ни один из них не вернулся. Угаки считал своим долгом послать пилотов-камикадзе для удара по врагу, и он считал это достойной смертью для себя и своих людей.

Еще один вариант финала мы видим на примере маршала Сугиямы, занимавшего самые высокие посты в армии, который был военным министром до Анами. Поступок Сугиямы был символическим и рассчитан на максимальный эффект. В тот самый день, когда находившиеся под его командованием воинские подразделения были демобилизованы, он пустил себе пулю в лоб. Его жена, согласно предварительной договоренности с мужем, воссоединилась с ним в смерти, воспользовавшись для сведения счетов с жизнью ритуальным кинжалом. Она сделала это перед домашним буддистским алтарем. На память приходит классическое двойное самоубийство генерала Ноги, героя Русско-японской войны, и его жены после похорон императора Мэйдзи.

Генерал Танака, герой событий 15 августа, избрал иной путь. Он всегда был самокритичен и чувствовал свою ответственность даже за те дела, которые не входили непосредственно в его компетенцию. В этом он был человеком прошлого времени. Он подал в отставку, когда заболел малярией на Филиппинах. Ему дали отпуск по болезни и в отставке отказали.

19 марта 1945 года Танаку назначили командующим войсками Токийского района. Меньше чем через месяц во время бомбежки сгорел храм Мэйдзи, и Танака, взяв на себя ответственность за разрушение святыни, снова обратился с прошением об отставке, и Анами снова отклонил его.

К 25 мая западные, центральные и северные кварталы Токио были обращены в пепел в результате вражеских авианалетов. В этот день пожары, возникшие после бомбардировки, раздул сильный штормовой ветер, превратив столицу в пышущую жаром печь. Хотя район дворца авиация союзников намеренно не подвергала бомбардировкам, на этот раз от переносимых по воздуху ветром искр и языков пламени загорелись деревья и строения дворца. Отважный Танака быстро прибыл на место происшествия и принял участие в борьбе с огнем. Было безнадежным делом пытаться спасти дворцовые павильоны из сухого, как трут, дерева, бумаги и стекла. На следующий день Танака вновь подал прошение военному министру. И опять он получил отказ.

После событий 15 августа генерал извинился за произошедшее, признав свою вину, и объяснил этим прошение об отставке. На этот раз ему отказал сам император.

Танака не раз обдумывал дни, в которые возможно совершить самоубийство, и сузил свой выбор до четырех. Он приказал одному из своих подчиненных не делать харакири, а избавиться от полковых знамен. Они, как сказал ему Танака, были постоянным источником беспокойства. Если полковое знамя придется сжечь, то комполка и знаменосец должны сделать харакири в то самое время, когда оно исчезает в пламени костра. Если сжигается знамя дивизии, командир должен взять на себя ответственность за это. Было бы оптимальным вариантом, заключил он, наблюдать за этой процедурой в штаб-квартире Армии Восточного округа.

«Во всяком случае, — заключил он, — я сделаю все возможное, чтобы уничтожить их до того, как высадятся американцы. Если военный министр будет наблюдать за их уничтожением в каком-нибудь конкретном месте, мои люди будут избавлены от этой обязанности. Я единственный, кто должен умереть, приняв на себя ответственность за это как командующий Армией Восточного округа. Моим людям не нужно делать харакири. Я собираюсь упомянуть об этом в своем завещании: „Я совершаю самоубийство от имени своих офицеров и солдат“».

24 августа Танаке пришлось гасить другой «пожар». Военные кадеты под командой капитана заняли радиостанцию в городе Кавагути в префектуре Сайтама. Танака отправился к бунтарям один. Он был уверен, что его застрелят. Он обратился к ним с речью, как прежде он обращался к Императорской гвардии. Осознав свою ошибку, они сдались.

В ту ночь в «Дай Ити» в 10 часов Танака закончил все свои дела. Его помощник полковник Цукамото, находясь в соседней комнате, слышал, как он приводил в порядок свой рабочий стол, а затем генерал громко произнес: «Спасибо за твою доброту, Цукамото!»

Полковник бросился к двери, и, когда он открывал ее, раздался выстрел. Танака сидел в кресле за столом, на котором он поставил статую Мэйдзи, положил свое завещание, адресованное офицерам и семье, свиток с обращением императора, которое он собственноручно написал для него 15 августа, одну сутру, сигареты, подаренные императором; свой меч, кепи, перчатки… и вставные зубы.

Интересно, что «Асахи» сообщила о смерти Танаки в следующем месяце в колонке новостей: «Танака покончил жизнь самоубийством выстрелом в сердце, взяв на себя всю ответственность за гибель в огне пожара части Императорского дворца, не сумев защитить его от бомб американцев».

Танака с такими словами обратился к своим полковым командирам: «Я глубоко благодарен всем военнослужащим за образцовую дисциплину после получения приказа императора о капитуляции. Теперь я намерен выполнить свой долг командующего Армии Восточного округа. Я отдаю императору свою жизнь и прошу у его величества прощения от имени всех вас, офицеров и рядовых. Я искренне надеюсь, что вы, офицеры и рядовые, останетесь верны присяге, не будете предпринимать необдуманных действий и посвятите себя мирному возрождению нашей родины».

Танака, Ониси, Анами, Сугияма были представителями высшего офицерского состава, которые покончили с собой, когда кончилась история императорской Японии. Их было совсем немного, тех, кто выбрал смерть. Земля на площади перед Императорским дворцом пропиталась кровью самоубийц, которые приходили сюда в течение нескольких дней после обращения императора.

Подобный образ поведения был подобен древнему ритуалу хитобасира. В древности для обеспечения прочности значительной по масштабам постройки и для задабривания духа места в фундамент заживо замуровывали человека.

Самоубийства — завершающий этап Тихоокеанской войны — пополнили обширный мартиролог продолжительной ожесточенной борьбы. Их можно по праву назвать хитобасира — кровавыми жертвоприношениями новому устройству общества.

Глава 24. Выжившие

Какова была судьба людей, которые решили «вынести невыносимые условия» и опустить занавес над императорской Японией?

Когда адмирал и барон Кантаро Судзуки ушел в отставку с поста премьера, он верил, что ему удалось выполнить желание императора. Для себя он хотел только мира и покоя. Это было невозможным. Его не могло оставить в покое прошлое. Постоянно на протяжении многих месяцев вплоть до его смерти его осыпали проклятьями, а экстремисты требовали, чтобы он покончил жизнь самоубийством, искупив свое «великое преступление».

Старик вернулся в небольшой городок, где он родился, в Секиядо, что в префектуре Тиба к северу от Токио. Туда не было удобных дорог, и он подумал, что это обеспечит ему уединение. Он ошибался. В городе проживало множество родственников его семьи, много друзей детства и их потомков. И вскоре случилось так, что его дом стал местом паломничества для друзей и знакомых из Токио, для репортеров, стремившихся узнать, «как это было на самом деле», и написать об этом статью, и для американских офицеров, искавших с ним встречи.

До того как он переехал в провинцию, в местах его проживания к нему всегда приставлялась охрана (он часто менял квартиры, чтобы не быть убитым, как мы уже это видели). В Секиядо, по крайней мере, Судзуки чувствовал себя в безопасности. Не жалуясь ни на что и сохраняя бодрость духа, он играл в карты, совершал длительные прогулки и занимался каллиграфией; небольшие листы бумаги с иероглифами он дарил посетителям.

Отец Судзуки умер от рака желудка, и старый морской волк был убежден, что и он умрет подобным образом. 16 апреля 1949 года, когда ему пошел 81 год, Судзуки скончался, тихо произнеся слова «Вечный мир, вечный мир». Причина смерти — рак печени. На надгробной плите было выбито выбранное им посмертное буддийское имя Смирение. Останки Судзуки почивают в храме Дзисодзи в его родном городе.

Министр иностранных дел Сигэнори Того, этот гонимый с каменным лицом человек, должен был ответить на просьбу принца Хигасикуни — продолжить исполнять свои обязанности министра в новом кабинете. Того уважительно воспринял ее, но отказался. Его причины были весомыми и обоснованными. Уход в отставку премьера Судзуки влечет за собой и отставку Того. Более того, хотя его совесть осталась чиста после тех трагических событий конца 1941 года, у него было предчувствие, что его могут обвинить как военного преступника, и это, несомненно, затруднило бы работу нового правительства. Поэтому Того передал управление министерством Мамору Сигэмицу. Того обратился с последней речью к своим коллегам в Гаймусё и в министерстве по делам Великой Восточной Азии и распрощался навсегда с государственной службой.

Как Того и предполагал, он предстал перед судом Международного военного трибунала для Дальнего Востока, более известного как Токийский процесс. Суд над японскими военными преступниками шел два с половиной года с 3 мая 1946 года до 12 ноября 1948 года. Того было предъявлено обвинение в развязывании агрессивной войны и в преступлениях против человечности. Он был полностью оправдан по многим пунктам обвинительного заключения, но обвинен в «преступлениях против мира», имевших место во время его пребывания на посту министра иностранных дел в период с октября 1941 года по сентябрь 1942 года. Как заявил суд, в эти месяцы он играл ведущую роль в принятии Японией плана по ведению агрессивной войны. Однако, когда дело дошло до приговора, Того, единственный среди обвиняемых по этой статье, не получил пожизненного срока. Он был приговорен к 20 годам тюремного заключения.

Срок не имел значения. У него было расшатанное здоровье. Со времени своего ареста и до смерти он провел половину своей тюремной жизни в госпиталях.

Достаточно только взглянуть на фотографии Того в его книге «Дело Японии», чтобы увидеть, как жизнь буквально утекала из его тела в те тревожные месяцы 1945 года. Вместо самоуверенного и подтянутого дипломата в кабинете министра иностранных дел в 1942 году мы видим совсем иного человека, исхудавшего, наслаждающегося солнечным теплом у окна в сентябре 1945 года. Между ними как будто пролегает дистанция, какую человек проходит за тридцать лет, — от мужчины мужественного и зрелого до бессильного больного старика.

На фотографии Того 1945 года мы видим Того (или это женщина?), сидящего в кресле, у него редкие седые волосы. Он носит очки с круглыми стеклами и тонкой оправой. Его щеки припухлые, как и губы. У него впалая грудь и длинная шея, руки сжаты, лицо повернуто к солнцу. Он отдыхает. Ждет. Искра в душе погасла. Конец предрешен.

В тюрьме Сугамо Того тщательно описал все события своего времени, включая, конечно, и те, в которых принимал участие, не имея под рукой документальных материалов. Его жене и дочери было позволено посещать его в госпитале дважды в месяц с продолжительностью свидания полчаса. Это было во время их посещения в середине июля 1950 года, когда он передал им несколько записных книжек со своими заметками и попросил их дать отзыв на них. Это была его последняя встреча с ними. Он умер 23 июля 1950 года в возрасте 67 лет.

Последние фразы его книги звучат как эпитафия: «Живо предстает перед моим взором помещение, в котором проходила Императорская конференция, на которой император принял решение о капитуляции. И я вспоминаю вновь мои тогдашние чувства. Осознавая, что Япония вечна, самое благословенное событие нашего времени — это конец самой ужасной из всех войн, что остановило агонию нашей страны и спасло миллионы человеческих жизней. В этом заключены труды всей моей жизни, и не важно, что выпадет на мою долю».

Генерал Ёсидзиро Умэдзу, образец сурового военного бюрократа, превратился в одночасье в самого узнаваемого, если не самого известного японского солдата во всем мире. Несмотря на то что его имя было неизвестно или забыто теми людьми, которые видели фото церемонии подписания акта о капитуляции 2 сентября 1945 года на палубе американского линкора «Миссури», его облик запечатлелся в их памяти. Он стоит в помятой куртке, ботинках и кавалерийских бриджах и кепи.

Когда пришла его очередь, Умэдзу выступил вперед и расписался на документе о капитуляции от имени императорского Генерального штаба. Он одолжил для этого унизительного действа ручку и, только начав выводить первые буквы, обнаружил, что она не пишет. Фото, на котором Умэдзу изображен на пике своей карьеры, увидели повсюду в мире, и оно стало свидетельством того факта, что японские военные признали наконец свое поражение.

Немногие, наверное, могли бы с большим презрением отнестись к той грязной работе, которую на них взвалили, чем Умэдзу. Для доказательства того, что армия действительно признает поражение, требовался любой военный, который подписал бы документ, не обязательно им должен был быть высокий чин, как предполагал Умэдзу, то есть министр флота Ёнаи.

Когда Умэдзу впервые услышал, что его выбрали в качестве подписанта со стороны вооруженных сил, он заявил протест и сказал, что, если ему прикажут это сделать, он сразу же сделает харакири. Но как и многие его заявления, это было рассчитано только на публику; и он принял на себя выполнение этого почетного поручения после прямой «просьбы» императора. Но это была не только неприятная задача, но и опасная. Умэдзу и другие участники делегации были доставлены тайно и быстро, чтобы избежать попыток покушения на них, в Иокогаму, откуда они отправились на борт линкора.

Позднее он присутствовал на церемонии роспуска Императорской японской армии и был одним из «больших военных преступников», представших перед судом. Он был одним из известнейших офицеров страны и занимал много важных постов в армии: начальника штаба, командующего Квантунской армией, заместителя военного министра, начальника Бюро общих вопросов Генерального штаба, начальника Секции военных дел военного министерства.

Трибунал, судивший военных преступников, признал Умэдзу виновным в заговоре с целью ведения агрессивной войны, так как он имел непосредственное отношение к планированию операций против Китая в 1937 году, разрабатывал планы армии на 1936 год и план мобилизации 1937 года, которые, по заявлению суда, стали главными причинами Тихоокеанской войны. Умэдзу был приговорен к пожизненному заключению. 8 января 1949 года, в возрасте 67 лет, он умер в тюрьме Сугамо от рака. У него остались сын и дочь.

В отличие от Того, «белого слона», адмирал Мицумаса Ёнаи остался в кабинете Хигасикуни на посту министра флота, он был единственный из правительства Судзуки. Этот факт говорил о многом. Это означало, что действия на флоте Ёнаи имели одобрение властей и что он твердо следовал своему курсу в политике. В самый мрачный период истории страны он не изменил своим убеждениям. Таким он и продолжал оставаться в новой нарождавшейся Японии.

Ёнаи была поручена ликвидация Императорского флота, занятие крайне неприятное для любого кадрового моряка. Его обращение в конце 1945 года к морякам было искренним, как обычно: «С началом войны именно военно-морской флот показал свою верность и, не щадя сил, храбро сражался. Но в итоге мы не смогли выполнить пожелания императора…Я чувствую ответственность за эту неудачу не только перед императором, но и перед всей нацией».

Стоит заметить, что Ёнаи не был расположен сделать харакири из-за того, что флот тоже нес ответственность за поражение. И кроме того, союзники не предъявили ему обвинения в военных преступлениях. В этом он был чист перед ними. Как он выразился: «Я продолжаю считать до сегодняшнего дня, что основной военный план не соответствовал реально сложившимся обстоятельствам и нашей военной мощи. Я полагаю, что его вообще не следовало принимать, и я могу твердо заявить, что, если бы я в то время был премьером, мы бы не начали эту войну».

Несмотря на предсмертную просьбу Анами к Такэсите убить Ёнаи, адмирал выжил. На него никто не покушался: ни упертые сторонники Ониси, ни горячие головы, такие как Такэсита, в армии. Есть что-то монументальное в облике человека, который выше своих соратников и в физическом, и в моральном отношении, в таком как Ёнаи. Прямота и мужество этого человека были достаточны для того, чтобы возможные убийцы еще до того, как совершить покушение, прежде дважды бы подумали об этом.

Ёнаи, покончив с делами на флоте, сосредоточил свое внимание на Хоккайдо, северном слаборазвитом японском острове. Совместно с другими энтузиастами он начал разрабатывать планы развития этой «новой» земли. Но 20 апреля 1948 года на 68-м году жизни он умер от воспаления легких. Его жена пережила его; у них было три дочери, два сына и много внуков.

Адмирал Соэму Тоёда, начальник штаба флота и член кабинета Судзуки, был привлечен Ёнаи в качестве помощника к важному делу — завершить войну. На встречах «Большой шестерки» и на двух Императорских конференциях Тоёда зачастую действовал так, словно он был сторонником продолжения войны. Все же Ёнаи терпел прямое противодействие Тоёды его намерениям. Почему?

Это трудно объяснить, но особую роль в общении играет такое понятие, как харагэй: не всегда любое высказывание надо принимать за чистую монету. Коллеги часто превратно толковали его поведение. «Некоторые люди могут упрекать меня в трусости и нерешительности, — говорил адмирал. И продолжал: — По-видимому, министр флота недоволен моими неожиданными действиями. Но меня нисколько не задевает эта критика. Я твердо знал, что на тот момент не мог поступить иначе».

Он дает нам яркий пример, что такое харагэй в действии:

«Я понимал, что, если возникнет конфликт между армией и флотом, война не сможет закончиться успешно. Я полагал, что для предотвращения в армии бунта было настоятельно необходимо показать дружественное отношение флота к армии, и, поскольку флот идет на большие уступки, соглашаясь на мир, необходимо убедить армию, что и она должна поддержать мирные усилия.

Казалось, я встал в оппозицию к министру флота, и могло показаться, что я нарушил обещание, которое я дал ему, став начальником штаба, но это совсем не так. Я был полностью согласен с мнением министра флота в отношении необходимости завершения войны при условиях, имевшихся на тот момент. Но так как Ёнаи четко определил свою позицию, я понял, что, если я последую по его стопам, армия останется в одиночестве, и трудно было предсказать, на какие шаги может тогда пойти армия.

С другой стороны, даже если бы я и показал свою симпатию к армии, можно было не опасаться, что ястребы одолеют фракцию пацифистов. Так как сам император открыто заявил о своем желании достигнуть мира, мое противоположное мнение ни в коей мере не могло угрожать движению к миру. Имея такое убеждение, я в какой-то мере действовал заодно с Анами и Умэдзу, хотя могло показаться, что я предпочитаю окольные пути».

Тоёда, адмирал без флота, оказался человеком умным и проницательным, как и Ёнаи и другие члены «Большой шестерки». Он также написал книгу о войне, представил свое видение ее событий, с точки зрения моряка, оправдывая свои действия. Типичен его подход к вопросу его вины в развязывании войны:

«Я думаю, и думал в прошлом, что страна могла бы избежать войны, если бы были предприняты достаточно серьезные усилия… Нашей стране было необходимо в то время избежать войны, нам требовался сильный и мудрый правитель, который мог стать во главе нашего государства…

У меня имеются большие сомнения относительно того, что только правительство, бывшее у власти в начале войны, несет ответственность за то, каким образом была война развязана. С какого момента все началось, может быть, даже с Маньчжурского инцидента?…Это всегда было моим убеждением, что не будет ничего хорошего, если политическая и военная власть находится в одних и тех же руках. Армия участвовала в политике, и это не изобретение недавнего времени. Это восходит еще к эре Мэйдзи».

Поскольку Тоёда был командующим объединенным флотом с начала 1944 года, до того, как он стал начальником штаба в 1945 году, ему было предъявлено обвинение на суде над военными преступниками в жестокостях, совершенных персоналом военного флота. Он стал единственным японским деятелем высшего ранга, который был полностью оправдан.

Во время капитуляции он вручил свой самурайский меч адмиралу ВМФ США Нимицу. После подписания мирного договора с Японией в 1952 году Нимиц вернул меч Тоёде в качестве жеста доброй воли.

Тоёда пережил всех участников «Большой шестерки». Он скоропостижно скончался в результате сердечного приступа в 1957 году в возрасте 72 лет.

Из тех военных, которые планировали государственный переворот и собирались провозгласить Анами сёгуном Японии, четверо продолжают вести активную деятельность и в наши дни, когда пишется эта книга.

Подполковник Масатака Ида, нерешительный человек, не знавший, кого поддержать в ночь с 14 на 15 августа 1945 года, на чью сторону встать, примкнуть ли ему к путчистам или сделать харакири. Он предстал перед военным трибуналом за участие в государственном перевороте. Ида смог убедить суд в том, что он искренне попытался исправить свою ошибку, пытаясь убедить Хатанаку сдаться, когда стало известно, что Армия Восточного округа под командованием генерала Танаки не собиралась участвовать в заговоре.

Позже он сменил свое имя на Ивата, работал в крупнейшем рекламном агентстве Японии, где возглавлял один из отделов. Полковник Макото Цукамото, который сообщил о тайных планах Иды, связанных с подготовкой переворота, службе безопасности, стал одним из сотрудников Иды-Иваты в токийском рекламном агентстве.

Полковник Окикацу Арао, старший офицер, который стоял во главе группы, готовившей переворот, тоже приспособился к «ужасным переменам», происходившим в Японии. Подобно Иде-Ивате, он похоронил свое прошлое и стал процветающим предпринимателем, директором большого автосалона в престижном районе Токио. Его бизнес процветал, как и он сам.

Он не любил распространяться о событиях в Японии в конце Второй мировой войны. Хотя мог вспомнить многое об этом бурном периоде, его память избирательна. Он хранил молчание о вечере 13 августа 1945 года, когда обратился к военному министру Анами и представил ему план переворота. И не мог вспомнить ничего о своей полуночной встрече с Анами в военном министерстве в ту ночь. Но он прекрасно помнил и вызов к принцу Микасе накануне вечером, и свое участие в подготовке соглашения, подписанного 14 августа ведущими армейскими лидерами.

Бывший полковник Арао сохранил глубокое уважение к военному министру Анами. «Благодаря гению Анами, — утверждал он категорично, — японская армия завершила войну без инцидентов». Либо Арао не понимал иронию, заключенную в этом признании, либо он пытался нас убедить, что он ни в коей мере не был против действий Анами.

Подполковник Масао Инаба был, наряду с Такэситой, одним из авторов плана переворота. Он оставил заговорщиков утром 14 августа, когда узнал об отказе генерала Умэдзу присоединиться к ним.

Энергичный и активный Инаба, по-видимому, быстро смог перейти от военной деятельности к мирным занятиям. Он удачно справлялся с обязанностями, работая в бюджетном комитете военного министерства и готовя речи для военного министра. Работал в отделе военной истории Сил самообороны, посвятив себя изучению истории Японии во Второй мировой войне. Он взволнованно рассуждал о столкновении мнений и спорах политиков в финальной стадии Тихоокеанской войны. И даже своими выводами порождал некоторые сомнения у современников: он утверждал, что из той группы, которая была причастна к покушению на Мори, выжил один свидетель. И он выступал против версии, что этот свидетель во время убийства Мори отсутствовал в кабинете. Этот человек, утверждает он, был одним из убийц, который впоследствии обвинил во всем умершего соратника.

Анами оставался одним из героев Инабы. Он ставил под сомнение версию, что военный министр решился на харакири после опубликования императорского указа из-за опасения, что «молодые тигры», в случае восстания, заставили бы его стать их вождем. Нет, считает Инаба. «Анами мог быть уверенным, что его люди исполнят его приказ без колебаний. Если у него и появилась бы такая проблема, то ему было бы достаточно открыто заявить о ней».

Подполковник Масахико Такэсита, тот самый, который помог военному министру Анами, сделавшему харакири, умереть, остался служить в армии. Он много писал об Анами и делился своими воспоминаниями о его деятельности на посту военного министра с офицерами — выпускниками Сил самообороны.

Такэсита, сын генерала армии, сам стал генералом и служил в Силах самообороны. Был ректором командно-штабного колледжа, расположенного на историческом месте, там, где во время войны в Итигая был Генеральный штаб Императорской армии.

Подполковник Ида-Ивата во время встречи с журналистами сказал, что, оглядываясь в прошлое, он более чем когда-либо убежден в том, что, не будь бомбардировок Хиросимы и Нагасаки и советского наступления, военные могли бы успешно выступить против заявления о капитуляции и продолжить войну. Он также заявил, что искренне убежден в том, что предпринятые им действия были правильными.

Западного наблюдателя шокирует тот факт, что те люди, которые выступили против императора, военного министра, начальника Генерального штаба армии и своих старших офицеров, те, кто спланировал заговор и участвовал в нем, остались живы и на свободе. Более того, процветали и занимали важное положение в обществе.

Ответ, почему власти якобы попустительствовали этим людям, довольно прост. Для японцев вопрос мотивации более важен, чем чисто техническое признание юридической вины человека, бросившего вызов власти, вне зависимости от ее тяжести. «Это был поступок пылких юношей», — скажет один японец. «В конце концов, их намерением было принести благо своей стране», — скажет другой. «Поскольку они потерпели неудачу, а урон, причиненный ими, незначителен, зачем беспокоиться об их поступке? Времена изменились», — произнесет третий. Эти взгляды типичны.

Япония изменилась. И бывшие заговорщики изменились со временем. В деловой повседневной жизни самой процветающей и передовой страны Азии они незаметно отошли на задний план.

Из тех, кто сражался за власть в решающие последние дни империи, большая часть воссоединилась со своими предками.

Хисацунэ Сакомидзу, правая рука премьер-министра Судзуки, пережил войну довольно благополучно. Человека его ума и политического опыта могло ожидать блестящее будущее. К тому же его родственником был адмирал Окада.

На последнем заседании своего правительства премьер Судзуки согласно принятой процедуре назначил в палату пэров людей, которые, по мнению премьера, оказали значительные услуги нации. Таковых было пятеро. Среди них Сигэмицу и Сакомидзу. Члены правительства одобрили кандидатуры единогласно. Но такое почетное место без власти было не для деятельного молодого бюрократа. Он отказался от места в палате пэров, выдвинул свою кандидатуру в парламент и был избран.

Сакомидзу сыграл важную роль в истории Японии. Возможно, он был первым, кто рассказал о «секретной истории» конца войны. Его воспоминания начали публиковаться в периодическом издании вскоре после войны, а позднее вышли в книжном формате. Он был также автором многих статей по данной проблематике.

А какова была судьба Кидо? Возможно, маркиз Коити Кидо был одной из самых сложных и противоречивых фигур Японии. Выходец из аристократической семьи и ближайшее доверенное лицо императора, он более пяти лет исполнял обязанности лорда-хранителя печати. (Эту должность и все дворцовые титулы и пэрство союзники упразднили одними из первых.) Надо сказать, что мнения о его деятельности на посту хранителя печати сильно расходятся.

Хирохито, например, высказал ему 27 августа 1945 года свою глубокую благодарность и уважение. Кидо позвонил министр императорского двора Исивата, его «соузник» во время попытки государственного переворота двумя неделями ранее. Это был официальный звонок. Исивата должен был сообщить ему о решении императора наградить Кидо за его службу. Ему полагалось получить 20 тысяч йен, коробку консервов и бочонок первоклассного виски. Хотя в его дневнике не упоминается о его реакции на такой подарок, мы можем предположить, что хранитель печати «проникся благоговением и трепетом», что было его обычным ответом на любую инициативу императора.

Победители обвинили Кидо в военных преступлениях, в том, что он использовал все свое влияние, чтобы поддержать партию войны. В обвинительном акте было 54 пункта, на четыре больше, чем у Тодзё. Однако хранитель печати был оправдан по всем пунктам обвинения в военных преступлениях, но обвинен по другим статьям и приговорен к пожизненному заключению.

Суровый приговор, вынесенный побежденному врагу? Судите сами.

«Коноэ и Кидо… не льстили военным, но заключили союз с ними. Военные использовали их как подсадную утку, чтобы заманить людей в ловушку…Слабым местом Кидо было, что он не привлекал умных людей для обсуждения важных вопросов. Он был не из тех, кто по зрелом размышлении начинает быстро действовать. Он постоянно вмешивался в работу правительства, особенно в подбор кадров для администрации, что отличало его от предыдущих лордов-хранителей печати. Он поистине изолировал императора от народа. Ему не удалось сохранить конфиденциальность при формировании кабинета Тодзё… Кидо превратился в единственного советника императора. Ему следовало бы обеспечить беспрепятственный доступ к императору выдающимся государственным деятелям. Даже братьям императора редко предоставлялась возможность поговорить с ним по душам… Кидо препятствовал свободному общению императора с людьми. Он забрал себе слишком много власти… Ему было необходимо внимательно следить за формированием кабинета Тодзё (вместо этого он поддержал Тодзё и рекомендовал императору назначить его премьер-министром, потому что «Тодзё мог контролировать военных»).

Откуда взято подобное утверждение? Современник Кидо, известный бывший редактор «Асахи» и министр информации Кайнан Симомура упомянул об этом в своей книге «Тайная история конца войны».

Кидо закончил свою пространную речь перед судом над военными преступниками таким заявлением: «Я был глубоко удовлетворен тем, что при моем посредничестве было спасено 20 миллионов моих невиновных соотечественников от ужасов войны и предотвращена гибель десятков миллионов американцев, если бы Япония продолжила сражаться до трагического конца… Мое единственное утешение — это то, что в конце войны я сделал все возможное, получив благословение императора, чтобы не дать японским островам превратиться в поле битвы и спасти жизни миллионам японцев».

Невозможно отрицать ключевую роль Кидо. То, что война окончилась только благодаря ему, совсем другой вопрос. Так или иначе, но он был приговорен к пожизненному заключению и посажен в тюрьму Сугамо. Япония тем временем освободилась от оккупации и стала снова свободной и независимой страной. В 1956 году Кидо был освобожден. С этих пор он жил тихо, часто встречался со старыми друзьями. Его дневники — это тысячи страниц текста, относящегося к периоду 1931–1945 годов, — были опубликованы в Японии.

Когда вооруженные силы союзников высадились в Японии, усилились опасения среди ведущих государственных деятелей страны по поводу дальнейшей судьбы императора. Было понятно, что наиболее известные японские политики могут быть арестованы и предстать перед судом за военные преступления. Неужели и к императору могло быть проявлено столь вопиющее неуважение?

Не было тайной, что русские, австралийцы и китайцы настаивали на этом. А в США сторонники «бескомпромисного» мира призывали судить Хирохито и выслать его в Китай. Генерал Макартур вспоминал в своих мемуарах, что, «осознавая трагические последствия, которые могут возникнуть… я хотел подчеркнуть, что для того, чтобы состоялась подобная акция, потребовалось бы более миллиона голосов в ее поддержку. Я полагал, что если император был бы осужден, а возможно, и повешен, как военный преступник, то в таком случае потребовалось бы образовать военное правительство в Японии, и тогда, возможно, могла вспыхнуть партизанская война».

Когда спустя несколько недель император захотел обратиться к Верховному командованию вооруженных сил союзников, Макартур подумал, что император намеревался изложить свои контраргументы против возможного его обвинения в военных преступлениях. Генерал попал пальцем в небо.

Все в визите Хирохито к Макартуру было беспрецедентным. Он покинул дворец. Он поехал встретиться с Макартуром в американском посольстве. Император был в цилиндре, визитке и полосатых брюках (впервые на публике он появился в гражданской одежде). С ним были главный камергер, его переводчик и врач. На его состоянии сказались бессонные ночи последних недель и страх перед большой аудиторией; его била заметная дрожь. Когда Макартур заметил это, он подумал, что император чего-то боится, но вскоре генерал понял, как же он ошибался.

На этот раз Хирохито говорил от себя, а не словами Кидо или Того. Он сказал, как утверждает Макартур, так: «Я прибыл к вам, генерал Макартур, чтобы представить себя на суд власти, которую вы представляете. Перед вами тот единственный человек, который несет ответственность за каждое политическое и военное решение и за те действия, которые совершил мой народ на войне». Это привело генерала в полное замешательство.

Перед ним стоял император, высшее божество, принявший на себя всю вину за войну. И так же как многие из его верных подданных лишили себя жизни за то, что предали его, не добившись победы в войне, он жертвовал своей жизнью ради своих выживших подданных и одновременно в память о тех, которые погибли за него. Он уже говорил на Императорской конференции, что ему непереносима сама мысль о том, что те японцы, которые преданно служили ему, оказались в руках победителей и будут судимы как военные преступники. Он не мог помешать в этом союзникам, но он мог предложить себя в обмен на них. Это был поступок, достойный бога.

«Этот смелый поступок — взять на себя ответственность, чреватую смертью, — писал Макартур, — ответственность, подкрепленную фактами, которые были мне прекрасно известны, что потрясло меня до глубины души».

Императору не было предъявлено обвинение в военных преступлениях.

В день Нового, 1946 года Хирохито, в соответствии с традицией, представил свою поэму на ежегодный общенациональный конкурс. Она не совсем понравилась главнокомандующему оккупационных войск союзников в Японии, то есть Макартуру. Император создал такое четверостишие:

Вопреки тому, что сосна занесена снегом,

Она по-прежнему зеленеет.

Людям тоже следует

Быть такими же, как сосна.

Был ли это тщательно завуалированный призыв сопротивляться оккупации? Совсем нет. Хирохито был реалистом и человеком дальновидным, он понимал, что оккупация, даже и не столь тяжелая, окажет глубокое влияние на его страну. Он выступал за то, чтобы японский характер сохранился и, несмотря на иностранное влияние, остался бы прежним.

Все же, несомненно, он также попал под это влияние. Снова, как и во время после Первой мировой войны, ветры демократии подули в стране (как и предсказывал Того). Он, подобно первопроходцу, вел народ к принятию новой жизни. Он много разъезжал по стране, посещал шахты и заводы, школы и больницы, новые стройки. Он встречался с представителями прессы и простыми людьми, и, хотя вначале ему было мучительно трудно заниматься этим делом, скоро он привык к этому.

В этот же самый день Нового года, идя навстречу пожеланиям оккупационных властей, он издал императорский указ, который потряс сами основы Японии и упразднил один из первейших элементов конституционного устройства императорской Японии. Было во всеуслышание заявлено: «Мы стремимся всегда быть рядом с народом и всегда желаем делить с ним его горе и радости. Связи между нами и нашим народом издавна покоились на взаимном доверии и близости. Они не зависят ни от каких легенд и мифов. Они не основаны на ложном понятии, что император обладает божественной сущностью и что японская нация стоит выше всех других наций и ее судьба — править миром».

Таким образом, Хирохито отказался от своего божественного происхождения и отверг основополагающие принципы лозунга «Хакко Итиу». Он бесповоротно отказался от понятия исторической судьбы и теории расового превосходства.

Император наблюдал с огромным интересом за сообщениями прессы и следил за тем, какой отклик будет на его заявление. Он в полной мере понимал, что возможна отрицательная реакция. За рубежом почти повсюду его речь восприняли положительно; говорили о том, что она помогла рассеять недоверие к Японии. Появилась надежда, что японский народ вскоре избавится от прежних экспансионистких устремлений и унаследованных от прошлого ошибочных взглядов. Император остался доволен подобной реакцией и убедился в правильности своих действий. Такого же мнения была и оккупационная администрация.

Хирохито не стал публичным правителем в результате своих императорских «решений», принятых в 1945 году. Его натура противилась этому, Конституция Мэйдзи запрещала такое поведение императора, его советники были против этого, а режим оккупации делал это невозможным. В мае 1947 года была принята новая конституция Японии. Прежняя была отменена, и властные полномочия императора ограничены. Ключевое положение конституции было революционным.

В первой главе устанавливалось, что «император является символом государства и единства народа, он правит согласно воле народа, которому принадлежит суверенная власть».

В этом было одно из главных отличий от конституции Мэйдзи, в которой говорилось: «Император есть лицо священное и неприкосновенное». Новая конституция была провозглашена Хирохито официально. Он заявил: «Я рад, что фундамент новой Японии был заложен согласно воли японского народа, и исходя из этого я принимаю поправки к Императорской конституции Японии». Этим шагом Япония избавлялась от многих феодальных пережитков, содержавшихся в старой конституции. В полном смысле слова новый документ стал символом изменений в стране, освободившейся от феодального наследия.

Во дни исторических событий Хирохито действительно вел себя как Божественный император, хотя у него, как считали некоторые политики, это не всегда получалось. Именно потому, что он был одновременно и императором, и лицом божественным, Япония продолжает существовать.

Благодарности

Можно сказать, я приступил к написанию этой книги в 1945 году, находясь на армейской перевалочной базе в заливе Лингаен, в западной части острова Лусон, Филиппины. Я был солдатом в армии США и мог быть, подобно тысячам других американских пехотинцев, брошен в генеральное наступление на Японию осенью этого года. Вместо этого я прибыл в сожженную столицу приказавшей долго жить Японской империи зимой этого же года как один из ее «завоевателей».

Мне поручили издавать армейский журнал. У меня появилась возможность совершать поездки по всей Японии и наблюдать за провинциальной жизнью. Прежде мне довелось много путешествовать по Филиппинам, видеть развалины Манилы, Багио и других городов, пострадавших во время боев. Но масштаб разрушений в Японии и нищета ее несчастного народа особенно поразили меня. Все эти впечатления, врезавшиеся в память, породили многие вопросы. Один вид этих истощенных, с потухшим взором людей, копошившихся в пепле сгоревших домов, разбиравших руины зачастую примитивных фабрик, вскоре заставил померкнуть образы многолетней, внушавшей «ненависть к врагу» пропаганды. При виде жалких бесплатных столовых, людей, передвигавшихся на трехколесных велосипедах и работавших на древесном угле автомобилях, на разбитых поездах, сразу же возникал вопрос: каким образом они могли всерьез рассматривать возможность войны с США? И снова и снова вставал вопрос: «Почему они не вышли из войны до того, как достигли такого финала?»

Я демобилизовался, и повседневные дела вытеснили из сознания эти и другие вопросы. Но в 1949 году, когда я посетил Колумбийский университет, вопросы предстали в новом свете. Я вел проект Фонда Рокфеллера для Бюро прикладных социальных исследований при Колумбийском университете, в рамках которого шесть представителей японских радиовещательных корпораций были приглашены в Соединенные Штаты. Они знакомились с тем, как организована работа радиостанций в демократической стране. Среди этих шести был Хироси Ниино, и он рассказал удивительную историю о событиях, которые привели к капитуляции Японии. Он был среди тех работников на Радио Токио, которых задержали восставшие, когда захватили его. Именно он был тем человеком, от которого я впервые услышал о неудавшемся перевороте и об отчаянных попытках предотвратить капитуляцию.

Три года спустя, когда я вновь посетил Японию, Ниино-сан рассказал мне обо всем с еще большими подробностями и показал места, где происходили эти события. Но по различным обстоятельствам только в 1965 году я смог более конкретно заняться выяснением тех вопросов, которые не давали мне покоя. Снова Ниино-сан был моим бесценным консультантом и подробно рассказал о невероятных событиях 15 августа, которые он пережил.

Многие японцы охотно помогали мне. В первую очередь это была госпожа Наоми Фукуда, очаровательная библиотекарша Международного дома Японии, которая почти волшебным образом помогла найти актуальные материалы по моей теме. Госпожа Флоренс Такахаси была на удивление образцовой в ответственной роли верной помощницы. Риити Инагаки, представитель издательской корпорации «Макгроу-Хилл» в Японии, открывал передо мной все двери и давал мудрые советы. В Национальной парламентской библиотеке ценную помощь мне оказал Коносукэ Хаяси и содействие — Макото Кувабара. Японские ученые-историки Ацуси Ои, Масао Инаба, Икухико Хата и Нобуро Кодзима сделали важные замечания по тексту книги и указали на ценные письменные источники. Сотрудники «Интернэшнл Хаус» предоставили столь нужных мне переводчиков и интервьюеров. Большую помощь в моих трудах оказали Сисикура Цунэтака и Юитиро Мацусима, журналисты общенациональной газеты «Асахи Симбун», техническую помощь предоставили Масару Огава из «Джапан таймс» и Садао Отакэ из информационного агентства Киодо Цусин.

В США энтузиазм и заинтересованность Роберта Гатуилига помогли мне начать реализовывать этот проект. Поддержка и помощь профессора Лоуренса Ольсона и Дугласа Овертона, исполнительного директора Японского общества, продвигали его в дальнейшем. И я мог бы назвать еще не один десяток имен и фамилий.

Если бы не было содействия и поддержки десятков и сотен людей, так или иначе оказавших мне неоценимую помощь в создании этой книги, она так бы и не смогла выйти в свет. Их сотрудничеству обязаны все достоинства этого труда; за все его недостатки, естественно, я один несу ответственность.

Примечания

1

Здесь и далее в квадратных скобках авторские комментарии. — Ред.

Content

Лестер Брукс
Капитуляция Японии во Второй мировой войне
За кулисами тайного заговора

Предисловие

Введение

Глава 1. Время упадка или гёкусай?

Глава 2. Вор на пожаре

Глава 3. Старый новый вождь

Глава 4. «Большая шестерка»

Глава 5. Решение не принято

Глава 6. Повторное слушание

Глава 7. Последнее обращение

Глава 8. Божественный император

Глава 9. Воля божества

Глава 10. Мелкими шагами по дороге к миру

Глава 11. Трудный путь к финалу

Глава 12. Оригинальный прием

Глава 13. «Тигры» узнают правду

Глава 14. «Банзай! И умри, империя!»

Глава 15. Неприемлемый ответ

Глава 16. Карп на разделочной доске

Глава 17. Утренняя паника

Глава 18. Закат эпохи самураев

Глава 19. «Тигры» наносят удар

Глава 20. Распорядитель траурной церемонии

Глава 21. Танака

Глава 22. Священный журавль

Глава 23. Хитобасира

Глава 24. Выжившие

Благодарности

Примечания