Белая башня

Глава 1

Глава 1

Миха

Туман пришел с востока. И случилось это, если ощущениям верить, незадолго до рассвета. Правда, как им верить-то?

Сперва была ночь.

И зыбкое марево, что горело где-то там, в поднебесье. Причем люди старались делать вид, будто бы не было ничего. Ни небес, которые едва не раскололись, ни марева этого, что переливалось то синью, то зеленью. Ни звезд, которые теперь вспыхивали часто, сгорая в небесном огне.

Миха же то и дело задирал голову, пусть даже рискуя свалиться с коня. Шли, правда, большей частью шагом, особенно когда пришлось с прямой дороги свернуть. Но ему и шага хватит. Одного раза, когда ветка по морде хлестанула, чуть не сверзся. Чудом усидел.

А главное, в лесу неба было почти не видать. И странным образом, людей это успокоило. Как будто они, спрятавшись в этом вот ельнике, надежно защитили себя от всего жуткого, непонятного, что осталось вовне. Люди повеселели и кто-то из наемников даже песню затянул.

Ну а потом пришел туман.

Знакомый уже.

Белесые клочья его запутались в грязной траве. И запахло болотом, но каким-то неправильным, тухлым. А тумана прибавляло. И вот он уже накрыл горбатые корни деревьев, поднялся к ветвям, спускаясь с них тонкими липкими нитями.

— Что за… — барон нервно дернулся, когда такая вдруг поднялась и потянулась к нему.

— Держитесь ближе! — Карраго привстал на стременах. — Ульграх, ты замыкающим. Я спереди. Силы не тратить. Теснее, сучьи дети! Теснее!

Кони заволновались. И даже тот меланхоличного нрава жеребчик, который достался Михе, затряс головой, захрипел.

— Спешиться! — голос Тени доносился откуда-то сбоку. — Лошади ненадежны…

Миха с облегчением сполз с конской спины. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти? Нет уж, случай явно не тот. А туман потихоньку заполонял окружающий мир.

Конь всхрапнул и дернулся было. А потом попятился, прижав уши к голове. Глаза его бешено вращались, а на губах появилась пена.

— Тише ты, — Миха прикинул, что удержать коня сумеет, но… седельные сумки он тоже снял.

И не только он.

А туман становился гуще.

Плотнее.

— Остановка, — Карраго тоже спешился и крутил головой. — Лошадей стреножить…

Еще бы знать, как это делается.

— Бесполезно, — Тень крутил головой и явно слышал… что?

Миха и сам напрягся. У него же слух отменный, но… ничего. Или все-таки? Ветка хрустнула. Под чьею-то ногой? Шелест там, вверху. Птица? Что-то иное?

Вздох.

И ощущение опасности…

— Отпускаем, — решение Карраго принял сразу. — От них и вправду толку… кто хочет уйти верхами или думает, что так спасется, то…

Желающих не нашлось.

— Уздечку сними, — посоветовал Тень, распутывая тонкие ремешки на конской морде. — И подпругу ослабь. Глядишь, свезет к людям выйти.

Где-то там, в глубинах молочной зыби раздался протяжный вой. Не волчий, нет. Волки не способны выть настолько тоскливо. Так, что вдруг появилась вполне себе устойчивое чувство, что все это зря.

Хождения.

Поиски.

Отправиться… куда? Хрен знает, куда. И не понятно чего ради… мир обречен. Ладно остальные, но ведь Миха представляет себе, что такое пояс астероидов.

Метеоритный дождь.

Его мир знал подобные катастрофы, пусть даже в глубокой древности. Но динозавры-то вымерли. И Миха вымрет. Так для чего вот дергаться?

Конь захрипел и дернулся, чтобы подняться на дыбы. И Миха ушел от удара разве что чудом. А жеребчик, упав на все четыре ноги, издал протяжный визг и шарахнулся в сторону.

А потом во мгновенье ока исчез.

В тумане.

Тот лишь колыхнулся.

— Огонь, — Карраго хлопнул руками. — Огонь нужен… живой.

Миха осмотрелся. Проклятье… да что с ним? Ощущение, что в кисель угодил. И мысли такие же, медленные, тягучие. Вроде и понимает, что нужно шевелиться, но сил на это нет никаких.

Кони…

Никто не пытался удержать.

Люди…

Наемник, стоявший рядом, опустился на корточки, согнулся как-то… барон озирается, придерживая невесту. Винченцо укладывает сестру рядом. Тень замер, положив руку на клинок. А у ног его — мальчишка.

Пока еще живой.

— Огонь! — голос Карраго вязнет в тумане.

Огонь.

Нужен.

И шевелиться. Руку поднять… чем дальше, тем сложнее. Нет, так не пойдет! И Дикарь затих, словно его нет. Миха же… он и близко не боец. Он так… так, случайно здесь. Невезучий. Вляпался. И сейчас сдохнет.

От тумана.

От того, кто прячется в тумане.

Шаг.

И еще один. И зубы стиснуть. Может, Миха и не боец, но просто взять и сожрать себя не позволит! На него магия действовать не должна. Он разобрался с очарованием Карраго… ладно, почти разобрался.

Это должно быть того же уровня.

Думай.

Если так… ощутить. Можно. Нужно. Или сдохнет… все сдохнут. Тень вон застыл, вперившись взглядом в рыхлую стену. И только ноздри чуть подрагивают. Что-то…

Вот.

Полог.

И присутствие кого-то… или чего-то… главное, как только Миха сумел его определить, дышать стало легче. И он сумел сделать шаг. Потом другой.

Огонь.

На пустом месте огонь не развести. Дерево нужно. Бумага… бумаги нет. Дерева вокруг хватает. Мох… сыроват. Но пускай. А вот кора отходила клочьями. Михины когти выламывают её, но щепки впиваются в кожу. Неприятно. Но Миха дерет. Крутит. Ветки трещат.

Ломаются.

Миха кое-как сгребает их.

— Давай… вот так, — Карраго перехватывает, спеша уложить. — Огонь нужен… нужен… сейчас…

Искра рождается меж сомкнутых рук, такая крохотная, такая яркая, что глаз отвести невозможно. А потом переползает на собранную Михой гору. Огонь не желает приживаться, скатывается с влажноватой коры, плавит мхи горьким дымом и робко облизывает ветки. А потом те все-таки вспыхивают.

И снова ярко.

А туман отзывается горестным воем.

— Двигаться можешь? — по лбу Карраго катятся капли пота. — Их надо… ближе подтянуть. Кого сможешь.

— Что за…

— Потом. Эта тварь голодна. Так легко не отступит.

Вой не утихал.

Слева. Справа. Ближе. Много ближе, чем мгновенье тому. И печальней. Это уже не вой, а песня, просто на языке, который Миха забыл. Он знал его некогда, но потом все-таки забыл… и теперь, если прислушается, непременно вспомнит.

Узнает.

Поймет.

Нет.

Отряхнуться. Отступить. Едва не споткнуться о мальчишку. Джер сидит, прижимая к себе императрицу мешеков, и чуть раскачивается. Глаза его широко распахнуты, а по щекам катятся слезы.

Крупные такие.

Миха подхватил обоих, благо, дергаться Джер не стал.

— Вот так, смотри на огонь, — Карраго тотчас сдавил голову мальчишки, развернув к костру. — Тень… найди его. Он быстро отойдет.

Но следующим попался Винченцо.

Миару Миха поднял. А вот магу дал пинка, на который тот, правда, отреагировал вяло, с недоумением.

— Вставай! — рявкнул Миха в самое ухо. — А то сожрут!

И снова, до костра — пара шагов, он рядом, а по ощущениям — вечность преодолеть надо. Но стоило Винченцо увидеть огонь, и он нахмурился.

— Что за…

Тень.

Три шага. Все еще сидит. Оскалился. И стоило Михе прикоснуться, как Тень извернулся. В пальцах его мелькнул клинок.

— Т-ты…

— Огонь, — Миха потрогал порез на коже. — Костер. Тут. Рядом. Надо дойти.

— Я…

— Вставай. Держись за меня. Его я возьму.

Мальчишка. И странно, что жив. Весь покрыт какой-то дрянью, что просачивается сквозь бинты. Но жив. И дышит громко, сипло. А что без сознания, так это хорошо.

— Сам. Пусти, — Тень дергает плечом. — Веди. Извини. Дурит… я… соображу.

Он двигается медленно и как-то рывками, словно перетаскивая себя с одного места на другое. А у огня замирает и выдыхает, долго, тяжко.

Винченцо уже на ногах. Он отступил на три шага и опустился на корточки, чтобы пальцем протянуть по земле линию.

А Карраго подбрасывает в огонь остатки веток. И ведь пламя само по себе не яркое, но его присутствия достаточно, чтобы прийти в себя.

Надо…

Вернуться.

За людьми.

Одного наемника Миха находит в двух шагах от костра. Тот стоит, переступая с ноги на ногу, и на лице его застывает выражение крайней решительности.

Миху он встречает ударом клинка.

Пытается.

Но снова рука его двигается так медленно, что Миха без труда её перехватывает. Вялые пальцы наемника сами разжимаются, и меч падает во мхи.

— Идем, — Миха рывком сдергивает человека. Но тот снова начинает топтаться на месте.

Конечно.

Ему кажется, что он идет. И будет идти. На месте. Пока не упадет от усталости. Или гнета твари, которая подобралась ближе. Теперь Миха чувствовал её куда яснее.

— Закрой глаза, — приказал он наемнику, и тот подчинился. А Миха просто ударил по колену и, поднырнув под покачнувшуюся тушу, взвалил её на плечи.

Два шага.

Огонь.

И тихий мат.

— Не наступи! Я еще не закрепил! — Винченцо тянут свой рисунок, правда, что именно он вывел на земле, не разобрать. Михе и не надо. Он оборачивается.

Туман плотный.

Он подбирается к огню, тянет лапы, но натыкается на черту, что вывел Винченцо. И останавливается. Не потому, что не способен пересечь. Просто… останавливается.

А вот второго наемника не видать.

И упырь куда-то подевался вместе со своей тварью. Правда, их не жаль, а наемника… Миха крутил головой, пытаясь сообразить, где тот должен был быть.

— Бесполезно, — Тень дернул шеей. — Веток надо наломать.

Да.

Точно.

Только туман добрался и до деревьев. Они казались такими близкими, но Миха чуял, что, стоит сделать шаг, и он окажется там, за чертой, откуда не выйдет вернуться.

— Нет, — он и Тень удержал. — Что бы там ни было, оно здесь.

А Винченцо замкнул-таки круг, точнее соединил с линией, нарисованной Карраго.

— Дерьмо. Если огонь погаснет, оно нас сожрет, — Тень потряс головой. — До сих пор.

— Там человек…

— Был человек, — Тень сунул палец в ухо. — Мастер, что это за…

— Сам хотел бы знать, — Карраго опустился на колени у костра. — Но оно не любит огня.

Именно.

Не любит.

Не любовь — это еще не страх. А граница…

— И магический тут не поможет. Он мог быть первоисточником, но вот дальше… живой и только живой. К сожалению, сил у меня немного… да и тянет оно. Хватит, чтобы в границу вложиться. И держать. Сколько… сколько — не знаю.

Веток не так много. И коры пару кусков. А ведь времени-то прошло всего-ничего, хотя самому Михе показалось, что вечность минула.

Показалось.

Карраго пытается ограничить костер.

— Этот туман той же природы, что и тогда… — Винченцо медленно передвигается вдоль линии, что-то дорисовывая.

Вот только хватит ли рисунка, чтобы остановить тварь, когда огонь погаснет?

— Когда? — уточнил Карраго.

Он не рисовал.

Стоял, сложив руки на груди, пялясь в белесую муть. А та полнилась тенями. Они кружили, впрочем, не приближаясь, не позволяя себя рассмотреть.

— Когда мы выехали встречать… господина барона. Тогда мне сказали, что туманы здесь случаются часто. Но тот… был неприятен. Сырая сила. И при осаде тоже повторялось, главное, что сейчас я тоже ощущаю лишь сырую силу. И ничего живого.

— Живым оно быть и не обязано, — Карраго аккуратно доложил ветку. — Сколько тот туман держался?

— Не знаю… как-то… час или два.

— По-разному, — подал голос мальчишка. — Иногда они и несколько дней висеть могут. Я слышал.

Несколько дней они не продержаться.

— Будем… верить в лучшее, — как-то не слишком уверенно произнес Карраго.

— А нельзя там помагичить чего? — Миха огляделся.

Туман подобрался к самой границе. Он был настолько плотным, что казалось, мир за чертой вовсе прекратил свое существование. И главное, в белизне этой виделась неоднородность. Словно белые хлопья снега кружатся в белой же мути. И главное, что реально похолодало.

— Боюсь, нет… — Карраго покачал головой и добавил, словно извиняясь. — Оно и так силы норовит потянуть, а выплеснешь, так и вовсе выпьет до дна.

Вот тебе и сильномогучий маг.

Толку-то от них.

— Огненная стена? Он мне показывал?

— Да, возможно… когда тут найдется кто-то, у кого хватит сил сотворить огненную стену. В нынешних условиях, когда каждую каплю силы выдавливать приходится, — Карраго не скрывал раздражения.

— А… — Миха указал на рисунок. — Оно как?

— В том и дело, что здесь силы как таковой и нет. Ритуалистика и начертательная магия тем и хороша, что сила замкнута внутри контура, и пока контур целостен, она будет его поддерживать. В данном случае имеем пример простейшего защитного круга, элементарные подобия которого используют те же крестьяне для защиты от мелкой нежити.

Местную нежить вряд ли можно было назвать мелкой.

— Дерево заканчивается, — Тень озвучил очевидное.

— Значит, будем жечь не дерево.

— И это весь план? — Миха обернулся. Не отпускало чувство, что там, в тумане, кто-то да прячется. Кто-то такой, которому эти вот линии на земле и не преграда вовсе.

— Можно еще помолиться, — Карраго копался в сумке. — Говорят, иногда помогает…

Туман отозвался многоголосым хохотом.

Хорошая шутка.

Определенно.

Глава 2

Глава 2

Ирграм

Он ощутил приближение тьмы задолго до того, как первые клочья тумана легли на траву. И поначалу, честно говоря, даже не понял, что изменилось в мире.

То есть, да, изменилось.

Удар, сотрясший небеса, сложно было не принимать во внимание. Как и зарево, что разлилось от края до края горизонта. Это было по-своему красиво. В другой раз Ирграм, может, и полюбовался бы.

Или нет.

Он точно уловил момент, когда люди сошли с дороги, чтобы скрыться под сенью старого леса. И сам вдохнул сырой тяжелый запах его. Заворчал рытвенник и исчез меж ближайших кустов.

Ирграм подумал, что момент подходящий. И пожалуй, не будь на нем клятвы, он и сам бы исчез. Но клятва была. И надеяться, что она позволит ему уйти, не приходилось. А потому он держался чуть в стороне от людей, впрочем, стараясь не выпускать их из виду. Это было несложно.

Шумные.

И лошади. И сами люди.

И пахнут тоже, что те, что другие. А еще слепы и глухи. И тьму не слышат. А она подкралась исподволь, наползла с востока, протянула полупрозрачные лапы, словно примеряясь к добыче чересчур мелкой и верткой. И только после, определившись, что с этою добычей стоит иметь дело, уплотнилась, вытянула в мир яви белесое свое тело.

Ирграм приостановился.

Нет, страха он не испытывал. Да и опасности для себя не ощущал. Скорее уж любопытство. В «Бестиарии» мастера Хальмута рассказывалось о множестве созданий, что магами сотворенными, что возникшими сами собой. Иные были преудивительны, но вот тьма первородная…

Или это все же не она?

А люди остановились.

Ирграм наблюдал за ними с немалым интересом. Оно, конечно, с куда большею охотой он бы помог тьме, но клятвы…

Беззвучно раздвинулись кусты, выпуская рытвенника.

— Глупые, — сказал Ирграм зверю, обнимая того за шею. — Смотри. Что котята слепые…

Где-то в тумане раздалось и стихло лошадиное ржание. Следом донесся слабый запах крови, приведший рытвенника в волнение. Впрочем, кинувшись было в сторону запаха, он все же вернулся и сел рядом.

Ирграм…

Наблюдал.

Карраго додумался развести огонь, причем живой, пусть даже рожденный силой, но дальше-то огонь обрел плоть, что категорически не понравилось тьме. Она зашипела, заворчала голосами тварей, в ней собравшихся. Но люди не услышали.

Люди потянулись к огню.

Не сами.

Но их удалось собрать. Большей частью. Одна фигура осталась сидеть чуть в стороне. Человек опустился на корточки, потом на четвереньки и как-то быстро, суетливо пополз куда-то в кусты. И там скрылся.

Вряд ли он проживет долго.

Рытвенник вздохнул.

А вот маги, очнувшись от морока, сноровисто нарисовали замкнутый контур. Слабенький, конечно, Ирграм преодолел бы его с легкостью.

Но это он.

Интересно, почему настолько слабый? Или и сами маги истощены? Карраго выложился, преодолевая границу круга. Винченцо давно уже на грани находится. А еще тьма. Тьма благоволила Ирграму, а вот маги ей были категорически не по вкусу. Она бы их выпила.

И пила.

По крохе сил. Маги должны были бы чувствовать. Может, поэтому и опасались работать в полную силу? Как бы то ни было, туман, сгустившись, подобрался к границе и застыл на ней. Он поднимался выше, бледнея и растворяясь под светом ночного солнца. И настоящее скоро появится. Оно есть, где-то там, вдалеке, за горизонтом. Ирграм чувствовал близость рассвета, и это заставляло его морщиться. Пусть солнечный свет больше не причинял боли, но все одно он был неприятен.

Туману солнце тоже было не по нраву. А значит, час или другой, но он истает.

Это хорошо?

Или нет?

Ирграм пока не решил.

Он поглядел на людей, что держались рядом, подкармливая костерок, кажется, уже обрывками тряпок… надолго их тоже не хватит.

Ирграм поерзал, устраиваясь поудобнее. И все же пропустил момент, когда туман, просочившись под землю, обнял первого мертвеца.

Заворчал рытвенник, подвигаясь ближе.

А земля меж корней старой сосны зашевелилась, сперва поднимаясь горкой, затем расступаясь, выталкивая из себя того, кто, судя по виду, не один год покоился. Одежда полуистлела, как и плоть. Ошметки кожи облепили желтоватый череп. И тонкие пряди волос, перевитые белесыми лентами тумана, свисали, словно закрывая мертвеца от прочих.

Ирграм подобрался.

А вот это уже серьезно.

Меж тем со слабым шелестом раскрывалась еще одна ямина. И еще… лес был старым, хоженым, и костей в нем собралось изрядно.

Ирграм попятился, когда под ногами зашевелилась земля. А потом, оглядевшись, свистнул рытвеннику.

Люди…

На людей ему плевать, как и на магов. Но вот клятва…

Чтоб вас всех.

Пока Ирграм не найдет способа от клятвы избавиться — а он найдет, безусловно — придется помогать.

Первый мертвец уже стоял на ногах, пусть и слегка покачиваясь. Костистые пальцы его шевелились. Подергивались конечности, оплетенные туманом. Словно кукла на белесых ниточках. И кто-то, кто скрывался там, за мертвецами, ниточки дернул.

И мертвец сделал шаг.

Другой.

Ирграм зашипел.

Мертвецы… их много. Сами по себе, вот такие, свежеподнятые, подчиненные чужой воле, они опасны лишь количеством. И тем, что граница не выдержит.

Надо…

Он махнул рукой, и голова покойника полетела в кусты. Правда, самому покойнику это ничуть не повредило, только дернулся в сторону и руку поднял.

Нет, так их можно долго ломать…

— Жри, — велел Ирграм, и рытвенник с готовностью сомкнул челюсти на ноге мертвеца. Хрупкая от времени кость с хрустом переломилась пополам.

Надо иначе.

Надо… к тому, кто во тьме, к тому, кто держит нити. Земля продолжала подрагивать, выплевывая все новые и новые кости, правда, большею частью потемневшие от времени, разрозненные, больше похожие на уродливые ветки. Туман пытался их наполнить, связывал кое-как, наспех, вылепляя кадавров.

Ирграм переступил через кучу, в которой копошились остатки чьих-то рук, пытаясь прикрепиться к гнилой грудной клетке.

Маги…

Пусть и маги поработают. А он пока посмотрит на того, кто затеял это все.

Наемник, чье тело обнаружилось за кустами и изрядно обглоданное — Ирграм узнал его лишь по мятому нагруднику — тоже пытался подняться. Но что-то не выходило. Туман вползал в тело и вытекал сквозь раны, чтобы вновь затечь в раззявленный рот. Наемник хлопал глазами и руки его подергивались. Правая еще сжимала меч, пусть даже мышц на ней почти и не осталось. Рядом на теле устроилась мелкая нежить характерно-уродливого обличья.

Ирграма она встретила низким рыком.

И он рыкнул в ответ. Тварь тотчас скатилась с тела и юркнула в кусты.

Не то.

Ирграму нужен кто-то… кто-то посерьезней. Тот, кто живет в тумане, кто сам есть туман, кто способен протянуть свою волю сквозь рыхлое облако силы.

И он будет где-то рядом.

Ирграм чуял.

Рядом мелькнула тень. Рытвенник? Нет, что-то иное… кто-то иной. Во тьме прячутся многие. От этих пахло кровью, людской ли, лошадиной, Ирграм не знал.

А вот тварь он нашел довольно быстро.

Она и не пряталась.

Поляна.

Пара ведьминых кругов, из тех, что появляются из-под земли сами собой. Нынешние сложены из темных, словно обугленных камней.

Ирграм остановился на границе.

Нет, препятствия он не ощущал. Скорее интересно было. Как-то встречались ему размышления на тему вот, что камней, что кругов. Мол, природное явление, любопытное, но не более того.

Смысла не имеет.

Силы тоже.

Впрочем, тот, кто писал это, явно ошибся. Сила здесь была. Сила исходила из земли, поднимаясь по камням, которые, как Ирграм теперь видел и чуял, не являлись камнями.

Чем?

Чем-то, что продолжалось вглубь, в землю.

И тянуло из нее тьму. А из нее уже выплетало… туман? Силу? Ту тварь, что устроилась в центре кругов? Она была велика, пожалуй, больше Ирграма, и занимала все внутреннее пространство. Она явно существовала, пусть даже форма существования ей была непривычною.

Туман?

Нет, уже не туман. Нечто более плотное. Будто пузырь водяной, заключенный в тонкую оболочку, на поверхности которой то и дело появляются белые пятна. И тогда поверхность эта разрывается, выпуская сизую нить тумана.

Одну.

Другую.

Третью.

Нити поднимаются, чтобы уже вверху согнуться под собственной тяжестью и перевалиться за границу всех трех кругов, расползаясь туманом.

Что за…

Ирграм смотрел на тварь. Тварь… видела? Нет, глаз или того, что могло заменить ей глаза, Ирграм не обнаружил. Скорее уж при её появлении вся туша твари пошла мелкой рябью, а белых пятен-оконец открылось больше.

И еще больше.

И этот туман уже не извергался вовне, напротив, те жгуты, которые тварь перекинула наружу, стали собираться один за другим. И туман с ними.

Тварь беспокоилась?

Она стала плотнее. И силы в ней прибавилось. А еще Ирграм ощутил… раздражение?

Недовольство?

Недоумение.

Она, кем бы ни была, не встречала пока подобных Ирграму. Впрочем, то же он мог сказать и о себе. Поверхность твари надулась пузырем. И опала. И сама она начала сжиматься, скатываться уродливым белесым шаром.

— Ты кто? — спросил Ирграм.

Тишина.

…дай…

До него донеслось эхо чужой мысли. И тончайший жгут поднялся из земли, потянулся, требуя:

— Дай, дай, дай…

— Обойдешься, — Ирграм сделал шаг назад.

Над шаром взметнулось с полсотни белесых щупалец, и пара самых толстых скользнули за пределы круга.

— Дай, дай, дай! — теперь эта чужая мысль, усиленная до крайности, стучала в голову, требуя подчиниться.

— Чего тебе дать-то? — Ирграм сделал еще один шаг назад.

Осторожный.

— Дай! — взвыло с трех сторон. А к Ирграму устремились тонкие плети тумана. Они ползли по земле, стесывая о нее белесые чешуйки.

И прикосновение липкое Ирграм ощутил всей кожей.

— Дай, дай, дай…

Вой подхватили твари там, в тумане, то ли далеко, то ли близко. Вот спрашивается, надо ему было сюда соваться-то?

Ирграм оскалился и заворчал.

И тварь затряслась, заволновалась. Поверхность её пошла рябью.

— Убирайся, — Ирграм стряхнул очередное щупальце, слишком жидкое, чтобы удержать его, но все же куда более плотное, чем положено тому, что сплетено из тумана.

Одно.

Два.

И тварь окончательно определилась. Туман колыхнулся. И стал… гуще?

Оно втягивала в себя то, что выпустило прежде, стремительно, распахивая белесые пятна-провалы. И туман, наполняя мягкое тело её, придавал ему цвет.

И форму.

Пузырь опал.

Потянулся.

Выпятил короткие конечности, которые несколько мгновений просто шевелились, не способные дотянуться до земли. Но вот прорезались суставы. И острые когти впились-таки в моховую подложку. Тело же стало тоньше.

Легче.

Червееобразней.

Зыбкая поверхность стала молочно-белой. И на ней проступили горизонтальные полосы. Броня? Вероятнее всего. Пластины обрели подвижность, и когда тварь шевельнулась, свыкаясь с новым телом своим, они коснулись друг друга с тихим мерзковатым шелестом.

Многоножка.

Да, пожалуй, оно стало походить на огромную многоножку.

— Дай… — эхо чужого сознания звучало в голове. А многоножка медленно сворачивалось. И разворачивалась, пока неспешно, неловко, заваливаясь то на один, то на другой бок. Конечности её вязли в земле, и она выдергивала их с раздражением.

Ирграм наблюдал.

И за тем, как обрастает чертами приплюснутая, прикрытая броней, голова. Вот лопнула пленка, прикрывавшая пасть. И остатки её образовали тонкие гибкие щетинки. Вытянулись, загнулись крюками жвала. И зашевелились, захрустели протяжно.

— Дай… — шелест вытеснял прочие мысли.

А многоножка, окончательно осознав себя, скользнула навстречу. И только тогда Ирграм очнулся.

Вот… погань! Явно ментально воздействовала.

Он зарычал.

И шарахнулся, уходя с линии атаки. Тело сама скользнуло на землю. и по земле. Ирграм животом ощутил, что неровность камней, что жесткость корня, выпершего из земли. Какая-то ветка впилась в кожу, но та была слишком плотной, чтобы прорваться.

Он перевернулся на спину, и одним движением вскочил на ноги.

Тварь же, промахнувшись, пыталась собраться.

Все же она была слишком большой. И не особо умной. Она издала тонкий вибрирующий звук, заставивший Ирграма поморщиться. Звук этот отзывался в голове болью.

— Дай! — этот вопль ударил по мозгам. А тварь снова бросилась вперед.

И куда быстрее, чем прежде.

Но все одно, длинная.

Тяжелая.

Неповоротливая. Белое тело ударилось о сосну, и та захрустела. А короткие ноги заскребли по мхам, оставляя на земле глубокие раны.

Так она не отстанет.

И надо…

Ирграм вытащил нож, прихваченный в замке. Подумалось, что стоило бы взять клинок побольше, но он никогда не был воином. А теперь и магом тоже, потому что сила не отзывалась.

Плевать.

Ирграм перекинул нож в правую руку и выпустил когти.

— Дать, значит… дать… — мысль, пришедшая в голову, была не то, чтобы гениальной, скорее уж наоборот, она категорически не нравилась Ирграму, но если что-то твари от него и надо, то именно пластины.

Он стянул с шеи одну.

— Этого хочешь?

Тьме ли не слышать тьму.

Пластина качнулась, и по выдавленным знакам побежали искры… силы? Тьмы? Интересно. Надо бы потом глянуть.

— Дай, — протянула тварь уже медленно. И столько желания было в голосе её, столько надежды, что Ирграм понял — не ошибся.

— Иди сюда…

Пластина качнулась влево.

И вправо.

Тварь качнулась следом. Влево. И вправо. И снова влево. Она подобрала передние конечности и массивное тело поднялось, обнажая живот. Впрочем, и его покрывали тонкие пластины брони.

Что-то подсказывало, что тыкать в нее ножом — занятие бесполезное.

— Сюда… ближе… — Ирграм повесил пластину на ветку ближайшего дерева и осторожно отступил.

На шаг.

И еще на один.

Тварь дернулась было, но из двух объектов выбрала тот, что более интересен. И снова опустилась, почти легла. Двинулась, извиваясь всем телом. Медленно, недоверчиво.

Осторожно.

Брюхо её касалось земли. А ноги утопали во влажной лесной почве почти на треть. И оставляли глубокие дыры. Впрочем, и сами конечности, оказываясь на свободе, плыли, растекались туманом, впрочем, ненадолго.

Следовательно, нынешний вид — лишь форма. И удерживать её твари непросто.

Ирграм перехватил нож.

А существо, оказавшись у самого дерева, засвистело. Нежно так. Правда, свист этот походил на скрежет железа о железо, но все же было в нем что-то этакое. Нечеловеческое.

Вот она коснулась ствола сосны.

Скользнула вдоль, мягко стирая броню о кольчугу коры. И белые капли тумана упали на землю. форма… внешность — лишь форма. Но хватит ли ножа, чтобы пробить её?

Хотя…

Вариантов немного.

Тварь не позволит Ирграму уйти. Точнее, ему-то позволит, а вот пластину не отдаст. Ему же и самому она нужна.

Ирграм двинулся ближе.

Он не отрывая глаз следил за тварью, которая терлась о ствол сосны, словно огромная кошка. И снова расплывалась туманом. А тот выпускал тончайшие стебли, что тянулись вверх, желая коснуться металла. Пластина, подвешенная над тварью, чуть покачивалась, хотя в лесу было тихо. Не то, что ветра, и тени его нет. Но поди ж ты.

Вот белое щупальце коснулось пластины.

И тварь вздохнула, окончательно укладываясь на землю. второе… третье. Ирграм наблюдал. Щупальца обвивали металл, растекались по нему. И уходили… внутрь?

Одно истаяло.

Второе.

Третье… и десятое… а она продолжала выпускать, пусть даже сама сделалась почти прозрачной. Ирграм посмотрел на нож. И убрал его за пояс. Если все так, как он думает, то надо лишь немного подождать. И Ирграм уселся под кустом.

Он и глаза смежил, впрочем, продолжая следить за отродьем тьмы.

То, впрочем, вело себя спокойно, словно не замечая, что её становится меньше… это даже завораживало. Выходит, пластина поглощает энергию? Ирграм подумал и кивнул, соглашаясь, что мысль эта правильная. В конце концов, он сам переливал в нее силу, полученную от умирающих людей.

И чем тварь отлична?

Скорее удивляла её готовность, даже желание отдать свою силу. Или она не понимала, что происходит? Вероятнее всего. Она и разумной-то не была.

— А эта штука опасна, — сказал Ирграм, когда рядом плюхнулся донельзя довольный рытвенник. Еще и кость с собой притащил. Бедренную. И явно пару лет пролежавшую в земле, но еще годную, чтобы почистить о нее зубы. — Видишь?

От твари остался лишь силуэт. Но и то туман продолжал утекать.

Вот любопытно, сможет Ирграм забрать эту энергию себе? И сколько в целом может вместиться в пластину? И не случится ли так, что силы будет больше, нежели она способна поглотить? А если произойдет подобное, то…

Рытвенник, с хрустом разломив, принялся обгрызать сустав.

А Ирграм поднялся.

От твари остались клочки тумана, а вот пластина налилась цветом, темной тяжелой зеленью. И по ней раз за разом пробегали искры силы. Впрочем, стоило прижать её к коже, и сила окутала Ирграма.

Он снова закрыл глаза.

Сделал вдох. И выдох. А затем пошевелил пальцами, разгоняя эту силу по крови. Или что там у него было.

Хорошо.

Кто бы знал, до чего хорошо…

Рытвенник толкнул лобастою башкой в ногу и снова тявкнул.

— Идти? — идти куда-то не хотелось. Наоборот, Ирграм ощущал себя не сытым — пресыщенным. И тело требовало отдыха. Но…

Клятва.

Люди.

И не сожрали ж их, а…

Глава 3

Глава 3

Винченцо

В тот момент, когда земля разошлась, выпуская мертвецов, Винченцо почти поверил, что все, путь его земной закончен.

— Чтоб вас всех… — Карраго добавил пару слов покрепче. А потом рявкнул. — Теснее.

— Это… — Дикарь отступил от границы. — Что за…

А Винченцо подумал, что для существа материального, которым по сути и являлся поднятый мертвец, эта граница — не более чем условность.

Они её и не заметят.

— Поднятые, — Тень перехватил клинок поудобнее. — На самом деле не сказать, чтоб так уж опасны. Безмозглые. Медлительные.

И это верно.

Вот только уничтожить их непросто, а там, в тумане, скрывается кто-то иной, куда хуже мертвецов.

— Голову сноси. Без нее они почти ничего не видят. Хотя… вот как так? Глаз у них нет, мозгов тоже, а все одно видят. И слышат.

— Это фантомная память тела, — Карраго разминал пальцы. — Но проблема в ином. Бежать нам некуда.

Да, стена тумана поднималась со всех сторон, правда, стал он будто бы пореже. Определенно пореже, иначе бы Винченцо вовсе не разглядел мертвяков. Но все одно бежать некуда. Два шага и туман укроет, заморочит. А что там, в нем, помимо мертвяков?

Что-то есть.

И мертвяков оно использует, как охотник загонщиков. Чувствовать себя дичью было неприятно.

— Надо выйти за границу, — Тень нахмурившись вглядывался в белую взвесь. Фигуры мертвецов виделись в ней нелепыми тенями, чересчур плотными, уродливыми до крайности. — И держаться рядом.

— Можно обвязаться веревкой, — предложил Дикарь. — С одной стороны, конечно, двигаться будет сложнее. С другой…

Веревка удержит.

Не даст уйти туда, в туман.

А мертвецы приближались.

— Нет, — Тень покачал головой. — Чую, эти твари… в общем, просто не отступать.

— Девочка…

— Спит, — барон поднялся. — Я… с вами.

— Сиди уже.

— А смысл? — мальчишка вытащил меч. — С ним я обращаться умею. И если границу прорвут, мы все погибнем. Верно?

Врать ему не стали. Тень лишь кивнул.

— Вот…

И он первым перешагнул через границу. Вот мог бы спросить для начала, можно ли. Оно, конечно, рисунок не нарушен, но в некоторых случаях подобное самовольство может дорого обойтись.

— Рядом держись, — проворчал Дикарь, становясь по правую руку.

Тень ничего не сказал.

— Я, пожалуй, тоже… огонь их берет, — Винченцо поглядел на Карраго, который кивнул. Старик сидел на корточках, подкармливая огонь длинными лоскутами бархата. — Если что… вы о ней позаботитесь?

— Несомненно.

Что ж, Винченцо даже поверит для разнообразия.

Сила отзывалась, а не норовила утечь в белую утробу. И огоньки вспыхнули на ладони, готовые сорваться с руки. Правда, вкладывать в них приходилось куда больше, чем там, в нормальном мире.

— А как они двигаются? — поинтересовался барон. — У них же ж кости одни. Мышц нету. А меня учили, что мышцы нужны.

— В данном случае они есть. Фантомные. Как глаза или уши, — ответил Винченцо.

Любознательный юноша. Но почему бы и нет? Умрут они, выживут, тут еще как получится, все одно сейчас заняться нечем, кроме как вот, беседы беседовать.

— Тело весьма долго хранит память о себе. И это его свойство отлично известно некромантам. Или тем, кто занимается изменениям, скажем, созиданием големов.

— Химер? — уточнил Дикарь.

— И химер. Но в данном случае мертвецы ближе к големам. Сырая сила, разлитая в воздухе, наполняет пространство и то, что в нем находится. Добавим толику воли, своего рода импульс…

Из белесого марева под ноги метнулось что-то, что Винченцо отправил обратно в туман ловким пинком.

Беззвучно скользнул клинок Тени, перерубая пополам мелкую, но донельзя верткую тварь.

— А это… что?

Барон крутанулся, ткнув мечом куда-то в бок, и нежить заверещала.

— Это… — Винченцо пустил волну огня, стараясь, впрочем, не выплескивать слишком много силы. — Судя по всему могильник малый…

— Какой-то он не очень малый, — пропыхтел барон, пытаясь пинком убрать останки нежити. — Я бы сказал…

— Могильник крупный отличается не только размером…

Вторая волна пламени прошла по пути, проложенному первой, убирая остатки стаи. Впрочем, была та невелика и особой опасности не представляла. Винченцо поморщился. Можно было бы и так, но… круг за спиной.

Миара, которая не способна себя защитить.

Тот мальчишка, невезучий наемник. Надо бы имя спросить. Хотя, какая разница, как его зовут… главное, что он пока жив. Как и мешекская девчонка…

Карраго…

Хотя если его сожрут, Винченцо не сильно расстроится.

—…он массивней, конечно, размером с небольшого медведя… говорят, что встречаются и с большого, — Винченцо прислушался к себе. Силы еще оставались. Как и мертвецы. Эти подходили медленно, словно нехотя. И движения их были резкими, дергаными. — Могильники мелкие обычно селятся стаями. И стаями же живут…

Характер движений свидетельствовал о нехватке силы. Она была, в воздухе, в тумане, сырая. И то, что подняло мертвецов, её использовало. Но как-то вот…

Нерационально?

Поэтому сила, конечно, находила опору в виде останков, но закрепиться толком не могла. Вот и покойники то и дело останавливались, а некоторые и вовсе рассыпались, чтобы, правда, спустя мгновенье-другое снова собраться.

— Тогда как крупные по натуре одиночки. И внешний вид различается…

— Ты их жечь будешь? — деловито поинтересовался Дикарь, ткнув клинком в сторону мертвецов.

— Нет. Пока — нет. Мертвецы… они неприятны, но сами по себе опасности не представляют.

Барон тихо выругался. Кажется, у него было свое мнение. Но и плевать.

— Он прав, — Тень перевернул кончиком меча тварь. Все же для обычного могильника та была крупновата. Скорее с собаку величиной, чем с крысу. — Кто знает, что там еще есть.

Именно.

И пламя в ладони дрожит, трепещет, готовое выплеснуться… но сил осталось не так и много. И тратить их сейчас, когда не понятно, что дальше, глупо.

Винченцо не знал, сколько времени прошло. Первый мертвец приближался медленно, то и дело замирая. И всякий раз Винченцо надеялся, что сила, питающая тело, иссякнет, а кости осыплются.

Но нет.

Впрочем, взмах клинка, и голова, отделившись от тела, весело покатилась с горочки. Мертвец и вправду покачнулся, а потом все-таки развалился.

— Отлично, — Винченцо почувствовал огромнейшее облегчение. — Стало быть, силовой каркас нестабилен.

— И чего? — Барон хмуро пялился в приближающегося покойника. Тот был невысок и в землю лег не так давно, а потому на костях сохранились остатки плоти, отчего и выглядел мертвец неопрятно.

— А то, что восстанавливаться они не способны.

— Ага…

Барон перекинул меч в левую руку, потом в правду и, сделав быстрый шаг, ткнул куда-то в грудь. Мертвец покачнулся.

Ухнул.

И развалился.

— И вправду… легко, — произнес Джер с явным недоумением. — А выглядят жутко…

— Стоять! — Тень рявкнул раньше, чем мальчишка успел сделать глупость и отступить от границы круга.

— На самом деле… — Винченцо толкнул воздух и с удовлетворением отметил, что и малого колебания силового контура хватило, чтобы нарушить и без того не слишком стабильную структуру. — На самом деле, когда структура стабилизируется…

С тихим шелестом осыпаются кости совсем древние, потемневшие от времени.

—…она обретает ряд неприятных свойств. В телах возникает подобие псевдожизни, и сами эти тела становятся…

Еще один.

И слева тоже.

—…куда более устойчивы ко внешним воздействиям. Как жизнь истинная, так и её подобия…

— Ты не устал трындеть? — осведомился Тень, разбивая очередной костяк.

— Нисколько. Это… немного отвлекает.

Дикарь работал молча.

И быстро.

Почти так же быстро, как Тень.

—…так вот… чем старше нежить, тем сложнее от нее избавиться. И покойник, поднятый лет двадцать тому, доставит куда больше проблем, чем эти вот…

А туман бледнел.

То есть, сперва Винченцо подумал, что кажется ему это. Но нет, он прислушался к силе, которая явно стала более разреженной.

И кажется, там, у сосны, один из мертвецов, упав, так и не поднялся.

— Сила уходит, — он никогда не был излишне суеверен, но сейчас вдруг, сказав, испугался, что ошибся, что та тварь, которая была причиной тому, услышит.

И…

— Хорошо бы, — Тень крутанул клинок. — А то я… чуть запыхался, что ли.

Дикарь тоже проворчал что-то этакое. А Винченцо вдруг решился.

— Назад, — приказал он. — В круг.

А потом поднял руки, выпуская злое пламя. Пусть даже оно не было живым, но… стена белого огня двинулась во все стороны от круга, уничтожая все на своем пути. И прокатившись на сотню шагов, вернулась.

— Впечатляюще, — Дикарь огляделся.

— Глупо. До крайности, — проворчал Карраго. — Вы, помнится, еще недавно жаловались на нехватку сил. А теперь вот огненные стены сотворяете.

Винченцо прислушался к себе.

Странно.

А ведь и вправду… нет, он не чувствовал себя полностью восстановившимся, слабость имелась, как и неприятное чувство незавершенности, ненаполненности дара.

Но и только.

А ведь…

Еще пару минут назад ему казалось, что третья волна станет для него последней.

— И это я не говорю уже, что вы, никак по врожденной дури, вполне могли бы вызвать пожар…

— Дождь был.

А про пожар Винченцо как-то и не подумал. Но признаваться в этом не хотелось.

— Несомненно… был… и потому нам не придется думать, как преодолеть последствия вашего безумного героизма, граничащего с глупостью, — Карраго был определенно раздражен.

Зато туман определенно поредел.

Стали видны черные обугленные пламенем стволы.

И черная же земля.

Кости… то, что от них осталось. Туша какой-то твари, застывшая на самой границе огненного круга. Небо. Солнце…

Винченцо зажмурился. Кто бы знал, до чего он будет рад увидеть солнце.

И не только он.

Рядом вздохнул барон.

Тень опустился возле сына.

— Живой, — проворчал Карраго. — И да, симптомы болезни сошли на нет, что в некотором роде подтверждает вашу правоту.

— Значит, в замке тоже? Они поправятся? — барон поглядел с надеждой. — Люди?

— Понятия не имею. Но знаю лишь, что в замке мы лишние, молодой человек. Определенно. И возвращаться я бы не советовал.

— Я и не собираюсь, — мальчишка тоже опустился на землю, правда сел прямо и ноги скрестил. А потом закрыл глаза и замер, подставив лицо солнцу. — Здесь так… хорошо.

— Что? — Винченцо показалось, что он ослышался.

— Хорошо. Я понимаю, как это звучит… и в целом все странно. Но здесь действительно хорошо. Спокойно так…

Винченцо оглянулся. Туман уходил, и стало видно сизоватое небо. Воняло паленой плотью, волосом и гнилой водой. Сырой воздух забивал нос и рот.

Мутило.

И глаза чесались.

Мальчишка лег на землю, вытянув руки и ноги. На губах его появилась безумная улыбка.

— Может…

— Не стоит, — Карраго наклонился над ним и провел ладонью. Прислушался. Вздохнул. — Постороннего воздействия не ощущаю.

Безумие.

— Хотя… — он снова задумался и поглядел на Винченцо.

— Нет, — Винченцо покачал головой. — Даже не… я потом тоже слягу. А нам убраться надо.

— Что не так? — Дикарь сидел на корточках у черты и смотрел в лес.

Все не так.

Категорически.

А ведь до чего план был хорош. Убраться из города. Найти источник мешеков. Поселиться при дворе Императора и там, в тиши и спокойствии, просто жить.

— Не понимаю пока… не хватает… — Карраго щелкнул пальцами. — Это как музыку слушать через пуховое одеяло, при том, что где-то рядом громко храпит сосед…

— Образно, — оценил Дикарь.

— Вот… и пытаться не только слушать, но и находить созвучие… а оно есть. Определенно, есть.

— И что вы собираетесь делать? — поинтересовался мальчишка, не открывая глаз. Вот руки на груди он сложил.

— Думаю, — Карраго огляделся. — Логичнее всего в нынешних обстоятельствах будет убраться с этой… подпаленной поляны куда подальше. Лучше всего к воде.

…а теперь они не понятно где находятся, то ли бегут куда-то, то ли мир спасают, то ли просто пытаются выжить.

Чудесно.

Но вот к воде, это он прав. Нежить в большинстве своем воду не любит. Да и в старых картах имелась какая-то река.

— Убираться-то надо, согласен. Но вот как? — Дикарь протянул руку и коснулся спящей девочки. Или все-таки не спящей? Как-то чересчур уж этот сон подзатянулся. И в другое время Винченцо всенепременно высказал бы беспокойство.

В другое время.

Сейчас… нет, не все равно. Но почти.

— Я сына не брошу, — Тень прищурился и руку положил на клинок, выразительно так. Причем понимает ведь, что не успеет, что Карраго достаточно пальцами щелкнуть, чтобы не стало ни его, ни его невезучего отпрыска. Но все одно не отступится.

— Можно соорудить носилки…

— На троих? — Винченцо дотянулся до сестры.

— Двоих с половиной.

— Не выход. Лес…

— Погодите, — Карраго размял пальцы, а затем присел рядом с Миарой. Он похлопал её по правой щеке, потом по левой. — Просыпайся, красавица… знаю, ты нас слышишь.

Слышит. В этом Винченцо почти не сомневался.

— Давай же… не заставляй тебя целовать.

Глаза Миары распахнулись.

— Только попробуй!

— Вот… а с этими двумя как-нибудь управимся, — Карраго подал руку, но Миара её проигнорировала. — Главное, к реке добраться…

— Главное, — проворчал Дикарь. — Понять, где эта самая река.

— Там, — мальчишка, до того лежавший тихо, поднял руку и махнул куда-то в сторону леса. — Тут недалеко…

Глава 4

Глава 4

Верховный

Этой ночью он не спал. Можно было бы, конечно, после сказать, что Верховного мучило недоброе предчувствие, что видел он знаки грядущей беды или же просто получил откровение свыше.

Верно, слух такой пойдет.

Слухи вовсе имеют обыкновение рождаться на пустом месте, а когда происходит нечто подобное, то и вовсе плодятся, что мухи по осени. Правда же была в том, что ему не спалось. Бессонница давно уже стала не проклятьем, нет, скорее уж состоянием донельзя привычным, и Верховный даже научился находить в ней удовольствие.

Тишина.

Покой.

Храм замирает, ибо даже самые распоследние рабы спешат урвать драгоценные минуты сна. И он вновь оказывается наедине с собой. Мысли становятся медленными. Сердце успокаивается. И тело наливается тяжестью, словно дразнит, что вот-вот разум позволит уснуть.

Но затем вдруг сердце ускоряет бег.

А в груди возникает такое знакомое давящее чувство. И воздух в покоях делается тяжелым. Им не выходит дышать, и Верховный сперва садится, а после и встает.

Он выходит тихо, не тревожа сон рабов, которые молоды и устают.

Он проходит мимо их, свернувшихся на циновках, спящих так сладко, что поневоле в душе появляется зависть. Появляется и уходит.

Верховный пьет воду.

Её всегда приносят в высоком кувшине, сдабривая льдом и листьями мяты, а порой еще самую малость — соком. Но он давно уже почти не ощущает вкуса. Да и вода дает лишь недолгое облегчение.

Ему надо наружу.

Наверх.

И Верховный касается стены. В его покоях много сокрытого. И этот путь — один из тех, что сам Верховный отыскал случайно. Давно уже. И пользовался он редко.

Разве что в последнее вот время.

Он взял с собой накидку, запоздало вспомнив, что предосенние ночи уже холодны.

Тайный ход вывел в коридор, пустой, как многие иные, ведь тело храма огромно, а вот жрецов в нем осталось немного. И в этом тоже есть его, Верховного, вина.

Мутило.

Слегка. И не ядом, скорее уж тяжестью вечерней трапезы, которую он заставил себя съесть. А теперь вот мучился.

Лестница.

И снова коридор. Запах пустоты и пыли.

Лестница, пусть и другая.

И воздух. Наконец-то воздух. Легкий. Пахнущий скорой осенью и дождем. Тот моросил, касаясь кожи, и каждое прикосновение обжигало. Но зато снова можно было дышать. И давящая боль в груди поутихла. Верховный стоял, в кои-то веки просто стоял, позволяя себе ни о чем не думать.

Ни об Императрице.

Ни о городе, что был там, под землей.

Ни о Мекатле с его тайнами… у всех есть тайны. И Верховный, кажется, слишком устал, чтобы желать новых.

Ни о золотом боге, куски тела которого заключили в мраморные…

Он не успел додумать. Он не собирался думать, ибо некоторые вещи и в мыслях не стоит произносить. Он просто дышал, когда небеса вдруг воссияли, и тьма отступила, позволив великому огню выплеснуться, пройти волной, затапливая звезды. И следом уже, заглушая все прочие звуки, оглушая, пробирая до самого до сердца, раздался звук.

Тонкий вой.

И плач.

Грохот, который не столько слышен был, сколько ощущался всем телом. И подкосились колени, а ничтожное слабое тело упало в грязь. Верховный и руки-то не выставил, не успел, но распластался на холодной земле, дрожа, как последний из ничтожных. И чувствовал животом ли, ребрами неровность земли, её липкость, холод и острые грани камней. Чувствовал её дрожь, отзывавшуюся в костях. И готовность вобрать в себя все, будь то вода или вот его, Верховного, человеческий страх.

Земля помогла.

Она дала силы подняться. На четвереньки. На колени. Благо, небо больше не громыхало. На нем медленно догорали остатки звезд. И белесое марево стало красным, кровавым.

Двор же полнился людьми.

Кто-то кричал. Кто-то плакал… суета.

Сколько она длилась? Верховный не знал. Да и не трогала его эта суета. Он стоял сперва на коленях, потом-таки поднялся, ибо в голове было пусто, и слова молитв тоже стали пустотой. Он кое-как отер грязь, поморщился, поняв, что накидка его упала и пропиталась водой. Он пошел. Медленно. Опасаясь, что сил все-таки не хватит… кажется, рядом кто-то пробежал. Чуть дальше, рухнув на колени, молились. Кто?

Люди.

Так ли важно остальное?

Он шел. Мимо подножия Великой пирамиды, туда, где лежала густая тень её.

И в этой тени скрывалась другая.

Ныне, освещенная небесным огнем, она словно стала не то, чтобы выше, скорее уж аккуратней. И камень слабо светился. Хотя, может, лишь казалось, что он светится. Как бы то ни было, Верховному удалось подойти настолько, чтобы коснуться этого, неровного, ноздреватого камня кончиками пальцев.

И в левой руке вспыхнула боль. Привычная. Предупреждающая. Он поморщился, но не отступил. Почему-то это казалось важным. Едва ли не важнее всего, что происходило.

Небо?

Никуда не делось.

Как и марево, что набирало цвета. Люди… где-то там, вроде бы рядом, но невыносимо далеко. И пирамида. Забытая. Первая.

Та, в которую дозволено заглядывать немногим. Та, о которой он и сам-то не помнил. И может статься, что забудет, как только уберет руку. И потому Верховный страшился разорвать это прикосновение. Шел. Просто вдоль кромки. Иногда останавливался, чтобы перевести дыхание. Боль в груди и та утихла, но слабость, слабость никуда не делась.

А значит, потихоньку.

Он и дошел-таки до входа.

Те же камни.

И пара уродливых изваяний, то ли звери, то ли люди. Грубые колонны, высотой едва в полтора человеческих роста. И кое-как отесанный камень, на них возлежащий.

Верховный замер.

Это место он видел впервые. И… если войти?

— Не стоит, — сказали ему. И тень отделилась от колонны, за которой скрывалась, превращаясь в человека. Будь Верховный чуть более суеверен, он бы решил, что видит пред собой не женщину, но зловредного духа, её обличье похитившего.

Но нет.

Ксочитл.

Тихая Ксочитл.

Некрасивая Ксочитл. Ксочитл, стоящая за плечом Императрицы.

Верховный прижал руки к груди и поклонился так низко, как позволила спина.

— Боюсь, я не могу пожелать вам доброй ночи, — сказал он. И голос был хрипл. А еще он ощутил, сколь продрог. И завтра наверняка холод обернется болью в горле, если только ею. — Нынешняя ночь…

— Особая?

На ней все то же простое платье. И пожалуй, человек, с Ксочитл незнакомый, вполне способен перепутать её со служанкой. Особенно теперь, когда промокли и платье, и волосы, и сама-то она гляделась жалкою.

Не только она.

— Особая, — повторил Верховный, соглашаясь. — Небеса дали предупреждение…

— Но его вновь не услышат.

— Вы тут…

— Сопровождаю… её, — она чуть улыбнулась. И лицо её стало мягким, одухотворенным. — Она пожелала войти. Правда, получилось только сегодня.

Стало быть, не в первый раз они оказываются здесь, в Храмовом дворе? Но Верховный узнает о том лишь сейчас.

— Не сердитесь, — Ксочитл тонко уловила его настроение. И возмущение. — Верно, стоило предупредить, но она не хотела… она все-таки еще дитя.

Дитя, что носит маску из золота.

И дарует жизнь мертвым.

— Как…

— Тот ваш юноша… и на него не сердитесь. Она держала в руках его сердце. Как он мог отказать в маленькой просьбе?

И вправду, как?

— Он тоже…

— Сопровождает. Сегодняшней ночью многое изменилось. Не спрашивайте, я не знаю, что именно. Она так сказала. А я ей верю.

У Ксочитл на руках золотые браслеты. Не тяжелые, изящные, украшенные темными камнями.

На шее — ожерелье.

И вновь же, весьма скромное. Золото теряется, будто собственная невзрачность этой женщины оказывается сильнее.

— Я… признаюсь, давно хотела побеседовать с вами. А тут случай… удобный, — Ксочитл подошла ближе. — Я бы предложила вам свою накидку.

— Не стоит.

— Верно. Она промокла. Да и брат говорит, что женщина не должна подавать виду, когда видит слабость мужчины. Что это мужчину унижает.

— Он весьма…

— Мудр? Отнюдь. Скорее уж уперт. И сейчас доволен. Был. До сегодняшней ночи. Ему казалось, что он одержал славную победу. Заговорщики раскрыты и уничтожены. Виновные понесут наказание. И в Империи воцарятся покой и благоденствие, — Ксочитл говорила это мягко, и в словах её все же мерещилась насмешка.

Над кем?

Над братом ли? Над ним, Верховным? Над всеми глупцами, которые полагали себя умнее богов.

— Но вы ведь не о нем беседовать хотели?

— Нет.

Молчание.

И тянется, тянется… и тьма под камнем, что возлежит на двух колоннах, манит. Она словно зовет войти.

— О той, другой? — Верховному надоели игры.

Или он просто слишком постарел?

Стал острее чувствовать время? То, как уходит оно, и потому стоит ли тратить его на пустое? На лишние слова. На лишние дела. И на лишних же людей.

Ксочитл чуть склонила голову.

И подошла ближе.

От нее пахло не землей, но цветочными маслами и женщиной. Своеобразный, забытый уже аромат. И кружит голову. И напоминает, что когда-то, неимоверно давно, сам Верховный был мужчиной.

Только и вправду давно.

— Не стоит.

Ныне он стар.

И плоть его иссохла, скрылась в складках кожи. Её же изрезали морщины. А ныне вовсе покрывали грязь и вода.

— Она ведь жива, — выдохнула Ксочитл. — Жива и готова вернуться… но надо ли, чтобы она возвращалась?

— Надо.

— Кому?

— Это будет справедливо.

— Неужели? — ее голос ныне сродни змеиному шипению. — Что есть справедливость?

На этот вопрос у Верховного не было ответа.

— Только-только все стихло… они смирились…

— А те, кто не смирился, умерли?

— Именно. Но их ведь было немного. Их всегда немного, тех, кто горазд громко говорить. Куда больше — молчащих, сомневающихся, выжидающих.

— Готовых ударить в спину?

— Да, — она оскалилась.

В женщинах все же есть что-то донельзя животное.

— Ты не думал, старик, что все снова станет… — взмах руки. — Ненадежным? На троне не может быть двух Императриц. И придется выбрать одну. Что будет? Снова война? И не случится ли так, что эта война станет последней? Небо горит…

Догорает.

— Многие бедствия пришли на земли. А будет их еще больше. Где беды, там и смута… голод, болезни. Ты же хочешь добавить еще и это? Зачем? Тебя терзают сомнения в том, что она… может править?

— Может ли?

— Может, — Ксочитл шагнула еще ближе. И руки её впились в плечи. — Если все сделать правильно, если…

— Ты так хочешь быть у трона?

— Что? — она действительно не поняла. А потом рассмеялась, хрипло так, с присвистом. — Трон? Старик, я была бы счастлива оказаться подальше от этого места… трона… от всех их, которые желают лишь одного — урвать свой кусок и пожирнее. Я бы денно и нощно благодарила богов, если бы нам просто позволили уехать. В мое поместье. Там тихо и спокойно. Там цветут абрикосовые дерева весной. А осенью пруд становится темным. В нем отражается печальное небо. Но даже когда идет дождь, сердце не наполняется болью. Нет. Покоем. И только покоем. Но ведь не позволят, верно?

И такая тоска прозвучала в голосе её, что на долю мгновенья Верховный ощутил жалость. К ней вот, к немолодой этой женщине, которая вовсе не желала зла. А желала лишь того, что всякая иная, обыкновенная женщина. Только Ксочитл права.

Не позволят.

Ни уехать сейчас, когда её подопечная так нужна. Ни позже, когда она, быть может, перестанет быть нужна, но вместо того станет опасна.

— Не отпустят… даже если мы богами поклянемся не вмешиваться… даже если действительно не станем ни во что вмешиваться, найдутся те, кто решат за нас.

— К примеру, ваш брат?

— И он. Он… любимец Императрицы. Опора трона. А его старший сын вовсе отмечен высочайшей милостью…

— За которую перервет глотку любому.

— Не за милость, нет. За ту, которую мы любим…

— И чего же ты желаешь?

— Предупредить. Ты… хороший.

Верховный хмыкнул. Уж давно никто не называл его хорошим. Пожалуй, с того самого дня, как он принес первую жертву.

— Ты добр. К ней. Ко мне… к другим людям. Я узнавала. Твои рабы едят досыта.

— Велика заслуга. Слабый и голодный много не наработает.

— Только многие и того не понимают. Ты… ты мог окружить себя роскошью. Золотом. Так делали те, что были до тебя. И те, что рядом с тобой тоже не гнушаются. Хотя и держат себя в рамках, ведь в храме говорят о твоей скромности… ты никогда и никого не наказываешь лишь потому, что у тебя дурное настроение. Ты терпелив. И мудр.

— Женщина, говори уже прямо. Я еще стар. И замерз к тому же.

— Мой брат уверен, что у него хватит сил удержать власть. А еще… мне кажется, что те люди, которых он послал… они отправились вовсе не за тем, чтобы помогать.

Она облизала губы.

— Он, как и ты, говорил с магом. И… и с теми, кто может говорить с магами там, в городе.

— И?

Неприятное известие. Но нельзя сказать, чтобы неожиданное.

— И он желает убить… ту. Другую.

И снова ничего нового.

Этого Верховный не то, чтобы опасался, скорее предполагал.

— И отчего же тебе это не нравится? Ты ведь сама говорила, что двух Императриц быть не может? Верно? И убеждала меня, что наилучший выход позволить остаться одной…

— Да, но… — она поднесла к губам сжатый кулак. — Я не знаю… я лишь женщина. Слабая. Не слишком умная. Но мне не нравится эта мысль. Я понимаю, что так разумно. Правильно. Безопасно для всех… особенно теперь, когда у моей… девочки получилось войти сюда. Но все одно мне не нравится эта мысль. Убить дитя…

Ксочитл покачала головой.

— К тому же… я тоже умею говорить с магом. А еще слушать. Когда ты слабая женщина, тебе не остается ничего, кроме как слушать. Так вот. Твой маг сказал моему брату одну фразу… когда разбивают зеркало, отражение тоже исчезает.

— Образно.

И доходчиво.

Странно, что маг ничего не сказал Верховному. Хотя… видится они стали весьма редко. Дела. И снова дела. Великое множество важных неотложных дел, средь которых не осталось ни времени, ни места для какого-то там мага. И теперь в этом множестве снова виделся чей-то злой умысел.

А вот маг аккурат много времени проводил рядом с Императрицей.

— Ваш брат ему не поверил?

— Мой брат полагает, что место таких, как он — на вершине пирамиды. Но признает, что пока маг нужен и полезен.

— Пока.

— Именно. И маг это чувствует. Он старается и дальше быть нужным, полезным…

Кому?

Той, что все еще была там, внутри пирамиды. И главное, взгляд Верховного то и дело возвращался к черному провалу хода.

Нет ведь ни двери.

Ни замков.

Никакой преграды. Разве так берегут сокровища?

— Чего же вы хотите от меня?

— Не знаю, — Ксочитл накрыла руку рукой. — Может, совета? Вы ведь все-таки мудры… и вы не ищете корысти. Власти. Славы. Вы желаете покоя, для себя, для Империи… а потому в определенный момент вы тоже станете неудобны.

Верховный задрал голову. Зарево еще не погасло.

— Вы ведь хотите оставить её в живых, так? Запереть где-нибудь… одурманить, возможно. Или нет? Дурман вредит здоровью, а они ведь связаны. Зеркало и его Отражение. Насколько? Не знаю. И вы не знаете. И сам маг не знает. Поэтому и сомневается.

А вот у грозного Владыки Копий сомнений не будет.

И что делать?

Ничего. Воины покинули город давно. И должны бы приблизится к границе Империи. Догнать их? Отправить гонца? С приказом? Предупреждением?

Доедет ли гонец?

И будет ли услышан?

— А она? — Верховный заглянул в глаза Ксочитл. — Она ведь тоже знает, верно? Та её часть, которая… не совсем дитя?

И понял, что прав.

По глазам. По страху в них. Да, выходит, что и она боится? Не девочки, нет. Того, кто стоит за этой девочкой.

— Что она говорит?

Ксочитл отступила.

И еще на шаг.

Прижала палец к губам. И головой покачала. Не может? Дитя любит её, но…

Странно.

Впрочем, не более странно, чем горящее небо или вот томительное желание заглянуть в густую тень. В ту самую, которую охраняли каменные звери. И звери не сводили с Верховного каменных глаз. Скалились они. И будто насмехались.

Дразнили.

Рискнешь ли? Заглянешь ли в предвечную тьму?

Ту, что закрыта для всех, кроме…

…тех, в чьих жилах течет благословенная кровь?

Он сделал шаг.

И за спиной раздалось змеиное шипение. Но так же быстро смолкло.

Кровь.

Кровь есть основа основ.

Тьма расступилась, готовая принять самоуверенного человека в объятья свои. Как приняла незадолго до того еще людей. Приняла и поглотила.

Вернет ли?

Рука заныла. И Верховный поднял её. И не удивился, увидев, что кожа вновь стала золотом. Только теперь то сияло солнечным светом. Единственным, что могло разогнать тьму.

Глава 5

Глава 5

Миха

Припекало полуденное солнце. И Миха потел. Пот стекал по лицу и шее, собирался ручейками, пробирался под рубаху. Но пот ладно. К мокрой коже прилипала пыль и грязь, слипаясь плотным панцирем. Но мухам он помехой не был. Стаи их кружились над головой, то и дело норовя присесть, вцепиться в кожу. И барон то и дело дергал головой.

И шипел.

Ругался.

Но шел.

Первым ступал Тень, взваливший на плечо мальчишку. У Михи были подозрения, что здоровья это парнишке не прибавит.

Да и не только ему.

Миара брела, повиснув на Винченцо, но хотя бы сама переставляла ноги. А вот Ицу пришлось нести. И ладно, весу в ней почти не было.

— Твою ж… — барон шлепнул рукой по шее. — Есть у вас заклятье против комаров… и мух… и жары… и лучше бы, чтоб как в сказке, раз и мы на месте.

— Я бы тоже не отказался, — просипел Карраго, останавливаясь.

По дороге он где-то добыл кривоватую палку, на которую и опирался. Вид, к слову, у великого мага был так себе. Глубоко немагический. Скорее уж у Михи начинали закрадываться подозрения, что еще немного, и нести придется в том числе и великого.

— Тут… уже ничего осталось, — барон тоже перевел дыхание и поглядел на Миху виновато. — Если прямо…

И вправду недалеко.

По прямой.

Правда, на этой прямой забыли пару оврагов с отвесными склонами да заросли какого-то на диво колючего кустарника. Их пришлось обходить, и Михе даже начало казаться, что эти треклятые заросли будут тянуться вечно.

Но вот лес вдруг расступился. Причем как-то так резко, что Миха с трудом удержался от шага вниз.

Обрыв.

Нет, ну с их-то счастьем… река имелась. Внизу. А еще склон, снова же поросший уже знакомым кустарником, из которого то тут, то там поднимались сухие хлысты деревьев.

— Все, — Карраго рухнул на задницу. — Староват я стал…

И руку прижал к груди, замолчал, слушая сердце.

— Ну извините, я к реке обещался. И привел, — барон поглядел на упомянутую реку и поморщился. — Она же ж вот. Рядышком.

Рядышком.

Всего-то надо, что спуститься. Можно даже кувырком. Миха вот, пожалуй, смог бы. Да, шкуру бы подрало и крепко, но заживает на нем быстро.

— Не советую, — Миара опустилась на землю аккуратно. — Ледория. На редкость своеобразная зараза… обычно произрастает в местах, где имел место выброс тьмы. Её и поглощает.

А выглядит, как обыкновенный шиповник. Разве что сизые колючки великоваты. А листочки сморщенные да в налете.

— Раны оставляет глубокие. И нарушает тонкие энергетические связи. Так что… — она закрыла глаза и сделала вдох, успокаиваясь. — Для всех… даже для нежити… универсальное средство… пытались выращивать.

Миха молча протянул флягу с водой, которую магичка приняла.

Тень аккуратно устроил сына на моховой подстилке. Мальчишка, к слову, очнулся, правда, вряд ли ясно понимал, что происходит. Уж больно затуманенным был взгляд.

А еще он чудовищно похудел за прошедшие дни.

И Миара потянулась к пациенту.

— Сиди уже, — рявкнул Карраго. — Без тебя разберусь.

— Я…

Она руку убрала и горделиво выпрямилась, устремив взгляд куда-то на другой берег. Миха тоже поглядел, но толком ничего не увидел. Тоже лес зеленеет.

— Надо искать спуск, — предложил он.

— Надо сперва разобраться, где мы находимся и в какую вообще сторону двигаться, — Тень наблюдал за тем, как Карраго водит руками над его сыном.

И внимательно так.

Настороженно.

Определенно не доверяя до конца, но при этом очевидно отдавая себе отчет, что иных вариантов у него просто-напросто нет.

— Туда, — Джер без всяких сомнений указал на другой берег. — Нам туда. Ну… меня туда тянет. Во всяком случае.

И шею почесал.

Комары его искусали знатно, и рожа барона утратила всякую претензию на аристократизм.

— Такое вот чувство, что… в общем, надо.

Переспрашивать мальчишку не стали.

— Тогда стоит передохнуть. И да, на ночевку я бы предпочел устроиться у воды, — Карраго помахал руками. — Тем более, если на той стороне тоже заросли…

Миха поскребся.

И переглянулся с Тенью. Кто-то один должен остаться. Маги явно вымотаны, Миара вон, утративши остатки гордости, просто легла и свернулась клубочком, глаза даже прикрыла. Винченцо просто дышит, широко открыв рот, и кожа его сера то ли от пыли, то ли от усталости. Карраго кажется почти бодрым, но Миха нутром чует, что тот куда слабее, чем представлялось. Джер, конечно, с мечом, но он все-таки ребенок. И много ли сдюжит?

— Я пойду, — решился Миха. — Ты… огонь тут сообрази. Поесть может. Да и просто…

Не признаваться же, что Миха понятия не имеет, что там нужно делать. А вот проход вниз он как-нибудь отыщет.

Тропинку там.

Или еще чего.

Или протопчет на худой конец. Меч у него снова же имеется. Можно сперва мечом ветки порубить, а потом… в общем, вариантов множество. Главное, найти место, где берег не такой крутой.

— Туда иди, — Тень махнул рукой. — Хотя… хрен его знает.

Останавливать и отговаривать, убеждая, что сейчас все отдохнут и двинутся дружною толпой на поиски спуска, его не стали.

Жарко.

Все-таки очень жарко. И чувство такое, что жар этот изнутри жжет. Главное, что там, в замке, Миха так от жары не маялся. А тут тело словно плавится. И вода помогает слабо. Впрочем, воду Миха бережет, что-то подсказывает, что еще пригодится.

Берег вытянулся ровной струной. И это само по себе подозрительно донельзя. Не бывает настолько ровных берегов, чтобы прямо по линеечке вычерченный. И кустарник этот. Местами он поднимался, выбрасывая из обрыва изломанные плети, впиваясь шипами во влажную мокрую землю. Местами, наоборот, сползал почти до самой воды. Вот только берег продолжал оставаться крутым, отвесным.

И сколько идти?

Тысяча шагов? Две? Десять?

А есть ли смысл в другую сторону глянуть? Или все-таки надо еще углубиться? Главное, чтобы опять туман не случился, а то ведь уйти легко.

Вернуться же…

Шорох в кустах услышал Дикарь. Он же заставил Миху обернуться, впрочем, как-то лениво, словно заранее признав, что за шорохом этим опасности нет.

Миха принюхался.

И…

— Выходи, упырь, — сказал он почти ласково, правда, все одно подобрался. Кто этого, клыкастого, знает-то?

— Ирграм, — упырь выбрался бочком. Стал он словно бы еще ниже. И кожа посерела, правда, неровно как-то, пятнами. — Меня зовут Ирграм.

— Можешь называть меня Михой, — Миха не сводил с упыря взгляда.

— Приятно познакомиться…

Он и поклон изобразил.

А из соседнего куста выбралась его тварюга, которая вот уставилась на Миху без малейшей приязни. Более того виделась в красных глазах её готовность слегка расширить собственный рацион.

— Заблудились? — осведомился упырь пресветским тоном.

— Скорее пребываем в некоторой растерянности. Возникло вот желание…

Интересно, где он шлялся, когда остальные с мертвяками воевали? Хотя… не Михе вопросы задавать. Да и не ответят ему.

—…перебраться. А берега вот высокие. Какие-то однообразно высокие.

— Позволите? — упырь приблизился бочком к краю и высунул голову. — Прелюбопытно… в самом деле весьма любопытно.

И пальцем землю ковырнул.

Потом вообще в нее руку запустил. Когтистую. И когти были такими, что куда там обычной зверюге. Вытянул руку. Принюхался. К рукам. К земле, которую растер между пальцами.

Стряхнул.

— Что ж… полагаю, что внешний вид сего сооружения наводит на определенные мысли.

Кого?

— Природа, несомненно, велика и удивительна, но вот такой… как вы выразились, однообразный рельеф ей не свойственен. Да и кустарники… да… кустарники…

— Те, что опасны и для живых, и для не очень?

— Именно. К слову, веточка такого стоит три золотых.

То есть тут, внизу, потенциально состояние растет.

В теории.

— Именно ввиду специфичности свойств. Дестабилизирует она структуры, в которых есть хоть капля силы. А поскольку эта капля есть и в живом, и в неживом… — упырь развел руками.

— Понятно.

Понятно, что переться напролом — не самая удачная идея.

— На самом деле несколько подобных объектов описаны в литературе, — Ирграм отошел от края. — Как пример древней архитектуры… так называемые кольца Кросса. Или же кольца Древних.

Чтоб их…

Миха этих Древних уже ненавидеть начинает.

— Если вы соблаговолите вернуться к остальным и сообщить им эту удивительную новость…

Он явно издевался.

Или чувство юмора у человека такое?

—…то в свою очередь вам расскажут о них подробнее. Полагаю, что благородный Карраго знает куда больше моего. Он ведь жив?

— Жив, — не обрадовал Миха упыря. — Живее многих.

— Жаль. Очень жаль…

Рука Ирграма легла на хребет зверя.

— Но в любом случае, в одиночку этот ров преодолеть не выйдет.

— Так может вы… Заодно уж мнениями обменяетесь. Ценными. Консилиум устроим… это, мозговой штурм?

Ирграм засмеялся.

Смех у него был хриплым, повизгивающим.

На высоком берегу нашлось место для костра. Тень выкопал ямку в земле, выложил её чем-то и на самом дне развел огонь. Тот казался махоньким, но вода в темном котелке кипела. Да и пахло съестным так, что у Михи в животе заворчало.

— Там везде, как здесь, — сказал он на вопросительный взгляд. — А еще я вот его нашел. Утверждает, что этот ров Древние выкопали.

— Не выкопали, — уточнил Ирграм, уставившись на пламя. — Не выкопали, но построили. Это будет правильней с точки зрения терминологии.

— Кольца Кросса! — Карраго хлопнул себя по голове. — Ну конечно! Как я это сразу…

Он вскочил и весьма бодро для того, кто еще недавно лежал на траве, не подавая признаков жизни. Поднялся и Винченцо.

— Ненавижу Древних, — Миара не шелохнулась. — Кольца… что за кольца?

— Вопиющая необразованность! Вот, что бывает, когда человек, достигнув каких-то небольших успехов в своем деле, решает на том остановиться.

— Ненавижу Карраго…

— А еще застывает в старых обидах, что напрочь деструктивно.

Карраго зачерпнул горсть земли, которую понюхал, лизнул и растер в пальцах. Потом растопырив руку, поднял её над головой, позволяя земле просыпаться.

И снова понюхал.

Потрогал.

Протянул Винченцо.

И тот повторил действия, которые наверняка что-то да значили.

— Вид… совершенно иной облик… поэтому и не увидели сразу.

— Поясните? — поинтересовался Миха.

— Кольца Кросса — сооружение Древних, — Миара повернулась к ним спиной.

— Это я уже понял.

— Есть башни. Есть города… и в них хотя бы какой-никакой смысл имеется. А есть кольца. По сути — глубокие овраги, выложенные металлом. Тем же, из которых сделаны башни древних.

— Не тем. Сходным, но не тем. У него изменена структура. Он куда более плотен, нежели обычный их металл. И прочен. И гибок. Он не подвержен воздействию холода и жара…

— Где-то я что-то этакое уже слышал.

Металла Миха, сколько ни всматривался, не видел. Земля. Кусты. Деревья даже. Нет, конечно, можно было предположить, что где-то там, в глубинах, и металл имеется.

Но какого…

— Именно! — не понятно чему обрадовался Карраго. — Мне кажется, что этот материал имеет много общего с тем, из которого были сделаны книги или их подобие. Нет, я осознаю, что утверждать это с полной убежденностью нельзя, однако…

— Солнце за полдень перевалило, — Тень был далек от научных изысканий. Он сидел рядом с сыном и, приподняв того, пытался напоить. — Здесь и днем вот… туман. А ночью как? Решать надобно.

— О беспокоиться не стоит, — Карраго лег на живот и вытянул руки, то ли пытаясь дотянуться до чего-то, Михе не видимого, то ли прощупывая эту вот землю магическим способом. — Ни одна тварь не рискнет сюда приблизиться… так вот, впервые о кольцах заговорили еще лет триста тому, когда в горах Аркона случился оползень. Они там довольно часты, но этот был особенно серьезным да и сочетался с выбросами вулканической пыли, что в свою очередь позволяет говорить о возможном подземном извержении. Как бы то ни было, часть скального хребта раскололась и на месте раскола появились эти вот сооружения. Я там был.

— И как?

— Впечатляет. Представьте себе ров, глубиной в двадцать человеческих ростов…

Это метров тридцать пять? Если навскидку.

— И такой же ширины. С абсолютно гладкими стенками, с которых сошла скальная порода, при том не оставив и царапины.

Местная сходить не спешила.

Миха даже подошел поближе, чтобы уж точно.

— В поперечнике самое большое кольцо имеет несколько лиг. Внутри него находится второе, которое чуть приподнято относительно первого, ну а в нем — еще одно. В Арконе их семь. Одно время они стали весьма… популярны. Возникла теория, что с помощью этих колец Древние собирали силу, что разлита в воздухе, и её концентрировали. Стали проводить опыты… искать другие.

— Успешно, — Тень погладил сына по волосам.

— Конечно… всего известно о шести подобных… артефактах. Да. Два частично затоплены. Еще три погребены под обвалами. Их начали раскапывать, но после бросили, потому что оказалось, что никакую энергию кольца не собирают. Хотя да, несомненно, обладают рядом прелюбопытных свойств.

Карраго отряхнул руки.

— Нежить избегает колец. Причем даже создания, сотворенные искусственно, а потому подчиненные воле создателя, весьма неохотно приближаются к ним. Известны даже случаи, когда големы предпочитали разрушение выполнению приказа… так что уверяю вас, здесь вполне безопасно.

Хотелось бы верить, но…

Миха молча указал на Ирграма, который устроился под кустом, обняв своего зверя. Испуганным и уж тем более пребывающим в панике тот не выглядел.

— Да… это сбивает с толку, — вынужден был признать Карраго.

— Хуже, что пересечь их… — Винченцо повернулся к оврагу. — В общем… сложно это.

Глава 6

Глава 6

Винченцо

Вода шелестела.

Рядом.

Тонкая ниточка реки поблескивала там, внизу, казалась обманчиво близкой. Да и чем дальше, тем менее крутыми выглядели стенки оврага. И если подумать, то можно ведь попытаться.

Стоит попытаться.

Какие у них варианты-то? Винченцо снова повернулся к оврагу.

Кольца.

Красса.

Еще одна легенда, которой явно лучше бы легендой оставаться.

— О чем думаешь, дорогой братец? — Миара нашла в себе силы подняться и пересесть поближе к костерку, который развели прямо тут, над обрывом. И наемник позаботился, чтобы огонь этот было чем кормить. Рядом высилась куча валежника, а с другой стороны — обрубленные еловые лапы, из которых вполне можно соорудить постель.

И ночевать придется.

— О том, что нам туда не перебраться.

— Ты всегда был чрезмерно пессимистичен, — она подобрала грязноватый край плаща и, опустившись рядом, закуталась по самые уши. — Знобит. И спать все время тянет.

— Спи.

Все одно заняться нечем. Потому что…

Возвращаться?

Попытаться обойти? Овраг выглядит ровным, а стало быть, его диаметр велик. Сколько дней понадобится? То-то и оно. И не факт, что где-то там, по пути, найдется обвал.

Скорее нет.

Даже там, в горах, на местах разломов кольца сохраняли свою целостность.

— Кошмары.

— Кошмарные?

— Кошмарнее некуда… я вижу себя счастливой женой Карраго.

— И вправду жуть, — будь у Винченцо силы, он бы посочувствовал. Будь у него совесть, он бы занялся полезным делом. Того же валежника набрал или вон помог обустроиться на ночь.

Или еще чего-нибудь сделал.

Важного.

А он сидел, пялясь в пустоту.

Солнце, перевалив за середину, устремилось к земле. Тени стали длиннее. Изменились запахи. Потянуло прохладою, то ли от леса, то ли от реки.

— Стоит признать, что… — он прихлопнул на шее очередного комара. — Что спускаться надо… взять плащ. Лучше два. Закутаться… огонь… она устойчива к магии, но если сотворить огонь, то может и заняться.

— Стебли сухие, — отозвался Тень. — Но если вдруг полыхнет, то мало не покажется.

— Полыхать будет внизу, — Миара тоже повернулась в сторону оврага. — Здесь по кромке всюду лишь трава. Кстати, горит ледория неплохо… можно еще кое-что сделать… к магии она не чувствительна, но зажигательный порошок — это не магия.

— А алхимический огонь? — поинтересовался барон, до того сидевший тихо-тихо.

— Это тоже не совсем магия. Смесь разных элементов, которая образует весьма горючее соединение…

— И если этой смесью что-нибудь полить, оно загорится?

Винченцо прикрыл глаза:

— Где? — спросил он. — Где ты его нес?

— Ну… — мальчишка снял с пояса флягу. — Еще в сумках есть. Я подумал, что воду все возьмут, а тут… если отлить немножечко…

— Главное, чтобы не разлить, — Тень флягу взял и, открутив крышку, понюхал. — Вполне… хотя ты знаешь, что он иногда взрывается? Сам собой?

Мальчишка слегка побледнел.

— У него состав сложный, — пояснил Винченцо. — И не всегда те, кто готовят, точно следуют рецепту. В результате порой начинается дестабилизация структуры… впрочем, при длительном хранении она в принципе неизбежна.

Дикарь молча отвесил барону подзатыльник.

— Ай! Он же ж нужен! — тот потер макушку и насупился. — Я как лучше хотел…

— Что ты еще прихватил?

— Ну… ничего! Честно! Думал взять папин меч, но он тяжелый и неудобный. Но я же ж немного!

— Этого немного хватило бы, чтобы от всех нас осталась глубокая красивая ямка… — Тень завернул крышку. — С другой стороны в нынешней ситуации… где остальное?

В сумках мальчишки обнаружилось еще пара фляг.

Ржавый прут с загнутым концом. Клещи, судя по грозному виду, то ли из кузни, то ли из пыточной. Недогрызенный сухарь и надкушенное яблоко, завернутое в платок из тончайшей ткани. С золотым шитьем. Да, сморкаться в такой не с руки, а вот яблоки носить — самое оно. Ну, и дюжина иных, весьма любопытных вещей.

— Мда, — только и сказал Тень. А потом посмотрел на Миху.

И на магов.

— Удивляет не то, что мальчишка взял вот это, — Тень осторожно отложил фляги подальше от костра. — Удивляет скорее то, что только он и взял.

— Я как лучше хотел, — пробурчал Джер и потянулся за яблоком, которое платочком же отер, чтобы впиться в другой, ненадгрызенный бок.

— Пожалуй… в свое оправдание могу сказать, что я привык полагаться на собственную силу, — Карраго развел руками. — Алхимический же огонь — субстанция грубая. И ненадежная до крайности. Полагаю… вы тоже?

Винченцо вздохнул и признался:

— Пяток амулетов, кое-какие травы.

— Моя сумка? — уточнила Миара.

— Захватил.

— Вот… все же мы маги, не воины. А ваша голова, полагаю, была занята иным…

Хорошая отмазка.

А вот у Михи и такой не было. Он же ж вроде как наставник. Должен был проследить. Уследить. Уберечь. И наставить мудрым советом.

Мудрых советов в запасе не имелось. Одни подзатыльники.

— А молчал чего? — спросил он у Джера. — Когда мертвяки полезли.

— Да… забыл как-то.

Действительно. Что не понятного?

Миха покрутил клещи и отложил. Мало ли, вдруг да и они пригодятся.

— Что до огня, — Карраго вновь подошел к обрыву. — То как ни странно, все может получиться.

Сумерки подобрались с запада. И хотя бы без тумана. Винченцо, конечно, границу поставил, а Карраго укрепил её дюжиной весьма интересных узлов.

— Дублирование отдельных контуров позволяет достичь куда более высокой концентрации силы на участках между ними. И в целом повышает общий уровень напряженности, — пояснил он. — Вот, взгляни…

Миара тоже подошла поближе, хотя все одно сделала вид, что просто так стоит.

Устала сидеть.

И лежать.

А вот постоять, это можно. Если же получится послушать что-то там, то она тоже не против. Но настаивать не будет.

— Создание полного дубля приведет к возникновению точек чрезмерно насыщенных, вследствие чего самодестабилизирующихся…

Учителем он был хорошим.

И связки Винченцо запомнил. Надо будет потренировать.

— Все равно он хитрая задница, — пробормотала Миара позже. Правда, едва слышно и с набитым ртом — она пыталась пережевать полоску вяленого мяса. Но Карраго услышал.

— Сочту за комплимент…

Карраго мясо нарезал тонкими, с волос, полосками, которые отправлял в рот.

Меж тем костер прогорел, и на углях — дров бы нормальных, а то не угли, но пепел один — появился котелок. Карраго сам его наполнил водой.

— Если к стандартному рецепту восстанавливающего зелья…

— Оно тоже есть. В сумке, — Миара потянулась к этой сумке.

— Не сомневаюсь. И даже сварено толково. Но дело в том, что имеются кое-какие хитрости… так вот, если на этапе первичного нагрева добавить к смеси трав…

Указанная смесь полетела в котелок, над которым моментально вскинулось пламя, впрочем, сразу и осело.

—…три капли сока наперстянки и одну — белены…

Бутылочки появлялись и исчезали в сумке, не выглядевшей сколь бы то ни было внушительной.

— То мы все потравимся.

— Затем щепоть черной соли и вытяжку из спинного мозга пустынной змеи…

Вот Винченцо всегда предпочитал не знать составы тех зелий, которые приходится потреблять. Тогда и потреблять их как-то проще, что ли.

— Растертые раковины моллюсков…

Миара смотрела неотрывно, зачарованная представлением.

— Теперь снять с жара и позволить настояться.

— И что в итоге?

— То же зелье, но куда более эффективное. Правда, есть у него один недостаток, — Карраго прищурился. — Хватит мозгов понять, какой именно?

Миара чуть свела брови. И кивнула.

— Не хранится.

— Почему?

— Потому что иначе ты бы взял его зельем, а не устраивал тут… но если о причинах, то скорее всего сама реакция. Сочетание компонентов таково, что при длительном контакте они будут взаимоуничтожаться.

— Все таки у тебя в голове есть что-то, кроме дури…

Почти комплимент.

Тень покачал головой и буркнул в сторону:

— Маги.

Маги и есть. И звучит это ругательством, но…

— Пьется горячим. Настолько, насколько возможно.

Карраго сам разливал зелье.

И первым выпил стопку и скривился.

— Еще вкус… мерзейшее средство. Так, ему два глотка. Через четверть часа — три. Еще через четверть — допить остаток.

Он протянул кривобокий кубок Тени и кивнул на мальчишку.

Миара выпила залпом и зажала рот рукой.

А и вправду мерзость. Такая вот… редкостная мерзость, которая обволакивает рот изнутри то ли жиром, то ли кислотой. И язык прилипает. Зубы склеиваются. И каждый глоток вызывает у организма судороги.

— Кого стошнит, заставлю сожрать, — меланхолично ответил Карраго. — Не для того я тратился, чтобы тут некоторые… силы нам завтра понадобятся. А значит…

Надо терпеть.

Стиснуть зубы и просто терпеть.

— Вам не предлагаю… а вот вы, молодой человек, извольте.

Джер побледнел, поглядел на Миху, но тот кивнул.

— Надо, — Винченцо сумел разлепить зубы. И пусть голос его звучал надорванно, но говорить выходило. — Завтра будет тяжелый день… даже если кусты займутся, легче не станет. Нам силы понадобятся. Все. Без остатка.

Джер вздохнул.

И протянул руки. Кубок он держал осторожно. И пил… первый глоток сделал большим. Протолкнул отраву в горло и застыл с раззявленным ртом.

— Да нос ему зажмите и лейте, — посоветовал Карраго.

— Знаете, — Дикарь похлопал парня по спине. — Вы, конечно, за критику не сочтите, но с педагогикой у вас не ахти.

— Я… сам, — мальчишка вдохнул поглубже и допил. Стиснув зубы, он содрогнулся, лицо побелело, но то ли угроза Карраго подействовала, то ли врожденное упрямство.

Он закрыл глаза и несколько мгновений сидел вот так, с прямою спиной и стиснув руки.

Неприятно.

Зелье ощущалось внутри тугим комом огня, и казалось, что еще немного и оно просто-напросто расплавит желудок. Нельзя быть таким доверчивым…

— Вот смотрю на вас и диву даюсь, — покачал головой Карраго. — Нельзя же быть настолько доверчивыми.

— Ненавижу магов, — буркнул Джер.

— Вы тоже пили, — Дикарь понюхал остатки зелья.

— И что? Во-первых, я не просто маг, но весьма старый и опытный. А еще разбирающийся в зельях. Что мешало мне изготовить яд, но заранее принять противоядие? Или вот изготовить зелье, которое только для магов? Или…

— Здравый смысл? — Дикарь поглядел на обрыв. И на кубок. И снова на обрыв. Вздохнул. Выдрал клок мха и им отер стенки.

Разумно.

Нельзя тратить воду на мытье посуды. Как знать, выйдет ли еще спуститься.

— И в чем же здравость?

— В том, что вы не останетесь тут один. Места здесь какие-то… как бы это выразиться, не слишком дружелюбные. Кроме того, — он кивнул на Миару. — И она пила.

— Ну да… ну да… не важно. Отдыхайте.

И Карраго бросил на землю остатки плаща. Потом лег, свернувшись клубком, и сумку под голову подложил.

— Он… серьезно спать собирается? — Джер нахмурился.

— А что еще делать? Устраивать пожар посреди ночи — не лучшая идея, — Карраго глаза закрыл. — Потому как если вдруг что-то пойдет не так, ты даже не увидишь, куда бежать. Следовательно, и спуск откладывается. А значит что?

— Что?

— Что образовалось время, которое можно с успехом использовать для отдыха и восстановления сил… — он отвернулся. — В конце концов, я уже не молод, а эти двое до крайности истощены. Что до вас, молодой человек, то вам лишь кажется, что сил много. типичное заблуждение для вашего возраста. И потому советую…

— Он прав, — Тень бросил в огонь пару палочек. — Если есть время для отдыха, то нужно его использовать.

Джер явно не желал соглашаться. Но и спорить не стал.

Лег. Поерзал, пытаясь как-то устроиться на голой земле.

— А… этот круг… он… вдруг я его сотру?

— Тогда я весьма разочаруюсь в себе, — отозвался Карраго.

— Не сотрется, — Винченцо провел пальцем по линии. — Есть… такие заклятья, которые помогают стабилизировать изображение.

— А почему там бы стерся?

— Там он не стерся бы, там бы его проломили. Энергетическую составляющую. И да, живых граница пропустит. Но злоупотреблять не советую.

Джер молчал минуты две. Но спать ему определенно не хотелось. Вот ведь. еще недавно шел и падал, а теперь вон вертится ужом.

— А как же раненые?

— Какие?

— Вот он, — Джер указал на парня.

— Он как раз спит. Разумный юноша.

— А Ица?

— И она спит!

— Долго! Это нормально, что она спит так долго? И почему вы его просто не излечите? Вот… — он даже сел. — Это же ж…

— Начинаю вспоминать, почему все мои отпрыски до достижения тридцати лет живут на своих этажах…

— Потому что это не так просто. Нельзя сделать что-то из ничего. Сейчас сил нет ни у меня, ни у… кстати, как его зовут?

— Зови теперь Красавцем, — Тень сидел на корточках.

— Наемники отличаются невероятной суеверностью. Они полагают, что истинное имя человека дает магу власть над этим человеком.

Похоже, Карраго тоже не спалось.

— А не дает? — Дикарь держался у границы.

— Как сказать… сильный маг и без имени обойдется. А слабому, тому да, имя лишним не будет. Красавчик… длинновато, не сочтите за критику.

Тень тихо вздохнул.

— С другой стороны да… жить он определенно будет, теперь в этом сомнений нет. Однако вот рубцы останутся. Чувство юмора у наемников тоже своеобразное.

Винченцо тоже лег.

Жестковато.

И корень какой-то, выбившись из земли, упирается в ребра. И главное, не покидает ощущение полной ненормальности происходящего. Будто он, Винченцо, заблудился в чьем-то донельзя безумном сне.

Размышляя об этом он и уснул.

Быстро.

Словно разом отключился. Причем как-то сразу и ясно понял, что спит.

Туман.

Здесь, во сне, он серый и плотный настолько, что можно потрогать. Винченцо и потрогал. На ладонях осталось ощущение липкой грязи. Он их вытер.

А дальше что?

Зелье действует?

Место не изменилось. Почти. Лес отступил. Кустарники исчезли. Земля. Нет, она была, но подбиралась к краю оврага, даже нависала над ним бахромой переплетенных корней, но дальше, ниже земля сменялась металлом. Серебристым. Гладким до того, что смотреться можно.

Скользким наверняка.

Металлическая стена уходила вниз. А вот туман держался поверху.

Винченцо лег на живот и дотянулся ладонью до металла. Теплый. Как будто живой. В этом должен был бы быть смысл, но смысла не было.

Он убрал руки.

Осмотрелся.

Овраг тянулся широкой серебристой полосой. Та уходила куда-то за горизонт, растворяясь на линии его.

— Эй, — Винченцо обернулся. — Есть тут кто…

Потом подумал, что кричать в незнакомом месте — так себе идея. Вдруг и вправду кто-то есть. Кто-то такой, с кем встречаться не желательно.

Он потянулся к силе.

Силы не было.

Даже того робкого огонька, который теплился на дне источника и в самые худшие времена. Источника тоже не было.

Винченцо…

Стал обычным человеком? Он поднял руки.

Ничего не изменилось.

И пальцы шевелятся. Он ощущает прикосновение к коже. И неровность этой кожи тоже ощущает. Щетину, что пробивается наружу.

Хорошо? Плохо?

Он понятия не имеет, что чувствуют обычные люди. Но в данном случае очевидно, что ситуация может быть истолкована двояко.

В первом случае Винченцо имеет дело с игрой собственного разума, на котором сказались многочисленные потрясения — не могли они не сказаться. Во втором — он и вправду оказался в месте, которое отрезало его суть от силы. И главное, пусть данная теория не имела сколь бы то ни было внятных подтверждений, Винченцо она казалась ближе.

Допустим, все именно так.

Он оказался… где?

Рядом со свежесотворенным кругом. Судя по блеску металла, отсутствию земли и растений… к слову, металл уходил дальше, выгибаясь этаким горбом, на котором Винченцо и стоял. Он сделал несколько шагов от края. Да, металл соединялся с подложкой из металла же. Причем плотно, так, что место соединения Винченцо отыскал не сразу. Щель была тоньше волоса.

Но была.

А еще через десяток шагов на металле появился песок.

Сменился глиной.

И землей.

На ней даже чахлые деревца высились предвестником будущего леса.

Итак, если допустить, что он видит… скажем, прошлое? Далекое?

Весьма далекое.

Почему?

Другой вопрос.

Грань силы. Болезнь, которая не болезнь, а дорога духов. Винченцо же случалось… если так, то надо идти. Назад? Вперед? Осталось разобраться, где тут назад, а где тут вперед…

— Эй, — он все-таки крикнул снова, пусть это было нелогично. — Духи, покажитесь!

Тишина.

Эха и того нет.

Он повернулся и направился к кольцам. Если идти вдоль… то он будет просто идти вдоль. Картинка почти не меняется. Овраг. Отвесная стена. Гладкий металл. И звук собственных шагов отдается в ушах. А еще жарко. Солнце вскарабкалось на небосвод, только какое-то низкое и красное. Да и само небо темное, серое даже, будто там, между солнцем и землей, повисло облако пыли.

Или…

Пот сочится по шее. По спине. Пот пропитал одежду. И собственное дыхание теперь с присвистом. Губы склеило от сухости. Язык распух. Еще немного и Винченцо подавится этим языком.

Но он идет.

Ему надо. Туда. Вперед. Зачем? Понятия не имеет… но надо. Очень. И он идет, идет… пока путь не перерезает вереница столбов. Они начинаются где-то там, над чахлым леском, из которого выступают белесыми костями. И стоят, если Винченцо хоть что-то понимает, на равном расстоянии друг от друга. Дальние почти не различимы. Но важно не это. Важно, что столпы уходят в металл.

И тот, что на берегу.

И тот, что в обрыве. И там, на дне обрыва. С близкого расстояния столпы кажутся вовсе странными. Тонкие, с запястье величиной, они пронзают металл Древних, словно гигантские спицы. Но чем выше, тем толще становятся.

Винченцо прикрыл глаза, потому как солнце, несмотря на пыль, слепило. И да, если ему не мерещилось, то где-то над головой столпы связывались друг с другом тончайшими нитями, образуя престранное сооружение. Словно кто-то планировал строить веревочный мост и даже проложил тросы, но после вдруг взял и бросил.

Это определенно что-то да значило.

Например, шанс.

Если, конечно, мост уцелел.

Если Винченцо сумеет вернуться.

И если ему не примерещилось, что тоже было вполне реально. Но… он потянулся к силе и поморщился. Там, в мире настоящем, он бы просто поставил метку, пусть даже ушло бы на нее куда больше сил, чем обычно. Здесь же ему что делать?

Как пометить?

И вообще…

Хотя… он развернулся и зашагал по собственным следам. Точнее там, где эти следы были.

— Раз, два, три… — он считал вслух. Это помогало сосредоточиться, хотя жажда лишь усиливалась. — Десять… двадцать…

И сбиться сложнее.

По шагам тоже можно определить расстояние. А там…

— Двести сорок три…

Главное, чтобы получилось вернуться. А там уже Винченцо решит, примерещилось ему или нет. Да и какая разница, где палить сухой кустарник, там, где они встали лагерем, или сотней шагов восточнее?

Ладно, не сотней.

Три тысячи триста тридцать три.

Красивое число.

Винченцо осмотрелся, поморщившись, он не был уверен, что очнулся именно здесь, но… дальше как?

Он опустился на металл, который почти не нагрелся на солнце, что тоже было не совсем нормально. И лег. И сцепил руки на груди. Закрыл глаза. В том мире он заснул, чтобы проснуться в этом? Следовательно, стоит попробовать тот же способ.

Если повезет, получится.

Если.

Повезет.

Глава 7

Глава 7

Верховный

Шаг.

И еще шаг.

И руку поднять выше. Она почти не ощущается, но хотя бы не тяжела, особенно, если поддерживать под локоть. Идти…

По узкому коридору.

Стены неровные, грубо отесаны и лишены украшений. Ни барельефов, ни росписей, лишь этот серый во тьме кажущийся грязным, камень. От него и пахнет-то сыростью, плесенью. Воздух внутри пирамиды тяжелый и спертый, такой, что каждый вдох дается с боем. И разум нашептывает, что стоит вернуться, что все это путешествие напрочь лишено смысла.

Что Верховный хочет найти там, внутри?

Очередную тайну?

А не довольно ли с него? У него и так тайн больше, и все какие-то бесполезные, вроде того хранилища Древних? Да и вовсе… сколько ему осталось? Он давно уже живет в долг, так стоит ли теперь… пусть кто-то другой, помоложе, возьмет на себя заботы о мире? О людях? Империи?

Верховный тяжко вздохнул и отправился дальше. Благо, коридор был прямым, что древко стрелы. Закончился он лестницей, чьи ступени уходили во тьму. И здесь уже пахло чем-то иным, не только затхлостью.

Благовония?

Цветочные масла?

Нет, что-то куда более знакомое… кровь.

Она, засохшая, старая, лежала на ступенях. Она въелась в камень, сроднилась с ним, ставши неотделимой, но запах, запах сохранился.

Верховный потрогал пятно и поднес пальцы к глазам. Со вздохом разогнулся и, опираясь ноющей рукой на стену, поднялся на первую ступень. Высокие. В его пирамиде пониже будут. Да и много тут… ничего.

Справится.

Не так уж он стар и немощен.

Он шел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. И с каждой минутой крепло внутри раздражение. Вот ради чего все?

Лестница вывела в другой коридор.

И здесь уже слабо, тускло, но горел факел. Кем был оставлен? Мекатлом? Императрицей? Не важно. Главное, что огня хватило, чтобы осветить вереницу золотых масок. Они начинались сразу от входа, и Верховный узнал ту, что была ближе.

Император.

Маска была из числа храмовых. Их каждый год выплавляли по дюжине. Эту Верховный даже помнил, держал в руках, тогда аккурат нашептали, что золото для масок разбавляют медью.

Он не удержался, коснулся поверхности.

Разбавляли.

И давно. Настолько, что утратили всякую осторожность. Жадность… у людей множество пороков, но жадность, пожалуй, опаснее прочих. И маску эту Верховный собирался отдать на переплавку, но вот беда, Император требовал новую, а времени, чтобы сотворить… теперь же она, несовершенная, осталась в вечности. В том числе упреком Верховному.

Многие тогда отправились на вершину пирамиды.

В том числе и смотритель Казны. Он, кажется, был из рода… Верховный забыл, какого. Главное, определенно род оказался недоволен. И врагов у Верховного прибавилась.

А вот еще одна маска.

Отец Императора.

И его дед… Верховный застал его правление. Прадед… вереница масок тянулась, и каждая походила на другую. В какой-то момент начало казаться, что все эти маски — суть одно лицо. Жутковато. А главное, Верховный пропустил момент, когда золото начало оживать.

Сперва мелькнула и погасла искра на гладкой поверхности одной маски. Ожила в другой.

Засветилась третья, тускло, неровно, пятнами.

А вот в четвертой свет окреп, пусть все одно был неравномерным. Пятая… еще немного и откроет глаза. Разомкнет слипшиеся губы, задав вопрос, на который у Верховного нет ответа.

Что он делает здесь?

Впрочем нет, маски не стали говорить. Зато потянуло свежим воздухом. И кровью… тоже свежей.

Три ступени.

Приоткрытая дверь, которой Верховный коснулся осторожно. Площадка три на три шага. И бездна внизу. Марево огня на небесах почти погасло, лишь редкие всполохи тревожили тьму.

— Красиво, — девочка сидела на самом краю, свесив ноги в бездну. А за спиной её темной грудой виднелось тело. — Хорошо, что ты пришел.

— Не уверен, что мне сюда можно, — Верховный оторвал руку от двери. Отпускать её было боязно, хотя он и понимал, сколь нелепый это страх.

— Теперь, наверное, да… или нет. Я не знаю.

Она смотрела на небо.

— Их так много…

— Звезд?

А вот кровью пахло резко. Верховный посмотрел на тело… нет, подходить к нему не стоит. Мекатл или мертв, или почти. В любом случае, он не так и важен.

— Да… я не помню, где я жила раньше, но знаю, что не видела столько звезд. Никогда, — она обернулась и лицо её было бледно. — А ты?

— Видел. Я каждую ночь поднимаюсь… поднимался…

И теперь придется снова, потому как Мекатл мертв. А кому еще поручить столь нужное, но при том грязное дело? То-то и оно, что некому.

Совершенно некому.

— Я не хотела, — девочка протянула руку. — Не хотела его убивать. Он сам виноват.

— Конечно.

Верховный коснулся тонких пальцев. Хрупкие какие. И ноготки полупрозрачные, и рука сама во тьме кажется белой, а что под ноготками темная кайма грязи пролегла, так ведь ребенок.

Пусть и божественный.

Дети вечно ищут что-то. Грязь в том числе.

— Ты не боишься меня? — в её глазах и звезды, и марево, и вопрос.

— Боюсь, — признался Верховный, опускаясь на камень. Получилось тяжеловато. Заныла спина и суставы тоже. Как бы потом подняться.

— Почему? Я ведь никогда не делала тебе плохого. Другим делала. Но тем, которые сами хотели сделать мне плохо.

— Это сложно объяснить…

Смотрят выжидающе. Ну да, не ответ.

— Ты — дитя. Я смотрю и вижу дитя. Чудесное. Красивое. Такое, которому радовалась бы любая мать и любой отец…

— Я и её не помню. Маму.

— Ксочитл тебя любит.

— Да… она… как мама, — и брови хмурятся. — Но говорить нельзя. Если сказать, то её убьют. Это правда?

— Попытаются, — кивнул Верховный. — Дело в том, что ты не только дитя, но и воплощение власти. Высочайшей. И тот, кто влияет на тебя, тоже получает часть этой власти. А кто может повлиять на дитя сильнее, чем та, что подарила жизнь? Или та, кого он почитает наравне?

— Я поняла, — девочка была серьезна. — Спасибо.

— Не за что. А вот в остальном… тебе доступно то, что не доступно ни мне, ни кому бы то ни было из взрослых. Ты можешь забрать жизнь. А можешь вернуть её. Это сродни тому, что делали боги. Но боги давно ушли. И люди привыкли к тому, что боги далеко. Более того, людям не нужно, чтобы боги возвращались.

— Как тот, который из золота?

— Да. Боги ведь могущественны. Настолько, что ни один смертный, будь он воин или даже маг, не сравнится с ними в силе. А стало быть, мы все тут станем не жрецами, воинами или владетелями земель, к слову которых прислушиваются те, что стоят ниже. Мы все станем игрушками в руках богов. А кому это нравится?

Она чуть задумалась.

— Каждый, кто оказывается рядом с тобой, он знает о твоей силе. И боится.

— Силы?

— И силы. И того, что дана она ребенку. Вдруг да ты обидишься и отнимешь жизнь? Или из прихоти? Каприза?

— А другие так не делают?

— Делают, конечно… как-то великий Император, живший задолго до твоего рождения, решил, что его оскорбляет вид увечных людей.

— И что он сделал?

— Велел их казнить.

— И казнили?

— Несомненно. Слово Императора — закон.

Впрочем, прожил он недолго, слег почти сразу после зимнего празднества, холодной воды напившись. Случается…

— И его тоже боялись?

— Да.

Как любого безумца. А дети ведь где-то совсем рядом… но эта девочка сидит на краю, мотая ногами в пустоте. И где-то там, внизу, видна россыпь огней. Во внутреннем дворе все еще царит суета. И надобно возвращаться. Сделать какое-то заявление, объявление, объяснение. Что-то, что гонцы развезут по храмам Благословенного города, а там и дальше. Слово, что будет сказано и успокоит людей.

Или нет.

Вряд ли Верховный способен найти такое слово, которое их успокоит.

— Звезды красивые. И небо, когда горело… я вспомнила огонь.

— Огонь?

— Да. Там, где я жила… я почти ничего не помню.

И маг уверяет, что это нормально, что утраченная память — суть следствие обряда. А может даже её специально убрали?

— Это тебя беспокоит?

— Нет. Пожалуй, нет… ты не разговариваешь со мной, как с ребенком. Некоторые… особенно один старается. Он привез мне кукол. И еще подарил девочек. Пятерых. Они глупые, — Императрица наморщила носик. — Хотят со мной играть. И кукол делят, делят… я сказала Ксочитл, чтобы не приводила их больше.

— Он хотел сделать тебе приятное.

— Да, я понимаю. Но… я ведь действительно… это странно. Иногда мне хочется играть. И куклы красивые. Ксочитл шьет им одежду. И мы смеемся. Она рассказывает сказки, и я слушаю. Мне нравятся её истории. А потом все это становится вдруг таким бессмысленным. Пустым.

Девочка обняла себя.

— И я вижу, что все… что неправильно. Что этот человек ищет способ повлиять на меня. Что ему нужна не моя радость, а взамен на куклы и девочек он хочет земель. Или золота. Или чтобы его кем-то назначили. Или не его.

— Это взрослая жизнь. Он просто привык так… твоему отцу дарили охотничьих соколов или вот собак. Лошадей. Наложниц.

— А взамен хотели того же?

— Земель. Чинов. Власти.

— Мир скоро погибнет.

— Верно. Но вряд ли это кого-то остановит… так ты вспомнила огонь?

Ведь не удалось найти ни семьи, где росло дитя, ни тех, кто помог появиться ему на свет. Впрочем, Верховный подозревал, что случилось это где-то под землей. Там, где стоял древний город. И надежно хранил свои тайны.

Поэтому и звезд она не видела.

— Он горел… ярко. И я любила на него смотреть. На свечках — другое. Их нужно было беречь, и потому огонь был слабым-слабым. Я его подкармливала щепками. Когда никто не видел. Но иногда меня брали туда, где горел камин. И огонь тогда был очень ярким. Сидеть рядом было тепло. Тогда я согревалась.

— Скажи… — Верховный поглядел на небо, начавшее светлеть. — Тот город, под землей, тебе он не показался знакомым?

— Не знаю, — она покачала головой. — По запаху разве что… там такой воздух. Не такой. Не как здесь. Дышать тяжело.

— Это есть.

— И дома тоже… но меня не выпускали. Из дома. И поэтому города я не видела. Да, — она сказала это чуть уверенней. — Дом… очень большой дом. Много людей.

Она чуть прикрыла глаза и качнулась. Верховный поспешил обнять её.

Дитя.

Все-таки дитя. Хотя бы сейчас.

— Я… жила… где-то там… рабы были. Рабы нечистые. С ними нельзя говорить. А еще они глупые и всего боятся. Иногда… однажды на меня такой напал.

Она вскинулась.

— Я помню!

— Умничка, — Верховный подвинул её чуть ближе. И обнял уже двумя руками. — Но тебе не обязательно вспоминать дурное.

— Гулять нельзя. Выходить нельзя. Но я вышла. Во двор. Скучно… было очень скучно. И темно. Свеча почти погасла, а во дворе — фонарь. Я просто вышла. А он… он вдруг высунулся и помахал. Старик. Улыбался. И показал свечу. И спросил, хочу ли я увидеть звезды. Он знает тайный ход. Наверх. Туда, где небо. И звезды. Настоящие. Они как огонь, только много-много лучше.

Она бормотала, и Верховный напряженно вслушивался в каждое слово.

— Я поверила. Я была глупой. Поверила рабу. А он повел… сказал, что мы быстро, что никто не заметит. Я ведь была хорошей девочкой и рабов не обижала. Я и вправду их не обижала!

— Конечно.

— А мы зашли… зашли за… ход. Был. Тайный. Узкий. И он меня за горло схватил. И еще вцепился. Зубами.

Она закрыла ладонью шею.

— Что он… почему он так?

— Сошел с ума. С людьми такое бывает.

С теми, кто живет во тьме и долго не видит солнечного света.

— А дальше не помню… то есть, наверное, нас кто-то нашел. Или его? Или он умер? Я уже дома… меня даже не ругали. Но лечили. И свечей стало больше. Я боялась спать в темноте. Боялась. И мне разрешили свечи.

Значит, девочка была из числа тех, кто мог позволить себе такую роскошь, как свечи.

И рабы.

— Все уже в прошлом, — Верховный держал её крепко, такую по-человечески хрупкую. — Сейчас… свечи горят?

— Лучше. В моих покоях есть окна! если их открыть, то видны звезды. И небо. И… солнце тоже!

— Вот и хорошо, — он погладил девочку по голове. — К тому же Ксочитл не позволит тебя обидеть. Никому.

— Знаю. И ты.

— И я… наверное. Я уже стар. И слаб. Вряд ли способен на что-то.

— Брат Ксочитл сказал то же самое. Тот, кого ты назвал своим… тем, кто будет после тебя.

Верховный вздохнул.

Мекатл не был готов, но Владыка Копий прав: преемник был нужен. Хотя бы формально, чтобы прекратить или ослабить эту подковерную возню.

— Брат Ксочитл сказал, что с ним будет легче. Ты упрямый. И несговорчивый. И делаешь так, как полагаешь нужный. А ему, кто после тебя, потребуется помощь. И он будет слушаться тех, кто поможет.

— Я не знал. Ты поэтому его убила?

— Нет, — девочка тихонько вздохнула. — Я не хотела… он… он просто вдруг… лицо стало таким. Страшным. И он потянулся ко мне. Как тот раб… я, наверное, поэтому и вспомнила, что… он вцепился мне в шею. И укусить хотел. Укусил даже.

Она вытянула шею и ткнула пальцем в след.

— Видишь?

— Вижу, — Верховный погладил отпечаток. След и вправду был. — Странно. Он казался мне разумным человеком.

Хотя… он ведь убил жреца, там, под землей. И наверняка скрывал немало тайн.

— Ты держала в руках его сердце, — эта мысль появилась внезапно. — Как тогда?

— Не знаю. Тут… тут другое все. Чувствуешь?

— Нет.

Девочка ненадолго замолчала.

— Тут… — она заговорила не сразу. — Сила… когда тот… отец… кто назвал себя моим отцом. Он принес меня впервые. Я болела. Понимаешь?

— Конечно.

— Вот. Он принес и положил на камень.

— На тот? — Верховный развернулся и указал на грубую плиту, что служила алтарем.

— Да. И он сказал, что предки меня примут. А потом резал руки. И кровь лил. И стало так… хорошо-хорошо. Я слышала их. Тех. Что в коридоре висят. Они говорили. Много так, путано. У меня от них заболела голова.

Девочка поморщилась.

— От болтунов всегда так, — согласился Верховный.

— И я вот думаю. Но потом стало жарко. Я даже думала, что сгорю. Но меня отпустили… вот.

— Что они тебе сказали?

— Не помню.

Ложь. Маленькая, но царапает, как камешек в мягких туфлях. Но Верховный молчит.

— Но теперь иногда они меня зовут.

— И сегодня?

— Нет. Сегодня позвал он. Тот. Как его звали?

— Мекатл.

— Он пришел. Вечером. Сказал, что надо… надо подняться.

— И ты послушала?

— Да.

Все-таки ребенок. Доверчивый. И куда охрана смотрела?

— Не ходи больше одна, ладно? — Верховный провел ладонью по волосам. — Это опасно. А если бы он тебя убил?

— Ксочитл говорит, что нас все равно убьют. Когда придет та, другая…

— Ты её видишь?

— Да. Иногда. Ксочитл говорит, что не нужно рассказывать. Что… она — там. А мы здесь. И боги сами рассудят. Это… мне кажется, это не очень хорошо.

Дитя сомневается в матери?

И её сомнения можно использовать. Даже нужно, ибо влияние этой женщины растет, что опасно для самой Ксочитл в том числе. Но…

— Боги и вправду рассудят, — Верховный произнес это мягко. — И каждому воздадут по делам его.

— А ты говорил, что они далеко.

— Совесть близко, — усмехнулся Верховный. — На деле что мы можем сделать, чтобы помочь ей?

— Не знаю.

— И я не знаю, — он развел руками. — Разве что не позволить Империи рассыпаться, ибо грядут смутные времена. А это всегда… сложно. Ты можешь попытаться поговорить с ней.

— Я пробовала. Она меня не слышит. А теперь и вовсе… она пропала.

Девочка поерзала.

— Я её чувствовала. Всегда. Не прямо, но что она есть. Там. А тут вдруг раз и нет. Это… неприятно. Зато они снова шептаться стали. Сильно.

— Маски?

— Да. Первые. Старые. Старые могут, — она оглянулась. — Говорят, что нужно отыскать сердце.

— Какое?

— Бога. И тогда он восстанет. И все будет хорошо. Только… — Императрица посмотрела снизу вверх и тихо-тихо добавила. — Я им почему-то не верю.

Глава 8

Глава 8

Миха

На рассвете закричал мальчишка, тот, которого нарекли Красавцем. До того он лежал тихо и, кажется, спал. А может, находился в забытьи, что тоже вероятно. Сам Миха придремал. Как сам… Дикарь продолжал прислушиваться ко всему, что происходило вокруг. И это было донельзя разумно. Круг кругом, маги магами, но само место доверия не внушало.

Вот и слушал.

И кажется, не только он.

Во всяком случае, когда предрассветную тишину разорвал дикий вопль, первым к мальчишке кинулся Тень. Он упал сверху, прижимая дергающееся тело к земле. Крик вдруг оборвался. И парень захрипел.

— Что с ним? — впервые, пожалуй, Миха видел наемника растерянным. — Что с ним…

Миха понятия не имел.

Эпилепсия?

Похоже на то, но… из Михи медик-диагност, как из… сравнения в голову не шли. Да и синюшные вывернутые губы не вписывались в общую картину. И пальцы загнутые, которыми мальчишка скреб землю. и глаза раскрытые, выпяченные так, что еще немного и, казалось, выскочат из глазниц. Причем глаза вращались…

— Держи крепче! — Карраго сдавил голову, но стоило ему прикоснуться, и мальчишка захрипел, засучил ногами, пытаясь вырваться из захвата. — Да помоги ему!

Он почти умудрился скинуть Тень, который вцепился в парня, всем своим весом пытаясь вдавить того в землю.

Миха навалился на ноги.

— Миара!

— Тут я, — она не слишком спешила. — Ишь ты как его… что это?

— Понятия не имею! — отозвался Карраго.

Отличный ответ. Вдохновляющий.

— Я могу соврать, но зачем, — он пожал плечами. — Как по мне что-то нехорошее.

А то бы Миха не догадался.

— Да держи…

Парень извернулся и, высвободив руку, рванулся, вцепился в горло наемнику. И губы его исказила улыбка.

— Т-т-сы… — вырвалось из горла.

— Говорил же, держите крепче, — Карраго раздраженно хлопнул мальчишку по лбу и тот вдруг побелел и затих. Пальцы разжались и он просто упал. — А лучше свяжите. И покрепче.

— Что… с ним, — Тень потер горло. Голос был сипловат, да и красные пятна на коже выделялись ярко.

— Вы его парализовали! — Миара склонилась над телом и оттянула парню веко. Поводила пальцем. — Удивительно… так быстро.

— Поживешь с мое, научишься обращаться с неадекватными пациентами.

— Что значит, парализовал?

— А то и значит, — проворчал Карраго раздраженно. — Временно блокировал двигательные функции… да и в целом способность управлять мускулатурой.

Вдруг запахло дерьмом.

— Всякой… главное здесь — не затронуть сердце. Да и ряд иных мышц, иначе может случиться что-то серьезнее опорожнения кишечника.

Миха парня отпустил.

И огляделся.

Тишина.

Ни тумана, ни мертвецов, лес справа, лес слева. И овраг никуда не девался. Из него торчат хлысты колючего кустарника, покачивают ветвями на невидимом ветру. Небо бледное.

Холодок.

Костер почти погас, и чувствуется, что осень, если не наступила, то вот-вот уже. И дрожь пробирает до костей. Холодно… нет, стоп. Минуту назад он не ощущал холода. Во всяком случае такого, чтобы зубы стучать начали.

Это ненормально.

А значит, опасно. Все, что не нормально в этом гребаном мире априори опасно.

Миха подпрыгнул и потер руки. Огляделся.

Миара с Карраго склонились над лежащим парнем, причем Карраго что-то говорил, тыча пальцем в неподвижное тело, а Миара слушала. Может, без почтения, но явно внимательно.

Тень стоял с другой стороны, напряженный и явно готовый напасть, даже если это будет последним, что он сделает в жизни.

Но убить мальчишку он не позволит.

Винченцо…

Спал.

Спал?

Да быть того не может! Парень вопил так, что весь лес слышал. А этот лежит себе, улыбается счастливо, едва ли не пузыри пускает.

— Эй, — Миха опустился рядом с магом. — Просыпайся, мать твою.

Тишина.

И пощечина не возымела эффекта. И то, что Миха мага приподнял и потряс. Стоило опустить, и тело наклонилось, осторожно укладываясь на камнях.

Что за…

А вот и Джер. Тоже лежит. И тоже улыбается…

— Эй! — Миха попытался поднять его. Тяжелый. И длинный. Тощий, как большинство подростков, но еще и жилистый. Меч во сне сжимает, но и только. Но дышит. — Они тут тоже… что с ними?

— Полагаю, — Карраго подошел и коснулся шеи. — Мы имеем дело с…

— Чем-то непонятным? — не удержался Миха.

— Именно, — Карраго проигнорировал укол. — И это нечто непонятное, как вы изволили выразиться, явно воздействует на глубинные процессы, протекающие в мозгу.

— Они спят, — сказала Миара, приложив пальцы к шее брата. — Глубоко спят.

— А…

— И он тоже теперь спит, — Карраго тоже перешел к магу, чтобы повторить действия Миары. — Это и к лучшему.

— К лучшему?

Чтоб вас всех.

— Мы застряли не понятно где. В любой момент может опять появиться туман или… громыхнуть. Мертвецы. Чудовища. Что еще? Главное, что чем дольше мы тут торчим, тем…

— Выше вероятность, — кивнул Карраго.

— И вы так спокойно говорите…

— Могу поорать. И даже попаниковать немного, если вам станет легче, — а вот теперь язвил уже он. — Но смысла в этом немного.

— А в чем он есть?

— Во-первых, сон — это куда лучше смерти… хотя да, три трупа не замедлили бы нашего движения. Однако что-то мне подсказывает, что именно вы, многоуважаемый чужак, им бы не обрадовались.

— Я брата тоже люблю… этого, — Миара опустилась на землю и скрестила ноги. — Хотя он порой зануда и засранец.

— Во-вторых, я ощущаю некоторую активность их мозга, следовательно, он работает, что тоже хорошо. Лучше, чем если бы не работал.

Да уж. Непробиваемый оптимизм.

— Кроме того, есть одно средство… способное пробудить от долгого сна. Но требуется подготовка. И да, пока они спят, они восстанавливают силы. Это в-третьих.

А как проснутся, так сразу и за подвиги.

— На самом деле мне куда интересней другое.

— Что именно?

— Почему они? — Карраго потянулся к сумке и принялся вытаскивать из нее какие-то свертки и сверточки. Он раскладывал их на земле, время от времени меняя местами. — Допустим, я бы решил, что дело в возрасте. Взять ваших… воспитанников. Оба молоды. А разум детей куда более гибкий, чем у взрослых. С одной стороны это, несомненно, преимущество, ибо ребенок приспособится к почти любым условиям существования. С другой — недостаток. Повлиять на него куда проще, чем на взрослого. Наша закостенелость нас спасает.

Вот чего Михе не хватало в этот рассветный час, так это душевной лекции в исполнении старого занудного мага.

— А он? — Миха указал на Винченцо, который продолжил лежать. И улыбаться.

— Именно. Ульграх давно не ребенок, хотя, признаюсь, сохранил некоторую наивность восприятия. Однако опять же, он истощен.

— Я тоже.

— Нет, дорогая моя, — Карраго, наконец, выбрал первый мешочек и, ткнув в котелок, велел: — Подай, будь добра.

Миара спорить не стала.

— Ты пережила срыв. Это весьма опасное для мага состояние, когда и разум, и тело вплотную подходят к грани. А наше тело, сколь бы странно это не звучало, обладает собственным разумом… точнее не совсем разумом. Главное, оно не хочет умирать. И защищает себя. И своего не сильно умного хозяина, выставляя некоторые временные ограничения. Именно поэтому твоя сила тебе сейчас недоступна.

Миара проворчала что-то невразумительное.

— И будет недоступна еще дней пять или десять. До тех пор, пока организм не сочтет, что используя её, ты не угробишься. Полагаю, есть некая защита и для разума. В момент срыва маг почти беспомощен, а вот после… — в котелок Карраго плеснул воды. В воду же добавил пару капель из темной бутыли. Резко, невыносимо запахло анисом.

Миха даже чихнул.

И чуть отодвинулся.

—…давно отмечено, что после срыва маг впадает в специфическое состояние…

— Пограничье?

— Именно, девонька моя. В нем даже думать сложно, поэтому ты и не сообразила.

Миара насупилась.

Но молча подала сверток, причем до того, как Карраго попросил.

— Вот, постепенно работа разума налаживается…

— А я? — уточнил Миха. — Или вот он…

— Вы оба — измененные. А одно из первых изменений, с которых, собственно, во многом процесс и начинается, это своего рода защита… разума. Она не слишком совершенна, но вспомни, ты ведь больше не считаешь меня другом?

Карраго осклабился.

А Миха вздохнул. Вот ведь… нет, поделиться чем-нибудь этаким не тянет, да и парнем славным он не кажется, но и раздражения не вызывает.

В котел полетели какие-то лепестки.

Листочки.

— Изменение — процесс долгий и дорогой. Как правило работать начинают с объектами, которые предназначены служить кому-то. А если так, то зачем этому кому-то тот же наемник или телохранитель с открытым разумом?

Звучало донельзя логично.

— Три капли настойки болиголова…

— В исходном рецепте его нет!

— Несомненно. Но поверь, он тут нужен, как и вытяжка из мозга пустынной ящерицы.

— Она же…

Маги перешли на шепот, что-то обсуждая, несомненно важное. Причем Карраго даже слушал, кивал и лишь потом возражал. Но тихо. Нет, расслышать можно было бы.

Застряли.

В этом вся правда.

Бросить? Миха не позволит. Мальчишку. И девочку, которая вон даже клубочком свернулась, прижалась к Джеру. Мага тоже… пусть не друг, но это свинство, бросать беспомощных людей.

— Что вы собираетесь делать? — Миха понял, что вот он лично понятия не имеет, что делать.

Был бы кто-то… овеществленный, вроде вчерашних мертвецов, тогда понятно. Убил, одолел или еще чего, и ты молодец. А тут как?

Лежат.

Спят.

Сказка, мать его…

— Для начало попробую сварить одно зелье… его используют, чтобы пробудить от наведенного сна.

— А…

— А его в свою очередь используют, к примеру, на раненых. Во сне многие раны заживают быстрее. Да и менее мучительно. Впрочем… вариантов множество, но зелье хорошее.

— А если не получится?

— Что ж… — Карраго разом посерьезнел. — Тогда признаем, что столкнулись с неразрешимой проблемой. Впрочем… будет еще один вариант.

И как-то так на Миару поглядел, что та с лица спала.

— Нет, — она покачала головой. — Я скорее их добью, чем…

— Тогда будем надеяться, что зелье выйдет. Нам нужен огонь.

Костер горел на краю обрыва. Зелье кипело, источая на редкость отвратительные ароматы. Миара иногда помешивала его тонкой палочкой, которую вытаскивала, и тогда за нею тянулись темные густые нити. Она же подносила палочку к носу и принюхивалась.

Миха маялся чувством собственной бесполезности.

Он занял место на краю, чтобы видеть и магов, и спящих детей, и заодно уж лес, который манил близостью и понятностью. Но в лес ушел Тень, сказав, что надо осмотреться. А бросать их тут одних — не дело.

Вот Миха и сидел.

Маялся.

Ждал чего-то.

И заодно прислушивался. Не он, Дикарь, который очнулся-таки и был явно недоволен происходящим. Точнее даже тем, что ничего-то толком не происходило. Он слушал лес, отмечая, что лес этот мертв.

Ни птиц.

Ни зверья мелкого.

Разве что нежить, которую Дикарь тоже чуял, но как-то не воспринимал, что ли.

— Почти уже, — сказала Миара, опуская палку. — Кровь нужна.

— Вот ты и дай, — Карраго устроился на земле. Стянул камзол свой, рубашку и лежал, подставив тощее какое-то бледное тело солнцу. Он и руки за голову закинул, и в целом вид имел весьма расслабленный.

— Отчего же я?

— Это твой брат в конце концов…

— Остальные мне не братья… — Миара прищурилась и появилось чувство, что она едва сдерживается, чтобы не ткнуть в Карраго этой вот палкой. — Между прочим, чем сильнее кровь, тем больше шансов, что зелье сработает.

— Вот именно, девонька, вот именно…

Карраго лениво потянулся.

— Но…

— Он болен, — Миха почесал нос и чихнул-таки.

— Что? Он? — Миара удивилась. А вот Карраго — нисколько.

— Правда, не знаю чем…

— Старостью, мой дорогой друг. Всего-навсего старостью. И великие не властны над временем.

На великого в данный момент Карраго совершенно не походил. Пафоса недоставало.

— Да быть того… вчера… он ведь пробил барьер! И там, в замке…

Карраго приоткрыл левый глаз. И хмыкнул.

— Все-таки думать ты разучилась. Вспоминай, первые признаки возрастных изменений…

— Сила, — Миара задумчиво опустила палочку в котелок и снова принялась помешивать зелье, которое, кажется, еще немного и загустеет до каменного состояния. — Сила… становится нестабильна. Так? Резкие приливы и откаты… это приливы были?

— Почти выбросы, — Карраго поморщился. — Вообще не самая приятная тема для беседы. Сочувствовать не стоит…

— Я и не собирался, — бросил Миха, вытянув ноги.

— Вот. Никто не сочувствует бедному старику… на самом деле рано или поздно нечто подобное ожидает любого из нас. Сила дает многое. Здоровье. Долголетие… срок жизни мага несопоставим с таковым обыкновенного человека.

— Да, только редко кто до пятидесяти доживает, — ехидно заметила Миара, не отрывая взгляда от зелья. — В отличие от тех же людей.

— Ну, тут дело не в силе. Просто… жизнь такая. На деле же те, кто достиг определенного… статуса начинают ценить то, что имеют. В том числе и жизнь.

— Запираются в башнях и перекладывают заботы на плечи детей или внуков.

— И правнуков, и праправнуков… — Карраго широко зевнул. — А еще принимают разного рода… зелья. Начинают с общеукрепляющих. Затем с них же, но сдобренных силой. Потом переходят к более сложным. Или вот используют… замены. Я трижды менял твоему отцу сердце, не говоря уже о почках или печени. Кишечник еще страдает, уж не знаю, отчего. Главное, что со временем и этого становится недостаточно. Уколы из вытяжки спинного мозга…

Миху замутило.

—…новорожденных. Пуповинная кровь. И многое иное.

— Меня сейчас вырвет, — Миха сделал глубокий вдох.

— Никому не дано жить вечно, — спокойно ответил Карраго. — Но многим очень бы хотелось.

— Вы…

— Тоже использовал, — он все-таки сел. — Даже не столько из желания продлить жизнь, хотя да… и это в том числе. Главное, что это ведь увлекательнейшая задача. Старение. Почему стареют? Люди? Маги? Как замедлить этот процесс?

— Стволовые клетки, — Миха зачерпнул горсть земли и сжал в руках.

— При чем тут дерево? — удивилась Миара.

— Какое дерево?

— Ствол, — Карраго обнял себя за колени. — Ствол какого дерева нужен?

— Не ствол, — Миха подумал было, что зря он затеял этот разговор. С них же станется поэкспериментировать. Правда, судя по всему, они уже во всю экспериментируют, пусть и без теоретической базы. — В организме человека… и не только человека есть клетки.

— Это я знаю.

— Клетки делятся и организм растет. Или вот заживляет раны. Сращивает кости. Затягивает порезы. Клетки в том числе и обновляются.

Он ненадолго задумался. Как им объяснить концепцию репликации ДНК и роли в ней теломер? Укорочение их? Тем паче, что сам Миха в этой теме плавает.

— Но каждая клетка может делиться определенное количество раз.

— И когда этот запас иссякает, то клетка гибнет? Чем больше таких клеток, тем слабее организм? И старее? — Карраго задумался. — Любопытная мысль. А ствол при чем?

— Стволовые клетки — это те, из которых может получится любая по сути клетка. Кожи там. Или печени. Или еще чего-нибудь. У новорожденных этих клеток много. И в пуповинной крови…

— В вашем мире тоже делали лекарства из младенцев.

— Мире? — Миара напряглась.

— Потом объясню, — отмахнулся Миха. — И нет. Это… незаконно. И опыты над новорожденными. Над эмбрионами… можно вот кровь собирать там. Послед. Плаценту в смысле. Из нее вроде бы делают что-то. Омолаживающие крема и все такое. Но не уверен, что это на самом деле, а не страшные сказки. А такие клетки есть и в растениях, вот их точно используют в косметологии.

— Любопытно, — Карраго с трудом, но поднялся. — Главное не в этом. Проблема в том, что дряхлеет тело. С этим можно свыкнуться. Проблема в том, что с определенного момента сила мага начинает как бы… гулять. Она то прибывает, причем порой весьма резко, в итоге может даже случиться неконтролируемый выброс. Или наоборот уходит. И чем старше маг, чем ближе он к краю, тем резче эти перемены. И чаще. Само собой, о подобном вслух не говорят.

— Значит, ты… — Миара подобралась поближе. Глаза её прищурились, и выражение лица сделалось донельзя задумчивым. — Это… это многое объясняет! Сволочь!

— Кто, я?

— А кто⁈ Двоедушник… ты гребаный двоедушник!

— А у тебя сейчас истерика случится, — огрызнулся Миха.

— Обойдетесь, — Миара резко выпрямилась и отступила к котлу.

— На самом деле редко кто доживает до момента, когда приливы начинают приносить ощутимые неудобства. Даже в собственной башне нельзя достичь того уровня уединённости, который защитит тебя… от чужого пристального внимания.

— Перевожу на нормальный человеческий язык, — буркнула Миара. — Как только маг слабеет, находится кто-то, кто эту слабость использует. И ускоряет процесс…

— Пожалуй, что так, — Карраго сцепил пальцы и те хрустнули. — Мой старший внук оказался весьма наблюдательным юношей. Но выводы сделал неверные.

— И теперь у него наверняка другой внук старший.

Миара сняла котелок с огня.

— Значит, — уточнил Миха, — там, в замке, ты убил их…

— Не я. Сила. Я просто щелкнул пальцами, — Карраго поднялся и заковылял к котлу. — Честно говоря, я сам был… удивлен. Все же перед отливом есть… признаки. Да и случаются подобные перепады не так и часто. Поэтому ситуация оказалась и для меня неожиданной. Полагаю, что имела место непроизвольная реакция силы на внешнюю угрозу. Или то, что она таковой сочла… мне стоило немалых усилий ограничить выброс размерами зала.

Откуда такое человеколюбие?

— Просто если бы позволил выплеснуться всей силе, он бы не выжил, — пояснила Миара. — Да готово… с кого начнем?

Взгляд её задержался на лежащих.

— В иных условиях я бы предложил начать с этого юноши, — Карраго указал на мальчишку-наемника. — Он последним провалился в сон. Но его состояние…

— Девка спит давно. Мальчишку он не даст. Остается мой дорогой братец, — Миара наклонилась и похлопала Винченцо по щекам. — Эй, просыпайся…

Тот не шелохнулся.

— Голову ему подержи… Хотя…

— Лучше связать, — посоветовал Карраго. — То, что они проснутся, еще не значит, что проснутся именно они. Да и в целом…

Глава 9

Глава 9

Верховный

Валяние в грязи не прошло бесследно. Он все-таки заболел. И началось все с ломоты в костях, которую Верховный привычно списал на возраст, за нею, правда, появилась характерная тяжесть в груди, обернувшаяся мучительным кашлем. Следом заныло горло. А после вовсе разошлось так, что и воду-то получилось проглатывать с трудом. И главное, верное средство — козье молоко, смешанное с топленым жиром — не то, что не помогало, не приносило оно и недолгого облегчения.

И Верховный почти уже решил, что все же исчерпал свой срок. Видно не он один, если в покоях появился Владыка Копий.

— Ходят слухи, что вы при смерти, — произнес он, махнув рабам. Те поспешили выйти, здраво полагая, что лишние знания им ни к чему. — Я не верил. Теперь смотрю, что зря.

— Я…

Владыка копий выглянул за дверь.

— Мага пусть приведут! — голос его доносился глухо. Но обострившийся слух Верховного уловил и это, и лепет того, кто был послан за упомянутым магом. — И побыстрее…

Он вернулся и самолично поправил подушки. Затем приподнял Верховного и усадил.

— Так хорошо?

Владыка копий мало изменился с прошлого своего визита. Разве что кисти рук, свисавшие с пояса его, слегка потемнели. Но не завонялись.

— Не вовремя. До чего же не вовремя вы помирать вздумали. И этот ваш… куда подевался.

— Умер, — выдавил Верховный.

— Я так и думал. Жаль, он показался мне толковым малым. А теперь что?

— Что?

— Понятия не имею, что! — рявкнул Владыка копий. — Надеюсь, проклятый поможет, иначе туго будет… всем туго.

Он подвинул кресло Верховного к кровати и уселся в него. Сцепил руки под подбородком. Уставился. Взгляд тяжелый, мрачный.

— Что… в городе?

— В городе-то аккурат тихо… пока тихо. Я поднял войска… на всякий случай. А то ж оно как, чуть что, чернь бузить принимается. Но слухов много. Всяких. Тревожных.

Будто они иными бывают.

Впрочем, мысли эти Верховный не стал озвучивать. А Владыка Копий не стал более говорить. Но и уходить не ушел, дождался мага.

Тот с прошлой встречи стал словно бы круглее, да и наряд сменил. И нынешние, шитые золотом одежды, гляделись на нем чуждо.

— Проклятье! — одно не изменилось — скверный характер мага и всякое в нем отсутствие страха, равно как и почтения. — Почему раньше не позвали⁈ Это ж надо было запустить…

Он принялся щупать, и порой его прикосновения причиняли боль, но Верховный терпел. И флакон, сунутый магом под нос, тоже выпил, и даже не удивился, ощутив, как питье растекается по телу живительным теплом. А то укутывает Верховного будто в пух.

Потянуло на сон.

— Не сопротивляйтесь, во сне организму легче восстановиться…

Верховный и не собирался.

Он ухнул в бездну сна, в которой смешались, что Мекатл с вырванным сердцем, которое он держал в руках и норовил сунуть Верховному, что Императрица, что Золотая маска, та самая…

Потом все исчезло, и осталась лишь она.

Золотые веки дрогнули, и Верховный ощутил на себе всю тяжесть божественного взгляда. Но каким-то чудом, не иначе, выдержал его.

— Меняешься, — голос раздался в голове, пробив муть сна. — Хор-р-рошо…

Этот звук разнесся, причиняя боль, но и её Верховный выдержал.

Голову вот склонил. Не из страха, ибо его не было, но выражая почтение. И уважение. Врагов тоже стоит уважать, особенно если они — боги.

— Я не враг вам, — она тоже изменилась, эта маска. — Признаю… я слишком долго был в забытьи, вот и слегка перестарался. Но я не враг вам.

— Друг?

— Тот, кто может защитить. Ведь время близится, человек… время близится.

Эхо его голоса еще звучало в ушах, когда Верховный очнулся.

Темно.

И свечи почти догорели, но раб, сидящий у подставки с ними, не спит. Взгляд его тревожный направлен на эти самые свечи, а руки сжимают связку новых.

Ночь?

Утро?

Здесь всегда сложно понять, ибо Храм живет собственной жизнью.

Ночь.

Верховный прислушался и по звукам, что доносились из-за двери, точнее их отсутствию, заключил, что таки ночь. В то же мгновенье раздался оглушительный храп, заставивший раба сжаться.

— Ты, — тихо окликнул его Верховный. — Подай воды.

Шепот не вызывал привычной саднящей боли в горле. Стало быть, маг помог.

Раб встал на четвереньки. И едва не сломал свечи. Тут же вздрогнул, затрясся всем телом. Из новых, что ли? Те, кто при храме давно, знают, что Верховный не имеет обыкновения гневаться за такую ерунду.

— Поставь свечи. И подай воды. Помоги мне сесть…

Оправиться.

Тело слабо, а слабое и больное — слабее прочих. И ныне Верховный едва не сделал того, чего не делал с лет юных. Впрочем, до нужника его практически дотащили. И раб помог устроиться, и бережно держал, а потом, не дожидаясь приказа, перенес Верховного к умывальне. И там, устроив на скамеечке, смыл мягкой губкой пот с кожи.

А затем обернул полотенце.

— Как тебя зовут?

— Акти, господин, — шепотом ответил раб, глядя под ноги.

— Скажешь, что я желаю видеть тебя при себе, — Верховный попытался было подняться, но пусть даже боль ушла, причем и та, которая в горле, сил у него не прибавилось. — Кто тут…

— Господин Владыка копий, — шепотом ответил Акти. — Велел разбудить, если вы… когда вы очнетесь. Сразу. Он… будет зол.

И снова согнулся.

— Ничего, мальчик. Иди… нет, сперва посади меня… в постель посади.

— Лучше в кресло. Я добавлю подушек. Будет хорошо. Удобно. Простите, но простыни мокрые… вы потели. Сильно.

— Хорошо, — не стал спорить Верховный. — Посади в кресло. Разбуди его. И пусть пошлют кого на кухню. Я… кажется, хочу есть.

Прислушавшись к себе, Верховный понял, что действительно голоден. Стало быть, тело его не рассыпалось на части, но протянет еще немного.

Сколько?

Не важно.

Акти исполнил все в точности, разве что набросил на колени меховое одеяло, а под спину и бока напихал подушек. И хорошо, теперь Верховный мог сидеть, не опасаясь завалиться на бок.

А вот Владыка Копий был недоволен.

— Что за… я велел…

— Не ругай юношу, — мягко попросил Верховный. — Он желал исполнить, но я запретил. Сам понимаешь, после долгого сна… хочется не бесед.

И руками развел.

— А ты иди. Пусть принесут еды…

— Тоже верно, — Владыка Копий широко зевнул. — Я уж думал, что все. Маг сказал, что ты будешь спать и долго, но не думал, признаться, что настолько долго.

— И ты решил охранять мой сон.

— Я решил… не знаю, что я решил! — голос Владыки Копий гремел горною рекой. — Одно дело войска… битва… там все понятно. Просто. А тут… все в смятении. Небеса больше не тряслись, но и того, что было, довольно… ты людям не показываешься.

— Завтра… — Верховный подумал и поправился. — Послезавтра. Я выйду к людям послезавтра. В главный храм. И желательно, чтобы не только я.

Владыка копий кивнул, и на лице его мелькнуло удовлетворение.

— Это будет хорошо. Но твое здоровье…

— Мне много лучше, — Верховный откинулся на подушки. — Благодарю за заботу.

— Мне было бы проще, если бы ты сам о себе заботился.

Упрек был сделан по праву.

— Порой я… увлекаюсь, — признался Верховный. — Но разговор будет не о том?

И вовсе не из-за беспокойства о здоровье Верховного он сидел тут… сколько? Долго. Наверняка, очень долго.

— Мекатл… ушел к богам, — осторожно начал Владыка Копий, глядя куда-то в сторону.

Тело так и осталось там, на вершине пирамиды, ибо Верховный был слишком слаб, чтобы его спустить, а про дитя и говорить нечего. Звать же кого-то иного туда, внутрь, показалось неправильным.

— И вам нужен тот, кто его заменит.

— Нам, — поправился Владыка Копий. — Нам нужен. Тот, кто будет выходить к людям и говорить правильные слова. После проклятой ночи только и слышно о гибели мира. И все вокруг вдруг вспомнили о богах. Храмы не вмещают всех, кто желает поклониться… люди несут дары.

В надежде, что их хватит, чтобы вымолить… прощение? Скорее уж жизнь. Еще немного жизни. Но не Верховному их судить.

— И в этот момент именно вы, ваше слово, и вправду имеет значение, — он снова вспомнил о вежливом обращении и даже голову чуть склонил. — А потому нельзя допустить, чтобы ваша болезнь все разрушила.

— Или смерть.

— Или смерть, — все же Владыка Копий отличался воинской прямолинейностью. — Уже сейчас ползут слухи, что вы вот-вот уйдете к богам, а значит, Храм осиротеет, и что это знак. Правда, по-всякому его толкуют, но если вы и вправду умрете, то знак будет истолкован весьма однозначно.

И он прав.

Вот только… как пояснить, что Верховный не собирается умирать. Отнюдь. Он хочет жить и сейчас, пожалуй, более, чем когда бы то ни было.

— У вас есть имя, верно? — он погасил раздражение, вспыхнувшее было в душе.

— Даже три. Я все же оставлю вам право выбора.

Пока.

Пока еще Верховный способен сидеть и говорить.

— Вы ведь разумный человек, — Владыка Копий тронул висящую на поясе кисть. За прошедшее время она скукожилась и потемнела, но ногти её блестели золотом. — Вы понимаете, что… не время для интриг.

Но он все одно их плетет. Неумело. Кривовато. Ибо и вправду скорее воин, нежели царедворец.

— Что если вдруг… я не могу позволить Храму отколоться.

— Заговорщики…

— Мертвы. Те, о ком мы знаем. Но сколько есть тех, о ком мы не знаем? И кто-то же пустил слух, что беды происходят оттого, что трон заняла эта девочка.

Верховный чуть подался вперед.

— Кто…

— Сам бы хотел знать, — Владыка Копий покачал головой. — Уже говорят, что она — не настоящая Императрица. И что все, ею сотворенные, чудеса — на самом деле не чудеса. И что сила её идет от мага, даром, что тот рядом постоянно крутится… и это лишь начало. И тут важно ваше слово, чтобы удержать равновесие.

— Или того, кто будет после меня?

— Именно.

— Хорошо, — Верховный думал недолго, и вынужден был признать, что Владыка Копий прав. Сам бы он на его месте, пожалуй, и раньше потребовал бы передать власть тому, кто более здоров.

Надежен.

Верен.

И нашел бы способ уговорить. А тот… сидит вот, увещевает, хотя мог бы иначе… ту же подушку на лицо, а после вырезать всех, кто лишний и не согласен с переменами. Тихо, как это случалось не раз. У него есть войска, а храм… храм давно уже не так силен, как было в старые времена.

И хочется думать, что все — исключительно из глубокого уважения к Верховному.

Но…

Нет.

— Имена. И пусть все трое будут готовы… служить… при храме. Каждый из них должен подняться на вершину пирамиды. Вот завтра пусть первый и идет… я посмотрю, как они справляются.

Ответ, похоже, удовлетворил Владыку Копий.

И имена были названы.

Что ж, ничего нового. Всех троих Верховный знал… не сказать, чтобы близко.

Из хороших родов.

Сильные. Молодые, но не настолько, чтобы это выглядело вызывающе. Здоровые. Наверняка, с амбициями. И желанием подняться выше. А еще готовые слушать того, кто поможет желанию исполниться. Но трое… на два больше, чем следовало бы.

— И тот мальчик… это твой раб?

— Он ходил за моим дедом, — не стал отнекиваться Владыка Копий. — Толковый. И дед его любил. Понравился?

Плохо.

Или…

— Сколько ты за него хочешь?

Владыка Копий махнул рукой.

— Забирай. Считай, подарок… все одно он ни на что иное не годится. Трусоват и бестолков.

— Благодарю…

— Стало быть, послезавтра… хорошо. И она тоже будет. Мне кажется, ей надо показаться людям. И хорошо бы сотворить какое-нибудь чудо.

Цена все-таки была озвучена.

— Я… попытаюсь её уговорить, — Верховный с трудом сдержал улыбку. — Это и вправду будет… весьма вовремя… символично. Народ любит символы.

— А еще любит, когда небеса ночью темнеют, днем светлеют и не трясутся, — проворчал Владыка Копий. — Впрочем, разберетесь сам там… и имя… назовешь имя.

Назовет.

Всенепременно. Вот три и назовет… была, помнится, в давние времена подобная практика. Помощники… да… помощники Верховному будут нужны. Определенно. И дела храма пусть возьмут на себя, это нужно… а Верховный займется иными.

Ему нужны ответы.

В комнату бочком вошел новый раб с подносом, который он осторожно поставил на стол. Двигался он тихо, явно стараясь обойти Владыку копий стороной. Тот лишь хмыкнул, махнул рукой и удалился, сочтя свое дело сделанным.

— Господин, — раб заговорил, когда дверь притворилась. — Маг справлялся о вашем здоровье. Просил сообщить, когда вы… очнетесь. Но Владыка…

— Я теперь твой хозяин, — Верховный вдохнул ароматный пар. — И пошли кого за магом. А еще… ты умеешь писать? Читать?

— Немного, господин. Меня… учили, но я давно уже…

— Ничего, — Владыка поднял было ложку, но пальцы оказались неприятно-негнущимися и не удержали её. Впрочем, раб не позволил ложке выпасть, подхватил, вложил в руку Верховного и сжал его пальцы. Потом этой же ложкой, и рукой, зачерпнул варево, помог поднести ко рту.

Хороший подарок.

Весьма.

Верховный сделал глоток и прикрыл глаза. Бульон был сытным, и это радовало. А остальное… как-нибудь справится. Более того, сейчас он даже знал, где искать ответы. И удивляло, что как это он прежде не подумал о столь очевидной вещи, как храмовое хранилище.

В конце концов, где еще могут хранится знания о богах?

Или о тех, кто подобен богам?

— Отвар, — к губам поднесли кубок. — Когда тело слабо, оно может отвергать пищу чересчур жирную. Здесь семена укропа и корни петрушки, и иные травы. Они помогают работать кишкам…

И Верховный сделал глоток.

Определенно, отличный подарок… кони, девственницы, сокола… в его возрасте один толковый раб стоит сотни прекрасных девственниц. У отвара был горьковатый вкус, но Верховному и он понравился. Тем паче желудку и вправду стало легче.

Глава 10

Глава 10

Винченцо

Звук он услышал именно тогда, когда почти отчаялся.

Заснуть не выходило.

Усилия воли, которыми он пытался нащупать выход к собственному телу, тоже ничего не давали. Только окрестный мир поблек, задрожал. А он, Винченцо, оказался на его изнанке.

И это пугало, пожалуй.

Он заставлял себя отгонять страх и пытаться снова, но добивался лишь того, что картинка норовила рассыпаться, причем отчего-то мелкими квадратиками. То тут, то там квадратиков становилось больше, потом они выравнивались, правда. И возникали в другом месте. Иногда они изначально становились черны, и в картинке появлялась дыра. Винченцо попробовал заглянуть в такую, когда она возникла рядом, но не сумел и приблизиться.

А потом раздался этот мерзкий вибрирующий звук.

Он заставил картинку пойти мелкой рябью, а потом и вовсе рассыпаться. И сложиться в другую.

Знакомую.

Берег.

Кусты.

Круг. Винченцо сам его чертил. Карраго, который держит Миару под руку, что-то ей втолковывая. А она слушает, причем внимательно.

Дикарь сидит на корточках.

Винченцо… смотреть на себя было неприятно. Какой же он все-таки… истощал. Щетина торчит. И сам выглядит так, что на рынке рабов за него и медяшки бы не дали. Почему-то стало обидно.

Он задавил обиду.

И шагнул.

Попытался.

Круг, стоило признать, он выстроил отменный.

— Не получается? — спросили у него. И звук стих.

Винченцо повернулся. Так и есть, мешекская девчонка. Стоит на границе, сжимает в руках огромный рог. Вот она поднесла его к губам и дунула.

— Прекрати, — Винченцо зажал уши руками. — Что за…

— Я его нашла.

— Рад за тебя.

— Теперь зову.

— Кого?

— Тебя вот. Их тоже. Все потерялись, — она снова подняла рог. — Сил не хватает. Ты подуй… услышат и придут.

— Где мы?

— Ты что, совсем глупый? В мире духов, конечно, — она склонила голову на бок. — Ты уже там был.

— Я болел.

И все это ерунда. Духи, призраки… или нет? Наверняка имеется иное, более научное объяснение, но в голову оно не приходило.

— На, — ему сунули в руки рог. И стоило признать, что тот был весьма увесистым. А еще донельзя реальным. Хотя, конечно, там, где они находились понятие реальности было условным.

— Дуй уже, — девчонка топнула ногой. — Долго думаешь. Она твоя сестра. Одна кровь. Тебя услышит. Но сперва всех позови. А то ведь мало ли. Потеряются еще.

Винченцо поднял рог и, набрав воздуха, что было сил дунул в обмусоленный конец. Звук получился другим. Громче и чище.

Яснее.

И Миара там вздрогнула. Отстранилась от Карраго, чтобы обернуться. Да! Вот так!

— Играй! Играй! Она же слышит!

У нее дар. Тот, другой, не нужный, казалось бы. Но теперь, как выяснилось, даже необходимый.

И Винченцо снова дунул. И еще раз… его не учили играть на флейте или трубе, но вот с рогом получалось управиться легко. И звук вибрировал, становился то выше, то ниже. Это было даже красиво… но надо не на красоту отвлекаться. Надо сказать… сказать ей, чтобы стерла границу.

Круг, который Винченцо сам нарисовал.

Круг!

Ну же…

Взгляд Миары плыл. Вот она дернула головой. Вот поднесла руку к уху, словно пытаясь расслушать что-то. Вот затрясла головой. Упрямо поджала губы.

В груди Винченцо закололо.

А тело его на земле дернулось.

— Осторожно, — детские пальчики вцепились в рукав и дернули. — Там я тебе не помогу. Я ведь тоже тут.

Миара все еще стояла.

Вот, словно в полусне, шагнула к границе.

— А я говорил, ревет чего-то! — воздух треснул и пошел черной рябью, а когда та исчезла, на границе появились двое мальчишек. — А ты не верил! О! И маг тут! Ица!

— Я тебя звала, — сказала девочка, не скрывая раздражения. — А ты не слышал.

Винченцо походя отметил, что говорить она стала много лучше. Правильней.

— Извини. Но я тебя не бросил!

— Хорошо, — она чуть склонила голову.

— Это Мирк, — барон толкнул своего знакомца в бок. — Он тоже попал.

— Я громко звала. А тут мир… нехороший. Раз и все.

— Ага. Я сперва и не понял, чего. А потом тоже не понял, но понял, что надо выбираться, — Джер подошел к границе круга. — Не пускает, да? Выходит, мы теперь тут духи, да? Привидения?

— Привидения — просто остаточная энергия, — заметил Винченцо. — Большей частью неструктурированная и не способная на мыслительную деятельность. И на какую-либо иную тоже. Некоторые ученые вовсе отрицают возможность их существования.

— А если мы там помрем, то тут тоже? Или останемся? — кажется, его лекция прошла мимо барона. — Будем скитаться вечность…

— Я не хочу скитаться вечность… — пробормотал Мирк, но как-то неуверенно.

— Никто не хочет. Но кому-то надо.

— Никто не будет скитаться. Если мы умрем там, то… вероятно, умрем и здесь, — Винченцо не был уверен в этом, да и звучало не слишком оптимистично, но куда лучше перспективы скитаться вечность. — Ну или, если верите, то души отправятся на суд богов, к предкам… еще куда-нибудь.

— А можно просто пожить?

— Не знаю, — Винченцо посмотрел на рог в руке. — Я с таким прежде не сталкивался. Полагаю, нам необходимо вернуться в собственные тела. Однако граница, призванная защитить нас от внешней угрозы, в данном случае выступает препятствием. Но любое препятствие… почти любое препятствие можно преодолеть. Нужно лишь хорошо подумать.

— Вы говорите сейчас, как мой отец, — у Мирка дернулся глаз. — Он, наверное, очень зол…

Вздох.

— Да ладно, — отмахнулся барон. — Мой тоже вечно бухтел… и мной был недоволен.

— И что?

— И ничего. Помер. А я бароном стал. Но лучше бы и дальше жил и бухтел, — мальчишка махнул рукой. — Не-бароном как-то оно веселее… можно и погулять, и выпить, и придумать чего веселого. А тут то замок захватить пытаются, то мир гибнет. Одна сплошная жопа.

Сказано это было искренне.

— Еще и мама умерла…

— Моя тоже.

Дети.

Винченцо посмотрел вверх, но там ничего, кроме серой зыби, притворявшейся небом. Неужели и он в их возрасте… нет, в их возрасте он уже точно знал, что нужно делать, чтобы выжить. И выживал.

Из шкуры вон лез.

Закрепиться.

Стать сильнее.

Доказать свою полезность. И учиться. Ибо только знания и могут вывести… куда? Знаний у него побольше, вот только сейчас он где-то вне тела, в компании разновозрастных детишек, которые, кажется, совершенно не осознают серьезности ситуации. И главное, все-то на него смотрят, ожидая, когда же Винченцо сделает что-то. Или вот план предложит.

Гениальный.

Ну или на худой конец такой, который точно сработает.

Плана не было.

Хотя…

Там, снаружи, при нехватке сил, Винченцо попросил бы поделиться сестру. Если бы и её не оказалось рядом, то силу можно взять и у обычных людей. Что ему и случалось делать. Правда, люди умирали в процессе, но тогда это Винченцо волновало мало, точнее волновало, но главным образом потому, что если умирали они слишком уж быстро, силы получалось мало… но если взять немного?

И не выпивать до дна.

Мальчишки молоды. И выглядят крепкими.

Но…

— Надо преодолеть границу, — Винченцо поморщился. Вот он сам не любил говорить очевидные вещи. — Миара, как мне кажется, способна услышать меня. Есть у нее дар, но слабый… а мне не хватает сил.

— И ты хочешь, чтобы мы дали силы?

Мальчишка соображал быстро.

— Именно. Но это не безопасно, — Винченцо поморщился. А если откажутся? Можно было бы соврать. Или даже не лгать, а сказать, что возьмет он немного, каплю, которой не хватает, а потому все закончится хорошо. Но под взглядом черных глаз мешекской девчонки врать не получалось. И не хотелось. А потому Винченцо продолжил. — Я не знаю свойств этого мира, как и то, сколько сил понадобится. Может статься, что…

— Мы умрем.

— Да, — сказал Винченцо.

— Но если мы останемся тут, то тоже умрем, — барон подошел к границе круга и попытался пнуть её ногой.

Пространство вокруг задрожало, выплюнув пару черных квадратов.

— Осторожно, — Винченцо перехватил его за руку. — А если тебя выкинет куда-нибудь… куда-нибудь туда?

Он махнул на серую муть, в которой, если присмотреться, угадывались смутные очертания деревьев.

— Не факт, что ты снова сможешь вернуться.

— Ну да… наверное. Я не подумал.

— Стоит попробовать, — сказал наемник. — Так отец постоянно повторял. Я еще обижался, что он так… будто издевается. А выходит, что и нет. Правда… мне туда не сильно и хочется.

— Почему?

— Здесь не больно.

— В этом и опасность, — заметил Винченцо.

Миара тем временем подошла к границе и встала напротив его. Она смотрела, чуть прищурившись, и но вот закрыла глаза, подняла руки, будто пытаясь нащупать что-то в воздухе.

— Боль предупреждает об опасности. Есть люди, которые не способны испытывать боль. Я читал. Они долго не живут. Они не понимают, когда в их теле что-то ломается.

— В моем поломано все.

— Сам дурак, — Винченцо попытался дотянуться до руки сестры. Быть может, если медленно действовать, то границу получится преодолеть и так?

Но нет.

Он ощутил упругость воздуха, и тот снова потемнел, правда, вместо черных квадратиков создал сизую стену, которая слегка прогибалась, но не пускала.

Хорошая защита.

Можно собой гордиться.

— Кто мочится на открытые раны? Тебя отец не учил?

— Ну… отец говорил что-то… но болело знаешь как? А Толстяк сказал, что если поссать на ожог, он быстрее сойдет!

— Точно дурак, — пробурчал Джер. — Даже я знаю… у нас один… знакомец мой. Мы тогда слегка… того… погуляли… и он ножичком игрался. И себя полоснул по руке. Ржать стали. А кто-то сказал, что если девка того… ну…

— Помочится?

— Вот. То и заживет наутро. Мы и… а рана гнить начала. И руку отрезать пришлось. Только он все одно помер, даже маг не помог.

Поучительная история.

Пальцы застыли напротив пальцев.

Ну же, Миара… ты всегда была умной. Умнее многих. Опаснее. Осторожнее. Но и умнее. И дар… ты можешь говорить с духами. А Винченцо сейчас что-то вроде духа… и надо, надо, чтобы услышала! Сними границу! Или хотя бы…

Он поднес к губам трубу и тихонько дунул. Миара вздрогнула.

— Руку, — Винченцо сумел перехватить трубу правой. Тяжеловато, но потерпит. Хотя тоже, почему в мире духов, который априори бесплотен, он ощущает вес? И так явно?

В ладонь вцепились тонкие пальчики.

— Бери, маг.

— Дай я! — Джер попытался оттеснить девчонку. — Я мужчина, если рисковать, то мне…

Она подумала и, верно, сочла аргумент стоящим, уступив место.

— Все, — Винченцо поднес трубу к рукам. — Становитесь… в круге сила возрастает, а нагрузка на каждого из круга уменьшается. Так будет больше шансов. И достучаться. И выжить.

Спорить никто не стал.

Правда, в нормальном круге стоит дюжина. Или две, но это уже редко. И не детей, а сильных крепких мужчин или женщин, тут уж как кому привычнее. И привязывают их крепко. И…

Не стоит.

Это было. И за это с Винченцо спросится, если все и вправду так, как есть. А он ответит. Но потом. Сейчас же…

— Расслабьтесь. Это не больно, хотя довольно опасно… для вас. Если ощутите, что силы заканчиваются, то разрывайте круг, отступайте…

Если успеете.

Но этого Винченцо не сказал.

Он сделал глубокий вдох и позволил силе выплеснуться. Она пробежала по кругу, и мальчишка вздрогнул.

— Первый этап. Я делюсь собственной силой.

Винченцо старался, чтобы голос его звучал спокойно и уверенно.

— Она выступает объединяющим фактором, а заодно создает первичное русло, по которому и будет циркулировать энергия. Это как с водой. Ручьи текут и наполняют водами малые реки, а малые реки питают большие.

— Ты, стало быть, река…

— Вроде того. Чем спокойнее вы будете, тем легче все пройдет…

Рабы умирали безболезненно. Они просто засыпали. И страх их уходил после первой же волны. Если бы не этот иррациональный страх, их бы и привязывать было не нужно. Но…

Нет.

Не о том.

Винченцо никого не собирается убивать.

— Правильно, — сказала ему девочка, чье лицо вдруг исказилось, будто кто-то взял и ненадолго выглянул из-под маски. — Нехорошо убивать вот так, обманом.

Винченцо кивнул и поднял-таки рог, который, кажется, стал еще тяжелее. Он стиснул пальцы, добела, до немоты, и сделав глубокий вдох, выдохнул силу. Рог отозвался низким вибрирующим звуком. Тот прошел сквозь тело.

Сквозь тела, потому что барон застыл с приоткрытым ртом.

Мальчишка-наемник покачнулся, но не упал. Встал, широко расставив ноги, и выражение лица стало таким упрямым, словно он сам себе пытался доказать, что удержится.

Или не себе.

А Миара покачнулась. И глаза её, прикрытые, широко распахнулись. Винченцо видел, как расплылись зрачки черными дырами, потеснив радужку. Как прорезались алые нити сосудов. И лопнул один, выпуская облачко крови. Проступили вены на шее.

Надулись.

И губы её дрогнули.

— Граница, — Винченцо сказал это. — Убери… границу… поскорее…

— Граница, — она произнесла это эхом. — Убери…

Услышала.

Винченцо опустил трубу.

Услышала! Главное, чтобы теперь…

— Все? — барон высвободил руку и поднес ладонь к глазам. — А ты соврал.

— В чем?

— Было больно.

— Да не особо, — наемник-таки опустился на землю, пусть делал это осторожно, с видом таким, будто ему просто самому по себе присесть захотелось, и никакой слабости он не испытывает. — Неприятно скорее, будто изнутри что-то тянут.

— Душу.

— Силу, — поправился Винченцо и тоже сел, скрестив ноги. Слабость и он испытывал. Та отзывалась мелкой дрожью, а еще появилось стойкое ощущение, что его нынешнее тело того и гляди рассыплется.

— Силу души, — поправился Джер. — Что? У тела есть сила. У души тоже должна быть.

Миара меж тем очнулась и затрясла головой.

— А если она решит, что ей привиделось? — поинтересовался Джер. — Что тогда?

— Тогда? — Винченцо посмотрел на рог в своих руках. — Мы попробуем снова.

Только…

Что-то подсказывало, что очередной попытки он не перенесет.

Глава 11

Глава 11

Ирграм

Незадолго до наступления рассвета Ирграм ощутил, как мир вокруг стал зыбким, а потом словно бы раздвоился, как и сам Ирграм. Человеком он бы вряд ли осознал больше, но в нынешнем своем состоянии Ирграм сделался более восприимчив к движению силы.

Пластина на груди нагрелась. Ирграм сжал её обеими руками, а потом вовсе стянул с шеи и приложил к животу. Почему к нему?

Сам не знал.

Тепло перетекало из пластины в его тело, словно связывая две его половины, и это успокаивало. Потом мир едва заметно вздрогнул, и часть его снова пропала, а то, что осталось, притворилось прежним.

— Ну и что это было? — поинтересовался Ирграм у своего зверя. Тот, всецело занятый вылизыванием кости, судя по размерам совсем даже не человеческой, только коротко тявкнул.

То ли не заметил.

То ли не понял, что происходит. То ли не счел это важным.

Ирграм не сразу решился отнять пластину. Потрогал живот, на котором остался выдавленный след, правда, знаки исчезали, а кожа становилась прежней, гладкой и плотной.

Пускай себе.

Крик, донесшийся от стоянки, он услышал и даже подобрался поближе, успев застать момент, когда мальчишка-наемник едва не придушил папашу.

Было интересно.

Впрочем, дальше тоже. Ирграм наблюдал за суетой и попытками дозваться до спящих, которые наверняка не сумели справиться и тоже раздвоились. И если так, то искать их следовало не здесь, а на той части мира, которая…

Которая была.

Или нет?

Ирграм отступил. Наблюдать за тем, как маги варят зелья, ему было не интересно. Ничего-то нового он не узнает, хотя, конечно, раньше не упустил бы случая. Все же Карраго…

Раньше.

Он отполз, сожалея лишь о том, что вовсе не может уйти. Клятва…

— Никогда не давай клятв, — сказал он рытвеннику, поскребши когтями чешуйчатую шкуру его. — Видишь, что в итоге? Сплошное безобразие.

Рытвенник сочувственно вздохнул.

— И вот что дальше делать? — вопрос этот волновал Ирграма куда сильнее того, что происходило за границей защищенного круга. — А если она помрет? Я тоже издохну? Скорее всего.

Как ни странно, но смерть, пусть и в перспективе, его тоже не пугала. То ли свыкся с мыслью о близости её, то ли в принципе сознание Ирграма изменилось настолько, что ко многим вещам он начал относиться иначе.

— Ладно, время покажет… пойдем, поищем, что ли, место какое?

Он двинулся по широкой дуге, обходя круг с людьми, стараясь не приближаться к нему, но и не удаляясь. Ухо улавливало звуки человеческой речи, и пожалуй, будь у Ирграма желание, он бы услышал, о чем говорят.

Желания не было.

И он, подавив широкий зевок, устроился между корнями старого дерева. Солнце уже поднималось, но крона была в достаточной мере густой, чтобы защитить от света.

Рытвенник плюхнулся рядом и кость свою положил.

Ирграм прикрыл глаза. Пусть сон в полной мере и перестал быть ему нужен, но старые привычки остались. Да и все одно заняться было нечем.

Он с легкостью скользнул в знакомое уже состояние, в котором окрестный мир менялся, раскрываясь. И мир этот бы пуст. Ирграм не слышал и тени жизни.

Птицы в ветвях?

Полевки?

Лисы?

Ничего. И никого. Насекомых и тех нет, да и сами деревья какие-то… не такие. Не те. Будто слегка поточенные туманом, напитанные им. Но это даже хорошо. Если пластина забрала силу из той туманной твари, то сможет и другую впитать. Правда, пока в том нет нужды, но это лишь пока.

Ирграм отметил, что и растут деревья как-то… слишком уж правильно.

Еще отметил гнездо мелкой нежити неподалеку.

И крупной твари, но уже дальше.

Весьма крупной.

На север лучше не соваться. Хотя, конечно, Ирграм будет сильнее, но зачем ему это доказывать? Да и спит тварь. Пускай себе спит.

Он позволил сознанию раскинуть сеть шире. Восприятие обострилось, вероятно, во многом благодаря пластине. Но и ладно.

Но и пускай себе.

Зато теперь он видел и овраг, построенный Древними. Тот воспринимался своего рода границей, причем уходила она не только в стороны, но и вниз. И проверять эту границу на прочность Ирграм не рискнул бы.

Приближение человека он почуял задолго до того, как услышал. И отнюдь не потому, что двигался человек этот тихо. Да, пожалуй, что очень тихо.

Для человека.

И в прошлой жизни Ирграм точно не понял бы, откуда тот взялся. А теперь вот он просто позволил себе вырваться из полудремы. И даже сел, прищурился, вглядываясь в тени. Солнечный свет, проникая сквозь крону деревьев, был не таким ярким, как вне леса, но все одно раздражал.

И глаза слегка зудели.

Ирграм удержался, чтобы не потереть их.

— Эй, упырь, ты где? — человек остановился в десятке шагов. — Выходи. Разговор есть.

Рытвенник заворчал.

— И тварь свою прибери. Я и вправду поговорить хочу.

Наемник.

Конечно, кто еще рискнул бы выйти за пределы круга. Ирграм потянулся и подумал, что в разговоре дурного не будет. Полезное? Возможно.

Он встал.

— Я тебя знаю.

— А я тебя. Не столько знаю, сколько помню. Другим, правда.

Тень.

У него имелось имя, но его давно забыли, если вовсе знали. Люди, выросшие в Городе, рано понимали, какую ценность представляют имена. Ирграм зевнул, демонстрируя клыки.

— Мы можем быть друг другу полезны, — сказал наемник.

— Чем?

Ирграм не издевался. Он действительно не понимал, какую пользу лично ему принесет этот человек. Да, прежде… тот славился и удачливостью, и силой.

Тень из числа лучших.

Если вовсе не лучший.

— Тебя ведь держит что-то, верно? — руку с клинка он снял и старался казаться спокойным, но Ирграм чувствовал его нервозность.

Не страх, нет.

Сильный человек.

И кровь у него должна быть… нет, Ирграм может обходиться без крови. Он и голода-то не испытывает. С другой стороны, и люди едят не только потому, что голодны.

— Скорее всего клятва. Без нее ты или попытался бы убить нас, или, что вероятнее, просто исчез. Но ты держишься… и кому ты клятву принес?

— Какая разница.

— Магам рода Ульграх? Возможно… но нет, в тебе нет прежней почтительности. Значит, из этих оков ты выбрался.

— Надо чего?

— Союз, — Тень знал, когда стоит остановиться. — Я с ними тоже лишь потому, что Карраго обещал вытащить моего сына. Только…

— У него не получилось?

— Получилось как раз-то… ему намного лучше. Но это место… возможно, здесь мы останемся оба. Если не все.

Ирграм подумал и кивнул. Место и вправду не слишком подходило для людей.

— И ты хочешь уйти, — сказал он утвердительно.

— Не уверен, что получится.

И это верно.

— Ты дал слово?

— Именно.

— И пока твой сын жив, ты прикрываешь их задницы.

Тень склонил голову.

— Но тебе это не нравится, — Ирграм позволил себе оскалиться. — Правильно. Как только выпадет случай, он от тебя избавиться. Карраго считает тебя опасным.

— Льстит.

— Да нет… он болен, — Ирграм потер кончик носа.

— Быть того не может.

— Может. Воняет от него. Это не чума, — счел нужным уточнить Ирграм.

Выбравшись из вороха прелой листвы, рытвенник сунулся под руку. И на человека уставился, внимательно так, с надеждою даже. Причем надеялся он точно на то, что человек этот не слишком Ирграму нужен.

— Все одно… ладно. Мой сын сейчас спит. И так, что его не могут разбудить. Если не смогут, то…

— Он умрет.

— И не только он.

Девчонка тоже? Хорошо бы. Или нет? Все-таки Ирграм не был уверен, что клятва просто исчезнет. Может статься, что и его существование прекратиться.

Это было бы грустно.

Немного.

— Я присяду? — человек поднял руки и медленно, стараясь не делать резких движений, опустился на землю. — Так говорить удобнее… мне кажется, ты лучше их понимаешь, что происходит.

— Нет.

— Ты был магом. А стал… кем-то.

— Упырем?

— Это я так. Надо же тебя называть как-то.

— Можно по имени.

— Хорошо. Главное, что знания твои остались. А теперь появилось новое восприятие. Ты… ушел в туман и вернулся. Остался жив. И я чую, что взял себе силу.

— Чуешь?

— Меня в свое время тоже меняли. Давно. И порой это… проявляется, скажем так. Тот туман был силой.

— Сырой.

— Сперва. Потом в этой силе что-то изменилось. Она как бы обрела структуру. Плотность. Но недолго. Структура эта была слабой, а затем рассыпалась и начался отток силы. К тебе.

Ирграм ничего не ответил.

— Я чувствую остатки её. На самом деле сила любого мага особенна. И потому легко было различать следы… правда, я об этом не распространялся. Ты что-то сделал с туманом. И тварью в нем. Но я и об этом не расскажу.

Может, убить его?

Конечно, Тень опасен. И быстр. Пожалуй, в прошлой жизни Ирграм не рискнул бы с ним связаться. А теперь?

— Не стоит, — тот покачал головой. — Я не враг тебе. Убей. И останешься один на один с выводком магов. Тот парень, который при них, он наивный. Понятия не имею, откуда он взялся, но магам он не противник. Уйти ты не сможешь. А вот справиться? Со мной, пожалуй, ты сейчас сладишь. С ними же…

— Союз?

— Я помогаю тебе, — Тень положил руки на колени. — Ты — мне. Добровольно. В рамках той помощи, которую сам пожелаешь оказать. Я… соответственно. В спину не бьем. Избавиться не пробуем. Смотрим. Собираем. Обмениваемся тем, что узнали или увидели.

Ирграм подумал.

И снова.

Не то, чтобы ему был нужен этот союз, но в чем-то Тень прав.

Клятва.

Маги.

Союзник будет не лишним. Тем более, что новых клятв Ирграм не собирался давать.

— Кровь, — неожиданно вспомнил он. — Дай мне попробовать своей крови?

Почему-то подумалось, что Тень откажется, но тот молча вытащил из рукава нож и провел по запястью. Кровь его оказалась темной и густой. Она вспухла на запястье россыпью капель, и Ирграм невольно подался вперед. Ноздри его раздулись, вдыхая тяжелый сладковатый аромат.

— Не боишься? — поинтересовался он, облизывая губы.

— Тебя? Нет.

— А чего боишься?

— Пей, пока не передумал, — Тень протянул руку и поглядел этак, с насмешечкой. В другое время она, может, и задела бы Ирграма.

В другое время.

Сейчас он лишь сглотнул и подался вперед. Обхватив горячее запястье обеими руками, Ирграм притянул его к себе. И впился в рану. Кровь была… горячей.

Сладкой.

Дурманящей.

Вино? Куда лучше. Вина он никогда не любил. Скорее уж та травка, которой баловались некоторые, не особо сознательные маги. Ирграм тоже как-то попробовал. Травка дарила ощущение полета, счастья, легкости, наполнявшей тело.

А еще убивала разум.

Он видел, что стало с теми, кто… это другое. Он отдает себе отчет в происходящем. Он… просто попробовать. Убедиться, что…

Не важно.

Ирграм заставил себя отпустить руку. И напоследок лизнул, не удержавшись, темную кожу.

— Надеюсь, я не стану таким, как ты.

— Чем плохо? — голос звучал глуховато.

— Ты не человек.

— А ты? Что в тебе осталось от человека? — кровь не пьянила. И легкости нет. Скорее уж ощущение, что жизнь вернулась, стала почти как прежде. Цвета. Краски. Запахи. Звуки. Все полнее. Ярче.

Правда, Ирграм подозревал, что долго это не продлиться.

— Хороший вопрос. Ответа не знаю. Но… я все же ближе к людям. И человеком себя считаю. Хотя… для них все одно расходный материал. Я. Ты. Они сами… может, в этом и есть смысл?

— Какой?

— В том, что небо раскололось. И что огненный дождь прольется… что уничтожит все живое. Или почти все… может, и не стоит спасать этот мир?

— Но ты ведь будешь?

— Не мир. Себя и сына.

— Думаешь, кто-то стремится к большему? — Ирграм поднялся, чувствуя желание что-то сделать. Может, даже что-то хорошее. — Все спасают себя. Сына. Дочь. Родителей. Возлюбленных… кого-то, кто нужен. А мир — это просто заодно уж.

Он прислушался.

— Идем, — сказал, отряхнувшись.

Странно, но человек этот больше не воспринимался чужим. Не то, чтобы Ирграм проникся вдруг к наемнику симпатией. Или признал его близким. Отнюдь. Скорее уж сейчас этот человек стал чуть значимей прочих.

— Что-то случилось?

— Что-то… мир снова другой. Но это не опасно. Да, — Ирграм прислушался к ощущениям. — Это определенно не опасно.

Глава 12

Глава 12

Миха

Миара, застывшая было с распахнутыми глазами, вдруг покачнулась и сделала шаг к границе круга. Потом наклонилась, потянулась к черте, то ли прочерченной, то ли выплавленной в земле.

— Стоять! — Карраго перехватил эту руку. — Куда?

— Там… — её взгляд был устремлен на другую сторону. — Там они. Круг мешает… круг надо… границу…

— Не надо, — Карраго поглядел на Миху. — Границу рушить нельзя.

— Они… — Миара попыталась было вырваться, но Карраго, может, и умирал от старости, но не в данное конкретное время. Сил удержать магичку во всяком случае хватило. — Нельзя рушить границу, не факт, что получится снова её воссоздать.

— Там… надо…

— Надо, — у Михи иногда получалось соображать. — Но и границу трогать не обязательно.

Он поднял мальчишку-барона и переступил через черту.

— Если гора не идет к Магомету…

— Я не знаю такого мага.

— Это просто поговорка, — Миха уложил барона на землю по-за чертой и вернулся за следующим.

Ица показалась совсем невесомой, а вот прикасаться к наемнику было страшновато.

Выдержит ли?

Выхода все одно нет.

Винченцо Миха закинул на плечо. И выложил в ряд.

— Дальше что? — поинтересовался он у Миары.

— Не знаю, — она закрыла глаза. — Ничего не слышу. Вот… ничего. Сволочь!

Кто именно сволочь, Миха уточнять не стал.

— А зелье? — он указал на котелок. — Может… еще дать?

— Подождать надо, — Карраго тоже вышел из круга и, наклонившись над Винченцо. — Возможно, процесс займет некоторое время… кстати, я знаю один рецепт.

— Нет!

— Если обострить твое восприятие, ты сможешь…

— Нет! — рявкнула Миара.

—…войти в контакт с душой или разумом твоего брата. Ты же хочешь, чтобы он очнулся?

— Уже как-то и не особо.

Миха сел рядом. Спят. И как-то ничего не изменилось. Хотя… может, вправду время нужно? С другой стороны и Миара права. Сколько времени? И как долго…

Зелье им давали уже, с полчаса тому, но ничего не изменилось. А сейчас? И что делать, если снова ничего не изменится?

Дернулся Джер.

И глаза распахнул широко так. Захрипел, заерзал, хватая скрюченными руками землю, а потом и вовсе выгнулся дугою. Дышал он тяжело, с присвистом. Но дышал.

— Джер? — Миха подхватил его под плечи. — Слышишь? Понимаешь?

Резкий кивок. И вытянутые губы. Мальчишка силился что-то сказать, но не получалось.

— Погоди, сейчас… пить?

Миха уложил его на землю.

— Главное снова…

Рядом завозился маг, зашарил вокруг руками, а потом затих вдруг, напугав тем самым до усрачки. Он и дышать-то перестал. Ненадолго.

Наемник застонал.

И это тоже было хорошо.

А вот Ица просто открыла глаза. Несколько мгновений полежала и протянула руку.

— Помочь, — требовательно сказала она. — Сесть.

Миха помог.

— Вот видите, до чего все хорошо, — Карраго радостно потер руки. — Можно сказать, просто замечательно… все живы. Все в сознании. Относительном.

И поводил пальцем перед носом у Винченцо.

— Сколько видишь?

— Иди… — выдавил Винченцо, добавив пару слов покрепче. Что ж, в относительном или нет, но в сознании он определенно был.

Это радовало.

Только…

— А они не того, если в круг их затянуть? — поинтересовался Миха, потому как идея ночевать совсем без защиты ему не нравилась.

— Практика, — Карраго поднял палец. — Практика и еще раз практика.

— Я… там… — барон все-таки сел, причем явно из чистого упрямства. Ну или потому, что невеста сидела. — Там… такое вот. Как тут. Только там.

— На удивление развитая богатая речь…

Карраго явно находился в слишком уж приподнятом настроении.

— Нет, — Ица покачала головой и подала руку будущему супруга. — Туда — нет. Сами. Я звать. Попасть. Извинить.

— Ничего, — Винченцо потер лоб и попытался лечь на бок, а когда получилось, даже сел. Правда, тут уж ему понадобилась помощь магички. — Там… я не знаю, что там было на самом деле. И было ли это. Но я видел это место иным. Раньше. В прошлом? Когда ни земли, ни леса… лес имелся, правда где-то там…

— А там?

Разговор и вправду получался на диво содержательным. А главное, все всё прекрасно понимали.

— Тоже, но такой… далекий. А вот сам овраг был чистым. Металл. Я шел вдоль. Долго. Потом увидел мост.

— Мосты никто не описывал, — Карраго чуть задумался. — С другой стороны, их наличие весьма логично, поскольку что бы там ни было, они должны были как-то попадать внутрь.

— Не факт, что поверху, — возразил Миха. — Может, у них метро имелось…

Сказал и замолчал.

Нет уж, лучше мост, чем поиск под землей этого самого, существующего лишь в теории метро, которое за тысячи лет наверняка изменилось, и не факт, что в лучшую сторону. Скорее уж тоннели, если они и были, засыпало.

Или завелось там… вот что-то наверняка завелось бы.

— Не факт, — Карраго не стал возражать. — Но если он есть, то стоит воспользоваться.

— Был, — поправил его Миха. — Если мост был… далеко?

— Там — не очень, но я до него самого не доходил, — Винченцо повернулся и встал на четвереньки. — И да, я не уверен, что это именно мост. И что он уцелел. И…

— Доберемся — увидим, — Карраго указал на круг. — Меж тем все же настоятельно рекомендую вернуться… хотя бы попробовать.

Граница круга, несмотря на Михины опасения, никак не повлияла на свежеочнувшихся. Первым её переступила Ица, будто и вовсе не заметив, за ней потянулся и Джер, что-то бурча под нос, правда, не понять, что именно. Красавчика Миха на руках перенес и уложил осторожно. А потом, под руководством Миары, снял повязки. И да, выглядели раны пусть и пугающе, но куда как лучше, чем сутки тому.

Гноя стало меньше.

Сукровица, если и сочилась, то немного, а в трещинах и язвах показались пятачки розоватой молодой кожи. Мальчишке наверняка было больно, но он терпел. Стиснул зубы и лежал, вперившись взглядом то ли в небо, то ли в далекую полоску горизонта.

Миара тоже работала молча, сноровисто, но не скрывая своего раздражения. Хотя понять, чем именно она была раздражена, не получалось. И Миха решил, что не так уж ему и нужно, понимать.

Затем к мальчишке присел Карраго и долго водил над телом его руками. А после и вовсе ткнул одним пальцем в грудь, а другим — в живот, да так и замер.

И сидел минут пять.

Потом кивнул и сказал:

— Еще пара дней и на ноги встанешь.

Парень вздохнул.

А Джер, дернув Ицу за руку, что-то спросил, тихо, так, что и не разобрать. Но та поняла и задумалась. Правда, потом покачала головой, как показалось, с сожалением.

Карраго же, отряхнув руки, обратился к Винченцо:

— А ты давай… описывай, чего там и как.

Задержаться пришлось на пару дней. Первая ночь прошла тревожно, Миха то и дело спохватывался, проверяя, как там мальчишка, да и сам Джер то и дело выпадал из сна, садился, озираясь по сторонам, потом падал и засыпал снова.

Кажется, не только он.

Наутро все, кроме Карраго, выглядели изрядно помятыми, а еще и голова болела. И потому очередной отвар был выпит без малейших возражений.

Даже Миха приложился к котелку.

А потом было решено остаться.

— Место тихое. Вода рядом.

Тень и вправду отыскал ручеек где-то там, в лесу, и наполнил фляги. Миха к этому ручью тоже прогулялся, просто потому, что это вот сидение на месте сводило с ума.

Но Карраго прав.

Место тихое. Нечисть, если и водится, то близко не подходит, не считая упыря, который то появлялся, то исчезал, и пусть держался рядом, но все одно сам по себе. И желавших покуситься на свободу его не находилось. Туман больше не появлялся. Солнце, конечно, припекало и было душновато, но это так, мелкие неудобства. Да и не факт, что, если перенести лагерь, станет лучше.

А так…

Маги приходили в себя. Не слишком быстро, но хотя бы землистая серость ушла с лиц, и Миара стала ворчать громче, порой позволяя себе высказываться вовсе уж резко.

Да и ходила уже, не покачиваясь.

Парень-наемник сам сел. А Карраго вовсе пообещал, что пару дней и он побежит. Ну или хотя бы пойдет сам, особенно, если с поддержкой.

Все не на себе тащить.

Небо вело себя прилично, не грозя рухнуть на головы. И как-то да… если что и подгоняло, так запасы провизии, которые, пусть медленно, но сокращались.

Миха попытался было найти хоть что-то, ту же гадюку, благо, опыт имелся, но вынужден был признать — окрестный лес был свободен от живности.

И это отметил не только Миха.

— Надо выдвигаться, — сказал Тень день этак на четвертый. Его мальчишка накануне не только сумел на ноги встать, что само по себе было сродни чуду, но и сделал десяток шагов.

Выглядел, к слову, парень не ахти.

Он исхудал еще больше, как-то усох изнутри, и изорванная шрамами кожа теперь висел на теле, собираясь складками на длинной шее, на запястьях. Эта кожа гляделась еще одной, чрезмерно большою, одеждой.

Сам парень был молчалив.

И вида своего определенно стеснялся. А еще краснел, стоило к нему подойти Миаре. Это было забавно, но почему-то все вокруг делали вид, будто не замечают.

Даже сама Миара.

И Миха вот тоже.

— Согласен, — сказал он. — Время… да и еды больше не становится. И не понять, как надолго мы тут застряли. И будет ли хоть что-то на той стороне.

Если нет… перспективы невеселые.

И о них думает не только Миха. Маги вон переглянулись, и Карраго, которого явно все же признали за старшего, произнес:

— Пожалуй, что можно и в дорогу. Но учтите, этот далеко не уйдет. Все же восстановление — процесс долгий.

— Я разберусь, — Тень поглядел на сына, а тот втянул голову в плечи и вздохнул.

И снова покраснел.

Собрались быстро. И Миха закинул на плечи сумки, свои и магов, здраво рассудив, что сумки все же нести легче, чем ту же Миару, которая пусть и выглядела несколько бодрее, но не настолько, чтобы не упасть через километр-другой.

Нет уж.

Тень кивнул. Он и сам навьючился, заодно уж отобрал у барона фляги с алхимическим огнем. Джер попробовал было заикнуться, что это — его, и нести ему, но подзатыльник возражения нивелировал.

Кажется, не только у Михи был свой взгляд на проблемы воспитания.

— Что ж, — Карраго оглянулся и, вытянув руку, провел ею над знаками на земле. И те вдруг рассыпались. — Будем надеяться, что мост все-таки есть…

И мост был.

Точнее не совсем, чтобы мост. Что-то Михе это сооружение напоминало, причем что-то до боли знакомое, виденное пусть не вживую — он бы запомнил — но на фотках точно.

— Это… впечатляет, — Карраго остановился первым.

Впечатляет.

Тонкие стальные трубы вырастали из стен оврага, уходили куда-то вверх, где раскрывались кроной из стальных же ветвей. А те, переплетаясь друг с другом, создавали единую ячеистую сеть. Если приглядеться, то меж остовом — а Миха решил, что стальные деревья как раз и представляют собой остов конструкции — протягивались хрупкие, едва различимые нити.

Впрочем, он подозревал, что хрупкими те кажутся исключительно, если смотреть с земли.

— Описания подобного я не встречал, — Карраго смахнул пот со лба.

— Гудит, — пожаловалась Ица, до того большей частью молчавшая. И сжала руками голову. — У-у-у-у…

— Ничего не слышу, — Карраго закрыл глаза и вытянул руки. — Хотя да, пожалуй, определенное возмущение энергетических потоков присутствует. Сейчас глянем поближе…

Он вдруг покачнулся и молча стал оседать на землю. Винченцо едва успел подхватить.

— Что с ним…

— Сила! — Винченцо посмотрел на сооружение Древних. — Нельзя использовать!

Логично.

Карраго был бледен, а из носа потянулись тонкие ниточки крови. Но дышал. Как бы инсульт не приключился от перенапряжения. Или инфаркт. Не то, чтобы Михе было его жаль, скорее уж стоило признать, что старый маг и вправду полезен.

Карраго уложили на мох. Ица села рядом, прикрыв глаза и заткнув уши пальцами.

— Идем? — Тень помог сыну устроиться рядом. Да и Джер плюхнулся с явным облегчением, то ли идти устал, то ли, как Миха подозревал, притомился от однообразности пейзажа.

— Мне здесь неуютно, — пожаловалась Миара, обнимая себя. — Такое чувство… не такое. Неправильное. Как будто… как будто мир размывается. И мутит от этого!

— Разумнее будет отойти, — Миха оглядел всех и со вздохом подхватил Карраго. — Туда, где мир не размывается. А мы ближе подберемся и посмотрим.

Почему-то идея перебраться на тот берег, используя сооружение Древних, больше не казалась сколь бы то ни было удачной.

— Миара, сосредоточься, силу не используй. Попытайся нащупать границу, за которой вам безопасно.

Она кивнула и отступила на шаг.

На два.

Пять.

Снова кивнула.

— Здесь. Тут ничего не чувствуется.

— Тогда еще десять шагов… лучше двадцать.

Потому что мало ли. Если какое-то излучение… хотя, конечно, лучше бы вернуться на утреннюю стоянку. Миха переглянулся с Тенью.

— Время потеряем, — сказал тот.

Но мальчишку перенес.

Джер сам отошел, считая шаги. Ица с ним, а вот Винченцо уходить не хотел, он встал на границе и застыл, вперившись взглядом в эту вот сеть, которая не сеть вовсе.

— Что не так?

— Все не так, — охотно ответил маг. — Мне… меня туда как тянет, что ли. Причем я понимаю, что это не безопасно, но все одно тянет. Я должен пойти. Должен увидеть…

— Завтра, — пообещал ему Миха. — Нужно, чтобы с ними остался хоть кто-то, способный не только речи толкать. Тем более упырь опять куда-то сгинул.

— Что думаешь? — Тень глядел на металлическую конструкцию с прищуром, и по выражению лица сложно было понять, испытывает ли он восторг или же наоборот, раздражен.

— Что мы должны были заметить эту штуку издалека.

А стоит отойти к границе, Миарой очерченной, и этот то ли мост, то ли еще что, словно бы в воздухе растворялся, чего быть не могло.

Миха даже поэкспериментировал.

Шаг вперед. И вот оно, наследие Древних, во всей красе.

Шаг назад. И лес, овраг и пустое пространство впереди.

Шаг…

— Древние умели прятать свои секреты, — Тень вот подобным вывертом удивлен не был. — Даже в городе порой появляются их… вещи. Разные. Там, где их не было. Вчера не было. А сегодня раз и все. И так, будто оно всегда стояло.

Понятно.

И не понятно.

— Я бы и тебя оставил, — Тень потер шею. — Но одному туда лезть точно не стоит.

— Не стоит, — согласился Миха. — Это не мост. Точно не мост.

Издалека рассмотреть получалось далеко не все, но пролетов, которые должны бы быть на мосту, Миха не увидел.

— Скорее на антенну похоже…

— На что? — Винченцо держался рядом.

— Это такая штука… в самом простом варианте — палка, из земли торчащая. Она собирает сигнал в воздухе. Усиливает его.

— Концентратор силы, — Винченцо кивнул. — Раньше была теория, что сила присутствует везде. И что её можно собирать из воздуха. И строили концентраторы… правда, ничего не получилось.

А у Древних вышло.

Только…

Если так, то лезть туда опасно. Определенно. И вариант с выжженным оврагом уже не кажется столь глупым. Напротив, чем больше Миха думал, тем…

— Посмотрим, — Тень качнул головой и оглянулся. — А вот третий нам бы не помешал.

Он прищурился, вглядываясь в заросли леса. И крикнул:

— Выходи! Дело есть!

Глава 13

Глава 13

Ирграм

Ирграм смотрел за людьми. Со временем это даже превратилось в своего рода развлечение. Довольно-таки странное, но за неимением иных вполне себе понятное.

Иногда он приближался, иногда отступал, изучая лес. Пару раз на него выскакивала мелкая нежить, но с нею вполне справлялся рытвенник. Однажды Ирграм сам наткнулся на глубокую ямину в корнях старого дерева. То накренилось, повисло на ветвях иных, так и не упав, а торчащие из земли корни стали неплохим укрытием для матерого могильника. По дневному времени могильник пребывал в полудреме, а потому у Ирграма получилось подобраться достаточно близко, чтобы разглядеть темную, бугристую чешую его, из-под которой высовывались сплетенные из костей конечности.

Тогда могильник почуял приближение Ирграма и заворочался, засуетился, приподнял полную мелких зубов пасть и дыхнул гнилью. Ирграм собирался было отступить, все же могильник — тварь крупная и опасная, но в голову пришла идея.

Ирграм стащил с шеи нить с пластиной и, взобравшись на сосну, накренился так, что пластина оказалась перед самой мордой твари. И могильник, втянув воздух — было слышно, как проходит он по костям, вызывая в них гудение — засуетился, потянулся, спеша выбраться из укрытия.

Уродливое его тело разворачивалось костяною лентой. И если первые сегменты, сотворенные в незапамятные времена, давно обрели форму и целостность, то далее тело это представляло собой комки плоти, проглоченной тварью, но так до конца и не переваренной. Поблескивал пузырь внешней оболочки, а сквозь него видно было, как переливается гнилистая жижа, заменявшая могильнику кровь, а в ней, что в супе, перекатываются какие-то кости, ошметки плоти и волос.

Где он их только находил?

Брюхо могильника так и осталось в норе, а вот ноги его приподнялись, и разошлись пластины на груди, выпуская пару тонких белесых псевдоконечностей.

Могильник попытался дотянуться до пластины, а когда не вышло, заухал, засвистел, закрутил головой.

И рытвенник, которому тварь определенно не нравилась, ответил низким гулким рыком. Впрочем, могильник, дёрнувшись было в сторону зверя, не счел его угрозой. И снова потянулся к пластине. Он начал подниматься, с трудом отрывая мясистую тушу свою от земли.

Ирграм даже ощутил некоторое разочарование.

Но вот туша замерла.

Пластина качнулась, и могильник с нею.

Влево.

Вправо.

И тонкий свист был полон такого нечеловеческого счастья, что даже как-то неудобно сделалось. Впрочем, это длилось всего мгновенье. А затем Ирграм ощутил потоки энергии, что потянулись к пластине. И к нему. Сперва медленные, едва заметные, но постепенно набирающие силу.

Он решился и уронил пластину в протянутые когти могильника.

Тот, ошалев от радости, качнулся, а затем прижал пластину к панцирю, да так и стоял, пока не осыпался грудой гнилой плоти.

— Вар-х, — заявил рытвенник, приблизившись к остаткам твари. И морду скривил. Недопереваренные могильником кости его явно не привлекали. А вот Ирграму пришлось постараться, чтобы вытащить пластину. И потом он долго оттирал её клочьями сухого мха, тихо матеря себя за глупость.

Впрочем, сила, которой его драгоценность поделилась, пожалуй, стоило мелких неудобств.

Потом уже он, оставляя людей — благо, его хозяйка то ли забыла о существовании Ирграма, то ли была занята иным — отходил, искал кого-нибудь, чтобы проверить свою теории.

Не находил.

Нежити хватало, но большею частью мелкой, суетливой и боязливой.

А потом люди тронулись в путь.

Ирграм увязался следом, почти даже не испытывая раздражения по этому поводу. Напротив, места рядом он осмотрел, далеко отходить опасался, вот и становилось слегка… скучно.

Да.

Сооружение Древних он ощутил задолго. Сперва характерным покалыванием по коже, таким, словно солнечный свет, и без того раздражавший донельзя, вдруг обрел плотность.

Потом появился запах. Едва уловимый, но заставивший рытвенника трясти головой и фыркать. Ирграм долго не мог определиться, чем же пахнет. А потом понял — так пахнет воздух, распоротый молнией. Спекшийся, свежий и сладкий. И запах этот буквально притягивал, заставляя приближаться, несмотря на то, что кожа зудела явно.

Он подходил осторожно, бочком. И в какой-то миг рытвенник, распластавшись на камнях, заскулил.

— Иди… туда, — Ирграм указал на овраг. — Жди. Я скоро вернусь.

Скоро не вышло.

Он подошел настолько близко, насколько получилось, потому как в какой-то момент покалывание и зуд превратились в боль. Кожа его стала нагреваться, и Ирграм понял, что еще шаг и он просто-напросто вспыхнет.

Но и люди не рискнули подойти ближе.

Он видел их.

И то, как упал Карраго.

И как медленно начала отступать прежняя хозяйка. Подумалось, что если она запнется и свалится, свернув при этом шею, будет смешно.

Не свалилась. Отошли они далеко, а вот наемник и тот, второй, остались что-то обсуждать.

Иргам не удержался и поскреб руку, а заодно отметил, что боль ушла, зуд и тот ослабел. Выходит, что тело его приспосабливается?

Он рискнул приблизиться к людям.

И снова замер, отмечая изменения. Снова боль, предупреждающая, что дальше соваться не стоит, но на сей раз длилась она буквально пару мгновений. Зуд. И успокоение.

Стало быть, тело действительно приспосабливается.

Но есть ли предел? И если да, то каков?

Ирграм сделал еще шаг и почти не поморщился. А потом услышал:

— Выходи! Дело есть!

Вот же… неугомонные. Он замер, раздумывая, стоит ли выглянуть, но услышал жесткое:

— Иди.

И этого приказа Ирграм не посмел ослушаться. Только зубами скрипнул. Надо было… что-то надо было делать. Но потом. Позже.

А сейчас он выбрался из зарослей.

— Печется, — сказал он жалобным тоном. — Плохо…

И вправду было неприятно, хотя и не настолько, чтобы вовсе невозможно было приблизиться.

— И как именно печется? — поинтересовался тот, другой, то ли наемник, то ли еще кто.

— Как на солнце, — подумав, ответил Ирграм. — Сильном солнце. Вот.

И руку вытянул. Сизая кожа его слегка покраснела, а на тыльной стороне ладони даже появилась россыпь мелких пузырьков, какие случаются после ожогов.

Интересно.

— Интересно, — Миара очутилась рядом и перехватила руку. — Это… что?

— Излучение, — мрачно произнес Дикарь и почесал голову. — Возможно, что радиоактивное. Если теоретически, то он был к солнцу восприимчив, вот и к нему тоже. Если так, то… соваться туда опасно.

Миара ткнула в пузырь невесть откуда взявшейся иглой и, подхватив каплю водянистой жидкости, поднесла её к носу.

Вдохнула.

Поморщилась.

— Я ничего не ощущаю.

— Там… дома у меня… в общем, было открыто такое излучение, которое невидно взглядом, но оно пронизывает все… почти все. Свинец вот может защитить отчасти. Главное, что слабое, оно присутствует почти везде, и в целом нормально переносится. Но когда его много, то оно вызывает болезни. Болезнь. Лучевую. Тело сгорает, причем при высоких концентрациях быстро. При не слишком высоких… в общем, ничего хорошего. Но соваться туда неразумно. По меньшей мере. Надо искать другой путь.

— Другой вряд ли есть, — спокойно ответил Винченцо. — Даже если получится спуститься, то подняться по отвесной стене… на ней и закрепиться не выйдет.

Он покачал головой.

— Это излучение, от него можно как-то защититься? — уточнила Миара.

— Там, где я жил, делали специальную одежду.

— Следовательно, можно… щит? — Винченцо щелкнул пальцами. — Хотя от того, чего не видишь… с другой стороны, если попробовать изучить…

— Один уже изучил, — Дикарь кивнул в сторону Карраго, который лежал на боку. И пахло от него кровью. В другой раз Ирграм бы порадовался.

Но теперь…

Они ведь не остановятся, безумцы.

Полезут.

И щит будут делать, но поможет ли он? А знает Карраго больше, чем эта парочка вместе взятая.

— Ты уверен? — наемник держался чуть в стороне. — Что оно тут есть.

— Нет. Нужны приборы, которые могли бы выявить… может, даже не радиация, а магия. Или еще что. Тут… много иного. Поэтому…

— Поэтому нужно посмотреть, — заключил Тень. — Пойдем. Сколько пройдем, то наше. Если удастся перебраться на ту сторону, то хорошо. Нет — будем искать.

Ирграм подавил вздох.

И вот гадать не нужно, кого они отправят первым.

Он ошибся.

Он редко ошибался, во всяком случае в том, что касалось людей и их устремлений, но теперь вынужден был признать, что ошибся.

Первым отправился Тень.

Он шел неспешно, останавливаясь через каждые пару шагов, прислушиваясь то ли к тому, что вовне, то ли к собственным ощущениям. За ним уже и потянулся Ирграм.

И последним шел Дикарь. И тоже постоянно останавливался.

Шаг.

И еще пара. Ощущение жжения усиливается. И ослабевает.

Три шага.

И снова остановка.

Еще три.

Впереди показывается первая опора. Она торчит их кипящей зелени ледории, колючие петли которой прильнули к металлу, в попытке обнять его, зацепиться.

— Если тут растет…

— Это ничего не значит, — покачал головой Дикарь. — Растения к нему менее чувствительны. Да и в целом…

Он явно задумался.

А Тень подступил ближе.

И еще.

Ирграм за ним. Теперь жжение то вспыхивало, то исчезало, чтобы через минуту появиться зудом в области шеи.

— Если много одежды?

— Разве что свинцовой. У тебя есть свинец?

— Нет.

— Жаль. Хотя… я вот не уверен, что это радиация. Её я бы вряд ли почувствовал, она тем и опасна, что никогда не знаешь… а тут такое вот. Неприятное. Будто… будто даже не знаю, что именно. Изнутри скребется.

— Это силовые потоки резонируют, — пояснил Ирграм, который наконец сумел разобраться в ощущениях. И даже удивился, как не понял вещи столь простой, элементарной даже. Он прикрыл глаза, нащупывая тяжи силы. Новое тело было всем хорошо, кроме чувствительности. Пришлось сосредоточиться. Но так и есть, поле чрезвычайно плотное, хотя сила иного свойства. Непривычная. Обволакивающая. И его, Ирграма, энергетические линии звенят, чувствуя близость потоков. А еще…

Он сжал рукой пластину.

И да, стало легче. Энергия, заключенная в ней, отозвалась, поползла по коже, вплетаясь в нее. И жжение прекратилось.

— Поясни? — попросил наемник.

Именно, что просьба была. И Ирграм милостиво кивнул.

— Вы оба изменены. Ты меньше. Он больше. Его явно перекроили наново. А сшивали все нитями силы. И никуда они не делись. Силовой остов позволяет вам существовать в том виде, в котором вы и существуете.

Ораторское искусство никогда не было сильной стороной Ирграма.

— Здесь же сила вокруг. Концентрированная. Сырая, нестабильная, однако тем самым спектр её воздействия широк. Маги тоже ощутят, но иначе. И воздействовать тоже будет иначе. Возможна дестабилизация дара, потеря контроля… смерть.

Это получилось несколько мечтательно.

Наемники переглянулись.

— И чем грозит нам?

— Неприятными ощущениями. Или, если сила придет в движение, тем, что ваши энергетические потоки будут разрушены.

— И значит мы… погибнем? — уточнил Дикарь.

— Само собой.

А вот тут Ирграм не ошибся. Тень кивнул и, развернувшись, молча двинулся вперед.

И что оставалось?

Идти следом. Можно было бы… или нет? Пластина защищает Ирграма, поток силы, от нее исходящий, расползся по коже, и теперь та, другая, энергия касалась его и… ничего не происходило. Но хватит ли пластины на троих?

Да и не случится ли так, что, узнав об удивительных свойствах её, люди захотят отнять сокровище?

Нет уж…

Пусть сами.

Их дела. Их проблемы.

Глава 14

Глава 14

Верховный

В старом хранилище неуловимо пахло пылью. И запах этот вызывал щекотание в носу. Верховный тер нос, силясь удержаться, но не удержался и чихнул.

Звук этот разнесся далеко, и рабы застыли.

Боятся.

Верховный привык к этому страху. И давно уже перестал замечать его. А тут вдруг стало, нет, не обидно, скорее уж горько. Сегодня утром на вершину поднялся первый из тех, чье имя было названо Владыкой Копий. И судя по выражению лица, сделал он это без особой охоты, скорее отдавая дань тому, что должен делать.

А боятся все одно Верховного. Даже здесь, в глубинах храма, в месте, о котором многие, надо полагать, позабыли.

Ничего.

Так даже лучше.

Времени у Верховного не так и много. Владыка не отступит от своих намерений, да и пускай… но пока Верховный жив, он тоже будет делать то, что должен.

Он кивнул младшему жрецу, что согнул спину в поклоне. И спросил:

— Кто Хранитель?

— Я, г-господин, — слегка заикаясь, произнес младший жрец.

— Встань.

Хранитель? Слишком молод. Непозволительно молод. Сколько ему? Лет восемнадцать? Двадцать? Вряд ли больше. И уже хранитель?

Бледный.

И страх его проступает испариной на висках. Губы подрагивают. И кажется, что этот вот мальчишка того и гляди расплачется.

Кто его назначил?

Хотя… в делах Храма давно уже царит отвратительный беспорядок. И в том вина лишь его, Верховного.

— Как твое имя?

— Унактли, господин.

— Хорошее имя, — Верховный постарался улыбнуться ласково. В конце концов, этот человек ничем не заслужил его гнева. Ко всему в хранилище чисто.

Столы стоят.

Писцы и рабы работают. Кто-то склонился над свитком, перенося мудрость веков на новый. Кто-то наполняет чернилами глиняные сосуды. Кто-то точит перья. Все до того просто и обыкновенно, будто и не было ночи, грома, землю сотрясшего, и пламени, что охватило небо. Здесь, внизу, все осталось… прежним?

— Давно ты смотришь за этим местом?

— Третий год, господин… я помогал прежнему Хранителю. Он был стар. Очень. И я стал его руками. Голосом.

Не только им.

Что ж, а после смерти Хранителя, занял его место. И никто-то не оспорил? Впрочем, с чего бы? Кому нужны старые свитки? Не храмовая казна, чай.

— Что ж, тогда ты отлично справляешься.

Унактли не сдержал вздоха облегчения.

— Тебе помогают?

— Д-да, г-господин, — он снова согнулся в поклоне. — Я могу п-показать… все свитки хранятся должным образом. Мы достаем их раз в три месяца, чтобы проверить. Кожу обрабатывают особым раствором, который не позволяет чернилам выцветать. И строго следим, чтобы не случилось гнилей.

С каждым словом он успокаивался. И вел Верховного меж полок, что поднимались до потолка. Некогда это место казалось Верховному воистину огромным.

И сердце замирало от осознания, что оно — лишь малая часть библиотеки храма. Казалось, что в ней-то сохраняется вся мудрость веков. А на деле… на деле оно много меньше хранилища Древних.

Правда, в отличие от железных, пергаментные свитки Верховный мог прочесть.

Эта мысль заставила поморщиться.

Надо что-то решать еще и с тем наследием…

Сокровище.

На диво бесполезное сокровище. Что он получил? Старый дом, странного вида подвал, заполненный полками. Машину, которая не желает работать, и много-много железных пластин.

И что с этим делать?

— Погоди, — прервал он Унактли, который увлекся. Надо будет закрепить его назначение, ибо очевидно, что несмотря на молодость, Унактли знает, а паче того, любит свое дело.

Даже рабы у него опрятны и не кажутся изможденными.

Надо.

Пока в руках Верховного остались хотя бы крупицы власти.

— Я рад видеть, что все тут столь же хорошо, как и прежде.

Унактли чуть порозовел.

— Но я пришел сюда по делу, — Верховный вздохнул, потому как сам не знал, что именно он надеялся отыскать. — Мне нужны старые планы Храма.

— Насколько старые?

— Настолько, насколько сие возможно. И все, что ты можешь отыскать о Первой пирамиде. Не важно, сказания это, предания…

Унактли ненадолго задумался. И поклонился.

— Быть может, — произнес он осторожно. — Вам стоит начать с труда достославного Иуитла, который возвел дворец Императора?

Верховный склонил голову.

— Только… — Унактли чуть смутился. — Пирамида уже стояла. Пусть и в виде ином… и о том тоже есть свидетельства, однако… они хранятся в особой части… и да простите меня, пусть гнев ваш прольется лишь на мою голову…

— За что мне на тебя гневаться?

— Мой наставник запрещал мне приводить туда рабов, однако он и я… слишком мало. Пергаменты старые. И несмотря на все усилия, многие из них подошли к краю отпущенного им времени. Мы переписывали, но…

— Двоих — недостаточно?

— Именно. Да и наставник в последние годы был слишком слаб. Его глаза утратили зоркость, а руки сделались больны. Я же… я пытался сохранить все. И нарушил его запрет. Я посадил рабов переписывать те пергаменты.

Он сказал и застыл, ожидая слово, но глядя прямо, едва ли не с вызовом.

— И правильно, — спокойно ответил Верховный. — Я рад, что в годы столь юные боги одарили тебя мудростью. Ибо иной раз стоит переступить через малое, дабы сохранить великое. Ты читал эти свитки?

— Да, Верховный.

— И о чем там повествовалось?

— Когда как… первые — о путешествии через море. О землях, что гибли в пламени и тьме. Это песни Куохтли. Они ведомы многим, но не все… в тех, что здесь, есть строки, которые были утрачены.

Или вычеркнуты намеренно, дабы не смущать разум людской.

Люди слабы.

И Унактли все понимает верно. Он опускает взгляд.

— Те строки взволновали мое сердце, но… мой наставник сказал, что многое в прошлом было вовсе не таким, как нам представляется.

— И он был мудрым человеком.

— Куохтли пишет, что мы вернулись домой. Почему так?

— Как знать? — Верховный погладил руку, что начала ныть. — Я не читал эти свитки.

Он и вовсе не знал о существовании их. Тот, кто был Верховным прежде, не счел сие важным? Хранилище — это только хранилище. Ценность знаний велика, но… когда они нужны.

Эти же были не нужны.

— К-конечно, — Унактли смутился.

— О чем еще он пишет?

— О, большей частью стихи… красивые, но слишком много образов. Он пишет, что в час паденья мира было предзнаменование. И что Избранный поднялся к небесам, пробудив золотую кровь. И он указал путь к истокам.

Запах слегка изменился. Уже не пыль. И не люди. Камень? Да, пожалуй. Темный гладкий, слишком уж гладкий, чтобы поверить, будто сотворили это человеческие руки. И Верховный касается стены. Нет, не металл, не такой, как в ином Хранилище.

Что с ним делать?

Перевезти? Сюда? Слишком много вопросов возникнет. Да и не повредит ли переезд железным свиткам? Хрупкими они не выглядели, но как знать.

— Мне больше нравятся слова Нопалцина. Я не знаю, кем он был. Он лишь единожды называет свое имя. Он весьма немногословен. И начинает с того, что вошел в город, некогда принадлежавший белым людям. А люди эти бежали в страхе пред мешеками.

Имя ничего не говорит.

— Город этот был велик и прекрасен. И тогда тот, кто привел мешеков, почему-то Нопалцин упорно не именует его Избранным, да и вовсе пишет осторожно, словно боится чего-то. Так вот, он сказал, что это нужное место. И сам отправился в башню.

— В какую башню?

— Не знаю. Его записи обрываются. А следом уже ничего нет. Точнее есть какие-то списки. О том, сколько было пригнано коров. Коз. Овец. Сколько снято шерсти. Сдано налогов. Перечень женщин, которых передали воинам за службу. Описание некоторых. Женщины были сильными и здоровыми. О том, что родились дети, но тех, которые от смешанных браков, не признали истинными. А… еще есть рассказ о празднестве в честь Императора, но тоже больше о том, сколько рабов принесено в жертву, сколько вина выпито и мяса роздано. Отчеты о поступлениях в храмовую казну. О закупке камня.

Пустое.

Все пустое.

— Начни-ка ты с этих вот песен. И с… как его?

— Нопалцина?

— Именно.

Надо будет поинтересоваться у тех, чье призвание — хранить историю. Ведь должно же остаться и средь их свитков хоть что-то полезное. Верховный поморщился. Пустые люди. Быть может, некогда род и вправду занимался важным делом, но… давно. А ныне — пустые.

Бесполезные.

Путь преградила дверь из темного дерева. Внушительный замок хранил тайны древних свитков, но на поясе Унактли средь иных ключей отыскался нужный — длинный, слегка позеленевший от времени. Повернулся он легко. И Унактли сам отворил дверь.

Пахнуло… нет, не пылью.

Съестным?

И людьми?

— Я решил, — Унактли чуть поник. — Что, если рабам дозволено коснуться… запретного, то они не должны делиться этим знанием с прочими.

— Они тут и живут?

— Здесь много места. Не знаю, что было тут прежде, но свитки занимают лишь один зал. Второй я отвел под скрипторий. В третьем хранятся чернила и краски, а также все, что нужно для изготовления их. Вот красный камень. И голубой. Его растирают здесь же.

Зал был вытянутым и дальний конец его утопал во тьме. Там виднелись какие-то полки, на которых явно хранилось что-то важное, но не рукописи.

— Корни красильника. И едкая желчь. Раковины, из которых можно получить насыщенный пурпурный цвет.

Старый раб поспешно поднялся, чтобы согнуться в поклоне.

— Это Унах. Изрядный мастер. Он отыскал способ, как сделать так, чтобы небесная лазурь оставалась яркой.

Раб был лыс и лишь вокруг оттопыренных ушей торчали пучки волос.

— Ему помогают еще двое. Переписчики. Живут там…

В третьем зале пахло людьми отчетливей, особенно из ведра, что обнаружилось в углу.

— Раз в сутки его опорожняют. Им носят воду, чтобы умыться, чистую одежду. Еду, — поспешил заверить Унактли. — Однако я озаботился, чтобы тайна осталась тайной. Им вырезали языки…

Предусмотрительно.

И что бы ни прочли рабы, хотя вряд ли достанет им разума осознать прочитанное, но главное, даже если и вдруг осознают, рассказать о том они не смогут.

Свитки, которые принес бледноватый мальчишка, оказались столь хрупки, что и прикасаться к ним было страшно. Впрочем, тот же мальчишка, чья голова блестела, словно натертая маслом, а розовые уши казались прозрачными, принес и другие.

— Это свитки. И списки с них, — поспешил пояснить Унактли. — Ибо на некоторых списках…

Чернила выцвели.

Почти добела.

Но при том сам пергамент с годами сделался темным, почти красным, а потому белые буквы на нем выступали, складываясь в слова.

И вправду, стихи.

Возвышенные. Их Верховный когда-то читал. И было время, что восхищался даже, ибо невозможно не восхититься чужим талантом. Когда? Раньше… давно.

Ныне же взгляд скользил по строкам равнодушно, а разум пытался отыскать за образами скрытый смысл. Но… ничего.

Явились в год…

Великие бедствия. Пламя небесное гневом богов…

Возвращение? А и вправду. Целая строфа посвящена, при том так писано, что смысл очевиден. Верховный перечитал дважды.

Возвращение?

Почему?

Земли Цапли остались ведь там, за морем. В прошлые времена находились смельчаки, желавшие вернуться. Повторить великий поход. И помнится, один из Императоров даже флот собрал.

Флот не вернулся.

Император… Императоры тоже смертны. А тут? Имеет ли это значение? Верховный разворачивал один свиток за другим. И отыскав копию, сверился, убедился, что ни буквы, ни слова не изменено. Да и рисунок остался прежним.

Корабли.

Волны.

Чудовища.

— Я возьму его с собой. И мастер вправду хорош, — он коснулся лаковой пасти, которая раскрылась под кораблями, готовая заглотить их всех. — Да и прочие неплохи, как я вижу. Корми их. Пусть получают вдосталь мяса. И молока с медом.

Унактли поклонился.

— И тепло. Они не должны мерзнуть.

— Вы милосердны.

— Не в том дело, — Верховный скатал свиток, чтобы развернуть другой. — Они знают место. И дело. А если умрут, придется искать новых. И как знать, каковы будут те? У рачительного хозяина рабы едят сытно.

— Благодарю за мудрость, — Унактли согнулся.

— Не стоит. Я и так вижу, что ты рачителен. Просто… — другой свиток лег рядом с первым. Снова гимн. И торжественный, полный славословий. Кому писан?

Надежда мешеков.

Воцарившийся в небесах.

Сын Солнца в доспехах огненных…

И изображен некто, охваченный пламенем. В руке его меч, во второй — щит, воздетый к небесам.

Башня.

Верховный разворачивает старые пергаменты, которые идут мелкими трещинками, что заставляет младшего жреца кривиться в болезненной гримасе. Но Унактли молчит.

А рисунок почти исчез. Линии стерлись, краски облезли.

— Позови мастера, который рисовал это, — Верховный положил оба свитка рядом, сверяясь.

И Унактли исполнил просьбу.

Все-таки умен.

Достаточно умен, чтобы самому не возвращаться в зал. Тень его виднелась где-то там. И стало быть, будет ждать, готовый прийти по первому зову.

Хорошо.

Надо будет взять на заметку. Старательных людей немного, а старательных и толковых и того меньше.

А пришел тот самый старик, который смешивал краски.

— Присядь, — сказал Верховный, указывая на каменную лавку.

И стол, к слову, тоже каменный. Все же донельзя странно это место. Полки вдоль стен, а меж ними вот эти небольшие, но на диво удобные столы. В центре их возвышения, будто нарочно, чтобы масляную лампу было куда поставить.

Или вот свечи.

Лавки вырастают из пола, будто продолжение его. И камень весь гладкий, скользкий даже, словно стекло. Линии мягкие, закругленные.

Верховный провел ладонью.

— Присядь, — повторил он чуть тверже, и раб подчинился.

Стар?

Но насколько? Глаза светлы, выцвели во тьме. И появились на них характерные пятна. Мага позвать? Оно, конечно, не дело тому, кто состоит при божественной крови рабов лечить…

Одежда простая, из грубой ткани, но чистая.

Почти.

На рукавах въелись пятна краски. Да и на коже видны, особенно красной. Сама кожа бледна, как это бывает у людей, которые много времени проводят в темноте.

— Унах, так тебя зовут?

Раб осторожно кивнул.

— Ты давно здесь?

Недолгое раздумье. И две руки. На одной пять пальцев, на другой — два. Стало быть, семь лет. Хороший срок. И выходит, переписывать свитки Унактли начал задолго до того, как наставник его ушел к богам. Что это значит?

Верховный пока не знал. Запомнил.

— Это твой рисунок? — Верховный приподнял свиток.

Кивок.

И палец, тонкий и длинный, с посиневшим, правда, ногтем указывает на второй пергамент, а потом старик и вовсе обводит выцветший кусок.

— Этот рисунок был здесь?

Снова кивок.

— Сейчас он почти исчез.

Верховный поморщился. Тайны тайнами, но язык могли бы и оставить. Сложно расспрашивать того, кто не способен говорить. Хотя…

— Принеси пергамент. И тушь. Кисти. Что еще нужно?

Старик покачал головой.

— Хорошо. Я буду задавать вопросы. Ты, если ответ будет сложным, напишешь его.

Верховному отвесили поклон.

— Были ли под рисунком надписи?

Мгновенье. И нерешительный кивок.

— Но ты их не перенес?

Старик развел руками. А потом потер край пергамента и продемонстрировал пальцы с осевшей на них кожаной крошкой.

— Надпись стерлась? И ты не сумел прочесть её?

Снова кивок.

И Унактли сам приносит чернила, а к ним — тончайшие листы из сушеного тростника. Что ж, пожалуй, сойдет.

— Хорошо, — Верховный махнул. — Ты знаешь, что здесь изображено?

Раб покачал головой и втянул её в плечи.

— Не надо бояться. Я не причиню тебе зла. И не заберу тебя на пирамиду, если тебя это тревожит.

Настороженный взгляд.

Нет, его не хотят оскорбить неверием. Но жизнь раба сложна. Верховный сцепил пальцы, велев себе проявить терпение.

— Тогда скажи, тебе попадались еще рисунки?

Кивок.

И старик поднимает кисть. Его движения обретают ту отточенность, которая достигается многими годами практики. Верховному нравиться смотреть, как кисть осторожно касается поверхности, как идет, оставляя тончайший чернильный след.

У его помощников так не выходит.

Надпись короткая.

«Был лист. Только рисунки».

— И где он?

Пожатие плечами.

И снова кисть продолжает свой путь.

«Мне приносят то, что нужно переписать. Я не знаю, откуда. И не знаю, куда уходят свитки. Был лист. Рисунки».

— Ты его повторил?

Почему это вдруг казалось важным.

Но старик покачал головой.

— Почему?

«Не рисунки. Не сочли важным. Я должен писать слова. Слова важны».

Не всегда. Далеко не всегда.

— Ты помнишь, что было изображено?

Осторожный кивок.

И новый лист, хрупкий, как первый лед. Но старик касается его с трепетом. И кисть меняет. И все повторяется, только сейчас на листе рождаются не линии букв, но нечто большее.

Гора?

Нет, скорее пирамида. С одной стороны. А с другой… разве такое возможно? Словно часть пирамиды приклеили к башне.

— Погоди, — Верховный остановил старика, который вновь потянулся к чернилам. — Я рад, что твоя память до сих пор с тобой. И она нужна мне. Но не здесь. У тебя есть вещи, которые тебе дороги?

Непонимающий взгляд.

— Я заберу тебя. Мне нужно, чтобы ты повторил то, что увидел на том листе. Сможешь?

Кивок. И второй, куда более уверенный. И кисть снова касается листа.

«Внук. Заберите. Пожалуйста».

— Он работает здесь?

Поклон.

— И ты хочешь, чтобы я забрал его? Что он умеет.

Старик молча указал на тушь. Листы. И снова. А потом на рисунки.

— Если он вполовину столь же хорош, как ты, у меня найдется и для него работа. Унактли, конечно, не будет рад… что ж, ничего страшного.

Верховный поднялся. И посмотрев на кипу свитков, позвал:

— Унактли. Этот человек и тот, на кого он покажет, я забираю их. Разрешаю посадить здесь больше рабов. И можешь не отрезать им языки.

Вряд ли там, во внешнем мире, помнят о существовании тайного хранилища. Раз уж сам Верховный о нем забыл.

Забыл, а теперь вспомнил. Он поднял пергамент из тех, что хранили память о временах ушедших. Букв почти не было, да и рисунок стерся. Но все же кое-что можно было различить.

Башня.

Пирамида.

Золотой человек. И небо, с которого падали звезды. Щит в руках. Пламя, щит охватившее. И головы пирамидой. Множество голов.

Достаточно ли этого, чтобы понять?

Глава 15

Глава 15

Миха

Опора моста осталась позади.

То есть, мостом это точно не было, скорее уж и вправду походило на гигантскую антенну или даже несколько, собравшихся воедино.

Но опора осталась позади.

Первая.

А вторая виднелась уже над пропастью. Она уходила в овраг и там, пробив зеленое покрывало колючек, терялась под ним. Вероятно, сама опора являлась естественным продолжением оврага, если уж на деле он из железа. А может, и частью огромной структуры, возведенной Древними. Тогда и кольца эти имели смысл.

Понять бы какой.

Но главное, что по мере приближения ко второй опоре неприятные чувства усилились. И если сперва казалось, что шкура просто чешется, то теперь зуд исходил изнутри, будто под кожу Михе запустили выводок муравьев.

Он не удержался и поскреб шею.

Потом спину.

Потом понял, что еще немного и выпустит когти, и стиснул зубы.

— Дальше может быть хуже, — Тень остановился над пропастью. — Тут недалеко…

Навскидку метра три-четыре. Да и меж опорами протянулся толстый стальной трос, на который можно опереться. Вот только…

— Попробовать надо, а то еще ударит чем, — Миха поискал вокруг хоть что-то, но не нашел. Оно, конечно, весьма сомнительно, что провод под напряжением, но кто их, этих Древних, знает.

Ирграм бочком подвинулся к проводу и провел над ним ладонью.

— Нет. Просто железо.

Ну да.

Просто железо. Сплетенное в жгут. Лежавшее… сколько? Да если не от сотворения мира, то от предыдущей катастрофы. И не тронутое ржавчиной.

Миха все же выломал ветку какого-то куста, благо, не колючего, но все одно жесткого, упрямого, и ткнул в провод.

И вправду ничего.

— Я пойду, — решился Тень. — Потом ты… Ирграм?

— Последним.

— Можем мы с ним и управимся? — Тень поглядел в глаза.

А что, неплохое предложение. В конце концов, не обязательно переться на подвиги всей толпой. Они старше. Опытней. И знают больше. Пусть и лезут, а Миха погодит… подстрахует, если что. Оно ведь и вправду, мало ли.

Не оставлять же магов без защиты.

Это было разумно, но…

— Пусть он останется, — Миха покачал головой. — Я с тобой.

Спорить Тень не стал. Ирграм и подавно.

Наемник вытащил из сумки свернутую веревку, которая выглядела довольно тонкой.

— Волокно обработано особой вытяжкой. Оно и лошадь выдержит, — пояснил наемник, обвязываясь. — Придержишь?

Миха обернул конец веревки вокруг руки.

Двинулись.

Что сказать. Чем ближе, тем неприятней ощущения. И главное, канат этот вроде толстый, натянутый до предела, но стоит ступить и сердце обмирает. Не страх, скорее уж… понимание. Там, внизу, колючее море. Над головой — переплетения антенн.

И ветер холодный.

— Давай, — Тень добрался до опоры без труда.

Миха сглотнул.

Он никогда… он и в цирке не сказать, чтобы номера акробатические жаловал, не говоря уже о том, чтобы самому. Но придется. Не отступать же…

Стыдно.

И чувство равновесия у него получше будет.

Веревка опять же есть. Если свалится, Тень подстрахует. Но сердце все одно ухает в груди. И колени дрожат. Даже зуд отступает ненадолго перед этим страхом.

Стальная дорожка прогибается под весом. Немного, но все же. И дрожит, натянутая до предела. А если… если тут ржавчины нет, а в местах креплений есть? Если…

Надо.

Идти.

И Миха идет, усилием воли отодвигая другие мысли. И потом, когда становится их много, уступает место Дикарю. А тому смешно. Разве сложно это? Путь ясен.

Надежен.

И недалек. Пара шагов и вот опора.

— Надо закрепить тут веревку, — Тень уже осмотрел её со всех сторон. — Если получится, то можно переправу будет сделать для остальных.

Логично.

С веревкой приходится повозиться. Главное, что её не так и много, не хватит, чтобы протянуть через весь овраг. Или в сумке еще имеется?

Миха заставляет себя думать об этой вот веревке, жесткой, царапающей пальцы. О стали, которая совсем даже не сталь, а металл с неизвестными свойствами. О Тени, который тоже спешит, но так, без паники, стало быть, ощущает это жжение.

Зуд.

И руку удается удержать до того, как когти пробивают кожу.

Второй пролет.

Тень снова впереди. И сейчас пропасть под ногами глубже, а страх прежний, хотя Миха все равно упрямо движется вперед. И добирается. Здесь воздух густой, тягучий.

И на коже оседают капли то ли пота, то ли воды. Дышать получается с трудом.

— Что за…

— Понятия не имею, — Тень тоже мокрый. Его лицо покрыто мелкими каплями, которые стекают по шкуре, и грязная рубашка пропиталась потом, пятнами пошла.

А вот упырь выглядит… да как и раньше он выглядит.

— Аномалия, — он полусидит, опираясь на руки, чуть подавшись вперед. И в этой позе мерещится нечто донельзя обезьянье. — Энергетическая. Здесь концентрация силы такова, что она влияет на физическую составляющую мира.

Чтоб вас всех. Вместе с миром.

— Дальше, — Тень вытирает руки о грязную рубашку, и Миха краем глаза отмечает, что руки эти дрожат. — Надо. Спешить. Пока. Можем спешить.

Но веревку они крепят.

Еще один пролет. Здесь металл иного цвета, не серый, а такой вот, будто покрытый патиной. И по нему сбегают ручейки воды. Она темная и пахнет железом, а потому пить её не хочется. И первым через пролет устремляется упырь.

Следом — Тень.

И Миха замыкающим. Теперь путь по натянутой струне не пугает, как и падение. В какой-то момент Миха даже задумывается над тем, не упасть ли ему, потому как там, внизу, конечно, колючий кустарник, но, может, воздух этот отпустит.

И будет чем дышать.

И…

Дикарь упрям. Он втаскивает Миху на опору. И руки сами собой проверяют веревку. А Тень также, не произнеся ни слова, вытаскивает из сумки еще один моток. Сам же и крепит узлы.

Дальше.

Берег уже рядом.

Почти.

Он проступает сквозь белесую дымку тумана. Снова тумана… а там мертвецы. Или что похуже? Но увидев его, Ирграм замирает. А потом тонкие губы его растягиваются в подобии улыбки.

— Я туда, — он указывает на туман. — Пойду… побеседую.

С кем?

Кто скрывается в тумане?

И вообще, есть ли смысл… в чем смысл? В этой вот странной жизни, которую Миха получил. В его упрямом движении вперед. Это напрочь нелогично. Идти… куда? Сам не знает, куда.

Стоп.

Дикарь удерживает тело на самом краю. И Миха словно просыпается. Что за…

— Стой! — он успевает перехватить наемника, который тоже подошел к краю и смотрел вниз, задумчиво покачиваясь. Перехватить и тряхнуть, и пощечину отвесить, на которую Тень ответил ударом.

Правда, слабым.

Вскользь.

И оба рухнули на опору. Благо, на опору, а не вниз… и Миха попытался прижать наемника к этой самой опоре, понимая, что если тот захочет вырваться, то вырвется. Сил у Михи не так много, да и опыта тоже не хватит.

Надо было наручники изобретать.

Или еще чего полезного.

— Слезь, — Тень не стал бить и вырываться. — Спасибо.

— Не за что, — буркнул Миха и таки сполз в сторону. А еще отметил, что дышать легче стало, но характерный зуд вернулся. Правда, сейчас Миха был ему даже рад. Словно этот вот зуд, такой раздражающий, говорил, что самую сложную часть они преодолели.

А и вправду.

Воздух не тягучий.

Только мысли эти… о бренности бытия.

— Что это…

Миха перевернулся на живот и, свесившись с платформы, поглядел вниз. Зелень. А сквозь нее проблескивает синяя нить воды. Река… в реке бы он искупался, чтобы смыть пот. Да и зуд охладить.

— Ментальное воздействие, — Тень тоже лег и посмотрел. — Обычно я как-то не особо… а тут вот…

Он и головой потряс. Потом встал на четвереньки.

— Дальше надо.

— Там туман, — озвучивать очевидное было глупо, но молчание пробуждало те самые нехорошие мысли.

— Да. Вижу. Проклятье… надо идти. Страхуй. Говори.

— Что говорить?

Тень встал.

— Не важно. Что-нибудь. Можешь спрашивать…

Спрашивать. Миха бы спросил. Еще недавно вопросов в голове была тысяча, а теперь пустота. И в этой пустоте тихий шепоток наговаривает, что не стоит лезть туда, куда не просят.

Зачем?

Неужели, Миха настолько наивен, что думает, будто он сумеет что-то да сделать? Ладно остальные. Они и вправду могут надеяться… да на то же сердце бога.

Сверхъестественной сущности.

Но он — цивилизованный человек.

На этой мысли Миха хихикнул. И когда Тень покосился этак, с подозрением, причем явно примеряясь, как лучше ударить, если у Михи вдруг крышу сорвет, сказал:

— Извини. Нервное… спросить… о чем тебя спросить. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы вот просто жить?

Он поднялся и взялся за веревку, которую следовало закрепить.

— Купить домик в пригороде. Кур завести…

— Зачем мне куры? — Тень явно удивился.

— Тогда павлинов. Знаешь, такие, как куры, только с длинными хвостами… еще орут дико.

— Знаю. Да, красивые… многие о таком мечтают. Был у меня один… не приятель, но близко. Все рассказывал, как заработает деньжат и таверну откроет. С этими самыми павлинами.

— На кой хрен павлины в таверне?

…цивилизованный человек с почти высшим образованием. И он должен бы знать, что такое метеоритный дождь. И что от этого дождя божественной силой не спастись. Мир обречен. И даже если у Древних существовали какие-то там методы защиты, то когда они были?

Тысячи лет тому?

— Понятия не имею. Но ему хотелось… все деньги откладывал. Не пил, не играл… шлюх и тех выбирал, что подешевле.

— И чем все закончилось?

Ни одна техника не способна просто взять и сохраниться на тысячи лет.

— Да одна ему плеснула зелья, обобрать хотела. А он ведь опытный, сообразил, стал подниматься, ну она и свистнула своего…

— Сутенера?

— На ножи подняли. Мы их потом нашли. И шкуру спустили.

Сказал Тень спокойно и буднично. А и вправду буднично. В реалиях местного мира.

Но к технике… даже если что-то сохранилось. Стоят же эти вот самые опоры? Но это лишь внешняя оболочка. Главное — энергия. Или Миха рассчитывает возвести в сжатые сроки небольшую атомную электростанцию?

— Жаль.

— Кого?

— Всех. Ты первым?

— Давай ты. Я… эту дрянь слышу. Буду держаться рядом.

Два канатаходца.

Смешно, да…

Итак, допустим, там, на том берегу, им посчастливится найти… что? Башню? А в ней сердце бога…

— Говори, — сквозь зубы выдавил Тень. — Эта пакость в голове…

— Нашептывает, что все зря и все умрут?

— Вроде того.

— И что стоит ли мучиться, когда можно просто взять и сигануть вниз?

— Именно.

— И мне, — пожаловался Миха.

Надо сосредоточиться на том, что он делает. До опоры всего ничего осталось, и туман уже виден. Белый, клочковатый.

— Дерьмо.

— Согласен.

Разговор явно не складывался.

— Пройдут ли маги, — Миха зацепился за мысль. — Если сорвутся, слетят… с ума сойдут, хреново будет. Положат всех. Предлагаю сначала малышню перетащить…

Опора.

И жжение утихает. Так, тянет поскрестись плечом о стену, но терпимо. Миха и терпит. А вот голос в голове стал явным. Нудит и нудит. И главное, ощущение знакомое.

Туман.

В нем дело.

— Туман, — Миха уставился на него. — Это он хочет, чтобы мы того.

— Пожалуй, — Тень прищурился. — Вот… нежить.

— Думаешь?

— Уверен. Они всякими бывают… одного раза наняли нас… сопровождать некого юного магистра из хорошей семьи, — он сплюнул вниз. И прижался к опоре, явно переводя дыхание. А досталось наемнику куда больше, чем самому Михе. То ли восприимчивый он просто, то ли человеческого в нем больше.

Или и то, и другое сразу.

— И что?

Энергия.

Она основа основ. Миха знает… что стоят древние башни, назначения которых ему не понять, если они мертвы? А они будут мертвы, потому как вечный двигатель…

— В мертвый город поперся.

— Древних?

— Нет. Городов, кстати, у них не было. У Древних. Башни вот отдельные встречались. Или вроде этого… города… одно время находили старые, заброшенные, которые Древним приписывали. Но после оказывалось, что Древние и не при чем. Что это люди строили. Раньше. Ты у Карраго спроси. Расскажет.

— Ну его.

— Поговорить он любит. Похвастать знаниями, умом… хотя да, лучше подальше… вот… тот город на побережье стоял, в бухте. Место удобное, и пробовал там всякий народишко селиться, да не удерживались. И слава дурная ходила. Но магу что до слухов? Они, если чего в голову втемяшат, то все, с концами… так вот, изыскать он решил. И мы следом.

— Изыскал?

Если слушать Тень, то бормотание в голове будто ослабевает. А может, и на самом деле? Туман вон, редеет. Клочья его висят над колючками, но меньше их стало.

Точно.

— Плесень… то есть такая вот штука… по всем домам, вроде плесени. Но нормальная что?

— Что?

— Растет себе и растет. А эта… маг козу оставил. На утро и костей не нашли. Он потом раба еще… чтобы теорию проверить.

Миха отвернулся.

Пора бы уже привыкнуть, а не получается.

— И сам рядом устроился… правда, под защитой. Круг там. Остальное. Мы… нам велено было утром вернуться.

— Вернулись?

— А то. Контакт ведь заключен. Так вот, маг довольным был. Очень. И разговорился. Эта плесень по сути нежить.

Еще и плесень-нежить.

Этак до дрожжевых грибков-убийц рукой подать. Главное, молчать, не подкидывать местным идей разрушительных, у них у самих фантазия отлично работает.

— Он взял образцы. Вдохновленный весь… она отличалась от обычной нежити тем, что могла восстановиться из мельчайшей части. Даже если городок спалить… он, кстати, и спалил. Весь выжег, до самых подвалов.

И вряд ли из желания облегчить бытие местных.

— Но с собой образцы прихватил… так вот, она вроде как каждая капля сама по себе, но и все вместе. А когда вместе, то даже соображают чего-то там.

Разумная колония.

Да, с дрожжевыми грибками-убийцами Миха явно поспешил.

— Так что туман тоже… вроде того может. Да, — Тень поднялся. — Тогда ему выгодно. Он просочится между ветвями.

— И сожрет наши тела.

— Именно.

— Мне это не нравится, — Миха подошел к краю. — Но вроде тихо стало… пока или совсем?

— Думаю, наш клыкастый приятель в том замешан. Заметил?

— Что именно? Что он сунулся в туман и тот поредел?

Одна нежить подавилась другой. Прямо по Дарвину получается, с его естественным отбором в рамках некроэволюции. Там, дома, Миха бы взялся тему разрабатывать для курсача, как перспективную. А тут чего со знанием делать?

— И это тоже. Скорее то, что шел он легко. Меня давило. Тебя давило. А он будто и не замечал.

— Потому что мертвый?

— Я бы не назвал его мертвым. Нет, тут другое что-то… ладно, потом разберемся. Давай, последний переход…

Глава 16

Глава 16

Винченцо

Карраго открыл глаза. И Винченцо едва не отшатнулся, до того страшным был взгляд. И дело даже не в лопнувших сосудах и красных облачках крови, заливших глазные яблоки. И не в расширенных зрачках. В чем-то ином, неуловимом.

Карраго дышал.

Грудь его мерно подымалась и опадала. И впалый живот чуть подрагивал, сохраняя ритм пульса.

— Может, сдохнет? — с надеждой поинтересовалась Миара.

Карраго поднял руку и потрогал переносицу. Кровь сочиться давно перестала, благодаря Миаре.

— Ты… все еще добра… — голос у Карраго стал скрипучим. — Это хорошо… со временем начинаешь ценить постоянство. Особенно в женщинах.

— Не сдохнет.

Карраго закрыл глаза.

— Пить? — барон сохранил еще жалость. Или просто недостаток жизненного опыта сказывался. — Раненые всегда хотят пить.

— Спасибо, — Карраго со стоном поднялся. — Не откажусь.

Мальчишка сунул ему флягу. И Карраго сделал глоток. А потом вернул и серьезно сказал:

— Я этого не забуду.

Он вытер высохшую кровь ладонью и проморгался.

— Что произошло? — поинтересовалась Миара.

— Понятия не имею. Я… хотел взглянуть на это сооружение… и сила коснулась его. А потом стало темно. Будто…

Карраго потрогал макушку.

— Будто приложили чем-то… тяжелым… похоже, чем бы они ни было, силу использовать не стоит.

Плохо.

— Где…

— Ушли, — барон махнул в сторону. — Туда. Хотят перебраться и посмотреть, что там. Обещали, что вернуться.

— Хорошо.

Карраго вновь лег и прикрыл глаза.

— Эй, не вздумай помирать! — Миара подскочила к лежащему и за руку взяла. — Это будет…

— Насчет постоянства я поспешил. Хотя есть что-то донельзя постоянное в женском непостоянстве.

— Если бы ты сразу сдох, то виновата была бы не я, а Древние, — возразила она, кивнув себе. — А теперь придется лечить, а у меня сил мало.

— Отдыхай, — Карраго похлопал рядом. — И успокойся. В целом все неплохо, правда, сил ушло… прилично ушло. На восстановление… но это даже к лучшему.

— Почему? — барону было явно скучно. Если его невеста сидела и перебирала в пальцах длинную веревку с узелками, а мальчишка-наемник, пользуясь случаем и передышкой, просто дремал, то Джеру не сиделось.

— Выброс, — отозвался Карраго. — Поскольку сила ушла на восстановление организма, то её недостаточно, чтобы выйти из-под контроля. А в этих местах она восстанавливается очень медленно, что тоже ненормально.

Если так, то да, хорошо.

Наверное.

— Значит, нам остается ждать… кстати, по поводу того, что на той стороне. Ты, мой дорогой юный друг, явно знаешь больше остальных, — он чуть поморщился, и по щеке покатилась крупная слеза, оставляя на этой щеке характерный красный след.

— Не знаю, — барон насупился.

— Тогда догадываешься, — не унимался Карраго.

— И не догадываюсь! Просто нам туда надо! А зачем, так понятия не имею!

И прозвучало это довольно искренне.

Миара провела ладонью над лицом Карраго.

— Не стоит, дорогая моя. Мне твоя забота, безусловно, приятна, но не трать силу.

— Я и не собираюсь.

— В ученицы пойдешь?

— А в жены?

— В жены ты идти отказалась. Да и… говоря по правде, на кой мне жена?

— Действительно.

— А отец говорил, что у каждого мужчины должна быть жена, — не удержался Джер. И насупленность исчезла. — А лучше две.

— Ну да, его опыт, сколь я знаю, наглядно демонстрирует некоторую уязвимость данного утверждения, — не удержался Карраго.

— Чего? — Джер нахмурился.

— Одна жена твоего папеньки пыталась убить другую, да и тебя заодно, — пояснила Миара.

— Так бы и сказал.

— Я так и сказал…

— Еще он говорил, что только старый и слабый мужчина отказывается от жен.

— Я именно такой, — подтвердил Карраго, сложив руки на груди. — Старый и слабый… и возись с ними. Жены что? Их надо беречь. Обихаживать. Выполнять капризы…

— Я не капризная! — возмутилась Миара.

— А они вечно интриги плетут, норовят продвинуть собственных отпрысков, убрать других, но чужими руками… от этого одна сплошная головная боль. Ученики — это другое. Им можно знания передать…

— А пока передаешь, использовать по своему разумению.

— Именно… сплошная выгода.

— Тебе. А мне?

— Тебе… скажем, те самые знания? — Карраго даже приподнялся. — Я могу сделать тебя великим целителем. Данные у тебя имеются. Еще бы дури поменьше, но идеалов не бывает.

— Ты скоро помрешь.

— Не так уж и скоро… надеюсь еще лет десять протянуть. Или двадцать.

— Или тридцать, — встрял барон. — Что? Отец говорил, что маги — живучие сволочи. Ой, извините. Я не вас имел в виду.

— Ничего. Он был прав, твой отец… но тридцать — это… хотя, может статься, мы все не доживем до конца года.

— И тогда зачем мне идти в ученики?

— Затем, чтобы не жалеть об упущенной возможности, если мы все-таки выживем. Да и в целом интересно будет.

— Кому? — осторожно поинтересовалась Миара.

— Всем, — Карраго поднял руку. — Вот взять, допустим, того славного паренька, который громко сопит рядом. Ты, безусловно, действовала довольно толково… для своего уровня развития.

— Что ты хочешь сказать? — Миара поджала губы. — Я где-то ошиблась? Ну, кроме как вообще связавшись с этим идиотом?

Упомянутый идиот покраснел. Стало быть, не спит, но притворяется.

— Тебе говорили, что ты прелестно прямолинейна?

— Что не так?

— Все так. Но нерационально. Ты ведь применила технику Фарджи?

— А какую еще? Зараза разошлась по крови, и если бы её не вычистить…

— Именно, иной ты не знала. И в принципе, техника Фарджи неплоха, — Карраго опять открыл глаза и, положив на яблоки пальцы, слегка их помассировал. Смотреть на это было неприятно. Пальцы его почти провалились в глазницы, и Винченцо не мог отделаться от чувства, что еще немного и старый маг вовсе глаза себе выдавит. — Однако при всем том она весьма энергозатратна, да и нагрузку на пациента дает серьезную. Будь у него сердце послабее, он бы не справился. Есть куда менее известная техника, в целом схожая, однако имеющая ряд нюансов. Двухэтапная.

Миара сделала шаг ближе.

И еще ближе.

И глянув на Карраго, который молча лежал и ждал, выдала:

— Сволочь ты…

— Можно подумать, ты от меня сильно отличаешься, — он продолжал разминать глаза, но хотя бы теперь прикрыл веки.

— Сильно.

— И чем же?

— Я… не убиваю из прихоти. Не издеваюсь… просто так.

— Да ну? И когда это я… ладно, не важно. Будешь слушать?

По лицу Миары было видно, что ей хочется отказаться. Гордо повернуться спиной, а лучше послать Карраго подальше, но предложение… сколько он учеников не брал? Да, кажется, никогда не брал. И тайны свои хранил, впрочем, как и отец.

И остальные.

Интересно, сколько этих тайн сошло в могилу? И не потому ли маги древности были куда сильнее нынешних? И знали определенно больше. Только знания эти… остается, что искать по старым книгам да дневникам, разбирая каждое слово, каждую фразу, пытаясь в намеках прочесть что-то полезное.

А тут… но вряд ли Карраго просто возьмет и откроет свои секреты.

Зачем ему?

— А тебе зачем? — этот же вопрос пришел в голову Миары. — Что ты получишь?

— Кроме возможности оставить после себя хоть что-то хорошее…

Винченцо хмыкнул. К сестре он был, пожалуй, привязан. Но вот хорошая? Они все тут…

— Знаешь, было время, когда я полагал, что знания можно хранить. Собирать и хранить. Как вот, допустим, золото. Или редкие ингредиенты. Отчасти получалось. Редкие книги. Дневники. Чьи-то и мои собственные. Отчеты об изысканиях… за некоторые мне бы неплохо заплатили. Да что там… — Карраго перевернулся на бок и, опираясь на локоть, сел. — Чем больше я знал, тем меньше мне хотелось делиться. Как же… мне ведь тоже все досталось не просто так. Я платил. И отнюдь не золотом. Жизнью. Здоровьем. Силой… да много ли чем еще.

Наверное, изрядно его приложило, там, у сооружения Древних, если пробило на душевные беседы.

Может, он вовсе умом двинулся? Если так, то это опасно.

— И отдать все это кому-то? Нет… я был жаден.

— А теперь сделался щедр? — произнесла Миара тихо.

— Близость смерти изрядно меняет взгляд на мир. Как-то… я оглянулся. Еще там, в Городе. Да, я известен. Знаменит. Меня боятся. Дружбы со мной ищут, с моими детьми, которые вполне привыкли, что имя Карраго что-то да значит. Которые не понимают, что… впрочем, не суть важно.

Миара молчит.

Слушает, чуть склонив голову, с видом равнодушным, но Винченцо не обманывался. И остальные тоже.

— Сильный шаман, — произнесла Ица. — Как Верховный.

— Кто?

— Жрец. Он подниматься. Высоко. И кормить богов.

— А их кормят? — барон влез с очередным вопросом.

— Вырезанными сердцами, — это Винченцо знал и не удержался. — Они приносят людей в жертву.

— Так надо. Кровь и жизнь. Для солнца. Солнце гореть. Солнце идти по небо. И все жить.

— У них весьма своеобразные отношения с богами, — Карраго задрал голову и посмотрел на солнце, которое уже добралось до верхней точки. — Что же до меня, то ни один из моих сыновей не понимал, что есть знания… и внуки тоже. Правнуки. Они хотят власти. Силы. Влияния. Не знаний.

— Я тоже не откажусь от силы и влияния, — сочла нужным уточнить Миара.

— И ты могла бы их получить. Не стоит мне говорить, что ты не управилась бы с братьями. Теон силен, но не особо умен. Алеф, напротив, полагал себя слишком умным. Ты бы нашла способ все повернуть в свою пользу. Полагаю, со временем ты бы стала и главой рода. Благо, имелись прецеденты. Но вместо этого ты предпочла сбежать. И теперь грязная и вонючая…

— Себя понюхай!

—…сидишь в каком-то лесу, рискуя быть сожранной нежитью. И слушаешь старого идиота, которого на дух не переносишь.

— Знаешь… я вот думаю, в следующий раз я не помогу, а додушу, чтоб уж наверняка.

— И вот это тоже о чем-то да говорит. Ты могла и не помогать. А вместо этого… — Карраго выразительно потрогал переносицу. — Знаешь, я не буду тебя торопить. И клятвы ученической требовать. Давай, я кое-что тебе покажу. Итак, смотри, этот способ несколько сложнее, но ты умная девочка и способная. На первом этапе создаем дублирующие силовые узлы в почках и печени, а заодно…

Винченцо отступил. Он мало что понимал в медицине.

Но он знал, с кем стоит поговорить ему.

Мешекская императрица сидела, скрестив ноги, и внимательно слушала, что ей втолковывал мальчишка-наемник. Тот тоже сидел и рассказывал, явно о собственных подвигах, которые того и гляди затмят отцовские дела.

Джер тоже слушал, вполуха, но с мрачным выражением лица.

И с каждым произнесенным словом хмурился все больше. Даже жаль, что придется нарушить идиллию. Было бы интересно посмотреть, надолго ли его хватит.

Но…

Момент очень удобный. Когда еще такой выдасться.

— Могу я побеседовать с вами? — Винченцо отвесил поклон, в котором нужды явно не было, но все же порой вежливость давала свои плоды.

— Говорить? — Ица повернулась к нему. — Хорошо. Ты много болтать. Много болтать — мало делать.

Это было сказано Красавчику, который понял и покраснел.

И насупился.

А вот барон наоборот не удержал довольно улыбки.

Дети.

Даже здесь и сейчас — дети.

Винченцо опустился на землю.

— Раз уж мы все равно вынуждены ждать, то я хотел бы узнать больше о том месте, где мы оказались.

— А откуда ей знать? — Джер подобрался чуть ближе, причем явно норовя оказаться между своей невестой и наемником.

— Возможно, что и неоткуда. Возможно, она знает чуть больше нашего. Но иногда и «чуть» — это довольно много.

— Но…

— Что ты ощутил, когда оказался там?

— Ну… — Джер задумался. — Сперва и не понял, что я не тут. Там же ж лес. И тут лес. Правда, тихий такой. И все куда-то подевались. Я кричать стал. Решил, что заблудился. А тут он сидит…

Винченцо перевел взгляд на Красавчика.

— А мне больно не было, — тот поежился. — Я уже забыл, что бывает так, когда не больно… я решил, что умер. Давно… когда мама еще была жива, она говорила, что после смерти люди попадают в место, где хорошо. Мне стало так хорошо… но тут он. И сказал, что в его представлении хорошо — это не на краю леса. Вот. И что мы просто заблудились. Где-то.

Логично.

Где-то.

— А вот Их императорское Величество определенно чувствовали себя в этом… где-то куда спокойнее. И рог. Помнишь, у нее был рог.

— Дудка, — возразил Красавчик. — Такая. Длинная. У отца один с похожей ходил, говорил, что взял на востоке, что в них дуют и змей заклинают. И любой змее можно приказать.

— Что?

— А вот что хочешь! Вот, скажем, заползти куда и укусить кого. Он говорил, что приказал гадюке залезть спящему в рот. И все. Та в кишки сунулась…

— Вообще-то змеи глухие, — заметил Винченцо.

— Так она ж не звуком! Она магией! Правда… потом он перепился и утонул, а отец дудку сломал. Я забрать хотел, а он…

— Правильно сделал, — Винченцо действия наемника всецело одобрил. — Магические вещи опасны.

Правда, он весьма сомневался, что у какого-то там наемника может быть настолько сильный артефакт.

— В других руках они часто становятся бесполезны. А то еще и убить могут.

— Ага. У нас был один, который вот так, мага порешивши, взялся его вещички трясти, а все знают, что мажьи вещицы…

Что ж, пережитое, может, и прибавило мальчишке жизненного опыта, но не мозгов.

Винченцо повернулся.

— Рог, откуда он взялся?

— Сделала, — сказала девочка, подумав. — Там… сперва я спать. Просто. Я знать, что спать. И говорить. С она.

— С кем?

— С той, которая я. Там.

— Зеркало, — догадался Винченцо. — Ты говорила со своим отражением. Любопытно. Я не встречал информации, что донор и реципиент могли общаться.

— Духи, — девочка поглядела на него с упреком. — Предки. Помочь. Она их звать. Я их звать. Она глупая. И ныть, ныть. Я ей сказать, чтоб не ныть. Но она не слышать. Правда…

Ица сунула палец в ухо и в нем поскреблась.

— Я тоже теперь она не слышать.

А вот о Зеркале стоит побеседовать с Карраго. Правда, сейчас тот занят, да и вопрос свой Винченцо до конца не прояснил.

— Хорошо. Ты уснула и…

— Попала к духам.

— И попала к духам. Пыталась вернуться. Звала. И вызвала нас, так?

Кивок.

— Почему нас?

— Он болеть, — палец Ицы ткнул в Красавчика. — Быть на край. Чуть и конец.

Тот поежился.

— Он мой. Слово дать. Муж и жена — одно.

Джер кивнул.

Логично получается.

— А я?

— А ты ходить дорога духов. Вот дух и звать. Слышать.

— Моя сестра… у нее дар. Но она не услышала сразу.

— Дура.

— А из логичных объяснений?

— Она болеть, — подумав, сказала Ица. — И теперь не слышать. Раньше. Но быть слышать. Потом. Как стать здоровым.

— Хорошо… этот мир духов, он выглядел совсем как наш. Я там чувствовал жару. И жажду. Рог тоже имел вес. То есть, пока я там, этот мир реален?

Ица на этот раз задумалась надолго. И сидела, прикусив губу, чуть покачиваясь.

— Не знать. Не верить как понять. Сложно.

Ясно.

И не ясно.

— Там ты говорила лучше.

— Там нет язык ты. Я. Их. Один. Духи понимать. Я понимать. Ты понимать.

То есть в мире духов язык один, понятный всем? И вновь все звучит довольно логично, хотя, казалось бы, какая логика?

— Ты видела то место, куда мы должны попасть?

Ица покачала головой. И опять задумалась.

— А при нужде… мы могли бы, скажем, иногда заглядывать в мир духов?

— Зачем? — удивился наемник.

— Дурак, — а вот барон сообразил куда быстрее. — На разведку. Взял и пошел, тебя никто не видит. Ни нежить, ни люди… а ты всех видишь. Удобно.

— Ага. Видишь. Только тебя никто не видит, никто не слышит, и если чего вдруг, то даже на помощь звать смысла нет, — возразил Красавчик.

И в этом тоже своя логика.

— Мочь. Но… — Ица сделала волнообразный жест.

— Опасно?

Кивок.

И все же… что-то не тянуло Винченцо вот так с ходу лезть в ту самую заклятую башню. Хотя… до нее еще добраться предстояло.

Глава 17

Глава 17

Верховный

Гул толпы, собравшейся на площади перед храмом Верховный услышал задолго до того, как носилки приблизились к площади. Услышал и поморщился, что не укрылось от Тототла, который аж вперед подался, пристально вглядываясь в лицо.

Пожалуй, из всех трех, выбранных Владыкой Копий, Тототл был наиболее неприятен.

В его округлом лице, на котором наметился уже второй подбородок, застыло выражение удивленное и вместе с тем слегка испуганное. Порой оно сменялось недоумевающим, словно бы все-то вокруг было Тототлу незнакомо.

— Вам плохо? — и голос у него неподходящий, шепчущий, а еще эта привычка слегка зажевывать звуки, отчего речь становится неразборчивой.

И какой из него Верховный?

Впрочем, двое других были немногим лучше.

— Нет, — Верховный отмахнулся.

Не стоило вовсе брать его в свой паланкин. Пусть бы шел следом, как прочие, демонстрируя покорность и готовность служить. Но нет, захотелось взглянуть поближе.

Побеседовать.

А теперь он решит, что Верховный обратил свой взор именно на него. Обратил, да, поскольку стоял Тототл ближе прочих к паланкину.

— Вы уверены? Быть может…

— Уверен, — Верховный обнял руку. Нынешней ночью он вновь видел сон. Много снов. Но память сохранила лишь отдельные картинки.

Вот небо, что полыхает заревом пожара, одновременно ужасающего и великолепного.

Вот огненный дождь и кипящее море. Облака пара, что вырываются из океана, разворачиваясь навстречу осколкам небес.

Вот люди…

И то, что от них остается.

Тьма.

Боль.

Стоны и стенания. Конец мира, о котором Верховный все же думал, оказался столь ужасен, что разум человеческий просто не способен был воспринять его. И потому о снах думалось отвлеченно.

Кроме пожалуй…

В конце, уже измученный ужасами, Верховный увидел, как огонь выплавляет из недр земных золото, а то собирается, воплощаясь в человекоподобную фигуру. И оно, это новорожденное божество, поднимает руки, силой своей воздвигая щит меж небесами и землей.

А потом поворачивается к Верховному.

И взгляд золотых глаз полон печали.

— Видишь? — спрашивает он. — Видишь, что вы натворили?

Даже сейчас шепот этот звучал…

— Говорить буду я, — Верховный поморщился, пытаясь избавиться от эха этого голоса. И чувства вины, которое он испытывал прямо с утра. — Вы стоите. Слушаете. Делаете, что должно.

— Не сомневайтесь…

Верховный вскинул руку.

— Заранее определите, кто принесет первую жертву. И постарайтесь сделать так, чтобы все прошло гладко. В смутные времена люди придают большое значение всяким глупостям, поэтому…

Он замолчал, позволяя помощнику самому додумать.

А ведь этот на вершину пока не поднимался.

И руки дрожат.

Не случалось приносить жертвы? Вряд ли. Он бы не сумел возвыситься, будь оно так на самом деле. Но вот то, что ему эта работа не по вкусу, Верховный знал.

Справится.

Или нет.

Толпа шумела. Сколько собралось? Тысячи? Десятки тысяч? Столько не собиралось, пожалуй, и на великие празднества. А теперь ветер доносил не только голоса, но и запахи многих, многих людей. Смешанные с маслами и благовониями, но все же резкие, неприятные.

Кто-то выл.

Кто-то плакал. И наверняка к вечеру найдут с дюжину мертвецов, которых сдавило, сжало в толпе. И отдадут храму, записав в жертвы.

Пускай.

Верховный сделал глубокий вдох. Пускай он еще слаб, но люди не должны этого видеть. Они желают чуда. Или хотя бы уверений, что чудо возможно.

И придется…

…чудо возможно. Чудо рядом. Он знает, где именно… и надо решиться. Многие погибнут? Но многие и без того погибнут. А тут шанс спасти хоть кого-то.

Помощники окружили Верховного. И как-то сам он не заметил, как оперся на чью-то руку, даже не понял, чью именно.

Да и не важно.

Он шел и толпа молчала.

Сотни и тысячи глаз провожали Верховного, отмечая каждый шаг его. И тяжесть этих шагов. И его худобу, которую не способны были скрыть золоченые одеяния. Кто бы знал, до чего тяжелы они, и с какой бы радостью Верховный вовсе отказался.

Но нет.

Он шел.

Этот храм, возведенный лет триста тому, а потому молодой относительно прочих, был велик и роскошен. Двор его, вымощенный мрамором, вмещал многих, а вот алтарь, пусть и находился на вершине пирамиды, но та была невысока. В десять ступеней. И расположена так, чтобы все видели.

Они и смотрели.

Повинуясь знаку помощника, не Тототла, другого, младшие жрецы затянули песнь. И голоса их, звонкие, детские, устремились к небесам. Что ж, следовало признать, что настоятель храма знал свое дело.

Ни тени фальши.

И небеса ныне ясны, как никогда. Верховный прищурился.

Она здесь.

Да, ему удалось передать просьбу. Да и не ему одному, но ответа Верховный так и не получил. Но ныне Императрица явилась людям.

Она восседала в открытом паланкине, что стоял на плечах четырех могучих воинов. Смуглые тела их блестели от пота, и сине-золотые узоры, покрывавшие спину и грудь, слегка поплыли. За воинами виделся бледный лик Ксочитл. Рядом с нею возвышался Владыка Копий, еще более огромный и грозный, нежели обычно. И праздничный убор с золотыми перьями придавал его фигуре нечеловеческие черты.

Золота здесь было много.

Узорчатые золотые пластины покрывали и саму пирамиду, и лестницу, ведущую наверх. Золотом был окован алтарь.

Золотой чешуей блестели колонны.

И своды, опиравшиеся на них.

На лицах людей поселились золотые птицы и золотые змеи, золотые жуки сплетались в ожерелья, золотые бабочки оседали на волосах, на руках. Золото, золото… одно лишь золото.

Верховный ощутил, что задыхается здесь. И заставил себя сделать вдох. А также оперся на руку того, кто оттеснил Тототла, как-то вот тихо и незаметно.

Как же его…

Имя выскочило из памяти и затерялось. Но этот был самым молодым из троицы. А еще опасным. Те, другие, в них чуялось и желание власти, и страх, и готовность служить, этот же… он умел притворяться. И пожалуй, хорошо притворялся, если Владыка Копий счел его достаточно удобным. Но Верховный старше.

И видел больше.

Маски… масок в его жизни встречалось много. И отнюдь не все были из золота. Нынешняя, доброго, стеснительного человека, слегка растерянного, ибо оказанная ему честь высока, прочно приросла. Но и из-под нее, в упрямом изгибе губ, в морщинках, что пролегли тончайшими нитями, выглядывало истинное лицо.

— Ты, — Верховный заговорил, поднявшись на две ступени. — Клинок держи крепко. Распорядился, чтобы их напоили?

— Да, — помощник чуть склонил голову. — С рабами проблем не будет.

Хорошо.

Вопящая от ярости или ужаса жертва хороша там, где нет зрителей. А тут вснепременно кто-то да узрит в этих криках дурной знак. Или еще чего, похуже. Нет уж, нынешнее жертвоприношение должно пройти гладко и красиво.

— И рука…

— Не дрогнет, Верховный. Я… тренировался.

Хорошо.

И пусть ему не нравится то, что приходится делать, но это тоже хорошо. Очень… тем, кто получает удовольствие от человеческой смерти, не место в Храме.

— Начнешь… песнь. С Песни Уля. Знаешь?

— Да, господин.

И голос у него оказался сильным, таким, что разлетелся по храму. А спустя мгновенье стройный хор подхватил старый гимн. И Верховный закрыл глаза, просто слушая. Он стоял, чуть опираясь на край алтаря, надеясь, что сил хватит, чтобы выдержать богослужение до конца.

Золото.

Почему именно золото? Его всегда было много на этих землях. И когда-то объявленное собственностью Императора, оно принадлежало только ему.

Песнь оборвалась.

И помощник осторожно коснулся плеча. Пришлось открывать глаза, и мысль, весьма важная, как казалось Верховному, ускользнула.

Потом.

Он обвел взглядом толпу. И взгляд её, уже не взгляд многих людей, но одного единого существа, сумел выдержать.

— Люди, — голос его пронесся и показался самому вдруг слабым. А слова, заготовленные заранее, исчезли. И Верховный на долю мгновенья вдруг испугался, что не справится, что он действительно стар и никчемен, не способен… — Мир подошел к краю.

Он заставил сердце биться ровнее.

— Так было уже. Давно. Когда предки наши покинули благословенные земли Цапли в поисках нового дома. Когда прошли они по морям, сквозь ветра и бури, сквозь небесное пламя и гнев богов…

…золото.

От золота рябит в глазах и ничего-то не разглядеть.

— Тогда путь их был тяжел. И многие роптали, а многие падали, не имея сил идти дальше. Многие отступали из слабости и страха.

Слушают.

Все слушают. Но почему именно золото… от редкости его?

— И гибли они. Как гибли те, кто шел вперед. Но иные, в ком хватило силы и удачи, обрели и новый дом, и силу, дарованную нам богами.

Во рту пересохло.

Но останавливаться нельзя. Смотрят. Слушают.

— Тогда они, пораженные смелостью детей своих, смилостивились, отозвались на мольбы наших предков, и защитили мир от гибели.

Он позволил себе перевести дух.

По щеке ползла капля пота, щекоча, раздражая, но смахнуть её нельзя. Это… слишком по-человечески. А ныне в Верховном хотели видеть не человека.

— И то, что случилось однажды, повториться вновь, — он усилил голос, пусть в горле запершило. — Скоро наступит час испытаний. И для многих он станет последним, однако…

Еще немного громче, пусть даже в груди жжет огонь.

—…надежда будет жить. Ибо что человек сделал однажды…

Не человек, но тот, кто есть ожившее золото. Тот, кто, разделенный на части, ныне не жив, но и не мертв. Тот, кто обрел достаточно силы, чтобы являться во снах.

И тот, с кем Верховный должен заговорить.

Если, конечно, сумеет переступить через свой страх.

—…он повторит вновь. А потому…

Верховный обвел толпу.

— Я прошу вас быть сильными. Отринуть былые распри. Изгнать из душ гнев и зависть. Объединиться, ибо только в единстве, в силе наше спасение.

Боль в горле нарастала.

Но Верховный продолжил.

— И голоса, которые слабы по одному, будут услышаны… а теперь, — он отступил. — Да случится то, что должно…

Он отошел в сторону, жалея лишь о том, что на этой, открытой площадке, нет ни лавки, ни хотя бы стены, на которую можно опереться.

Яотл.

Имя всплыло-таки в памяти. И Верховный даже удивился тому, что забыл его, слишком уж оно было неподходящим жрецу.

Яотл — это значит «воин».

Пускай себе… у воинов крепкая рука. И порядок они знают. Яотл не подвел. Он подал знак, и на пирамиду поднялся первый из тех, кому было суждено умереть сегодня.

Золото.

И кровь. Кровь странно смотрится на золоте. По-своему даже красиво. А с дурманом переборщили, поскольку раб выглядел не просто покорным, он был явно сонным, квелым, что тоже не слишком хорошо. Но, может, оттуда, снизу, не так оно заметно.

Удар точный.

Разрез.

И первое сердце ложится на блюдо, которое держит в руках третий помощник. Оллин.

Тело падает вниз, и толпа отзывается ревом. Их дурманит вид смерти, близость её, запах крови и чувство причастности к чему-то великому.

Пускай.

А на алтарь ложился следующий… семь. Семерых отобрали сегодня. Больше — долго, толпа начнет уставать, а стало быть, пропадет торжественность момента. Меньше… слишком мало. Это всегда было самым сложным, уловить момент, когда нужно остановиться.

Верховный вдохнул воздух. По-прежнему запах свежей крови и дерьма — люди редко умирали чисто — мешался с ароматами драгоценных масел.

Золото.

Кровь и золото… и камень.

Маски.

Заговаривать с нею опасно. В прошлый раз её получилось одолеть чудом. Но и не говорить… она явно знает больше, чем люди. А в знании… что в знании?

Сила?

Спасение?

Понимание?

Верховный не знал. И это его терзало. А еще, пожалуй, горло, ибо голос он, судя по всему, сорвал. И ноги ныли, наливаясь привычною тяжестью. И в животе нехорошо урчало, благо, толпа-таки разразилась криками, что заглушили не только урчание, но и все-то иное.

И глядя на людей, на одуревших от крови, позабывших вдруг все страхи, Верховный думал… обо всем. И похоже, задумался слишком уж, если пропустил момент, когда золотой паланкин двинулся к пирамиде. А когда остановился, из него, с трудом, явно путаясь в складках роскошного своего одеяния, выбралась Императрица.

И Ксочитл поспешила к ней.

Подала руку. Спросила что-то… и отступила, склонив голову. А дитя направилось к пирамиде.

— Что… делать? — а вот теперь Яотл явно растерялся. Новая жертва лежала на алтаре, но он медлил. И не только он. Крики стихи. И совокупный звериный взгляд толпы направился на девочку.

— Доброго дня, — Верховный склонил голову и сказал. — Яотл, подай руку.

— Но…

Прикасаться к Благословенной незаконно.

— Она простит.

— Прощу, — пропыхтела девочка. — Тут… ступеньки высокие. А это вот тяжелое… зачем такое тяжелое?

— Чтобы люди видели, кто есть кто. Им так спокойнее.

Верховный и сам бы подал руку, но боялся, что не сумеет устоять на ногах. Себя бы удержать.

— Тут не слишком высоко. А они все такие… такие страшные. Кричат, — пожаловалась Императрица, разглядывая толпу. — И теперь смотрят. Будто… будто хотят, чтобы я…

Она зябко повела плечами.

— Вам не стоило сюда подниматься.

— Мне сказали, что нужно чудо, — она повернула золотое лицо к Верховному. — Что оно поможет. Я долго думала, какое чудо сделать, но я мало умею.

Императрица подошла к алтарю.

— Совсем другой… — сказала она задумчиво, проведя пальцами по золотым линиям. На пластинах, оковывавших алтарь, были выбиты картины из песен Благословенного города. Когда-то Верховный знал их все наизусть. А теперь в голове пусто. — Какой-то… неправильный, что ли…

…вот путешествие по реке Данай, к верховьям. И покорение народа, жившего на берегах его.

— Но ладно, — она остановилась. Алтарь был невысоким, но лежавший на нем мужчина представлял собой отличный экземпляр. Даже странно, что его сюда отправили. Темная кожа его лоснилась, натертая маслом, грудь вздымалась, и сам Верховный, пожалуй, долго бы примерялся, как пробить этот панцирь мышц.

Преступление.

Такого надо отправлять на вершину пирамиды в сознании, дабы ярость и гнев его стали пищей…

Императрица положила одну руку на грудь.

Другую на лоб.

— Кто он? — спросила она, чуть задумавшись.

— Не знаю, — вынужден был признать Верховный.

— Это… воин… его зовут Ахур, — Яотл заговорил и голос его был тих. — Он родился далеко на юге, там и жил, познавая многие искусства. А после путешествовал. И продавал свою силу и знания.

— И почему он здесь?

— Не уверен, но… ходили слухи, что он пожелал взять в жены не ту женщину, которую готовы были бы отдать чужаку, пусть даже сильному. И ему отказали. Но он не смирился…

Любопытно.

И то, что Яотл знает, делает ему честь.

— Воин… это хорошо, — девочка подняла руку, что лежала на груди великана.

А мужчина определенно был велик.

Потом убрала вторую, и мужчина открыл глаза. Вдохнул резко так, словно пробуждаясь из кошмара. Что она…

Воин готов был вскочить, и начал подниматься, когда та же тонкая детская рука пробила грудь, чтобы войти в нее по локоть. И воин застыл, глядя на эту руку. Рот его приоткрылся, из него поползла нить слюны, а потом, покачнувшись, он стал заваливаться на спину.

Дитя же с трудом, пыхтя от натуги, вытащила сердце, которое еще билось, и подняла над головой.

Красные капли крови срывались с него, падая на одежды, на маску, марая их.

— Чудо… я не знаю, какое именно чудо нужно им, но знаю, какое будет полезно мне, — она повернулась к толпе спиной и подошла к Верховному.

А потом он ощутил боль у груди.

И опустив взгляд, увидел руку, что вошла в эту грудь. Странно, что боль была именно там, под мышцами и костями.

— Маг сказал, что сердце у тебя совсем слабое, долго не протянет, — пояснила она, вынимая это самое сердце. маленькое, неказистое, покрытое какой-то белесой то ли пленкой, то ли слизью. Боль стала невыносимой, но Верховный терпел.

Он привык терпеть.

А Императрица бросила его сердце на блюдо, и также спокойно, деловито, сунула в грудь другое.

— Так будет лучше, — сказала она, вытирая окровавленные руки о белоснежный плащ Верховного. — Определенно…

Боль отступила. А сердце… сердце билось ровно. Верховный поднял руки над головой.

Толпа внизу отозвалась воем.

Наверное, чудо пришлось ей по вкусу.

Глава 18

Глава 18

Миха

Этот берег ничем-то не отличался от предыдущего. Та же трава, те же деревья, которые подобрались к обрыву вплотную. Разве что какое-то вьющееся растения по листьям смахивающее на виноград, рискнуло и перебросила плети на опору. Да так и не сумело зацепиться.

Главное, туман исчез.

И суицидальные мысли вместе с ним.

— Сожрал-таки, — Тень упал на траву и растянулся ничком.

— Это ты про кого? — у Михи появилось желание последовать примеру, но сугубо из чувства противоречия, он удержался.

И просто сел.

Вытянул ноги.

Надо же, вроде ничего всего, а ощущение такое, словно шкуру сняли. А потом назад нацепили. Ну и перед этим внутри перетряхнули все хорошенько. Сердце колотится. Под лопаткой нехорошо покалывает, намекая, что как бы Миха вполне себе смертен. Мышцы дрожат.

И во рту сухо.

Но жить хочется.

— Про бывшего нашего мага.

— Что он вообще такое?

— Понятия не имею.

— Упырь…

— Нет, обычные упыри — безмозглые твари, которые не способны даже говорить, не то что… — Тень вяло шевельнул рукой.

А ему тоже хреново.

Вон, растерял былую невозмутимость, и лежит не просто так, травой перед носом любуясь, но восстанавливается. Значит… значит, идти по мосту опасно. Ладно, Миха, он все-таки не совсем человек, как и Тень. И упырь, который, может, с мозгами, но все равно упырь.

— Там… откуда я… упырями называли тварей, которые пили кровь других существ. Чтобы жить. Еще они были бессмертны, неуязвимы… правда, существовали они лишь в сказках. К счастью.

Приходилось делать паузы, потому что воздуха не хватало.

Миха замолчал.

— Тогда да. Упырь… один хрен, нелюдь, — Тень перевернулся на бок. — Дыши глубже. Дыхание не задерживай. Просто как можно более глубокий вдох. И выдох.

Миха последовал совету.

Стало легче.

Немного.

— Назад… придется. Как-то.

При мысли об этом замутило. Радиация там, магическая неведомая сила, которая сродни радиации или что-то еще, но Миха чувствовал, что обратное путешествие обойдется дорого.

Если вообще сил хватит.

— Надо думать, — Тень дышал так, как сказал Михе. — По тому пути… неразумно.

— И маги не пройдут.

— Маги, может, и пройдут. А вот те, кто не-маги — нет.

И снова молчание.

В голове ни одной разумной мысли. Да, есть веревка, натянутая над стропой, что объединяет блоки. Наверное, это хорошо.

Только дальше-то что?

— Если… вернуться… пройти по веревке, но держать другую, не закрепляя, — Тень говорил очень медленно, явно додумывая на ходу. — Так… чтобы сместить относительно моста…

— Кто-то должен будет держать её здесь.

— Именно.

А кому-то придется вернуться.

И Миха точно знал, кому именно. Правда, согласиться ли упырь?

Как ни странно, Ирграм откликнулся на зов почти сразу. И выглядел он донельзя довольным, что подтверждало версию наемника о сожранной нечисти.

Нечисти жаль не было.

— Может и выйти что-то… хотя… ладно, давайте, попробую пройти низом, по вашей. Завязывали-то надежно?

— Надежно, — заверил Тень.

А вот Миха просто кивнул, потому как уверенности в том, что веревка была закреплена должным образом, у него не было. И стоило бы сказать об этом, но он промолчал.

Ирграм же, вытащив ком веревки, подергал её и сказал:

— Тут закрепите. Или лучше я сам. Длины-то хватит?

— Должно.

— Должно… вечно все вот так, на глазок… на удачу… — ворчание упыря было каким-то донельзя домашним, успокаивающим, и Миха даже поверил, что получится.

Оно ведь и вправду.

Простая задачка. Один конец веревки крепится на этом берегу, а потом Ирграм возвращается на тот, но идет так, чтобы обойти опоры снаружи, чтобы не запутать веревку. А там всего-то и надо, что взять оба конца и отнести от моста подальше. И снова закрепить.

Только…

Именно эта простота и смущала.

— Дойдет? — поинтересовался Миха, когда кривобокая фигурка упыря добралась до первой опоры. Двигался, следовало сказать, тот легко, текуче.

— Должен.

— А если не получится?

— Будет хреново, — Тень сел на траву. — Но там маги, глядишь, и сообразят…

Сообразили.

Только не маги, на том берегу возникла мелкая фигура, в которой Миха без труда узнал барона. Джеру явно надоело просто ждать.

— Выпорю поганца, — сказал Миха.

— Это да… иногда надо. Но может, отправили?

— Скорее уж сам вызвался.

— Разумно.

Мальчишка, к счастью, приближаться к сооружению древних не стал, но вот Ирграма ждал явно с нетерпением. А потом подпрыгнул и замахал руками.

Сигнал, стало быть, подал.

— Чего он?

Веревку закреплять не стали, точнее что-то да с ней делали, сперва Джер, потом Винченцо, который тоже попытался что-то там изобразить в воздухе, но кривовато. Потом к нему присоединились Миара и Карраго. Последний-то и указал куда-то в сторону.

— Живой, — с некоторым разочарованием произнес Тень.

— А ты надеялся?

— Не скажу, чтобы надеялся. Подобных тварей не так просто угробить, но да… не отказался бы. Он, конечно, полезен. Но это такая помощь, которая в любой миг боком выйдет.

И сплюнул.

Дальше пошло на диво буднично.

Веревку пришлось тащить, она вдруг оказалась на диво тяжелой, да еще и скользкой. И Миха все боялся, как бы не вырвалась она из рук, не рухнула в пропасть. А та, слава всем местным богам и Древним за постоянство, не спешила расширяться, и потому веревка то провисала, то чуть натягивалась, но не критично.

— Хватит, — решил Тень, добравшись до небольшой рощицы, деревья которой росли тесно и густо, сплетаясь корнями и кронами в одно большое. Тонкие стволы их отливали зеленью, и Тень потрогал ближайший. — Железное дерево. Такое выдержит.

Веревку крепил сам.

И узлы вязал тоже, а Миха смотрел, пытаясь запомнить хоть что-то. Правда, вскоре осознал бессмысленность занятия.

Бабушка с её высоким искусством макраме вспомнилась.

А Миха… Миха от искусства далек.

— Сейчас переправляться будут? — спросил он, глядя на суету на том берегу.

— А когда? Ночь скоро. А ночью мало ли, как оно. Тут или там.

И в этих словах был смысл.

— А если проверить… я пойду…

— Время, — покачал головой Тень. — Веревка хорошая. А туда-сюда ходить… нет, смысла нет. Ирграма отправят.

И не ошибся.

Упырь по протянутой веревке шел на четвереньках и весьма себе ловко. И уже оказавшись на этой стороне, кинул конец второй веревки.

— Крепи, — буркнул он, отряхиваясь. — Достали…

Это было сказано в сторону, но так, чтобы быть услышанным.

Веревку Тень снова закрепил сам. А когда подал знак, то по этим веревкам быстро поползли зеленые плети. Они цеплялись друг за друга, ширясь, разрастаясь плотным зеленым ковром.

Мост получился.

Получился мост.

Не самый надежный с виду, но всяко лучше веревок.

— Надо же, — Тень потрогал толстый лист. — И от магов польза имеется.

Первым по мосту двинулся Джер, причем не один. Он держал за руку невесту, с пояса которой свисала еще одна веревка, уходившая на тот берег. Правда, хватило её только до середины пути. По всему выходило, что стратегический запас веревок был не бесконечен.

Мальчишка спрыгнул на берег и руку подал.

И почти даже в лице не изменился, а вот мешекская императрица посмотрела на бездну с любопытством.

— Высоко, — сказала она тем неопределенным тоном, который можно было трактовать и как восхищение, и как легкое удивление.

Наемника поддерживал Винченцо.

За ним шла Миара, причем нарочито прямо, хотя вот Миха сомневался, что лично у него достало бы духу шествовать по этой свежесотворенной зеленой тропе с гордо поднятой головой. Может, она и пошире веревки, но ненамного.

И перил опять же нету.

Вот Карраго держался осторожно. Шаг. Выждать. И следующий.

— Эй! — голос Тени разнесся далеко. — Вы бы поспешили, тут трава эта сохнет…

И вправду зеленые стебельки на глазах скукоживались, а некоторые и вовсе обретали весьма характерный бурый окрас.

Миха коснулся ближайшего пальцем, и стебель от прикосновения рассыпался в труху.

— Быстрее! — не только они догадались, что происходит нечто неладное.

Винченцо буквально толкнул парня вперед, и тот сделал пару шагов, замахал руками, теряя равновесие, завопил и был подхвачен Тенью.

Выбравшись на мост, наемник буквально сдернул сына, чтобы в следующее мгновенье дотянуться до мага, которого тоже отправил дальше, на землю. И Миха успел подхватить, удержать, не дав упасть. А потом поймал и Миару.

— Скорее…

Мост рассыпался, и черные прорехи в зелени возникали то тут, то там. Стебли пытались разрастаться, затягивать дыры, но дрянь, пожиравшая растения, расползалась быстрее.

И Карраго выругался, хватаясь за веревки. Нога его провалилась в пустоту, и маг едва не утратил равновесия. Но удержался. А рядом с ним огромными скачками пролетел рытвенник.

— Твою же ж… — Карраго замер, вцепившись в веревки. — Да поможет мне кто-нибудь или так и будете смотреть?

Благо, до берега оставалась пара шагов.

— И после этого мне говорят, что нужно быть мудрым… что нужно быть благородным… что нужно пропускать раненых и слабых… — на берегу Карраго упал на четвереньки. — Да чтоб я еще когда-нибудь…

— Можно подумать, можно подумать… — Миара тоже опустилась на землю. — Если бы ты был уверен, что переправа надежна, первым бы пошел.

— Не важно, — Винченцо стер дрожащей рукой пот. — Главное, мы переправились.

— Сюда, — Карраго тронул веревку и та с тихим шелестом лопнула. Конец нырнул в пропасть, да там и исчез. — А назад?

— Вот когда доживем до «назад», тогда и будем думать, — отрезал Винченцо. — Темнеет.

Желающих возражать не нашлось.

Лагерь разбили чуть в стороне, там, где лес отползал от обрыва, оставляя между оврагом и стеной деревьев небольшую полосу.

Винченцо споро очертил круг, Миара, опустившись на четвереньки, принялась расписывать его символами. Тень, прихватив обоих мальчишек и Миху, занялись заготовкой хвороста.

Ирграм…

Снова исчез. Правда, теперь Миха был уверен, что упырь крутится где-то недалеко. Ну и пускай себе. Вреда от него нет. А пользы, если Тень прав, больше, чем от прочих.

Сон не шел.

Почему-то вспоминался дом. И дача. Костерок, который отец разводил в мангале. И то, как медленно прогорали дрова, оставляя темные куски угля. Дым.

Комары.

Мамино причитание, что точно загрызут… шутки. Брат. Сестра. Как они там… тошно до того, что лучше бы Миха и вправду умер. Мертвым что? Раз и все. А он тут сидит, пялится на огонь и думает не понятно о чем. Но явно не о том, о чем стоит думать.

Миара опустилась рядом и протянула флягу.

— Выпей.

— Отрава?

— Больно надо, — дернула она плечиком и, не выдержав, почесалась. — Почему вообще все кругом считают, что я злая?

— А ты не злая?

— Нет.

— А какая?

— Понятия не имею, — она села и подтянула к себе ноги. — Я никого и никогда не трогала просто так. Забавы ради.

— А не забавы?

— Приходилось. Сначала, чтобы самой выжить. Потом чтобы показать остальным, что сильна. Иногда, чтобы силу получить. Положение укрепить. Потому что говорят и так надо.

Она посмотрела наверх.

— Всякий раз жду, что сегодня опять громыхнет… и это жутко. Что будет, если огненный дождь все-таки прольется?

— Не веришь?

— Верю. Но… как бы и не до конца.

Наверное, нормально. Сам Миха вот тоже и верит, но не то, чтобы до конца. А отвар во фляге горчит, и горечь эта тает на языке, сменяясь едковатой сладостью.

— Тогда мы все умрем, — сказал Миха.

— А как же успокоить? Утешить? Заверить, что все будет хорошо? — она глянула с насмешкой.

— Да устал я. Врать не хочется.

— И не надо, — Миара обняла колени и голову пристроила на сложенных руках. — Когда-то давно я гордилась, что у меня такой редкий дар. Мне казалось, что вот она, удача… меня забрали наверх. Собственные покои. Служанки, готовые исполнить любую прихоть. Игрушки… в которые мне некогда стало играть. И не с кем. И все это… все это обман. Покои роскошны, да, но когда ты подыхаешь от боли, тебе плевать на роскошь. Служанки… следят за каждым шагом. И доносят, доносят…

— Сочувствую.

— А говорил, врать не хочется.

— Ради тебя я себя превозмог, — хмыкнул Миха. — Ты поэтому сбежала?

— Я просто сбежала. Воспользовалась шансом. Но да, надеялась, что у меня будет все… роскошные покои, служанки… просто в другом месте и без любящих родственников, ждущих, когда же ты ошибешься, чтобы даже не убить, это еще я бы поняла. Но воспользоваться, выжать все до капли. А то, что останется, продать. Само собой, с выгодой для рода. Так вот, я надеялась, что буду жить сама по себе…

— Это вряд ли возможно, — сказал Миха. — Самим по себе — это если только на необитаемый остров. И то…

— Теперь я понимаю.

— И жалеешь?

— Нет, — Миара ответила далеко не сразу, да и уверенности в голосе все же не хватало. Но она добавила жестче. — Нет. Останься я там, стала бы игрушкой сперва Теона, потом Алефа. Потом того, кто пришел бы на смену. От Вина избавились бы сразу. Да и… дальше что?

— Вот и мне интересно, — Миха потряс флягу. — Что дальше.

— Допивай. Это общеукрепляющий отвар. Я всем сделала.

А принесла флягу только Михе. Из личной симпатии? Или в голове её возник очередной сложный план, частью которого суждено стать Михе?

— Спасибо, — зелье он все же допил.

— Вот… меня и благодарить не благодарили никогда, — проворчала Миара, поднимаясь. — Зачем, если я делаю во благо рода… все во благо рода.

— Спать ложись.

— Не хочу.

— Почему? — выглядела она уставшей.

— Опять голоса эти…

— Какие голоса.

Она поморщилась.

— В голове. Шепчутся, шепчутся… иногда орут. Потом звать начинают. Или плачет кто-то. Невыносимо. Ненавижу рыдающих девиц. И не девиц тоже.

— И давно это началось?

— Я не схожу с ума!

— Не сходишь, — Миха тоже поднялся. — Место такое. Смотри, твой братец провалился то ли в прошлое, то ли в страну духов, то ли еще куда. Выбрался. И информация, которую он оттуда притащил, подтвердилась. Ты слышишь голоса.

— Я не такая дура. Я пыталась с ними заговорить. Проблема в том, что я их не понимаю! Язык, на котором они говорят… я знаю семь языков. Даже мертвый самматский, но это — другое. Совсем-совсем… иногда мне начинает казаться, что еще немного и я пойму, но нет. Так вот, понимать я их не понимаю, а это все бормотание очень на нервы действует.

— Тогда да, — согласился Миха.

И все же…

— А попробуй писать?

— На чем?

— Это твой сон. Создай что-нибудь и напиши. Только… не на этом, не на твоем самматском.

— А на каком?

— Древние, — Миха протянул флягу. — Попробуй изобразить чего-нибудь на языке Древних…

Глава 19

Глава 19

Ирграм

На кабанов они напоролись ближе к вечеру третьего дня.

Что сказать.

Дорога.

Лес, через который приходится пробираться, руководствуясь мальчишеским неопределенным — «нам куда-то туда». И собственным чутьем Ирграма, которое подсказывало, что ему тоже «туда», что бы там ни находилось. К счастью, путешествие давалось ему куда легче, нежели людям.

Те шли, конечно.

Пусть медленно, особенно в первый день, когда приходилось то и дело останавливаться, а закончилось тем, что наемник взвалил на себя мальчишку, а тот, второй, магичку, которая тоже выбилась из сил и рухнула на мох, сказав, что больше и шагу не сделает. И если её решат добить, то она совершенно не против.

Добивать к вящему сожалению Ирграма не стали.

Оттащили на некое подобие поляны, там и устроились на ночлег. Он же использовал ночь с толком, успев обойти не только поляну, но и окрестный лес. Следовало сказать, что этот лес весьма разительно отличался от своего собрата. Хотя бы тем, что в нем была жизнь.

Уже тогда, ночью, Ирграм услышал шубуршание в листвяном ковре, затем и следы унюхал, сперва робкие и редкие, но чем дальше он углублялся в чащу, тем больше становилось зверья.

Заметил это не только Ирграм.

На следующий день наемник ко всеобщей радости добыл зайца. И пусть был тот тощеват, но сам факт того, что зайцы тут водились, приободрил.

Впрочем, оказалось, что водились не только зайцы.

На второй день пути появились комары и мошки. Черные облака их поднимались над редкими полянами, наполняя воздух звоном и гулом. Гнус садился на кожу, забивался в ноздри и рот, лез в уши и волосы, напрочь игнорируя и заклятья, и сваренный Карраго раствор.

Ну а на третий день появилась живность и покрупнее.

Кабанов Ирграм почуял издали и свернул в сторону, после и вовсе на дерево забрался. Затем подумал немного и свистнул, предупреждая.

Матерый секач, до того лежавший в яме, которую сам же и вырыл, дернул ухом. И свиньи, возившиеся в корнях старого дуба, на мгновенье подняли тяжелые головы, впрочем, тотчас опустили.

Поросята так и на мгновенье не прекратили возни.

Ирграм перебрался на другое дерево, благо, росли они тут столь плотно, что ветви давно уже сплелись в единую сеть.

Отыскав глазами рытвенника, который к кабанам приближаться не спешил, явно демонстрируя нехарактерную для нежити разумность, Ирграм сказал:

— Не лезь. Затопчут.

Не то, чтобы он был великим знатоком кабанов, но местные показались ему слишком уж крупными.

Не только ему.

Тень обнаружился неподалеку. На дерево забираться не стал, а вот Ирграму пришлось спуститься. Благо, ветер дул от кабанов, а потому вони человеческой они не почуяли. А может, почуяли, но не сочли людей хоть сколько бы опасными.

— Спасибо, — произнес Тень одними губами. — Подсобишь?

Лезть к кабанам Ирграму не хотелось вот совершенно.

Мясо?

За прошедшие дни он успел понять, что как таковая еда ему не нужна, хватает темной силы, которой щедро делилась пластина. Благо, еще одна туманная тварь напитала её. Кровь? И кровь не нужна. Нет, от человеческой Ирграм, пожалуй, не отказался бы, а вот свиная…

Чего ради?

— Мясо, — Тень явно уловил сомнения. — Много. Запасы почти все вышли. Надо бы пополнить.

— Здоровые, — Ирграм вспомнил зверя, которого и кабаном-то назвать можно было лишь весьма условно. — Людей не боятся.

А вот нежить, если и была помимо туманной твари, то пряталась куда лучше зверья.

— Маги помогут.

Если так…

Будет забавно посмотреть.

Маги устроились в зарослях орешника. Тонкие хлыстовины его поднимались, переплетаясь друг с другом, и на ветках уже дозревали орехи. Правда, было их не так и мног,. да и судя по разрытым корням, свиньи тоже об орехах знали и наведывались сюда частенько.

Но людям тоже осталось.

Барон вот сорвал парочку, которые поспешил сунуть мешекской девице. Что-то даже сказал, если приняла она подношение с благодарным кивком. Даже вон улыбнулась.

Магичка вертела орех в руках, то ли не решаясь попробовать, то ли не зная, как расколоть скорлупу.

— Там кабаны, — Тень дотянулся до ореха.

И скорлупу раздавил пальцами. Протянул сердцевину сыну, который только головой помотал, краснея при том.

Глупый.

Орехи — это полезно. Ну да пусть сами разбираются.

— Мясо нам не помешает, — заметил Винченцо, поднимаясь. — Я уже начинаю забывать, каково оно на вкус… такое, чтобы не высушенное до состояния подошвы.

— Охота, стало быть… — Карраго не пошевелился. Он сидел, прикрыв глаза, и вид имел донельзя бледный. — Печень… сырая печень сейчас пригодилась бы. Или мозг. Мозг очень питателен.

— До него еще добраться надо, — не выдержал Ирграм.

— Один не справлюсь, — Тень повертел ядрышко ореха и закинул в рот. — Зверье крупное. И стадо. Может быть опасно…

— Я помогу, — уговаривать Винченцо не пришлось.

Дикарь молча поднялся, но жестом остановил мальчишку.

— Тут сиди.

— Я…

— Велик и могуч, и на кабанов охотился. Верю. Но сейчас не время. Просто… побудь здесь. Пригляди. Если есть кабаны, будет и другое зверье. Или не зверье.

Объяснение мальчишке не понравилось. Он явно вознамерился спорить, но невеста дернула его за руку и сказала что-то. Тихо так сказала, но спорить мальчишка передумал.

Кивнул.

И плюхнулся на мхи.

— Только, — сказал он мрачно, — если кабан, то яйца ему сразу отрезайте. А то потом мясо вонять будет.

Тень хмыкнул. А больше никто ничего не сказал.

Охота.

Охота не задалась с самого начала, а ведь Ирграм предполагал, что так оно и будет. Но кто ж его послушает?

Короткий разговор.

И Тень привычно раздает указания. Те двое и не думают спорить. С магом-то понятно, он, может, и силен, но кабанов до нынешнего дня видел исключительно в разделанном виде. Или на картинках. А второй почему молчит?

Слушает внимательно.

И клинок свой сжимает, будто тот в схватке поможет. На кабана с мечом идти — дурь несусветная, но копий у них нет, луков с арбалетами тем паче.

— Спугнешь их, — Тень, наконец, поворачивается к Ирграму. — Ты и твоя… зверюга.

Зверюга сидела и слушала, еще немного и Ирграм поверит, что она не просто так, а понимает каждое сказанное слово.

— Лучше бы вовсе отделить от стада какую свинью, но это вряд ли… маловато нас.

Тень вздохнул.

И кажется, начал сожалеть о затее. Ирграм хотел сказать, что можно и отступиться, поискать добычу попроще. Тех же зайцев в окрестностях водилось немало, но… промолчал.

Из интереса.

Исключительно.

А дальше как раз все пошло не по плану. Люди огибали кабанью лежку осторожно, стараясь не слишком шуметь. И почти дошли до нужного места, когда где-то в глубине леса раздался вой. Вой был низким утробным и таким, что рытвенник, упав на землю, оскалился.

Вой пробирал до костей.

Заставляя губы задираться, и из горла сам собой вырвался глухой рык.

— Что за… — Тень перехватил клинок.

А кабаны вскочили.

Матерый секач издал громкий визг. Засуетились свиньи, подзывая поросят. Затрясли тяжелыми головами, затопотали.

Вой раздался слева.

И ближе.

И справа.

Тварей явно было несколько. И кабанье стадо тоже сообразило. Зверье застыло на долю мгновенья, чтобы после в едином порыве броситься вперед.

Прямо туда, где стояли люди.

— Твою ж…

Хрустели ветви. И трещали. Ирграм, не дожидаясь приближения тварей, споро вскарабкался на сосну, да там и застыл, вцепившись когтями в ветку.

— Огонь! — рев Тени потонул в визге стада, что ломилось, не разбирая дороги. Их подхлестывал вой тварей, что доносился, казалось, отовсюду.

И рокот пламени, поднявшегося между людьми и свиньями, ненадолго заглушил его.

Пахнуло жаром.

Раздался визг и крик, почти человеческий, резанувший по ушам болью. Кабан, не сумев остановиться, влетел в пламя, повернулся, взрывая копытами влажную землю. И снова заорал.

А следом заверещали свиньи.

Стих вой.

Запахло паленым волосом, жареным мясом и еще чем-то на редкость тошнотворным. Метнулась тень человека, спеша уйти с дороги. Но опаленный магическим огнем, одуревший от боли и ярости зверь, заметил.

Развернулся.

И уже с хрипом бросился на того, кого здраво счел виновником боли. Секач был огромен. И ужасен. Шкура его, оплавившись, треснула, пошла рваными полосами, сквозь которые сочилась темная жижа. Каждое движение причиняло новую боль.

И подгоняло.

Кабан повел головой и ринулся на человека, норовя поддеть его желтым кривым клыком. Тень оказался быстрее.

Он метнулся в сторону, впрочем, успев ткнуть кабана клинком. И тот, прошив опаленную шкуру, мышцы не одолел.

А Тень вдруг споткнулся.

И…

Упал.

Перекатился в сторону, уходя от зверя, который теперь не видел ничего, кроме этого, раздражающего, виноватого во всем, человека. Он издал низкий горловой звук, и ринулся, спеша разодрать.

Стоптать.

Сделать хоть что-то.

Только вторая тень оказалась рядом, чтобы вогнать клинок по самую рукоять. И кабан, дернувшись было, вдруг понял, что сил не осталось.

Ирграм четко ощутил момент оборвавшейся жизни.

Пусть и кабаньей.

Он подался вперед, едва не свалившись со своего убежища…

— Огонь! — заорали снизу. — Огонь туши, чтоб тебя… нам только пожара не хватало! Поохотились, мать вашу…

Ирграм с некоторым сожалением все же спустился.

Лежавший на земле секач даже сейчас производил впечатление. Огромный, что скала, с вытянутой харей, с клыками, что пожелтели от времени. И каждый — с человеческую руку длиной, если не больше.

— Яйца резать надо, — Дикарь кабана обходил стороной. — Или мясо…

— Его жрать — зубы сломаешь, — Тень огляделся. — Там вон… маг многих задел.

— Извините, я… к такому не привык, — Винченцо пригладил руками растрепанные волосы. — Одно дело — честный… или почти честный бой. Замок. Там. Стена. Войско вражеское, а тут… кабаны… чтоб их.

— Подранков будет прилично, но… — Тень поглядел на лес. И перевел взгляд на кабана. Вздохнул. — Что бы там ни выло, испытывать удачу я бы ни стал.

Ирграм свистом призвал к себе рытвенника. Не то, чтобы его так уж волновали проблемы людей. Но след крови и боли был весьма ярким.

Первая свинья лежала в десяти шагах. Она упала на мхи, и шкура её, оплавленная магическим огнем, почернела. Но зверь еще дышал. Бока то поднимались, то опадали. Рядом с ней, жалобно повизгивая, держалась пара поросят, с которыми рытвенник управился быстро.

— Забирай, — разрешил Ирграм и, подойдя поближе к зверю, заглянул в крохотные глаза свиньи. Интересно, получится или нет? Он протянул руку, касаясь жесткой щетины. — Тише… я заберу твою боль.

И потянул силу.

Сам. Сперва показалось, что ничего не выйдет, но вот к пальцам устремилась первая ниточка. Вторая… и зверь затих.

Глаза его остекленели.

А Ирграм вздохнул. Что ж, жизненная сила есть и у неразумных тварей. Это, несомненно, плюс. Но вот силы этой — жалкие крохи. Да и вкус у нее… так себе.

— Эй, — он подцепил свинью за ногу и сдернул. — Сюда идите…

Рытвенник, доглатывая кусок мяса, тоже поднял морду и тявкнул. Только ответом ему стали не голоса людей, а тот же вой, только уже слаженный. И близкий.

Слишком уж близкий.

Глава 20

Глава 20

Верховный

Новое сердце билось ровно, но все равно ощущалось… не так. Верховный с трудом удерживался, чтобы не прижимать руку к груди, снова слушая стук этого, чужого сердца.

Кровь на одеждах осталась.

И ноющая боль там, внутри. И страх, что вот сейчас грудь разойдется и сердце вывалится на землю. или в подставленные ладони Верховного. Это будет правильным.

Его собственное сердце лежало на золотом блюде перед каменным ликом божества. Божество к подношению осталось равнодушно, впрочем, как и всегда.

А Верховный…

Он плохо помнил, как спустился вниз, верно, удержавшись на ногах еще одним чудом. Или, что вероятнее, заботами помощников. И уже в паланкине, который медленно покачиваясь плыл над человеческой толпой, очнулся.

И закашлялся.

И вырвало его кровью, впрочем, это нисколько не смутило Яотла, который, стянув плащ, вытер рот Верховного, а после подал воды.

— Вы живы, — сказал он. — И это хорошо.

Хорошо.

Или нет?

Сердце ныло. Ему было тесно. Тот человек, он был огромен, а Верховный? Годы иссушили плоть. И теперь ребра давили на сердце. А сердце норовило раздвинуть их.

— Как вы себя чувствуете? Говорить можете?

— М-могу, — с запинкой произнес Верховный.

— Дышите. Считайте и дышите, — его руки перехватили. — Со мной вместе. Вдох и выдох.

Он ведь как-то дышал и без этой вот ненужной помощи. Или… вдох глубокий, болезненный, отзывающийся где-то внутри, где жили легкие. И выдох такой же, но жжение в груди стихло.

И в целом стало легче.

— Благодарю, — сказал Верховный, окончательно взяв себя в руки.

Яотл молча склонил голову и протянул флягу.

— Вода.

Вода была теплой и тухловатой, верно, не обновлялась давно, но Верховный был благодарен и за такую. Вода проливалась внутрь тела, даруя успокоение. И к тому моменту, когда паланкин прибыл к Храму, он окончательно успокоился.

— Одежды лучше вовсе снять, — тихо произнес Яотл. — Нагота… естественна, а вот…

Окровавленные, испачканные рвотой одежды будут неуместны, ибо найдутся те, кто узрит не чудо, а эту вот кровь и остатки рвоты.

Пусть нагота.

Верховный не стыдился тела, сколь бы слабым и дряхлым оно ни было. И из паланкина он выбрался, опершись на руку Яотла. И стоял, позволяя людям разглядывать себя. Не стоило обманываться. Не он привлекает их, но розовый след, что змеей пролег на груди, хотя за время пути шрам стал тоньше.

Меньше.

Еще немного и вовсе исчезнет он.

Но пока он был. И люди смотрели. А потом кто-то встал на колени, и дрогнула, покачнулась толпа, спеша склониться… пусть и перед Верховным, который ныне стал не собой, не человеком, но знаком свыше.

А людям нравятся знаки.

Он шел мимо них, глядя на сгорбленные спины, часто обнаженные, смуглые и покрытые каплями пота, испытывая смешанные чувства.

Радость?

Пожалуй. Люди убедили, что боги живы и спешат поклониться не только потому, что принято? Или это радость другого свойства? Верховный никогда не считал себя самолюбивым, но, выходит, ошибался? И только ли в этом?

Печаль.

Они поднимутся. И забудут. О восторге, который испытали. О чуде. И о нем тоже.

А еще…

Еще это чудо, если подумать, мало что изменило.

Так, обнаженным, он добрался до собственных покоев, в которых его уже ждала теплая ванна. И Акти, оттирая с кожи кровь и пот, смазывал её после маслами.

Становилось легче.

И сил прибавилась.

И дышать, дышать тоже получалось без труда. Более того, кажется, настолько хорошо Верховный себя давно не чувствовал.

Он и поел с удовольствием. И поспал бы, ибо после еды стало клонить ко сну, но слуга сообщил о приходе Владыки Копий.

Акти застыл.

— Иди, мой мальчик, — разрешил ему Верховный. — Поешь. И приберись. А потом… потом мне нужно будет, чтобы ты сопроводил меня в одно место.

Владыка явился в праздничных одеждах, разве что головной убор из перьев снял, но золотые ленты украшали темные волосы его.

Как золотая краска — щеки и лоб.

Снова золото.

Много золота.

— Вы живы, — сказал он, озираясь.

— Я отослал его, — Верховный указал на кресло. — Хороший мальчик. Я благодарен вам за дар, столь ценный…

— Рад услужить. И рад, что вы живы… я честно, понятия не имел, что она вот так… и она действительно…

— Действительно, — Верховный прижал руку к груди. Пусть скрытая под одеждой, но кожа отозвалась на прикосновение теплом. — Она вытащила сердце из того… наемника. И отдала мне. И теперь оно мое. А что, кто-то не поверил?

— Всегда находится кто-то, кто не верит, — Владыка покачал головой и подхватил из вазы горсть орешков. — Я сам видел… и сейчас, и раньше, когда она… вернула моего мальчика. Но все одно это слишком… слишком, чтобы принять. Вот и люди будут искать иного объяснения. Понятного.

— Они ждали чуда. А когда то случилось, чудо оказалось чересчур чудесным? — не удержался Верховный.

— Именно. По городу уже идут слухи, что все это — работа мага, что он создал эту… — Владыка щелкнул пальцами. — Иллюзию. И на самом деле невозможно взять сердце одного, чтобы отдать другому. К счастью, эти голоса слабы.

— Пока слабы.

— Пока, — согласился он и замолчал.

— Яотл, — Верховный понял, чего от него ждут. — Я назову его имя. Утром. Я поднимусь на вершину. И он пойдет со мной. А когда мы совершим то, что должно, и спустимся, я назову его имя.

По тени, что мелькнула в глазах Владыки, Верховный понял: доволен.

Несказанно.

И не был ли этот выбор, Верховному предоставленный, иллюзией? Те двое, они явно глупее, слабее и в целом не слишком к себе располагают. Хотя… даже если так, то какая разница?

— Я рад, что вы не утратили благоразумия.

Верховный позволил себе улыбку.

— Иногда ничего, кроме благоразумия не остается. Как она?

— Устала. Ушла к себе. Ксочитл говорит, что расстроена, хотя все прошло неплохо. Я позабочусь, чтобы все узнали о чуде. Но этого недостаточно. Совет продолжает сомневаться, но я велел скупать все зерно, которое будет. Но…

— Деньги?

— Цены высоки. И меньше не станут.

Сбор урожая идет, но…урожай будет скуден.

— Храм присоединиться к благому делу. Хранилища храма глубоки. Я прикажу заполнять их. Все дары, которые могут храниться, будут храниться. А золото… золото хорошо, когда способно принести пользу. Соль нужна.

— Соль?

Верховный поднялся и поманил Владыку Копий за собой. В кабинете его царил некоторый беспорядок, впрочем, привычный и даже успокаивающий. И нужный свиток, из тех, новых, принесенных из Хранилища, Верховный отыскал без труда.

Он протянул его Владыке копий, который слегка поморщился. Читать он умел, ибо происходил из рода древнего и благородного, но не любил.

Воины не любят читать.

Даже будто бы опасаются. Верховный слышал, что есть средь них презабавное суеверие, будто излишняя грамотность лишает сил. Но, признаться, не больно верил.

— Что там?

— Описание прошлой катастрофы.

— Падающие звезды и огненный дождь?

— Небо, которое сотрясалось от божественного гнева, и длилось это не минуты и даже не часы. Звезды, что устремились к земле, прихватив с собой пламя разбившегося солнца. Огонь, который вспыхивал повсюду. И следом — серый пепел сгоревших людей, поднявшийся к небесам.

— И что?

— И то, что наступили годы мрака и голода.

— А при чем тут соль?

— Скотину надо бить, а мясо солить, — Верховный вернул свиток. — Пока она не начала дохнуть сама. Сушеное мясо и жир могут храниться долго. Может, не на десятилетия, но годы — вполне…

…и не на всех, но хватит, чтобы пережить время мрака.

Там, внизу.

Верховный велел отыскать рабов, которых отправили в Храм, и ныне собирался спуститься в заброшенный уже город.

Изучить.

Понять, сколь велик этот город. И скольких он сможет вместить?

Ничтожно мало, но ведь… хоть кто-то уцелеет. Если не случится чуда. А оно… Верховный погладил грудь.

— Плохо? — встрепенулся Владыка Копий. — Вам сейчас нельзя умирать.

— Почему?

— Потому что тогда слухи пойдут, что она виновата в вашей смерти. Так что не вздумайте.

— Все хорошо, — Верховный поспешил успокоить. — Умирать я точно не собираюсь. Зерно скупайте. Но потихоньку, исподволь. Если кто-то узнает… рано или поздно узнают, конечно, но все одно лучше бы позднее. Цены взлетят. Начнется паника… так что потихоньку. Зерно и скот. Соль. Следует подумать, что еще…

— Город надо восстановить, там, внизу.

Следовательно, не только Верховный думал о нем.

— И тоже тайно, — уточнил он. — Город…

— Невелик.

— Именно.

— Если все пойдет так, как тут сказано, — Владыка копий указал на свиток. — Многие пожелают попасть в него.

— Потому нужно что-то… кто-то… как-то… — Верховный опустился в кресло. — Сперва понять, сколькие смогут там жить. Не пересидеть день-другой, а именно жить. После… старики останутся наверху. Вниз должны идти те, кто молод. Те, кто способен дать новую жизнь. И возродить все.

— И ты останешься?

— Да.

— Не боишься?

— Не знаю, — Верховный поглядел на руки, убедившись, что не примерещился ему золотой отлив кожи. — Боюсь боли. Мучений боюсь. Я все же живой человек. А смерти… смерти нет. Я уже давно должен был умереть, так чего уж.

Владыка копий молчал. Долго.

— Я… признаться презирал жрецов. Полагал бесполезными. Трусливыми. Бестолковыми… что ж, средь вас есть те, в ком живет дух воина.

Наверное, это было лестью.

И Верховный поклонился, благодаря за похвалу. А когда Владыка ушел, он снова вернулся к бумагам. Свитки… их оказалось довольно много, частью уцелевших с тех давних времен, но все же в большинстве своем восстановленных, переписанных умелыми руками рабов.

И не только слова.

Он сдвинул в сторону основную гору. И какие-то упали, покатились прочь, но Верховный только чуть поморщился.

Где же…

Вот. Пергамент свежий, тонко пахнет краской. И стало быть, старый раб исполнил его просьбу. Пальцы развернули свиток.

Взгляд скользнул по рисунку, который отличался от прочих. Прямые тонкие линии, которые перекрещивались, создавая нечто, с первого взгляда совершенно бестолковое. Перекрестья, какие-то завитушки, пятна. Но если приглядеться…

Маска?

Лик?

И тонкие иглы, в него то ли входящие, то ли исходящие. Их можно было бы принять за свет, порой рисуют его так, но капли краски на конце каждой иглы — это не невнимательность, скорее напротив. Тот, кто создал этот рисунок, был на диво скрупулезен.

А знаки?

Слева и справа. Увы, непонятные. И все это вместе походило все на ту машину Древних, которую Верховному так и не удалось оживить. Он прикрыл глаза, вызывая в памяти образ.

Старик.

Кресло.

И те же… иглы? Нечто иное?

Оно явно сочетается с маской, как-то связано с нею, но как?

— Господин? — Акти заглянул в кабинет. — Господин, вам бы отдохнуть.

— Да, несомненно, — Верховный свиток свернул. — Отдых не помешает… и позови… хотя нет, не стоит. Или все же? Не стоит. Потом.

Он вышел из кабинета сам, уже не нуждаясь в опоре. Новое сердце работало исправно. И сам Верховный чувствовал себя много лучше.

Поверят в это чудо?

Нет?

Не имеет значения. Главное, что ныне у него довольно сил, чтобы заняться делами. И в первую очередь городом. Городом, о котором знают пока немногие, но и этого довольно, чтобы поползли слухи. А когда все станет… плохо, то о городе заговорят.

Более того, многие захотят оказаться там, внизу.

Получить шанс.

И будут готовы взять его силой. Это тоже стоит учесть.

— Господин, я взял на себя смелость принести рыбного супа, — Акти помог улечься. — Он густой и сытный…

Пока.

Пока Верховный может позволить себе рыбный суп. И не только он. Но скоро все изменится… очень скоро… рыбу тоже надо скупать. И сушить. Сушеная рыба — пища рабов, но что-то подсказывало, что скоро она станет изысканным блюдом. Как и рыбный суп. Мысль эта не отпускала ни сейчас, ни во сне, в который он провалился. Там, в этом сне, ему удалось сохранить на губах сладковатый вкус похлебки, щедро сдобренной молодым луком и травами.

А еще сердце билось.

Он чувствовал его стук совершенно явно.

Верховный стоял на вершине пирамиды. Над головой пылало небо. Это было настолько красиво, что Верховный залюбовался. Но вот к земле устремилась звезда, столь яркая, что Верховный почти ослеп. Но не отвел взгляда. След звезды таял в небесах, а земля, приняв тяжесть её, содрогнулась.

— Так оно начиналось.

Маска?

Нет, человек.

Обыкновенный… почти, разве что из золота. И Верховный точно знал, что это именно золото, а не краска, покрывающая кожу.

— В тот раз метеоритный поток был довольно плотным. Большая часть его сгорела в атмосфере, но камни покрупнее уцелели. Частью удар пришелся на море…

— Ты можешь это остановить? Хотя нет. Как? Если бы мог, остановил бы тогда.

— Тогда мне не хватило энергии. Большая часть источников была разрушена.

— А теперь?

— Теперь вы собрали её более чем достаточно. Я чую.

— И чего ты хочешь?

Нельзя верить. Богам ли. Людям. Тем, кто притворяется, что одними, что другими. Разве Верховный не сам приложил усилия, чтобы спрятать маску?

— Приходи, — сказал человек. — И мы поговорим.

Снова?

— Я не причиню тебе вреда, человек. Слово.

А потом исчез.

Просто взял и исчез, оставив Верховного наедине с расколотым небом и воспоминаниями о гибели мира. И это было страшно. Настолько, что останься у Верховного прежнее сердце, оно бы не выдержало.

Но новое было крепким.

Глава 21

Глава 21

Миха

Вой, который заставил Дикаря изрядно нервничать, стих. Зародившийся было пожар погас, а на поляне, естественным продолжением его появился костер, над которым и повисли тонкие прутики лещины с нанизанными на них кусками печени.

Дикарь и от сырой не отказался бы, но тут уж Миха воспротивился. Кабан — еще тот аккумулятор заразы, а курс паразитологии успел убедить его, что окружающий мир велик и многообразен.

И весьма живуч.

— Это да, — сказал Карраго, когда Миха озвучил свои опасения. — В диких животных порой встречается… всякое, но тут волноваться не стоит.

Кабана оставили там, где он лежал. А вот свинью разделали, и теперь на краю привычного круга возвышались горы мяса, привлекая не только гнус и мух, но и кого-то покрупнее.

И то, что зверье молчало, ничего еще не значило.

— Хорошо, — Миара впилась в кусок печени и глаза прикрыла от удовольствия. — Кажется, ничего вкуснее я в жизни не ела…

— Не советую перебарщивать. Желудок, отвыкший от нормальной еды…

— Знаю. Никогда бы не подумала, что ты столь зануден…

Привычное переругивание успокаивало, причем настолько, что Миха почувствовал себя почти счастливым. И ел он без особых опасений. Его желудку избытком мяса точно не навредить.

Печень сменилась кусками темной свинины.

Запах жаркого разлетался по лесу.

И было во всем этом что-то донельзя умиротворяющее. Вот только подбирающиеся сумерки портили идиллию. Да и вой… о тех, кто выл, забывать не стоило. Что-то подсказывало Михе, что уж эта стая всенепременно пожелает познакомиться с конкурентами.

— Границу надо поставить двойную, — Карраго вытер руки платком, который за время пути изрядно утратил былой белизны, как и сам Карраго — лоска. — От охотников доводилось слышать, что в местах отдаленных порой встречаются преудивительные твари.

Желающих спорить не нашлось.

И вторую границу маги возводили втроем, но оставили незамкнутой.

— Если кому-то надо в кусты, — Винченцо жевал кусок полусырого мяса, а потому речь его была несколько неразборчиво. — То идите сейчас.

— А потом?

— Круг, который ставится от существ… материальных должен быть непроницаем. А следовательно, будет непроницаем с обеих сторон, — любезно просветил Карраго. — И гадить придется внутри. Поэтому все же рекомендую…

Круг Миха ощутил шкурой.

А вот упырь предпочел остаться по другую его сторону. Отговаривать его не стали. Как Миха успел заметить, в лесу упырь чувствовал себя куда как спокойнее. Да и тварь при нем.

Справятся.

Вой раздался на закате. Тот же низкий, рокочущий, и на этот голос отозвались другие.

— На волков похоже, — заметил Тень, меланхолично пластая мясо. Его раскладывали тут же, на листьях огромного лопуха, и Винченцо что-то там делал, отчего мясо прямо на глазах скукоживалось, превращаясь в полупрозрачные сизоватые комки. Миха надеялся, что это будет хотя бы съедобно.

С другой стороны, выбирать не приходилось.

Соли не было.

Сушить на солнце — это задержаться на недельку-другую, что совсем уж неправильно. А сырым мясо протухнет уже к вечеру.

Так что…

— Волки — это не страшно, — Джер поднял серый кусок и понюхал. — А это вообще как?

— Есть заклятье, которое убирает лишнюю влагу, — Винченцо встряхнул руки. — Обычно используется для сохранения некоторых компонентов, к примеру, чернильного пузыря акхерской каракатицы. Или вот мозга глатеуса, да и в принципе с мозгом отличный вариант… ну и других. Сейчас тоже неплохо подойдет. Потом достаточно кинуть в воду, и влага вернется.

— И оно станет мясом?

— Ну… большей частью да, — Винченцо размял пальцы. — Заклятье это сил немного требует, но вот концентрацию держать утомительно. В любом случае питательные свойства сохранятся, а это самое важное.

Судя по выражению лица Джер все правильно понял.

— Тут лес, — поспешил успокоить его маг. — Миара корешков наберет, увидишь, в итоге неплохо получится.

— Лучше без корешков, — Джера передернуло и на Миару он покосился. — Как-то… я и так пожую. Если подумать, я и не особо… привиредливый.

Вой раздался с другой стороны.

И ближе.

Замолчали все, каждый думая о своем. А ветер донес до Михи запах. Едва различимый, но все же заставивший Дикаря подобраться.

Там, в пустыне, тоже водились звери.

— А мы на волков охотились… — Джер нарушил тишину.

— И я как-то… — его приятель подобрался ближе, правда, сел так, чтоб не рядом с Тенью. — Однажды… в пустыне. Там не совсем волки, правда, хотя похожие.

— Волки, — поправил Тень. — Пустынные. Они мельче здешних, но сбиваются в стаи от полусотни голов и больше. В той, которую нас наняли убрать, было много больше.

— Это да… — мальчишка-наемник поежился. — Там еще горы были… маленькие такие. Но с пещерами. И пещеры как раз огромные, с ходами. Настоящий лабиринт. Стая его и обжила.

— Пустынные волки людей не боятся. Говорят, что они и вправду от собак пошли, — Тень кинул сыну кусок мяса, и тот поймал, со вздохом положил на землю и, достав нож, принялся за работу. Джер молча протянул руку и тоже получил жирный шмат.

Свинья была большой.

Работы хватило всем.

— Те сперва держались чуть наособицу. Может, кого и жрали, мало ли в пустыне бродяг, но пока караваны не трогали, это никого-то и не беспокоило.

Миха подумал и тоже потянулся к мясу. А то как-то неудобно выходит. И Дикарь одобрил, потому как нехорошо. Если вместе, то вместе.

Только не опозориться бы.

Миха с таким от мясом дела не имел, а на магазинные стейки этот окровавленный кусман мало походил. Он был скользким, жирным и еще упругим. И Миха никак не мог решиться, куда именно воткнуть нож. А потому охотно уступил место тому, кто понимает.

Двоедушник.

Две души.

Главное, что друг другу не мешают. А от остального — сплошная польза.

— Но сперва один караван исчез, затем другой… а там стая и поселок вырезала, что совсем уж было нехорошо. Мы аккурат в Сишеме стояли, вот и пришли уважаемые люди, поклонились да и предложили в охоте поучаствовать. Тогда положили больше двух сотен голов.

— А костей там было по колено!

— В одном месте, — поправил сына Тень. — Так-то они довольно чистоплотные твари. Жрали в одном месте, а жили в другом. Но да… хорошая была охота.

— Они сперва думали в пещерах спрятаться, но туда кинули флягу с этим… зельем мажеским.

— Огнем алхимическим.

— И твари как поперли! А вообще тогда крепко подрали. Кто-то даже помер. Не из наших.

— Волк — зверь опасный, — когда успел подойти Карраго, Миха и не заметил. — Он умен. И даже хитер. Силен. Вынослив. Живуч. Но это вряд ли волки…

Снова взвыли.

И слева. И справа. Совсем уж близко.

— Круг стоит хороший, — поспешил заверить Винченцо. — Он зверя сдержит. Должен, во всяком случае.

— Должен? — что-то эта оговорка не порадовала.

— Здесь место своеобразное… как знать, какие звери водятся. И какими свойствами они обладают, — ответил Карраго. — Поэтому стоит быть осторожнее.

Вот уж не было печали.

Но кажется предупреждение это никого особо не взволновало. Наемники возились с мясом, как и Миха. Руки его покрылись темной жирноватой пленкой, грязь забилась под пальцы, но горка сизых комков на листьях лопуха росла.

Волки выли.

Костер горел.

Идиллия… почти.

Первый зверь вынырнул из темноты, когда мясо было разделано почти все. То, что осталось, Тень завернул в листья, сказав, что до завтрашнего дня оно не завоняется, а если и завоняется, то не сильно. Кое-что нанизали на прутья, повесив над костром. И даже соль по такому поводу отыскалась.

Костер притягивал к себе.

И люди молчали, глядя на огонь. Шипел жир, падая в самое нутро его, и то отзывалось искрами. Пахло шашлыком и еще ночью, которая подобралась с востока, разлила черноту, скрыв и деревья, и кусты, ставив лишь черный узор переплетенных ветвей, сквозь который проглядывало темное же небо.

Ясное небо.

Появление зверя Дикарь ощутил за мгновенье до того, как тот появился на границе круга.

Волк?

Хрена с два…

То есть, какое-никакое сходство все же имелось, те же четыре лапы, хвост и клыкастая пасть. Шерсть опять же, правда, не серая, как Михе представлялось, а какая-то буро-рыжая, покрытая пятнами. Массивная голова с покатым лбом и тяжелыми челюстями.

Широкая грудь.

А вот лапы кривые, будто прогнувшиеся под весом слишком длинного тела. Хвост-змея.

— Это на волка не похоже, — заметил Винченцо. — Я что-то такое видел, но не помню, где именно, то ли на рисунке…

— Есть в нем что-то гиенье, — Миара вцепилась зубами в кусок мяса. Обеспокоенной она не выглядела. А вот Михе тварь не понравилась. Хотя бы тем, что страха она не выказывала.

Она двинулась вдоль круга, то и дело опуская голову, втягивая носом запахи. В одном месте сунулась было, но наткнулась на невидимую стену. И кажется, не просто наткнулась. Тварь отскочила, раздраженно клацнув зубами, и замотала головой.

— В мире много удивительных существ, — Карраго разглядывал существо с интересом, но вновь же не выказывая и тени опаски.

Верил в надежность круга?

Или скорее в свои силы? Хотя… да. Пожалуй. Такую стену огня, которую Винченцо выдал днем, ни один волк-мутант не пересечет. А магов трое. И надо бы успокоиться, но…

Вторая тварь появилась на противоположной стороне. Была она еще крупнее первой, хотя и та была куда как здоровой. Пожалуй, в холке если, то поздоровее дога будет. Или мастифа.

А эта и вовсе…

Её шерсть была черной, только на шее и на груди черноту разбавляли белесые пятна.

— Зверь, — Ица, до того сидевшая молча, встала.

— Эй, ты куда… — Джер тоже вскочил, положив руку на клинок. — Это… опасно.

Ица двинулась к черте.

И тварь.

Медленно так, не спуская друг с друга взгляда. Тварь опустила голову. Оскалилась.

Ица нахмурилась.

— Они что…

Карраго покачал головой и приложил палец к губам. А Ица, остановившись у черты, вперилась взглядом в желтые глаза зверя. И тот дрогнул. Тварь села, а потом вытянулась на земле и заскулила, так тонко и жалобно, что даже Дикарю стало её жаль.

А Ица протянула руку.

Пальцы её коснулись стены.

Толкнули эту стену, пробуя на прочность. Девочка чуть нахмурилась.

— Да она сейчас… — Винченцо вскочил, а следом за ним и наемники.

Пальцы прошли сквозь стену, и Миха даже услышал тихий звон, с которым та осыпалась. И не только он. Зверь, распластавшись по земле, пополз, извиваясь всем телом. Длинный хвост его стучал по земле, а клыкастая пасть ткнулась в детскую ладошку. И зверь заскулил.

Он закрыл глаза, наклонил голову, подставляясь под ласку. И бледные пальчики Ица закопались в шерсть. Она подошла ближе, встав между лап, и теперь было заметно, насколько зверь огромен. Он же, поскуливая от удовольствия, лежа, щурился, хотя при том не сводил взгляда с прочих.

— У нас теперь две собаки, да? — радостно поинтересовался Джер. — Или не две?

И указал в сумрак, из которого выбиралась стая.

— Твою же ж… — Карраго вытер руки. — Может, нам все-таки одной хватит?

Глава 22

Глава 22

Ирграм

Забравшись на развилку дерева, Ирграм наблюдал за людьми.

Приближение тварей он почуял издали. Свистнув рытвеннику, чтобы тот убрался куда-нибудь, сам Ирграм поднялся повыше.

Было интересно.

До определенного момента. Он жевал полоску сырого мяса, кусок которого поднял с собою же, и смотрел. Смотрел…

А потом думал. Долго. Много. И увы, безрезультатно.

Малолетняя дрянь сумела каким-то образом подчинить зверье. Причем сделала это без видимых усилий. Как?

Ментальное воздействие?

Маги бы ощутили. Но судя по озадаченному выражению лица Ульграха, силу девчонка не использовала. Но тогда… как?

Ответа не было.

И это злило до крайности. Ирграм от злости даже выше поднялся.

Ничего нового.

Стая улеглась вокруг, а самый крупный, верно, вожак, устроился подле мешекской императрицы, подставив ей свой бок для опоры. Они и спали так.

Вдвоем.

Прочие вот возвели еще один круг, и спали наверняка не слишком крепко. А поутру, погасив костер, отправились дальше. А вот со стаей получилось интересно.

Ирграм поймал момент, когда девчонка, окруженная зверьем, причем каждая из сидящих тварей была выше её на полголовы, что-то им втолковывала. А они внимали и так, будто понимают её. Она же махнула рукой и твари разошлись.

Кроме одной, той, самой здоровой.

— Вот так-то, — сказал Ирграм рытвеннику, который тоже выглядел озадаченным. И даже расстроенным. — Странных маленьких девочек надо стороной обходит, а то… сам не заметишь, как за хвост возьмет и на шею сядет.

Села она на шею в прямом смысле слова. Точнее на спину, благо, зверь был достаточно крупным. Она же, обхватив его ногами, еще и свистнула, и пяткой под ребра двинула, а тот ничего, вместо того, чтобы сожрать пакостницу, как природой положено, только шагу прибавил.

Куда?

Ирграм решил, что стоит узнать больше и приблизился.

Благо, Тень шел замыкающим.

— И что это было? — поинтересовался он, оказавшись рядом с наемником. Рука того дернулась.

— Ты? Не подкрадывайся так. Я ведь и ударить могу, — Тень положил ладонь на рукоять клинка. — А что было… сам бы понять хотел. Сказала, что он знает дорогу.

— То есть, мы идем туда… куда?

— Куда придем. Я уже давно… перестал удивляться. Наверное. Карраго вот ругается. Он как раз терпеть не может ситуаций, которых не понимает.

А сейчас старый маг ничего не понимал.

Зверь обернулся и оскалился. Взгляд желтых глаз его вперился в Ирграма, и тот понял, что стоит шевельнуться, и тварь нападет.

Даже если не шевелиться, то нападет.

Но девочка, сидящая на спине её, хлопнула зверя по загривку и что-то сказала. Что-то такое, на своем, отчего вздыбленная шерсть улеглась. А тварь развернулась и потрусила дальше, делая вид, что нисколько-то её Ирграм не интересует.

Он вздохнул.

И решил в лес не углубляться. Все же стая держалась поблизости. Как бы не добрались…

Следующие два дня прошли на редкость скучно и обыденно.

Дорога.

Поляны. Ночевки. И снова дорога. Сквозь лес. По тропе, которая если кому и была видна, то зверю. Его все еще опасались, хотя уже и не так, как в первое время. Люди ко всему привыкают.

И к лесу.

И к гнусу.

И к ночевкам на открытой земле. И к звездам… нынешней ночью они были особенно яркие. Луна скособочилась, обрела желтоватый цвет, а вот звезды, те не изменились. До тех пор, пока не задрожали, замерцали, а после вовсе не исчезли в пламени очередного взрыва.

Небосвод полыхнул желтым.

Белым.

И алым. И уже запоздалым эхом донесся грохот. Он не был оглушающим, скорее уж сложилось ощущение, что грохочет где-то там, очень далеко, за горизонтом.

Гроза, которая идет.

Но дойдет ли?

— Красиво, — Миара смотрела на зарево. — Небо вообще красивое, а сейчас вот особенно… а у меня яд хороший есть.

— Зачем?

Дикарь сидел у костра, над которым повесили тонкие полоски мяса. Мясо, высушенное магами и размоченное в воде, имело весьма специфический вкус. И дым хоть сколько его исправлял.

— Если мир будет гореть, то пускай, а я не хочу, — она передернула плечами. — Я лучше яду выпью. Не так больно… боюсь боли.

— Поделишься? — осведомился Винченцо.

— Я могу остановить вам сердце, — Карраго решил быть любезным. — Если, конечно, жив буду…с другой стороны, всегда хочется верить в чудо. С третьей — вера никогда и никого не спасала.

Зарево полыхало до самого рассвета. То и дело его тревожили новые вспышки, которые были почти не различимы на фоне и без того выгоревшего, белого неба.

Ирграм все-таки считал.

И насчитал две дюжины. А люди улеглись перед самым рассветом, тщетно надеясь уснуть.

А ближе к полудню, ибо бессмысленное это путешествие все же продолжилось, причем, как Ирграму показалось, люди вдруг уверились, что их цель каким-то образом сумеет предотвратить катастрофу, — показалась река.

Была она не сказать, чтобы широкой. Да и глубокой не выглядела. Наоборот, серое песчаное дно просвечивало сквозь воду. И при желании можно было разглядеть не только редкие валуны, что поднимались то тут, то там серыми горбами, но и длинные косы полусгнивших водорослей. Течение чуть шевелило их, создавая иллюзию жизни.

— Скажи, что мы пришли? — попросила магичка, опускаясь на корточки. Берег был пологим, но топким, хлюпающим. Слева высилась стена рогоза, справа — залысина песчаной косы, на которой виднелась пара гнилых осклизлых стволов.

Миара зачерпнула воду и понюхала.

Затем отерла лицо и зажмурилась от наслаждения.

— Нет, — мальчишка сосредоточенно всматривался куда-то. Ирграм тоже глядел, и вся сущность его соглашалась — не пришли.

Им туда.

На другой берег, который тонет в зелени. И потому разглядеть что-то, кроме этой зелени, местами тронутой уже дыханием осени, невозможно.

— Тогда… хотя бы отдохнем, — она зачерпывала воду снова и снова, уже с каким-то остервенением оттирая лицо, но лишь размазывала по нему грязь с пылью. И та темными ручейками текла на шею, прокладывая на серой коже дорожки. Вода, пробиваясь сквозь пальцы, сползала в рукава.

— Это будет разумно, — наемник к воде приближался с опаской. — Надо понять, что за река… и встать лучше чуть подальше.

Зверюга лишь фыркнула и, забравшись в воду с лапами, наклонилась. Она принялась лакать воду, громко, с прихлюпыванием, всем видом своим показывая, что та вполне обычна.

А люди — слишком уж боятся.

Но тут Ирграм верил скорее Тени, чем неведомой зверюге. Река… выглядела слишком спокойной.

Обыкновенной.

И мирной.

А это само по себе было подозрительно.

— В воду пока лезть никому не советую, — взгляд Тени уперся в магичку. — Мало ли… тварь местная. А мы…

— Миара, не глупи, — попросил Ульграх и, подойдя, подал руку. — Потерпи. Сейчас проверим воду, и помоешься…

— Я уже не уверена, что вообще когда-нибудь отмоюсь.

Но руку магичка приняла.

И поднялась.

С хлюпаньем выдрала сапоги из грязи.

А вода… вода блестела на солнышке.

Через четверть часа на берегу, в шагах двадцати от реки, горел костерок. Его привычным кольцом окружала граница, проведенная магами. Рядом сушились кое-как отертые сапоги Миары, а сама магичка неотрывно глядела на воду.

Тень, срезав пару прямых веток, сунул одну барону, а другую сыну и всех увел выше по течению, туда, где река разливалась широким рукавом.

Дикарь занялся дровами.

Все были при деле.

И это раздражало.

— Ничего такого не чувствую, — маги выбрались на песчаную косу. И Ульграх застыл, вытянув руки. Пальцы его слегка шевелились, выплетая сеть, ныне Ирграму невидимую. Но присутствие силы он все одно ощущал.

Вода…

Манила.

Близостью. И прохладой, которую она готова была подарить. Избавлением от грязи, покрывшей все тело Ирграма плотным панцирем. Пусть в нынешней ипостаси шкура его была куда как менее чувствительна, но все же… он поскреб бок, подумав, что окунуться стоит.

— Ничего… — повторил Ульграх, стряхивая остатки плетения с пальцев. И воду зачерпнул. — Живность в ней есть, но обыкновенная… рыба там. Раки. Если раки, то вода чиста. Они первыми вымирают.

Карраго, повторивший действия, кивнул.

Но в воду лезть не спешил.

Все же что-то с ней было не так. Не то.

Ирграм осторожно спустился и потянулся к воде, закрыл глаза, отрешаясь от такого раздражающего солнечного света. Получилось далеко не сразу. Тот норовил пробиться под веки, щекотал кожу, отвлекая. Но все-таки Ирграм сумел.

Сила.

Она стекалась к реке тончайшими нитями, и те, касаясь воды, расплывались, растекались и смешивались, чтобы осесть на дно. И пропитать этой силой, сырой силой, придонный ил.

Впрочем, не только его.

Река собирала энергию. Ирграм зачерпнул воду и поднес к губам. Сделал глоток, медленно, стараясь прислушиваться к собственным ощущениям. Вода показалась неожиданно сладкой.

И чистой.

Никакого запаха тины, хотя должен был бы. Ни металлического привкуса, случающегося частенько. Нет… такое вот… неуловимое.

Он зачерпнул еще горсть. А потом, плюнув на остатки приличий, бухнулся на четвереньки, наклонился и приник к воде губами. Ирграм втягивал её, жадно, позабыв обо всем, а потому едва не пропустил момент, когда руки его, ушедшие в ил, провалились.

Ненамного.

И возможно, кто другой счел бы эту малость не стоящей внимания. Кто бы другой и вовсе не заметил. Тем паче солнце жарило, а от воды исходила приятная прохлада, так и манящая окунуться.

С головой.

Распластаться…

— Назад, — Ирграм отпрянул и попытался встать. Но рыхлый ил вдруг оказался на диво цепким. И руки увязли, все, от запястьев до кончиков растопыренных пальцев, которых не получилось согнуть. А еще провалились глубже.

Ил поднялся со дна темными облачками.

— Назад! — рявкнул Ирграм, рванувшись изо всех сил. И взвыл от боли. Руки словно кипятком обожгло. И кожа, его толстая темная кожа, так хорошо защищавшая его и от солнца, и от зубов мелкой нежити, треснула и сползла тонкими перчатками.

А он, не удержавшись на ногах, упал, уже на спину, в темное осклизлое нечто.

Вой его заставил ил закружиться, формируя черное облако. Заметалась водяная мошкара, спеша облепить добычу. Теперь он чувствовал прикосновение. Многие жадные рты, что впивались в раны на руках, расплавляя уже плоть.

— Назад… — крик Ирграма подхватили.

И перед самым носом его в воду влетел огненный шар.

Не слишком большой, но и его хватило, чтобы поверхность сморщилась, зашипела, запахло паленым волосом. А мошкара на мгновенье отступила.

И этого мгновенья было достаточно, чтобы Ирграм добрался до берега.

— Что за… — Миара держала в пальцах еще один шар, но была остановлена взмахом руки.

— Хватит, — сказал Ульграх. — Что бы это ни было, пусть оно в воде сидит.

— А если… мы же это пили.

— Если оно сожрет нас изнутри, что ж, — Ульграх за прошедшие дни явно прибавил фатализма. — Такова судьба… будет больно, скажу. У тебя ведь еще остался тот хороший яд.

Вода улеглась.

Черная ямина на дне, оставленная снарядом, стремительно зарастала. И тина затягивала её, как новая кожа — раны Ирграма.

— Любопытно, — Миара не оставила это без внимания. И цепкие пальцы её впились в руки, чуть повыше запястий. — Ты посмотри, какая скорость регенерации!

Ирграм хотел вырвать руки, но…

Пластина на груди нагрелась, а еще от нее потекла сила, прямо сквозь кожу. Она была холодной и успокаивающей. И потому Ирграм не стал сопротивляться. Он прикрыл глаза, снова сосредоточившись на ощущениях. На сей раз — в собственном теле.

Оно принимало силу.

Использовало, вплетая в кровь или то, что теперь кровь заменяло. Оно тянуло, но не жадно, скорее уж так, как если бы наполняло опустевший сосуд, которым и стал Ирграм. А пластина, значит, сосуд полный?

— Что у вас тут произошло? — голос наемника помешал.

А еще вспомнился вдруг терпкий насыщенный вкус его крови.

Ирграм сглотнул.

— Да… пакость вот какая-то, — отозвался Ульграх. — Пока не понятно, что за она, но лезть в воду не рекомендую. Едва не сожрали нашего упыря.

Да не упырь он!

И не их.

Впрочем, возражать было лень. Ирграм кое-как стряхнул сонное оцепенение, но сил хватило лишь на то, чтобы добраться до костра. Он лег близко к огню, и его не стали прогонять, как и беспокоить.

Это хорошо.

Очень.

Но если бы кровью поделились, было бы еще лучше.

Глава 23

Глава 23

Винченцо

Поверхность воды отливала серебром. Причем как-то слишком уж ярко, маняще.

— А если она только нежитью питается? — Миара смотрела на воду жадно.

— Попробуй, — предложил Карраго. — Если одной дурой станет меньше, мир немногое потеряет.

— А недавно говорил, что у меня талант.

— Одно другого не исключает. Иногда и дураки бывают талантливы… видишь этот удивительный, несвойственный воде оттенок. И еще обрати внимание… вон там.

Винченцо тоже повернулся туда, куда Карраго указал.

Песок.

И два бревна.

— Отражение, — подсказал старый маг. — Оно слегка запаздывает. И волны. Обрати внимание, слева и справа топь. Заросли рогоза. Подбираться к воде не очень удобно, хотя тебя, дорогая, это как раз не остановило.

Но зато, возможно, спасло.

Вода напротив песчаной косы была более серебряной, чем в отдалении. Более того, теперь Винченцо видел это серебро единым пятном, чуть растянувшимся по течению, но все же ограниченным.

Это хорошо?

— Ловушка, — мрачно произнесла Миара и руку о руку потерла. — Эта тварь сделала так, чтобы все, кто приперся к реке, спускались тут?

— Не все, но нормальное большинство.

А вот в ином зрении пятна видно не было, точнее чувствовалась некоторая размытость поля, но слишком незначительная, чтобы обратить на нее внимание.

— Зверюга в воду заходила, — Винченцо пригляделся.

— И упырь, — согласилась Миара, прищуриваясь. — Оно не движется.

— И?

— Должно бы. Смотри, течение есть, пусть слабое совсем, но есть. И будь оно на поверхности, течение бы его унесло.

А и правду. Даже стыдно становится, что он, Винченцо, не заметил столь очевидного несоответствия.

— Ирграма эта тварь тронула не сразу.

— Руки, — упомянутый упырь подошел сбоку. — Руки провалились в тину.

И руки вытянул.

А вот еще недавно они представляли собой жутковатое зрелище. Под содранной кожей обнаружились сероватые мышцы, на которых проступили пятнышки то ли гноя, то ли того, что заменяло упырю кровь. Ныне же ладони покрывала кожа.

Пусть бледная, явно отличавшаяся от той, что выше, но кожа.

Он и пальцами пошевелил.

— И случилось это не здесь, — задумчиво произнес Карраго. — И о чем это нам говорит?

Ни о чем хорошем.

Как минимум о том, что тварь устроена куда сложнее, если она тут вовсе одна. Может статься, что пятно на воде — одна тварь, а там, в тине, скрывается другая.

Наверняка, есть еще и третья…

— Пробовать надо, — Миара подняла камушек и запустила его в воду. — Надо отправить кого-нибудь на тот берег…

— Кого? — с ехидцей поинтересовался Карраго.

— Кого-нибудь не очень нужного… жаль, что рабов нет. Когда есть рабы, как-то оно и проще, что ли…

— Не советую упоминать о том вслух. Не при нашем… своеобразном двоедушном друге, — Карраго разглядывал рябь, что пошла от камня. Пошла и все никак не прекращалась, наоборот, волны на серебряном пятне становились чаще, быстрее, словно тварь взволновалась, получив этакий подарок.

— Почему?

— Сколь успел заметить, он весьма чувствителен к некоторым реалиям жизни.

— И что?

— Возможно, что ничего… возможно, мы все умрем на этом берегу. Или во время переправы… нас сожрет неведомое чудовище. Или другое неведомое чудовище. Или третье. Мы попадем в ловушку Древних, из которой не сможем выбраться. Или вот в попытке получить то самое сердце бога… не знаю, что за артефакт, но знаю, что у большинства древних артефактов весьма поганый характер.

Да, пожалуй, Винченцо согласен.

— А может, небеса обрушатся на землю и мир вовсе прекратит свое существование, — продолжил Карраго и, подняв камушек, тоже кинул в монстра. Волны стихли, а пятно сжалось, и теперь стало весьма заметно. Поверхность его потемнела, а заодно уж сделались видны тончайшие нити, что расползались от этой поверхности вверх и вниз по течению. Словно сетка.

— Как-то не слишком оптимистично звучит, — счел нужным сказать Винченцо.

Вглубь нити тоже уходили.

— Но также существует вероятность, что мы все-таки выживем. Добудем этот артефакт, предотвратим катастрофу… и что дальше?

— Что? — поинтересовалась Миара, оглядываясь. — Вин, выломай какую палку. Хочу потыкать.

— Тыкать в малоизвестного монстра — не самое разумное занятие.

— Для дуры в самый раз. Так что дальше-то? Когда мы выживем?

— Вот я и задаюсь вопросом. Что? Если рассчитываешь, что в Городе нас встретят с восторгом, проникшись благодарностью за подвиг во имя человечества…

— Не особо.

Винченцо выломал длинную и почти прямую ветку.

— Вот и я о том… скорее уж попытаются сожрать. Спасение мира, девонька, если и случится, то большею частью мира останется незамеченным. Что остается? Мешеки… с одной стороны у нас их императрица. С другой, не уверен, что они так уж по ней скучают. С них станется от великой радости принести её в жертву. Ну и нас заодно. Для полноты компании. А сама понимаешь, перспектива не самая заманчивая.

Винченцо оборвал тонкие ветви и листья. И протянул было палку Миаре, но та покачала головой и указала на пятно.

— Попробуй… хотя нет, дай сюда… или нет, держи. Тяжелая зараза. Да рядом ставь, надо понять, на что он реагирует. Пусти заряд силы…

Палка коснулась воды в локте от пятна.

Ничего.

— И что остается? — Карраго наблюдал за происходящим с явным интересом, хотя вмешиваться не спешил.

Винченцо сдвинул палку в сторону, задев одну из нитей, и та дрогнула, как и пятно, которое опять расплывалось, спеша слиться с поверхностью воды.

— Помереть героически, — буркнула Миара. — Или вернуться в этот долбаный замок… правда, наверняка, нас и там похоронили. Выбрали себе нового барона, а старый будет не в тему. Хотя, конечно, в замке порядок навести проще.

Нитей вокруг палки стало больше. Они касались её, явно ощупывая, но не спешили хватать.

Что-то было не то…

А вот если каплю силы? Или две?

Или… допустим, не сила, но тепло. Винченцо набросил полог, и подтверждая догадку, нити устремились к палке, обвивая её.

— Именно, — согласился Карраго. — Но просто сидеть в замке, во-первых, не интересно, во-вторых… кто-то да в Городе прознает, что мы живы, здоровы, и решит исправить сие упущение.

Пятно почти растворилось в воде, а вот палка явно потяжелела.

И Винченцо разжал руку, позволив ей плюхнуться в воду.

— И чем нам поможет двоедушник?

— Знаниями, дорогая моя… уникальными знаниями, которых нет в этом мире.

— Что-то я не заметила у него избытка знаний.

Над палкой вскипела вода.

— Лукавишь, — лениво произнес Карраго и, взмахнув рукой, сотворил иллюзию. Кролик получился достаточно крупный и весьма реалистичный. Если бы Винченцо не видел нити, что протянулась от иллюзии к Карраго, и сам бы поверил, что кролик настоящий. Он дернул ушами, привстал на задние лапы, а затем решительно прыгнул к воде.

Нити расползались, оставив палку. И когда Винченцо поднял её, даже не шелохнулись. А вот заряд силы тварь слизала начисто. Интересно, что остаточное тепло чувствовалось, но то ли было его слишком мало, чтобы заинтересовать тварь, то ли реагировала она на тепло и силу вместе, главное, что палка перестала быть интересной.

— Ладно, что-то он и вправду знает, но… будет ли от этого толк? С чумой, признаю, угадал. Но в остальном… мне кажется, что знания у него весьма поверхностны.

— Соглашусь.

Палка на конце была словно оплавленной. Часть древесины растворило, отдельные волокна разбухли и расслоились.

На зубы не похоже.

Скорее уж воздействие какой-то кислоты.

— Тогда какой смысл?

— Любое знание ценно. Порой даже не оно нужно, а… — Карраго щелкнул пальцами. — Идея. Мысль. То, что там для него обыденно и просто, здесь может стать открытием. Или подтолкнуть к этому самому открытию. Вспомни историю…

— Помню, — Миара глядела на кролика.

И Винченцо.

И Карраго.

Ушастый коснулся самой кромки воды, да и замер. Он то наклонялся к реке, чтобы пить, то вновь вставал столбиком, прислушиваясь к чему-то, понятному лишь ему одному. То опускался, тревожа серебристую гладь. И нити, до того лежавшие спокойно, пришли в движение.

— Глубже…

— Нет, надо понять, способна ли она выбраться, — ответил Карраго. — Так вот… мы сами не догадываемся порой, сколько и чего знаем. Разум человека устроен весьма интересно. Это воистину сокровищница…

— До которой тебе не терпится добраться?

Кролик развернулся, явно намереваясь убраться подальше от воды, и тварь не выдержала. Серебристые нити выплеснулись волной, накрывая несчастного зверя. Спутали, потянули вглубь и… опали.

— Именно, дорогая моя… именно… кстати, тварь остро реагирует на тепло. Во всяком случае эта.

— Знания можно получить по-разному, — Миара взмахнула рукой, создав шар, который опустила к воде. Шар был небольшим, с перепелиное яйцо, но горячим, если из воды вновь вылетели тонкие нити щупалец. — Точно, тепло…

— Можно. Безусловно. Но в большинстве случаев нужно понимать, что именно ты хочешь вытащить. Какие вопросы задавать. Как сделать так, чтобы человек, которому ты их задаешь, ответил правду, — Карраго с интересом наблюдал, как шар поднимается выше, а за ним — хвост из щупалец, которые тварь свивала вместе. — Кроме того в подобных условиях разум имеет обыкновение угасать. Не говоря уже о том, что всегда есть риск переборщить с воздействием. Нет… много проще и легче, когда с тобой хотят сотрудничать. Когда человек сам стремиться помочь. Искренне. От души.

Её хватило на полчеловеческих роста. Потом раздался громкий звук, то ли писк, то ли визг, от которого по поверхности реки пошла рябь, и щупальца рассыпались серебряными каплями.

— Так вот, девонька, не стоит вызывать у человека, который тебе нужен, неприязнь.

— Разговорами про рабов?

— Сколь я понял, рабов у них нет.

— А как они живут? — искренне удивилась Миара.

— Вот… как-то живут. И это уже интересно. Устройство мира, начиная от глобального и заканчивая мелочами вроде того, кто помогает им принимать ванну. Или стирает белье.

— Слуги? — предположил Винченцо. — Или сами. Многие бедняки…

— Он не из бедняков. Привычки не те. Но, пожалуй, не из богатых. Со слугами обращаться совершенно не умеет… и следовательно, слуг у него не было. Или в целом там нет слуг? Как и рабов? В общем, выясни.

— Я?

— Тебе же интересно, — пожал плечами Карраго, отступая от реки, поверхность которой дрожала, шла яминами, а из тех то тут, то там выплескивались жгуты. Издали те походили на водяные, но теперь Винченцо ощущал и движение силы. — Если же серьезно, то я не знаю, сколько мне осталось. Редко кто в городе доживал до моих лет. А уж кому и случалось, тот не спешил делиться… ощущениями. Десять? Двадцать лет? Полгода? Как знать. Моя жизнь подходит к пределу…

— И потому ты перекладываешь грязную работу на других, — заключила Миара.

— Не грязную. Я же не предлагаю его пытать или что-то вроде… отнюдь. Сблизиться. Вам это будет проще. Мне он не доверяет…

— Странно, с чего бы это, — не удержался Винченцо. Но Карраго пропустил укол мимо ушей.

— А вы — дело другое… он к вам привязан.

— Я предлагала выйти за него замуж. Он отказал!

— Какой поразительно разумный юноша. я не о замужестве. И не о любви. Извини за прямоту, но сейчас меньше всего стоит рассчитывать на женские чары.

— Почему?

— В воду посмотрись, если зеркала не захватила.

Миара на воду посмотрела.

— Воздержусь, пожалуй…

— Да и ненадежно это… любовь. Сегодня тебя, завтра — другую… стань ему помощником. Соратником. Другом. Человеком, которому он доверяет и к совету которого прислушивается. Это будет куда как надежнее. Кстати, вы знали, что алхимический огонь при небольших… усовершенствованиях и в воде горит? А ни одна тварь на моей памяти не выдерживала хорошего кипячения… да, и к мальчику тоже присмотрись. Наш общий друг весьма серьезно относится ко взятым на себя обязательствам. Так что возьми пример со своего брата. Он делает все правильно. Но ему бы помочь.

Карраго замолчал, чтобы добавить:

— Или хотя бы не мешать.

Глава 24

Глава 24

Верховный

Акти дрожал, пусть и старательно давил в себе эту вот дрожь, но страх его ощущался, вязкий, тягучий. И Верховный вздохнул.

Отпустить?

Но хватит ли у него сил подняться самому? Позвать кого-нибудь другого? Другим он не доверял.

— Ты мне живым нужен, — сказал он, отчасти понимая, что в этом услужливом мальчике так раздражало Владыку копий.

Этот вот страх.

— Сам я не поднимусь.

Он мог бы не объяснять, хватило бы повеления, но… Верховный оперся на плечо.

Уже три дня Яотл сам приносит жертвы. Так доложили Верховному. И эта новость, в общем-то обыкновенная, ожидаемая даже, вызвала в душе протест. Будто бы кто-то покусился на нечто, принадлежавшее лишь Верховному.

И странно.

Когда поднимался Мекатл, он не испытывал ничего подобного. И позже, когда его поставили перед выбором, назвав три имени, тоже.

А теперь вот… ревность. Глухая глупая ревность человека, чей срок жизни давно вышел, к тем, кто займет его место.

— Я… готов, господин, — Акти склонил голову.

Надо ли…

Маска ведь там. Где еще укрыть мятежного бога, кроме как среди иных богов? И ей бы оставаться на вершине, лежать, ибо однажды освобожденная, она уже захватила разум. Так стоит ли снова…

Лестница.

Высокие ступени. Узкие настолько, что ставить ногу неудобно, того и гляди соскользнет. И ноги ноют в коленях. А левая и вовсе будто не гнется.

Но надо.

Наверх.

И там уже, где пахнет ветром и старой кровью, Верховный точно поймет, что делать. Под рукой — плечо Акти, который ступает боком. И взгляд его устремлен в бездну. Наверняка страшно. Верховный слышит, как учащенно бьется сердце.

Да, высоко.

И перил нет.

И когда-то, в первый раз поднимаясь по лестнице, он испытывал точно такой же страх — не удержаться. Есть, конечно, иной путь, сокрытый в глубине пирамиды, там, где в душных комнатах обретаются рабы, поставленные служить. И те, кто избран предстать перед богами. И разумнее было бы пройти именно тем путем, но… он для рабов.

И для слабых.

Верховный же упрямо отказывался признавать себя настолько слабым.

Акти сумел. Дошел до самой вершины и уже там, на площадке, остановился, не смея сделать шаг. Чего он боится? Гнева богов? Или же того, что Верховный передумает?

— Снова не убирались, — проворчал Верховный, подойдя ближе к статуям. Позолота окончательно сползла с грозного лика, обнажив камень. А подножие изваяния захватили мхи. Кое-где Мекатл успел их счистить.

Жаль, что он умер.

Надо будет сказать Яотлу. Пусть не сам, но поручит кому… Верховный коснулся божественного лика и прислушался к ощущениям. Ничего. Пустота.

Богов везли на тех же кораблях, на которых плыли люди. Правда, не совсем ясно, те ли это статуи, которые Верховный созерцает ныне, или же иные.

Свитков в хранилищах храма оказалось много.

Но большею частью они повторяют друг друга, будто кто-то взял и поведал интересную историю, которую прочие решили записать. Каждый на свой лад.

И все же…

Что-то мешало поверить.

— Здесь… пахнет иначе, — Акти все же решился переступить черту. И огляделся. Обнял себя.

Невысок. Худощав. Обыкновенен в общем-то. Не сказать, чтобы красив. Кожа его не отличается белизной, но и не смугла, скорее уж имеет такой средний цвет, который кажется грязным. Шея длинна. Лицо узко, но при том подбородок мягкий, закругленный, что было бы красиво, будь Акти женщиной. А для мужчины мягкость черт нужна ли?

Странно.

Снова Верховный не о том. Стоять на вершине пирамиды, где еще не высохла кровь, а сердца утренних жертв лежали на подносах, собирая всех окрестных мух, и думать о внешности раба?

— Это кровь, — Верховный провел пальцами по алтарному камню. И левую руку дернуло. Боль была скоротечной, но отрезвляющей.

— Я… п-понимаю.

— Страшно?

Он просто оттягивает время. Снова сомневается в разумности поступка своего. Снова откладывает выбор, который по сути уже сделан, но все одно Верховный чего-то ждет.

Чего?

— Д-да… простите, господин, — раб согнулся еще ниже.

— Это нормально, бояться.

А воздух здесь все же особый. Ветер… ветер доносит дымы города, а еще сырость, стало быть, скоро наступит время дождей. Пусть небо пока чистое, но кости подсказывают, что пару дней и солнце скроется за пологом туч.

— Страх дан свыше, чтобы предупредить. Удержать.

— Господин… прежний господин говорил, что сильный человек сумеет переступить через свой страх. Я слаб.

Это Акти произнес с уверенностью.

А потом сделал шаг.

К алтарю.

И еще шаг. Он попытался расправить плечи, но вышло не слишком. Тело его, привычно-сутулое, не желало меняться. Подбородок чуть поднялся, натягивая кожу на шее.

Акти все же дошел до ближайшей статуи.

— Это…

— Сердце, — ответил Верховный. Стоило бы одернуть раба, стоило бы указать ему на место, но… не хотелось. Напротив, наблюдать за Акти было неожиданно интересно. — И там. Семь сердец.

Седьмой день месяца Нао.

Все так, как должно. И это тоже раздражает.

— Зачем? — Акти благоразумно не стал касаться ни сердец, ни подносов, ни тем паче богов. — Зачем им нужно… это?

— Статуям? Им не нужно.

— Богам.

Верховный не сразу ответил. Он поднял голову, пусть шея и заныла. Но солнце светило ярко, спеша поделиться с миром теплом и спокойствием.

Подумалось, что прошлые ночи были тихи.

И люди успокаивались. Что начинали верить, будто молитвы их достигли небес. А может, что произошедшее тогда было лишь случайностью, эхом великой битвы…

— Не знаю, — Верховный хотел было сказать, что жизнь людская кормит светило, что жертвы, которые приносят здесь, дают миру и солнцу силы, ибо кровь подобна воде, которая питает землю. У него было множество ответов, но ни один не подходил ныне. — Иди. Спустись. И жди меня внизу.

— Но…

Акти никогда прежде не возражал.

— Лестница крута.

— Иди, — жестче повторил Верховный. — Если не хочешь подарить им свое сердце, иди.

И перечить Акти не посмел. Он согнулся, съежился даже и отступил от статуи, а после спустился. Тоже торопливо.

И Верховный остался один.

Он обошел статуи, придирчиво осматривая каждую, отмечая новые трещины. Ничто не вечно, статуи тоже. А боги? Боги…

Он вернулся к алтарю и провел ладонями по каменной его поверхности, поморщился, когда руку вновь пронзила боль. А потом наклонился, придерживая рукой спину.

Маска была на месте.

Маска ничуть не изменилась за прошедшее время. Верно, оттого, что и времени прошло немного. Она вновь была мертва, как в ту, самую первую их встречу. Золотой лик её чуть подернулся пылью, и Верховный стер её рукавом. В этом определенно не хватало почтительности, но…

— Я пришел, — он поставил маску на пол, оперев на край алтаря. — Ты звал меня. И я пришел.

Сам Верховный тоже опустился, ибо стоять, сгорбившись, было весьма неудобно.

Маска молчала.

И верно тогда, прежде, Верховный бы усовестился, он был бы измучен чувством вины, но ныне…

— Что ж, мне казалось, ты желаешь говорить. Но может, я ошибся. Старость мнительна. А осталось мне не так и много… — он поглядел на небеса.

Все еще солнце.

И синева догорающего лета. Или уже осени? Месяц такой, который на грани.

— В конце концов, я умру, и что произойдет дальше, оно произойдет уже не со мной. Сюда уже поднимается тот, кого называют будущим Верховным. Да и он себя таковым полагает. А потому — это вопрос времени, когда они решат, что два Верховных — чересчур много.

Маска кажется мертвой.

Может, и на самом деле мертва?

Может, Верховный в глупости своей взял и… и убил бога? Тогда что это за бог, которого так легко одолеть? И стоит ли ждать от него чуда?

— Не знаю, яд это будет или просто подушка на лицо… кинжал вряд ли. Все же если на теле будут раны, пойдут слухи, что сейчас лишнее… так что скорее всего яд. Главное, что тот, кто сюда приходит, он не знает о тебе. И не узнает. Ты так и останешься лежать под камнем.

…а мир сгорит.

Эта мысль была чужой. Она донеслась словно сквозь полог.

— Мертвым нет дела до того, что случится с живыми.

…боишься?

— Смерти? Нет. Я устал. Я… пожалуй, я готов умереть.

…не лжешь.

— Зачем мне? — Верховный протянул руку и коснулся маски. Левой. Той, кривые ребристые ногти которой все же отливали золотом.

— Все люди лгут. Такова их природа.

Теперь этот голос звучал ясно. Выходит, для беседы нужно прикосновение?

— Да. Фон здесь слишком насыщенный. Это и хорошо, и плохо.

— Чем?

— Не суть важно. Ты пришел, человек. Ты осознал ошибку?

— Я не уверен, не совершаю ли я её.

Молчание.

Долгое.

— Мне нужны были силы, — теперь голос звучит раздраженно. Пожалуй, Верховный тоже не любил оправдываться. — Я слишком долго был там, где меня не слышат. Это мучительно. А времени почти не осталось. И мне нужны были силы.

— Поэтому ты свел с ума того, кто…

— Он оказался слаб, — Верховному показалось, что маска даже поморщилась. — Я — тоже… я обязан был подчиниться его желаниям. Но чтобы исполнить их, нужна была сила. Я брал её там, где мог.

Он… оправдывается?

— Объясняю, человек.

— Что ты такое? — Верховный дотянулся до маски второй рукой. И пальцы левой снова заныли, а на коже проступили золотые капли. — Сперва я думал, что ты бог. Но… нет. Ты тот, кто привел народ сюда? Ты сумел защитить мир… но если так, ты бы не помнил о том времени, когда горели небеса. А мир помнит. Тогда выходит…

— Страж. Зови меня Стражем, — оборвала его Маска. — Моя первичная функция — защита существующего социума и биосферы.

— Не понимаю.

Маска замолчала ненадолго.

— Я был создан, чтобы защитить мир. Но чего стоит воин, у которого отобрали меч? Образно говоря. Люди по-прежнему легче воспринимают ассоциативно-образные понятия.

— Если ты создан, чтобы защитить мир, то почему ты убивал людей?

— Я был голоден. Мне нужна была сила. И не только мне. Тот человек, который взял меня, имел нужную кровь. Но не имел знаний. Он был слаб.

Слаб?

Верховный не назвал бы Императора слабым. Хотя… встречались они не столь часто да и когда случались встречи, то оба играли привычные роли.

Но верить…

— И тебе ли не знать, что смерть одних нужна затем, чтобы другие жили?

Верховный промолчал. А вот маска продолжила.

— Скольких убил ты?

— Многих.

— И жалеешь ли о том?

— Да. Порой.

— Но остановит ли тебя эта жалость, если придется продолжить то, что ты делал?

— Нет.

— Ты не лжешь, человек.

— А надо?

— Моя память фрагментирована. Ряд основных формирующих личностную структуру элементов утрачен. Восприятие затруднено. Но я знаю, что многие до тебя лгали. И придумывали себе оправдания. Информационный анализ подсказывает склонность человеческой натуры к искажению информации в субъективном ключе.

Маска вновь поняла, что говорит чересчур сложно.

— Люди склонны ко лжи.

— Ты хорошо знаешь людей.

— Знал. Забыл. Теперь вспомнил. Подозреваю, что не все. Имел место двойной энергетический всплеск в короткий промежуток времени вследствие чего внешние надстройки были изменены. Подозреваю, что произошла коррекция памяти, сопряженная с деструкцией нестабильных поведенческих модулей.

Верховный ничего не понял.

Но чуть склонил голову.

— В результате достигнуто снижение уровня вариативности до заданных параметров.

— Прости, — Верховный сложил руки на груди. — Я не понимаю.

— Не удивлен. Уровень развития вашей цивилизации все столь же примитивен. Из чего следует принять, что результат релокации отличен от прогнозируемого.

— Все равно не понимаю, — Верховный поклонился. — Я человек. Мой разум слаб…

— Сейчас, увы, да. Люди регрессировали. И судя по остаточным данным, моя предыдущая псевдоличность тоже. Это печально.

Маска замолчала.

И Верховный тоже молчал. Стоял. Смотрел. Город укрывала тьма… небо уже набрало звезд, но, к счастью, оставалось спокойным. И люди, глядя на него, наверняка тоже успокаивались. Люди уверялись, что, что бы там ни случилось, это уже прошло.

Закончилось.

Они вытесняли страх повседневными заботами. И тем были счастливы, сами того не ведая.

Верховный подавил вздох.

— Скажи… — он замялся, не зная, как правильно сформулировать вопрос. — Ты… сможешь спасти их?

— Кого?

Он подошел к маске, уже не испытывая былого священного трепета. Желания примерить тоже не было, хотя Верховный откуда-то знал, что если наденет, то Маска подчиниться.

Кем бы ни была она, но и богам тоскливо в одиночестве.

И пожалуй, она могла бы дать многое. Вот только…

Власть?

У Верховного имелась. Раньше. Да и сейчас остались какие-никакие крупицы.

Сила? Когда-то Верховный был силен. Здоровье… здоровья она не прибавит. Пальцы нежно коснулись золота. Он вздохнул. И решился-таки.

Тяжелая.

Руки его все еще были слабы. Но сил хватило, чтобы удержать маску. Верховный подошел к краю.

— Видишь? Город… благословенный город. Великий… он ведь погибнет, верно?

— Большей частью. Прогноз неблагоприятный.

— И люди.

Маска молчала.

— Ты сможешь спасти их?

— Конкретно их?

— Всех. Тех, которые живут здесь. И тех, что устроились за стенами города. Тех, кто выходит в море ловить рыбу и бить морского зверя. Тех, кто возделывает поля, дабы засеять их хлебом. Мастеров и воинов. Рабов. И свободных людей. Всех.

— А ты альтруист.

Слово было незнакомо, но почему-то казалось, что его не похвалили. Впрочем, Верховному давно была безразлична похвала.

— Это люди…

— Которые позабыли то, кем были. Превратились… в это вот. Копаются в грязи. Влачат жалкое существование, даже близко не осознавая, что происходит.

Верховный молча развернулся.

Он поставил маску на край алтаря.

— Если ты не можешь их спасти, то зачем ты нужен?

— Сложный вопрос. Моя личность травмирована. Настройки искажены. Часть контуров уничтожена, а оставшиеся не соответствуют исходным данным. Я пытаюсь выстроить новую личность, но на основе искаженного ядра не получается достигнуть гармоничной структуры.

— Ты жалуешься?

— Вероятно, это можно интерпретировать, как удивление. Моя эмоциональная сфера пострадала сильнее прочего. А энергетический всплеск, имевший место недавно, разрушил часть надстроек. Мне сложно оценивать сохраненную информацию с эмоциональной точки зрения. Полагаю, деструкция затронула и первичный код, поскольку программы самовосстановления также не работают. Я оперирую остатками информации и личностными логами, но это сложно. Как и разговаривать с тобой. Однако касательно твоего вопроса. Ответа нет.

Надо же.

А Верховный ведь надеялся. На самом деле надеялся. И надежда привела его. Он, выходит, недалеко ушел от других людей, если все так же верит в чудо.

— У меня нет достаточного объема информации, чтобы оценить ситуацию и дать достоверный прогноз. Связь с внешними станциями нарушена. Энергетическая сеть почти не ощущается, хотя вы каким-то образом сумели наполнить данное хранилище. Однако оперирующий модуль отсутствует, что затрудняет доступ к энергии.

— Не понимаю.

— Я… не уверен, что смогу защитить всех. Я — лишь часть того, что было.

Верховный задумался и кивнул, признавая правоту сказанного.

— Если… будут иные части?

— Какие именно?

— Ноги? Руки?

— Это оболочка. Она позволяет достичь мобильности. Получив оболочку, я перестаю зависеть от тебя.

Это Верховный понимал.

— Но управляющий контур — иное. Хотя оболочка обладает некоторыми возможностями. Да… при условии, что энергия имеется…

Маска осеклась и замолчала. Верховный не торопил. Он сел на краю, глядя на город, что полнился огнями. С высоты пирамиды огоньки эти казались крохотными, что звезды. И сам город был отражением небес. Ночь укрыла белый мрамор, ночь подарила покой.

Ему тоже.

— Использование энергии будет менее эффективным, однако по предварительным прогнозам её хватит, чтобы активировать локальный щит.

— Поясни, — попросил Верховный.

— Я не смогу защитить всех. Но я могу попытаться защитить это место и прилегающие к нему территории.

Это хорошо.

Очень.

— А если найдется этот твой… контур?

— Тогда я попытаюсь активировать всю систему. Даже с учетом степени износа, две трети станций должны откликнуться.

— То есть, щит будет?

— Будет, — согласилась Маска. — Правда, не везде.

Что ж. дырявый щит лучше, чем вовсе никакой.

— Я… подумаю, — Верховный поднялся.

— Подумай, — Маска слабо светилась. — А если ты найдешь правильного оператора, будет вовсе замечательно.

— Это…

— Тот, кто взял меня до того, как я оказался здесь, имел ключ доступа.

— У Императора не было ключа.

— Кровь, — поправился Маска. — Кровь — это ключ.

— Если… я принесу тебе кровь, ты сможешь сказать, подойдет ли она?

— Да.

— Хорошо… но если тот, кто обладает правильной кровью, наденет тебя, не случится ли так, что… он снова обезумеет.

Молчание.

И длится оно, длится, само по себе являясь ответом.

— Момент контакта сложен… для восприятия неподготовленного человека, — Маска произносит это крайне неохотно. — Для беседы с тобой я использую малые модули ментального воздействия, и то твой разум слаб и при долгой… беседе он может повредиться. Адекватная же работа с оператором предполагает полное единение и нагрузка на разум возрастает в разы. Тем более, когда нет внешнего корректирующего модуля.

— Чего?

— Аппарат, который стабилизирует… выравнивает работу тела, укрепляет его, как и нейронные связи… разум, — поправился Маска. — Облегчает контакт на первых этапах.

— А как он выглядит?

— Боюсь… мне сложно будет описать.

Верховный задумался.

— Скажи… если я заберу тебя отсюда? Чтобы показать одно место… не случится ли так…

Глупый вопрос. Это как спрашивать у льва, прежде чем открыть клетку, не сожрет ли он доброго человека. И ждать честного ответа?

Но…

— Боишься, что я вновь подчиню кого? — поняла Маска. — Что ж, подобный вариант развития событий возможен, если ты будешь препятствовать основной задаче. Однако мне кажется, что в данный момент времени мы достигли нужного уровня взаимопонимания, чтобы отпала необходимость в дополнительном воздействии.

Верить?

Или нет?

— К тому же внутренние энергетические резервы восстановлены. Поэтому нет. Я не буду убивать других людей. Протокол резервного восстановления выполнен.

Наверное, это можно было считать…

Согласием?

Обещанием?

К тому же… Верховный снова повернулся к спящему городу. Был ли у него иной выбор? Был, несомненно. Там, глубоко под землей, в вечной тьме, которая готова принять скольких? Сотни? Тысячи? Мало, ничтожно мало.

— Завтра, — сказал он. — Я… мы придем завтра. И тогда я приму решение.

Которое уже принято.

Но Верховный все же человек, а человек слаб. И ему требуется время, чтобы смириться, пусть и со своим же выбором.

Глава 25

Глава 25

Миха

Серебряное пятно в предзакатных лучах стало ярким настолько, что теперь его могли видеть не только маги.

— Полагаю, эволюция нежити в закрытом локусе пошла по иному пути, нежели вне его, — глубокомысленно заметил Карраго и опустил палку. К палке была привязана длинная нить с куском сушеного свиного мяса. — И что интересно, здесь явно идет упор на создание гибкой структуры, не имеющей четкого материального воплощения.

Мясо коснулось воды, и по серебряной глади прошла рябь. Пятно двинулось, и на конце импровизированного удилища образовался плотный круглый шар. Как капля ртути.

— А как его убить-то? — барон, который уже запустил в пятно десяток камней и две палки, на том успокоившись, был настроен весьма практично. — Ему ж голову не отрубишь.

— И сердце не пронзишь, — Карраго поднял шарик чуть выше. — И шкуру не снимешь. Более того, полагаю, что даже отделив какую-то часть этого существа мы добьемся лишь того, что временно существ будет два.

— Колония, — не выдержал Миха.

Шарик медленно поднимался над водой и с него стекали тончайшие нити.

— Чья?

— Ничья. Это у микроорганизмов бывает. Они вместе растут. Одной колонией. Бывает, что объединяются колонии вместе под плотными оболочками. У пчел вот тоже колония. И у муравьев. Но более структурированная. А здесь…

— Пожалуй, соглашусь, — Карраго вновь опустил рукоять, и шарик соединился с пятном, чтобы растечься по его поверхности. — Эта структура с одной стороны весьма стабильна. С другой — изменчива.

— Так убить-то как?

— Сложно сказать… — Карраго надоело развлечение, и он сунул удилище Тени. Тот передал сыну, который явно не слишком жаждал сводить знакомство с престранной тварью. — Возможно…

— Рыба в реке есть, — заметил Тень.

Да, рыба была. Вон, аккурат медленно доходила до готовности на углях.

— И зверюга пить может…

— Может, — согласился Карраго. — Но рыба — естественный обитатель. Подозреваю, что они с… созданием давно сосуществуют. Возможно, рыба ему не интересна. Энергии в ней, как таковой мало…

— Реагирует оно медленно, — Миха подбросил на ладони камушек, но дразнить и без того взволнованную нежить не стал. — У него нервной системы нет. Как и мозга.

— То есть, он тупой? — уточнил барон.

— Скажем так… избытка интеллекта ждать не след. Но вот тебя он сожрать сумеет, — Карраго отступил от берега. — Есть два варианта… мы можем попробовать пересечь реку. По одиночке. И весьма быстро. Желательно, в разных местах. Она не выглядит широкой, а вот что там со дном — сказать сложно. Может получиться так, что будут сюрпризы…

Будут.

Миха шкурой вот чуял, что будут.

— Можно создать полновесную иллюзию, — предложил Винченцо, переворачивая прутиком рыбешек. К слову, те были довольно зубастыми, что тоже навевало не самые приятные мысли. — Заложить параметры веса и размера.

— Температуры, — подсказала Миара. — Что? У рыб холодная кровь. У нас — теплая. Это вполне может быть определяющим моментом.

Миха с ней согласился. И добавил.

— Силу можно заложить?

— Тогда две иллюзии, — Карраго потер руки. — Для чистоты эксперимента… скажем…

Он оказался рядом с Михой и снял что-то с его плеча.

— Надеюсь, не против?

Возражать было бессмысленно. Пара взмахов руки и рядом с Михой встал… да, если так, то выглядит он весьма себе бомжевато. Грязная потрепанная одежда. Грязные же волосы, которые чуть отросли и Миха теперь стягивал их, отросших, шнурком. Щетина какая-то на впавших щеках.

И морда лица разбойная.

— Вот так… а теперь…

Иллюзия направилась к воде, правда, не с песчаной косы, что было бы логично и удобно, а в стороне от нее. Призрачный Миха выглядел столь натурально, что от этого было, мягко говоря, не по себе.

Рогоз трясся.

Трещал и ломался.

— А это… нормально, что он такой настоящий? — поинтересовался Миха шепотом.

— Карраго не зря считают одним из сильнейших, — ответил Тень. — Такое мало кто повторить может.

— Такое точно никто не повторит, — Карраго обладал отличным слухом и изрядным самомнением. — Это личная разработка…

Миха вступил в воду.

Сделал шаг.

И второй.

— На самом деле мы имеем дело с классической техникой Изгаша, опирающейся на свойства воздуха, в частности, на возможность изменения плотности его…

Дальше Миха слушал слабо. Может, Карраго и гениален, но Миха и в давние времена своего спокойного существования на лекциях нет-нет да задремывал.

—…в итоге получается внешняя оболочка заданного объема и формы, в которую уже…

Вода хлюпала под ногами призрачного Михи. А он все дальше и дальше уходил от берега.

—…а фигура, обладающая плотностью и объемом, будет вести себя согласно законам мироздания…

И все-таки Миха пропустил момент, когда фигура покачнулась и замерла.

Замолчал Карраго.

И прищурился, вглядываясь в воду.

— Еще одно… — Винченцо рыбу с углей убрал. — Поднимается…

Шаг.

А глубина уже приличная, по грудь. И потому тончайшие нити, которые лежат на поверхности воды, кажутся чьими-то седыми волосами.

Еще шаг.

Они завиваются.

Поднимаются. Обнимают, оплетают…

— Давление приличное… и тянет, — Карраго дернул головой. — Все.

Призрачный Миха просто исчез, а спустя мгновенье из места, на котором он стоял, вырвался пучок серебристых нитей. Затем забурлила вода, окрасилась серебром.

И спустя минуту все стихло.

— Итак… тварь эта не только у берега, — Карраго глядел на воду, которая медленно теряла серебристый отлив. Нити растворялись в ней одна за другой.

— Возможно, она вовсе как грибница, — предположил Винченцо. — Тянется по всему дну, наверх выпуская эти вот пятна. Вроде ловчих щупалец. Или сигнальных. Сигнал, конечно, идет с опозданием.

— А если бежать? — предположил барон.

— Попробовать можно…

— Нет, — Карраго покачал головой. — Я… слишком увлекся, кажется. Еще ночь впереди. Так что все эксперименты — уже завтра.

— Не думаю, что получится, — Винченцо вернулся к костру. — Он и до середины не дошел. Глубина приличная, как показал опыт. А дальше может быть и того хуже. Топкое дно. Ямы… слишком опасно. Проще поверху мост поставить. Твоя зверюга сможет протащить веревку на тот берег?

Этот вопрос он задал Ице.

И та, чуть подумав, кивнула.

— Веревки осталось всего ничего, — уточнила Миара. — Может и не хватить.

— Будем связывать, чтобы хватило. Даже не веревка нужна. Нитей хватит…

— Щупальца поднимаются высоко, — Миха поглядел на воду.

Тварь, что пролегла… почему бы и нет. Грибница ведь под землей тянется не на километры — на сотни, даже на тысячи их. А тварь здесь давно. Настолько, что сроднилась с рекой.

— Эй, — Тень повернулся к лесу. — Ирграм. А ты её сожрать не хочешь?

— Я не настолько голоден, — донеслось из-за кустов. — И она большая.

— Мост, — Винченцо явно не собирался отступать от идеи. — Нам нужен мост. Или плот. Впрочем, плот потревожит воду. И как знать, не почует ли она нас над ним. Мост надежнее… я поставлю заслон…

— Погоди, — Карраго просто поднял очередную ветку и подошел к воде. Он не стал теперь тыкать веткой в воду, но поднял на высоту своей груди. А потом что-то сделал с этой веткой.

Серебряные щупальца вырвались из глади, спеша оплести, обвить деревяшку, практически выдергивая её из рук.

— Мост будет также пахнуть силой. Оно, чем бы оно ни было, сожрет этот мост раньше, чем ты его построишь, — заключил Карраго. — Все-таки я предлагаю старый добрый способ.

— Это какой же? — Михе не то, чтобы было любопытно, скорее уж милая тихая речушка под боком напрягала изрядно.

— Сжечь. Поверьте старому магу. Нет той нечисти, которая бы плохо горела. Особенно, если использовать алхимический огонь.

И улыбка у него была такая… предвкушающая.

Даже жутко сделалось.

— Завтра, — сказал Миха, глянув на небеса, которые уже потемнели. — Попробуем все завтра…

Что сказать.

Фляга в руках магистра от магии не казалась чем-то грозным, пусть даже держал её Карраго очень аккуратно. А Винченцо отступил на всякий случай. И главное, когда остальным посоветовал убраться за спину его, желающих возражать не нашлось.

Щит он поставил.

Карраго же осторожно снял крышку.

Пахло…

Почему-то сосновыми иглами. Карраго встал на четвереньки и пополз к реке, держа флягу в левой руке. Правой он весьма бодро что-то чертил, успевая заполнить канавки в песке желтоватой жижей алхимического огня. А потом, добравшись до самой воды, которая поутру выглядела отвратительно мирной, просто положил флягу в эту самую воду. А потом поднялся и резво отбежал.

— Давай…

Искра, родившаяся в пальцах Винченцо, упала на жижу, и та полыхнула да так, что жар Миха и сквозь щит почувствовал.

Огненная змейка скользнула к воде.

Коснулась воды.

И в следующий миг Миха отшатнулся, оттаскивая от края щита детишек, которых вид огненной стены вовсе даже не испугал. Рыжее пламя взвилось до самых небес. Вскипела и испарилась вода. Пар этот растянулся в стороны.

Следом раздался истошный вой.

Визг.

Звук ломающегося стекла.

Вздрогнула земля. Сами берега словно осели.

— А оно здоровое, — заметил Карраго, стряхивая руки. — Щит держи, олух…

— Я держу!

— Крепче держи.

Пламя горело.

И горело.

Пар, которым затянуло щит, развеивался, оставляя сизую дымку. Воняло паленым. И главное, запах такой, муторный, химический.

— И долго нам тут стоять-то? — уточнил барон.

— Пока не прогорит, потом надо подождать, пока земля остынет, — Карраго потер руки.

— Но тогда ж опять все водой зальет!

— Всенепременно.

— А смысл?

— Смысл… вода будет водой. Очень грязной, даже я бы сказал, что не столько водой, сколько темной жижей, поскольку дно будет покрыто пеплом и спекшейся землей. В это жиже рыбам будет весьма неуютно. Да и твари, сколь бы велика она ни была, понадобится время восстановить силы. А потому, если все налюбовались, предлагаю подняться чуть выше.

— Зачем? — уточнил барон.

И Карраго вздохнул, воздел очи к небесам, но все-таки ответил.

— Воняет здесь. Зверски.

Огонь догорел ближе к вечеру. И да, вони не стало меньше, скорее наоборот, она усилилась, сделалась ядреней и обрела новые ноты. Теперь к химозному смраду добавились легкие оттенки тухлятины.

В общем, даже смена места не слишком помогла.

— А если оно все равно восстановится? — барон то и дело выбирался из пролеска к реке, которая медленно заполнялась водой. Выгоревшее русло дышало жаром, и потому над рекой весьма скоро снова поднялся туман. Или пар.

Или что-то еще, влажное, вонючее и тяжелое. Правда, это марево висело над водой, слегка цепляясь за останки сгоревших камышей. Вода же мешалась с пеплом и землей, превращаясь в черную жижу.

— Тогда мы повторим все еще раз.

— А если…

— И еще раз.

— А если все равно? — барону явно не терпелось поближе подобраться.

— Тогда мы объединим усилия и попробуем использовать силу.

— А… почему вы сразу? — Джеру явно не терпелось посмотреть на этакое диво.

— Потому что есть такое правило, если можно обойтись без силы, то стоит обойтись без нее, — ответил Винченцо. — Сила тратится легко. И если войдет в привычку использовать её по поводу и без, то однажды её не хватит, когда она будет действительно нужна.

— Ага… — Джер все же приблизился к краю щита и ткнул в него пальцем. — Там же уже не горячо…

Щит убрали.

И Миха сам вышел за границу.

Там воняло еще ядреней. И кажется, запах добивал не только его. Карраго помахал перед носом ладонью, потом чихнул и скривился. Винченцо поморщился, а вот Миара закрыла глаза.

— Хорошо… что-то есть в нем такое, успокаивающее…

Что именно её могло успокоить в этой вони, Миха решил не уточнять, но направился к берегу.

уточнять, но направился к берегу.

Глава 26

Глава 26

Ирграм

Вопль твари, сотрясший воздух, заставил его вжаться в землю. этот крик, слышимый, правда, где-то на грани восприятия, выворачивал разум. И тело отзывалось мелкой дрожью. Ирграм сдавил голову руками, испытывая одно, почти непреодолимое чувство — броситься.

Туда, где поднималась стена грязного огня.

Где заворачивались вокруг клубы пара. Где плавилась земля и с нею — все-то живое, что в земле этой было. И тварь, она тоже была живой.

А теперь умирала.

Ирграм заставил себя лежать. Он уткнулся лицом во влажный мох, он закопался бы в него вовсе, спрятавшись там, в спасительном переплетении корней. По руке пробежала мокрица. И прикосновение её заставило вздрогнуть.

А потом тварь в реке издохла.

Или просто замолчала.

Ирграм не сразу решился подняться. Он еще долго, как ему показалось, лежал, мелко дрожа, пытаясь успокоить растревоженный разум. И потом, приподнявшись на локтях, втянул воздух.

Пахло гарью.

Дымом.

Сгоревшим деревом. Гнилью и плесенью. И еще волосом.

Он потряс головой и заставил себя подняться. Тело все еще сотрясала дрожь, приступами, и приступы эти отзывались судорогой в пальцах.

— А я ведь… — почему-то показалось очень важным заговорить, словно бы речь, собственный голос, могли избавить Ирграма от слабости. — Почти уверился… что неуязвим. Будет мне урок.

Рытвенник, лежавший рядом, глядел с недоумением.

— Ты… не слышал?

Слышал.

Но… то ли, что слышал Ирграм? Или на него голос твари не оказывал такого уж влияния? А если так, о чем это говорит? Думать было сложно, и Ирграм поднялся, опираясь на древесный ствол. Смахнул с шеи то ли жука, то ли паука, и огляделся.

Река еще горела, пусть и не сплошным потоком, но редкими пятнами. Алхимическая дрянь оказалась неплохого качества.

Маги…

Тоже не издохли. Вон, щит виден. Дым его огибает. Подойти? Нет, мысль Ирграму категорически не понравилась. Маги… маги увидят, в каком он состоянии. Пусть и не поймут всего, но зачем выказывать свою слабость? Нет уж…

Ирграм какое-то время наблюдал за рекой.

После за магами, все же снявшими щит.

За тем, как подошли они к берегу, насколько это вовсе было возможно. Наверняка, сегодня не полезут дальше. Алхимический огонь — еще та дрянь, с него станется смешаться с илом, и там-то, на дне, тлеть. Помнится, одно время так и использовали, наливали в сточные ямы или отстойники, а потом поджигали. И если лить немного, то смесь горела долго, жарко…

Нет, сегодня точно не сунутся.

Завтра?

Наверняка.

И не по дну пойдут. Оно будет заполняться водой, из родников ли, что прячутся в тех он темных яминах, да и выше по течению река вполне себе жива. Вон, уже и поползли тонкие ручейки, поднимая грязь да пепел.

Ирграм потряс головой и двинулся вдоль берега.

Не то, чтобы ему было нужно, берег в обе стороны он уже успел осмотреть, но оставаться на старом месте, смотреть на черную проплешину было вовсе невыносимо. Слишком уж напоминала она о твари.

Крике её.

И ужасе, который остался где-то там, в глубине души. Если, конечно, у Ирграма еще была душа.

Чем дальше, тем выше поднимался берег, да и лес подбирался вплотную, порой выстраивая вовсе непроходимую щетку из тонких гладких стволов железного дерева. Пахло здесь уже не гарью, но землей, волглой лесной подстилкой и зверьем, которое водилось во множестве.

Ирграм даже поймал зайца.

Просто, чтобы… хрустнувшая в пальцах шея слегка успокоила. Зайца он есть не стал, кинул тушку рытвеннику, который только тявкнул, благодарность выражая.

Еще пару зайцев Ирграм прихватил. Мясо у магов закончилось, кроме того, высушенного, но память подсказывала, что вкус у него будет не самым приятным. Так что не откажутся.

А он заодно послушает, что они там себе придумали.

Люди, устроившись чуть дальше от берега, разложили костер — вид огня немного нервировал, напоминая о той стене, что выросла над рекою, но Ирграм заставил себя улыбнуться. Потом подумал, что улыбка его может быть истолкована не совсем верно. И просто шагнул в круг.

— Вот, — сказал он, поднимая тушки, которые всучил мальчишке-наемнику. — Мясо.

— Весьма… любезно с вашей стороны, — Миара сидела у костра и переплетала волосы. — Я рыбу не слишком жалую. У местной еще запах такой, своеобразный.

Над костром висел котелок, в нем что-то булькало, источая тот характерный запах, что свойственен рыбной похлебке.

— Между прочим, рыба весьма полезна, — Карраго тоже сидел, скрестивши ноги, и ковырялся щепкой в зубах. — К слову, как самочувствие? Выглядите вы весьма… своеобразно.

— Мы все выглядим своеобразно, — отозвался Винченцо. Он полулежал, вытянув ноги, и наблюдал за рекой.

— Тварь кричала, — Ирграм опустился на корточки. — А где…

— Мелкая стерва пожелала погулять, прихватив с собой зверюгу и жениха. А Дикарь отправился следом… — пояснила Миара. — Они тут рядом.

— Следилку накинула? — Винченцо повернулся к сестре.

— На мальчишку. На этой не держатся, как и на нашем дорогом друге. Ирграм, был всплеск силы, но крика я не слышала.

— Возможно, имеет место разница восприятия. То, что мы ощущаем, как колебания силы для него имеют иную природу, звука, — предположил Карраго.

— Пожалуй, — Миара бросила косу. — В иное время я бы тебя вскрыла… или хотя бы пару опытов провела.

Ирграм оскалился.

— Вот умеешь ты, дорогая, людей к себе располагать.

— Он это и без меня знает, — пожала плечами магичка. — А лицемерие… боги видят, я от него устала. Не стоит опасаться. Сейчас ты слишком нужен. И полезен. Вон… зайцев носишь. А зайчатина всяко лучше рыбы. Что ты еще слышишь?

Промолчать?

Ирграм задумался…

— Тварь. Тварей. Разных. Зверье — одно, нежить — другое…

— Я бы не стал относить их к нежити. Точнее существующая классификация явно не отражает всех нюансов… — Карраго выплюнул щепку, но та повисла на подбородке, и он с раздражением её стряхнул.

— Тебе действительно охота сейчас говорить о проблемах классификации нежити? — уточнил Винченцо.

— На самом деле мне без разницы, о чем говорить, — Карраго дотянулся до котла и помешал похлебку, чуть принюхался. — Перец есть?

— Уже сыпали.

— Мало.

— Хочешь сказать, что я не умею готовить? — возмутилась Миара.

— Видишь, дорогая, мы еще не поженились, а ты уже ворчишь… принюхайся сама.

— Перца мало. И соли мало. И всего мало.

— Дикий чеснок есть, — Ирграму было странно видеть их… такими? Пожалуй, что. Грязными. И слишком уж походящими на обыкновенных людей. Этак, не зная, и спутать можно. — Недалеко. Принести?

— Будь любезен, — Карраго снова зачерпнул варева. — И если найдется еще что-нибудь… тут папоротник рос. Молодые побеги папоротника имеют отличный вкус. И да, я не откажусь помочь… размять ноги.

Великий Карраго желает лично выкопать пару головок дикого чеснока?

Ирграм хмыкнул.

Про себя.

Но кивнуть кивнул. Чеснок и вправду рос недалеко.

— О! И душица… на берегу стоило бы поискать мяту. А это дикая морковь… отлично! Просто отлично! Вы не окажете мне любезность? — Карраго попытался выдернуть морковь. — Кстати, она и вправду куда ароматнее обыкновенной, но есть один недостаток. Как-то моему повару случилось перепутать морковь и вех ядовитый. Весьма похожи, да…

— И кто отравился?

— Какая-то девица, которую подобрал мой внук…

— Горе какое, — когти Ирграма в землю входили легко. И корень моркови подцепили. Дикая и вправду неплохо пахла, правда была мелкою, такую только ради запаха копать.

— Да, да… повар был хорошим. Пришлось казнить… хотя все одно он не поверил.

— Кто?

— Внук. Стал обвинять… напасть попытался. Пришлось…

— Чего вы хотите? На самом деле? — Ирграм нисколько не сомневался, что эта вот история с морковью да вехом имело место. И что случилась она не на пустом месте. И дело даже не в девице, она — скорее уж повод убрать слишком возвысившегося родственника.

Но…

Зачем это рассказывать Ирграму?

— Вечной жизни. Вечного здоровья. Счастья… что там еще хотят люди?

— А от меня?

— От вас… понять, пожалуй, как вы стали тем, кем стали. У вас отличная регенерация. Да и в целом выглядите вы, пусть и своеобразно, но… чувствуете себя много лучше нас.

— Хотите попробовать?

— Скажем так, — Карраго сорвал пару былинок. — Это сизая душица, довольно редкая травка и бесполезная, за исключением, пожалуй, запаха… аромат она имеет отличный. То, что нужно, чтобы заставить нашу капризную девочку есть суп.

— Вас волнует, что она останется голодной?

— Нисколько. Но почему бы и не поиграть? Люди все время играют. В заботу друг о друге. В приличия. В любовь… в ненависть и вражду тоже. Еще в старость и немощность.

И долгий взгляд.

С насмешкой.

Мол, поймешь ли вопрос? Ирграм понял. Он, может, никогда не отличался силой и талантом, но и тупым не был.

— Мне вырезали сердце. А потом вернули…

— Та юная леди? Я слышал…

— Нет. Жрец мешеков. Кстати, вы с ним чем-то похожи… жуткие существа.

— Мы? Вы себя-то видели?

Ирграм пожал плечами.

— Хотя да… кажется, понимаю. Когда постоянно имеешь дело с чьей-то смертью, это накладывает отпечаток. Что вы чувствовали?

Послать его? Карраго отступит. Он никогда не идет напролом, предпочитая обходные пути. Обиду затаит? А не плевать ли на нее?

С другой стороны…

— Больно было. И страшно. Еще я умер. Это неприятно. Потом ожил. Это тоже неприятно. Мне казалось, я просто избавился от клятв, а потом… потом что-то пошло не так. Я начал меняться, — он расправил руку, которая походила на человеческую, но весьма отдаленно. И дело даже не в серой плотной коже, скорее в том, что кожа эта была гладка, как камень.

Ни морщин.

Ни линий. Даже пальцы и те лишились узоров своих. И кости стали тоньше, но явно крепче. Ногтевые пластины потемнели и вытянулись. И это уже не ногти — когти.

Весьма острые.

В остальном Ирграм тоже переменился, но как-то раньше не воспринимал это столь остро. Столь…

— Что ж… мне такой способ, пожалуй, не подходит. Очень как-то ненадежно звучит. Умереть. Воскреснуть, — Карраго протянул руку. — Позволите? Больно не будет. Обещаю.

— Пару экспериментов?

— Как сказала бы одна юная дева, не удержался бы… да, пожалуй, там, в Городе, я бы вас изучил. И вряд ли бы вам пришелся по вкусу процесс… но мы здесь.

Сила Карраго тяжелая.

Неприятная.

Она обволакивает кожу, просачиваясь внутрь, медленно и тяжело, причем судя по ощущениям, Карраго эту силу проталкивает. И ему нелегко. Вон, на лбу проступил пот. И выражение лица такое, упрямое. Сила пробивается.

Сила вызывает зуд.

И еще желание потянуть её на себя.

— Это… лишь анализ… обычный… хотя никогда прежде не давался он мне так тяжко… вы воспринимаетесь двояко. И мертвым. И живым. Не уверен, что это хорошо. Не могу сказать, что плохо… третье состояние.

Сила медленно растекается.

Теперь Ирграм чувствует её в крови или что там кровь ему заменяет. Сила ползет по ней, медленная, как эта кровь. И тягучая.

А Карраго и дышит-то с трудом.

Из горла его вырывается сип. А вот Ирграм… Иргам тоже видит. Не так, как прежде, когда он был магом, но все одно ясно.

Черные пятнышки изнутри.

Одни облепили сердце.

Вытянулись вдоль сосудов.

Собрались в груди, под сердцем.

Бляшки виднелись в животе.

На горле.

В руках.

В голове тоже, но пока редкие. Они разъедали… нет, пожалуй, не плоть. Силу. Она и шла-то неровным потоком, да и мутная сама, пусть пока муть едва ощущалась. Ирграм не удержался и потянул её к себе. Осторожно так…

Муть всколыхнулась.

Закружилась.

И Карраго замер.

— Что…

Поток силы устремился к Ирграму. Сквозь него. Через кровь, эту кровь наполняя и заставляя бежать быстрее. Он сглотнул кисловатую слюну.

— Что ты… — Карраго попытался отпрянуть, но такие тонкие нечеловеческие пальцы Ирграма крепко обхватили запястье. И притянули ослабевшего мага к себе.

— Тише, — произнес Ирграм мягко, укладывая тело на мох. И сам опустился рядом. — Тише…

Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. Прямо как учили. Вот сила, прозрачный легкий поток, который все же неприятен. А вот крупицы тьмы, даже не крупицы — хлопья, которые летят в этом потоке, чтобы приклеиться… к крови Ирграма?

Его силе?

Сути.

Он облизнул клыки. И потянул больше. Правда, подумав, взял мага за вторую руку, замыкая круг.

Поток силы Ирграм направил. Ввысь, к сердцу, потом через легочное древо и в хитросплетения кровеносных сосудов, позволяя ей дробиться по древу капилляр. А потом, собрав, связав нити потоков воедино, Ирграм отправил силу по нисходящей линии обратно к магу.

Эксперимент? Пусть будет эксперимент.

И даже с участием Ирграма.

Все, как хотел Карраго.

Глава 27

Глава 27

Винченцо

Ирграм вернулся. В одной руке он держал мешок, сотворенный из куртки Карраго, во второй — охапку тонких стебельков. На плече его висел сам маг, которого Ирграм стряхнул на землю.

— Что с ним? — в глазах Миары мелькнула тень интереса.

— Голова закружилась, — Ирграм положил куртку рядом. — В обморок упал. Переутомился. Наверное. Чеснок вот. И другое.

— Чеснок? И дикая морковь… её порой путают с вехом ядовитым, у них и запах немного похож.

Содержимое куртки заинтересовало Миару куда сильнее Карраго. А вот Винченцо к магу подошел. Обморок? Как бы не так… возраст возрастом, но не настолько же Карраго ослаб. Напротив, выглядел он весьма бодрым.

Тут же…

Чуть бледноват, но дышит ровно, сердце тоже бьется спокойно, и похоже, что маг спит. Но нет, это не сон, а действительно обморок, причем глубокий. И силовой каркас нестабилен, словно он взял вдруг да и выплеснул всю силу до капли, даже больше. Правда, Карраго восстанавливался и стремительно, что было хорошо.

— Он будет зол? — Миара перебирала травки, откладывая нужные в сторону.

Пара мгновений, и в котел полетело что-то.

— Будет. Наверное. Сам хотел эксперимент…

— Это да… что ж, ты, главное, на глаза не показывайся, а там как-нибудь, — она сунула чеснок Ирграму. — Помыть бы надо. Я не привыкла есть похлебку с землей. И морковь возьми.

— Больной ты мне нравилась больше, — проворчал тот.

— А ты прежде не впечатлял совершенно. Сейчас вот другое дело. Сейчас ты просто-таки необычайный интерес вызываешь.

— Тоже хочешь в эксперименте поучаствовать?

Раньше Ирграм в жизни не осмелился бы спорить.

— Почему бы и нет, — оскалилась Миара. — Эксперименты двигают науку… путь познания, что там еще?

А сейчас… он вдруг припал к земле, сжался, явно готовый ударить. И не боящийся удара. Винченцо ощутил исходящую от нежити… ненависть? Нет, скорее жажду. Желание дотянуться до этого, уже не белого, покрытого потом и грязью, горла. Сдавить его, при том вглядываясь в глаза, выискивая в них… что-то важное, конечно, иначе зачем?

— Хватит, — жестко оборвал их Винченцо и поднялся.

Он не был уверен, что справится с этой тварью, не убивая. А Миара поджала губы.

— Мы просто беседуем…

— Надеюсь, о том, как будем завтра на тот берег перебираться? — Дикарь нес длинный прут, с которого свисала пара рыбин. Каждая — длиною с локоть. Массивные тела, покрытые мелкой чешуей, и огромные, в треть тела, головы.

— Именно об этом, — очаровательно улыбнулась Миара, стряхивая руки. — И о том, кому морковку мыть.

— А у нас есть морковка?

Рыбины легли на землю.

К счастью, выпотрошили их еще там, на берегу.

— Есть. И морковка, и чеснок… дикие, но тоже неплохо. Спасибо нашему дорогому Ирграму…

— А с этим что? — от Дикаря не укрылось состояние Карраго, который так и лежал, скукожившись и нелепо высунув руку.

Винченцо надеялся, что маг оклемается. Или что хотя бы мозговой удар его не хватит, а коль хватит, то сразу. Добивать раненых ему никогда не нравилось, но теперь как-то вот особенно, что ли?

— Обморок, — ответила Миара. — От переутомления… надо водичкой полить.

— Кстати, водички стало больше, — юный барон умудрился стать грязнее, чем был прежде, хотя Винченцо искренне полагал, что это уже невозможно. — Мутная только. Зато рыбы в ней! Плюхается. Кое-где.

И это тоже странно. Там ведь температура такая, что вода испарилась. И всякая нормальная рыба должна была, если не сгореть до костей, то всяко издохнуть.

А она плюхается.

— Мы вот, добыли, — Джер указал на рыбин.

— Молодцы какие, — неискренне похвалила Миара. — Только жарить сами будете.

И встала.

Руки отерла.

— А я… пойду умоюсь.

И удалилась к реке.

Винченцо вздохнул и направился следом. Все же… пусть здесь тихо и даже почти мирно, но отпускать её одну — неразумно. Приближаться он не станет.

Так, постоит неподалеку.

Посмотрит.

Как раньше… совсем как раньше.

Миара шла вдоль берега, то и дело останавливаясь. Порой она наклонялась, глядела в воду, выискивая нечто, лишь ей понятное. Пару раз вставала на корточки, перебирая прибрежную траву, потом поднималась и шла дальше.

— Выходи, — сказала она, оказавшись перед рощицей железных деревьев. Эти, выросшие какими-то несуразно тонкими тесно переплелись друг с другом ветвями, образуя один большой, расползшийся ствол.

— Давно заметила?

— Сразу, — она оперлась на ближайшее деревце. — Просто… надо было успокоиться.

— Что произошло?

— Сама не знаю… это… ненормально. Я вдруг захотела убить его.

— Ирграма?

— И его тоже. Карраго… всех. А потом стало себя жалко. До слез. И если желание убить понятно… это со всеми бывает, то с чего мне себя жалеть?

— Не с чего?

— Не знаю.

— Ты молода… красива. Одарена. Ты могла бы и вправду неплохо устроиться, — Винченцо подошел и опустился на траву. Отсюда не было видно пятно, но вода по реке ползла грязная и мутная. Впрочем, плевать на воду. — И не говори, что не справилась бы с Теоном или Алефом… справилась бы. Стравила бы их друг с другом, а потом управляла бы победителем.

— Какой хороший план, — пробормотала Миара. — И почему мне это раньше в голову не пришло…

— Может, решила, что слишком это…

— Утомительно? Постоянно интриговать… управлять… следить, чтобы не оттеснили, не… перехватили такую зыбкую власть? — она вздохнула. — Это и вправду утомительно.

— А теперь ты усталая, чумазая…

— Страшная?

— И это тоже.

— Стою не понятно где, пялюсь на грязную реку и даже убить некого, чтобы нервы успокоить.

— Можно убить Карраго.

— Во-первых, не факт, что он еще не в себе и позволит. Во-вторых… он полезен.

— Неужели⁈

— Он много знает. Даже не так. Он очень много знает. И учит так… раньше он не давал себе труда быть внимательным. Объяснять? Ни к чему. А вот наказать за то, что отвлеклась или недопоняла. Или… — её кулачки сжались. — Нет уж… я пока буду его использовать.

— А потом?

— А потом посмотрим. Но это все равно не объясняет моего желания поплакать.

— Может… просто нервы?

— У меня? — на Винченцо посмотрели с удивлением.

— Почему нет? Ты же все-таки человек. А у людей есть нервы. Тебе ли, как целителю, не знать…

— Знаю… и меня, как будущего целителя, долго и старательно избавляли от излишней чувствительности. И… нет, это не нервы. Это… это шепот. Я пыталась рисовать знаки, как он советовал.

Миара с раздражением сорвала травинку, смяла её и выбросила.

— Только не помогло. И не понятно… то зовут куда-то. То будто смеются. Надо мной. Представляешь?

— Нет.

— Иногда его почти и не слышно. Точнее чаще всего и не слышно. Я даже начинаю думать, что все уже, он исчез, этот шепот, хотя знаю наверняка, что не исчез, что… он со мной. Сводит с ума. А если уже? Если я…

— Тогда мне придется тебя убить.

— Из тебя тоже излишнюю чувствительность вытравливали, — печально произнесла Миара. — Ты говоришь так… спокойно.

— Могу слезу уронить. Но ты же не поверишь.

— Нет. Не надо… слез не надо. Я еще не настолько свихнулась, чтобы и вправду кого-нибудь убить. Но шепот… он такой настойчивый. Как будто кто-то ходит за мной и бубнит, бубнит… во снах особенно.

— Сядь, — попросил Винченцо.

— Зачем?

— Просто, — он похлопал рядом. — Там… в том мире, куда я попал, я понимал эту малышку.

— Ты про мешекскую стерву?

— Она еще ребенок.

— Ну да, конечно, — Миара прикусила губу. — Когда мне было столько же, я… я принесла в жертву свою подругу. То есть, я думала, что у меня могут быть подруги. Пусть из служанок, пусть… а потом отец сказал, что я должна. И я сделала, что он сказал.

Странно её обнимать.

Без повода.

Или это тоже повод.

— Если хочешь поплакать…

— Тогда я плакала. И меня заставили убить еще и… впрочем, не важно. Я привыкла. Потом уже привыкла. Оказывается, можно привыкнуть почти ко всему. Убивать. Или к тому, что умирают… Карраго учил распределять силы. А как? Только на практике. Много-много заболевших. Их надо рассортировать. Те, кто слишком тяжелый, на них не стоит тратиться. Наоборот… если сил нет, то этими можно воспользоваться. Быстрые ритуалы… да, а потом уже остальных лечить. Главное, так, чтобы довести до состояния, когда пациент уже не умрет, когда сможет сам… сперва не получалось. Им было больно. Мне жалко. Всех. И я быстро тратила все силы. А потом сидела и смотрела, как они умирают. Он всегда позволял им умирать, а меня оставлял смотреть. И те, на кого меня не хватило, проклинали…

— Я не знал.

— Тебя ломали иначе.

— Это да.

Волосы у нее жесткие и пахнут тиной, а еще лесом.

— Если я уйду в тот мир, а ты со мной, то, конечно, есть шанс понять, что говорят тени… если они тоже уйдут в тот мир. Так вот, как мы вернемся?

— Понятия не имею.

— Хреновый план.

— А то, — Винченцо поцеловал её в макушку. — Поэтому предлагаю обратиться к той, что… знает больше.

— Еще более хреновый план. Ты мастер хреновых планов.

— А ты ведешь себя, как маленькая обиженная девочка.

— И что?

— И ничего… только если все останется, как есть, ты сойдешь с ума.

Миара вздохнула.

— Я иногда думаю, что это самый лучший вариант… сойду с ума, ты меня убьешь…

— Ждать не обязательно. У тебя же яд есть.

— Ты мне этот яд до конца жизни вспоминать будешь?

— Буду… — Винченцо подал руку. — Идем. Она не такая и вредная. Кстати, чем-то на тебя похожа.

— Нисколько! Я всегда была красавицей.

— И умницей.

— Вот! А она… мелкое чудовище.

— Но полезное.

— Полезное, — согласилась Миара. — Если… если я там останусь?

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Хочу. Только не факт, что получится. Да и не разумно это. Сходить с ума лучше по одиночке. А то ведь Карраго не справится… да и обидно. Мы умрем, а он останется.

— Лично я умирать не планирую, — Винченцо помог сестре подняться. — И ты только ворчишь… как старуха, между прочим.

— Я и выгляжу примерно так.

— Тем более не уподобляйся.

Ица, как ни странно, выслушала внимательно. И без улыбки. Нахмурила лоб. Потом поглядела на Миару.

— Мертвый, — сказала она. — Мертвый хотеть говорить. Дух.

— То, что они хотят, я уже поняла. Но проблема в том, что я их не понимаю. А Вин говорит, что там… — Миара махнула. — Где вы были, там… в общем, ты сказала, что язык один. И если так, то я пойму, чего они хотят. Может, конечно, это и не имеет значения…

Карраго, уже очнувшийся, — Винченцо не знал, радоваться ли ему или же наоборот, сожалеть об упущенной возможности, — слушал превнимательно.

— Да, — девочка кивнула не сразу. — Так. Есть. Ты уже мочь идти. Но вернуться… дух быть добрым. Дух быть злым. Злой дух хотеть забрать. Ты.

— То есть, это не безопасно.

— Да.

— Тогда…

— А заткнуть их как-то можно?

Ица вновь задумалась. Пальцы её зарылись в шерсть зверюги, которая не отходила от мешекской императрицы ни на шаг.

— Нет. Если дух хотеть сказать, то он сказать. Чтоб ты понять. Надо. Но… ты ходить дорога дух. И ты мочь опять. Я — не надо. Ты. Сама.

— Я? — Миара поморщилась, кажется, не слишком обрадовавшись. — Я… понятия не имею, как это делается! А тот бред, который… когда я болела, он ведь просто от жара… и вообще… это напрочь ненаучно.

Ица посмотрела на Винченцо и заговорила на своем, на мешекском.

— Скажи, пожалуйста, этой не слишком умной женщине, что если у нее есть дар, то, как бы ни закрывала глаза, этот дар никуда не денется. Если она слышит духов, то и духи слышат её. Они… — девочка на мгновенье задумалась, а потом подняла руку. — Они как ночные бабочки, которые летят на огонь. А она — огонь. Если бабочек будет много, слишком много, огонь погаснет.

— Что она может сделать?

Все-таки странно говорить на чужом языке, во рту словно камни перекатываются. А Винченцо и забыл, что понимает… тоже странно. Раньше он как-то о своих умениях не забывал.

Почему же сама Ица, побывав в мире духов, не вернулась со знанием языка?

— Она? Многое. Огонь сильнее. Если помнит, что он огонь.

— Я могу пойти с ней?

— Она злая.

— Я тоже недобрый.

Ица чуть склонила голову. Все-таки взгляд у нее совершенно недетский.

— Она такая, какая есть. И я. Может, нас такими сделали. А где-то мы и сами сделались, чтобы выжить или просто уже по привычке. И нельзя сказать, что на нас вовсе нет вины, как нельзя сказать, что мы сами во всем виноваты. Нет. Жизнь… сложная, как бы банально это ни звучало. Но бросать я её не хочу. Она, если подумать, все, что осталось от моей семьи. И… все, что было у меня от семьи. Понимаешь?

— Я хотела сестру. Или брата, — вздохнула Ица. — Чтобы большой и сильный. И защищал… хотя не от кого меня там защищать.

— Её я никогда не мог защитить. Как и она меня. Раньше… а тут… она не показывает, но ей страшно. Очень. С ума сойти… безумные маги — это то, с чем лучше не сталкиваться, — язык у мешеков неудобный, какой-то клокочущий, и говорит Винченцо явно криво, но его понимают. — Или потеряться. Стать кем-то другим… не важно. Я хочу пойти с ней.

— Тогда попроси, чтобы она тебя взяла.

— А ты? Ты можешь помочь? Хоть чем-то?

— Дорога, — Ица снова ответила не сразу. — Дорогу я могу открыть. Немножко. Если она захочет.

Миара захотела.

Вечер.

Костер.

Река, которая уже наполнилась водой, пусть темной и грязной даже в сумерках. Опаленные берега. Запах гари и гнилой тины, исходящий от воды. Карраго, который выглядит странно-безразличным ко всему вокруг. Он сидит, протянув руки к костру, и пламя подсвечивает тонкие пальцы его розовым. Карраго же смотрит на них, иногда шевеля, и снова застывая.

Зверье.

С одной стороны поляны безымянная тварь, сопровождающая Ицу. С другой — Ирграм со своим рытвенником. Звери предпочитают не замечать друг друга, и тем, пожалуй, мудрее людей.

Миара сидит, сцепив руки.

Страшно.

Она чуть покачивается, влево и вправо, и кажется, того и гляди сорвется.

Винченцо положил ей руку на плечо.

— Не обязательно.

Ложь.

Обязательно. Она закрывает глаза. А потом Карраго делает неуловимое движение пальцами, и Миара обмякает, так, что Винченцо едва успевает её подхватить.

— Иначе она не решится закрыть глаза, — Карраго встряхивает руку и смотрит на пальцы. — Решительность не входит в число её достоинств.

Винченцо промолчал.

Он уложил Миару на плащ и сам вытянулся рядом.

— Может, и меня…

— Это лишнее, — Карраго явно не намеревался облегчить жизнь. — Ладно, она… она и вправду на грани срыва. И потому или она справится, или… нам пришлось бы её добивать. А вот терять двоих уже неразумно.

И не возразишь.

Винченцо и не стал возражать, просто обнял её и тихо сказал:

— Давай, ты обещала, что мы уедем далеко-далеко… туда, где никто не найдет.

В мир духов.

Последнее, что он ощутил — прикосновение чужих горячих пальцев ко лбу. Было больно, но вместе с тем хорошо.

А потом…

Падение? Полет? И то, и другое?

Миара.

Ему надо отыскать Миару. Мир здесь черно-белый и состоит из мелких кубиков. Нет, не черно-белый, а скорее серый. И темно-зеленый, и зелень эта почти в черноту.

Не кубы.

Сложнее… что-то напоминает. Что-то такое, виденное однажды… да. Виденное. Он и в руках держал. Осколки той штуки, которую Карраго назвал родовым артефактом. Чужим. Разбитым. И… и будто он внутри этой штуки?

Меж тем квадраты сложились в колонны… нет, это части чего-то большого, потому что выше от колонн отходили рукава, которые соединялись, а над ними поднимались другие колонны.

Сложно.

— Красиво, — Миара здесь была прежней. Хрупкой.

Невыразимо прекрасной.

И эти вот одежды, легкие, летящие… полупрозрачные. Волосы темные уложены в прическу. Из змеиного переплетения кос торчат золотые жала шпилек.

— Красиво, — согласился Винченцо. — Где мы?

— Понятия не имею. Это Карраго? Старая скотина… надо было добивать, — это, впрочем, было сказано без злости. — С другой стороны я бы и вправду долго не решилась. А здесь… здесь хорошо.

Она крутанулась, раскинув руки, и широкие рукава полетели, роняя искры. А мир вдруг покачнулся. И шепот… шепот теперь слышал и Винченцо.

Он доносился из колонн.

Он был громким и… разноголосым.

— Ты…

— Тише, — Миара приложила палец к губам, красным, будто измазанным в соке вишни. И эта краснота лишь подчеркивала неестественно-белую кожу её. — Тише…

Она прижала ладони к поверхности.

А потом чуть надавила.

Убрала.

И за нею потянулись зеленые… кубы? Нет, фигура сложнее. И все разные, хотя как части мозаики подходят друг к другу. Миара взяла ближайший, сжала в пальцах.

И перед ней появилась женщина.

Странная.

Смуглокожая. Высокая. Наверное, красивая, только какая-то… слишком уж. Овальное лицо с узким подбородком. Чересчур пухлые губы. Идеальный нос. И неестественно-огромные глаза, ко всему подведенные черною краской.

Массивная грудь.

Тонкая талия.

И золотые цепочки вместо одеяния. Странно… рабыня? Но ошейника нет, да и в принципе держалась она свободно. Окинув Миару раздраженным взглядом, спросила:

— В чем дело? Я ничего не нарушила!

— Кто ты?

— Боги, — женщина закатила глаза. — Когда они перестанут набирать в контролеры кого попало…

И исчезла.

Миара моргнула. И потянулась к следующему элементу, правда, тот оказался поврежденным, цвет его был неоднороден, а при прикосновении появился не человек, но лишь размытый силуэт.

Кубик Миара, подумав, раздавила.

И силуэт исчез.

— Интересно, — сказала она, вытащив шпильку из волос и ею же почесав макушку. — Очень интересно…

И потянулась за следующим элементом.

Глава 28

Глава 28

Миха

Маги очнулись ближе к рассвету, когда Миха уже устал думать, что делать, если они все же не очнуться. Нет, у местных ответ был и весьма однозначный, но сам-то Миха, похоже, не растерял еще того, что дома называли гуманностью.

Или альтруизмом?

В общем, в нынешних условиях качества явно лишние.

Но… маги очнулись.

И не пришлось выбирать между здравым смыслом и совестью. Сперва, шумно вдохнув, открыл глаза и сел Винченцо. Причем сел резко, выкинув руки вперед, то ли отталкивая от себя незримую стену, то ли опасаясь о нее удариться. От движения этого он покачнулся и начал было заваливаться на спину, но все же успел подставить руку.

— Чтоб тебя… — подставить явно неудачно, поскольку сразу зашипел от боли и эту самую руку к груди подтянул.

Миара еще несколько мгновений лежала, потом открыла глаза и тоже руки вытянула. Пальцы её шевелились, и в их движении было что-то донельзя знакомое.

— Там было интересно, — сказала она. — Только не понятно. Пока. Но я разберусь.

И губы её растянулись в улыбке.

А пальцы замерли.

И Миара руки опустила, так лежала она несколько мгновений, а потом проворчала.

— Встать помоги.

Миха протянул руку.

— Есть хочу. Жутко. Мы там долго? Хотя да, долго… странно, что не обмочилась. Что? У тела есть свои потребности, но хорошо… в этой луже одежду не постираешь. Как Карраго?

— Отрадно слышать, что ты беспокоишься обо мне, душа моя.

— В порядке, — сделала вывод Миара.

— Даже очень… чересчур я бы сказал.

— Чересчур в порядке?

Пальцы Миары не спешили отпускать руку. И пальцы эти были холодны, а еще мелко дрожали. И дрожь эта выдавала… страх? Только такой вот, неясный, словно она сама не понимала, чего именно боится.

И нужно ли вовсе бояться.

Или… не понятно?

Именно в этом суть.

— Возьми, — Миха руку высвободил, но сунул в нее котелок с остатками похлебки. — Вин?

— Я ничего, затекло все…

— Долгое пребывание в одной позе ведет к нарушению естественного кровотока, — наставительно произнес Карраго. — Поэтому лежачим пациентам рекомендуется менять позу. Впрочем, ничего страшного. Пройдет.

Он даже пересел поближе, тоже изнывая от любопытства.

Наемники тоже проснулись, Миха научился определять это по дыханию, да и само дыхание слышать, пусть слабое, едва различимое.

Джер? А вот у него сон по-детски крепкий. Или скорее как у человека с чистой совестью. Ица приподнялась на локте, зевнула и, убедившись, что ничего-то интересного не происходит, снова легла. Еще и плащ поправила, который укрывал их с мальчишкой.

Зверь вот чуть завозился.

Огромный. И теплый. И Миха даже почти привык к его присутствию.

— Позволишь? — Карраго перехватил руку Винченцо и прислушался. — Надо же… как любопытно.

— Что любопытно? — Миара вот ела и жадно, уже позабыв, что рыбу не любит.

— Его потоки… выровнялись. Ты посмотри, какая структура!

Восторг его заставил Миару расстаться с котелком, хотя и не без сожалений. Она чуть сморщила носик, вздохнула и отставила-таки его в сторону. Потом словно нехотя потянулась к брату, чтобы уцепиться за другую его руку.

— Между прочим, я тоже голодный.

— Ты взгляни… первичная структура восстановилась полностью, да и вторичная… а вот на этом уровне…

Карраго говорил тихо, Миара кивала. Потом молча протянула свою руку.

— Удивительно… даже тянет напроситься с тобой.

— Не стоит.

Миару Карраго осматривал куда как пристальней. И голову потрогал, и в глаза заглянул, наверное, будь его воля, и вскрыл бы, но… остановился.

Вовремя.

Сам котелок вернул, а к нему — пару кусков жареной рыбы добавил. К слову, местная была вполне неплоха, пусть мясо её и пованивало болотом, но это, право слово, мелочь.

— Хлеба бы… никогда не думала, что буду по хлебу скучать, — Миара рыбу жевала задумчиво, уставившись куда-то на черное поле реки. А вот делиться информацией не спешила.

— Ничего. Вот вернемся, я прикажу испечь для тебя булочки…

— Кому прикажешь?

— Были бы люди, всегда найдется кому приказать, — отмахнулся Карраго. — А у меня в башне повар отменнейший… он и булочки может, и хлеб, и пирожные получаются удивительно вкусные. Я люблю со взбитыми сливками и ягодами.

— Это не тот, который морковку с вехом путает? — поинтересовался Винченцо.

— Нет, того казнить пришлось, хотя жаль… подавал надежды. Но всегда приходится чем-то жертвовать, да…

— Еще немного и я соглашусь, — Миара облизала пальцы.

— На что?

— На твою башню. С пирожными, хлебом и прочим… — она вздохнула. — Там тоже башни. Или это не башни… столбы такие вот. До самых небес. Но сложены как из кубиков. Детских. Точнее это не кубики, а… у куба восемь граней. А там больше.

— Похоже на то, что ты мне показывал, — вмешался Винченцо.

— Что он тебе показывал?

— Осколки родового артефакта.

— А мне не показывал! — Миара почти обиделась.

— Станешь моей женой, все покажу… — почему-то прозвучало на редкость пошло. Да и Карраго понял. — Извините… что-то сила бурлит.

Миара нахмурилась.

— Нет, нет… просто… как раньше. Когда… стареешь меняется и восприятие силы. Даже безотносительно приливов. Она стареет. Тяжелеет. И управлять ею сложнее. Сейчас как будто… её не забрали, но… вычистили. Этот ваш… Ирграм.

Он снова согнул руку.

И не стал противиться, когда Миара обхватила запястье.

— Действительно… — она прикрыла глаза. — По ощущениям она иная… и в целом… в целом… ты не скоро помрешь.

Это было сказано с явным сожалением.

— Что произошло?

— Понятия не имею. Я пытался понять, что такое этот… нечеловек, сугубо теоретически. Сотворил малый контур, который за него с трудом зацепился. Сперва. А потом помню, что сила словно провалилась, и я пытался разорвать нить, но не вышло. А потом вот к стыду своему очнулся здесь.

Карраго развел руками.

— И хотел бы побеседовать с ним, но разговора со мной избегают… с другой стороны, если все так, то, возможно, и не стоит настаивать. Но…

Настаивать он будет.

И вцепится в этот вот шанс, вдруг подброшенный ему судьбой. Если Миха правильно понял, то Карраго не то, чтобы излечился — вряд ли возможно вовсе излечиться от старости — скорее уж Ирграм каким-то одним ему понятным образом отодвинул грядущую бесславную кончину великого мага.

Как?

Пусть сами разбираются.

— Так стало быть, ты видела колонны, — Карраго потянулся к сумке, из которой вытащил сверток. — Состоящие из элементов, вроде этого?

Кусок стекла?

Оплавленного, темного? Миха взял его в руку, хотя показывали явно не ему. Нет, не стекло. И не металл. Странный материал, по ощущениям и то, и другое разом.

И главное, с одной стороны гладкость, с другой — явный… скол? Нет, скорее уж ощущение, что этот кусок был частью чего-то целого, гладкого снаружи, а изнутри — состоящего из множества фрагментов. Части их ощущались под пальцами.

— Похоже, — согласилась Миара. — На самом деле очень похоже! Только там кусочки побольше будут.

Она попыталась выковырять один, но скривилась, сунула палец в рот.

— Эта вещь весьма прочна. Я пробовал разные… воздействия, — признался Карраго.

— Зачем ты её потащил вообще?

— Понятия не имею. Оставлять было жаль. Я и так своего голема лишился. Еще и это…

Карраго поднял кусок на ладони.

Повернул.

— Дай, — Миара стащила обломок и поднесла к лицу. — Там я… а если так?

Она ткнула в элемент пальцем, и тот вспыхнул. Искорка силы ушла внутрь, чтобы погаснуть.

— К сожалению, к силе он тоже нейтрален…

Второй импульс оставил дорожку светящихся элементов.

Третий.

Этот гас намного медленней. А Миара продолжала тыкать, подкармливая обломок творения Древних силой.

— Что ты…

— Не мешай, — покачал головой Винчнецо. — У меня там тоже ничего не выходило. А вот она как-то смогла добиться, что из колонны появились люди. Или призраки людей?

Обломок окутало дымкой, полупрозрачной, светящейся. И она же наползла на пальцы Миары, окрасив их в зеленоватый цвет.

Молча остановился за спиной Тень. Двигался он тихо, но не настолько, чтобы Дикарь не услышал. А вот сын его пыхтел и явно был недоволен.

Он даже что-то сказать попытался, но замолчал.

А сияние усиливалось.

Оно было каким-то рваным, неровным, и Миара уже на ходу правила его, растаскивая дымку, укладывая, а порой и сминая её.

И когда обломок вспыхнул зеленой звездой, Миха почти не удивился.

Почти.

Звезда крутанулась.

А затем появилась фигура человека, дрожащая и полуразмытая. Он произнес несколько фраз на языке, который Михе был не знаком, и растворился. Обломок же погас.

— Что это было?

— Он сказал, что-то вроде… — Миара наморщила лоб. — Критические повреждения основной конструкции… да, там, критические повреждения основной конструкции, не подлежащие восстановлению. Отсутствие отклика дублирующих систем. Обнуление ячеек памяти. И деактивация системы. Что это значит?

— Это… — Миха протянул руку и кусок в нее вложили. Он был еще теплым. — Это значит, что здесь хранилась какая-то информация. Древние её записывали…

Компьютер?

Кусок жесткого диска? Пусть выглядящего престранным образом, хотя… как знать, что тут странно. Там, дома, жесткие диски тоже мало походили на книги, не говоря уже о пергаментных свитках или глиняных табличках. А какими они станут лет через двадцать? Или сто?

— Как? — не удержалась Миара.

— С помощью машин. Одни машины записывают информацию на такие вот штуки, где она и хранится… хранилась. И достать её можно с помощью других машин, — Миха положил кусок на землю. — И достать, и использовать. Работать…

— Любопытно.

— Но эта вещь была сломана, — Миха ненадолго задумался. — Вероятно, то, что её раскололи… сделало информацию недоступной.

— А этот человек?

— Изображение.

— Да я понимаю, что изображение! — отмахнулась Миара. — Почему он был?

— Остатки системы? Возможно, искусственного… разума, — подобрал Миха правильное слово. — Он откликнулся на твою силу… скорее всего она была тех же параметров, что и сила машины… энергия машины Древних.

И если так, то Миару нужно беречь.

— Однако повреждения были слишком велики. Вот и… все, — что еще им сказать. Миха поскреб в затылке, надеясь, что зуд этот от грязи, а не насекомых. — Но ты его поняла?

— Да. Неплохо. И… и интересно, что я понимала не слова. Язык не знаком. А вот смысл — да, понятен, — Миара перевела задумчивый взгляд на Карраго. — А у тебя… остальные куски есть? Может, если сложить это снова.

— Боюсь, что не получится. Но… — улыбка старого мага была полна предвкушения. — В башне рода Ульграх есть подобный артефакт, причем целый. И главное, по праву принадлежащий роду Ульграх.

— Чудесно… — Винченцо вот нисколько не впечатлился. — Осталось ерунда… вернуться, доказать мое право на главенство, вскрыть башню и отыскать родовой артефакт…

Действительно, ерунда.

Ну.

По сравнению с гибелью мира, о которой, кажется, все успели позабыть.

— А главное, понять, на кой оно нам надо-то? — продолжил Винчнецо.

И Миха мысленно с ним согласился.

Глава 29

Глава 29

Верховный

Ночью, когда небо вновь запылало, Верховный ощутил характерный привкус во рту. И даже почти не удивился. Яд? Пожалуй. Но слабый, такой, который не убьет сразу.

— Принеси соленой воды, — велел он Акти, который тоже ощутил неладное. — И побольше. Еще сырых яиц, с полдюжины будет достаточно.

Акти, умный мальчик, принес, что нужно, а еще толченый уголь и кору крушины.

— Она слабит живот, — сказал он. — И тогда все съеденное, дурное, уходит.

Верховный заставил себя выпить воду, сколько получилось, после изверг её в подставленный Акти таз. С водой отошло и содержимое желудка, и даже желтая желчь.

Привкус во рту не исчез.

Хорошо, что отрава знакома. И что положили её мало… да, пожалуй, Владыка Копий не желает смерти, но вот излишне здоровый Верховный ему тоже не нужен. Яотл, который явно был поставлен Владыкой, постепенно забирает власть, пусть пока действуя от имени Верховного, но…

— Можно позвать мага, — Актли наблюдал испуганно.

— Не стоит, — Верховный прополоскал рот чистой водой. — Скажи всем, что я занемог… ослаб.

— Небо вновь пылает.

И пускай. Отлично даже. Люди будут заняты пылающим небом, все, включая Владыку копий, которому это самое небо добавит работы. Яотл… пускай забирает себе дела храма.

Кто-то все одно должен ими заниматься.

Актли подал полотенце и помог выбраться из постели. Вода в умывальне была прохладной, но так даже лучше. Верховный позволил вымыть себя и укутать в полотенца.

— Мне нужна будет твоя помощь.

Мелькнула мысль, что не стоило бы вот так безоглядно доверять этому мальчишке. Все же его привел Владыка Копий, и как знать… кто подсыпал яд?

Когда?

С другой стороны, времени остается все меньше, и надо поспешить. А значит…

— Найди одежду. Простую. Там, в сундуках должно что-то остаться…

Было время, когда Верховный позволял себе прогулки в Город, без паланкина и свиты, но так, притворяясь обыкновенным человеком. Он даже порой себя и чувствовал таким.

Но… давно.

Едва теплый бульон, который Акти подал, уже не спрашивая, хочет ли Верховный есть, слегка успокоил ноющий желудок.

А сердце вот работало ровно. Рука… рука налилась тяжестью и ногти уже отчетливо отливали золотом. На сей раз процесс повернуть вспять не выйдет. Верховный это знал. Как и то, что яд, даже в большем количестве, ему не слишком навредил бы.

От старой одежды едва уловимо пахло мышами и травяными шариками, которыми эту одежду перекладывали, стремясь аккурат от мышей и избавиться. Она была жесткою, слегка запыленною, но Верховный провел ладонями по складкам.

Да.

Так будет хорошо.

Старый плащ с одного края погрызли, да и моль поработала, оставивши следы из мелких дыр. Но и это не смутило.

Правильно ли…

Он не знал.

— Ступай за мной. Надеюсь, ты понимаешь, что говорить о том не надо?

Тайный ход тоже пропах пылью и мышами. Тоже удивительно. Тело храма сложено из камня, а поди ж ты, мыши как-то живут. И это почему-то радовало.

Потом подумалось, что люди вполне способны питаться и мышами, и даже крысами. По меньшей мере рабы. Правда, пища эта своеобразная, но если другой не будет…

Акти дышал за спиной.

Заговорить он решился далеко не сразу. Верховный чувствовал его сомнения, но не торопил. Если людей не торопить, они сами скажут. И даже больше, чем собирались изначально.

Вот и Акти.

Выдохнул, долго, протяжно, а потом произнес:

— Это не господин Владыка Копий, господин.

— Мне казалось, ты его не любишь.

— Боюсь, — за прошедшее время Акти освоился и стал даже будто бы смелее. Во всяком случае теперь, когда взгляд Верховного останавливался на нем, он не стремился втянуть голову в плечи. И спину почти не горбил. — Я его очень боюсь. Он жесток, но… справедлив. А еще всегда предпочтет клинок яду.

— Иногда клинок использовать неразумно.

— Да, но… он как-то беседовал со своим отцом, при котором я… состоял. И речь шла о ядах. Господин Владыка Копий спорил с моим господином, который желал, чтобы…

— Чтобы яд использовали?

— Д-да… п-простите, я не могу сказать…

— Не надо, — согласился Верховный легко.

Они вышли в одну из нижних галерей. Если спуститься еще ниже, то окажутся в темном тоннеле, уходящем в город. Во всяком случае, во времена прежние он именно до города и тянулся, открываясь близ самой стены. Но сохранился ли тоннель?

— Это… это неправильно… они все уже мертвы, но я не имею права… я слово давал.

— И то, что ты держишь слово, весьма похвально, — Верховный огляделся.

В город…

Он не дойдет. Не след преувеличивать свои силы. Хотя… придется. Пусть не самому, но придется… путь будет долгим.

— Благодарю, господин… так вот, господин Владыка Копий сказал, что яд… что такая смерть подла и неугодна богам. И что они прогневаются на того, кто… использует яд. И отвернут от него воинскую удачу. Заберут честь. И пошлют многие ненастья.

Это, пожалуй, было аргументом.

Владыка весьма суеверен. И воинская удача для него многое значит. Но когда на кону власть… власть в Империи.

Хотя…

Вспоминая давешнюю беседу с Владыкой Копий, Верховный все же склонялся к той же мысли. Честь? Нет, не в ней дело. Но Владыка видел, сколь слаб был Верховный. И волновался. Не о Верховном, нет, обманываться не стоило, но о том, что смерть его внезапная добавит проблем.

И власть…

Яотл лишь начал показываться людям. Им понадобится время, чтобы привыкнуть. А ему — чтобы собрать в руках незримые нити того, что есть власть.

Нет…

Не выгодно.

Будь в груди Верховного старое сердце, ему хватило бы и той крупицы яда, что оказалась в пище. Тогда… кто?

— Я услышал, — сказал Верховный и решил, что не будет дурного в том, чтобы поделиться сомнениями с Владыкой Копий.

Как и намекнуть, что, случись Верховному вновь заболеть, то обвинят именно его.

Да.

Пусть сам ищет отравителя. А если Верховный правильно все понял, то искать Владыка будет старательно. И весьма возможно, что успешно.

Но это потом.

После.

А сейчас стоило поспешить.

Верховный остановился перед дверью, что открывалась в одно из многих, ныне забытых уже помещений пирамиды. Здесь было пыльно, и кажется, каморку эту, оставленную людьми, облюбовали крысы. Во всяком случае, во тьме слышались писк и шелест. Но масляная лампа в руке Акти разогнала тьму. Верховный только и увидел, что тень, мелькнувшую у стены.

Скот под землей не выживет.

Ему больше, чем людям, надобен свет. Да и пища… сколько потребуется сена, чтобы прокормить одну корову? А десять? Что до людей, то при хороших запасах они не сразу ощутят неудобства. Но любые запасы рано или поздно подходят к концу.

И первым голод коснется рабов.

Таких, как Акти, что тихо ступает, держа над головой лампу.

Масло тоже придется запасать. И свечи. Воск. Фитиля, ибо катать свечи можно там, внизу. Топливо, без которого не оживут очаги. Что еще? И надо еще проверить, хватит ли воздуха для очагов и людей.

Множество, множество вещей окружают Верховного. И чем больше он думал, тем более безнадежным, бестолковым казался ему собственный план. Но… тот, другой, был ли лучше?

— Погоди, — он остановил Акти. — Здесь тоже надо вот так…

Для чего показывать рабу скрытые ходы? Особенно такие, о существовании которых забыли многие, включая предыдущего Верховного.

Но вот часть стены сдвинулась, открывая узкий тесный проход.

Высокие ступени.

И поднимаясь с одной на другую, Верховный то и дело останавливается, чтобы перевести дыхание. Но, благо, идет. И слабости нет. И почти уже нет.

Снова пирамида.

Небо пылает, выцвело добела, но и эта белизна неровная, какая-то вытертая. А потому видны на ней бледные вспышки. Красиво. Внизу опять суета. И город расцветился желтыми огнями. Видно хорошо, но страха больше нет.

— Ты пришел, — теперь голос в голове Верховного звучал ясно. — Ты сделал выбор, человек.

— Сделал, — проворчал Верховный, совершенно неторжественно опускаясь на четвереньки. Он с кряхтением вытащил из-под алтаря маску, которую отер краем старого плаща. — Я… покажу тебе кое-что. И возможно, ты поймешь, что с этим делать. Но не уверен, что твое возвращение обрадует Императрицу. Поэтому веди себя тихо, ладно?

Прятать великую маску под плащом…

Пальцы заныли, те, которые золотые.

— Рука болит, — пожаловался Верховный.

— Твоя нервная система не обладает нужной степенью гибкости для создания прямой коммуникации. Не говоря уже о том, что первичный процесс трансформации биологического носителя был прерван весьма варварским способом.

Верховный снова ничего не понял, но маску спрятал и, кряхтя, опираясь на алтарь, поднялся.

— Акти…

Он подумал, что маска довольно тяжела, для него — так и вовсе почти неподъемна. Но… дать её рабу? Самому примерить? Последняя мысль привела едва ли не в ужас.

Нет уж.

А что до остального… тоже, пожалуй, нет. Акти полезен. Возможно, полезнее многих иных. Так что Верховный прижал маску к животу обеими руками. И золотые пальцы кольнуло болью.

— Я ощущаю сильные возмущения энергетического поля, — сказала Маска.

— Небо пылает.

— Что ж, в таком случае времени осталось немного. Твоя боль вызвана тем, что тело противится изменениям. К сожалению, возможность управления процессом была утрачена. В настоящее время боты работают в автономном режиме.

И снова не понятно.

— Золото тяжелое.

— Это не совсем золото.

Спускаться было проще. Правда, приходилось придерживаться рукой за стену, ибо ступени все же были высоки, а второй рукой Верховный держал выскальзывающую маску. Но… все одно спускаться было проще, чем подниматься.

И там, внизу, он перевел дыхание.

— Что это? Если не золото?

— Это не совсем даже металл. Сложное соединение, основой которого является сплав на основе золота и ладема в качестве катализатора, и вирусы. Вирусы — это мельчайшие организмы, обладающие удивительным свойством подчинять чужие клетки ради создания собственных копий.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— А зачем ты задаешь вопросы?

— Идти… легче… я стар. Мне почти семь десятков…

— Всего? Когда-то это не считалось старостью. Было время, что люди вовсе забыли о старости.

— Я читал… во времена благословенные, когда мир был молод, а боги жили среди смертных. Они соединяли со смертными свою кровь. И тогда рождались существа, которые не были людьми.

— Типичный миф.

Коридор длинный и узкий.

Акти прислушивается. Но слышит ли он голос Маски? Сомнительно. И тогда Верховный должен казаться ему безумцем, который беседует сам с собой.

Пускай.

— Продолжительность жизни биологического тела может быть увеличена с помощью ряда технологий. В то же время продолжительность существования отдельной личности вне привязки к биологическому телу ограничена исключительно представлениями данной личности и её желанием.

— Душа бессмертна, — согласился Верховный. — И когда тело уходит, душа остается.

— Наличие души не было доказано. Личность представляет собой результат взаимодействия разума конкретного индивидуума и условий среды и формируется в процессе данного взаимодействия, изменяясь под влиянием внешних и внутренних факторов, именуемых часто опытом.

Верховный промолчал.

Идти далеко.

Сперва до конца тоннеля… в городе суета. И сейчас ему кажется, что стоило бы вернуться, вызвать кого… пусть бы подали паланкин. И на паланкине Верховный добрался бы до нужного дома.

А теперь?

Как знать, что происходит в городе? И не началась ли паника? А следом и бунты? Не случится ли так, что Верховный, выбравшись из укрытия, окажется втянут в водоворот человеческих страстей? И хватит ли у него сил из этого водоворота выбраться?

— Возможность переноса разума на носители небиологического типа с имитацией естественной структуры открыли человечеству путь к фактическому бессмертию.

— Люди всегда хотели уподобиться богам, — разговор не требовал многих сил, но хотя бы отвлекал от тревожных мыслей.

— Это естественный этап прогресса. И переход от биологической к биотехнической эволюции с последующим развитием именно технической стороны.

Кажется, отвлечься хотел не только Верховный. Иначе к чему столь отстраненные размышления?

— Уже недолго… куда они подевались?

— Кто?

— Древние. Те, кто был до нас?

Молчание.

— Остались их строения. Некоторые. И у нас, и там, на землях проклятых магов. И сколь знаю, по всему миру. Если ты еще с тех времен, то должен знать… куда они подевались?

— Биологический носитель личности имеет ряд существенных недостатков. Он стареет. Он подвержен многим поломкам, которые в конечном итоге ведут к регрессии системы и разума. Он зависим от еды и питья, и многого иного…

Это было ответом?

Или все же не было.

— Однако у него есть существенное преимущество.

— Какое?

— Когда количество ошибок в биологическом теле достигает предела, носитель погибает естественным путем. Но лишь он, а не вся система.

— Люди смертны. Но душа…

— В бессмертии есть свой подвох, — отозвалась Маска и в словах её почувствовалась печаль. — Поверь.

Верховный поверил.

Почему бы и нет?

И обычная жизнь сложная штука. Что уж говорить о вечной жизни?

Глава 30

Глава 30

Ирграм

К реке он подходил осторожно. Будь его воля, Ирграм и вовсе не сунулся бы на тот берег, но… люди вознамерились перебраться, да и самого его тянуло туда. Зов, едва слышный поначалу, с каждым днем становился все более явным. Нет, Ирграм не слышал в голове навязчивого шепота, как случалось с безумцами, просто теперь ему хотелось идти.

Дальше.

Вглубь кольца, что бы в нем ни скрывалось.

Но он держался. Как и сейчас. Устроившись на берегу, Ирграм наблюдал за магами, которые о чем-то совещались. Потом Ульграх повернулся к мешекской твари и спросил.

— Твой зверь может пронести на тот берег веревку?

— Да.

— А тебя с веревкой?

— Я её одну не отпущу! — возмутился барон. — Там может быть опасно.

— Может, — Ульграх спорить не стал. — Но вариантов на самом деле немного. Мы можем пересечь реку по дну, однако там, помнится, были ямины и не знаю, сколь глубокие.

— Я умею плавать.

— Все умеют плавать, но… то, что мы выжгли часть реки, не значит, что мы уничтожили все живое в ней. Здешние рыбы, помнится, имели весьма серьезные зубы. И от еды они не откажутся, поэтому разумнее пересечь реку над водой…

— Я пойду, — мрачно заявил барон. — Я, может, не самый легкий, но вынесет. Да?

Девчонка кивнула и, дернув зверя за ухо, что-то ему сказала.

— Я пронесу веревку и привяжу её. А потом назад?

— Зверя отправишь, — маги решили не спорить.

Только Ульграх тихо заметил:

— На назад веревки может и не хватить.

— Я с ним, — Дикарь, до того стоявший тихо, отряхнулся. — Пойдем быстро. Тонуть не должен, буду придерживаться вон… за него. А если что, то сожрать меня непросто.

Кажется, мальчишка выдохнул с облегчением. И понятно. Одно дело в теории подвиги совершать, а совсем другое, когда тебя просто могут взять и сожрать.

А ведь могут.

И не откажутся. Ирграм точно не отказался бы сожрать кого-нибудь, но здраво поразмыслив, решил что еще успеется. А пока он забрался повыше, устроившись на узкой неудобной ветке. Зато с нее было видать и реку, и другой берег.

И людей.

Несколько опасался, что отправят его, но то ли люди снова позабыли о существовании Ирграма, то ли не сочли хоть сколь бы важным, главное, что они там. А он тут.

Мальчишка попытался забраться на спину зверя, что получилось далеко не сразу. Затем он попытался сесть. И сполз.

— Нет. Раздавлю еще и вообще… мне пешком удобней.

— Тогда оставайся, — предложил Дикарь.

Джер покачал головой.

— Я с тобой…

— Тогда вперед, чтобы я тебя видел. И погоди.

Пара длинных тонких палок.

— Сперва тыкаешь, убеждаешься, что дно есть, потом идешь. Веревку свою давай.

Миара протянула даже не веревку, тонкую нить.

— Что есть, — сказала она. — Силу провести хватит, а там оно само выстроится.

Спорить не стали.

Мальчишка спускался в воду осторожно, с явною опаской, шаг. И замер. Второй. Третий… а вот Дикарь шел с виду спокойно.

— Поспеши, — донеслось до Ирграма. — Не беги, но и шагай чуть побыстрее… осторожно.

Наблюдать было интересно.

Некоторое время. Особенно, когда мальчишка-таки ухнул в скрытую под водой яму. И запаниковав было, палку упустил, замахал руками, но был подхвачен Дикарем за шиворот.

— Давай рядом, — велел тот и сам пошел к берегу.

И дошел.

Берег не был пологим, но и не сказать, чтобы поднимался к небесам обрывом. Скорее уж он уходил вверх, и черную жирную землю пронизывали корни. Сеть их и не позволяла обрыву сползти, накрывая речушку.

Дальше было вовсе скучно. Тварь, допрыгавшая по следам за мальчишкой и Дикарем, вернулась обратно.

Маги собрались вместе и сотворили еще один мост, правда, на сей раз используя силу. И силы этой потратили изрядно. Даже не понятно, с чего вдруг этакая щедрость. Хотя мост вышел на загляденье. Сгустившийся воздух потемнел и походил на стекло.

— Шевелитесь, — рявкнул Тень, подталкивая в спину сына. Девчонку тронуть не посмел, но взгляд наемника, надо полагать, был довольно-таки красноречив. — Мост долго не протянет.

Верно.

Помнится, весьма расходное по силе заклинание.

Мальчишка-наемник бодро зашагал, почти не сгибаясь под весом сумок, навьюченных на него отцом. Впрочем, досталось всем. А вот сам Тень, явно соображая, шел не по мосту, но рядом. И по воде, успокоившейся было, пошли грязевые потоки.

Ирграм подумал и спустился.

— Идем, — сказал он рытвеннику, который привычно держался рядом.

Соваться на мост Ирграм не стал, взял чуть выше, рассудив, что тварь, если и не сгорела, то всяко пострадала изрядно.

Но все одно…

Холодная вода.

И дно вязкое, илистое. Ноги проваливаются, пробуждая неприятное воспоминание, заставляя дернуться, выдрать стопу из ила. Получается почти беззвучно. И шаг.

Еще один.

Маги уходят последними.

Ульграх шагает по воде. И медленно, он явно держит контур. А вот Карраго и сестрица питают. До противоположного берега рукой подать. Кажется.

Опасная иллюзия.

И терять бдительность тоже не стоит. Нога оскальзывается, и Ирграм едва не падает в яму, благо, рытвенник рядом и, уцепившись за острую чешуйчатую спину, получается удержаться.

— Твою же ж… — Ирграм шипит под нос и ускоряет шаг.

Пусть опасности он все одно не чувствует, но это не значит, что река небезопасна. И, добравшись-таки до гнилой сизоватой травы, космы которой лежат по воде, Ирграм вздыхает с облегчением. Наверх он карабкается, уже не опасаясь показаться смешным. Земля рыхлая, сыпучая, и зацепиться получается лишь за корни. Но и те, слабые, рвутся под пальцами, словно нити.

— Эй, тоже промок? — наверху стоит мальчишка-барон. — Тут, конечно, еще так… да хватайся уже.

И руку протянул.

Его совсем не учили? Кто в здравом уме протягивает руку нежити?

Ирграм оскалился… и руку принял. Осторожно, чтобы не сломать тонкие человеческие пальцы. Ладонь у мальчишки уже широкая, а пальцы вот тонкие, изящные. И сила внутри… да, сила есть, теплится огоньком.

И не огоньком.

Почуяв Ирграма, сила устремилась навстречу. И отступила, сдерживаемая барьером.

Рывок.

А рытвенник сам взлетает на берег и, оказавшись на сухой земле, начинает отряхиваться.

— Ты ж… вот же ж! у отца собаки тоже после охоты, если в грязюку какую залезут, — барон со смешком вскинул руку, защищаясь от капель. — Так потом отряхиваются… отряхивались. И отец еще говорил, что это нормально, что какая охота без грязищи.

Рытвенник тявкнул и, упав на бок, покатился по земле. Ему явно не нравилась местная вода.

— Эй, руку, может, отпусти, — барон глядел прямо и без страха.

Так уверен, что клятва удержит Ирграма? И не позволит причинить вред? Хотя… да, удержит и не позволит. Только вот…

— Ты маг.

— Я? — мальчишка второй рукой смахнул пыль с волос. — Да… вроде как есть капля силы, но капля и только. Отец же ж все хотел, чтобы она проснулась… точнее, как понимаю, не столько он, сколько матушка. Но толку от этой капли.

— Не капля, — Ирграм ощутил силу там, внутри, причем столь явную, что странно было, как он не заметил её прежде. И не только он.

— Не бойся, — Ирграм потянул руку к себе и надавил на запястье, заставляя раскрыться ладонь.

— Я и не боюсь.

Ложь.

Может, не боится, но всяко опасается. Запоздало вспомнил, кто таков Ирграм. И что он может.

— Кровь, — было желание просто вцепиться в эту, не слишком чистую руку. — Поделись кровью.

Ирграм чуть подумал и вспомнил слово, которое так ценили люди.

— Пожалуйста.

— Зачем?

Брови сдвинулись.

Скоро мальчишку хватятся. Странно, что еще… или нет. Не странно. За ним приглядывают, теперь Ирграм это ощущает.

— Выходи, — сказал он, повернувшись к лесу. — Я не собираюсь его жрать. Вот шею свернул бы при случае, но не могу. Не позволено.

Дикарь вышел из-за кустов, отряхнулся.

— Зачем тебе его кровь?

— Понять. У него не было силы.

— А теперь есть?

— И да, — подумав, ответил Ирграм. — И нет. Она там, внутри. Но закрыта. Как… как огонь под стеклянным колпаком. С кровью будет понятнее.

— Тебе решать, — сказал Дикарь.

Вот… не очень умный человек. Кто позволяет детям принимать такие решения? И не детям. Всегда есть тот, кто решает. И те, кто исполняют.

— Хорошо, — мальчишка потянулся к ножу. — Я дам тебе крови. А ты… если ты соврешь, то…

— Невесте нажалуешься? — Ирграм, честно говоря, просто не удержался.

— Нет, — мальчишка покачал головой. — Я и без нее тебе шею сверну.

И сила внутри колыхнулась, подтверждая, что так и будет.

Но… Ирграм ведь не собирается вредить.

Пока.

— Мне и нужна-то капля всего… впрочем… — Ирграм заставил себя разжать руку. — Можешь попросить кого из магов. Если, конечно, у них найдется время.

— Нет уж, — острие клинка вспороло кожу на тыльной стороне ладони. — На. Если тебе надо.

Надо ли?

Кровь красивая.

Красная.

Темная. И сила, в ней сокрытая, придает тот глянцевый отблеск, на который хочется смотреть и смотреть. Смотреть и… Ирграм чувствует запах. И наклоняется, чтобы ни капли его не упустить. Язык сам подхватывает капли.

Хорошо.

Горячо и сладко. Как… сравнений нет, но много лучше, чем кровь наемника. Насыщенней, что ли… и сила, да, сила имеется, хотя все одно странная.

— Так что теперь-то? — мальчишка слишком нетерпелив, и это раздражает.

— Теперь, — Ирграм огляделся и, наклонившись, сорвал плоский лист подорожника, который и протянул барону. — Приложи и надейся, что заразы не занесешь.

— Он издевается?

— Самую малость, — Дикарь лист взял. — Но приложи. Заразу маги вытравят, если что. А ты…

— Он маг. Урожденный. И силы немалой. Я такого давно не видел. Когда… средь детей пробуждается дар силы даже не подобной, нет, чтобы половину от нее, то говорят об удаче.

— Но… — мальчишка нахмурился. — Я ничего не чувствую.

— Дар закрыт, — Ирграм почему-то больше не испытывал раздражения. Любопытно, не с кровью ли это связано? Тот же Тень не воспринимался чужим. А мальчишка… мальчишка тоже. Нет, не близкий, отнюдь, но и не чужой.

Похоже, с кровью стоит быть аккуратней. Этак он и вправду начнет считать людишек, если не родней, то почти.

— Наше тело разумно в какой-то мере. И когда ребенок мал, оно ограничивает его. Дар ограничивает, чтобы дитя случайно не навредило себе. Однако когда дитя растет, дар растет вместе с ним. И в какой-то момент он пробивает защиту.

— А здесь не пробил?

— Скорее я бы сказал, что дар не рос. Что тоже весьма необычно.

Ирграм почесал языком клык, раздумывая, стоит ли углубляться. Он и не обязан, но… его новая хозяйка явно привязана к мальчишке. И огорчится, если с ним что-то произойдет.

Нехорошее.

И плевать бы… или нет? Она пока не пыталась управлять Ирграмом, как и в целом демонстрировать власть над ним. Да и дальше… маги явно горят желанием изучить его, бедного, а он точно знает, что еще ни одна нежить исследовательского любопытства магов не пережила.

И может, стоит поискать… союзников?

— Есть мнение, что чем прочнее оболочка, чем надежнее она скрывает дар, тем этот дар сильнее. Защита. Чтобы маг не навредил силой себе.

— И окружающим? — уточнил барон.

— Твоему телу глубоко плевать на окружающих, но вот сила, которая начнет выплескиваться до того, как человек обретет хоть какое-то понимание, с высокой долей вероятности устремиться внутрь, а не наружу. Скажем… с помощью внутренней силы можно укрепить кости. Или мышцы. Или вызвать их рост, но будет он… — Ирграм махнул рукой, подбирая нужное слово.

— Бесконтрольным? — подсказал Дикарь.

— Именно. Или вот случится разрыв сосудов, потому что сила ударит по сердцу. Или кровь сделается густой. Такое случается, особенно, если искусственно ослабить оболочку.

— Опыты? — Дикарь был догадлив.

— Да… когда-то появилась теория, что если дар не ограничивать с рождения, то и будет он… сильнее? Ярче? Гибче? Были попытки изменить и исконные наклонности. Методики…

— И как?

— Большей частью неудачно, — признался Ирграм. — На самом деле все известно давно, но время от времени кто-то решает повторить, надеясь, что он-то разобрался… но мы ж не о том. Главное, что плотность оболочки, защищающая дар, снижается со временем. И сама эта оболочка исчезает не сразу. У меня появились… признаки, когда я был еще ребенком.

Он почесал за ухом.

— Как правило оболочка полностью растворяется силой годам к десяти, может, к одиннадцати. Редко — позже, но это как раз будет говорить о величине дара.

— А если старше?

— Двенадцать-тринадцать лет — это возраст вхождения в силу тех, кому повезло… или не повезло появиться на свет в родовой башне. Четырнадцать… исключение. И да, тут уж раз на раз не приходится. Если оболочка слишком плотна и сила остается под ней, то она достигает пика развития и начинает угасать. Знаю, что в некоторых родах практикуют принудительное раскрытие… ритуалы. Довольно неприятные.

Теоретически.

Все же кто допустит такого как Ирграм, до участия в родовом ритуале? Но информация в библиотеке имелась, такая, которая позволяла оценить и сам этот ритуал, и то, чем за него платят.

Но платили обычно другие.

А у старых славных родов всегда была пара-тройка не слишком нужных ублюдков, которых можно разменять или вон использовать во благо рода.

Ирграм потряс головой.

Странно, ведь прежде даже ему это казалось… нормальным? Допустимым? Сложно подобрать слова.

— А со мной что?

— С тобой… тут лучше бы спросить у кого из них, — Ирграм зачем-то ответил честно. — Не стоит обманываться, мальчик. Я всего-навсего маг средней руки, который, может, что-то да знал, но… есть знания, которые только для своих. Понимаешь?

— Я им не верю.

— А мне веришь?

Мальчишка задумался.

— Я ведь не человек больше… да и раньше тоже не особо был, хотя и выглядел по-человечески, — Ирграм присел, опираясь кулаками на землю. Спина тут же выгнулась, да и тело застыло. Ему эта поза была вполне себе удобна.

— Ты клятву принес.

— Любую клятву можно обойти, — это Ирграм произнес спокойно. — Если знать, как. А магов этому учат, если не с младенчества, то почти. Поэтому… будь осторожен.

— Я буду.

— А у Карраго спроси. Случай любопытный. Да и он, к слову, без нужды врать не станет. Он из тех, кто и с правдой обращаться умеет мастерски.

Мальчишка закусил губу.

Еще и уговаривать?

Ирграм перевел взгляд на того, к кому тот явно готов был прислушиваться.

— Я не чувствовал его силы там, — сказал он. — А здесь она есть. И много. Стало быть, развитие началось, и насколько я понимаю, стремительное. А это довольно опасно. Сила не берется из ниоткуда. Да, она есть в воздухе, но где-то меньше, а где-то больше. В городе магов имеется источник. Благодаря ему маги могут восстанавливаться почти мгновенно. За городом… сложнее. Тут, сколь понимаю, еще сложнее. Но у него, — Ирграм указал на мальчишку, который тоже слушал и превнимательно. — Сила прибывает. Откуда?

— И какие варианты?

— Извне. Это наилучший. Его дар научился поглощать её из окружающего пространства.

— А наихудший?

— Собственное тело — это тоже источник силы. Маг, доходя до края, начинает черпать жизненные силы. Заканчивается это…

— Смертью?

— Я умру? — уточнил Джер, но как-то… с недоверием, что ли.

Все-таки ребенок. А Ирграм в его возрасте другим был. Он-то точно знал, что умереть может любой. И легко. Или не очень легко, тут уж как повезет. И это знание стало уже привычным.

Да.

— Когда-нибудь, обязательно, — Ирграм качнулся, перенося вес на руки. — Честно говоря, признаков не вижу. Ни лихорадки, ни испарины. Усталым ты тоже не выглядишь. Так что, скорее всего ты как-то поладил с этим местом.

— Тогда…

— Но бесконтрольное развитие дара тоже опасно. Сумеет ли твоя сила прорваться через оболочку? И когда это случится? Выживешь ли ты или же уничтожишь себя. Выживешь, но уничтожишь не себя, выплеснув силу вовне? Я этого не скажу. Я не целитель.

— А кто?

— Самому бы понять, — Ирграм ответил вполне искренне. — Иди. Если не к Карраго, то к Миаре. Она еще та поганка, но если сочтет тебя пациентом, то скорее наизнанку вывернется, чем позволит помереть.

— Спасибо, — мальчишка даже чуть поклонился, потом, правда, опомнился, верно, сообразив, что негоже владетельному барону кланятся какой-то там нежити.

А тот, второй, тоже сказал.

— Спасибо.

Пожалуйста.

Это… ерунда, на самом деле. Хотя… раньше как-то Ирграма не благодарили.

Было приятно.

Наверное, все-таки, что-то от человека в нем осталось. Пока.

Глава 31

Глава 31

Верховный

Он все-таки добрался. Стоило признать, что в прежние годы, когда он был молод, дорога занимала куда меньше времени и сил. И ныне, оказавшись в знакомом тоннеле, Верховный просто остановился, чтобы отдышаться. Он оперся о влажную стену и застыл.

Сердце билось ровно.

Но одного сердца недостаточно, чтобы вернуть молодость.

— Господин? — Акти подал флягу с травяным отваром.

— Твое тело почти достигло предела биологических значений, — Маска была куда менее любезна.

— Знаю, — Верховный сделал глоток, причем не сразу, но подержал травы во рту. — Скоро я умру.

— Тебя это пугает?

— Нет.

— Я могу сделать так, что ты проживешь дольше.

— Куда уж дольше. Я и так…

Травы не придали сил, но хотя бы жажду утолили. А с остальным Верховный как-нибудь… предстояло подняться по лестнице. Ступеней — две дюжины, но высокие.

Справится.

Пусть медленно… интересно, его уже хватились? Должны были. И искали бы. И на вершину пирамиды поднялись бы, пусть не Владыка Копий, он не осмелится, но Яотл точно поднимется.

Что сказать?

Хотя… надо ли говорить хоть что-то?

— Идем, — он сказал это и Маске, и Акти, что замер неподвижный, не спускающий с Верховного встревоженного взгляда.

Подъем.

И воздух меняется.

Дверь. Мгновенье сомнений. Вдруг да эта дверь не откроется? Мало ли времени прошло. Но нет, она привычно скользит в сторону, разве что поскрипывая. И Верховный пытается отделаться от мысли, что и дверь эта невозможно стара.

Ее создали в незапамятные времена, и чудо…

— Примитивные технологии.

— Помолчи уже, — не выдержал Верховный. — Люди… люди не равны богам, но и их разум стремиться к познанию.

— К сожалению, у большинства устремления куда как более примитивны.

Но развивать мысль Маска не стала.

Небо догорало. Сквозь белизну пожара проступала успокоительная чернота. Где-то там даже виднелся мутный силуэт ночного светила.

Пахло дымом.

Суета и та почти улеглась. Разве что откуда-то из переулка доносились крики и плач. Люди… люди будут встревожены. А Верховный все-таки глупость сделал. Город огромен. И он, пусть выбрался в него, сумеет ли дойти до нужного дома?

Он вовсе слабо представляет, где тот, ибо давно привык к тому, что рабы сами знают, куда нести паланкин.

— Кажется… — стоит признать неудачу?

Стыдно.

Но и бродить по городу, искать кого-то, кто знает, где же стоит дом уважаемого хранителя памяти? Смешно… или попытаться вспомнить самому?

Просто блуждать на удачу?

— Ты заблудился, — сказала Маска. — Не удивлен. Но я, кажется, чувствую, что ты хотел мне показать… нам везет.

— Везет?

— Атмосферная сеть еще работает, следовательно, взрывы происходят в верхних слоях, что относительно безопасно. Однако сами они вызывают энергетические всплески. И техника на них отзывается. А я… надень меня.

— Что?

— Надень.

— Ты сказал, что это меня убьет, — заметил Верховный.

— Возможно, попытайся ты достигнуть полного слияния, но полное пока не нужно. Попробую оперировать без включения тебя в систему.

Не слишком успокоило уверение.

— Контакт с тобой позволит четче уловить направление…

— Нет, — подумав, Верховный покачал головой. — Так говори. Куда идти. Если я правильно понял, то чем ближе мы будем, тем ты явнее будешь чувствовать? Как пламя становится ярче по мере приближения.

— Люди всегда отличались склонностью описывать процессы ассоциативно.

Верховный промолчал.

А Маска скомандовала.

— Ладно. А то еще и вправду помрешь раньше времени. Прямо.

Верховный подчинился.

Он сумел выбраться из переулка. Даже улицу узнал, конечно, это улица Трех лилий, не самая большая, но вполне приличная. А вот ведет она к Дороге Цапли, которую в народе именуют Императорской.

Но чем ближе подходил Верховный, тем сильнее становился запах дыма.

К нему добавились иные, весьма тревожные.

Крики… крики усилились.

И вот дом, объятый пламенем. Толпа какая-то. Что бы ни происходило, оно явно происходило без согласия на то хозяев дома.

Домов…

Завоняло кровью.

— Господин, — Акти первым остановился. — Вперед идти небезопасно.

Это Верховный и сам чувствует.

Раздался грохот.

И тонкий бьющий по нервам вопль. А из распахнутых окон дома полыхнуло пламенем и жаром.

Он попятился.

Возможно, будь Верховный чуть более удачлив, у них получилось бы отступить. И уйти незаметно, благо, на первый взгляд улица казалась совсем пустой. Он даже развернулся было, но…

Что он может сделать?

Там, где люди почуяли запах крови и чужой слабости? Он не воин. Он лишь старик и…

— Иди уже куда-нибудь, — устало произнесла Маска. — Одно отрадно, что люди не меняются со временем.

И это было отнюдь не похвалой.

Верховный сделал шаг.

— Ты… можешь их остановить?

— Кого?

— Тех, кто… там… рабы взбунтовались, наверное. Или городское отребье. Или…

Или кто-то из тех, кто бывал уже в доме, гостем, кто называл себя другом, а может, просто следил издали, не приближаясь, решил, что грешно будет упустить момент столь удобный.

Верховный стиснул зубы.

— Я мало на что способен. Без носителя.

— А если я…

Это лишь один дом. А их множество во всем городе. И нынешней ночью загорятся… сколько? Десятки? Сотни? Нет, вряд ли много, ибо страх перед возмездием еще жив. И уже к рассвету бунты подавят.

Или нет?

Владыка Копий стянет войска к Императорскому дворцу.

И врата закроет. Выставит стражу на стенах. Сделает все, чтобы защитить ту, которая…

Верховный потер лоб.

А уже завтра, убедившись с безнаказанности, ошалевшая от крови и страха толпа, выплеснется на улицы. И тогда полыхнет весь город.

Но что сделает маска?

И не выйдет ли, что Верховный разменяет свою жизнь на пустую надежду, как бедняк случайно попавший в руки золотой на привычную звонкую медяшку?

Второй крик был полон отчаяния.

И Верховный вытащил маску, отер зачем-то краем плаща.

— Господин…

— Кстати, как вариант. Парень молод и полон сил…

А еще его привел Владыка Копий. И пусть Акти полезен, но это не значит, что Верховный готов ему верить. Поверхность маски была теплой. И Верховный прижал её обеими руками к лицу. Закрыл глаза, ожидая боли. И боль пришла, впрочем, была она далека от той, прошлой, которую он ощутил в прошлый раз.

Скорее уж заныла, немея, кожа. И он утратил возможность шевелить губами. На долю мгновенья перехватило дыхание.

— Потерпи, — теперь в голосе Маски почудилось сочувствие. — Первичные каналы проложены очень грубо. Я постараюсь исправить, но потребуется время.

Времени не было.

Из раскрытых ворот вывалились люди. Дюжины две. С факелами, с какими-то палками, причем на некоторых виднелось что-то круглое знакомое с виду.

Головы.

Вон та, с длинными волосами, явно женская… а те две, которые меньше…

— Господин, — Акти тронул за руку. — Надо уходить, господин… эти люди опасны. Если они нас заметят.

Вопль, что сотряс ночь в очередной раз, явно показал, что их все-таки заметили.

Люди остановились.

Если Верховного убьют, а вряд ли те, кто направлялся к нему, имели иные намерения, эта смерть будет очень глупой.

— Господин, — в голосе Акти звучало отчаяние.

Бежать поздно.

Он не так хорошо бегает. И стало быть… Верховный сделал шаг навстречу этим… кто они? Грязные, покрытые чем-то темным. Кровью? И пеплом, кажется. Или песком. Или чем-то еще.

Взгляд прямой.

Спокойный.

И они чувствуют это.

— Дай мне пару мгновений, — Маска что-то делает, с телом Верховного, с собою ли… не важно. Рука наливается ноющей болью, но это тоже не имеет значения.

Верховный замедлил шаг.

Как и те, кто шел навстречу. Отметил, что Акти не сбежал. Мог бы. Он мелок и ничтожен, и вряд ли кто-то стал бы искать. А уж чего проще, затеряться в сумраке улиц. Но нет. Остался.

Хороший мальчик.

Жаль, если убьют. Хотя где одна глупая смерть, там и две.

Из толпы выдвинулся человек. Был он огромен. Кожа его отливала той характерной чернотой, что свидетельствует о южной крови. Круглая голова, покрытая шрамами, почти утопала в бугрящихся мышцах плеч. Она казалась вдавленной, и плоская со вмятиной макушка навевала на мысли, что когда-то на этого великана упало дерево.

Или кто-то по недомыслию огрел его дубиной.

Великан остался жив, но…

Кто взял его в дом?

Безгубый рот.

И оскал. Зубы подпилены. Левого клыка не хватает. Грудь и руки тоже покрыты шрамами, но эти нанесены явно специально, и складываются сложным узором акульей чешуи.

— Ты смел, — а вот говорит великан чисто.

И стало быть, или давно живет в городе, или вовсе появился на свет тут.

— Золото? — он прищурился. — Отдай, и останешься жив.

— Как тебя зовут, человек?

— А тебе что за дело?

— Зачем ты убил их? — Верховный указал на головы.

Незнакомые… мужчина. И еще один. Двое — помоложе, сыновья? Женщина. И две детские.

— Потому что мог.

— И только?

— А тебе какое дело?

— Хочу понять, чем заслужили они…

— Да двинь ты ему, Зах! — из толпы высунулся еще один человек, узколицый, бледный и с нервным лицом, которое то и дело сводила судорога. — Хватит болтать!

— Помолчи, — великан выставил руку. — Ты хочешь знать, чем заслужили они… а чем заслужил я плеть?

Он чуть склонил голову, и Верховный увидел свежие раны, еще сочащиеся кровью и гноем.

— Тем ли, что пал на колени перед хозяином, умоляя пощадить жену? А её вина? В том ли, что не доглядела за дитем и оно коленку расшибло? Это со всеми детьми случается. А её…

Лик великана потемнел.

— И поэтому вы убили и детей тоже?

— Это… — он махнул огромною рукой. — Не я… я не велел… но люди… люди порой такие…

— Нелюди, — заключил Верховный. — Твои гнев и боль утихли?

— Немного. Он не был плохим хозяином. Так мне казалось. А ты… тебя я не трону. Отдай золото и иди себе с миром.

— Зачем тебе золото?

Верховному и вправду было интересно.

— Не знаю, — чуть подумав, сказал великан. — Мир того и гляди погибнет, да мы сдохнем раньше. Пусть хоть недолго побудем…

Он не успел договорить, покачнулся вдруг, обернулся и на уродливом его лице мелькнуло удивление, сменившееся гневом.

— Ах ты… — он попытался дотянуться до того, другого, который медленно отступал, не выпуская, правда, ножа из руки. И великан попытался было заткнуть рукой пробитую почку.

Он был очень силен, этот человек, если все еще держался на ногах.

Он был силен и свиреп.

И все-таки по-детски наивен. И когда колени его подломились, тот, другой, закричал:

— Смерть! Боги видят…

Он выкинул руку с окровавленным ножом к небесам. А Маска тихо сказала:

— Да, и вправду здесь ничего не меняется. А теперь постарайся не мешать.

Верховный и не собирался.

Он был готов умереть.

И даже к тому, что голове его найдется место на одном из копий. А потому молча отступил в сторону, надеясь лишь, что смерть не будет слишком уж болезненной.

Мальчишку стоило покинуть в Храме.

Или…

Он вдруг поднял руку.

Не он, но Маска. И растопырил ладонь. И рука эта, многажды проклятая, причинившая столько мучений и боли, засияла золотым ослепляющим светом. И свет этот, коснувшись кричащего человека, опалил его. И крик стал воем.

А на коже человека возникли черные язвы.

— Боги… — собственный голос, точнее тот, который исходил из слабого тела. — Вы желаете богов? А вы спросили себя, нужны ли богам вы⁈

И этот голос перекрыл крик.

А человек рухнул на камни и расползся кучей жирного праха.

Прочие попятились.

Верховный же… он вдруг понял, что Маска способна убить и их. Да что там жалкая горстка рабов да слуг, к ним примкнувших, большею частью из страха, чем и вправду сочувствовавшая. Нет, сил Маски хватит, чтобы уничтожить всех, кто дышит, на сотни шагов вокруг.

Вот так.

Ослепляющим светом.

— Это резонансное излучение, — пояснила Маска, но не слишком понятно. — Энергетическое поле дестабилизировано вследствие взрывов, вот и получается пользоваться. И да, я могу убить их. Ты далеко не идеальный носитель. Резонанс слабый, но какой уж есть.

Кто-то завопил и вскинул копье.

И тотчас упал.

И тот, кто стоял рядом.

— На колени! — рявкнул тот, кем стал вдруг Верховный. И люди дрогнули. Кто опустился первым? Уже не понять. Но они, касаясь земли, вдруг переполнялись благочестия. И спешили пасть ниц, признавая за Верховным пусть и не право зваться богом, но силу, высшую, почти сравнимую с божественной.

Он же сделал еще один шаг.

И наклонился.

Великан еще дышал. И смотрел. На губах его пузырилась кровь.

— Ты… ты есть… — губы эти расползлись. И Верховный испытал чувство уже, казалось бы, давно позабытое. Жалость.

Ему и вправду жаль этого человека?

— Если хочешь, я могу его исцелить, — Маска смотрела и видела глазами Верховного, но кажется, больше, чем дано обыкновенному человеку.

— Пожалуйста, — подумав, попросил Верховный. — Что ты попросишь взамен?

— Примитивное мышление. Но первичный психологический профиль показывает, что при определенной легкой коррекции поведения данная особь будет полезна. Он силен. И станет тебя охранять.

Рука потянулась к великану.

И он замер, забыв дышать.

Чудо?

Чуда далеко не всегда ждут. И уж точно далеко не всегда желают. И когда золотые пальцы вошли в рану, человек дернулся. От боли ли?

— Будешь… служить?

— Моя жена, — он все еще был упрям, этот великан. — Она… вы можете…

— Я взгляну, — Маска, похоже, пребывал в отличном настроении, иначе откуда такая доброта, прежде ему не свойственная.

— С-спасибо…

— Тогда вставай, — он убрал руку, а Верховный узрел, как затягивается рана. — И покажешь, где она…

В доме пахло гарью. Огонь, вырвавшийся было из камина, пожравший и ковры, и занавеси, и многое иное, все же погас, оставив лишь запах и темные разводы копоти на стенах. В саду, сгрудившись у стены, сидели женщины.

Рабыни?

Служанки?

На некоторых одежда была разодрана. Верховный увидел и тело, стыдливо прикрытое полотнищем. Что ж, бунт везде одинаков.

А вот жена великана еще дышала.

— Я оставил ее тут, — он опустился на колени, и женщины, окружившие лежанку, попятились, впрочем, не ушли далеко. — Она такая слабенькая… я дал ей зелье сна.

И женщина спала.

— Чтобы не больно. Я не знал, что еще сделать… как помочь.

Никак.

Не в силах человеческих залечить подобные раны. С женщины сняли кожу. И снимали не кнутом, ножом, аккуратно, старательно, так, чтобы не умерла. Пожалуй, мастеру, который делал это, место было в Храме. Или… нет.

— Она… она случайно… не хотела… мальчик только коленку ободрал, — Великан осторожно касался темных прядок, будто опасаясь разбудить. — Я умолял хозяина… я готов был отдать свою жизнь.

Лучше бы тому согласиться.

— Что ж, попробуем. Смотри и учись, — это было сказано уже Верховному. — На самом деле в оперировании энергетическими потоками высокой плотности нет ничего сложного.

Ничего?

Это… нет, Верховный был далек от мысли, что способен сам сотворить чудо. Но это его руки взяли свет из воздуха, сгустив его до того, что свет этот ныне был виден всем-то вокруг.

И кто-то ахнул.

Кто-то пал ниц.

Но Верховному было некогда отвлекаться. Его пальцы, давно утратившие гибкость, больные и некрасивые, сминали этот свет, растягивали его, спеша им же закрыть раны женщины. И свет, обволакивая её, проникал внутрь.

— Любая материя суть энергия, — произнесла Маска. — В основе своей. Принцип дуалистичности в теории был открыл в…

Она запнулась.

— Временные параметры искажены. Адекватная оценка невозможно.

— Неважно, — мягко произнес Верховный. — У богов и людей время идет по-разному. Я это понимаю.

— Не совсем верно. Но в данных условиях подобная интерпретация допустима.

— Что это…

— Энергия. Принцип дуалистичности в примитивном его толковании говорит о единстве материальной и энергетической составляющих. С точки зрения физики вся энергия суть материя. Вся материя — суть энергия.

Кожа… человеческая кожа является материей.

Энергией?

— Это дает возможности преобразования. Сейчас мы используем внешнюю энергию для создания материи, аналогичной той, которая уже существует. Простейшее клонирование по образцу.

Кожи.

Свет становился кожей. Он отвердевал прямо на глазах Верховного, а под пальцами ощущалась плотность её, неровность, тепло.

Кожа была смуглой.

А главное, женщина жила.

— В последующем этот принцип открыл существование ладема и саму возможность переноса личности на иные носители, небиологического происхождения.

— Душа? Вы научились извлекать душу?

— Определение души слишком размыто, чтобы им можно было оперировать. Речь идет о конкретной личности на определенном этапе развития. Изначально данная технология использовалась для создания искусственных людей.

— Зачем?

— Искусственный интеллект машинного типа, как выяснилось, был все же ограничен. И по многим параметрам проигрывал заимствованной личности. А даже при высоком уровне технологических процессов ряд из них требуют участия свободного разума. Но биологический носитель, как я уже говорил, хрупок. Вот и появилась идея создать рабочую замену.

Руки Верховного продолжали держать свет.

Но он угасал.

— Жизненные параметры восстановлены до минимальных приемлемых значений. Дальнейшее воздействие приведет к подавлению естественной регенерации.

Она вдохнула и открыла глаза.

Золотые.

И свет, пробивший-таки тело, устремился к коже, которая тоже слабо засветилась. И цвет менялся, прямо на глазах.

— Что…

— Любопытно, — Маске и вправду было весьма любопытно. Она наклонилась, проведя пальцами по этой, свежесотворенной золотой коже, на которой остался след. — Кто бы мог подумать…

— Что?

— Принцип дуалистичности — это одно, но оперирование энергией и перевод её в материю, не говоря уже о тонкой работе с диверсификацией данной материи в отсутствие образца, — совсем иное. Без ладема данный принцип так бы и остался интересной теорией.

Сердце женщины билось. Быстро и нервно.

И она вцепилась в протянутую руку, поспешила выпрямиться, сесть.

— Тише, — обратился к ней Верховный. — Все уже хорошо.

Её подхватили могучие руки, подняли, прижимая бережно. Золотое сияние не спешило гаснуть. Люди же… Верховный огляделся.

— Ладем, как я уже говорил, — это сложное соединение на основе редкоземельного самородного компонента. Главная особенность — высочайший уровень чувствительности даже к малым количествам энергии.

Верховный все одно не понимал.

Он смотрел, как распрямляется великан, как поворачивается он к людям, демонстрируя им свою ношу. А те, замерев то ли от ужаса, то ли от благоговения, падают наземь. И кто-то снова кричит, воет, но быстро замолкает.

— Ладем лег в основу технологии биологического преображения. На первых этапах главной задачей было улучшение физического состояния тела. Увеличение срока службы отдельных органов и систем, как и в целом — продолжительности жизни. Ладем ко всему решал проблемы совместимости биологических органов и тканей. Затем — не только биологических. Впоследствии именно он позволил создать матрицу хранилища. И, как я уже говорил, дублировать сознание. Однако это на поздних стадиях. На ранних, когда принцип энергетического преображения уже активно использовался, внедрение ладема в организм стало социально одобряемо. В остаточной памяти имеется информация о создании цитоплазматически-наследуемых ладем-включений, с целью их естественного воспроизводства в организме нового носителя.

— Она…

— Вероятно, генетический потомок участников эксперимента.

— Но…

— Я многое забыл. Уничтожение ряда внешних носителей сократило объем доступной для использования информации. Полагаю, существование данной особи может служить подтверждением успешности проведенного эксперимента. Но без активации ладем был лишь одним из элементов генетического наследия. Пассивного.

Верховный посмотрел на свои руки, которые также были покрыты золотом.

Теперь обе.

— А…

— Твое тело непозволительно слабо. Ладем позволит стабилизировать основную структуру и привести её в функциональное состояние. В энергетически-насыщенном поле при наличии внешней стимуляции он неплохо самовоспроизводится, трансформируя прилежащие ткани, — Маска замолчала, а потом продолжила. — Но нам неплохо бы добраться туда, куда ты собирался.

Это верно.

Впрочем, теперь Верховный знал, как решить проблему.

Дом был большим. И в нем совершенно точно отыщется паланкин. Как и те, кто понесут его. И это уже само по себе было неплохо. Что до остального, то…

Верховный обдумает услышанное.

Хорошо обдумает.

Глава 32

Глава 32

Винченцо

Мальчишка закрыл глаза и постарался сделать вид, что происходящее его нисколько не касается. Что бояться он не боится, и вовсе даже делает Винченцо одолжение.

— Любопытно, — само собой, Карраго не устоял и чуть подвинул Винченцо. — Если дорогой коллега окажет любезность и позволит…

Дар был.

И яркий.

Действительно не понятно, когда и как он появился, поскольку ни в замке, ни за его стенами Джеррайя способностей не выказывал. Более того, там в целом какая-то проблема имелась, которую предыдущий и ныне покойный маг собирался разрешить с помощью сомнительного рода ритуала.

— Жить будет? — поинтересовался Дикарь, наблюдая за происходящим.

И ведь кажется расслабленным, но Винченцо затылком чувствует, насколько он на самом деле напряжен. Переживает?

За кого?

Не за Винченцо, само собой. Но и этот мальчишка ему, если разобраться, никто. Не кровный родич, не… клятва была?

Но магический дар выходит за её пределы. А значит, что бы ни случилось, клятву это не нарушит.

— Будет… несомненно будет… какое-то время точно, — Карраго встряхнул руки. — А теперь постарайтесь все заткнуться и не мешать. Миара, душа моя ужасная, я буду счастлив, если ты сочтешь возможным…

— Ты стал болтливей прежнего, — проворчала Миара, вытирая руки. — Что делать?

— Взгляни… дар развивается стремительно. Пока мы говорили, он прибавил на процент.

— Разве это много? — Дикарь не удержался от вопроса, и Винченцо отступил, присел рядом и пояснил:

— Зависит от плотности оболочки и изначального объема источника. При его мощности один процент за… пару минут — это очень много.

— И что делать?

— Вариантов несколько, — Карраго перехватил пальцы Миары и заставил её положить ладонь на лоб. — Держи. И не спеши… давай малый контур на минимуме энергии. Нам сейчас стихийный всплеск не нужен.

— Вариантов всего два, — тихо заговорил Винченцо, поскольку Карраго снова повернулся к Миаре, склонился, что-то ей втолковывая. — Первый — оставить все, как есть, понадеявшись на естественный процесс. В этом случае дар будет развиваться, оболочка истончаться и в итоге сам дар её и проломит. Как птенец, который вылупляется из яйца.

Руки Миары переместились.

А к мальчишке подошла Ица, которая уселась прямо на против. Ноги скрестила, ладони положила на колени, полностью копирую его позу.

— Это хорошо?

— Хорошо, — согласился Винченцо. — Естественные процессы всегда легче переносятся. Однако…

— Скорлупа может оказаться слишком толстой?

— Именно. Дар будет распирать её изнутри, но если сила не сумеет найти выхода… слабый дар просто бы регрессировал. А вот с сильным хуже.

— Он его уничтожит.

— Да.

Дикарь молчал, пусть недолго.

— А Карраго что сделает?

— Второй вариант. Он постарается ослабить оболочку. В идеале было бы вовсе вскрыть её, но здесь тоже не все так просто.

— Когда оно было, чтобы просто.

И это верно.

— Оболочка защищает дар, позволяя ему сформироваться, оберегая от внешних воздействий. И вскрытие до срока может привести к тому, что маг просто утратит способность дар контролировать.

— Короче, хрен редьки не слаще.

— Что?

— Хрен. Растение такое. Горькое. И редька — тоже.

— Понятно, — согласился Винченцо. — Будь здесь кто другой, я бы рекомендовал подождать. Но… сила прибывает.

— Еще на пять процентов, — Миара была сосредоточена. — И возможен взрывной рост, тогда…

— Щит я поставлю. Ица, иди сюда.

Она покачала головой и указала на мальчишку.

— Он. Я. Муж. Вместе.

— Не глупи, — Винченцо почти без усилий перешел на её язык. — Ему не станет легче, если он сожжет тебя.

Она снова покачала головой и удостоила Винченцо снисходительного:

— Его сила — моя сила. Не навредит.

С этим Винченцо мог бы поспорить.

— Пусть сидит, — Карраго встал на сторону девочки. — Не знаю, что и как она делает, но сила явно стабилизируется в её присутствии. Обрати внимание на контуры третьего порядка… завихрения почти отсутствуют, а на первичных поток и вовсе ровный, почти зрелый.

Наемников уговаривать не пришлось. Разве что Тень благоразумно вещи собрал и перенес за щит, не слишком, кажется, верил в способности Карраго контролировать процесс.

— Еще рост…

— Спокойно.

— Я спокойна! — рявкнула Миара так, что Винченцо подпрыгнул. — Я совершенно спокойна…

— Вот-вот. Повторяй это почаще. Глядишь, и верить начнешь… так, готовься, будем вскрывать.

— Еще рано!

— Готовься.

— Но…

На пальцах Карраго возникло бледно-лиловое пламя, которое кутало голову Джера короной. Интересная структура, энергия явно есть, но поле разреженное. И в норме оно должно бы рассеяться.

— Левая верхняя четверть…

— Лови! Перехватывай поток.

— Как…

— Как-нибудь!

Винченцо случалось видеть, как раскалывается оболочка, выпуская силу новоявленного мага. И как сила эта, обретя свободу, завязывается вихревыми потоками, образует сложную сеть, которая вновь же рассыпается и восстанавливается, словно пробуя себя же, осознавая.

Нет, концепция осознанной силы, конечно, ерунда, глупость, но…

Нынешняя поднялась полупрозрачным столпом. Кажется, видел его не только Винченцо.

— А это что за хрень… — начал было Красавчик, но был остановлен мудрым отеческим подзатыльником. И верно, порой лучше молчать.

— Редкий случай и свидетельство высочайшей плотности исходящего потока.

Столп, поднимаясь на высоту человеческого роста, разваливался надвое, а там каждая ветка — еще на две части.

И еще.

Они дробились и это было неправильно, не столько из-за наличия самого разделения, сколько уж из-за неестественной алогичной симметрии.

Идеальной.

— Так и должно быть? — поинтересовался Красавчик. — Что? Я ж ничего такого не спрашиваю, чего пихаешься?

— Нет, — снизошел до ответа Карраго, любовавшийся этим… древом? Пожалуй, что древом. Только в природе подобные деревья не встречаются. — Это совершенно точно не нормально, но интересно.

— И что дальше?

— Дальше мы радуемся, что из всех возможных вариантов выброса силы мы имеем самый безобидный, и ждем, когда энергетические потоки молодого человека нормализуются и войдут в гармонию с телом.

— А…

— А сколько это займет времени, вопрос, безусловно, интересный. При слабом уровне дара на это уходит до четверти часа. Винченцо?

— Около трех часов, — вынужден был признать Винченцо. — И еще потом сутки голова болела.

— Это да, последствия будут… все же тело требует отдыха. Так что предлагаю снять щит и заняться тем, чем мы тут обычно занимаемся. Кстати, неплохо будет его накормить.

— Три часа, значит… — Дикарь перевел взгляд на Винченцо. И тот пожал плечами, поясняя:

— У меня была вспышка. А потом огонь. Это было… неуютно, оказаться внутри огненного кольца. Сила, конечно, владельцу не вредит, но когда огонь обретает самостоятельную жизнь, ему уже плевать.

Первые признаки стабилизации потоков появились ближе к сумеркам. В них, к слову, было отчетливо видно, что древо, все еще выраставшее из макушки парня, светится. Причем свечение это неоднородно.

Ствол древа был будто сплетен из тончайших нитей, которые затем и разделялись, как потоки воды в реке. Единственно, что нитей этих было великое множество. А когда Винченцо рискнул приблизиться — Карраго попытался еще раньше, но Ица зашипела и указала в сторону — то увидел, что каждая нить в свою очередь также состоит из нитей, еще более тонких.

— Это красиво, — заметила Миара. Её, как и Винченцо, подпустили, правда не вплотную. Ица взяла в руки палку и провела на земле линию, тем самым установив границу.

Нарушать её Винченцо не стал.

И не он один.

— Чем-то на нервную систему похоже. На позвоночный столб. Не полностью, конечно, но сама структура. Отростки нервных клеток сплетаются вместе. Восходящие пути. И нисходящие. — Миара указала на ствол. — Обрати внимание. Те, что с краю расположены, бледно-зеленые, а там, к центру, белые. Впрочем и тут неоднородно… у растений тоже проводящие ткани разделены.

— Это не растение.

— И мне так кажется. Нервная система… хотя это напрочь ненаучно, — она обходила мальчишку, который за часы сидения так и не очнулся. Только глаза закрыл, но было видно, как под сомкнутыми веками быстро движутся глазные яблоки. — Магия не имеет собственной структуры.

— Брось, дорогая. Вся наша наука — это попытки слепого описать боевого голема с разных точек ощупывания. И весьма может статься, что то, что кажется ненаучным на самом деле…

Он замолчал.

И застыл, уставившись в небеса. Винченцо тоже посмотрел.

Древо?

И тогда там, наверху, один за другим раскрывались… листья? Только, как не бывает абсолютно симметричных деревьев, так не бывает и идеально-квадратных листьев.

— Подняться бы, — произнес Карраго мечтательно. И даже прищурился. — Но, вряд ли это возможно…

Листья, распустившиеся только что, гасли одно за другим, а следом стремительно таяли тонкие ветви, которых были даже не сотни — тысячи, а может, и десятки тысяч. Следом дрожь прошла по внешнему слою.

Внутреннему.

— Миара, готовься! Откат будет! — Карраго встряхнул руками. — Слишком высокая скорость свертывания. Ульграх готовься тоже. Понадобится поддержка, готов поклясться…

Договорить он не успел.

Мерцающие ветви вдруг вспыхнули все и разом, и единая световая волна прокатилась от кроны к основанию ствола, стирая иллюзию изображения. А следом и она погасла, развеявшись в воздухе. Парень покачнулся и медленно завалился набок.

— Держи! — рев Карраго заставил очнуться, и Винченцо сам подхватил отяжелевшее тело мальчишки.

Откат — та еще дрянь. Оно-то со временем учишься управляться и даже в какой-то момент перестаешь вовсе замечать, тело и дар приспосабливаются. Но это будет потом.

Если еще будет.

Дыхание мальчишки сорвалось. Он открыл было рот, захрипел, а на губах проступила пена.

— Стоять! — Миара ударила в грудь, запуская остановившееся было сердце. — Я тебе не разрешала умирать…

Она бормотала это под нос и совершенно серьезно. А сила вливалась, вливалась, заполняя опустевшие резервы мальчишки. И сила уходила в никуда.

Винченцо подвинул сестру.

— Я заполняю, ты там… смотри, чтобы…

— Не учи.

Сердце все-таки бухнуло, сперва нехотя, словно через силу. Раз. Другой. И сорванный ритм восстановился. Молодой организм брал свое.

Дыхание выровнялось, пусть и оставалось поверхностным, частым. Но хоть как-то. А сила… силу мальчишка уже тянул сам и жадно.

И Винченцо слегка уменьшил поток.

— Еще, — скомандовал Карраго. — Вдвое.

— Не много?

— Пусть ищет подпитку вовне. Организм здоровый, поймет что делать. А оставишь, так и будет брать из ближайшего доступного…

На треть.

Оставлять парня вовсе без подпитки было страшновато, но Карраго оказался прав. Недополучив энергии из ближнего источника, мальчишка потянулся к дальнему.

К дальним.

— Еще меньше и давай, отходи… дальше очухается.

Винченцо сузил канал передачи, а потом и вовсе оборвал один. Второй. Отступил. Сила шла в тело ровным спокойным потоком.

— Все, — Миара смахнула пот со лба. — Скажи… как очнется, скажи этому недоумку, что он мне обязан!

Она отняла дрожащие руки, которые вытерла о юбку. Затем посмотрела на небо и задумчиво так произнесла:

— Что за место такое… ни дня спокойно!

— Это не в месте дело, — Карраго все еще держал парня за руку. — Поверь, совсем даже не в месте.

Глава 33

Глава 33

Миха

Ночь прошла беспокойно.

Мальчишка то проваливался в сон, причем такой, что дыхание его становилось поверхностным, частым, то открывал глаза и начинал бормотать нечто невнятное. Иногда он вовсе садился, озирался с совершенно безумным видом, и тогда Михе приходилось укладывать его обратно.

Благо, Джер не сопротивлялся.

Спокойным сон стал только к утру, да и то после того, как сонная и злая до невозможности Миара влила в парня очередной отвар.

— Это нормально? — шепотом спросил у нее Миха. — Что он… такой?

— Что здесь вообще может быть нормально, — буркнула она, взяв Джера за руку. — Но в какой-то мере да. Дар, когда пробуждается, он влияет на тело. Перестраивает его. Физически это мало заметно, хотя опытный целитель и по костям может отличить одаренного от неодаренного. Чем сильнее дар, тем оно дольше… и глубже. Я помню, что ломало кости. Крутило. Не столько больно было, сколько муторно. Ничего. Все через это проходят.

— А обезболивающее?

— Считается, что если затуманить разум, то маг потом будет испытывать сложности с контролем. Но ему я дала. Это… заблуждение. Про сложности. Пусть поспит.

Это было сказано так, что еще немного, и Миха поверит, будто в ней есть сочувствие. Или что-то около того.

— Если все пойдет нормально, завтра он очнется.

Во сне Джер продолжал хмуриться и шевелить губами. Миара же опустилась рядом.

— Карраго не спит, если что, — заметила она так, продолжения беседы ради.

Миха оглянулся.

— А выглядит спящим.

— Подслушивает, старый козел, — Миара поставила флягу рядом. — Тень тоже… там вон в кустах Ирграм. Я теперь его чувствую. Кстати, он почему-то волнуется.

— За кого?

— Явно не за меня… ну да плевать. Я… все не могу выбросить из головы про то, что видела там, за чертой. То, что я видела… наверное, это важно для науки. Для будущего. Для понимания, кем были Древние.

Кем бы они ни были, но в компах явно разбирались.

— Но это для будущего. А сейчас? Какой в этом смысл сейчас?

— Да как тебе сказать…

— Ты что-то да знаешь, — это прозвучало почти обвинением.

— Скажем так, я кое о чем догадываюсь, но… смотри, мы собираемся добраться до некоего сооружения, возведенного Древними. Так?

Миара кивнула.

— И найти там некую вещь, что характерно, тоже сотворенную Древними. Так?

— Да. Я поняла… мы понятия не имеем, что это за вещь и что с ней делать, чтобы защитить мир. А те… те люди, они из Древних и должны что-то знать.

— Не факт, — Миха на сей счет думал.

Долго думал.

И пришел к не самому веселому выводу. Вот… вот спроси у него, что именно он знает о космических полетах, ядерном оружии или управлении спутниками, которые исключительно в теории способны остановить космическую угрозу?

В том и дело, что ничего.

Разве что в самых общих чертах. Да и те знания будут наполовину чьею-то выдумкой, а на другую… в общем, следовало признать, что если бы Миху через пару тысяч лет выдернули из небытия и задали такие вот вопросы… ничем бы он благодарным потомкам не помог бы.

И что-то подсказывало, что в этом Древние от него не сильно-то и отличались.

— Значит, смысла нет⁈

— Тише, всех перебудишь, — Миха успокаивающе погладил магичку по плечу. — Смысл есть во всем. Осталось до него добраться. Скажи, там тебе было плохо?

— Нет. В том-то и дело, что нет. Наоборот… ощущение такое… правильности, что ли? Будто я оказалась именно там, где должно. В безопасности. Понимаешь?

Не очень.

И Миара почувствовала. Хмыкнула.

— Наверное, у вас все совсем по-другому… дома… я рано поняла, что во всей башне нет такого места, где я была бы в безопасности. Сперва… с другими растешь. И тебя в любой момент могут забрать. Вниз. Оттуда не возвращаются. А могут просто взять и… если что-то не то сделаешь. Или свои же. Как-то кто-то решил, что можно дар отнять, если убить. Только медленно. Трех успел, прежде чем наставники поняли. Его потом казнили. Показательно. Но…

— Ты не была в безопасности.

— Именно. И потом… редкий дар, ценный. Я уже говорила, что обрадовалась… если я представляю ценность, то и обходиться будут со мной соответственно. Правда, выяснилось, что ценностей много. И меня вполне могут обменять на другую. Другого. Использовать. Или просто уничтожить, чтобы не досталась кому-то кроме.

Она поежилась.

И себя обняла. Вцепилась руками в плечи.

— В замке этом… какое-то время мы были самыми сильными. Но все равно… я ведь знала, что так просто не оставят. Придут. Попытаются подмять, посадить на цепь… а теперь вовсе не понятно, что и как. Хотя… честно говоря, здесь мне спокойнее, чем в замке, не говоря уже о доме.

— Да?

— Кабаны, зверье всякое. Нежить или нечисть… пусть Карраго очередную премудрую статью напишет на тему, чем одно от другого отличается. Но в остальном здесь как-то вот… спокойно. А там, в том мире, — совсем-совсем спокойно. Я как будто знаю, что все эти башни, куски их, люди, которые там, что они все в моей власти. Не потому, что я маг, целитель, что у меня дар или сила, но… просто. Понимаешь? Оператор — это…

— Это тот, кто управляет.

— Я сообразила, — Миара дотянулась до костра и потревожила угли длинной палкой. Затем докинула пару веток, и огонь, пробравшись сквозь них, задрожал, заплясал, пожирая подношение. — Я не тупая.

— Я не говорил, что ты тупая. Эти люди… что ты скажешь о них?

— Странные. Нет, не внешне, хотя тоже разные. Одни были и на людей не похожи. С крыльями вот, которые абсолютно не функциональны. Я знаю, я помогала Алефу големов создавать. Так вот, работа с крылатыми — самая сложная. Это ведь не просто взял и крылья приделал. Там все меняется, начиная со скелета. Обычные кости слишком толстые и тяжелые. Да и телосложение иное нужно. Центр тяжести. Расположение внутренних органов…

— Я понимаю.

— Вот! А у нее просто крылышки за спиной. Прозрачные такие. Как она летает? Ни мышц, ни…

— С помощью магии?

— Если бы это было так просто, — фыркнула Миара. — Я бы себе сама крылья пришила. Нет… да и не одна она там была. Много людей… не совсем людей. И все с разными изменениями. Вот зачем кому-то хвост или когтистые лапы? Чешую? Ладно бы для бойца, но вот женщина с чешуей и…

Миара подняла руки над грудью.

— Такими вот…

— Это игра.

— Игра?

— Там, где я жил раньше, люди научились создавать ненастоящие миры. Довольно сложные, хотя, как понимаю, до тех, что были здесь, им далеко. Так вот, в тех мирах люди создавали себе… персонажей.

— Зачем?

— Чтобы играть.

— Что⁈ — недоумение было таким явным, что даже стыдно стало.

— Играть, — повторил Миха. — Скажем… тебе никогда бы не хотелось попробовать себя… не знаю… в роли селянки?

— Издеваешься⁈

— Ладно, не селянки, а, скажем, управлять собственным замком?

— Поверь, в этом нет ничего интересного, мне и моих покоев хватало. Замучаешься, пока порядки наведешь. За слугами глаз да глаз нужен, то воруют, то пакостят…

— Корабль снарядить? К неизведанным землям. Открыть свое торговое дело… или, допустим, создать город? Свой собственный?

— Но это же будет ненастоящим, так?

— Так, — согласился Миха.

— Тогда… зачем? Тратить время, силы…

— Не знаю, — он протянул руку к огню, и пламя почти коснулось пальцев. — Может, просто когда своя собственная жизнь скучна и бесперспективна, хочется чего-то… иного? Почувствовать себя великим воином. Или торговцем. Совершить пару подвигов.

Миара фыркнула.

— Тебе мало подвигов?

— Мне? Более, чем достаточно. Здесь. А там… там жизнь много спокойней. Была. Учеба. Общага. Друзья. И снова учеба. Потом была бы работа. И дом. Дом и работа. Вот и… у нас тоже случаются и войны, и… вообще всякое. Но много реже, чем у вас.

— И рабов нет.

— Рабов нет.

— А как вы без них обходитесь?

— Да как-то вот сами… техника есть. Много и всякой. Она жизнь здорово облегчает. Но мы-то сейчас не обо мне, верно? Если все так, как я думаю, то… тем, ненастоящим миром, можно увлечься. И сильно. У нас некоторые увлекались до смерти?

— Думаешь, я видела тех, кто… увлекся? Заигрался? На тысячи лет?

Да, объяснение звучало слегка натянуто.

Тем более сложно представить, что заигрались все и сразу. Это ведь не об одном человеке речь. И не о двух. Сотни тысяч, миллионы, если не миллиарды. И все взяли да… переместились в виртуальную реальность?

Безумие.

Или нет?

— Я не уверен, что то, что ты видела, что это до сих пор существует.

Если бывают призраки обыкновенные, то почему не появиться и призракам цифровым? Тем, которые обретаются где-то вне времени и пространства, с упорством осваивая останки выдуманных вселенных.

Хотя этак он до глобально-философских вещей докопается, навроде того, можно ли считать такую иллюзию жизни в полной мере жизнью, если с точки зрения тех, кто находится внутри иллюзии, она жизнью и является.

Миха потряс головой. В философии он силен не был.

— С другой стороны некоторые пробуют дурман, — Миара, кажется, и не заметила паузы. — Среди рабов вот, но он довольно дорогой, поэтому не каждый раб может себе его купить.

— А у рабов есть деньги?

— Есть, конечно. Не у всех, да… если раб из нищего квартала, то откуда у него деньги?

Странно звучало.

Пожалуй, едва ли не более странно, чем понятие виртуального мира для магички.

— А если дом хороший… даже не башня, но обычный, купеческий там или мастера, то рабам порой подарки дарили. Или вот они могли что-то продать.

— Украсть?

— Нет. Воровать не слишком разумно, как мне кажется. За воровство могут наказать. Но, к примеру, старое масло. Или свечи… некоторые до сих пор предпочитают свечи. От свечей остаются огарки. Их и можно продать. Или если раб что-то умеет, то хозяин может позволить ему продавать это умение. Конечно, часть денег отойдет к хозяину…

— Большая?

— По-разному. Хороший хозяин знает, как получить выгоду. Если забирать все, то у раба пропадет желание работать. Наказание тут поможет слабо. Но я не о том. Так вот, дурман… некоторые его употребляют. Он дарит забвение и чудесные сны. Правда, убивает разум, но тех, кто привыкает к дурману, уже не остановить. Это… похоже?

— Наверное. В какой-то мере. Главное другое.

— Что?

— Ты не видела миров? То есть мест, из которых эти люди приходили?

Миара покачала головой.

— Но ты видела саму систему…

Матрицу, чтоб её. И если видела, то значит ли это, что система до сих пор функционирует?

— И похоже, не просто видела, но имела возможность извлекать из нее информацию.

— Карраго будет рад.

— Не только он, — отозвался Миха. — Он — один из многих, и подозреваю, что вариант не худший.

Сомнительного толка комплимент.

— Проблема в ином. Те люди, которые там, они… обыкновенные. И информации у них не так и много. это как взять любого человека с улицы и начать расспрашивать о мире, в котором он живет. Много ли случайный раб расскажет о магии?

Миара задумалась.

— Если ты прав, там не только рабы.

— Не только. Там много всех. Разных. И знания они хранят тоже очень и очень разные… и пожалуй, могут разобраться с библиотекой твоего брата. Да и не только с ней.

Кто-то в этом призраке цифрового мира должен знать, как активировать противометеоритную защиту. Если таковая сохранилась.

— Но проблема в том, как их найти, верно? — Миара подняла язычок огня. Она держала его в сомкнутых ладонях и смотрела задумчиво, будто в извивах пламени надеялась отыскать ответ на свой вопрос.

— Именно, — подтвердил Миха. — Если башни огромны, если людей там столько, что… сколько? Тысячи? Десятки тысяч?

Если не сотни с миллионами. И вытаскивать каждого по отдельности, это глупо.

— И что делать? — Миара стряхнула пламя с ладоней.

— Искать. В любой системе должна быть возможность задать запрос. И установить параметры. Надо только понять, как именно это сделать.

Миха очень надеялся, что конкретно у этой системы интерфейс будет максимально дружелюбным.

Что ему еще оставалось?

Глава 34

Глава 34

Верховный

Паланкин, который держали на плечах рабы, точнее они ныне объявили себя свободными людьми, плыл над улицей. В нем пахло благовониями, пожалуй, чересчур интенсивно, но запах этот отвлекал от того, что происходило внутри Верховного.

Его тело…

Принадлежало ли это тело все еще ему?

— Эта женщина… она благословенной крови? — задал он Верховный, пожалуй, первый из многих.

И усмехнулся.

Некогда он готов был отдать жизнь, лишь бы прикоснуться к тайне. Теперь тайны окружали его, но радости это не доставляло.

Все же люди — странные существа.

— Формулировка вопроса слишком распывчата, чтобы я мог ответить однозначно. Эта женщина явно из числа тех, кто участвовал в экспериментах, когда ставка делалась на сохранение биологического носителя разума.

— А Император? Тот, кто… управлял тобой.

Верховный был далек от мысли, что и он управляет Маской. Скорее уж наоборот.

— Сочтем, что у нас паритет, наличие которого позволяет мне исполнять первичную задачу. Но да, ты можешь использовать ресурсы внешнего круга доступа, соответственно рангу оператора первого уровня, тогда как тот, кто был до тебя, имел полный доступ.

— Из-за крови?

— Да.

— А эта женщина?

— Нет.

— Почему? Она ведь… золотая?

— Это ладем.

— Я понял. Он похож на золото.

— Визуальное сходство присутствует, но это — побочный эффект.

— Пусть так, — Верховный усмехнулся. Пусть он все также не понимал многого, но что-то все же было доступно и его разуму. — В наших легендах стражем был человек из золота. И первые маски, оставшиеся в Пирамиде, также… мне они казались живыми, но полагаю, что это тоже… как ты выразился, визуальное сходство?

— Недостаточно информации.

— Если… мы переживем нынешнюю ночь. И день за ней, то я отнесу тебя к той пирамиде. Я покажу тебе эти маски.

— Хорошо.

— Эта женщина…

— То, что её тело является носителем нано-структуры никак не влияет на её кровь и генетический код. Это разное.

— Понятно, — Верховный прикрыл глаза. Хорошо. Не хватало еще, чтобы вчерашняя рабыня заявила права на трон.

Он чуть отодвинул створку, убеждаясь, что эта пара никуда не исчезла. Великан шел рядом с паланкином, а на плече его, обвив рукой шею, сидела женщина. Сейчас она была нага, но тело её в свете многих факелов, отливало золотом.

Надо будет поговорить.

Донести простую мысль, что чудеса, конечно, хорошо, но…

— Я могу деактивировать ладем в её крови. И на данном уровне перестройки организма это приведет к остановке функционирования данного организма.

— Не стоит, — покачал головой Верховный. — Но хорошо… а меня ты тоже можешь… убить.

— Да.

Что ж, это ожидаемо.

— Но ты мне нужен.

Пока.

И это тоже ожидаемо.

— Моя рука…

— Ладем. Правда, он подвергся внешнему воздействию и неоднократному, что почти деактивировало его. Но мне, пожалуй, удалось восстановить.

Плохо это?

Хорошо?

— Неприятно, — признался Верховный. — В руке. В принципе неприятно.

— В ином случае я бы мог отключить болевые ощущения, как и в принципе снизить восприимчивость, погрузив биологический носитель твоего разума в сон.

— Нет, — Верховный нахмурился. — Я не могу позволить себе спать.

— Вывод верный. Биологический носитель может быть уничтожен. Примитивное мышление весьма часто сопряжено с агрессией в отношении предметов и явлений, которые не поддаются логическому с точки зрения носителей данной парадигмы объяснению.

— Люди не злы, — Верховный все же пошевелил пальцами и поморщился. — Они испуганы. А страх, к сожалению, пробуждает в душах отнюдь не самые светлые чувства.

— Я о том и говорю. Тебе придется терпеть. Я буду контролировать работу наномашин, которые реконструируют твое тело. Оно станет прочнее, однако следует помнить, что у любой прочности есть предел.

Людей, кажется, становилось больше.

Верховный чуть отодвинул плотный полог, убеждаясь, что не ошибся. Люди стекались с окрестных улиц. Редкие факелы освещали толпу, на сей раз обыкновенную, грязную, вонючую, встревоженную и опасную. И над ней высилась тоненькая фигурка женщины, восседавшая на плечах могучего мужчины.

Пожалуй, это было красиво.

Символично.

А толпа любит символы не меньше, чем чудеса.

— Согласен. Примитивное мышление оперирует четкими понятиями. Символы легко включить в ряд их.

— Они не примитивны. Люди… сложны. Разнообразны. Не всегда добры, но не мне им за это пенять. Не всегда умны. Благочестивы. Или вот склонны к сочувствию. Часто наоборот, но это не значит, что они примитивны.

Боль расползалась от локтя и выше. Она была вполне терпима, хотя и раздражала слегка. И Верховный погладил руку.

— Скоро уже, — он узнавал места. — Мы почти уже… прибыли.

Врата были заперты.

И толпа загудела. Люди не знали, зачем пришли сюда, что им нужно в этом особняке, который с прошлого визита Верховного не стал ни новее, ни красивей. Он все еще прятался за разросшимся садом, стыдливо заслоняясь от улицы одичавшими кустами.

Привратник, старый раб, посаженный на цепь, забился под навес, с ужасом уставившись на толпу.

— Помоги, — попросил Верховный, ибо боль расползлась по всему телу.

И Акти поспешно подставил плечо, даже не поморщился, когда пальцы сдавили его, пожалуй, слишком сильно. Но выбрался Верховный из паланкина сам.

Встал.

Распрямился.

И обернулся к толпе.

— Отойдите, — сказал он тихо. И великан, вставший рядом, воздел руки над головой.

— Назад! — рявкнул он.

И люди отступили.

— Благодарю, — Верховный осмотрел их, собравшихся… зачем? Пожалуй, и сами-то они терялись, не зная ответа на сей вопрос. — Возвращайтесь… домой возвращайтесь.

Маска не мешала.

Только голос стал сильнее. Это хорошо. Сильный голос жрецу надобен.

— К тем, кому нужны вы. Ваша любовь. Ваша забота. Ваша поддержка…

Он никогда-то особо не любил говорить, вот так, с людьми.

Умел.

Да и помнил большею частью праздничные речи, многие и написаны-то были, видать, для тех, кто как и сам Верховный, не одарен талантом оратора.

— Ибо близок край мира, — он прижал руку к груди. — А потому…

Кто-то свистнул.

И заткнулся.

— Потому, — продолжил Верховный, — каждому из вас надобно вспомнить, кто он есть. И кем он предстанет в час, когда боги спустятся на Землю. Кого узрят они? На чьи молитвы отзовутся? Кому воздадут сполна… и лишь от вас зависит, какова будет награда.

Ложь.

Не будет богов, не будет…

Ничего не будет.

Верховный повернулся к толпе спиной. Не самое разумное деяние, но между ним и людьми встал великан с золотой женщиной, которая воздела руки и повторила:

— Возвращайтесь…

Не послушают.

А если и так, то не все. Кто-то и вправду вернется, очнувшись от затянувшегося сна, а кто-то решит, что, если уж наступил край мира, то надобно пользоваться моментом и исполнить желание.

Какое?

У каждого свое.

— И не говори мне про примитивный разум, — зачем-то проворчал Верховный. Он точно знал, что маске видны и мысли его.

— Не говорю, — согласился он.

А Верховный обратил взгляд на раба-привратника.

— Отопри, — сказал он мягко. — Ты ведь узнал меня?

Раб замотал головой и сжался.

— Не велено… не велено…

— Тогда позови хозяина.

— Нету. Уехали.

— Когда?

— Как… как небо… уехали.

— А тебя оставили тут?

Кивок.

— Мне нужно в дом. И я имею право войти…

Раб задрожал.

Тяжко с ними, неразумными. И злиться смысла нет. Он исполняет долг. Но и внутрь не попасть.

— Позвольте, господин? — великан потеснил Верховного. Пальцы его обвили кованые прутья, чуть сдавили, потрясли, примеряясь.

Слегка напряглись мышцы.

Голова опустилась.

И металл заскрипел.

— Интересная особь. Чем-то напоминает усиленную линию, — заметила Маска. — Если так, то следует отметить поразительную устойчивость генотипа. Столько лет, а размытие генов минимально.

Верховный чуть прикрыл глаза.

Интересно, когда-нибудь он сумеет понять все, что сказано?

Когда-нибудь… несомненно.

Врата с хрустом отворились. И раб съежился сильнее прежнего. Он и голову накрыл руками, верно, опасаясь гнева незваных гостей.

Зря.

Великан не стал трогать человека. А вот цепь, что железной змеей свернулась у стены, подхватил на ладонь, погладил звенья да и смял их с легкостью, словно сделаны они были из глины, а не металла.

— Свет дал мне силу, — сказал он. — А боги вернули жизнь. Для чего? Не для того ли, чтобы я вернул отобранное иным?

Верховный осторожно обошел и его, и раба, что все так же сидел, не смея поверить в обретенную свободу, а может, боясь её, ведь все знали, что ждет взбунтовавшихся рабов.

Впрочем, сейчас Верховному не было дела до них.

В дом он вошел.

И вновь остановился перед запертой дверью.

Оглянулся… надо возвращаться. Если в доме кто и остался, кроме привратника, которого было слишком долго расковывать, поэтому и бросили его, то люди эти наверняка спрячутся.

И что же делать?

— Погоди, — Маска вновь отодвинула Верховного в сторону. — Сейчас… надо же… функционирование… удаленный доступ… нужно время.

Она бормотала это про себя, и Верховный слышал обрывки то ли слов, то ли мыслей. А еще видел, как от его руки к двери протянулись тончайшие нити света. И пронзили древесину, но дверь не открылась.

— Потому что она не является частью системы, — раздраженно отозвалась Маска. — Ниже… глубже будет проще. Эту дверь надо просто сломать.

И нашелся человек, который с легкостью исполнил задачу.

А дальше и вправду…

Коридор.

Еще одна дверь.

Тяжесть спертого воздуха. Рабы, что были мертвы и, кажется, довольно давно.

— Ничего, сейчас попробуем активировать принудительную вентиляцию, — Маска оглядывалась, резко, так, что шея ныла, да и боль в теле усилилась. Она, эта боль, накатывала волнами, и Верховный ощущал каждую. — Примитивный разум, но функционально…система общая… подключились к существующим шахтам. Это хорошо. Это значит, что вентиляция сработает.

Что-то вдруг загудело, там, в глубине.

И великан, державшийся рядом, отступил.

Акти же не дрогнул, он по-прежнему покорно ступал рядом, подставив Верховному узкое свое плечо.

— Хранилище почти пусто, хотя… да, отлично… возможна активация накопителей… износ небольшой, стало быть, из числа запасных. Пользовались редко. Поздравляю, человек, — Маска явно улыбалась. — Ты привел меня в нужное место.

А вот Верховный в этом сомневался.

Очень.

Глава 35

Глава 35

Винченцо

Утром Джер открыл глаза и, полежав с полминуты, явно осознавая перемены в себе, сказал:

— Охренеть! Я теперь, получается, маг, да? — и столько восторга в голосе было, что Винченцо не стал разочаровывать бедолагу.

— Маг, — согласился он и руку подал.

— Сильный?

— Сильнее некуда.

Руку зацепили, и барон сел, поерзал, плечи расправляя, и даже огляделся с чувством собственного превосходства над простыми смертными.

Знакомо.

— Будешь колдовать, отойди от костра, — проворчала Миара, явно не выспавшаяся и особенно раздраженная по этому поводу. — Если зелье испортишь, я тебя выпорю.

— Я маг!

— Думаешь, магов не порют?

— А что, порют? — Джер явно имел иные представления о жизни магов.

— Еще как, — заверил его Карраго. — Розги — это первейший и незаменимый я бы сказал инструмент воспитания.

— А если я так? — Джер поднял руку и над пальцами его стал сгущаться воздух. Раскаленный.

Добела.

Силен парень, только зря он.

Карраго щелкнул пальцами и на мальчишку упал плотный купол.

— Сиди, — сказал Винченцо Дикарю, который дернулся было. — Он знает, что делает.

А сам поежился.

Сколько лет прошло, а он прекрасно помнит это давящее тяжелое чувство, когда казалось, что на плечи небеса рухнули. И что они того и гляди раздавят.

Мальчишка сцепил зубы.

Покраснел.

Попытался встать. И…

— Все! Я понял! — прохрипел он, вытирая ладонью кровь из носу. — Честно! Понял.

— Он понял, — повторил Дикарь.

И Карраго убрал купол. А Дикарь помог мальчишке подняться. И по спине похлопал, когда тот согнулся в приступе кашля.

Заботливый.

А вот на отца когда-то крики, что Винченцо понял, не подействовали. И мольбы тоже. И кровь эта, которая сперва из носу хлынула, а потом, кажется, сама кожа ею сочилась. Нет, отец был куда более хладнокровен. И дождался, когда Винченцо отключиться.

— Сила — это хорошо, — произнес Карраго наставительно. — Но сама по себе сила — это лишь меч. Дай его в руки дураку, и он скорее себя зарежет, чем врагов. Так понятно?

— Я…

— Ты должен помнить, что полагаться лишь на силу, это то же самое, что полагаться лишь на качество металла, из которого создан меч. Или на умение кузнеца, его выковавшее. Оно, конечно, весьма важно, но твое собственное — куда важнее.

— Можно было просто сказать…

— Так оно нагляднее, — Карраго оскалился. — Скажи, если ты в компании иных… благородных баронов вытащишь свой… меч и начнешь махать им направо и налево, как они к тому отнесутся?

— Известно, как, — буркнул мальчишка. — Так и до… я понял!

— Именно. Твоя демонстрация будет истолкована как вызов. В большинстве случаев.

— В большинстве?

— Меньшинство предпочитает не связываться с молодыми дураками, предоставляя высокую честь их воспитания другим.

— Я не дурак! — уши покраснели, и воздух вновь сгустился.

— Не дурак, не дурак… но ты молод и несдержан. А высокое искусство ораторского мастерства поможет добиться того, что ты весьма скоро утратишь контроль, — припечатал Карраго. — Я даже говорю-то с тобой мягко, сочувствующе.

— А он умеет сочувствовать? — Дикарь отряхнул пыль с паренька.

— Нет, — ответил Винченцо. — Но притворяется неплохо.

— Это…

— И говорит правду. В Башнях стараются молодняк не выпускать лишний раз. Иначе легко можно попасть, скажем… столкнется с кем-то. Слово за слово. А там дуэль. Или он кого покалечит, или его покалечат.

— Зачем?

— А зачем молодой да талантливый маг, если он чужого рода? Но бывает и наоборот, выставляют кого-то, кто слаб. Молодым тяжело сдерживаться, особенно, когда появляется желание доказать свою силу. Или вот раззадорить, что тоже легко сделать.

— Специально? — уточнил Джер.

— Конечно, — Винченцо глядел на парня, который, кажется, начинал понимать. — Вот и получается, что некий молодой маг в порыве гнева убивает или калечит другого мага. А тот не сам по себе, но принадлежит знатному роду, и тот род взывает о справедливости… дальше торг, ущерб и прочее.

— Сложно все, — Джер почесал макушку. — Но я понял. Я больше не буду.

— Будешь, — Карраго подул на ладонь. — Обязательно будешь, или я ничего не понимаю в молодых талантливых магах. А потому, Винченцо, друг мой… не окажешь ли ты любезность посмотреть, на что наш юный гений способен.

Гений слегка зарделся.

Похвала была приятна.

— Только и вправду, отойдите, что ли, — Карраго махнул рукой на лесок. — Щит я поставлю, но… все же лучше без лишних разрушений.

— Идем? — Винченцо посмотрел на Дикаря.

Тот на мальчишку.

Мальчишка на невесту, что восседала на корточках с видом невозмутимым. Но вот кивнула. И повторила:

— Идем.

Поляна образовалась на месте старого дуба, который не выдержал очередной бури и лег на бок, выдернув из мягкой почвы корни. Ветви его растопыренные застряли в кроне леса, да так дуб и остался висеть на них.

— Давай, — сказал Винченцо.

Поляна была невелика.

— Что давать?

— Что можешь. Закрой глаза. Почувствуй в себе силу. Постарайся выровнять дыхание. Вдох и выдох, вдох… позволь ей течь, прислушивайся к своим ощущениям.

Высокое искусство медитации помогло бы.

Где-нибудь в башне с него бы и начали. И продолжили бы… пару месяцев только ею и занимались бы.

Парень послушно засопел.

— Не спеши, — одернул Винченцо. — Слишком частое дыхание силы не прибавит, только голова закружится. Ты её чувствуешь?

— Ну… да. Наверное. Если это она. Когда сильно горячего вина хлебанешь, чтоб аж горло пережгло, то похоже.

Сравнение было образным, но довольно точным.

— Хорошо, — отозвался Винченцо. — А теперь постарайся немного ускорить течение силы.

— Как?

— Как-нибудь. Силой воли. Представь, что она бежит быстрее. И сосредоточься на пальцах, направь её…

Из ладони Джера вырвался огненный столп. И в воздухе закружились хлопья темного пепла. Запахло дымом.

— Примерно так, — согласился Винченцо. — А теперь останови.

— Как?

— Точно также.

— Она…

Столп был высотой в два человеческих роста и плотности неплохой. Сила, конечно, не структурирована, но при том показывала довольно-таки равномерное распределение, что тоже говорило об отличных задатках.

С хрустом обвалилась пережженная ветвь, но до земли не долетела, вспыхнула и рассыпалась тем самым темным пеплом.

— Если ты не перекроешь, то вычерпаешь себя досуха.

— И что?

— И все. Похороним здесь.

Столп мигнул и исчез. А мальчишка, обернувшись, уставился на Винченцо.

— Ты врешь.

— Слегка преувеличиваю. Сила потому и не открывается сразу, что организм должен вырасти настолько, чтобы принять её. В том числе и создать защиту от таких вот случаев. Ты бы вычерпал себя настолько, насколько это возможно, а потом несколько дней просто лежал бы. Пластом.

Мальчишка нахмурился, кажется, не до конца поверив.

— В обычных условиях так и делают. Позволяют магу оценить границы своих возможностей, но сейчас у меня нет ни малейшего желания тащить тебя на своих плечах.

— Я понял.

— А теперь… сперва дослушай до конца. Сядь. Так, как тебе удобно.

— А лечь можно?

— Можно и лечь.

— А…

— Хоть вниз головой повисни, если тебе так комфортно, то пожалуйста. Твоя задача привыкать к тому, что у тебя есть сила. И учиться её контролировать.

Мальчишка плюхнулся на траву и скрестил ноги. Поскреб коленку в свежеобразовавшейся дыре. Впрочем, дыра была не слишком заметна, поскольку и штаны, и кожа барона были покрыты одинаково плотным слоем грязи.

— Попробуй потихоньку выпускать её на одной ладони, затем на другой.

Как ни странно, но у него получилось. Сперва столп возник справа. Потом слева.

— А теперь выпускать не этим вот столпом, а… допустим, сделать его ниже.

— А как?

— Твоя сила… ладно, не ниже. Видишь, она выходит… у меня это похоже на поток. Как в реке. И я лишь делаю русло уже. Или шире. Или представь, что ты берешь из себя нить. Чем она толще, тем сила больше. Слишком тонкую пока не бери, для операций с малой энергией опыт нужен приличный.

Мальчишка кивнул.

И сосредоточился.

Он громко дышал, явно полагая, что от этого справиться с силой будет проще. Потом поерзал. Запыхтел. Но вот снопы света, что вырывались из ладони в небеса, не становились меньше.

На лбу появился пот.

— Не спеши, — Винченцо не стал подходить близко, и Дикарю не позволил, когда тот качнулся. — Ты пытаешься подчинить её. Но ты же не подчиняешь работу сердца или вот легких. Твое тело знает, как и что делать, но тебе нужно научиться его слушать.

— Вот… вот тот старый маг тоже такую хрень говорил, — пробурчал Джер, смахивая со лба капли пота. — Посадит на пол, поставит картинку перед носом, с точкой, и мол, гляди на нее, открывай в себе суть. А какая суть во мне, если точка — на картинке?

Возмущение было искреннейшим.

— Хватит, — сказал Винченцо. — Положи руки на колени. Вот так. Сделай глубокий вдох. И выдох. И еще один. Дыши животом… вот, пусть надувается. А потом выдыхай медленно-медленно. И смотри, что происходит с силой.

— Она выдыхается?

— И выдыхается. И вдыхается. Сила связывает тебя с миром. Но вне тебя её мало. Она проходит сквозь тело и остается внутри него. И её уже ты можешь использовать…

В обучении юных магов нет ничего особо интересного. Так, рутина, но почему-то процесс увлек и Винченцо. Конечно, дома учителя практиковали иной подход и был он, надо полагать, куда эффективнее этих вот разговоров. Но вряд ли кто-то позволит сломать мальчишке пальцы.

Или засунуть его в колодец.

И колодца-то нет.

— А теперь просто постарайся чуть ускорить её движение, а потом замедлить. Настолько, насколько получится. Даже если получится немного, то уже хорошо.

— Я…

— Если позволишь, я покажу.

Задумчивый взгляд, затуманенный слегка, и значит, парень не притворяется, а работает, пытаясь совладать с силой.

— И что надо будет?

— Ничего. Дашь мне руку…

Никто из магов дома не допустил бы другого, разве что в исключительном случае. Разве что…

Пальцы у мальчишки теплые и шершавые. Все в мелких трещинах, в занозах. И ногти отросли, а под ними черная кайма. А маги руки берегут.

Зачем, кто бы сказал…

— Закрой глаза. И запомни. Так делать не стоит. Когда маг открывается другому, тот, другой, может… это как впустить в свою крепость людей, которым ты не доверяешь.

— А мне ты доверяешь?

— Нет. Но выхода другого не вижу.

Разве что и вправду пальцы ломать, чтобы боль отвлекла.

Его сила колобродила, то ускоряясь, то замедляясь и отнюдь не по желанию мальчишки, но сама по себе. Она потянулась к Винченцо. И собрать её, переплести с нитями собственной оказалось не так и сложно.

— Это… это… чешется!

— Терпи. А теперь смотри, вот так слегка увеличиваем скорость…

Он уже забыл, до чего сила может быть тяжелой.

— И замедляем.

— А зачем? Ускорять там. Или замедлять.

— Зачем… скажем так, если тебе предстоит тонкая работа, создание заклятья высокой сложности, то работать лучше на медленном потоке. Он гибче и в целом легче поддается влиянию.

Винченцо замедлил еще больше и отделил тонкую нить.

— Держи…

— Я… извини, — само собой у мальчишки не получилось. Никогда и ни у кого не получается с первого раза.

— Давай, — Винченцо потянул новую нить. — Если хочешь, можешь представить, что это и есть нитка. Подержи в руках.

Джер вытянул пальцы.

А Дикарь сел рядом, наблюдая за происходящим, но не вмешиваясь.

Нить, само собой, скользнула сквозь пальцы, и Джер дернулся, пытаясь подхватить.

— Не выйдет. Она не материальна.

— Но горячая…

— Большей частью нематериальна. И тепло ты ощущаешь не пальцами…

Потому что даже сломанные его чувствуют.

— Сила, представь, что она идет в руку, окутывает её, как…

— Перчатка?

— Именно.

— Тебя так учили?

— Нет, — чуть помедлив, ответил Винченцо. — Ты не отвлекайся.

— Я не отвлекаюсь…

А ведь Джер восстанавливался, если не мгновенно, то куда быстрее, чем сам Винченцо. Он будто не чувствовал, насколько пустой, разреженный здесь воздух.

Или не воздух?

— Смотри, я начну движение, ты продолжишь…

Следующие несколько часов прошли, возможно, не так эффективно, как могли бы, но вполне увлекательно. И мальчишка не отлынивал. И под конец у него даже вышло худо-бедно контролировать всплески силы. И высоту огненного столпа на ладони.

— Хватит, — Винченцо понял, что и сам устал, хотя, казалось бы, что он делал, кроме как поддерживал и направлял. Но нет, он чувствовал себя опустошенным.

— Но получается же!

— Хватит. Для первого раза более чем достаточно. Ты молодец. И все у тебя получается.

— Да?

Сколько недоверия. Его, похоже, нечасто хвалили. Хотя… Винценцо в принципе не хвалили. Сколь бы он ни старался, почему-то получалось, что старается он мало.

Недостаточно.

Для чести которую ему оказали… и пальцы вот заболели, хотя это скорее фантомные ощущения. С чего бы им? Столько лет прошло. А тогда зарастил он их сам и быстро, правда, не с первого раза ровно, но опыт — это опыт.

А теперь вот.

— Иди, — Винченцо указал на лагерь. — Миара наверняка что-нибудь да сварила.

— Ага…

Парень поднялся и закряхтел.

— Я думал, что магом — это так… рукой махнул и опа.

— Полная, причем, — поддержал Винченцо. А затем не выдержал, усмехнулся. — На самом деле для выброса энергии ничего больше не надо. Ты сейчас и вправду можешь махнуть рукой и создать волну огня.

— А почему огня?

— Понятия не имею. Есть разного рода исследования. Но мне кажется, что дело именно в том, что сама суть энергии ближе всего именно к пламени.

Объяснение, которое по сути ничего не объясняло, но мальчишке хватило. Он встряхнул руки и посмотрел на ладони.

— А ведь я все-таки стал магом! Жаль, отец не увидит…

И ушел.

А с ним и девчонка, которая все это время просто сидела на краю поляны и наблюдала. Винченцо о ней и позабыть-то успел. А теперь вспомнил и подумал, что это ненормально, чтобы ребенок пару часов вот просто сидел и…

Дикарь посмотрел парочке вслед и поднялся, потом руку подал, которую Винченцо принял.

— Это ведь не так просто, как ему кажется? Магия?

— Не так, — согласился Винченцо. — Сила… чем её больше, тем жестче должен быть контроль, чтобы не получилось, что он разозлится и выплеснет. И если вон, в сторону, то ладно, но ведь и на нас может. А силы как раз у него с излишком… но ничего. Научится. Куда ему деваться.

— И что дальше? Кроме того, что учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал… один мудрый человек?

— Сложно сказать, — Винченцо сделал глубокий вдох и руки зачем-то за спину спрятал. — С его уровнем он был бы неплохим приобретением для рода. Но он вряд ли захочет приносить клятву служения.

— У него замок есть.

— Да… и нет. Ты и вправду думаешь, что его возвращения ждут?

Дикарь хмыкнул, но ответил:

— Думаю, что там очень удивятся, если вдруг он вернется. А рады не будут. Кто там сейчас при власти, понятия не имею. Но факт, что власть — такая штука, неделимая. С магом, который Карраго в угол загнал, в лучшем случае договорятся… если тому нужен был именно Карраго, то к чему убивать остальных.

Винченцо не стал мешать чужим рассуждениям. Иногда… иногда причин не было.

— Но напрямую никто не решится противодействовать. Магу. Я верно понял?

— Напрямую — да. Но есть яды. На магов они действуют много хуже, но если целью задаться, то можно найти… кроме того…

Он замолчал.

— Маг такой силы вне… Города — это опасно. Это ставит под сомнение саму необходимость существования города как места, где живут маги. Только там и живут истинные маги.

— А потому…

— Как только кто-то поймет, что в мальчишке не просто какие-то там отблески силы, которые порой случаются то тут, то там… ему не жить.

— Понятно.

Дикарь посмотрел на небеса.

— Что именно?

— Придется все-таки устраивать революцию…

Хорошая шутка.

Наверное.

— Слушай, — Дикарь все еще смотрел на небо. — Тебя это не смущает?

— Что именно?

— Да… как тебе сказать. Такое вот ощущение, что это небо — оно не совсем настоящее.

— В каком смысле?

Винченцо посмотрел. Сегодняшнее небо мало чем отличалось от вчерашнего и позавчерашнего. Именно.

Вот что его царапнуло. Еще вчера.

— Облако, — Винченцо указал на облако. — То вон, на кролика похожее. Вчера оно было там… только под другим углом повернуто.

— И не только оно. Значит, мне не примерещилось, — Дикарь потер глаза. — Что ж… наверное, это хорошо.

— Чем? — было стыдно признаться, но вот эти облака, которые выглядели вполне настоящими, но вряд ли настоящими были, пугали Винченцо. Пусть даже страх был совершенно иррациональным.

— Тем, что система худо-бедно работает.

Совершенно не успокоило.

Какая система? И при чем здесь облако, которое совершенно точно было вчера и позавчера, просто повернутое иначе.

— И плохо, — заключил Дикарь. — Потому что мы понятия не имеем, что происходит во внешнем мире. Только… остальным не говори, ладно?

Винченцо еще раз посмотрел на небо, которое выглядело до того настоящим, что он ненадолго даже усомнился в том, стоит ли верить, не произошло ли ошибки, и кивнул.

В конце концов, пока с небес не падают звезды, они могут быть и нарисованными.

Глава 36

Глава 36

Ирграм

Лес редел.

Он понял это, пожалуй, раньше прочих. Даже не потому, что дерева стали тоньше, а кустарник и вовсе почти исчез. Скорее уж плотный полог листвы разошелся, пропуская солнечный свет. Но здесь он был каким-то не таким. Причем сложно понять, в чем именно это проявлялось.

Небо зыбкое.

И солнце, если приглядеться, будто пеленой подернуто, главное, долго глядеться не получалось, потому что глаза наливались слезами, а то и вовсе начинали чесаться и так, что Ирграм с трудом сдерживался.

Но… не так.

А главное, они приближались.

Это Ирграм ощущал там, внутри себя, то ли под сердцем, то ли там, где налилась силой пластина. Он то и дело трогал её, проверяя, на месте ли она.

На месте.

Рытвенник тоже почувствовал что-то этакое, если перестал рыскать вокруг и вовсе теперь предпочитал не отходить от Ирграма надолго. Правда, теперь он то и дело забегал вперед, останавливался, плюхался на зад и сидел, дожидаясь Ирграма.

И людей.

Место было слишком уж странным, потому и сам Ирграм старался держаться неподалеку. В чем-то, надо полагать, они с рытвенником были похожи.

А солнце припекало.

И главное, жара.

Духота.

Воздух вязкий. Пот по шкуре течет ручьями, хотя Ирграм точно знал, что его шкура к потению не приспособлена. И этим тяжко. Миара дышит раскрытым ртом. Черные волосы её свалялись, и по пыльной шкуре расползлись потеки. Она то и дело останавливалась, но потом стискивала зубы. И шла дальше.

Главное тоже странно.

Идут они третий час уже. И упорно так, упрямо, а цель ближе не становится. Как будто на месте топчутся. Ирграм даже заподозрил, что водит их по лесу, повернул по собственным следам, но нет, следы уходили к реке.

А цель ближе не становилась.

— Хватит, — Карраго уперся рукой в ствол ближайшего дерево, и второй грудь потер. — Я… сейчас издохну… а это… будет позорная смерть для мага.

— Почему? — поинтересовался барон, крутя головой по сторонам. Вот уж кто, если и испытывал неудобства, то явно куда меньшие, чем прочие люди.

Даже приятель парня и тот запыхался, не говоря уже о том, что изрисованная рубцами шкура его покраснела. Да что там мальчишка, наемник и тот дышал с трудом, сквозь стиснутые зубы.

— Потому… что магу прилично погибнуть в схватке, — Карраго перевернулся и все-таки, не удержавшись на ногах, сполз в траву. — Героической… или в собственной постели…

— Хлебнув яду, — подхватила Миара, которая согнулась и дышала тяжко. — Поднесенного кем-нибудь из любящих и очень заботливых родственников. Кинжал тоже подойдет… проклятье еще какое-нибудь. А вот так, от ходьбы… и вправду неприятно умирать.

Она потрясла головой, и со лба посыпались соленые капли пота.

От нее несло человеком, и запах этот снова пробуждал в Ирграме низменное желание отведать крови, что скрывалась под тонкой нежной кожей.

Хотя бы пару капель.

Исключительно в исследовательских целях. Если маги изучают нежить, то почему нежити, пользуясь случаем, не изучить магов? Логично ведь?

Правда, он и сам опустился на корточки, застыв в привычной уже, но такой удобной позе.

И мысли о крови из головы выкинул. Почти. Сосредоточившись всецело на собственных ощущениях. Цель определенно была близка, но…

— Это ненормально, — Миара никогда не умела долго молчать.

— Что именно? — уточнил Карраго.

— То, что мы идем, но фактически остаемся на месте. Но это не иллюзия, это… это что-то другое.

— Мы идем, — возразил мальчишка. — Я зарубки оставлял. Они снова не попадались. Значит, мы движемся…

— Вопрос — куда? — Винченцо тоже дышал тяжело, но держался получше прочих. И посмотрел на Дикаря. — Что скажешь?

— Не знаю, но… час назад солнце было по правую руку.

Ирграму не пришлось открывать глаза, чтобы убедиться, что теперь оно находилось по левую. Час? Это слишком мало, чтобы оно вот так переместилось.

— Мы никуда не сворачивали.

— Тут и не свернешь, — мальчишка указал. — Нам туда! И лес редеет, но… я могу сам пойти!

— Еще не хватало, — буркнул Дикарь. И подняв руки, толкнул воздух.

Хмыкнул.

И снова толкнул.

Воздух остался недвижим.

— Плотность стандартная, — Миара провела пальцем по траве. — И энергетических всплесков, характерных для сторожевых заклятий, не было. И вообще ничего не было! Но все равно мы идем и… стоим! Фактически! А еще чувство такое, что с меня вот-вот шкура слезет.

— Тогда есть смысл устроить привал, — Дикарь снова посмотрел на небо. И глаза прищурил, чтобы видно было лучше, не иначе. — Потому что… все равно сил нет идти дальше.

Он отряхнулся.

И посмотрел на мага. Выразительно так. А маг кивнул. И указал на ближайшие кусты. Жест не остался незамеченным, но прочие предпочли сделать вид, что ничего-то не видят.

Миара даже спиной повернулась.

А вот Ирграм отполз в сторонку. А там взял чуть дальше, обходя кусты полукругом и на всякий случай стараясь не упускать их из виду. Все же лес вокруг внушал некоторые опасения.

— Вылезай, — сказал ему маг, когда Ирграм подобрался достаточно близко, чтобы расслышать речь. А с его слухом это было не настолько близко, чтобы его заметили.

Впрочем…

— Любопытный, — сказал Ульграх тому, второму. И человек кивнул. А потом спросил:

— Что ты чувствуешь?

— Голод, — буркнул Ирграм. — И желание свернуть кому-нибудь шею.

Он мог бы и поименно огласить, но все же решил проявить дипломатичность.

— Это в целом. А вот относительно места. Леса. Смотри, — Ульграх указал куда-то. — Видишь вон то дерево с красным стволом?

— Это ольха, — пояснил Ирграм.

— Как-то она слабо на ольху похожа.

— Зараженная красной плесенью. Та еще пакость.

— Зато заметная. Если память мне не изменяет, то рядом с ней мы были утром. А теперь она вон… кажется, что рукой подать.

Рукой или нет, но зараженная ольха и вправду была подозрительно близка, если её не заслонили стволы иных деревьев. Впрочем, Ирграм узнал и корявую, расколотую молнией сосну.

И вон те заросли дикого хмеля, что опутали лещину, почти поглотив её.

Нет, наверняка в лесу есть и еще одна больная ольха, и сосен кривых хватает, не говоря уже о диком хмеле, который тоже весьма живуч, но…

— Мы шли, — он задумался, пытаясь как-то осознать увиденное. — И казалось, что довольно быстро. Но на деле медленно?

— Или пространство растянулось, — предположил Дикарь. — Когда мы шли. И чем быстрее, тем больше оно растягивалось. А теперь вот сжалось. Выходит.

И все снова уставились на ольху, которая, кажется, приблизилась еще немного.

Ирграм потряс головой.

Нет, действительно приблизилась.

Не иллюзия.

И если так, то…

— Хрень какая-то, — не удержался он.

Дикарь, задумчиво сверливший взглядом несчастную ольху, которой жить осталось не так и долго, ибо красная гниль — еще та пакость, кивнул, соглашаясь, что хрень.

И именно она.

— Полагаю, что это что-то вроде защитного поля, — он посмотрел на Ирграма. — Ты что чувствуешь?

— Я?

— Ты не человек. А следовательно, мир воспринимаешь иначе, — сказал он. — И возможно, что твое восприятие подскажет… хоть что-то да подскажет.

Пожалуй, в этом имелась толика смысла.

— Нет, — Ирграм прикрыл глаза, привычно сосредотачиваясь на ощущениях. Только вот зря. Мир вокруг воспринимался обыкновенно, настолько, насколько это возможно. Ни потоков силы, ни полей, которые вызывали бы раздражение.

Ничего.

— Плохо, — Дикарь перекатился с пяток на носки. — Что ж. тогда идем. Будем думать вместе.

Маги новостям, похоже, не удивились.

Карраго вот выругался, а Ульграх опустился на траву и ноги скрестил, будто услышанное нисколько его не удивило. А может, устал уже удивляться.

— И что теперь? — а вот мальчишка, кажется, был ошарашен. — Мы дальше не пройдем?

— Думаю, при должном упорстве пройдем, — Карраго подхватил с земли шишку, которую покрутил в пальцах. — К вечеру… шагов десять сделаем. И если так, то каждый день по десять шагов…

— Я сдохну раньше, чем дойду, — буркнула Миара, складывая костер из сухих веток. Правда, мох она сняла, да и вовсе вычертила на земле защитный круг, украсив его парой рун. Теперь огонь не выберется за пределы.

Разумно.

И ворчание её воспринимается привычно, почти как родное.

А еще Ирграму, пожалуй, нравилось смотреть на нее. Не в том смысле, что она привлекала его, как женщина. Он подозревал, что отныне женщины ему в принципе будут не слишком интересны. Скорее уж ему доставляло удовольствие видеть её, некогда такую недоступную, совершенную в иной ипостаси.

Наблюдать, как медленно преображается она.

Рабы в хорошем доме и те лучше выглядят.

Определенно.

— Возвращаться после всего… неразумно, — заметил Карраго.

— Нет, — мешекская девица сидела у костра.

На корточках.

И пожалуй, поза её чем-то напоминала излюбленную позу самого Ирграма.

— Нельзя. Сердце бога рядом. Идти. Туда.

И руку вытянула, указывая на обманчиво близкую опушку.

— Идти-то мы можем, но идти и дойти — разные вещи, — Дикарь обернулся. — Если здешнее пространство способно растягиваться, то как знать, на что еще оно способно? И не окажемся ли мы, при слишком уж большом упорстве, снова на берегу реки?

Ирграм кивнул, соглашаясь.

Доводы разумны… а ощущения.

— Идти, — повторила упрямо Ица. И кулаки сжала.

— Никто не спорит, — Дикарь заметил её возмущение. — Но глупо тратить силы, пытаясь лбом разбить стену. Надо подумать, как эту стену обойти.

— Время. Мало. Спешить.

Девица нахмурилась, но барон, склонившись к ней, что-то зашептал на ухо. И тут Ирграм вспомнил, что его смущало.

— Он, — Ирграм вытянул руку, указав на мальчишку. — Он не устал.

— Устал! — возразил тот обиженно. — Еще как устал!

— Не так, как другие. И шел легко.

— И что?

— Возможно, что и ничего, — Ульграх прекратил дергать траву, которую раскладывал тут же, не столько потому, что выплетал заклятье, сколько чтобы руки занять. И это выдавало его нервозность. Что тоже радовало.

Вовсе не невозмутим он.

И не могуч.

— А возможно, что это и вправду… интересно.

Мальчишка нахмурился.

Поежился.

— Это место явно благоволит тебе, — Карраго достал из сумки сушеное мясо, пару полосок которого и протянул юному барону. Старый засранец.

Мальчишка взял.

И в рот сунул.

Кивнул, благодаря. И сам не заметил, как не то, чтобы проникся к Карраго симпатией, скорее уж готовностью слушать и прислушиваться.

— Это… все ш-шлучайно, — вторую полоску он протянул невесте.

Смешная парочка.

Уродливая, если подумать. С точки зрения людей так точно.

— Не все случайности случайны, — Карраго выдал эту пошлую премудрость с умным видом. — На деле сам подумай. Ты же не глупый парень. Сообразительный… будь мои дети столь же сообразительны, я бы порадовался. Да…

Врет.

Но мальчишке приятно. Он и плечи расправил от похвалы. Наивный.

— Так вот… сила в тебе пробудилась уже здесь. Причем когда мы отошли от границы, пересекли её, можно сказать. Сила росла. Прибывала. Хотя ни я, ни вот они, — Карраго указал на Ульграха, который все так же раскладывал травинки одним ему понятным узором. — Никто из нас не может сказать, что восстанавливать силы здесь легко. Отнюдь… по сравнению с городом магу здесь тяжко.

— Да нормально, вроде, — мальчишка и башку себе поскреб.

Кивнул.

— Точно, нормально.

— Это хорошо. Это, безусловно, радует… и к какому выводу мы приходим?

— К какому?

— Что ты, юный маг, каким-то образом созвучен этому месту. Возможно, дело в крови. Возможно, именно потому твои предки и совершали паломничество в эти вот земли, — Карраго умел говорить так, что его хотелось слушать. Ирграм и сам не заметил, как подобрался чуть ближе. Да и не только он слушал.

Наемники вот, пусть привычно и устроились в стороне от прочих, но тоже застыли, не желая пропустить ни слова.

Мешекская девица и та внимала.

— И если предки твои добирались до башни, — продолжил Карраго, — то и ты сумеешь. И надо лишь понять, что именно нужно сделать.

— Как понять?

— Опытным путем, — улыбка Карраго была широка. — Обычно подобные вещи постигаются именно опытным путем.

Мальчишка нахмурился.

— Погоди, — Дикарь поднял руку. — Он дело говорит.

— Я не хочу, чтобы надо мной опыты ставили…

— Не будут, но надо вспомнить, что было в тех листках.

И все замолчали, вспоминая, наверное. Ирграм не торопил, хотя вот ему вспоминать было нечего.

— Ирграм, — голос Миары сочился медом, и это заставило подобраться. — А ты можешь сравнить?

— Что и с чем?

— Его… и допустим, Винчнецо?

— Почему не тебя?

— Я женщина, они — мужчины. Это само по себе порождает отличия.

— Почему не Карраго?

— Он стар и опытен, — терпеливо пояснила она, хотя по глазам было видно, что вопросы Миару раздражают донельзя. — Просто… посмотреть. Или вот крови попробовать? Хочешь крови?

Крови Ирграм хотел.

И маг отказываться не стал. Мальчишка и вовсе лишь вздохнул и протянул руку, при том отвернувшись.

— Я не боюсь, — пояснил он, хотя никто-то не задавал вопросов. — Просто смотреть неприятно и вообще…

Кровь и вправду была разной.

Ульграха — темная, тяжелая, что старое вино. Она оставляла горьковатое послевкусие, и Ирграм долго катал эту горечь на языке. Да и сила его, в крови сокрытая, воспринималась вязкой, тягучей и точно также — горькой.

А вот у мальчишки, что кровь, что сила горела.

И жар её согрел Ирграма, заставил затрясти головой. Появилось даже желание выплюнуть эту треклятую, напоенную солнечным светом, кровь. Но он сдержался. А потом стало легче.

И даже хорошо.

Настолько хорошо, что губы сами собой расплылись в улыбке.

— Что с ним? — от мальчишки пахло уже не потом, не старой грязью, пропитавшей и одежду, и его самого, но летом.

Лугом.

Детством, в котором Ирграм, может, и счастлив не был, но все же тогда ему казалось, что ждет его чудесная жизнь…

— Кровь явно разная, — Миара вцепилась пальцами в щеку. — И твоя на него подействовала, что дурман… но что это нам дает?

— Подтверждение. Мальчик маг, но сила его имеет иную природу, — Карраго оттеснил Миару и склонился. Ирграм видел его, но… ему было хорошо. Впервые, пожалуй, в жизни ему было хорошо. И потому не хотелось.

Шевелиться.

Думать.

Ничего. Просто… просто быть, пока этот, заемный огонь, не погас.

— А это уже много… что ж, вполне возможно, дальше вам, юный барон, придется идти самому, — Карраго убрал руки, что разумно. — Не буду лгать, что этот вариант мне по душе, но право на жизнь он вполне имеет.

— Нет, — Ица явно была не согласна. — Я идти!

— Если получится, деточка… если получится… и если мы найдем способ обойти эту, как изволил выразиться наш дорогой друг, стену… впрочем, тут можно поработать. Начнем с простого. Сядь.

— Я?

Барон, так и не выпустивший из кулака полоски с мясом, уже, правда, пожеванной, подчинился. Поерзал, усаживаясь поудобнее. И сам глаза закрыл.

Огонь в крови догорал, зато возвращалась способность мыслить.

И наблюдать.

— Закрой глаза и попробуй сосредоточиться на мире вокруг, но так, чтобы не спалить его… ты его ощущаешь?

— Ну… вроде… того. Да. Наверное.

Там, в Городе, за подобный ответ пришлось бы платить шкурой со спины, ибо любой наставник, даже в забытой богами школе, счел бы его проявлением неуважения. Но Карраго расплылся в улыбке и произнес:

— И хорошо. Чудесно. Продолжим? А теперь постарайся… ощутить пространство. Найти в нем нас. Видишь?

— Ну… вроде, — повторился мальчишка. А потом головой дернул. — Ага! Как… как огонь вроде. Такой от…

Он и руку поднял, помотал кистью.

— Разползается… у неё — зеленый, а у вас будто пятнами какими заляпанный.

— Замечательно, — слова про пятна Карраго явно пропустил мимо ушей.

Пока.

— Сила воспринимает силу. А твой разум преобразует её в образы, понятные тебе. Сейчас важно, что ты видишь впереди…

— Силу, — мальчишка не задумался ни на мгновенье. — Как у вас вроде, но больше. Такой от… столп в небеса.

И руку вскинул.

— Толстенный. Как башня. а от него тонкие расходятся. Паутиной. Ну, навроде, я не уверен…

— Винченцо?

— Я ничего не вижу, — спустя мгновенье ответил Ульграх. — Я даже тебя с Миарой ощущаю с трудом, словно сквозь воду…

— Нет тут никакой воды! А башня есть… а я могу от так? — мальчишка вытянул руку и с ладони сорвался огненный шар, который устремился куда-то вдаль.

Туда, куда нужно было Ирграму.

Очень.

— Можешь, несомненно, — Карраго проявлял просто-таки нечеловеческое терпение. — Но пока не стоит. Давай сосредоточимся на восприятии…

— Ага… тут недалеко уже!

— Сидеть! — он все-таки рявкнул, когда мальчишка попытался вскочить. — Что недалеко, это хорошо. Это даже всецело замечательно… но не спеши. Пожалуйста.

— Извините, — мальчишка выпрямился и лоб наморщил. — Тут… тут вроде бы как там, но иначе.

Чудесное описание.

— Ну… то есть… тут вроде как… не знаю… там воздух, а тут вода. Да!

— Плотность выше.

— Чего? — уточнил Дикарь.

— Силы? Пространства? Того, что не позволяет нам двигаться вперед.

Меж тем мальчишка вдруг застыл. Щека его дернулась. Глаза закрылись. И открылись. И снова закрылись. Он покачнулся влево. Вправо, двигаясь медленно, словно во сне.

— Что… — Дикарь дернулся было, но Карраго покачал головой.

— Не стоит. Понаблюдаем.

— А если это опасно…

— Не похоже, чтобы это место стремилось навредить нашему юному другу. Вы же сами искали подсказку… вот она.

Ирграм, отряхнувшись, — внутри его еще таяли искры заемной силы, — тоже поднялся. Меж тем юный барон встал зачем-то на четвереньки. И пополз.

К сумкам, сваленным в стороне.

Он двигался довольно уверенно, несмотря на закрытые глаза. А руки сноровисто ощупывали то одну, то другую сумку, пока не нашли нужную.

— Конечно, — пробормотал Винченцо. — Как мы могли забыть…

Венец баронов де Варрен лег на голову мальчишки, чтобы камни на нем вспыхнули, сливаясь в одну сплошную полосу света. Алого, как кровь.

И такого же манящего.

Глава 37

Глава 37

Верховный

Свет вспыхнул сразу и со всех сторон. Он пробивался сквозь каменные плиты, и камень, светясь изнутри, будто истаивал.

Задрожал Акти.

И готов был упасть на колени. Как бы он вовсе не лишился разума, ибо все же не всякий человек способен принять то количество чудес, которое выпало на долю несчастного.

— Успокойся, — голос Маски звучал так, что не повиноваться ему было невозможно. И Акти задышал ровнее. — Вот так. Идешь следом.

Нужен ли он вовсе?

— Нужен, — ответила Маска уже так, что слышно сие было лишь самому Верховному. — Я не уверен, что нынешняя оболочка твоя выдержит. Лучше, если рядом будет кто-то, кому ты доверяешь.

Верховный сдержал смешок.

Доверяет ли?

Акти полезен.

У него мягкие руки. И знает он многое из того, что надлежит знать домашнему рабу, приставленному следить за стариком. Но разве может идти речь о доверии?

— Не суть важно. Идем.

— Там… ядовитый газ, — счел нужным предупредить Верховный.

— Система фильтрации активирована, — Маска положил руки на дверь, и та отворилась.

Чудо ли?

Очередное?

Правда, по сравнению с иными, это выглядело мелковато.

— На вас не угодишь. То чудесно, то недостаточно чудесно.

— Прости.

— Ничего. Люди должны оставаться людьми. В вашей хаотичности и бестолковости скрывается огромное преимущество, дающее вашему виду надежду на выживание.

За дверью пахло иначе.

Цветами?

И слегка гарью. А еще — кошачьим туалетом, который давно стоило бы вычистить.

— Газоароматические соединения не несут вреда здоровью, — заметила Маска. — Но если хочешь, я могу уменьшить чувствительность обоняния.

— Да… благодарю. Было бы неплохо.

— Тебе не обязательно произносить слова вслух. Я воспринимаю и так.

— Как ты читаешь мысли?

— Это не совсем верно. По сути твой мозг, в котором эти мысли рождаются, а заодно контролируются все процессы, проистекающие в теле, а их, поверь, огромное количество, все это сводится к набору энергетических импульсов разной частоты. Импульсы, сколь бы слабы они ни были, рождают возмущение энергетического поля. А моя чувствительность позволяет считывать их на малых расстояниях.

Все это звучало… странно.

Весьма.

— Когда-то меня понимали, — это прозвучало печально. — Но потом…

— Что случилось?

— Катастрофа. И регресс цивилизации, как я понимаю. К сожалению, информация утеряна. Подозреваю, имел место сбой в моих параметрах, вследствие чего моя личность развивалась по новому, незаложенному программой вектору, что в конечном итоге и привело к частичной деструкции.

Запахи отступили.

А вот остальное… пожалуй, ничего не изменилось. И это постоянство давало надежду, что здесь, под землей, можно спастись.

Пусть не Верховному, но…

— Ты и вправду был другим, — он шел, и теперь Маска не мешала управлять телом. Правда, само это тело сделалось несколько неудобным, будто бы Верховный взял и примерил чужое платье.

Кресло.

— Отлично, — Маска обрадовалась. — Стабилизирующий модуль… и погоди.

Верховного отодвинули в сторону, причем весьма бесцеремонно. Пожалуй, это могло бы обидеть, но Верховный, кажется, сумел преступить через обиды.

Ну или ему хотелось так думать.

Он наблюдал, как его, но в то же время, чужие руки, смело трогают кресло, поворачивают. Затем ощупывают машину, застывшую над ним, и та отзывается на эти прикосновения.

— Картриджи почти разряжены… кто бы ни использовал, он делал это весьма варварским методом. Я обнулю данные. Здесь где-то должны храниться запасные, но где именно…

Вереницы полок уходили в глубины хранилища.

— Не важно, после подключения проведем инвентаризацию. Итак. Ты садишься, а дальше я попробую управлять системой. Остатков хватит на первый цикл, возможно, что и полной регенерации, а дальше будет видно.

Маска обернулась к Акти.

— Ты, — она указала на него. — Стоишь здесь. И следишь. Если кто-то подойдет и пожелает… освободить нас, скажешь, что делать этого нельзя.

— А если меня не послушают, господин? — Акти втянул голову в плечи. Все-таки он как-то чрезмерно трусоват.

— Скажи, что любой, кто пресечет эту линию, — Маска провела рукой, и на полу вспыхнула бледная линия, — погибнет. И ты предупредил.

Он помолчал и добавил.

— Ибо такова воля богов.

А для Верховного чуть тише:

— Люди скорее прислушаются к воле богов, нежели к здравому смыслу.

И с этим нельзя было не согласиться.

Верховный опустился в это странное то ли кресло, то ли все-таки ложе, почти не сомневаясь, что и нынешняя попытка будет столь же пуста, как и предыдущие. Но теперь поверхность показалась теплой, и даже горячей, будто песок, нагретый солнцем.

Жар от него проникал сквозь одежды.

Может, они помешают?

— Нисколько. Закрой глаза… хотя, что это я.

И глаза послушно закрылись. А тело обмякло. Верховный вдруг осознал, что совершенно его не ощущает. Ни рук, ни ног, ничего.

Исчезли давно ставшая привычной боль в суставах, такая вот ноющая, раздражающая. И зуд под кожей. И нехорошее тянущее нечто в боку.

Тяжесть.

И многое иное, чего он, оказывается, не замечал. А теперь, освобожденный от груза, испытал… страх? Пожалуй. Страх был безотчетный и подавляющий. Верховный, если бы мог кричать, закричал бы всенепременно, но его тело…

У него больше не было тело?

Или же оно все-таки не выдержало? Верховному случалось видеть людей после мозгового удара, таких, в которых теплилась жизнь, однако видна она была лишь в глазах.

Да и та…

Он так не желал!

— Успокойся, — голос Маски звучал ясно. — Принудительная регенерация затрагивает все системы и органы. Изменения зачастую воспринимаются на субъективном уровне как болезненные. Поэтому я просто убрал твое сознание.

— Куда?

— Пока никуда. Разъединение — лишь первый этап.

— А дальше?

Действительно, чего он испугался? Нет, не смерти. А жизнь Верховного в беспомощном теле вряд ли была бы столь долгой, чтобы доставить настоящие неудобства.

— Дальше… дальше система проводила анализ с определением формирующих личность точек, по которым было бы возможным восстановление данной личности в случае деструкции. Разрушения, — поправилась Маска. — Также производилась дефрагментация сознания и очистка от мусора.

— Мусора?

— Избыточные воспоминания. Лишняя информация, не имеющая яркой эмоциональной окраски и не связанная с формирующими личность точками. К чему, к примеру, тебе знать расстояние до светила? Или константу Вирмаха? Если, конечно, ты не используешь её в профессиональной деятельности, но такие блоки информации просто структурируются и дополняются согласно индивидуальным запросам.

Верховный подумал, что же можно считать лишней информацией в его жизни.

Имена прислужников? Они меняются часто.

Запах хлеба, от той горбушки, которая досталась ему в приюте, после… он не помнил, после чего именно, главное, что к тому времени Верховный был достаточно голоден. Но все равно не набросился на хлеб. Он отламывал по кусочку, клал под язык и рассасывал, вбирая в себя вкус.

— Это как раз эмоционально-значимое воспоминание, причем четко связанное с процессом становления твоей личности, — заметила Маска.

— Это? Но… ведь ерунда, если разобраться.

— И да. И нет. В разрезе личности происходящее с данной личностью имеет куда большее значение, нежели глобальные процессы. На самом деле технологии развивались. Первой появились корректирующие методики Ун-Тхар. Весьма известный инфо-психоаналитик.

— Прости, я снова тебя не понимаю.

— Пожалуй, точнее будет описать его душеведом. Так понятнее?

— Несомненно.

— Он занимался изучением деструктивного поведения. Искал причину, почему люди убивают других людей.

— А её надо искать? Голод. Страх. Жажда наживы. Зависть.

— Все это — то, что лежит на поверхности. Если отбросить первичные раздражители, такие, как тот же голод, остаются вещи куда более сложные. Он первым выдвинул теорию, что поведение деструктивной личности может быть изменено посредством вмешательства в цифровые параметры. И написал первый код, призванный ограничить ряд устремлений.

А все-таки это довольно странно, быть в нигде.

И времени здесь нет.

Наверное, нечто похожее испытывают души после смерти. До того, как предстанут они пред ликом богов. Да, определенно…

— Результаты его работы повлияли на социальное восприятие факта психо… душевных изменений. Бороться с недостатками личности стало проще. И если раньше изменения были результатом долгого и упорного процесса работы психолога… душеведа, то теперь достаточно было внесение дополнительного кода. И не важно, о чем идет речь. Депрессивные расстройства или же гиперэмоциональность. Скрытая агрессия. Склонность к абьюзивному поведению… все то, что мешает человеку жить можно просто изменить.

— Звучит страшно, — признался Верховный, хотя вновь же, подозревал, что понял лишь малую часть сказанного.

— Что именно тебя пугает?

— Все, пожалуй, — Верховный задумался, пытаясь четче сформулировать мысль. — Допустим… Владыка Копий склонен применять силу. Он самолюбив. И самоуверен. Он не дрогнувшей рукой свернет мне шею, а потом вполне искренне будет раздирать себе грудь на похоронах. Но отбери у него его злость и его силу. Разве останется он собой?

— Возможно, что и нет. Но он не убьет тебя. И не предаст. Разве не лучше жить в мире, где люди одинаково добры друг к другу? Участливы?

— Лучше. Но когда они добры сами. И по собственному выбору. А не потому, что кто-то влез им в душу и изменил её сообразно своим представлениям о том, что есть правильно.

— Возможно… мы неверно поняли друг друга. Принудительная психокоррекция применялась лишь в отношении преступников и по приговору суда. То есть редко. А все остальное — исключительно по желанию. И дело отнюдь не только в ограничениях. Бывало и наоборот. Скажем, индивид желает расширить границы восприятия и получить новый опыт. Он выбирает модуль и дополняет свою личность.

Звучало все одно донельзя странно.

И страшно.

— Боги каждого одарили по-своему, — возразил Верховный. — И один, вдохнув божественного дыма, научился складывать слова так, чтобы отзывались они в душе. Другой — слышит музыку мира и облекает её в звуки инструментов. Третий становится великим воином, ибо и тело его, и дух подобны звездному железу…

— А четвертый просто выбирает заданные параметры. И становится по желанию поэтом, музыкантом… да кем угодно. В сочетании с возможностью трансформации биологического носителя, возникают весьма удивительные комбинации. В моей памяти сохранены файлы инфрамузыки, доступной для восприятия с помощью модификантов.

— Это…

— Нормальный человек со стандартным слуховым аппаратом ничего не услышит. А вот измененное тело воспримет мелодию. А вот какую — зависит от типа модификации.

Спорить бесполезно.

И говорить о том, что душа, данная богами, не должна перекраиваться, как… как старое платье. Верховный осознавал, что его стенания будут звучать по меньшей мере смешно.

Или глупо.

— Были и те, кто думал примерно так, как ты сейчас, — Маска был снисходителен. — Они отказывались от принудительной модификации разума, а многие — и тела, делая исключение лишь медицинских манипуляций…

Он замолчал.

— Процесс практически завершен.

— Я все еще ничего не чувствую.

Маска будто не услышала эту жалобу. Или не сочла её достойной внимания? Верховному даже стыдно стало. Ему предоставлена такая удивительная возможность, узнать о том, что было до… а он жалуется на то, что не чувствует старого больного тела.

— С возможностью переноса сознания и его модификации вне биологического носителя дальнейшая эволюция пошла по пути изменения именно этого сознания в искусственной среде.

— Люди утратили тела, — сказал Верховный.

— В каком-то роде. На самом деле уход в искусственную реальность, которая во многом отражала и развивала уже существующую, изменил многое. Содержание биологических носителей требовало существенных ресурсов. Питание. Одежда. Лекарства. Жилье…

— Душа в этом не нуждается.

— Именно.

— И… тогда исчезли все? Селяне, которые выращивали зерно и скот, охотники и рыболовы? Те, кто выделывал шкуры и ткал полотна? Те кто шил, те кто торговал…

— Последние не исчезли. Сменили сферу. Но в остальном ты прав. Физическая сфера воздействия общества на мир существенно сократилась. Тогда было принято решение об утилизации ряда объектов. Процесс происходил согласно запущенной программе, с привлечением механомов. И контролировался искусственным разумом. Впрочем, оказалось, что от некоторых объектов физического мира отказаться невозможно. Это станции хранения информации. Связи.

— Как… эта?

— Малое хранилище. Скорее даже дополнительное, резервное.

— А большие…

— Отклика нет, но во многом, подозреваю, в силу нарушения и разрушения самой связывающей сети.

— Что… — Верховный задал вопрос, который мучил его давно. — Что случилось?

— Сбой, — ответила Маска. — Глобальный сбой системы.

Глава 38

Глава 38

Миха

Джер медленно поднял руку, касаясь короны. Потом уставился на другую, в которой пульсировал алый шар света. И у Михи появилось подозрение, что эта, все ускоряющаяся пульсация, ни к чему хорошему не приведет.

— Брось его, — сказал он.

Но мальчишка покачал головой, медленно так, затем губы его шевельнулись.

— Он… прирос, — и пальцы-таки разжал. Шар лежал на ладони, пробив эту самую ладонь насквозь. С другой стороны выглядывали полупрозрачные иглы.

И главное, крови не видно.

— Больно?

Выглядело это жутко.

— Нет. Нисколько. Странно только. И тут, — Джер потрогал венец.

А Михе подумалось, что если такие вот иглы пробили и голову, то парень должен был бы умереть. Длина-то приличная.

— А голова как?

— Мутно. Как… как будто много пил. Такое вот…

По виску поползла капля крови.

— Когда еще не дурно, даже хорошо, но перед глазами все кружится… кружится…

— Дыши ровнее.

Что ему сказать, если про иглы спроси? Парень ведь не дурак. Далеко не дурак. Сидит… качается со стороны в сторону. И вопроса не задает, хотя должен бы. Миха вот точно не удержался бы.

Миару, которая опустилась рядом, Джер отталкивать не стал. Правда и Миара не рискнула прикасаться к шару. Она развернула другую, свободную руку мальчишки ладонью вверх. И сдавила запястье.

— Опасных для жизни повреждений не чувствую, — сказала она спустя пару мгновений. — Так… слегка ускорено сердцебиение. Но это нормально. Не нормально, что он еще жив.

— Тебе стоит поработать над чувством такта, — заметил Миха.

— Ничего. Лучше пусть правду говорит, — Джер повернулся к магичке. — А то тот, который при папеньке… он всегда говорил много, красиво. И теперь понимаю, что отец путался в этих словах. Что слышал совсем не то, что ему говорили.

— Случается, — Карраго все еще сидел, не делая попыток приблизиться. — Великое искусство речи…

— Заткнись, — рявкнула Миара. — А ты постарайся двигаться не слишком резко. Я не знаю, что это такое, но теперь этот венец просто так снять не выйдет.

— И не надо, — Джер все же потрогал его. И кровь с виска смахнул, чуть поморщившись. — Он сейчас… он привыкнет. Да.

— Ты…

— Я ему нравлюсь. Хотя он помнит других. Да. Что такое расширенный доступ?

Он моргнул.

Нахмурился. Прищурил глаза, будто пытаясь разглядеть что-то, видимое лишь ему. И затряс головой.

Рука взметнулась к глазам, но была остановлена.

— Полегче. То, что ты не умер пока, еще не значит, что это в принципе не опасно. Посиди спокойно…

— Перед глазами такое вот… как будто пленку зеленую повесили. И на ней картинки. И буквы. Смешно. Буквы незнакомые, а я их понимаю. Как такое возможно?

— Как-то возможно. Как и существование мальчишки, которому в череп вогнали дюжину игл, а он все одно жив…

— Постарайся мысленно отодвинуть этот экран от себя… — произнес Миха.

— Эк… что?

— Пленку. Это как будто книга, только такая, которую видишь только ты.

— Когда человек видит то, чего не видят другие, это называется безумием, — проворчал Джер.

— Тебе еще рано становиться циничным, — Миара помахала перед глазами ладонью. — Это моя привилегия. Видишь?

— Руку твою. И этот… кран?

— Экран.

— Тоже… и да, кажется… а если… я могу его сделать большим и… — Джер растянул руки, и шар на ладони вдруг треснул, а затем развалился на две половины, каждая из которых выпустила пару серебристых лент. Ленты в свою очередь распались на нити.

А нити оплели ладонь и запястье, затем и выше поползли. При этом рукав грязной куртки помехой не стал. Скорее уж рукав этот рассыпался, а нити прижались к коже, сливаясь друг с другом. Досталось и пальцам.

— Ух ты… — Джер приподнял руку, отливавшую то ли сталью, то ли серебром, и пальцами пошевелил. — Это же ж…

А потом вытянул её и ткнул куда-то.

— Он предлагает принять какое-то… глашение.

— Соглашение?

— Ага! Похоже на то. Только как его принять? Клятву произнести? На крови? Или так? А слова какие?

— Погоди… потребуй вывести текст на экран, — Миха пересел ближе. Миара, снова завладевшая левой рукой Джера, ревниво покосилась, явно не собираясь расставаться то ли с пациентом, то ли с объектом изучения. — Мысленно…

Если все так, то венец будет своего рода… очками виртуальной реальности?

Чем-то вроде?

Венец виртуальной реальности. Хотя… кто их, Древних, знает, какие гаджеты им милее были. Может, они вовсе рептилоиды, у которых очки с носу соскальзывали.

— Ага…

— А можешь потребовать, чтобы текст стал виден?

— Э… — Джер ненадолго завис. — Тут это… внешний доступ к экрану?

— Попробуй.

Венец тоже преобразился. Он утратил угловатость, сделавшись одной сплошною лентой, опоясывавшей голову Джера.

Или не совсем лентой?

От ленты спускались те же нити, что уходили под кожу.

И смотрелось жутковато.

— Ага… тут настройки… это что? Погоди… ага, если так…

Воздух перед Джером замерцал. Экран оказался не таким и большим, ладони в две, хотя Миха подозревал, что размеры относятся к числу настраиваемых параметров. Но пускай так.

— Это… — Миара не удержалась и поднесла к экрану палец, но покосилась на Карраго, наблюдавшего за ней с милою улыбкой, и руку убрала. — Что?

— Экран, — ответил Миха. — В моем мире такие только создаются… точнее, может, где-то уже и есть, но не в общем пользовании. Текст?

Текст вышел.

Только в виде значков и символов, пусть вполне различимых, но от того не легче, поскольку ни один не знаком.

— Она тут… это… предлагает адап… дапти…

— Адаптировать?

— Да. Перевод на… местный язык согласно… как это вообще читать можно⁈ У меня голова болит!

— С непривычки, — заметил Карраго. — У многих молодых людей, не имеющих обыкновения читать, если вдруг случается необходимость таковая, начинает болеть голова. Мозг, мой юный друг, как и мышцы, надо тренировать.

— Соглашайся.

— Ага, — Джер спешно ткнул куда-то пальцем. И значки переменились. Он посмотрел на Миху. На Миару. И поняв, что никто-то читать не будет, вздохнул. — Я это… в общем… сейчас.

Читал он с запинками, то и дело спотыкаясь.

Но читал.

Вот ведь. мир другой. Время другое. А соглашение это… веет от него чем-то донельзя родным.

— И принимать, да?

— Да, — сказал Миха.

— А потом что?

— Потом… — Миха задумался. — Как минимум ты получишь доступ…

— К чему?

— Пока не знаю. Эти вещи созданы, чтобы управлять… чем-то. А вот чем именно… если повезет, то сможешь войти в систему. И открыть нам доступ. Дать разрешение на проход.

— Ага… — взгляд Джера расфокусировался, а экран, замерцав, побледнел. Но нет. Он снова стал ярче. И шире. Мальчишка чуть нахмурился. А потом протянул руку и просто раздвинул его за углы.

— Оно тут говорит, что… несанкционированное проникновение на… санкционировать? Или… ага… еще можно запустить программу ликвидации…

— Я тебе запущу! — рявкнул Миха.

— Да не дурак, понимаю… санкционировать… оно хочет… это… сканировать объекты для занесения в базу? Разрешить?

— Разрешай.

Джер кивнул и вперился взглядом в экран.

— Ага… оно того… этого…

— А точнее? — не выдержал Карраго. — Кого оно того, а кого — этого?

— Ну… тут… обнаружен объект с дефектным функционированием энергетических потоков. Его рекомендуется ликвидировать, как потенциально опасный.

Миха напрягся.

— А… это он про упыря… нет, ликвидировать не надо, — Джер пробормотал еще что-то под нос, совсем уж неразличимое. — Ага… дефекты энергетической оболочки… рекомендуется начать репликацию сознания для перемещения в другой носитель. Карраго… что такое репликация?

— Только ничего не нажимай! — попросил Миха.

— Я и не собираюсь… а у нее вон дефекты энергетических узлов вследствие деста… десто… дестбилизированной…

— Дестабилизированной?

— Я так и говорю. Этой самой… психо-эмоциональной сферы. А я знал, что она дура!

— Сам дурак! — огрызнулась Миара.

— Это не про интеллект. Это про эмоции, — поправил Миха. — Что еще?

— Рекомендуется внесение в эмоциональный профиль стабилизирующего кода… — рука замерла над экраном, а взгляд Джера стал задумчивым-презадумчивым. — Может, и вправду? Если она спокойней станет, всем же ж хорошо будет.

— Не мне!

— И тебе! — пообещал он.

— Нет, — Миха с трудом сдержался, чтобы не перехватить руку. Вдохнул. И выдохнул. — Эту вещь сотворили Древние. И времени с того момента прошло много. Нельзя быть уверенным, что она работает… адекватно. В смысле, что правильно. И что их способы подойдут нам. И что это вмешательство и вправду будет полезно. Может и наоборот…

— Свихнется окончательно? — кажется, подобный аргумент Джеру был понятен. — Ну да… нафиг, она и так истеричка долбаная, а тут вообще… кстати, у нее ранг оператора третьего уровня. И предлагает повысить доступ…

— Повышай.

— А…

Палец тыкнул куда-то в угол экрана. Но во взгляде Джера читался вопрос. И Миха пояснил:

— Доступ открывается внутри системы. Он никак не затронет саму Миару. Это как если… ты даешь ей ключи от дверей своего замка.

— Понятно, — мальчишка кивнул. — А у тебя это… рассинхронизация малых энергетических потоков вследствие… — он снова запнулся, проворчал что-то под нос и продолжил-таки. — Вследствие естественной разнородности биологического материала… это как?

— Это так, что его тело изменяли, — проговорил Карраго мягко. — Причем используя части других организмов. И тот, кто это делал, был неплохим мастером, но полностью синхронизировать течение энергии в разных тканях практически невозможно.

— А оно предлагает…

— Не стоит, — Миха подвинулся ближе к экрану. — Оно и будет предлагать. Если… когда убедимся, что в этом есть смысл, что эти изменения безопасны, тогда и попробуем. А пока нам нужно немного иное. Сдвинь личные карты… не закрывай, а просто в сторону.

Джер запыхтел.

— И вызови карту местности.

Если таковая имеется. А она должна быть.

Экран мигнул, пошел рябью.

— Ух ты!

Стало быть, получилось. Вот… все-таки в обычных стационарных мониторах есть свои преимущества. Там изображение видно не только хозяину монитора.

— А тут… речку вижу! И мост! Только… это… внешний проводящий контур… ага, высокая степень деструкции. Нарушение целостности силовых каналов. Рекомендуется проведение ремонтных работ. Она хочет, чтобы я дал разрешение…

— Погоди, — покачал головой Миха. — Найди на это карте нас. Можешь?

— Ага. Вот, — Джер ткнул пальцем в середину мерцающего экрана.

— А теперь найди башню…

— Запрос некорректен.

— Попробуй иначе. Главный объект. Или как-то так…

— Контрольный пункт?

— Подойдет. И попробуй проложить дорогу. Скажи системе, она…

— Вот, — палец чиркнул в сторону. — Тут по ходу совсем рядом… и отключить охранные контуры? Внутренние. Внешние, наверное, пусть будут… это те, которые там…

— Пусть будут.

— И предлагает снять внешнюю визуализацию для перераспределения энергетического потока… это как?

Небо.

Нарисованное небо.

И хорошо, если только оно.

Миха ненадолго задумался. Если убрать, то… уберется ли только небо? Или все вокруг, это тоже ненастоящее? Вот как, находясь в созданной хрен знает кем игре, осознать, что именно является частью этой игры, а что — нет?

Он затряс головой.

— Потребуй детализацию.

— А… а, да… отключить массив данных… погоди, небо. Оно предлагает выключить небо⁈ Это… это как? Нет, маску с кодовым… «небо». У неба есть маски?

Джер отвернулся от экрана и заморгал часто, растеряно.

— Отключай.

— А если небо исчезнет⁈

— Не исчезнет.

— Ты… уверен?

Скажем так, Миха был почти уверен, но его опередил Карраго.

— Сидя в башне ты можешь смотреть в окно и видеть то, что за этим окном. То, что ты видишь, будет существовать. Не важно, горы, пропасть… селяне со стадом быков.

— Быков стадами не держат, — буркнул Джер.

— Я рад, что ты это знаешь. Но ты понял, о чем я. А теперь представь, что ты закрыл это окно картиной.

— Зачем?

— Допустим, не хочешь смотреть на селян. А хочешь на море. Или сказочный город. Или единорога видеть.

— Это ж будет видно, что он нарисованный! Хотя… погоди… хочешь сказать… — Джер задрал голову и уставился на небо. И Карраго. И все остальные. — Оно выглядит совсем настоящим. И зачем кому-то рисовать небо, если… если небо есть уже? Нормальное?

— А вот отключи, — Карраго прищурился. — И посмотрим.

— Ну…

Пальцы мальчишки дрогнули.

Он вздохнул.

И ткнул куда-то в центр пятна.

Несколько мгновений не происходило ровным счетом ничего. Затем облака поблекли, потеряли цвет, да и само небо сделалось мутным, серым, будто кто-то там, сверху, плеснул ведро грязной воды.

— Как-то оно…

Серость не таяла, скорее уж становилась более насыщенной, обретая характерный перламутровый отлив.

— Это на небо не совсем и похоже…

— Это и не небо, — Миха потер глаза, которые заломило. — Солнца нет, звезд тоже. Скорее всего так выглядит защитный контур…

— Ага. Силовой. Модели… тут какие-то цифры и много. Я столько считать не умею!

— И не надо, — стало легче от того, что он, Миха, угадал. — Что еще пишет.

— Специв… Специфк… короче, что степень однородности упала до шестидесяти семи процентов. Необходим ремонт третьей и шестой установок… и еще много чего пишет. Значит, это… вроде щита?

— Вроде, — согласился Карраго, разглядывая купол с интересом. — Полагаю, он подобен тому, который использовали в замке, но более сложный? Несомненно… интересно… магия Древних поражает.

— Не магия, — поправил его Миха. — Техника… что ж, что там еще отключить можно?

— Ну… маска дополнительной реальности… отключена. Это как?

— Это иллюзии, думаю, — Миара, притихшая было, поднялась. — Проклятье… как-то это действует на нервы, когда мир, который окружает, оказывается ненастоящим.

— Ага… можно включить навигатор… надо?

Свет, проникавший сквозь купол, тоже казался серым. И в этом свете и деревья, и трава, и люди словно подернулись невесомой пылью.

Дышать и то стало сложнее.

Иллюзия.

Просто еще одна иллюзия. Выверт психики, не согласной принимать такой вот, обрезанный мир.

— Ну вот, — Джер свернул экран. — Я теперь знаю, куда идти. Тут недалеко… тут на самом деле недалеко! Честное слово!

— Тогда, — Карраго дернул шеей и потер её. — Думаю, не стоит зря тратить время.

Глава 39

Глава 39

Винченцо

Как-то очень скоро заболели глаза. Винченцо сперва решил, что пыль попала. Случается. И с магами тоже. Магия, если подумать, не дает особых преимуществ, особенно когда дело пыли касается.

Небо давило.

Нет, Винченцо осознавал, что оно никуда не подевалось, что даже Древним вряд ли под силу было бы убрать небо. Дело в куполе, который встал между этим самым небом и людьми.

И раздражал.

Если снять… мальчишка наверняка мог бы…

— Обидно, да? — Карраго, старая сволочь, обладал удивительным чутьем на чужие слабости. И Винченцо даже не удивился, когда тот возник рядом.

Шел вот.

Ровно так, спокойно… недалеко идти? Не верится. Здесь, под куполом, восприятие искажено. Времени. Расстояния. Кто знает, чего еще. И глаза чешутся. И ноют там, внутри черепа, будто давит что-то на них. Главное, ощущение такое, что стоит чуть напрячься, и эти глаза выскочат из орбит.

Успеть бы поймать.

— Юноша, безусловно, талантлив… одарен… и удивляет, когда вот так… одни с юных лет жилы рвут, пытаясь достичь чего-то, а другим все дается просто так.

— Ничего не дается просто так, — и жарко, с тех пор, как небо изменилось, жару прибавилось. Тоже действие купола? — За все когда-либо да спросится.

— Ты это понимаешь. Я понимаю. А вот он — сомнительно. В этом возрасте все воспринимается несколько… идеализированно.

— Чего ты хочешь? — Винченцо все-таки не удержался и потер глаза. До чего неприятное ощущение. И главное, совершенно иррациональное.

— Грубовато.

— Глаза болят.

— Помочь?

Стоило бы отказаться, но Винченцо кивнул. И остановился. Как и Карраго. Его пальцы чуть надавили на глазные яблоки. Боль была резкой и острой.

— Не дергайся…

Винченцо выдержал. Появилась мысль, что с Карраго станется глаза выдавить. Но боль схлынула, а с нею ушло и это неприятное раздражающее ощущения давления. И зуд стих.

— Так лучше?

— Лучше, — вынужден был признать Винченцо. — Но если думаешь, что я помогу тебе дурить мальчишке голову…

— О нет, в этом мне как раз помощь не нужна.

— И на регалии ты не претендуешь?

— Вещь Древних и с явной привязкой к крови. Уж не знаю, что сотворили его предки, но рисковать я не стану. Не всякий штырь в мозгу этому мозгу на пользу идет.

Это верно.

Винченцо все-таки потер глаза.

— Тогда что?

— Не знаю, — Карраго, прищурившись, разглядывал небо. — Может, мне просто захотелось побеседовать… о высоком там. Вещах серьезных… или не очень. Говорят, что на излете лет люди становятся до крайности болтливы. Вот и меня сия участь, похоже, настигла.

— Мы отстали.

А воздух и очертания леса менял. Точнее лес давно уже остался позади, сменившись высокой, по пояс, травой. Причем пахла она солнцем и пылью. Стебли её, цепляясь друг за друга, сплетались в один непроницаемый ковер, который ложился под ноги с сухим шелестом. Ломаясь, стебли слоились, и тонкие занозины протыкали одежду.

И кожу.

— Ничего страшного, — Карраго смахнул пот со лба. Ему тоже жарко? И насколько естественна эта жара. И почему прежде не воспринималась она вовсе? — Тут… не заблудишься.

Впереди, где-то в сизой дымке, маячила прямая спина Тени. Сын его держался впереди, может, и не по собственному желанию. Люди вытянулись вереницей. Первым шагал Дикарь, причем мальчишка-барон то и дело норовил вылезти, догонял, что-то говорил… за ним с обычной невозмутимостью, словно бы и не происходило вокруг ничего-то странного, шествовала, точнее ехала на звере, императрица мешеков.

Миара.

И наемники.

Тень обернулся, но Карраго махнул рукой, мол, все в порядке.

— Я бы не был так уверен, — Винченцо коснулся было травы и поморщился. Даже желтоватые выгоревшие соцветия её были неприятно-жесткими. — Место такое… своеобразное.

— Именно. Весьма своеобразное. И то, что ключ к этому месту оказался у мальчишки только добавляет… с позволения сказать, своеобразности.

Карраго все же ступил на протоптанную тропу.

— Вряд ли он до конца осознает, что именно получил… в Городе любой род отдал бы всех своих наследников в обмен на этого вот… юного гения. Хотя нет, не он гениален, а Древние…

— Его бы и убили не сразу, — сказал Винченцо для поддержания беседы.

— Именно… именно… сперва свели бы с дюжиной-другой красавиц, получив выводок детей, которых в свою очередь проверили бы на совместимость с чудесным венцом…

И если бы кто-то умер, не беда, всегда можно сделать новых детей. К этому в Городе относятся просто.

— Полагаю, ты надеешься, что я донесу эти вот соображения до мальчишки?

Карраго чуть склонил голову.

— И до него в том числе…

А вот упырь упрямо держался в стороне. И по траве он скользил так, что лишь легкое покачивание стеблей выдавало присутствие кого-то там, в желто-сером пыльном море травы. Будь он и вправду хищником, стоило бы опасаться.

Впрочем, и сейчас стоило бы опасаться. Если Ирграм до сих пор не попытался никого убить, это не значит, что позже у него не возникнет подобного желания. Скорее уж наоборот, подобное миролюбие весьма и весьма подозрительно.

— И что ты сам не возьмешься?

— Боюсь, молодость склонна недооценивать прозорливость старости… да и в целом ко мне мальчик относится предвзято. И мои слова, верно, не сочтет заслуживающими доверия.

Зря.

Доверять Карраго, конечно, безумие, но кое в чем он прав. Алеф, пусть душа его найдет покой, куда бы она ни попала, и библиотеку Древних скрывал, опасаясь, что та будет слишком большим искушением. А что уж говорить о…

Работающих артефактах?

Таких, которые позволяют управлять механизмами? А на что способы те? В том и дело, что наверняка на многое. И оказалось это чудо в руках мальчишки, которому бы мечом махать… обидно?

Нет.

Пожалуй, нет.

Скорее страшно. Этому мальчишке безопаснее вовсе не возвращаться.

А путь через траву лежит черной дорожкой. И стебли покачиваются, хотя ветра нет. Они не спешат подниматься, указывая путь к тому, что уже проступает их серой мглы.

— Интересно другое… — Карраго устал молчать, а может, это был его способ справиться с накатывающей тоской. Лучше бы и вправду глаза болели, боль хотя бы отвлекала. А еще с болью Винченцо умел ладить. С тоской хуже. Поневоле начинаешь вслушиваться в болтовню Карраго.

— То, что он понятие не имел, чем владеет? — Винченцо и сам заговорил, хотя каждое произнесенное слово, каждый звук отдавался эхом в голове.

Больно.

— Именно…

— Не его вина. Как и не вина его отца. Тот тоже, кажется, был не совсем… в курсе…

А мгла откатывается.

Она, лежавшая пыльным полупрозрачным облаком, поднимается выше, наполняя небо всеми оттенками серого. И вот то уже мерцает перламутром. И кажется, где-то там, по ту сторону панциря, горит закат. Наверняка, он красив, огненно-алый или золотой, или еще какой-нибудь.

Только не серый.

— Немало родовых секретов было утрачено, — продолжил Винченцо, облизав пересохшие губы. Местный закат делал предметы четче. Резче. Будто кто-то взял да подрисовал им тени.

И вот над травами поднимается уродливая голова Ирграма.

А наемник машет рукой, указывая вперед. Он обеспокоен. И не без причины. И вправду стоило бы прибавить шагу. То, что последние дни прошли относительно спокойно, еще не значит, что стоит расслабляться.

— Да… но этот какой-то… слишком уж… утраченный… если его предки бывали здесь. Пусть даже путешествие сюда воспринималось своего рода посвящением… почему не оставили подробных записей?

— Из боязни нарушить традицию?

— О да, традиции порой сильны… сильнее разума.

И не только Тень останавливается.

— Но если не документы, то басни, сказки… информацию сложно удержать в себе. Людям не свойственно хранить тайны… и поэтому…

— Смотри, — перебил Винченцо.

И тогда Карраго тоже увидел.

Башня.

Винченцо доводилось видеть башни Древних. Да что там, он даже как-то пробрался в одну, старую, ведомый странным убеждением, что ему-то посчастливится отыскать тайный тайник с неведомым артефактом, который разом сделает Винченцо могущественным магом.

Или еще кем.

Но те башни, они были заброшенными.

Полуразрушенными, даже несмотря на цельные стены. Нет, стены держались, как и лестницы, и перегородки, но даже такое, почти целое здание воспринималось исключительно пустой оболочкой. Внешне же они отличались от башен магов разве что правильностью, какой-то невыразимой прочной внутренней симметрией. Идеальностью структуры, повторить которую не удавалось.

Странно, что этим башням позволено было пустовать.

Но…

Не слишком высокие, сужающиеся кверху и широкие массивные у основания, они были в общем-то довольно обыкновенны.

Скорее даже привычны.

— Ух ты… — ветер донес восторженный крик барона.

— Действительно, — Карраго прикрыл ладонью глаза. — Ух ты…

Эта башня иглой устремлялась в небеса. Она почти терялась на фоне их, серая на сером. Широкое основание этой игры держало на себе полдюжины колец, которые словно парили в воздухе одно над другим. Из верхнего поднимались тончайшие паруса иных башен. И вся эта конструкция, несмотря на кажущуюся её нелепость, нефункциональность все же смотрелась чем-то цельным.

Единым.

— И вот это вот… — Карраго вытянул руку, указывая на башню. — Ладно, не слова, но… изображения? Описания? Хоть что-то бы?

Чем больше Винченцо вглядывался, тем больше деталей замечал. И вовсе кольца не парят в воздухе. Они подвешены на тончайшие — точнее издалека те казались тонкими — нити. И паруса — не паруса, но изогнутые башенки… крылья? Или все-таки паруса? Как правильно назвать эти конструкции? Из чего?

Стекла?

Но если так, то стекло это должно отличаться прочностью, если вовсе возможно отлить стекло таких размеров?

— Понятия не имею, — честно ответил Винченцо и обернулся.

Темнело здесь еще быстрее, чем там, снаружи. И кромка леса, видная вдали, уже подернулась чернотой. Та легла на травяное море и поползла, скрываясь в тенях.

— Но мне кажется, что всеми этими вопросами, а еще размышлениями о будущем лучше задаваться где-нибудь там… — Винченцо указал на башню. — Как-то вот здесь мне… неспокойно.

Травяное море колыхалось, рождая тени. И Винченцо не мог отделаться от мысли, что там, меж сухих стеблей, таится кто-то куда опаснее Ирграма.

Кто-то…

— Пожалуй, соглашусь, — Карраго поморщился и оглядел траву. — Не люблю подобные… пейзажи. Очень на нервы действуют. Идем.

Тень они догнали быстро. Тот стоял, ожидая отставших, чтобы буркнуть:

— Темнеет. Поспешите.

Травяное море не нравилось и ему. Винченцо ко всему не способен был отделаться от ощущения, что на него смотрят. Кто? Как? Не ясно. Главное, взгляд этот, превнимательный, он ощущал спиной.

И не только он.

Как-то сам собой прибавил шаг Дикарь. За ним и остальные.

Быстро.

И быстрее. И почти бегом.

Башня же, казавшаяся такой близкой, в очередной раз дразнила. Или не в ней дело, а в этом куполе, исказившем расстояния. Сперва оборвались разговоры. И стали слышны лишь шелест травы и хрипловатое дыхание. И с каждым шагом оно становилось все более громким.

— Вперед! — рявкнул Тень, когда кто-то попробовал замедлиться. И бросил мешок сыну. В руке наемника появился меч. Да и Дикарь отступил в сторону, скомандовав барону:

— Веди!

— Но…

— Веди! Ты управляешь системой. Надо… добраться. У меня предчувствие нехорошее.

Карраго попробовал было остановиться.

— Нет, — Винченцо указал на Миару, которая замедлилась. А еще постоянно оборачивалась. — Доведи их. Я… помогу тут, если что.

Спорить не стали.

— Давай, дорогая… возьми меня за руку… — голос Карраго срывался и скрипел, да и сам он дышал с присвистом, но при том казался бодрым.

— Теперь не слишком спешите, — Тень убедился, что остальные ушли вперед. — Нельзя слишком отрываться, иначе нас просто-напросто обойдут.

Кто?

Винченцо не знал. Но чуял, там, в траве, что-то было… и хорошо бы понятное, пусть даже и опасное, но тварное, имеющее тело. А если тут существо вроде того, которое было в воде? Кто сказал, что она только в воде оно способно жить?

Шаг.

И еще.

Шелест. Теперь по траве идут волны, кругами, будто и вправду не трава, а водяная поверхность.

— Вперед! — собственный голос тонет в шорохах. И голос травы, сперва едва слышный крепнет с каждым мгновеньем. И вот уже кажется, что полые сухие стебли стучат друг о друга, словно деревяшки. Грохот почти невыносим. Но там, впереди, срываются на бег. И Винченцо тоже приходится бежать, чтобы не отстать, чтобы не позволить тому, что скрывается в траве, отсечь их.

Меч в руке кажется помехой. Что меч, против… чего?

Пыли, которая поднимается над тонкими колосьями суховея? И эта пыльная завеса пока неподвижна, но…

Щит.

Он вспыхивает, и та тварь, которая в траве, которая сама, возможно, и есть трава, отвечает гневным воем. Теперь не остается сомнений, что все это…

— Тут… — голос мальчишки пробивается сквозь вой. — Аномальный всплеск… энергии… вне контроля. И предлагает… ликви… цию…

— Нет! — Дикарь не позволяет договорить. — Узнай, не заденет ли нас!

Шагах в десяти из травы поднимается столп. Серый. Гладкий. Квадратный. Совершенно бессмысленный на первый взгляд, потому что кому нужно ставить столпы в чистом поле. Но он видится Винченцо границей.

— Система… в зоне поражения… чистая… он границу может поставить! Только там…

Первый удар Винченцо едва не пропустил. Земля под ногами дрогнула, а тварь завыла еще громче. И в щит ударился… ударилось…

Рой?

Из пыли? Мелкой-мелкой пыли, что облепила щит. И Винченцо понял, что еще немного и не удержит.

— Погоди, — в руку вцепился Карраго. — Бери…

Его сила была тяжелой, но густой, что вываренный сок сахарного дерева.

Но щит, дрогнувший было, втянул эту силу, распределил… отступать приходилось медленно, потому как земле под ногами Винченцо тоже не слишком доверял. И сейчас не мог отделаться от мысли, что если бы он меньше болтал о высоком, они бы уже добрались до того самого столба…

— Как ты? — Миара встала по другую сторону, покосившись на Карраго. — Давай. Тут недалеко. Мелкий засранец говорит, что нам до столба добраться.

Столб уже рядом.

Гладкая его поверхность ловит блики заходящего солнца. И в ней, как в зеркале, отражаются люди. Только люди…

— Говорит, что сработает защита внутреннего периметра. Она бы уже включилась, но он запретил…

Шаг.

И еще.

До столба.

Тварь отступает, но не потому, что решает бросить слишком сложную добычу. Нет. Люди появляются здесь редко, и тварь голодна. Это Винченцо тоже чувствует престранным образом. Главное, что ощущения не мешают держать щит.

Его все-таки хорошо учили…

Мысль цепляется за мысль.

— Джер! — голос его сиплый, но мальчишка слышит. — Подойди… щит чувствуешь?

С кем бы другим он не рискнул бы, но Винченцо помнил и эхо чужой этой силы, и то, с какой легкостью восстанавливался парень. Да и до столба… там, с той стороны, у самой границы, воздух тоже начал сгущаться. А затем и вовсе завиваться в один сплошной вихрь. Тварь, чем бы ни была она, умеет охотиться.

— Теснее! — Карраго на мгновенье отвлекается. — Ульграх, круговой ставь!

Винченцо сам знает.

Но огрызаться времени нет. Облако пыли ли или чего иного становится плотнее. А значит, тварь… воплощается?

Формируется?

Винченцо потом подумает, что она делает. Главное, что остальные не спорят.

— Твою мать… — бормочет Тень. — Чтоб я еще с магами связался… тут ведь меч…

Не поможет.

— Джер, сейчас ты должен положить руку мне на плечо.

Мальчишка не стал спорить, втиснулся между Карраго и Миарой.

— Чувствуешь мою силу? Щит?

— Ага… а я…

— А ты сейчас постараешься выпустить свою силу так, чтобы она прошла сквозь мой щит.

— А… как?

— Как на поляне. Но поток направь не в одну точку, а представь, что отпускаешь волну…

— А если…

— Если не получится, то смерть наша будет на твоей совести.

— Это как-то не слишком ободряет, — пробормотал мальчишка и закрыл глаза. Засопел. И… ничего?

— Если не поторопишься, нас сожрут. Даже втроем мы не сможем держать щит вечно… — Винченцо пристально вглядывался в бурю, что разразилась по ту сторону щита. Больше не видно было ни столпа, ни серого неба, ничего, кроме пыльной круговерти.

Куда идти?

Маячок…

Нет, что бы это ни было, силу оно слизывает на раз. И щит тает. С такой скоростью…

— Давай… на выдохе. Глубокий вдох…

Мальчишка сипит и заходится в приступе кашля.

— Спокойно.

Тяжело говорить о спокойствии.

— Погоди, — Миара преображается. Только она так умеет. — Мальчик, посмотри на меня. Вот так… в глаза… не надо думать ни о чем. У тебя получится. Ты же умный. И способный. Очень способный… я знаю…

Её голос вплетается в вой то ли ветра, то ли зверя.

И хочется слушать.

Этот голос мягок, что бархат, он очаровывает, он заставляет забыть обо всем. И так нельзя, но потом, позже Винченцо расскажет, чем так опасна песнь сирены. И она тянет из Миары силы.

А еще щит.

— Теперь повернись… подойди, видишь грань? А за ней тварь… опасная тварь. Она хочет нас сожрать. А ты нас защитишь. У тебя получится. Я знаю. Ты не разочаруешь меня… конечно нет. Вот так… делай вдох, глубокий и спокойный. Слушай меня.

Винценцо и сам заслушивается.

А потому пропускает момент, когда огненный шквал, пробив щит, катится по сухому полю. Он проходит сквозь пыль, и пыль эта загорается, сперва нехотя, словно не до конца веря, что способна гореть.

Но быстрее.

И быстрее…

По небу ползут рыжие всполохи, карабкаются выше и выше. А от них разбегаются тонкие ручейки пламени. И связавшись друг с другом, те создают удивительного вида узор. Им бы очароваться, но следом за первой волной идет вторая.

Она выше.

И мальчишка силен. Нет, не совсем так даже, он чудовищно силен. И эта сила, вырвавшись из тощего подросткового тела, расплывается огненным морем.

Вой твари глохнет.

И становится вдруг тихо. И в этой тишине звучит несколько растерянный голос.

— Система говорит, что опасность ликвидирована…

— Умница, — Миара выдыхает и убирает руку. А затем трясет головой и ворчливо произносит. — Старовата я стала для таких штук.

— Что ты сделала⁈

Мальчишка хмурится и, кажется, начинает понимать.

— Что ты…

— Успокойся.

— Что она… она меня заколдовала!

— Никакой магии, — возмутилась Миара и получилось довольно-таки искренне. — Ладно. Почти никакой. Самая малость. Просто хорошая работа с голосом. И немножечко силы, но на голос, не на тебя. Просто одна из женских штучек.

— Ты… ты больше так не делай!

— Но ведь помогло, согласись.

— Не делать, — подала голос Ица. — Ты. Разум. Плохо.

— О боги… — Миара воздела глаза к небесам, с которых летели, догорая, искры. — Дайте мне силы… да не нужен мне твой мальчишка… толку-то с него.

— Вот, вот, дорогая, — не удержался Карраго. — Мы оба понимаем, что твой выбор — зрелые состоявшиеся мужчины, способные обеспечить такой роскошной женщине привычный для нее уровень жизни.

— Я тоже способен обеспечить… — возмутился Джер. — Ай, чего ты толкаешься. Я же просто так! Она вообще старая! И страшная…

— Знаешь…

Нервное. У всех. Эхо близкой смерти сказалось, или же просто накопившееся раздражение вырывалось таким вот причудливым образом. Главное, спор этот тихий, в полголоса, он был вполне себе нормален, обыкновенен даже. И эта обыкновенность успокаивала.

Хотя, конечно…

— Идем, — Винченцо не стал убирать щит. — А то мало ли… тут уже недалеко осталось.

До столба, чем бы он ни был.

А вот Ирграма жаль…

Глава 40

Глава 40

Ирграм

То, что поле это непростое, Ирграм почуял не сразу.

Тварь была древней.

Может быть, она появилась на свет еще в те далекие времена, когда боги разгневались на людей и обрушили небо. А может, и того раньше.

Главное, что тварь эта была.

Давно.

Она пряталась глубоко в земле, растянувшись под нею тончайшими нитями силы. И так дремала, пребывая где-то между не-жизнью и смертью, в вечном ожидании.

Сквозь полые стебли травы она тянула силу, разлитую в воздухе, благо, здесь, на открытом месте, её было куда больше, нежели в лесу. Она растекалась от источника, пропитывая воздух, землю и все-то, что в этой земле сокрыто. Сам же источник силы виделся одним нестерпимо ярким пятном, пугающим и манящим одновременно. Тварь потянулась было к нему, но не сумела добраться, а потому устроилась тут.

И росла, подпитываемая тем, что могла получить.

Да, из воздуха.

Из воды.

И иных тварей, что порой неосторожно выходили на поле. Ирграм вот сам стал такой.

— Чтоб тебя… — просипел он, ощутив дрожь где-то там, в глубине земли. И оглянулся, с тоской осознав, что край леса далек.

Не успеет.

До магов ближе, но стоило двинуться к ним, как земля едва заметно дрогнула, и путь Ирграму преградила щетка из колосьев.

Да, тварь умела охотиться.

И разделять добычу.

— Ну уж нет, — Ирграм заставил себя отступить.

Оглянулся.

Может, все-таки к лесу… нет, не успеет.

К людям надо. Там маги, а они, если не управятся с тварью, то всяко её задержат. И мальчишка есть с артефактом Древних, который на что-то да должен быть способен.

Ирграм сделал вдох.

И быстро, как только мог, — а нынешнее тело его способно было на многое, рванул через сухую траву. Та же, обретя вдруг жесткость, больше не ломалась. Напротив, стебли гнулись, чтобы распрямиться, ударить. И тонкие края их впивались в кожу, раздирая её.

А над полем поднималось…

Нечто?

Пыль?

Тварь?

Оно было материальным, как пустынный вихрь, и столь же разрозненным. Плотным. И с каждым мгновением все более плотным. И когда Ирграм сунулся было в эту пыль, уже понимая, что опоздал, он с трудом сдержал крик боли.

Шкуру опалило.

Разодрало.

Сняло, как там, в воде. Он выкатился на траву, уже почти не замечая того, что полые стебли норовят проткнуть его, крутанулся и замер.

Нельзя.

Вперед нельзя.

Назад…

Рытвенник… где-то в стороне раздался отчаянный вой. А потом… потом стало тихо.

— Сволочь! — Ирграм и сам не понял, отчего стали вдруг безразличны собственные раны. Боль никуда не делась, как и осознание, что он, полагавший себя способным сладить со многими местными тварями, пред этой бессилен.

Но плохо было внутри.

В груди.

И жарко.

И хотелось убивать. Тварь… тварь-тварь-тварь.

Ирграм зарычал. А потом впился израненными руками в землю. Так просто он не позволит себя сожрать… и вовсе… он потянулся к пластине, и сила, в ней скопившаяся, устремилась сквозь Ирграма.

В землю.

По нитям, что вплетались в почве, пробираясь через корни. Глубже.

Ниже.

Туда, где было сердце или что там у нее заменяло сердце… вздрогнула земля под руками, просела, а потом еще глубже. И тварь там, внутри, дернулась, завизжала. Молчаливый крик её Ирграм ощутил всем телом. И ответил на него рыком. Силы из амулета уходили, а с ними и ярость, и гнев, и все-то то, что накопилось в душе.

По земле прошла трещина, словно рана, а потом сделалась глубже, и Ирграм провалился в нее, потом еще ниже… и еще… земля же с боков поднялась, все же тварь была огромна, пожалуй, он никогда еще не встречал настолько больших. Да что там, встречал, Ирграм и не слыхал о подобных.

А она была.

Там.

И теперь, очнувшись после первого его удара, сама устремилась навстречу, готовая сожрать наглеца. Ирграма опутали те самые нити, то ли корни, то ли еще что. Ткнулись в кожу.

И пробили её.

Он завопил от боли и дернулся, пытаясь вырваться, но понял, что не сумеет. Корни-нити стремительно прорастали, раздвигая плоть. И готовы были сожрать эту самую плоть.

Ирграм вдруг явственно осознал, что все.

Он умрет?

Даже если он не жил, он все равно умрет. Сейчас. Когда стал сильнее. Ловчее. Свободней. Когда достиг… да плевать, что ничего не достиг! Он жить хочет! Или хотя бы умереть так, чтобы и твари было плохо. И потому сделал единственное, что мог: раскрыл себя, позволяя силе амулета, выплеснуться вовне. И та пошла черною волной, ледяною по ощущениям.

И холод этой силы убрал боль.

Убрал страх.

И ярость.

Ирграм вдруг ощутил, как сознание его отделяется от тела. Он попытался было захватить это самое тело, удержать, но не сумел. И провалился в… никуда.

Правда сила, коснувшись твари, опалила и её.

И кажется, не только его сила, потому что следом он ощутил энергетический всплеск, но далекий, словно эхо. Эта, чужая уже сила, слилась с его собственной, точнее с той, что еще была в пластине, чтобы снова выплеснуться. И снова.

До края.

А потом эхом вернуться к нему же.

Кажется, силы было столько, что земля снова содрогнулась, пошла мелкой рябью и осела. Ирграм слышал и её, и агонию твари, которая рвалась, но не способна была и шевельнуться. Только корни-нити, чем бы ни были они, раздирали плоть земли.

И он провалился глубже.

А потом еще глубже…

И кажется, все-таки прекратил существование. Последнее, что он сумел — сделать вдох. Правда, вдохнул он уже землю, но… разве это важно?

Ничуть.

Больно не было.

Совсем.

И все-таки он не издох.

Больно.

Больно было. Опять.

Боль может быть разной. Это Ирграм еще тогда понял, когда впервые оступился. Теперь, конечно, он понимает, что не так велик был его проступок, что и проступка, скорее всего, не было вовсе. Просто… каждый должен знать свое место.

Особенно тот, кого взяли в дом с улицы.

И тот, кто уверен, что ждет его великое будущее. Что он умен, силен и талантлив… да, таких надо воспитывать. Заставлять ошибаться. И наказывать за эти вот ошибки.

Тогда Ирграму казалось, что он умрет.

Не выдержит этой вот всепоглощающей боли. Или сойдет с ума. Или… зря. В доме Ульграх наставники знали свое дело. И никто не стал бы без нужды расходовать ценный материал.

А Ирграм представлял ценность.

Какую-то.

Но тогда… тогда… глупый.

Мысли путаются. Это от боли. И потому что снова смешалось вчера и сегодня. И ему приходится делать усилие, чтобы удержаться в сознании.

А сознание…

Где?

В теле?

Тела не было. Точнее было, но… иное? Надо… сосредоточиться. Его ведь учили работать с болью. Работать через боль. Работать, когда разум кричит и остается одно желание — упасть и молить о пощаде. Или просто лечь.

Нельзя.

Если поддаться, боли не станет меньше. Наоборот. Наставники рода Ульграх знают…

Их нет больше.

Издохли.

Одному Ирграм сам свернул шею. И был счастлив. Да, да… совершенно счастлив. Проступки ведь разные случаются… у всех.

Надо сосредоточиться.

Боль?

Она многообразна. Ярка. Но её можно сдвинуть усилием воли. Отсечь от себя. Надо понять, что с его телом… на краю где-то мелькнула вереница цифр, смысл которых ускользал.

Ирграм и от них отрешился.

Он сосредоточился на том, чтобы понять, где находится, если уж жив. Дышать… он не дышал. Ощутить биение сердца, пусть и слабого, тоже не получалось.

Руки?

Ноги?

Тоже нет. Ему перебило хребет? Если так, то погано. Очень. Лучше уж быстрая смерть, чем просто лежать. С другой стороны, новое тело показало себя на диво выносливым. А потому вполне возможно, что оно восстановится.

Если не сожрут раньше.

Нет. Надо все-таки сосредоточиться. Он ведь ощущает боль? И кажется, что всей поверхностью, но… тогда дело не в хребте. Перебитый, он бы лишил Ирграма чувствительности вовсе. Значит, что-то иное.

Что?

Он провалился.

Засыпало?

Нет, тогда бы Ирграм ощутил тяжесть. А он её не чувствует. Наоборот, его тело позволяет ему воспринимать… пространство?

Именно.

Ощущение было новым.

И значит, дело не в теле… а в чем? Он воспринимал себя… облаком? Не хватало… что произошло? Что-то такое, что напрочь изменило саму суть Ирграма? Если так, то… то стоит успокоиться. Боль отступала. Она отходила, что вода во время отлива. И на смену ей приходило ощущения. Новые.

Тепло.

Холод.

Разница температур слева и справа.

Вибрации, проходящие сквозь Ирграма, довольно неприятные, но в то же время ясные. Запахи, которые воспринимались отнюдь не носом, скорее уж разум привычно интерпретировал появление этих вот веществ, как запахи.

Гарь.

Земля.

Ассоциации возникали.

Гниль. Разложение. Ирграм потянулся в сторону этого, манящего запаха. И тело двинулось. Не рука, не нога, а все его… или не его?

Главное, он обнял источник этого запаха, приник к нему. И поглотил?

Он?

Он попытался сформировать… глаза?

И у него получилось. Правда, картинка вышла кривоватой, какой-то зернистой, будто смотрит Ирграм через толстое, не лучшего отлива, стекло. Впрочем, стоило сосредоточиться чуть больше, и картинка обрела четкость. Некоторую. Ей мешала пыль, повисшая… где-то повисшая.

Но все же…

Не увидеть существо, скорчившееся на дне пещеры, он не мог. Оно было изломано, уродливо и с оползшей кусками шкурой, которая свисала бледными лохмотьями. Впрочем, эти лохмотья соединялись с иными, с останками одежды.

По ней Ирграм себя и узнал.

Это… он?

Крупная голова, тонкая шея. Несуразные по размеру руки и ноги. Спина выгнута горбом. Часть грудной клетки пробита. И серый туман ввинчивается в эту пробоину.

Так.

Если все так, то он, Ирграм, умер? Физически.

Но остался жив?

Он сохранил память. Разум. Во всяком случае, насколько он сам способен о том судить. Как подобное возможно? Или выходит, что, использовав пластину амулета, он каким-то образом переместил свой разум из угасающего тела в… новое?

Твари?

Той твари, которая скрывалась под землей и была… чем-то?

Он сел бы, если бы мог. Безумие. С другой стороны, умереть и вернуться — тоже безумие. Как и все то, что происходило с ним.

Ирграм затряс бы головой, но головы не было.

Или…

Его новое вместилище — назвать облако пыли телом язык не поворачивался — показало себя довольно гибким. И возможно, у Ирграма получится изменить его.

Если он создал глаз, то получится и с остальным?

Только спешить не стоит. Он подался вперед, позволяя туману полностью покрыть старое тело. Затем, сосредоточившись, — от этого снова стало больно, но Ирграм перетерпел боль — он превратил тело в некое подобие тончайшей ткани, окутавшей плоть.

И позволил, наконец, поглотить эту самую плоть.

Медленно.

Запоминая. И на удивление получилось довольно просто. Туман — тело воспринималось легким, разрозненным — поглощая вещество запоминал его. Ирграм с каким-то извращенным наслаждением позволял новому телу занимать оболочку старого. Точнее создавать точную копию этой оболочки. Пленка кожи. Только стоит соединить разрозненные куски, зарастив трещины и рамы. Плотные жгуты мышц. И еще более плотные — кости. Сосуды в них. И все-то, из чего состоит человек.

Получалось. Медленно, но все-таки получалось.

Руки.

Теперь у него снова были руки.

Ноги.

Ирграм попытался шевельнуться. Вышло далеко не сразу. Первые движения были неловкими, но да, чем дальше, тем… подаливее? Послушнее? Роднее становилось тело? Пожалуй, что так. Оно все еще воспринималось не так, но разум гибок, это Ирграму еще когда говорили. А теперь он получил возможность удостовериться, сколь верно это изречение.

Он некоторое время постоял на четвереньках. Затем медленно изменил позу, встав на корточки. Распрямился. Потянулся.

И рухнул, утратив равновесие. Удар прошел сквозь плоть, едва не разрушив столь старательно воссоздаваемую оболочку. Впрочем, с возмущением её Ирграм справился довольно быстро. И повторил упражнение.

Встать на ноги получилось раза с седьмого. Он уже почти даже решился передвигаться на четвереньках, но все же попробовал снова.

И удалось.

Правда, Ирграм опять ударился, на сей раз затылком, что разрушило голову, поскольку новое тело явно не было приспособлено к стабильной форме. Впрочем, сейчас оно восстановилось уже без усилий, словно поняв, что требуется.

Ирграм вытянул руку и ладонь, упершись в свод, пошла рябью. Впрочем, может, не так и плохо. Если он верно интерпретировал произошедшее, ранить его стало куда сложнее. А уничтожить…

Губы растянулись в улыбке. Наверняка, это выглядело жутко, ибо память памятью, но её недостаточно, чтобы адекватно воссоздать работу лицевых мышц.

Плевать.

Главное, он действительно жив.

Ирграм осмотрелся.

От прежнего вместилища остались клочки ткани и знакомая пластина. Он наклонился, чтобы поднять её. И снова получилось далеко не с первого раза. Пальцам не хватало плотности, и пластина проскальзывала. Впрочем, тело вновь подстроилось под потребности.

Холодная.

И пустая.

Что бы в ней ни было, оно ушло. Впрочем, Ирграм все одно не стал выбрасывать. Покопавшись в обрывках ткани, он отыскал и вторую. Подержал в руках. Задумался.

А потом прижал ладони к животу. К тому, что было животом. Пластины провалились под кожу, но остальное, более плотное тело, удержало их. Ирграм ощутил, как возникают внутри него те самые тончайшие нити, как опутывают эти пластины, а потом, повинуясь его воле, расползаются, создавая такой знакомый, изученный узор костей.

Хорошо.

Очень хорошо.

Нити всяко лучше, чем пыль.

А дальше что?

Оглядевшись, Ирграм понял, что находится не в пещере, как ему показалось, но в глубоком тоннеле с гладкими стенами.

Очередное произведение Древних?

Пускай.

Главное, что он ощущал и этот тоннель, и другой, расположенный дальше, и кажется, источник силы там, далеко впереди. Отлично.

Он сделал шаг.

Второй.

К десятому Ирграм почти научился идти без риска рассыпаться, а на сотом все-таки устал, а потом позволил телу измениться. Внутренняя часть его оставалась плотной, сохраняя нити-связи, в центре которых таились пластины, а вот наружная расползлась облаком. И это облако оказалось куда более подвижным.

Ирграм не знал, сколько времени минуло, прежде чем он добрался до места, где нынешний тоннель врезался в другой. Этот был много больше. Потолок его вовсе скрывался в сумраке, хотя новое зрение Ирграма странным образом позволяло оценить и высоту, и гладкость стен. Впрочем, интересны были не стены. Дорога.

Широкие борта из того же гладкого, не поддающегося времени металла. Узкая колея. И металлическая струна, толщиной в человеческую руку, протянутая над ней. Облако пыли, созданное Ирграмом, спустилось, но коснуться этой колеи он не рискнул.

То, чем он был сейчас, явно чувствовало силу, скрытую внутри. И пусть сама по себе сила не была бы лишней, но… нет.

Опасно.

Ирграм с сожалением вернул облако и задумался.

Отступить?

Он не чувствовал больше обязательств, словно бы клятвы, связавшие его с мелкой мешекской пакостницей, ушли. Может, так оно и было. А значит, ничто не держало Ирграма здесь.

Он вполне может оставить высокую честь спасения мира людям.

Уйти.

Выбраться.

И затеряться. С его новым телом, с новыми способностями затеряться будет легко. А там, во внешнем мире, ему хватит еды. И силы… другой. Безопасной.

Но все же…

Там, впереди, ощущалось нечто, что манило Ирграма. И пластины внутри него, почувствовав близость к источнику, задрожали, завибрировали.

А значит…

Он вдохнул воздух. И выдохнул, приняв решение. В конце концов, почему бы и нет?

Глава 41

Глава 41

Верховный

Атли лежал у кресла, свернувшись клубком. И в первое мгновенье Верховный даже огорчился, что мальчишка все-таки умер, не выдержав испытаний. Но Маска сказала:

— Жив. Спит. Он тебе больше не нужен.

Верно.

Новое тело… или не новое, но старое, изменилось. Верховный сделал вдох, глубокий, наслаждаясь самой возможностью дышать вот так, полной грудью, не опасаясь боли в подреберье. Он вытянул левую руку.

Золотую.

Правую.

Та тоже отливала золотом. И обе они не болели, да и выглядели одинаково. Затянулись трещины, исчезли язвы, впрочем, как и тонкие волоски, которые когда-то соскабливали, когда эта процедура еще не была мучительна.

Он провел пальцами по лицу.

Потрогал глаза, удивляясь тому, что исчезла блеклая пелена перед ними. Мир стал ярче.

— Регенерация еще продолжится некоторое время. Как и тонкая настройка, — Маска никуда не исчезла, но теперь Верховный ощущал её отдельно от собственного тела. И она, уцепившись за эту мысль, пояснила. — Так и должно быть.

— Благодарю, — Верховный наклонился и коснулся мальчишки, который продолжил спать. Сон этот был слишком глубок для естественного. — Зачем?

— Я все же счел нужным запереть дверь. Людей снаружи стало больше. Люди непредсказуемы в такой массе. Первичный анализ показывает высокий уровень скрытой агрессии.

— Это страх, — заверил Верховный. — Разбуди его.

— Сам попробуй.

— Каким образом?

— Сосредоточься на ощущениях. К слову, твой нервная система сохранилась в неплохом состоянии, что и облегчило вопрос трансформации физического носителя.

На пальцах вспыхивали и гасли золотые искры.

— А вот пересадка сердца была проведена совершенно варварским образом. Никакого учета гистосовместимости. И процесс дегенерации в тканях уже начался. Тебе оставалось недолго, человек.

— Я и так живу куда дольше, чем предполагали боги, — Верховный позволил искрам коснуться кожи. И сказал. — Просыпайся.

Акти немедленно распахнул глаза и, охнув, поспешил распластаться ниц.

— Господин! — в голосе его слышалась искренняя радость. — Вы живы, господин… я волновался… я не хотел спать, господин.

— Тебе велели.

— Здесь никого не было!

— А вот его нервная система дестабилизирована. Глубокое сканирование дало бы больше, но я уже сейчас могу сказать, что у данной особи имеются серьезные проблемы с психикой.

— Людей, чья душа здорова, не так и много — возразил Верховный. — Давно я здесь?

— Тебе в какой метрической системе ответ дать?

— А они разные?

— Не особо. Кое-что изменилось. Ваши приборы несовершенны, но в целом ты прав, системы совпадают. Тридцать шесть часов.

Долго.

Очень.

— Господин? — мальчишка решился оторвать голову. — Вы…

— Изменился?

— Д-да.

— Ничего. Это нормально. Встань.

Тридцать шесть часов…

— И сорок две минуты.

— Ты становишься брюзглив.

— Система позволила провести сканирование встроенных программ, активировав резервные. Откат до последнего сохранения личностных характеристик не представляется возможным вследствие утраты девяносто двух целых и трех десятых совокупного массива личностных данных. Однако возможно частичное воссоздание профиля развития согласно заданным векторам.

— А если проще, — Верховный протянул руку, которую раб поцеловал.

— Я меняюсь, ибо программа полагает, что людям более понятно иметь дело с конкретной личностью. Примитивная психика и без того склонна очеловечивать субъекты, в том числе и меня.

Акти поднялся на корточки, а потом все-таки встал, хоть и сжался. Исходящий от него страх был ощутим и, пожалуй, неприятен. Разве Верховный когда-либо давал повод ему бояться?

Разве был он жесток?

Или несправедлив?

Пускай.

— Идем, — голос прозвучал, пожалуй, сухо, и от этого Акти вздрогнул и втянул голову в плечи, явно испытывая огромное желание вновь упасть ниц. И на ногах его удерживал лишь тот гнев, который он опасался навлечь на себя.

— Ты слишком много внимания уделяешь этой особи. Снаружи тебя ждут иные. Их много.

— Тебя это пугает?

— Функционально страх является своего механизмом, предохраняющим разум и человека от потенциально опасных решений, однако совокупный страх оказывает противоположный эффект, заставляя разум отступить…

Маска говорила что-то еще.

И нет, она сама не боялась. Она устала от молчания. И от одиночества. Верховный это знал, а потому позволял себе не слушать.

Он подошел к двери, и та беззвучно скользнула в сторону, выпуская его в такой знакомый проход. Здесь все еще светились стены, но свет больше не казался резким.

А еще Верховный… нет, не видел, чувствовал сокрытое. Хотя, конечно, точнее было бы сказать, что он чувствовал, что за стенами этими сокрыто нечто, но вот конкретно что именно?

— Твой уровень не позволяет полностью интегрировать систему управления хранилищем, однако ты прав. Многое сохранилось. На твое счастье. Запас энергии, правда, невелик, но есть резервные нагнетатели, а уровень внешнего заряда позволяет начать процесс аккумуляции.

Узоры.

Стоило присмотреться, и вот они, знакомые узоры, вернее знаки… символы? Как правильнее назвать?

— Всего-навсего узлы внешних энергетических линий, — проворчала Маска. — Люди склонны видеть символы и знаки даже там, где их нет.

В коридоре пахнет… чем-то. Запах не сказать, чтобы неприятный, скорее уж незнакомый. Верховный чуть морщится. И идет. Дальше.

До новой двери.

И та отворяется сама собой. А за ней обнаруживается великан со своей женщиной. Кажется, за то время, которое Верховный провел внизу, она еще больше наполнилась золотом.

— Это естественный процесс пробуждения и реорганизации носителя. Главное, пожалуй, свойства ладема в том, что в сверхнасыщенном энергетическом поле он самосинтезируется, но лишь при условиях наличия специфического набора элементов в крови. Золотой ген. Так называли это свойство.

— Снова золото?

— В том числе. В данном случае живые клетки выступают своего рода источником преобразования внешней энергии в материю. Сложный процесс… да. Но она жива, и это хорошо.

Верховный стоял.

Ждал.

Его появление не осталось незамеченным, как и перемены, с ним произошедшие. Вот великан, буравивший его недобрым взглядом, словно очнулся. И воззарился на женщину, словно спрашивая, что же ему делать.

Любопытно.

— Сильный, но ведомый, — сделала заключение Маска. — Но могло бы быть и хуже.

Женщина, до того сидевшая на куче какого-то тряпья, поднялась. Неспешно, словно успев привыкнуть не то, что к свободе своей, но и к величию.

И взгляд её встретился со взглядом Верховного.

В нем читался… вызов?

Нет. Впрочем, она первой отвела глаза, а затем склонила голову. И прижав руки к груди крест-накрест, согнулась, выражая покорность.

— Чудо… — голос её был с легкой хрипотцой. — Чудо произошло…

— Чудо! — её слова подхватили, понесли, передавая друг другу, преумножая, как и слухи. А дом и вправду был полон людей. И они поспешно расступились.

— Что тут было? — поинтересовался Верховный. И не удивился, когда снова заговорила женщина.

— Господин, когда вы спустились вниз, господин, двери закрылись. И никто-то из тех, кто был в доме, не знал, как отворить их, — она разогнулась сама, не дожидаясь разрешения. Нагла.

Особенно для бывшей рабыни.

И не этой ли дерзостью, которую не так просто изжить, навлекла она на себя гнев хозяев? Впрочем, это не имеет значения. Теперь Верховный знал, что в силах его погасить огонь того золота, что горел под её кожей, даруя и жизнь, и силу.

И эту вот уверенность в своей избранности.

— А затем раздался глас из стен, который повелел нам ждать и не впускать в дом никого. И был он таков, что слышали его не только мы, но все-то, кто пришел к дому.

— Система оповещения несколько сбоит, — произнесла Маска. — Получилось, как получилось.

Возможно, что и неплохо.

— И люди, уверившись, что чудо произошло, потянулись к дому. Но не только они… — она бросила быстрый взгляд на Верховного, убеждаясь, что слушает он. — Сперва сюда шли те, кто слаб и беден, кто не имеет ничего-то, что отдать богам, кроме собственной жалкой жизни.

И говорит красиво.

Грамотная?

Наверняка.

Собою не сказать, чтобы дивно хороша, все же слишком уж видны в лице её мешаные черты. Но что-то притягательное в нем есть.

— Слышали они, что ты провозгласил свободу! И обещал справедливый суд, когда боги сойдут на землю.

— Я ничего подобного не обещал, — не удержался Верховный.

— А тебе и не надо, — Маска ответила за эту женщину. — Люди всегда сами придумывают то, что им нужно. А затем преисполняются веры, что именно это и слышали.

— И что воздастся каждому, ибо боги будут видеть, сколь чиста душа…

И этого Верховный тоже не говорил.

Совершенно точно.

— Люди собирались весь день. И к ночи, когда небо полыхнуло вновь, случилось новое знамение. Над домом возник щит сияющий, который и защитил всех от гнева богов…

— Частично удалось активировать защитный контур. Пока локальный, но процесс насыщения энергией кристаллов запущен. Нужно время. И сможем развернуть контурный щит.

Сколько времени?

— До накопления минимального уровня — от трех до шести часов. В зависимости от того, не будет ли снижаться плотность поля.

— А потому, когда явились те, кто нес иные щиты, а еще копья и руки поверженных знаком великой доблести. Они были страшны, но люди не отступили, ибо испугались, что навредят они тебе, господин.

Не хватало.

Только войны в городе Верховному и не хватало.

— Столкновений не было, — Маске явно было известно больше. — Но снаружи толпа. Тебе стоит занятья ею. Но осторожно. Нового носителя отыскать не так просто.

Верховный обратил взгляд на женщину, которой явно не нравилось происходящее, она глядела на него, искоса, с трудом скрывая раздражение.

— Веди, — сказал он. — Веди меня к воротам…

И она поклонилась, не скрывая довольной улыбки.

В доме пахло людьми. Резко. Неприятно. Лишенный хозяев, принявший в нутро свое беглецов да рабов, он разом растерял остатки роскоши. Люди, нашедшие в нем прибежище, не ценили его, а потому то тут, то там виднелись кучки испражнений, привлекавшие стаи мух. Желтые потеки мочи растеклись по полу. На некоторые, стыдливо прикрывая, бросили мятые занавеси. Другие шелковые драпировки разодрали, обернув вокруг тел, и отнюдь не для того, чтобы прикрыть наготу.

Под ногами хрустели осколки посуды.

Кто-то замазал то ли кровью, то ли рвотой рисунки на стенах.

Кислое вино на полу подкрашивало лужи мочи алым. Остатки серебряной посуды свалили кучей в углу. Пьяные спали у стены, кажется, не смущаясь, что лежат на тех же кучах дерьма, что заполонили дом.

Люди…

Времени прошло не так и много, а они… как могли? И не так ли неправы те, кто говорит, что рабы по сути своей существа глубоко примитивные, не способные к самостоятельной жизни? И что нуждаются они в хозяйской руке куда как больше, нежели хозяева нуждаются в этих вот рабах?

Верховный поджал губы, пытаясь скрыть недовольство.

Кто-то нетрезвый шагнул навстречу, размахивая сломанным копьем, но был остановлен взмахом золотой руки. И копьем в руке гиганта, что следовал за Верховным.

— Они ищут убежища, — произнесла женщина, наблюдая за Верховным столь внимательно, что само по себе это раздражало. — И спасения. Но остаются людьми. Слабыми.

У стены все же было как-то чище.

И рабы, собравшиеся здесь, все до одного были вооружены. Благо, они, повинуясь знаку гиганта расступились.

— Это может быть опасно… — прогудел бывший раб.

Вот он по-прежнему был полунагим, да и одежда осталась прежней, разве что меч добавился, явно найденный где-то в доме.

— Ничего, — Верховный ждал, пока рабы растаскивают завал, которым закрыли ворота. — Справлюсь.

На той стороне людей было больше.

Море.

Огромное дурно пахнущее человеческое море. И стоило Верховному показаться, как море это качнулось навстречу, вытянуло многие руки, желая коснуться.

— Назад! — рявкнул гигант, но голос его оглушительный потонул в ропоте этих вот волн.

— Погоди… далеко не отходи, системы ограничены…

Верховному на мгновенье показалось, что он ослеп, до того яркою была вспышка. Но свет, его окутавший, заставил людей отпрянуть.

Кто-то упал на колени.

Кто-то завопил, то ли от боли, то ли от страха, то ли просто не способный справиться с собой.

— Тише! — голос Верховного странным образом множился и летел над землей. Он вытянул руки, и толпа послушно отступила.

Раздалась в стороны.

И только кто-то продолжил орать, громко, с надрывом.

— Займи их чем-нибудь, — посоветовала Маска.

— Чем?

— Не знаю. Не так и важно. Главное, переключить внимание, пока они не опомнились и не разодрали на куски в желании прихватить себе кусок божественности.

Это вполне возможно.

Как-то вот вспомнилась пирамида та, с рисунка. И еще человек, растянутый на алтаре. Из него вырезали сердце. Как знать, что сделают с Верховным.

— Боги смотрят на вас, — голос Верховного, усиленный Маской, летел над площадью. — Боги близки к нам, как никогда прежде…

Он ведь и не обманывает.

Пожалуй.

— И кого зрят они? Людей ли? Или же скот, который грязен и жалок? Который стоит в собственных испражнениях, не способный сохранить себя в чистоте? Который жаждет чуда и спасения, но достоин ли быть спасенным⁈

Света становилось больше.

Он, зарождаясь там, внутри дома, расползался по улицам, растекался, словно дым с берега реки. И люди, склонившись, глядели на этот дым. С опаскою, даже со страхом.

— А потому молитесь! — рявкнул Верховный, потому как понятия не имел, чем еще можно занять подобную толпу. — Молитесь небесам, дабы вняли они голосам вашим…

Люди опускались на колени неохотно.

Кто-то затянул гимн.

И сбился.

И слева тоже. Слов не знают?

Верховный сам запел, благо, слова всплывали в памяти. И голос его держался крепко. Этот голос плыл над толпой, вбирая прочие, сперва робкие, словно не верящие, что могут они звучать. Но с каждым мгновеньем голосов этих становилось все больше и больше.

А он, не прекращая петь, пошел туда, где по-над людскими головами трепетали стяги.

И толпа, стоящая на коленях, подхватившая гимн — старый сменился новым — расступалась, давая дорогу. Сама…

Верховный прошел сквозь людей.

Не так их и много.

И оказавшись по ту сторону все-таки замолчал. Горло чуть саднило, но, пожалуй, он мог бы петь и дальше. Больше. Впрочем, люди теперь и сами справлялись.

На сколько их хватит?

А перед ним встали воины в знакомом облачении. Вот только было их мало. И потому не решились они напасть на толпу. На их счастье, толпа тоже не рискнула воевать с теми, в чьих руках было оружие. Рано или поздно, но равновесие это нарушилось бы.

К счастью, Верховный успел.

— Владыка копий? — спросил Верховный у того, чей доспех был богаче прочих. Золотая маска императорского леопарда надежно скрывала черты владельца. Но тот склонил голову и произнес:

— Отец во дворце.

— Хорошо. Скажи, что я поведу их к храму. У него будет время подготовиться. Пусть выйдет… выйдут с нею.

— Для чего? — он не верил Верховному, этот мальчик.

— Чтобы преклонить пред ней голову. В смутные времена власть должна быть в одних руках.

Даже если это руки ребенка.

— И ты вот так откажешься от власти? — тихо поинтересовалась Маска. — Добровольно? Тебе стоит бросить клич, и со всего города сбегутся…

— Кто? Бродяги? Нищие? Рабы? Все те, кто недоволен нынешней своей жизнью и будет желать чуда, чтобы жизнь эта переменилась? А когда окажется, что я не способен совершить это чудо для каждого, меня возненавидят? Ведь скоро поймут, что я не способен, что все их молитвы — пустое сотрясание воздуха… нет, эта власть — призрак. Но опасный, ибо многим кажется реальным.

Верховному не ответили.

А он продолжил уже вслух:

— Иди… и если твой отец опасается, пусть возьмет больше людей.

— Людей осталось не так и много, — это было сказано очень тихо. — Многие, когда небо снова запылало, исполнились страха и покинули город, думая, что в собственных домах им будет легче пережить время невзгод. Они будут строить укрытия, наполнять амбары зерном и мясом… впрочем, я передам. И если все так…

— Люди все-таки донельзя стабильны и предсказуемы. Во многом, — уточнила Маска. — Но уходят зря. Щит над городом поставить получится. Здесь систему защищали дополнительными контурами, а значит, при толике везения, этого хватит. Надо лишь немного подождать. Накопление идет даже быстрее, чем я рассчитывал.

Пожалуй, это было хорошей новостью.

И Верховный повернулся к людям.

— Встаньте! — велел он, и снова толпа подчинилась, пусть и не сразу. — Мы идем в храм…

Пение оборвалось, впрочем, вскоре его продолжили.

А Верховный, повернувшись спиной к толпе, спокойно зашагал. Путь к храму неблизок, благо, нынешнее его тело выдержит. И это хорошо… очень хорошо…

Главное, чтобы Владыка копий не стал дурить.

— Ты им веришь? — заговорил гигант, вставая рядом.

Женщина все одно шла немного впереди. Дай ей волю, она бы и Верховного обогнала. Впрочем, пускай… Верховный еще подумает, что с ней делать.

После.

Когда окажется, наконец, дома и у него появится время думать о всякого рода пустяках.

— Они могут собраться и ударить. Убить… — гигант сжимал кулаки. — Людей у нас немного, таких, которые смогут воевать.

И хорошо.

— Тогда, — ответил Верховный, — нужно сделать так, чтобы смуты не было.

Владыка Копий успел.

Или не он?

Главное, что у храма их ждали.

Сияли золотом доспехи. И перья белых цапель поднимались над узорчатым шлемом того, кто восседал верхом на вороном жеребце. Конь волновался, но рука всадника крепко держала узду.

Слева и справа от него расправили крылья когорты воинов. И в руке каждый держал копье, а над ним поднимался золотой флажок с символом Императорского дома. За воином на жеребце выстроились еще четверо, тоже верховых и в облачении столь же великолепном.

А вот людей Владыка копий привел не так и много. Нет, выглядело все внушительно, но это иллюзия. Воинов наберется сотни две от силы. Верховный подавил вздох.

За этой четверкой стояли пешие стражники. И уже за ними виднелся знакомый паланкин. На сей раз драгоценные ткани были собраны и привязаны так, чтобы та, которая сидит внутри паланкина, была видна всякому.

Золотая маска.

Золотые одежды.

Правда, теперь это золото казалось… ненастоящим?

— Память о ладеме? — мысленно поинтересовался Верховный. — Эта любовь к золоту?

— Люди тяготеют к символам. И полагаю да, имеет место яркий пример деградации значений до нулевых.

Верховный остановился, не дойдя трех десятков шагов. И руку вытянул, останавливая толпу, которая, кажется, за время пути лишь разрослась.

Сам же сделал шаг.

Воины опустили щиты на землю, слаженно и так, что они издали громкий резкий звук. Копья ударили о боковую часть щитов. И грохот наполнил площадь пред храмом.

Верховный сделал еще шаг.

И ближе.

За ним следовала женщина в золоте. И гигант, который явно не верил Владыке копий да и никому из тех, кто преградил путь.

Меж тем всадник легким движением поводьев заставил коня преклонить колени и спешился. Шаг навстречу. Другой. И вот уже они стоят друг напротив друга.

— Ты переменился, — в голосе Владыки копий нет упрека, разве что некоторое удивление. — Мне говорили, но признаюсь, что не слишком верил. Думал, слухи…

— Слухам и вправду не стоит верить. Но я да, переменился. Так уж вышло.

— Боги все-таки снизошли до людей? Чернь болтает…

— Что произошло?

— Что произошло… а и вправду… ничего-то особенного. Верховный жрец исчез, когда он нужен. Совет распался, ибо те, кто в нем, уподобились крысам, что бегут из города, почуяв близость огня.

— Многие ушли?

— Немногие остались… увели с собой войска. В городе начались беспорядки. Сгорело несколько имений, еще больше — разграблены, а сил подавить мятеж нет, потому как вдруг оказалось, что кровь и род важнее клятв, принесенных трону.

Это Владыка произнес с горечью.

— Что ж, — Верховный оглянулся на людей. — Вот те, кто готов служить…

— Отребье.

— Пускай, но выбора нет. Да и занять их надо.

— Они еще хуже крыс, стоит повернуться спиной и…

— Выбора у нас нет, — Верховный глядел прямо, и золото его отражения сливалось с золотом доспеха. — Или мы займем этих людей, дав им надежду, или город погибнет раньше, чем разверзнуться небеса. А потому… пропусти.

Владыка копий медлил.

Думал.

Решал.

И не был способен принять решение.

Но все же вздохнул и отступил. Он поднял руку, и толпа на это движение отозвалась слаженным ревом. А следом, перекрывая его, загрохотали щиты.

— Тише! — Верховный повернулся к людям. — В час испытаний как никогда мы должны быть едины…

Слова сами возникали в голове его. Это были хорошие слова, довольно пышные, но порой людям и пафос нужен. А главное, что пока он говорил, рабы, державшие на плечах своих паланкин, двинулись.

Оказавшись подле Верховного — говорить он устал, но люди успокоились — они опустили паланкин на землю. И та, что сидела в нем — за её плечами виднелась серая молчаливая фигура Ксочитл — поднялась.

— Ты пришел! — её голос полетел над толпой, и люди стихли. Все стихли. В этой тишине слышно было, как похрустывают под ногами камни, как дышат лошади и люди, как скрипит сбруя. — Я знала, что ты придешь!

Она спешила выбраться из паланкина, но праздничные одежды были слишком тяжелы, и девочка запуталась. Она упала бы, если бы Верховный не подхватил её.

Подхватил и поднял так, чтобы видели все.

А она, обняв его за шею, сказала:

— Ты другой… ты только её не слушай. Она злая.

— Она больше не злая, — Верховный коснулся маски. — Она защитит нас… город, людей. Веришь?

— Вера — понятие иррациональное, — проворчала Маска. — Но момент и вправду подходящий. Скажи ей, чтобы положила ладони на… меня.

— Положи руки на лоб, — попросил Верховный. И дитя исполнила сказанное. — А теперь скажи что-нибудь… хотя нет.

Он повернулся к людям и велел:

— А теперь просите богов! Просите! И громко! Так, чтобы услышали ваши голоса…

Верховный сам запел, и голос его чуть охрипший понесся над толпой. К нему присоединились два женских — Ксочитл и той, другой, что упрямо держалась рядом, явно надеясь ухватить свой кусок призрака власти. И бас гиганта, и громкий голос Владыки копий, что не попадал в другие, но все же был. Голосов снова становилось больше. Они сливались в один, единый, и тот устремлялся к небесам.

А те… те вдруг посветлели.

А потом вспыхнули светом, ярким и солнечным. Он, разлившись по-над крышами, напитал пирамиды, и показалось даже, что воспарили те над землей. Свет спустился на стены. На крыши. Он лег на грязный камень, и камень в нем избавился от грязи. Он коснулся людей, и те, трепеща, закрыли глаза. Кто-то, кажется, выронил щит, ибо со щитом неудобно стоять на коленях. А люди опускались.

Один за другим.

И вот уж на ногах остался лишь Верховный. И дитя на его руках.

А потом свет погас.

Почти.

— И что это было? — поинтересовался Верховный у того, кто наверняка знал ответ.

— Чудо?

— Ты можешь шутить?

— Когда-то данный функционал был доступен в полном объеме. Сейчас идет процесс регенерации и реструктуризации. Пожалуй, мое высказывание может быть интерпретировано, как шутка. Это щит. Ты ведь хотел спасти город?

Не только город.

Но… с чего-то ведь надо начинать.

Глава 42

Глава 42

Миха

Столбы границей.

На линии электропередач похожи, правда, пониже и без проводов. То ли развалились за тысячи лет забвения, что вряд ли, то ли в исходном проекте проводов не было, то ли с самого начала выполняли они совершенно иную функцию, с передачей энергии не связанную.

Главное, стоило переступить за границу этих вот столпов, вытянувшихся одной линией, и дышать стало тяжелее. Как там, на мосту.

— Погоди, — Джер остановился и оглянулся.

Выжженная пламенем трава. Черная земля. Какие-то ямины, которые издали казались невероятно глубокими. И что-то белесое, искореженное, выглядывавшее то тут, то там.

Апокалипсец.

Полный.

По пейзажу.

— Тут это… — мальчишка снова развернул экран. — Система говорит, что это… тут надо…

Он пальцами щелкнул.

— Частота энергетических колебаний превышает предельно допустимую норму. Предлагает провести стабилизацию.

— Чего? — уточнил Миха. — Или кого?

— Ага… путь… утечка внешнего контура. Надо, по ходу, обойти. Ну, по краюшку, чтобы зону аномалии.

И пальцем указал.

— Только, наверное, выходит за эти штуки не надо.

И вправду, если по краю, то легче. Не только Михе. Остальные тоже задышали.

— А еще система утверждает, что… ага, высокий уровень сродства… у магов, стало быть. И как я понял, возможно оперирование… то есть резать будут? Кого?

— Управлять, — поправил его Карраго. — Оперировать — это не только резать.

— А… ну да, — Джер поглядел на башню. — Здоровущая какая!

Здесь идти было легко. Так, воздух чуть суховатый, горло дерет, но в целом неплохо. Земля гладкая. Трава невысокой щеткой, настолько мягкая и по уровню растет, что закрадывалось подозрение, что трава эта вовсе ненастоящая. Ни проплешин, ни кочек, одна сплошная ровная зелень, заставляющая насторожиться.

Чуть дальше эту зелень несколько портила паутина дорожек.

И снова — ни асфальта, ни бетона, ни этого, столь любимого Древними металла, который, казалось, здесь был повсюду. Ровный белый песочек, сквозь который трава давно должна была бы прорасти, да и не только трава, но…

Миха присел, зачерпнув горсточку песка. Тот водой скользнул сквозь пальцы. Сверхтекучий и холодный, и оставляющий странно омерзительное ощущение.

Траву он трогать не стал. И подвинулся просто, когда Джер, уставившийся взглядом в мерцающее пятно экрана, прошел мимо. За ним Миха и потянулся.

Следом и остальные.

За первым кругом столбов возвышался второй. Эти были выше и тоньше, да и стояли ближе друг к другу. Между ними в воздухе парили серебристые шары, которые продолжали медленно вращаться.

Время от времени то один шар, то другой вспыхивали, и тогда по поверхности столба шла мелкая рябь. Правда, продолжалось это всего пару мгновений. Рябь утихала, шар продолжал вращение. Стоило приблизиться вплотную, и стали заметны полупрозрачные нити, на которых шары и держались, что капли росы на паутине. Помимо горизонтальных имелись и вертикальные, уходившие куда-то в небеса, где они и склеивались друг с другом.

Рассыпались на нити потоньше. И растворялись в сером воздухе, сродняясь с ним. Наверное, если подняться, то эти нити можно разглядеть. Но желание подниматься отсутствовало.

Желания потрогать тоже не было.

А Джер вел дальше.

Третий ряд столбов. Даже не столбы, а металлические штыри, поднимающиеся из земли метра этак на четыре-пять. Все разного размера, и стоят довольно близко друг к другу. На вершине каждого — клок то ли света, то ли пламени, то ли все-таки вещества, правда, подвижного, не способного сохранить изначальную форму. Оно каплей перетекало вверх-вниз, в стороны, и лишь поверхность его отливала ртутным блеском.

— Такого… такое и предположить было сложно, — Карраго, кажется, и вправду был в полном восторге. — Ни в одной летописи даже не упоминается… а что будет там, внутри…

Он замер и, запрокинув голову, уставился на башню.

Та начиналась сразу за вереницей штырей, причем как-то странно, этакими стальными корнями, что выходили из травы и песка, каждый — с Михин палец толщиной. Корни эти извивались, ползли, сливались друг с другом престранными узорами и образовывали арки в какой-то уродливой пародии на готику. Впрочем, чем дальше, тем ровнее становились арки.

Изящней.

Правильней.

И вот уже не арки — а крылья, огромные, расписанные внутренними узорами, словно кружевом, причем подвижным — Миха готов был голову на отсечение дать, что треклятые корни-змеи действительно шевелятся. Одни ползут вверх, стремясь войти в крылья, а уже через них — в тело башни. Другие, ответвляясь от круглого то ли ствола, то ли основания башни, наоборот стремятся уйти в землю, унося в нее… что-то унося.

Главное, что сам ствол-основание был огромен. Наверное, даже больше треклятого замка. А еще он слепил глаза искренней чистой белизной.

Белизна эта отражала свет…

— Все, — Джер приблизился почти вплотную. — Мы пришли.

— Вижу, — буркнула Миара, запрокинув голову.

Из основания-ствола на высоте метров десяти выходила игла. Впрочем, Миха подозревал, что размеры у сооружения несколько отличаются, что восприятие искажено. Но это походило именно на иглу. Тонкую. Острую. И устремленную в небеса. В них вершина её и терялась, в отличие от нескольких колец, повисших где-то там, недалеко от щита-крыши.

— И то, что мы пришли, как раз понятно, — ноздри Миары раздувались, а глаза блестели. И выражение лица было таким, предвкушающим. — Не понятно, что делать дальше.

— Система говорит, что уровень доступа недостаточен, — Джер потрогал полосу, что обвивала голову. — Ваш. А у меня есть доступ… и наверное, я пойду, да?

— Стой, — Миха покачал головой. — Не стоит соваться в одиночку. Древние древними, но вон… там пакость какая выжила. Кто знает, что там внутри.

Джер вздохнул.

— А открыть доступ ты можешь? — поинтересовался Миха.

— Пишет, что полномочий недостаточно. И что необходим ключ доступа. А у меня никаких ключей нет…

— Ключ… — повторил Винченцо, уставившись на мешекскую императрицу, которая все так же сидела верхом на звере. — Что-то про ключ я уже слышал…

Ица молча сползла со спины своего чудовища.

Вздохнула.

А потом, вытащив из-за пояса нож, просто всадила его себе в живот. Раньше, чем Миха успел понять. И не только он.

— Что за… — взвыла Миара.

— Ты, — Ица недрогнувшей рукой сдвинула рукоять вбок. — Спасти. Если не совсем дура.

— Сама идиотка!

Миха успел подхватить тельце, такое легкое, невесомое почти, не дав ему упасть на траву. И увидеть улыбку успел. Безумную такую. И ощутить, как течет по коже теплая алая кровь. И взвыть, потому что стало больно и обидно, и неправильно все это. Дети не должны умирать.

Никогда.

И тем более не вот так.

— Ица! — вопль Джера раздался над ухом.

— Отойди, идиот! А ты не стой столпом, клади её. Джер, готовься силой делиться, у меня самой не хватит. И нож не трогай! Не трогай пока! Он перекрывает сосуды…

Крови не так и много.

Но на траве она выглядит неестественно яркой. Алая-алая…

— Так, держи её за голову! А ты, мелкая поганка, не смей умирать! Карраго!

Маги теснят.

Карраго встал с одной стороны, а с другой — Миара. Их руки касаются, пальцы сплетаются, и те, что Миары, тонкие и белые, а у Карраго — смуглые.

Взгляд выхватывает детали. Незначительные. Бессмысленные напрочь.

— Она не умрет, да? Она ведь не умрет⁈ — Джер садится на траву рядом. И покачивается. — Я говорю системе, а она не слышит… не отвечает больше. Почему? Надо идти. Это Древние, у них были… должны были быть… что-то… артефакты. Исцеляющие. Ведь Древние же.

— Не умрет, — сложно врать и, наверное, нельзя. — И без артефактов. У нас тут два целителя, лучших в этом мире…

— Благодарю за комплимент… Миара, душа моя, обрати внимание на…

— И уж с раной в животе они справятся. Вон, на твоем приятеле места живого не было, а бегает… тут же просто рана… мышцы повредила.

— Помощь нужна, — Миара толкнула Миху в плечо. — Эй. Берись за рукоять. И по команде поднимаешь, только не резко, а очень медленно. Вин, держи её за ноги. А ты — за плечи. Сумеешь? Или Тень попросить?

— Смогу, — Джер мотнул головой. — Если сила нужна…

— Нужна будет, конечно, но чуть позже, — тон Миары изменился, теперь она говорила мягко, но уверенно и спокойно. — Смотри, сейчас мы остановим кровотечение там, где сосуды открыты, потом выведем вылившуюся кровь, и возьмемся за остальное. Твой наставник прав. Это довольно простая рана. Кровеносные сосуды задеты, кишки слегка повреждены, но не худший вариант. Силенок у нее было не так и много… вот если бы в сердце целила, было бы хуже.

Она говорила.

И делала. Что-то. Пальцы её то касались раны, то поднимались над нею, и следом за пальцами тянулись тончайшие алые нити, которые затем рассыпались росой. И красное на зеленом…

Карраго и вовсе сунул пальцы в рану.

Широкая.

Как она смогла? Ребенок ведь… и про силы Миара несколько преуменьшила. Сил, чтобы так рвануть живот не у каждого взрослого будет.

— Зачем? — тихо спросил Джер, опустив руки на плечи девочки. — Зачем она это сделала?

— Очнется, тогда и спросишь, — проворчала Миара. — Вин…

Винченцо послушно взял Ицу за ноги.

— И ты держи. Готовы? Тяни, только очень медленно.

Рукоять клинка гладкая, скользкая, и даже появляется страх, что у Михи ничего не выйдет. Он ведь просто студент. Все думают, что он на что-то серьезное способен. А он… он студент и прогульщик, и неудачник. И вообще тут случайно.

Пальцы обхватили рукоять.

Медленно.

Из живого человека вытащить клинок не так и просто. Но Миха тянет. Очень медленно. Стараясь погасить дрожь в пальцах.

— Вот так… хорошо. Миара, не зевай!

— У нее кровь не хочет останавливаться!

Плохо.

Пониженная свертываемость? Нет, это бы заметили раньше. Да она просто не дожила бы с гемофилией до лет своих, не в этом гребаном мире. Что-то другое…

— Ничего, давай, справимся…

— Джер, нужна твоя сила! Тень, смени его!

Наемник опускается рядом. И сын его — с другой стороны. Он смотрит на Джера и тот кивает, разрешая заменить себя. А сам сдвигается в сторону, ближе к Миаре.

— Нет, к Карраго, он как-то лучше… у него получится. Вин, ты со мной?

И Тень сменяет уже Винченцо.

Теперь магов четверо. А Миха не может отделаться от мысли, что не слышит биения сердца. Что оно было, еще недавно, стучало, пусть и медленно, а теперь вот молчит. И это плохо. Очень плохо. Надо… надо что-то сделать.

Но он просто вытягивает застрявший клинок.

Из живого…

Или уже нет?

— Проклятье! — Карраго кладет руки на груди. Девочка маленькая, а его ладони большие. — Держите крепче…

Он делает что-то, из-за чего тело Ицы выгибается дугой. Магический электрошок? Если так, Миха его не ощутил, только клинок будто сам в руки прыгнул.

А следом за ним потянулось что-то…

Золотое?

Внутри человека кишки. И почки. Печень. Куча иных важных органов. Золото тоже есть. В микроскопических количествах, и его точно не хватит на тончайшую, что паутинка, золотую нить.

— Тяни эту дрянь! — Миара, кажется, сообразила раньше, чем остальные. — Давай! Вставай и тяни.

Нить и вправду тянется.

И тянется.

Миха встал. А нить не оборвалась, она шла за клинком, будто сталь зацепилась за это золото. И конца нет, и края… идти надо… и нет, не идти. Клинок падает в траву, а Миха перехватывает нить руками. Она горячая и жжется, сразу проплавляя кожу. Но ничего, он потерпит. Главное, вытащить это, чем бы оно ни было. И поскорее.

— Давай…

Миара пытается закрыть рану ладонями. А Миха тянет и тянет. Кажется, на траву летят уже его капли крови, но это тоже не имеет значения. Нить прорезает и кожу, и мышцы. И больно. Адски больно. Но Миха стискивает зубы и продолжает, продолжает… в какой-то момент под кожей набухает шишка… шар… и Миара, зажимавшая рану, пальцем проводит по этой коже, разрезая её.

Магический скальпель не хуже магического электрошока.

Шар вырывается на свободу.

Он повисает над раной, а тело девочки снова выгибается под ударом. И…

— Есть! — голос Карраго заставляет выдохнуть. — Есть пульс.

Шарик небольшой. С грецкий орех.

И яркий.

Светится. Висит на ниточке, которую Миха теперь точно не выпустит, потому как мало ли, вдруг да этот шар опустится в рану, над которой склонились маги. Он чувствует силу их, уходящую в хрупкое тельце, и боится шелохнуться, помешать, отвлечь ненароком.

Вот и держит.

Нить прорезала подушечки пальцев глубоко. И болеть не перестает. Главное, чтобы потом не загноилось. Но об этом он подумает позже.

Может, в руки шарик взять?

Хотя… если нить кожу рассекла с такой легкостью, то шарик вовсе руки проплавит насквозь. Нет, чем бы эта дрянь ни была, пускай себе.

— Вот так… — Миара опустилась на четыре конечности и затрясла головой. — Чтоб её… я сама её выдеру, когда очнется… нет, дня через два, чтоб зарубцевалось хорошо.

— А я помогу, — проворчал Карраго. Он водил ладонями над Ицей, и кивал сам себе.

— Как она?

— Жить будет. Должна во всяком случае, — Карраго прижал пальцы к шее. — Сердцебиение восстановилось, дыхание в норме. Сосуды мы срастили, как и повреждения. Яды и то, что излилось в брюшную полость, вытянули. В остальном… в другом месте я бы сказал, что организм молодой и справится, но здесь, сами понимаете, ничего нельзя обещать. Миара, ты как?

— Думала, что сама тут лягу, — она все-таки села на корточки. — Ощущение, что не в животе рана, а… даже его было легче!

Она указала на Красавчика, который по-прежнему держал ноги Ицы.

— Можешь отпустить уже… — великодушно разрешил Карраго. — А ты молодец, девочка, не растерялась.

— Раньше ты меня не хвалил, — Миара ладонями стерла с лица пот. — Только говорил, что я ничтожество и ни на что не способна.

— Раньше, — согласился Карраго.

— Почему?

— Карраго — род целителей… был когда-то… славный, известный… вот только продолжать эту славу некому. Мои сыновья не то, чтобы были вовсе бездарны, скорее уж слабее меня. Их дети и того хуже, а дети их детей… и вот представь, насколько обидно, когда ты видишь, что средь великого количества твоих потомков нет никого, кто бы мог сменить тебя и сохранить величие рода. А какая-то девчонка, даже не из числа законных детей… у нее способности. И талант. Это обидно.

— И ты не смог сдержать обиды?

— Почему? Смог бы. Скорее уж я воспользовался возможностью ослабить конкурента. Пусть и будущего.

— Ты знаешь, что ты сволочь?

— Еще какая.

— Мне ведь было…

— Девонька, я знаю, что ты была мала. Но в этом и смысл. Со взрослыми работать куда сложнее.

— Ты же клятву давал! Учить!

— И учил. Разве я тебя плохо учил? — Карраго повернул голову Ицы и пояснил. — Иногда тело реагирует на подобные вмешательства рвотой. Нехорошо будет, если она захлебнется.

Шар так и висел.

Правда, пальцы жечь перестало. И раны затягивались. А вот нить таяла, словно растворяясь в воздухе. Сперва медленно, но с каждой секундой все быстрее. И вот пальцы снова полоснуло болью, на сей раз тягучей, будто опять ножом провели, и нить исчезла. А золотой шар получил свободу.

— Что изменилось? — маги словно и не заметили, во всяком случае внимание Миары было приковано к девочке.

— Многое… многое изменилось. Я все еще хочу на тебе жениться. Подумай, девочка… у тебя чудесная возможность стать юной и весьма состоятельной вдовой…

Миара фыркнула и пробормотала.

— Зная тебя, это скорее ты вдовцом останешься.

— Не исключено…

Шар качнулся, привлекая внимание. Он начал вращаться, медленно, словно нехотя.

— И что это такое? — Миара вытянула палец, но касаться не стала.

— Ключ, — ответил Джер, прикрывая глаза. На стальной полосе, обхватывающей его голову, побежали искорки. — Система… пишет… активация… ключ доступа…

Бормотание его сделалось неразличимым.

Он застыл.

И лишь движение глазных яблок выдавало, что мальчишка жив.

А потом шарик полыхнул и рассыпался искрами, которые в свою очередь устремились к ближайшему штырю, облепив подвижное навершие его. И то застыло на долю мгновенья, чтобы потом снова прийти в движение, правда, теперь изнутри эта подвижная капля ртути окрасилась чистым золотом.

И штырь под ней.

И нити, от него исходящие. Теперь золотой свет расползался стремительно, зажигая один столп за другим. Что-то громыхнуло под землей, сперва раз, другой, словно пробуждаясь от долгого сна, а затем грохт сменился гулом, будто запустили там, под ногами, огромную турбину.

В воздухе разрасталась паутина золотых нитей.

И теперь, когда обрели они цвет и плотность, стало видно, что вся-то башня опутана этим золотом. И чем ближе к вершине, разглядеть которую не выходило, тем плотнее становился покров.

— Это… это красиво, — Миара запрокинула голову, правда, руки Ицы не выпустила. — Это… безумно красиво.

По щекам её поползли слезы, промывая дорожки в пыли. Она часто-часто заморгала, пытаясь удержать их. И Миха отвернулся.

Красиво.

Но вот что скрыто за этой красотой…

— Лежи, чтоб тебя! — голос Миары отвлек от созерцания башни, которая и сама наполнялась светом, прямо начиная с вершины. Медленно, словно вбирая, высасывая его из неба. То и прежде серое, вовсе сделалось черным.

Ица очнулась.

Она привстала, опершись на локоть, и тоже смотрела… смотрела неотрывно. А Миара тихо и душевно материлась, но не мешала, даже придержала за плечи.

Джер моргнул, возвращаясь.

Посмотрел на башню и сказал:

— Еще три часа сорок четыре минуты и тридцать… не важно, секунд.

— До чего?

— До завершения процесса расконсервации управляющего модуля, — сказал он и ущипнул себя за ухо. — Правда, я не очень понимаю, что это значит, но пока туда не пустят.

Первое кольцо начало окрашиваться тем же золотом, правда, полупрозрачным, светлым, едва ли не белым.

Три часа, стало быть.

Три часа и сорок четыре минуты… а потом что?

— Потом мы найдем сердце бога, — хриплым голосом произнесла Ица. И с такой уверенностью, что желающих возражать не нашлось. Тем паче, что она добавила. — Мы найдем сердце бога и он защитит мир…

Где-то там, за границей серого, падали и сгорали звезды.

Но…

Миха опустился на землю.

Сердце бога, мир… обождут. Пока у него есть целых три часа, чтобы просто отдохнуть.

Конец четвертой части

Content

Белая башня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42