Галина Щербакова

Будут неприятности (сборник)

Предисловие

Почти во всех писательских справочниках против фамилии Галины Щербаковой стоит – прозаик, драматург. Однако драматургом она перестала быть в 1987 году. По собственному решению.

За год до этого ее пригласил прославленный столичный театр с предложением поставить пьесу, написанную по ее же прозе. Свой «театральный роман» она впоследствии отобразила в повести «Подробности мелких чувств», позаботившись о том, чтобы читатель не мог по сюжету и тексту с определенностью сказать о ее персонажах: «О, да ведь тут вот кто описан!» Между тем ее главного героя, драматурга Николая Коршунова, точно так же, как Г. Щербакову, зазвали в «Театр Номер Один Советского Союза». Вот как это было в его восприятии (которое, без сомнения, совпадало с восприятием автора повести):

«В кабинете, полстены которого занимал не похожий на себя Чехов, – а он и не мог быть похожим в размере ковра три на четыре, – сидел Главный с закрытыми, тяжело набрякшими веками. Какой-то человек, видимо, имеющий фамилию Кучерявый, ломко стоял рядом, крутя в руках не то указку, не то жезл, не то палочку от барабана. «Для поднятия век Главному», – подумал Коршунов и, да, угадал.

…Веки Главного были уже подняты.

– Подождем? – спросил Главный Кучерявого. И сам сказал: – Подождем. Без нее нельзя.

Потом он уже сосредоточил взгляд на Коршунове, который думал в этот момент, что поднятие век, в сущности, может ничего не значить. Во всяком случае, у Главного есть еще много створок, которые надо бы поднять и открыть, чтобы понять в конце концов – а что у него в глазу? Какая там гнездится мысль-идея? Ну пусть даже не мысль и не идея, пусть элементарная эмоция. Например, любопытство. Ишь, чего захотел! Любопытство – это не элементарная, это могучая эмоция.

А Коршунов сейчас, в кресле, согласен был на самую малость. На огрызок. Ну, чтоб его увидели в этом кабинете, что ли?

«А! – подумал он. – Для того тут и Чехов-ковер. Чтоб было ясно. Тут уважается только такого ряда интерьер. Вон и Булгаков у них в простенке, длинная склеенная фотография, штаны на которой у Михаила Афанасьевича не стыкуются с рубашкой. Могут вполне уйти сами по себе – штаны, и останется Булгаков бесштанным. Или, наоборот, слетит рубашка с головой, и останутся штаны». Одним словом, Коршунову захотелось встать и уйти, а так как это было трудно, то хотелось заплакать. В шарф. Но шарфа не было. И он высморкался с вызовом, гордо, как свободный человек, испытывая странное облегчение не в носу, а в душе.

И только он осознал, что спасение есть и, в конце концов, никто его здесь не замуровал, он может встать и уйти, как разверзлись двери и вошла Она.

Народная артистка – любимица народа, и это не тавтология, первое может не означать второе, а второе может не быть первым. Тут же было полное совпадение, тут все было чисто, как в стерильной колбе.

…Она была не просто рыжей – она была огненной. Пламя волос так освещало лицо, что просвечивались веточки сосудов на крыльях ее коротковатого, слегка курносого носа. Попавшие в пламя волос брови, как и полагалось им, были слегка обгоревшими, их явно не хватало на радугу глазницы, и Коршунов умилительно отметил наличие следов карандаша, продолжающего след сожженной брови. Высокой, азиатской выделки скулы подпирали купол головы, они же – скулы – формировали некоторую квадратность щек, что не говорило об аристократизме, но… о такой малости – аристократизм, ха! – можно было вообще не печься. Тут было много других составляющих, замесом погуще. Была огромная сила подбородка, который мог бы показаться кому-то грубым, не имей он выше себя блистательного рта с губами эротически-иронического изгиба.

…Глаза. Так вот… Это были глаза, прошедшие огонь и не сгоревшие в нем. И они отдохновенно мерцали, зная о собственной, проверенной пламенем непобедимости. И плевать они хотели уже на текущие воды… Что огонь и что вода. Это были глаза, которые, победив одно, другое в расчет уже не брали. Не в расчете были Главный, Кучерявый, Нолик, а Коршунов – просто смех. Зачем его побеждать? Его надо брать голыми руками и делать с ним все, что хочется.

А Ольга Сергеевна хотела малю-ю-ю-сенькой переделки пьесы, которая, будучи гениальной, «я словами не бросаюсь, меня тут знают… Ваш портрет будет висеть здесь…». И она ткнула пальчиком в простенок, где грифельно чернел подхалимский шарж на Главного… Веки Главного были вытянуты до подбородка, но вытянуты как бы набухшей слезой, а не каким-нибудь вульгарным водочным отеком… А если у человека слеза тяготит веко, то ведь сразу организм вырабатывает восхищение у всех смотрящих, ибо мы образной слезой люди трахнутые.

Так вот, насчет «малю-ю-ю-сенькой переделки пьесы». Она у Щербаковой продолжалась много месяцев. После каждой встречи с Народной Артисткой автор возвращался очень озадаченным. Всякий раз требовались изменения только в одну сторону: главная роль в пьесе с каждым ее обсуждением должна была становиться все главнее, главнее, главнее. В нее, главную роль, переносились самые живые, «человеческие» черты прочих персонажей, их удачные реплики и т. д. И в какой-то момент автор сказала Народной Артистке, что дальше так дело не пойдет. На что ей Народная Артистка спокойно сказала: «А вы знаете, что после этого вас никто, никто никогда не поставит?»

Вот на этом и была поставлена точка в профессии Щербаковой как драматурга. «Подумать только, – вздымала она руки перед самыми близкими, – я за это время могла бы написать столько…»

Так завершился ее «драматургический запой».

А начинался он как естественное проявление одной из граней ее творческой натуры. Писательство Галины Щербаковой началось с романов. Потом вдруг у нее пошли повести – жанр более любимый читателями. А затем из-под ее пера, как бы стремившегося к густейшей краткости, стало появляться все больше рассказов.

Конечно, она сама сознательно не ставила своей целью именно такую эволюцию. Но так слагалась логика ее писательского развития. И, видимо, в соответствии с ней однажды плавное течение прозы сменилось на прямую речь «действующих лиц». Вот тогда-то мы и услышали от новоявленного драматурга давнюю, из детства идущую историю.

Она началась, когда в 1941 году немцы захватили Донбасс. В первый же день оккупации мама девятилетней Гали Руденко (будущей писательницы Галины Щербаковой) строго ей сказала:

– Ни в какую школу при немцах ты не пойдешь.

Как потом оказалось, мама была очень увлечена вкапыванием на дорогах штырей, на которых рвались шины немецких грузовиков, а ее ребенок тем временем вкрался в доверие к семейству местных интеллектуалов, ведущих происхождение из инженерии, завезенной еще валлийским промышленником Джоном Юзом, основателем Донецка (Юзовки). У потомков славного рода была шикарная по тому времени библиотека литературной классики. И потихоньку том за томом будущая писательница от нечего делать освоила ее. Случившийся по геополитическим обстоятельствам (и маминым патриотическим устремлениям) год неучения стал воистину для нее стержневым, а возможно, и определившим жизнь.

Как бы там ни было, но когда советская власть вернулась и открыла местную библиотеку, наша заядлая книгочейка была смертельно оскорблена, когда ей, как какому-то малышу, предложили почитать Маршака и Чуковского. А проблема и впрямь была: во вновь открывшейся читальне действительно было мало книг. Что могла сделать бедная библиотекарша под требовательным взглядом дочери вчерашней партизанки? Да ничего. Однако…

– Вот еще у нас что есть.

И библиотекарша вытащила большую запыленную кипу пьес.

– Я как заглянула в первую из них, так и замерла от удивления. Что это такое? Это не книга – но это интереснее, чем книга, показалось мне тогда, – вспоминала много лет спустя Галина Щербакова.

…И вот пришла пора ей самой сделать нечто «интереснее, чем книга». Несколько лет она посвятила любимому занятию. У читателя этого тома есть возможность самому судить о свойствах Щербаковой как драматурга. Пьесы не ставились в театре (кроме, разумеется, «Романа и Юльки», инсценировки повести «Вам и не снилось», обошедшей десятки подмостков).

Кроме того, в сборник вошли несколько сценариев, по которым сняты фильмы. Кинорежиссеров привлекало умение этого автора создавать правдивые картины нашей жизни. Но написание сценариев было прекращено тем же авторским вердиктом от 1987 года. С десятком заявок на сценарии, сочиненных по просьбам студий, поступили просто: вместо вычеркнутого слова «заявка» было написано – «рассказ».

Александр Щербаков

Будут неприятности

Пьеса

Действующие лица

КОЛПАКОВ Иван Федорович, полковник в отставке, 55 лет

КОЛПАКОВА Зинаида Николаевна, его жена, 50 лет

НИНЕЛЬ, их дочь, 29 лет

ВИЛЕН, их сын, 21 год

НАТАША, их дочь, 15 лет

ЕВГЕНИЙ, муж Нинели, 33 года

БАБУШКА, мать Зинаиды Николаевны, 75 лет

КЛАВА, 18 лет

СЕРОВА Виктория Львовна, 42 года

АЛЕНА, ее дочь

БОРИС, товарищ Вилена

МАТВЕЕВНА, приходящая домработница

ЖЕНЩИНЫ и МУЖЧИНА на вокзале

ЦЫГАНКА

УБОРЩИЦА

Действие первое

Картина первая

В центре – большая прихожая, холл, в который выходят двери трех комнат. Та, что слева, спальня Колпаковых-старших, справа маленькая комната Вилена и Наташи, прямо – комната Нинели и Евгения. Все двери распахнуты. Зинаида Николаевна, Матвеевна и Наташа двигают, переносят с места на место мебель.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (останавливается посреди прихожей с большой диванной подушкой). Вот как подумаю, из-за чего мы суетимся, мне под все это чертово барахло хочется мину подложить.

НАТАША. Это в тебе говорит твое партизанское прошлое.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. А ты бы помолчала.

НАТАША. А слова про мину были твоим внутренним голосом? Мы их не слышали?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (все еще стоит). Вы их не слышали… (Встряхнулась.) Ни черта я не могу сообразить. Если Вилька будет спать здесь, в прихожей, четыре женщины будут мимо него ночью шастать.

НАТАША. Положим, шастают не все. Ну, давай я лягу в прихожей. А Вильку оставим вдвоем с его возлюбленной. Это будет гуманно и современно.

МАТВЕЕВНА. Наталья! Я могу и по заднице.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (не знает, на какие слова реагировать в первую очередь). Наташа, мне неприятно, когда ты так цинично обо всем говоришь. Но вас, Матвеевна, хоть сегодня прошу без словечек, и так тошно.

НАТАША (веселится). Нет, ей-Богу, мамуля, положи меня в прихожей. Вы заткнете все двери, будете шептаться, а я буду подслушивать. Все лучше, если это буду я, а не Вилька.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Замолчи! Но я думаю, Вилена надо будет положить в нашей комнате. Правда, отец невозможно храпит. Но (раздраженно) на что он рассчитывал?

НАТАША. Интересно, какая она?

МАТВЕЕВНА. Деревенские девки – кровь с молоком.

НАТАША. Это сведения прошлого века. Сейчас все перепуталось хитро.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Боже, какой дурак, какой дурак!

МАТВЕЕВНА (про себя). Задница – плохо. А дураком сына-студента называть – хорошо.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Что вы говорите, Матвеевна?

МАТВЕЕВНА. Где все-таки будем Вильку класть – у вас или в прихожей?

Звонок. Наташа бежит открывать. С сумкой-авоськой, из которой торчат бутылки, входит Иван Федорович.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Майонеза нет.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ну и не надо. Ты мне объясни, Ваня, зачем мы это все устраиваем. На душе кошки скребут, а я мебель двигаю, холодец варю.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (ласково). Да ты брось, мать. Ничего ж еще не случилось. Ну, приедет с девушкой. Посмотрим мы ее. Может, с тем и уедет?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Богачи какие – эти молодые. Из Пермской области в Москву и обратно. Извини, на какие шиши?

НАТАША. Мамуля, следи за собой! Ты приближаешься к речи Матвеевны.

МАТВЕЕВНА. А ты еще не знаешь, как я умею. У твоей матери бигуди отвалятся, если я заговорю по-настоящему.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (холодным, противным тоном). Матвеевна, ради Бога! Перестаньте!

МАТВЕЕВНА. А вы мне дело дайте. Долго мы еще с подушками бегать будем?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Идите чистить картошку.

Матвеевна уходит.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ты зря, Зина, нервничаешь.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Зачем сразу везти? Объясни. Познакомились. Ну, пусть переписываются, как другие. Полтора месяца знают друг друга, и уже приглашает домой. Я уж не говорю, что здесь Алена. Зачем же так сразу, так резко. Ты помнишь, как она его провожала? Отошли за киоск, только мы их и видели. А через полтора месяца – «еду с невестой».

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Алена тут ни при чем. Мало ли как бывает в жизни. Надо эту посмотреть. Я тебе прямо скажу, я этих голоногих москвичек не очень люблю…

НАТАША (возится с какими-то сложенными в углу книжками, но видно, что внимательно слушает). Папуля, а как же родная дочь?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Да и ты не подарок! Чего вмешиваешься, когда родители говорят?

НАТАША. Интересно. Ты ведь мне никогда не говорил, что не любишь (иронично) «голоногих москвичек».

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ты не так поняла…

НАТАША. Ну вот! Теперь ты будешь выкручиваться.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Она стала невозможной, Ваня. Во все вмешивается, обо всем судит. Так хочется иногда, Наталия, тебя звездануть.

НАТАША. Когда мама нервничает, она выражается вульгарно, но точно.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Вот видишь! Видишь!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. А ну иди на улицу. Последние дни каникул, а ты сидишь в духоте.

НАТАША. Я хочу знать, где будет спать Вилька, где я, а где невеста. Из-за этого мы торчим в прихожей. Сиречь в холле.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Вильку, Ваня, положим на раскладушке в нашей комнате. Неловко, если он будет в проходной. Тем более Женя выходит сюда курить.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Это ерунда, конечно. Но ты решай как знаешь. Пусть с нами. (Наташе.) Ясно? Иди на улицу!

НАТАША (лениво потягивается). Неохота!

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Что сказал отец?

НАТАША. Грубо, родители! Мне ведь интересно с вами поговорить. Я ведь не видела своих мамулю и папулю в критических ситуациях.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Никаких ситуаций нет.

НАТАША. Можно подумать, что в нашу семью каждый день входят неизвестные деревенские девушки. (Уже уходя.) В конце концов, мне это нужно знать. Я ведь тоже когда-нибудь приведу вам неожиданно своего жениха.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Наталия, стыдись!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Детей все-таки надо пороть!

НАТАША (хохочет). Не волнуйтесь, это будет не раньше, чем через полгода. (Убегает.)

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ваня, Наташку нельзя селить с этой девицей.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ну а что же делать, мать?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (кричит). У меня голова идет кругом! В нашу тесноту пригласить чужого человека, не спросившись, не посоветовавшись. Никогда не ждала этого от Вильки.

Из кухни медленно выходит бабушка.

БАБУШКА. Ты чего кричишь?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ой, мама, отстань хоть ты, ради Христа.

БАБУШКА (не обращая на нее внимания, Ивану Федоровичу). Мы с Матвеевной картошку чистили и решили, что Вилька уже женился. И ему теперь деваться некуда. Стал бы он невесту переть из Сибири. Невест по Москве ходит вагон и маленькая тележка. Это он с женой едет. Вот и определять их надо в маленькую комнату. А Наташку берите к себе, пока Нинель кооператив не получит.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (в ужасе). Мама, что ты говоришь? Ты читала телеграмму? Там же все ясно.

БАБУШКА. Матвеевна говорит, что это дипломатия. Точно говорит женщина. Он вас от инфаркта бережет.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (растерян, смущен, неуверен). Не думаю, не думаю.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (бухается в кресло, паническим шепотом). Ваня, что будем делать, если это правда?

БАБУШКА. А то нет! Сама ж удивляешься, откуда деньги туда-сюда. Так на туда-сюда, конечно, нет. А только на туда найти можно. Это дорога в один конец.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ваня, я почему-то этому верю.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Не думаю, не думаю…

Занавес.

Картина вторая

Та же квартира через три часа. Все уже в порядке. В комнате родителей стоит раскладушка. В холле у кресла горит торшер. Звонит телефон на журнальном столике. Из комнаты, что прямо, выходит Евгений.

ЕВГЕНИЙ (берет трубку). Вас слушают. Нет, это не Иван Федорович. Он уехал на вокзал. Да, Евгений. Здравствуйте, Виктория Львовна. Зинаида Николаевна в ванной.

Из глубины квартиры голос Зинаиды Николаевны: «Я иду, иду. Женечка, не кладите трубку».

(В телефон.) Не кладите трубку. Зинаида Николаевна сейчас подойдет.

В махровом халате, в чалме из полотенца входит Зинаида Николаевна. Обстоятельно усаживается в кресло. Евгений уходит в комнату, но в дверях останавливается и начинает курить. Ему явно интересен разговор.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Виктория Львовна, золотко, это я. Нет, нет, не беспокойтесь. Я уже все сделала. (Слушает, все норовя перебить, ей не по себе от того, что она слышит.) Виктория Львовна, мы сами ничего не знаем. Вот уж завтра я вам все расскажу. А Аленушка пусть не переживает… Не переживает? Ну и умница. Дурак наш Вилька, не стоит он ее. (Видит, что в дверях стоит Евгений, показывает ему на трубку, вот, мол, приходится выкручиваться.)

ЕВГЕНИЙ (тихо). Пошлите ее на фиг. (Громко, голосом бабушки.) Зина, Зина, молоко убежало. Где ты там застряла?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Да, мама зовет. Ну, я вам позвоню завтра. Сегодня уже не соберусь. У нас трудный вечер. (Кладет трубку. Евгению.) Мерси, Женечка. Хотя, видит Бог, я ее понимаю. Ты же знаешь, как бывает на свете. Пойдут разговоры: Вилен бросил Алену…

ЕВГЕНИЙ (перебивает). Зиночка Николаевна! Вы опять не во времени. Нынешние на такие вещи внимания не обращают. Я даже никогда не слышал, чтоб они говорили «бросил», «бросила». Мне это кажется ценным завоеванием.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (раздраженно). А ну тебя!

ЕВГЕНИЙ. Так что ж теперь – Алене в петлю, если у Вильки появилась Клава?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. И все равно ей обидно. Каждой женщине это обидно. И всегда так будет.

Из комнаты выходит Нинель, она, видимо, спала, халат на ней помят, волосы сбиты.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Приведи себя в порядок. Что за манера спать перед вечером? Что ночью будешь делать?

НИНЕЛЬ. Спать, естественно. (Евгению.) Есть с фильтром? (Берет сигарету.) День у меня сегодня был премерзейший. Мы таскали парты. Завтра будем мыть окна. Хоть бы уж ребят не пускали в школу. Ходят, глазеют, как учительницы с задранными подолами моют полы.

ЕВГЕНИЙ (с иронией). Так вас, так вас…

НИНЕЛЬ. Это возмутительно. У нас одна молоденькая учительница подала заявление. Носила, носила стулья из актового зала, мужики-паркетчики ждали, когда она им плацдарм для работы освободит. А потом села и прямо на подоконнике написала заявление. И ушла. Собираются ее разбирать на педсовете.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (все так и сидит в кресле). А мы, между прочим, школы строили. По кирпичику. Раствор ногами месили…

ЕВГЕНИЙ. Если я скажу нашей мамуле, что она не во времени, она опять на меня обидится. Поэтому я ничего не скажу.

НИНЕЛЬ. Ходили строем, пели хором, месили ногами. Господи, как мне надоел этот аргумент на все случаи жизни.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (решительно встает). С вами разговаривать, тем более спорить, у меня нет сил и настроения. Иди одевайся, причесывайся, я сейчас тоже сделаю чистим-блестим… Вот-вот наши должны приехать…

НИНЕЛЬ (уныло). Женька, до кооператива я не доживу.

ЕВГЕНИЙ. А ты напрягись, девушка. Собери свою волю.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (кричит). Матвеевна!

Из кухни выходит Матвеевна.

Все у вас готово?

МАТВЕЕВНА. Да вроде.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Как утка?

МАТВЕЕВНА. Преет. Томится.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ну, вы тогда идите. Остальное мы уж сами.

МАТВЕЕВНА. Так я и уйду. Я посмотреть должна на Вилькину жену.

НИНЕЛЬ. Жену?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (кричит). Бросьте вы каркать! Как вам не стыдно, столько лет ходите в дом, кажется, как своя…

МАТВЕЕВНА. Вот потому что своя, потому и говорю…

НИНЕЛЬ. Женька! Ты слышал эту сумасшедшую версию?

ЕВГЕНИЙ. Я много чего слышал.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. А я об этом слышать не хочу! Сказала ведь, кажется! И запрещаю вам, Матвеевна, повторять эти глупости.

МАТВЕЕВНА. Запрещателей нынче нет. Что думаю, то и говорю.

Из кухни медленно выходит бабушка.

БАБУШКА. Почему меня не позвали на митинг? Я очень люблю на них ходить. Раньше, правда, интересней было. Говорили громко, голоса надрывали, но понятней было. А сейчас микрофоны поставили, а они то пищат, то трещат, не то человек говорит, не то заводная машина.

ЕВГЕНИЙ. Бабушка – противник прогресса.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Действительно, устроили митинг… Все, все! Я пошла к зеркалу.

Уходит в комнату налево.

НИНЕЛЬ. Матвеевна! Развейте вашу мысль о женитьбе Вильки.

МАТВЕЕВНА. Тут и развивать нечего, все и так ясно.

БАБУШКА. Вилька – дипломат. Он телеграмму дал, сам поездом поехал, трое суток папе с мамой дал на размышление.

НИНЕЛЬ (совсем как отец). Не верю, не верю…

ЕВГЕНИЙ. Цирк! А Вилька идет по проволоке!

Занавес.

Картина третья

Открывается занавес. И одновременно очень громко звенит звонок. Кто-то, видимо, положил палец на кнопку и не отрывает. Входной двери не видно. Она где-то там, в глубине, в стороне кухни. Из комнат налево и прямо выскакивают Зинаида Николаевна, Нинель, Евгений. Из кухни слышен голос Матвеевны: «Иду, иду, не глухая. Вот чертова девчонка». Зинаида Николаевна прибрана, выглядит почти хорошо. Все портят очень напряженные, от туши неестественные глаза. Нинель в спортивных брюках, кофте навыпуск. Волосы без претензий стянуты узлом. Все выскочили из комнат и замерли в прихожей.

НИНЕЛЬ. Ну, ты иди туда, мама.

Слышатся голоса, шум, возня. Входит Наташа. Зинаида Николаевна сделала было несколько шагов вперед, но остановилась, смотрит на дочь. Та насмешливо разглядывает их всех и шепотом говорит матери.

НАТАША. Я, как всегда, права. Отнюдь не кровь с молоком.

В холл входят Иван Федорович, Вилен, Клава, Матвеевна, бабушка. Вилен – худой, высокий, в очках. Типичный городской студент. Совершенно незапоминающийся. Клава тоже высокая. В очень просторном платье-рубахе без пояса. Оно ей не идет. Волосы завязаны сзади капроновым бантом. Бледная, смущенная. Иван Федорович фальшиво бодр. Матвеевна за их спиной сигналит Нинели. Дескать, ничего особенного. Тоже, мол, выбрал. Нинель боится, что это увидят, машет на нее рукой.

ВИЛЕН. Салют, родичи! Здравствуй, мамочка! (Целует мать.) Знакомься, это моя Клава.

КЛАВА. Здравствуйте. (Протягивает руку Зинаиде Николаевне. Та пожимает руку, потом притягивает девушку к себе и целует ее в лоб.)

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ну, располагайтесь! Это наша общая комната. Здесь мы живем все. Раньше это была просто прихожая. А теперь мы называем ее холл.

ЕВГЕНИЙ. Давайте познакомимся вначале. А потом уж объясним нашей гостье, где и зачем мы поменяли исконные названия предметов и явлений. Я – Евгений. Муж Нинель Ивановны, сестры Вилена Ивановича. А это (притягивает Нинель) и есть сама Нинель Ивановна.

КЛАВА. Очень приятно.

Матвеевна отводит в сторону Ивана Федоровича, пока Клава знакомится.

МАТВЕЕВНА. Чего Вилька говорит?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ах, Матвеевна, ну что он может говорить?

МАТВЕЕВНА. Жена она ему?

Наташа вертится между всеми, соображает, что тут разговор самый интересный, подкрадывается.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Вы выдумываете все, Матвеевна. И расстраиваете Зину. Ни к чему это…

НАТАША. А мама наша похожа на манекен. (Она сказала это неожиданно для самой себя. И все невольно посмотрели на Зинаиду Николаевну, которая, застыв, стоит у торшера и, не мигая, смотрит даже не на Клаву, а сквозь.)

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (растерялась). Я, конечно, чуточку не в себе. Гостья меня простит. Давайте все помоем руки и пойдем за стол. Вы ведь с дороги. Кушаем мы, Клавочка, в кухне, которая у нас и домашняя столовая.

ЕВГЕНИЙ (Клаве). Вникайте. Прихожая – холл. Кухня – домашняя столовая.

КЛАВА. А что значит домашняя?

ЕВГЕНИЙ (наигранно). Потому что для очень высоких гостей обеды даются в гостиной, не путать с холлом, – она же комната молодых, она же наша комната.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Евгений! Как тебе не стыдно! Когда нас так много, мы можем поместиться только за большим столом, а он – в кухне.

ВИЛЕН. Наша кухня – лучшее место на земле. (Обнимает Клаву за плечи.) Ты сама это увидишь. Там бабушка и Матвеевна. (Обе женщины необычайно тронуты его словами.)

МАТВЕЕВНА. Ну уж, Вилька скажет.

БАБУШКА. Есть проблема отцов и детей. Проблемы бабушки и внуков нет. (Зинаида Николаевна завороженно смотрит на руки Вилена, что лежат на плечах у Клавы.)

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Все идут мыть руки. Все!

Руки Вилена остаются на плечах у Клавы. Он только чуть сжал плечи и, слегка подталкивая ее, повел в ванную.

ЕВГЕНИЙ (вслед). Ванная остается без изменений. Ванная.

НИНЕЛЬ (раздраженно, вполголоса). Не кривляйся. (Матери.) Она ничего, мамуля.

Матвеевна и бабушка уходят сразу, как только уходят Клава и Вилен.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ничего, ничего, мать. Неля права. Она попроще, подоступнее Алены.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ты видел, как по-хозяйски он держал ее за плечи?

НАТАША. За плечи же…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Отец, дай ей как следует.

НАТАША. А за что? Я видела, как ты разглядывала его руки у нее на плечах. Но тебя же не удивляет, что Нелька телевизор смотрит только с Женькиных колен?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Наталья! Замолчи! Это не для тебя разговоры.

ЕВГЕНИЙ. Акселерация, тещенька. Наташка, хочешь замуж?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Перестань, Женя!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Она ремня хочет.

НАТАША. Конечно, хочу.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. О Господи!

ВИЛЕН (кричит, видимо, уже из кухни). Сколько тут вкусноты! Где вы, родичи? У нас уже чистые руки!

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Иду, иду! (Быстро уходит. Всем.) Идемте, идемте.

ЕВГЕНИЙ (сворачивает калачиком руки. Нинели и Наташе). Дамы и девушки! Прошу вас в кухню-столовую! (Ивану Федоровичу.) Тесть! Что мы сегодня пьем?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Все!

ЕВГЕНИЙ. Это прекрасно! (Уходит с Нинелью и Наташей.)

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (один). Как это сказать Зине, понятия не имею.

Занавес.

Картина четвертая

Та же обстановка. Вечер. Освещен только холл-прихожая. В креслах Иван Федорович и Вилен. Евгений курит возле своей комнаты. Нинель сидит на низенькой табуреточке.

ВИЛЕН (Нинели). Ленивая старшая сестра! Ты бы помогла женщинам на кухне.

НИНЕЛЬ. Вот так? Да? Свою боярышню ты отправил прогуляться, подышать свежим воздухом, а мы мой посуду?!

ВИЛЕН. Положим, не «мы мой», а «они мой». Ты-то сидишь…

ЕВГЕНИЙ. Киса, иди и ты что-нибудь подыши.

НИНЕЛЬ. Я что-то не улавливаю. Меня вытуривают? Но сейчас мама кончит мыть и придет. Она уже звенит ножами и вилками. Это последний этап. Ну, хорошо, я пойду. Мне ее задержать, что ли?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ладно, иди, иди! Что за народ пошел. По любому пустяку обмен мнениями, как в парламенте, а когда дело серьезное (ждет, когда Нинель уйдет, Вилену), и сказать нечего.

ВИЛЕН. Я тебе, отец, все сказал.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Что ты мне сказал? Что вы поженились. Так, между прочим, сообщил, когда я с таксистом расплачивался. А мне, может, подробней любопытно.

ЕВГЕНИЙ (при слове «поженились» он присвистнул). Цирк зажигает огни.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Это что, любовь с первого взгляда? Кто она? Откуда? Сколько ты ее знаешь?

ВИЛЕН. Пап, не надо! Сейчас уже поздно обо всем этом говорить. А значит, и бесполезно. Клава – моя жена. И я ее буду беречь и охранять от всего и от всех. Если надо, и от вас.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. А кто на нее нападает, на твою Клаву?

ВИЛЕН (тихо и грустно). Это все будет, потому что будет еще и вторая новость.

ЕВГЕНИЙ. Вилька! Я еще с утра знал, что это для тебя натягивают проволоку, чтобы ты по ней ходил…

ВИЛЕН. Жень, ты пьян?

ЕВГЕНИЙ. Как всегда на роскошных тещиных блинах…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (растерянно). Опять дебаты… Какая там у тебя еще новость… (Будто предупреждая возможный ответ, торопливо.) Ты ж ее раньше не знал, а только послезавтра будет полтора месяца, как ты из дома.

ВИЛЕН (с иронией). Вот даже ты, папа, все до дня высчитал, а когда за дело возьмется мама…

ЕВГЕНИЙ (хохочет). Вилька девушке заложил ребеночка. Это даже не цирк. Это балаган. Это бородатая женщина. Это король кандалов и цепей.

ВИЛЕН (жестко). Перестань! У Клавы будет ребенок. И скоро. Считать не надо. Это не мой ребенок. Отца нет. Он погиб. Сорвался на машине с обрыва. Он был шофер… Они должны были расписаться… Клава только приехала… Она из детдома… У нее никого… В общем, девчонке хана… Ну, она и пошла на обрыв… Мы там как раз были… Нашему шоферу показывали место, чтоб был осторожнее… Вот и все.

Входит Нинель.

НИНЕЛЬ. Идет мама. Посуда вымыта. Бабушка легла. Наташка с Клавой сидят во дворе на лавочке. В окно видно. Наташка треплется, не умолкая. Представляю, что она там наговорит.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (входит). Виля! Мы тут долго все решали, как вас расположить. Ты, сынок, задал нам задачу. Ничего не хочу сказать, но надо было посоветоваться, прежде чем приглашать девушку в нашу тесноту. Так вот, ты ляжешь в нашей комнате, а Наташка с Клавой в детской. Тем более они, кажется, нашли общий язык. Я надеюсь, что Клава у нас погостит недолго?

ВИЛЕН. Долго, мама.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Я тебя не понимаю.

ЕВГЕНИЙ (по-прежнему пьяным голосом). Я к вам пришел навеки поселиться. Вы теперь, Зиночка Николаевна, не только тещенька, вы теперь, тещенька, и свекровушка.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Господи! Вилька! Ты сошел с ума! Объясни мне, ради Бога! Иван! Что ты знаешь?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Женя говорит правду. Только все это Вилену надо было бы матери сказать.

ВИЛЕН. Я хотел. Я хочу. Мама, Клава моя жена. Ничего мне не говори. Сейчас она придет, и, что бы вы ни думали, я хочу, чтоб у вас были приветливые лица. (Умоляюще.) Я прошу вас. Очень прошу об этом.

Длинный, непрерывающийся звонок. Нинель идет открывать.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Все остальное когда матери скажешь?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (истерически). Что остальное?

ВИЛЕН. Тихо, прошу вас, тихо. (Матери.) Я все тебе объясню. Но не сейчас. Пойми меня.

ГОЛОС НАТАШИ. Мы бы еще сидели. Но до смерти пить захотелось. В холодильнике есть минералка?

Зинаида Николаевна подходит к Евгению. Он вынес из своей комнаты вращающийся стул для пианино и крутится на нем. Зинаида Николаевна останавливает его.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ты мне все скажешь. Скажешь сейчас же…

ВИЛЕН. Мама! Женьке пора спать. Он закружился на стульчике.

ЕВГЕНИЙ. Как вас теперь называть, мамуля? В воздухе зреет очередная перемена названия…

ВИЛЕН. Замолчи.

Входят Клава, Наташа.

КЛАВА. Ночь, а тишины нет.

НИНЕЛЬ. Что ты, у нас тихий район.

НАТАША. На улицу она побоялась выйти. Только до арки дошла. Но я тобой, Клавдия, займусь.

ЕВГЕНИЙ (по-прежнему крутясь). Клаудия Кардинале вам не родственница?

КЛАВА (растерянно). Кто это такая?

ВИЛЕН. Это актриса, Клава. Женька у нас обожает итальянских актрис. Он на Нельке женился потому, что в темноте она ему показалась похожей на Лючию Бозе.

КЛАВА (тихо). Я эту тоже не знаю.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Вам, Клава, когда исполнилось 18?

КЛАВА (молчит, потом смотрит на Вилена. Сдавленно. В ужасе). 5 августа.

ВИЛЕН (вскакивает, берет ее за плечи). Все, граждане. Мы идем отдыхать. А вас пусть повеселит Женька. Значит, как я понял, дорогая младшая сестра уступает нам комнату и переходит к родителям. Спокойной ночи, люди. Пошли, моя Клаудия Кардинале.

Уходят в комнату направо.

НАТАША (восхищенно). Ай да Вилька! Очень эффектно. Мамуля! Теперь уж я точно лягу тут. Я буду беречь их любовь.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (устало). Идем и мы, Иван.

Уходят в комнату налево.

ЕВГЕНИЙ (раскручивается все сильнее, потом резко останавливается. Нинели). Пусть Наташка спит с нами. Отцу с матерью поговорить нужно.

НИНЕЛЬ. Пусть. (Наташе.) Забери у родителей раскладушку.

НАТАША (упрямо). Я лягу здесь.

НИНЕЛЬ. Слушай, малышка, сегодня всем и без тебя тошно. Марш за раскладушкой.

Наташа идет в комнату родителей.

ЕВГЕНИЙ. Все смешалось в доме Облонских.

НИНЕЛЬ. Ты тошнотворен.

ЕВГЕНИЙ. Нет, ты не Лючия Бозе. Ты старая дева. Старая дева по призванию. Женясь на тебе, я сознавал, что делаю ошибку, но не знал какую. Теперь я знаю. Я нарушал природу…

НИНЕЛЬ. Весь день у ковра комик Евгений Бирюков.

ЕВГЕНИЙ. А, между прочим, такой есть на самом деле.

НИНЕЛЬ. Мне ли этого не знать!

Входит Наташа с раскладушкой, подушкой и простынями.

НАТАША. Идемте, что ли…

Занавес.

Картина пятая

Освещена комната справа. На разных кроватях друг против друга сидят Вилен и Клава.

ВИЛЕН (горячо, убеждая). Человек вправе изменить в своей жизни все. Даже день рождения. У тебя будет другой. Пусть он будет в апреле, когда расцветут абрикосы. Пусть 31 декабря, 1 мая. В любой день – выбери сама. А 5 августа не будет никогда. После четвертого будет сразу шестое. Ты мне веришь?

КЛАВА (деревянно прямая, застывшая, безжизненная). Так в жизни не бывает. То, что было, изменить нельзя. (Робко.) Я хочу пить. Только простой воды. Наташа все меня поила минеральной. Я никогда ее не пила. Такая гадость.

ВИЛЕН (с готовностью). Сейчас принесу. (Уходит.)

Клава одна. Сидит так же прямо. Потом тянется рукой к выключателю бра. Щелкает и вздрагивает от света. Прямо возле лампы чей-то портрет, в темноте его не было видно. Она тяжело встает, внимательно разглядывает фотографию. Возвращается Вилен. Он несет воду в громадной керамической пивной кружке.

ВИЛЕН. Эта кружка будет твоя. Мне две подарили на день рождения. (Достает из тумбочки вторую.) Одна была бесхозная. Стояла на серванте для интерьера, ну, в общем, для красоты. А теперь нас двое.

КЛАВА (показывает на фотографию). Кто это?

ВИЛЕН. Это Алена. Мы вместе учимся. Я в нее влюблен был. Хорошая девчонка.

КЛАВА. А когда был влюблен?

ВИЛЕН. Очень давно. До нашей эры.

КЛАВА. Я ведь серьезно.

ВИЛЕН. И я серьезно. До нашей с тобой эры.

КЛАВА. Почему ты ее разлюбил?

ВИЛЕН. Потому что не любил… Ты не думай о ней. У нас ничего не было.

КЛАВА. Родители твои переживают. И все равно приняли хорошо. Не выгнали.

ВИЛЕН (возмущенно). Ты что? Как это можно выгнать?

КЛАВА. Так и можно. (Просительно.) А когда мы пойдем ту комнату смотреть, о которой ты говорил?

ВИЛЕН (поспешно). Не волнуйся. Пойдем. Я завтра позвоню Борису.

КЛАВА. Позвони.

ВИЛЕН. Ты ложись. Спи. Все будет нормально. Ложись и верь, что завтра будет лучше, чем сегодня.

КЛАВА. Хорошие у тебя родители. Твоя мама меня даже поцеловала. Сестренка твоя столько мне разного наболтала. Хорошая девочка. (Удивленно.) Я ведь думала, что выгонят…

Затемнение.

Картина шестая

Освещена комната Колпаковых-старших. Зинаида Николаевна некрасиво сидит на кровати. Иван Федорович ходит из угла в угол.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Вот такая история, мать. Вилька сыграл в благородство.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. В идиота он сыграл.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Он все-таки комсомолец. Он, можно сказать, по уставу действовал.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (брезгливо, с отвращением). Перестань, дурак! При чем тут комсомолец? Сколько их там было? Я тебя уверяю, там и коммунисты были, но только наш кретин пошел впереди танцевать. (Распаляясь.) Нет, этой девке надо все объяснить! Я думала – любовь. Это б я поняла, уж мне поверь. Но спасать шлюх в 70-м году – это извини. В уставе такого не записано.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ты потише все-таки. Зачем ты про нее так?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Как – так? А ты отдели, дорогой, мух от котлет, как говорил один мой знакомый, и протри свои зенки. К какому-то шоферюге – знать его не знаю и знать не хочу, царство ему небесное – едет девка. Беременная к тому же. Ежели ты до десяти считать умеешь, так сообрази, чем она занималась в 10-м классе, да еще на экзаменах? Шофер, не будь дурак, бухается в какую-то прорубь, девица, естественно, в панике. И слушай меня, мой полковник, так ей и надо! Пусть бы помыкалась, потыкалась, может, потом бы поняла чего-то из жизни. Так нет же. Наш Виля вырос из-под земли, как в опере. Да его, негодяя, за это убить мало.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (перепуганно). Зина, ты что?!

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. То! Чтоб завтра ее ноги тут не было. А сына твоего, болвана, я поведу к психиатру. Я ему все расскажу, и он мне выдаст любую справку. Нормальные люди так не поступают.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Зина, ты охолонь. Грешно. Могут ведь и неприятности быть. У них ведь все по закону.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (насмешливо, с издевкой). А ты уже испугался, храбрец? Ничего, успокоишься. А насчет греха – прочтешь три бесплатные лекции в ЖЭКе и снимешь его с души. Мало трех – клумбу разбей на месте сорника. Очень очищает душу. А девицу из дома вон. Это я тебе говорю. Ты ведь меня знаешь, Федорович!

Занавес.

Действие второе

Картина первая

Утро. Но в доме еще спят. В холле ходит без дела бабушка. Подходит к каждой из дверей, прислушивается.

БАБУШКА. Тут никто не спит. Все по комнатам. А кто где – я, дура старая, не знаю. Чего-то меня наливка вчера сморила. Девка, конечно, неказистая. Пятно у нее на лбу, как у беременной. Это уж они поторопились. А может, мне показалось. Алена, конечно, виднее. А с другой стороны, если выбирать для жизни, так Клава вроде и лучше. Вот Вилька институт кончит, поедет по распределению. Что, Алена за ним тронется? Ни за что! Вцепится она с матерью в парня и тут где-нибудь пристроит. А он ведь не пробивной, он ведь не Женечка… А Клава поедет куда хочешь. Так что – что хуже, а что лучше, сам черт не знает. Господи! Прости мою душу грешную.

Из комнаты выходит Клава. Она в том же платье, только волосы по плечам распущены.

КЛАВА. Слышу, кто-то ходит, вот и вышла. Я давно не сплю. А выйти стеснялась.

БАБУШКА (выведывая). А Наташка, что ли, спит?

КЛАВА. Ну, наверное. Что же ей еще делать? Хорошая девочка.

БАБУШКА. Вы с Вилькой как все решили-то?

КЛАВА (не знает, что бабушка ее дипломатично выспрашивает, и отвечает ей по-своему, как сама сейчас думает). Виля будет звонить какому-то товарищу насчет комнаты. У него родители в долгой командировке. А потом, когда уже можно будет, я пойду на работу. В Москве ведь, я читала, рабочих рук не хватает.

БАБУШКА (растерянно). Что-то я не понимаю насчет комнаты. Вы вдвоем уходить, что ли, собираетесь?

КЛАВА (тоже растеряна, что бабушка ничего не знает). Вдвоем, а что?

БАБУШКА (торжествующе). Я ж говорила. И Матвеевна тоже, что молодожены к нам едут. Ай да Вилька!

КЛАВА (тихо, испуганно). А разве Виля не писал?

БАБУШКА (хитро). Он дипломат, твой сопливый супруг. Телеграмму дал ни то ни се, но мы его раскусили. Я и Матвеевна. (Смеется в сторону Колпаковых.) Говорила вам, милые мои. Бабку слушать надо.

КЛАВА (закрывает лицо руками и бежит в комнату Вилена). Господи, как же это так?

Из комнаты слева быстро выходит Зинаида Николаевна. Она торопится, на ходу подвязывает халат.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Она была здесь сейчас? Я слышала.

БАБУШКА. Убежала. (Смеется.) Ну, кто был прав?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (раздраженно). Это что – смешно?

БАБУШКА. Ну, плакать-то тоже нечего. Они, оказывается, уже все решили, даже насчет комнаты. И то правильно, кому охота со свекровью.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Какой комнаты?

БАБУШКА (рада, что знает сейчас больше Зинаиды Николаевны). Уходят они с Вилькой.

Торопливо застегивая рубашку, входит Иван Федорович. Он слышал последние слова бабушки.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Зина, вот видишь. Они уже все продумали. Так что ты не горячись. Сейчас дров наломать можно.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Не мешай мне.

Решительно направляется в комнату справа. Ей навстречу выходит Вилен. Он закрывает за собой дверь.

ВИЛЕН (матери). Мама! Я виноват, что не написал. Что не рассказал, не объяснил. Я готов это сделать сейчас.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (громко. Не ему, а Клаве, чтоб она услышала). Меня не устроит никакое объяснение. Этой женщине места в нашем доме нет.

Из комнаты справа выходит Клава. Она спокойна. Гораздо спокойнее, чем раньше.

КЛАВА (Зинаиде Николаевне). Я так и знала. И Виле говорила то же самое. Виля! Где моя сумка? Я пойду.

ВИЛЕН (истерически, не по-мужски). Куда?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (предупреждая ответ Клавы). Может, вам нужны деньги? Мы не звери. Можем выручить.

ВИЛЕН. Мама!

КЛАВА. Виля, не кричи. Где моя сумка?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Она там. Под вешалкой. Идемте, я покажу.

ВИЛЕН. Я ухожу с ней.

Вбегает в свою комнату. Зинаида Николаевна решительно берет маленькую скамеечку, которая стоит здесь, и просовывает ее в ручку двери.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (Клаве, с издевкой). Или он за вами прыгнет и с пятого этажа? Идемте, отдам вам вашу сумку.

Вилен стучит в дверь. Зинаида Николаевна уходит с Клавой.

ВИЛЕН (громко). Ведь вы же всегда были не сволочи!

БАБУШКА (Ивану Федоровичу). Жду, жду твоего слова, а ты стоишь, как истукан.

Открывает Вилена. Он выскакивает, бежит в переднюю.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. А вы знаете, что мне надо сказать?

БАБУШКА. В общем-то ты прав – сказать тебе нечего.

Из передней раздается крик: «Я никуда тебя не пущу». Возня. Голос Зинаиды Николаевны: «Ваня, Ваня, скажи ему!» Хлопает входная дверь. С рыданием возвращается Зинаида Николаевна.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ушел. Куда?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Я же тебе говорил. Нельзя было так резко.

Из комнаты прямо выходит Наташа. В короткой пижамке.

НАТАША (напуганно). Мамуля, что с тобой?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ах, отстань ради бога!

НАТАША (успокаиваясь). Если человек плачет и грубит, значит, у него нет настоящего горя.

БАБУШКА. Яйца курицу учат.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Иди, дочка, поспи еще.

НАТАША (обращает внимание на открытую дверь в комнату направо, идет к ней, останавливается в дверях). Ага! Поняла. Выставили все-таки.

Садится на маленькую скамеечку. Подтягивает колени к подбородку. Холодно, внимательно разглядывает родителей. Мать сидит в кресле. Сморкается, а потом аккуратно складывает платочек. Все время качает головой. Отец все так же стоит. Стоит и бабушка.

НАТАША. И я уйду от вас. Потому что мне кажется, что я вас не люблю.

БАБУШКА. Ах ты, негодяйка такая. (С гневом идет на Наташу.) Тут и без тебя горе, а ты такое родителям.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. О, господи!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ты, Наташа, не все знаешь, и сплеча рубишь. Клава сама уйти захотела, и правильно захотела. (Смущенно.) Тебе ведь и не все рассказать можно.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Почему же? Она у нас взрослая. Пусть знает.

НАТАША. Что я должна знать?

БАБУШКА. Не надо, Зина. Не ее ума это дело.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Верно, мать. К чему ей все знать?

НАТАША. Ну и чудики вы! Сейчас я все равно все узнаю. (Кричит.) Женька, выйди!

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Наталия! Как тебе не стыдно!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (сокрушенно). Он сейчас объяснит!

БАБУШКА. Ну, Зинка, заварила ты кашу. Смотреть противно.

Уходит. Из комнаты прямо выходит Евгений. Насмешлив, ироничен.

ЕВГЕНИЙ. Будет вам всем от Нинели. Базарите с раннего утра. И бедная учительница не выспалась. Так что тебе нужно, Натали? Я знал, что кто-кто, а ты без меня не обойдешься.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Не говори ей ничего, Женя. Вилен с этой ушли.

ЕВГЕНИЙ. Я все слышал.

НАТАША (кричит). Чего я не знаю? До чего я не доросла?

ЕВГЕНИЙ. А собственно, почему она не доросла?

НАТАША. Умница!

ЕВГЕНИЙ. Нет, действительно? Вам ведь не только ей надо будет объяснять, почему они ушли. Опробуйте версию на собственной дочери.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (очень ему не по себе). Заварила ты кашу. Чувствую, будут неприятности…

Занавес.

Картина вторая

Лавочка в сквере. Видно, что ей тут не место. Это глухая часть сквера, в глубине кустов. И стоит лавочка косо, видно, что она сюда принесена. Вилен отряхивается. Клава сидит.

КЛАВА (все так же удивительно спокойна). Почему ты людей испугался?

ВИЛЕН. Нам надо как следует поговорить.

КЛАВА. Смешной ты, Вилька!

ВИЛЕН. Ты зря. Просто не касается ведь никого то, о чем мы будем говорить.

КЛАВА. Всех все касается. Я это всегда знала. Человек не вправе решать, как он хочет. Он должен учитывать и всех остальных.

ВИЛЕН. Не сбивай меня. Я ведь тоже так считаю…

КЛАВА. Ты только пойми. Я твоих родителей не сужу. Они правы. Зачем им я? Я и без ребенка вам не очень подходила, а такая… Меня бы тетка родная не приняла бы… Ей бы в деревне житья не было. В детдом я не могла вернуться. Там ведь как соблюдали нас. Какой бы я была пример? А ты хочешь, чтоб твои родители, культурные люди, меня признали.

ВИЛЕН. Это глупости все. В конце концов, я уже твой муж.

КЛАВА (невесело смеется). Вот сбил ты меня с толку. Все уводил от людей и уговаривал. Какой ты мне муж? Ты меня ни разу не поцеловал. Ты не обижайся. Мы, правда, так и договаривались. Но мне сейчас так это все глупо кажется. А ты тут еще лавочки таскаешь все от людей подальше. Чтоб никто тебе сказать не мог, какой ты дурак?

ВИЛЕН (с иронией, обиженно). Хорошо. Давай пойдем в ГУМ, к фонтану. И поговорим. Там на каждое наше слово придется минимум сто человек слушателей. Идем!

КЛАВА. У тебя все равно не получается, как у мужа твоей сестры. Никуда мы с тобой, Вилечка, не пойдем. Отвезешь меня на вокзал. А сам уйдешь. Правильно твоя мама сказала! Из собственных неприятностей нужно выбираться самостоятельно. Других не впутывать. Я ведь тебе всегда это говорила!

ВИЛЕН. Клава! Если ты уйдешь, у меня все рухнет к чертовой матери.

КЛАВА (тихо). Что рухнет?

ВИЛЕН (не знает, как сказать). Я не знаю, как тебе это объяснить… (Кричит.) Я же не навязываюсь тебе! Я сто раз повторю: я с тобой хочу быть, пока я тебе нужен. Ну, год. Ну, два. А потом я уйду…

КЛАВА (печально). Ты мне не нужен.

ВИЛЕН (убежденно). Нужен! Ты получишь прописку. Потом пойдешь на работу – через время, конечно, а Москва знаешь, как строится. Квартиру получишь. Ну, а дальше ты – свободный человек. И все начнешь сначала…

КЛАВА. А как ты думаешь, сколько раз человек может начать сначала?

ВИЛЕН (горячо). Сколько угодно! Пока не получит в жизни оптимальный вариант.

Входит с совком и метелкой уборщица.

УБОРЩИЦА. А лавку отнесите на место. Стыда совсем нет у людей. Среди бела дня в кусты тащатся. Вот позову милиционера. Пусть оштрафует бессовестных. Сейчас же несите обратно.

ВИЛЕН. Отнеси! Пристали…

УБОРЩИЦА. Да кому ты нужен, приставать к тебе. Только нельзя по своему усмотрению, по своему желанию все двигать. Не тобой поставлено – не трожь. Кровать свою дома двигай…

Уходит.

КЛАВА (тихо). Отнеси, Вилька. Чего ты прятаться хотел?

ВИЛЕН. Да не прятаться! Я объяснить тебе все хочу, и чтоб не мешали!

КЛАВА. Пойдем лучше на вокзал.

Занавес.

Картина третья

Холл. Вся семья здесь. Прошло, видимо, около часа, как ушли Вилен и Клава. Телефон отнесли в угол и прикрыли двумя подушками.

НИНЕЛЬ. Между прочим, если мы все так беспокоимся, где они, телефон надо бы открыть. Вилька может позвонить.

Идет и снимает подушки. И тут же раздается громкий звонок. Нинель снимает трубку.

Да, здравствуй, Борис! Да, приехал. Нет, позвать не могу, нет дома. Когда будет, не знаю.

Зинаида Николаевна решительно встает, подходит к трубке.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (ласковым голосом). Боренька! Здравствуй, это Зинаида Николаевна! Если Виля к тебе зайдет, пусть он позвонит домой. А ты что ему сказать хотел? Да, слышали… но я думаю, что не понадобится… Ну, будь здоров.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Он уже готов переехать к бабушке, а комнату отдать Вилену. Быстро они сговорились.

ЕВГЕНИЙ (задумчиво). И это для них покажется выходом.

НАТАША. Почему покажется?

НИНЕЛЬ. Действительно, почему?

ЕВГЕНИЙ (своим обычным голосом). Я знал, что я умнее вас всех, но что до такой степени…

Звенит звонок двери. Все кидаются в прихожую.

БАБУШКА (останавливая всех, спокойно, торжественно). Остановитесь, я открою.

Выходит.

Зинаида Николаевна трет виски. Наташа машет рукой и тоже уходит за бабушкой. В холл с букетом цветов входит Алена.

АЛЕНА. Доброе утро.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (бросается к Алене, обнимает и начинает рыдать). Милая Аленушка! Прелесть ты моя!

АЛЕНА (испуганно). Что у вас случилось? А где Вилька, а где его девушка?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (трагически). Господи, как я могу ей объяснить?

АЛЕНА. А мне ничего не надо объяснять. Я все знаю. Виля мне писал. Где они?

НАТАША (зло). Их нет. Их изгнали.

АЛЕНА. Бедный Вилька! Какой финал прекрасно задуманной патетической сюиты…

Занавес.

Картина четвертая

Арка ведет во двор, похожий на колодец. Гулкий, холодный и сырой. Клава и Вилен. Вилен несет сумку. Клава уставшая.

КЛАВА. Вилька! Не могу я больше. Ты водишь меня, водишь. У меня нет сил ни ходить, ни слушать тебя.

ВИЛЕН. Мы пришли. Здесь живет Борис. Он должен был мне сегодня позвонить насчет комнаты. Он перейдет к бабушке…

КЛАВА. Тысячу раз слышала.

ВИЛЕН. Сейчас мы пойдем к нему. Надо бы, конечно, позвонить, но, как назло, нет двух копеек.

Со двора выбегает Борис.

БОРИС. Вилька, привет! Я тебе звонил. Все о'кей!

Все время с интересом разглядывает Клаву, даже ухитряется обойти вокруг нее.

Насколько я в курсе.

Клава картинно кланяется.

Я – Вилькин квартиродатель. Селитесь. Живите, но ничего не двигайте. Бабуся моя счастлива, что я перебираюсь к ней. Вам остается кот и какие-то растения, которые надо поливать. Квартиру сдаю вам с телевизором, холодильником и стиралкой. Жировочки оплачивайте вовремя – до 5-го числа, – папаня приедет и проверит. Соседям по площадке я уже сказал. Будьте с ними вежливы. Чудо, что я вас встретил, а то после разговора с твоими я уже было решил, что у вас что-то изменилось.

Достает ключи. Комплект в двух экземплярах.

Это от двери, это от почтового ящика, это от шифоньера. Не лазьте туда, ребята. Я вам плечики оставил в стенном шкафу.

Клава зажмурилась, как от боли, отошла в сторону.

БОРИС (смущенно). Вы плохого не думайте. Там так старательно все засыпали нафталином, что если шифоньер открыть на пять минут, моль вообще улетает с нашей улицы. И должен вам сказать, она не дура. Ну, я помчался. Зовите на новоселье. (Убегает.)

ВИЛЕН (мотает ключи на пальце. Счастлив, весь светится). Ну, что я тебе говорил? Эх, Клавдия, жена моя, верить старшим надо!

Клава прислоняется к стене, тихо плачет. Вилька подходит к ней, берет за плечи, слегка прижимает к себе. Клава вдруг обнимает его за шею.

КЛАВА (горячо, влюбленно). Вилька, Вилька! Скажи мне, зачем ты все это делаешь, зачем?

ВИЛЕН (искренне). Я очень, очень хочу, чтоб ты была счастлива.

КЛАВА (снимает руки с его плеч. Уставшим голосом). Хорошо. Пошли.

Занавес.

Картина пятая

Комната Бориса. Прошло около часа. Клавдия одна. Когда открывается занавес, она выходит из передней, держа на вытянутом пальце кольцо с ключами. Она рада тому, что осталась одна, развязывает стянутые волосы, сбрасывает туфли. Тяжело, некрасиво ходит, разглядывая комнату. Ей все непривычно. Ритуальные экзотические маски на стенах, портрет Хемингуэя в человеческий рост, обилие бутылок из-под коньяка, виски, ликеров. Берет одну. И по буквам читает английское название. Не понимает и сокрушается. И тут звонок. Засуетилась, растерялась. Не знает, как быть, и тонким перепуганным голосом кричит.

КЛАВА. Кто там будет?

Что-то ей отвечают, она не понимает и выходит в переднюю. Слышно, как она неумело возится с ключом, открывая дверь. В комнату входит Виктория Львовна. Она очень хорошо выглядит, намного моложе своих лет. Прекрасно одета. На Клаву смотрит с любопытством, насмешливо. Качает головой, увидев посреди комнаты некрасивые стоптанные Клавины туфли.

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. Давайте знакомиться. Я Виктория Львовна. От Бори я узнала, что вы здесь, и специально пришла.

КЛАВА. А Вилька ушел за вещами. Вы его подождите.

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (ласково). А мне он зачем? Я на вас, деточка, пришла посмотреть. Не сердитесь, я любопытная.

КЛАВА. А вы кто будете? Вилькина знакомая?

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. Нет. Я мама его знакомой. Впрочем, чья я мама – не имеет значения. Не правда ли? Так как вас встретили?

КЛАВА (не знает, как себя вести). Встретили. На такси.

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (иронизирует). На такси? И что же?

КЛАВА (совсем растерявшись). Так вот я не знаю, что вам рассказать…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (смеется). Вы неподражаемы. А что вы собираетесь делать в Москве?

КЛАВА. Так работать…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. Работать? А что вы умеете работать?

КЛАВА. Пока, конечно, мне без специальности трудно, и опять же положение…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (к счастью, она не понимает, о каком положении говорит Клава). Да, положение у вас интересное. (Укоризненно.) Как же вы так решились? Позвал вас наивный мальчишка, а вы и рады. Что ж вы так ни о ком больше не подумали? О его родителях, например? Наконец, о его будущем? Это, конечно, не мое дело, но разве так делают, деточка…

КЛАВА (виновато). Да я и не хотела ехать. Я ж понимаю…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (видит, что Клава перепугана, неуверенна. Напористо). Нет, не понимаете. Не понимаете, что вам и в милиции объясняться придется.

КЛАВА (испуганно). В милиции?

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. А как вы думали? Москва перенаселена. Здесь каждого человека проверяют, зачем он приехал и кто его звал. И на чью площадь.

КЛАВА. Какую площадь?

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (укоризненно). Вы даже этого не знаете. (Зло.) Площадь – это квадратные метры, на которых мы живем. У нас ведь дворов с садами нет. Изб-пятистенок тоже. Пять шагов в ширину и восемь в длину. Вот площадь, на которой я с дочкой всю жизнь прожила.

КЛАВА (удивленно). А сколько домов строится, Вилька говорил…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. Что ваш Вилька знает? Вы меня послушайте. Не смешите людей. Уезжайте. А… Если что у вас и было, так сейчас на это не смотрят. Уж поверьте мне, ваш приезд – величайшая глупость. И если вам об этом никто не сказал, так только из деликатности. Не доводите дела до того момента, когда вам все растолкуют товарищи в погонах.

КЛАВА. Кто?

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. Милиция, конечно…

КЛАВА. Ой…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. Еще какое ой… (Показывая пальцем на стены.) А здесь, между прочим, живет крупный дипломат. И завтра ему кто-нибудь напишет, что его сын сдал комнату, извините, неизвестно кому… Кстати, ваши родители поступили очень опрометчиво, соблазнившись Москвой.

КЛАВА. У меня нет родителей.

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. Нет? Откуда же вы?

КЛАВА. Я детдомовская.

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (жалостливо и брезгливо одновременно). Боже, какая глупая история. Мне вас жалко, но я вас осуждаю. В вашем положении надо быть особенно осмотрительной. Ведь над вами могли просто посмеяться…

КЛАВА. Да. Понимаю.

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (горячо). Да ничего вы не понимаете. Вилька вам голову заморочил. А у него все прекрасные, все добрые и все на свете только радость.

Клава кивает, улыбается грустно.

Но разве ж можно на него равняться, слушать его? Тем более держаться за него? А вы – уж не сердитесь, я прямо – вцепились в милого нашего донкихота. Зачем же вы так?

КЛАВА. Да, я, пожалуй, уеду…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА. И правильно сделаете. Не надо людям навязываться, Клава. Это же некрасиво.

Виктория Львовна, осторожно сдвинув Клавины туфли, подталкивает их к порогу.

Кстати, вот эта привычка разуваться в комнате – чисто деревенская. Извините, но это так бросается в глаза. И платья рубашечного покроя уже не носят. Вы смешно будете выглядеть рядом с Вилькой… Ну, я пойду. Не сердитесь и послушайте меня. Очень нелепую ситуацию вы создали.

КЛАВА. Вы Вильку подождите…

ВИКТОРИЯ ЛЬВОВНА (насмешливо). А зачем он мне? Я вас хотела повидать. Повидала. То, что я вам говорила, не надо ему рассказывать. Это будет некрасиво. Подумайте своим умом. И я желаю вам выбраться из этой истории с наименьшими потерями. Будьте здоровы. (Уже с порога.) И не душитесь дешевыми духами. Это производит неприятное впечатление.

Занавес.

Картина шестая

Это же время в холле Колпаковых. Разложив на журнальном столике тюлевую гардину, Матвеевна и бабушка штопают ее.

МАТВЕЕВНА. Пришиваем мы с тобой, Кузьминична, дырку к дырке.

БАБУШКА. Вот ты говоришь – дырку к дырке, а я думаю, что это Вилька – дырка и Клавдия – тоже дырка.

МАТВЕЕВНА (снисходительно). Совсем вы поговорить не любите, я вижу.

БАБУШКА. Да ты меня не язви. А слушай. Это ты точно сказала – дырку к дырке. Виля у нас кто? Никто. Он на жизнь только из окошка смотрел, и уже из хорошей квартиры. Да и Клавдя как дура попалась, это тоже от незнания. Думаешь, нашу Наталью можно облапошить? Попробуй кто-нибудь! А это две дырки. И стали шиться друг к другу.

МАТВЕЕВНА. Ой-ой-ой! Сказала, как нарисовала.

БАБУШКА. Нет, что ли?

МАТВЕЕВНА. Да и не очень да. Клавдия не дырка.

Из комнаты прямо выходит заспанная Нинель. Ищет сигарету.

НИНЕЛЬ. Отвратительный день.

МАТВЕЕВНА. А у тебя других не бывает.

НИНЕЛЬ. Мерси. Где народ?

БАБУШКА. Народ при деле. Это мы с Матвеевной дырки шьем. А остальная публика кто где.

НИНЕЛЬ. Точнее?

БАБУШКА. Значит, отец твой в ДОСААФе. Взносы понес. Мать пошла к косметичке, она на сегодня записана.

НИНЕЛЬ. Что – горя нету более?

МАТВЕЕВНА. Тебе надо было идти вместо матери. Ты ее старее смотришься. А от сигарок своих совсем синяя стала, как пуп.

НИНЕЛЬ. Это сейчас время такое – все друг другу хамят. И ты, Матвеевна, увы, не Арина Родионовна.

Бабушка тихо смеется. В холл входит Вилен. Женщины смотрят на него, как на привидение.

БАБУШКА (Матвеевне). Дверь, что ли, не закрыта была?

ВИЛЕН (с фальшивой веселостью). А что, бабуля, не пустила бы меня?

БАБУШКА (спохватившись). Да ты что, дурак? Садись, Вилька, миленький ты мой. Вернулся, значит!

НИНЕЛЬ. А где Клава?

ВИЛЕН. Я знал, что сейчас никого нет. Я за вещами пришел. За зубной щеткой. Клава? Дома. Где ж ей еще быть.

НИНЕЛЬ. Дом построили?

ВИЛЕН. У Борьки мы. Вот ключи. (Показывает связку ключей.) Все нормально, сестра.

Входит Евгений.

ЕВГЕНИЙ. А дверь нараспашку. (Видит Вилена.) Приветствую вас, господин Лопухов!

ВИЛЕН. Почему Лопухов?

ЕВГЕНИЙ. Я читаю мало. Я технарь. Так что могу вспомнить, напрягшись, только одного мужчину из литературы, который выводил из критических ситуаций женщин. Такое у него было призвание. Так вот, это был Лопухов.

ВИЛЕН (с вызовом). Я считаю это сравнение для себя лестным.

ЕВГЕНИЙ. Ой, ой, ой! Виля, сойди с трибуны. А то мне снизу не видно.

ВИЛЕН. Ну тебя! (Идет в свою комнату.)

ЕВГЕНИЙ (громко). А как здоровье Веры Павловны? Скоро ли начнут функционировать мастерские? Не испытываете ли дефицита в падших девицах?

ВИЛЕН (выходит из комнаты с какими-то вещами. С ненавистью). Ты можешь помолчать? Меня ведь не интересует твоя точка зрения. Я ее знаю. Я наперед знаю, что ты скажешь. Ты примитивен. Ты меня высмеять хотел, а я тебе за Лопухова спасибо говорю. Впрочем, ты ведь не знаешь, что такое спасибо.

НИНЕЛЬ. Сколько добротного хамства! Прелесть!

ЕВГЕНИЙ. Это не хамство, дорогая, это паника. Быть благородным трудно. Сплошной бег по пересеченной местности. Виля еще на старте, а резинка в штанах уже лопнула. Держи штаны двумя руками, родственник. Но тогда как же бежать? Матвеевна! А как вы считаете, если на штаны плюнуть и бежать без ничего? Засчитают рекорд или сделают что-нибудь нехорошее?

МАТВЕЕВНА. А чего ты меня спрашиваешь?

ЕВГЕНИЙ. Я в трудную минуту всегда иду к народу. Народ, он все знает. Он такой.

ВИЛЕН (заворачивает какие-то вещи в газету). Неля, не имей от него детей. Не ухудшай породу.

ЕВГЕНИЙ. А кто теперь имеет детей от собственного мужа! Пустой совет, Виля! Это уж кому как Бог пошлет. Кстати, у вашего будущего ребеночка как обстоит дело с наследственностью? Алкоголиков, олигофренов не имеете в программе? Или там потенциальных преступников? И вообще, какой он расы был, этот рухнувший в пропасть шофер?

Вилен резко поворачивается. Неожиданно сильно бьет Евгения. Раз, другой. Тот падает. С исступлением Вилен начинает бить его ногами. Матвеевна и бабушка вскочили. Но их руки запутались в тюле. Они крутятся на месте. И только кричат: «Вилька, Вилька. Перестань, Вилька!» Евгений принимает удары молча. И только инстинктивно закрывает руками лицо. Нинель стоит спокойно, будто даже с интересом наблюдая, как избивает ее мужа Вилен.

НИНЕЛЬ. Ну, еще раз его пни, и хватит.

Вилен не может остановиться. Он бьет, бьет. Тихо идет занавес.

НИНЕЛЬ (когда занавес уже почти закрыт, удивленно, потом с ужасом). Вилька! Остановись. Ты его убьешь!

Занавес.

Действие третье

Картина первая

Через два часа. В холле, закрыв лицо руками, сидит Зинаида Николаевна. Она в красивом платье, на голове фантастическая прическа. А ноги поставлены широко, некрасиво, полные, отекшие ноги, вынутые из лакировок. Входят Иван Федорович и Нинель.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ну?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Неважно. (Возмущенно.) И все-таки не надо было вызывать «Скорую». Сами бы справились.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Вилька?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Вот-вот. Теперь ему неприятностей вагон. Этот милиционер прямо зубами в него вцепился.

НИНЕЛЬ. Вилька Женю бил за дело.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Тут, мать, понимаешь, какая история. Клавдия нам может пригодиться. Все-таки для характеристики морального облика Вильки она – свидетель ценный.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. О господи! Я ее видеть не могу!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Тут уж не до настроения, Зина. Парня спасать надо.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (зло). А надо ли?

НИНЕЛЬ. Мать, как не стыдно!

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Кому? Мне? На твоих глазах была драка, а ты раунды считала. И не кто-то чужой дрался – два твоих самых родных человека – муж и брат. А мне стыдно?

НИНЕЛЬ (упрямо). Вилька бил правильно. Мне Женьку не жалко.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Как ты смеешь так говорить?

НИНЕЛЬ (холодно, жестко). Сколько на свете ходит небитых морд. Пусть хоть один получит слегка.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ужас!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Так я все, мать, про Клавдию. Где нам ее найти?

НИНЕЛЬ (спохватившись). Подождите.

Идет к телефону. Набирает номер. Ждет ответа. Никто не подходит.

Никто не подходит. Странно. У нее были свои ключи? Вполне возможно. Значит, куда-то вышла.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (неприязненно). Ты Борису звонила, что ли?

НИНЕЛЬ (уточняюще). В его квартиру. Я согласна с отцом. Клавдия нам может помочь Вильку выручить. В любой ситуации.

Вся согнувшаяся, совсем дряхлая, входит бабушка.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Чего ты встала? Лежи, ради бога! Не хватало нам еще твоих болезней. Берегись уж, ради Христа. Матвеевна ушла, что ли?

БАБУШКА. А то ты не видела. Сразу после милиции. Ты мне скажи, где Наталья? Я ее с утра не видела.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Она на трех сериях Карамазовых. Тоже ведь надо будет ей что-то объяснять.

Нинель снова идет к телефону. Снова звонит. Никто не отвечает.

НИНЕЛЬ. Где ж это ее носит? Она ведь Москвы не знает. Может, вышла и заблудилась?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Надо к ней поехать. (Зинаиде Николаевне.) Ты адрес знаешь?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Понятия не имею.

НИНЕЛЬ. Надо узнать у Алены. (Звонит.) Виктория Львовна? Это Неля. Здравствуйте! Только пришли? От Бориса? (Вся семья настороженно прислушивается.) Клава была дома? Пачулями пахнет? Ну и о чем вы говорили? (Слушает.) А не мог ваш разговор на нее повлиять как-нибудь… Ее сейчас дома нет. Я звонила… Не мог… Тогда слава Богу… Нужна, не нужна. Это другой вопрос. Вмешиваться не надо… Что все-таки говорили?.. Нет… Это очень важно, что вы говорили… Я не сомневаюсь в вашей заинтересованности… До свидания. (Кладет трубку.) Боюсь, эта грымза наговорила нашей новой родственнице с три короба.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Если и сказала, то правду.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Как это неприятно, что круг осведомленных лиц расширяется.

Звонит телефон.

БАБУШКА (берет трубку). Але! Але! Ты, что ли, Матвеевна? Ну, чего тебе? Зину дать, что ли! Ивана? Вань, возьми трубку. Это Матвеевна.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Ей-то чего?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (берет трубку). Слушаю вас, Матвеевна! Да… Да… Понял… Да… Да… Спасибо… (Кладет трубку.) Теперь-то нам неприятностей не избежать. Клавдия ушла…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Куда?

НИНЕЛЬ. Куда?

БАБУШКА. Куда?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Вилька Матвеевне ключи отдал, чтоб она отнесла их Клаве. Она и поехала. Открыла квартиру, а там никого. Записка на столе. Вот она ее сейчас привезет. А смысл, что она, Клавдия, в Вилькином благородстве не нуждается…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Вот сволочь!

НИНЕЛЬ. Вы хоть знаете, как ее фамилия?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (несколько растерянно). Колпакова, наверное.

НИНЕЛЬ. Наверное, наверное… Искать ведь ее надо.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Вот тебе, Вилечка, и благодарность. А ты, дурачок, убиваешь за нее до смерти.

НИНЕЛЬ (размышляя). Тут еще прикинуть нужно, может, и ее побег можно обратить на пользу Вильке?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Каким образом?

НИНЕЛЬ. Поменять их местами – побег и драку. Сначала был побег – а может, оно так и было на самом деле, – а уже потом драка как выход горю, обиде. Вилька так все хотел хорошо сделать, – а она: «Не нуждаюсь!» А тут Женька подвернулся со своим цинизмом…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. А Вилька? Он-то ведь скажет, как было.

НИНЕЛЬ. Да. Вот в таких ситуациях с Женечкой договориться легче. А наш преподобный чистюля брехать в этом лучшем из миров так и не научился. Он взойдет на эшафот с красиво развевающимися кудрями.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Замолчи!

НИНЕЛЬ. Как ты не понимаешь, я утрирую, чтоб ты поняла, какого несовременного сына ты воспитала.

БАБУШКА. Плохие и хорошие люди были всегда.

НИНЕЛЬ. Плохие были всегда, хорошие иногда. Так вернее.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Не поймешь тебя. То ты восхищаешься братом, то его с дерьмом смешиваешь.

Зинаида Николаевна рыдает, раскачиваясь из стороны в сторону. Бабушка хочет погладить ее по голове, но замирает перед вычурной, как торт, прической. Нелепо крутит ладонью над головой.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Только бы у Женьки все обошлось без последствий.

НИНЕЛЬ (с грустной иронией). От чего мы только в жизни не зависим. Даже от крови из чужого носа.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Не чужого, а твоего мужа, между прочим, за которого ты не силой шла?

НИНЕЛЬ. Шла, вышла, зашла, ушла, пришла… Движение, движение, движение… Я иду, пока вру. Ты идешь, пока врешь… Он идет, пока врет… Мы идем, пока врем…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Перестань.

НИНЕЛЬ. Вы идете, пока врете.

Звонок у двери. Иван Федорович идет открывать. Входит Матвеевна.

МАТВЕЕВНА. Я на такси. Вот бумажка. (Подает листок.)

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (читает про себя, потом вслух). «Вилька! Не нуждаюсь в твоем благородстве. И метры мне ваши не нужны. Так всем и скажи. За доброе слово спасибо, только шубу с добрых слов не сошьешь, а с толку сбивают. Но не такие уж мы деревенские дуры. Даже если не модные. Ничего мне от тебя не надо».

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Негодяйка!

НИНЕЛЬ. Чувствую железную руку Виктории Львовны.

Занавес.

Картина вторая

Вечер. Наташа сидит у телефона. Читает. Звонок в дверь. Голос бабушки: «Наточка, открой!» Наташа выходит. Возвращается вместе с Борисом. Голос бабушки: «Кто пришел?»

НАТАША (громко). Это Борис.

БОРИС. Ты одна, что ли?

НАТАША. Ну…

БОРИС (удрученно). Хм…

НАТАША. А кто тебе нужен?

БОРИС. Собственно, никто. Ключи мне нужны. (Распаляясь.) Я хотел, как лучше. Но раз тут началась буза, я – пас.

НАТАША. Ключи у родителей. Жди! (Садится в кресло, продолжая читать. Не обращает на Бориса внимания.)

БОРИС. Ну, ждать мне не улыбается. Вот черт дернул меня ввязаться! (С ироничной скорбью.) Вот и делай людям добро.

Последние слова слышит Вилен. Он вошел в не закрытую Наташей дверь. Остановился. Слушает.

Ты, дите, учись на моем примере. Никогда ни во что не ввязывайся.

Наташа молчит.

Всегда у тебя слов полон рот, а тут молчишь.

ВИЛЕН. А ты со мной лучше поговори!

НАТАША (бросается к Вилену). Вилька, братик! (Плачет.)

БОРИС (растерянно). Привет! Тебя уже отпустили?

ВИЛЕН. Под расписку.

БОРИС (удрученно). А! Понимаешь, старик! Я, собственно, за ключами. Девица твоя, как я понял, ушла, так что они тебе вроде и не нужны…

ВИЛЕН (Наташе). Что произошло? Куда ушла Клава? Ей все рассказали?

НАТАША. Вилька! От меня, как всегда, детали скрывают. Но в общих чертах так: она ушла. Ей никто ничего не говорил.

БОРИС (горячо). Ну и дурак же ты, Вилька!

ВИЛЕН. Безусловно. Но об этом потом. Как Женька?

НАТАША. Умыли-перевязали.

ВИЛЕН. Очень худо?

НАТАША. Нормально. Не волнуйся.

БОРИС. Ты даешь, дите!

ВИЛЕН (Борису). Ключи я тебе верну. Не волнуйся! Я сейчас никуда деться не могу.

БОРИС (неуверенно). Ну, я пойду, что ли?

ВИЛЕН. Иди! Иди! Я принесу тебе ключи.

Борис стоит. Он явно хочет, но не знает что сказать Вилену.

БОРИС. Вилька, ты не сердись…

НАТАША (зло). Слушай, тебе сказано – иди.

БОРИС (обиженно). Иду! (Идет и снова останавливается. Вдруг решившись, торопливо говорит.) Ты, Виль, не говори про квартиру, если тебя будут спрашивать. Отец все-таки на дипслужбе. Там знаешь, какие анкеты приходится заполнять…

ВИЛЕН (молчит. Наташе). Бабушки не видно.

НАТАША. Хворает слегка.

ВИЛЕН. Как мать?

НАТАША. Ничего, Вилька, все ничего.

Борис удивленно стоит. Они переговариваются, потом уходят в детскую, вроде его и нет.

БОРИС (всем и никому). Я же честно все рассказываю. Приходится же все учитывать. Что ж тут обижаться? (Уходит.)

Сцена пуста. Еле плетясь, входит бабушка.

БАБУШКА. Ну, дверь ты могла за человеком закрыть? (Видит, что в холле нет Наташи.) Ната, ты где? Тебе ж велено не отходить от телефона!

ВИЛЕН (выходит из комнаты вместе с Наташей). Что шумишь, бабулечка?

БАБУШКА. Господи, Вилька, внучек, откуда ты? Как же ты вошел? (Обнимает его. Плачет у него на плече.)

ВИЛЕН. Не надо, бабуля. Все у меня будет хорошо. Только бы Женька поправился.

БАБУШКА. Мне сон снился, что он поправится. А про тебя плохой. Я тебя в черном видела. И волос у тебя вроде не кудрявый, а черный и прямой. Такой ты был, неузнаваемый, Вилька!

ВИЛЕН. Это ничего, бабуля! Во сне – черно, в жизни – бело.

БАБУШКА. Ой, не скажи! Хотя, конечно, дай бог!

ВИЛЕН (тихо). Ты мне лучше скажи, про Клаву что-нибудь знаешь?

БАБУШКА. Ну, ушла она.

ВИЛЕН (размышляя). Ждала, наверное, ждала вчера… А может, она просто вышла и заблудилась? Что Матвеевна, в комнату заходила?

БАБУШКА. Конечно же! Она и письмо принесла.

ВИЛЕН (непонимающе). Какое письмо?

БАБУШКА. Ну, Клава тебе его оставила…

НАТАША. Фью-ить! Неизвестная мне деталь. А где оно?

ВИЛЕН (горячо). Где?

БАБУШКА. У родителей.

ВИЛЕН. Ты его читала?

БАБУШКА. Ваня нам вслух читал. Ну, в общем (вспоминая и, видимо, стараясь быть точной), она, мол, хоть и деревенская, а не дура какая-нибудь. Ничего ей от тебя не надо. Мне это, Вилька, очень не понравилось. Уж ей-то тебе так писать…

Звонит телефон. Наташа берет трубку.

НАТАША. Да. Я. Да, он пришел. Дать ему трубку? (Вилену.) Это мама. Хочет с тобой поговорить.

ВИЛЕН (берет трубку. Сразу, без паузы). Как Женька? (Не слушая, что ему говорят, раздраженно.) Как Женька? Как ты не понимаешь, что это самое главное… (Слушает.) Хорошо. Я никуда не ухожу. Я жду вас. Приходите скорей. (Вешает трубку.)

БАБУШКА. Как Женька?

ВИЛЕН. Вроде лучше.

БАБУШКА (сокрушенно). Как ты так мог, Вилька! Я тебя за всю жизнь в драке не видела. Что это с тобой сделалось? Да и Женьку ты, что ли, не знал? Он ведь языком любит…

ВИЛЕН. Все мы языком любим. (С отчаянием.) Господи! У нее-то и денег, считай, нет. И Москву она не знает. И ехать ей некуда. (Вдруг решившись.) Бабуля, я, правда, пообещал им (кивает на телефон), что никуда не уйду, но я мотнусь к трем вокзалам, а ты им что-нибудь скажи. Я постараюсь быстро.

НАТАША. Я с тобой.

БАБУШКА (испугавшись). Вилька, ты никуда не уедешь?

ВИЛЕН. Бабуля, не волнуйся. Мы скоро вернемся.

Уходит с Наташей. Бабушка садится в кресло у телефона.

БАБУШКА. За чьи же это нам грехи?

Входит Нинель.

НИНЕЛЬ. Двери, как всегда, открыты.

БАБУШКА. Только что Вилька с Наташей ушли.

НИНЕЛЬ. Вилька?

БАБУШКА. А ты что, не знаешь?

НИНЕЛЬ. Привет! Откуда же? Я из больницы прямо домой. А отец с матерью поехали в милицию.

БАБУШКА. Вильку отпустили. А Женьке полегчало.

НИНЕЛЬ. Ничего. Выберется.

БАБУШКА. Детей у вас нет. Чего вместе живете?

НИНЕЛЬ. Это как раз самая интересная тема сейчас.

БАБУШКА. А какая интересная?

НИНЕЛЬ. Интересно узнать, например, есть ли в доме что поесть?

БАБУШКА (спохватившись). Ой, идем, я тебе сделаю яичницу. И Вильке я ничего не предложила, дура старая.

НИНЕЛЬ. И куда он, собственно, исчез?

БАБУШКА. К трем вокзалам.

Занавес.

Картина третья

Вся семья в холле через несколько часов. Нервничают.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. И долго мы будем ходить из угла в угол, как придурки?

НИНЕЛЬ. Я и говорю, нам до прихода Вильки надо все решить… Женька крови требовать не будет, я вам это говорила. Значит, надо уговорить Вильку вести себя элегантно.

БАБУШКА. Как?

НИНЕЛЬ. Достойно, виновато. А папа пусть сводит в «Арагви» начальника милиции или кого там надо.

БАБУШКА. За это, между прочим, и под суд можно.

НИНЕЛЬ. Чепуха. Если подрались родственники, к этому относятся иначе.

БАБУШКА. Да я не про это. Я про «Арагви» и твоего папу.

НИНЕЛЬ. О господи! Тоже мне проблема.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (про себя). Проблем нет. Проблем нет… (Громко.) Да перестаньте вы все! Молчите, как молчит Иван Федорович. Вот неподражаемый для нас пример. (Колпакову, грубо.) Может, ты что-нибудь все-таки произнесешь?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Я думаю, что нам все-таки неприятностей не избежать. Виктория знает. Алена тоже. Борис в курсе. Значит, в институт просочится. Опять же «Скорая» в дом приезжала. Будут неприятности, будут!

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Да про сына скажи, что ему делать?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (тихо, но убежденно). Свадьбу Вильке надо закатить по первому классу. Фанфарами все забить. А Клава своим рабоче-крестьянским происхождением поможет придать всему правильную, положительную окраску.

НИНЕЛЬ (нервно начинает хохотать). Вот это пируэт!

БАБУШКА. Свадьба – это хорошо. Это лучше, чем тюрьма.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (то ли бабушке, то ли мужу). Ты в своем уме?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (распаляясь). Да! Свадьба все смажет! И наше сомнительное поведение. И Вилькину драку. И это ее письмо.

НИНЕЛЬ (хохоча). Да невеста-то сбежала! Где же ее искать, эту политически правильную рабоче-крестьянку?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (горячо). Найти! Во что бы то ни стало найти. Перед Вилькой извиниться, перед ней, поселить в лучшей комнате…

НИНЕЛЬ. Где же такая есть?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. А есть! Еще неизвестно, кому сейчас кооператив нужнее.

НИНЕЛЬ. Ого!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Да! Да! Это единственный выход. И никто ничего не скажет. Больше того, это будет иметь положительный резонанс среди общественности.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Да что ты мелешь? Да какое нам дело до общественности? Чего я о ней должна думать? Когда у меня сын в беду попал… Дурак такой… И его надо выручать. Не боясь никаких неприятностей. Чего их бояться? Они уже есть! Они уже тут. Мы сами сплошная неприятность. Монстры, а не люди.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (возмущенно). Я так не считаю.

НИНЕЛЬ. Зря, папочка.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Вот видишь! А ты еще чего-то боишься. Чего, отец, чего? Ты уже все имеешь! Полный набор неприятностей. В хорошей упаковке!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Зинаида! Перестань! Все еще можно поправить. И как, я уже сказал.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (убежденно, страстно). Что поправить? Что изменить? Ничего нельзя изменить. Разве ты сделаешь так, чтоб Вилька не снимал с себя последние штаны и не отдавал их по первой просьбе? Это же на всю жизнь крест.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (неуверенно). В конце концов, это благородно…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Голая задница?

БАБУШКА. Как тебе не стыдно, а потом Наталье за грубость лаешь…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Не затыкайте мне рот. Так ты способен изменить сына? А дочерей? Ты способен что-то объяснить этой учительнице? (Кивает на Нинель.)

НИНЕЛЬ. Что, мамуля?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Все! Что нельзя спать до полудня, что мужа надо любить, что жить нельзя, если сама себе противна…

Без стука, без звонка входит Евгений. Голова у него перевязана. Лицо все в пластырях. Видно, что ему не очень по себе и больно, но он держится, будто ничего не произошло.

ЕВГЕНИЙ. Заседание малого Совнаркома? Вечерние беседы москвичей? Клуб веселых и находчивых? Отвечаю вам с ходу: жить можно всегда.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Женя! Ради Бога. Ты прямо как снег на голову.

БАБУШКА (крестится). Слава тебе, Господи!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Это хорошо, что уже бодр и на ногах, хорошо… Мы в войну после ранений…

НИНЕЛЬ (все время очень настороженно смотрит на мужа). Папаш, не кощунствуй! Женя не Мересьев.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (смущенно). Нет, но он молодцом, молодцом…

ЕВГЕНИЙ. Милые родственники! Спасибо за внимание. Я, собственно, пришел, чтобы уйти.

НИНЕЛЬ. То-то я жду, какой фокус ты нам приготовил. Значит, пришел за вещичками? Забавный фарс!

ЕВГЕНИЙ. Естественно, Нинель Ивановна! Что ж еще? На трагедию мы не тянем. Чувства-с не те-с.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Как же так? Мы же просили тебя, чтоб все по-хорошему. Вилька, конечно, виноват.

ЕВГЕНИЙ. Зачем же еще поминать благородного Вильку? Он тут ни при чем…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. При чем, ни при чем… Мы, Женя, все понимаем… Не чурбаны какие. Тебе, понятно, и идти сюда сейчас не хочется. Но это твой дом (запальчиво), не меньше, чем Вильки. Я так понимаю. И он, подлец, виноват… Это я, его отец, тебе говорю…

ЕВГЕНИЙ (горячо, искренне). Да нет же, родичи, нет! Ну что мы, как в бухгалтерии, стучим костяшками – виноват, не виноват… Я ж вам не про то… Я про другое… Я, темный человек, только сегодня, может быть, понял, что Вилька – не цирк. И не по проволоке он хочет идти, а элементарно своими ногами и по земле…

НИНЕЛЬ. Афоризмы и максимы…

ЕВГЕНИЙ. Нет, дорогая, это ценные наблюдения побитой собаки. Все на самом деле так просто. Человек хочет жить по собственным достоинствам. Не ниже. А для этого ему надо как минимум совершать поступки. Иначе как же узнать, что он вообще живет? Вилька бил меня за слова. А ведь я, в конце концов, тоже могу что-то там… Ну, вот хотя бы взять и уйти… Потому что, Нинель Ивановна, вы же не театр драмы и комедии, не мираж. Вы тоже, увы, на самом деле. Вас даже руками можно потрогать. (Тянется к ней, даже чуть виновато.)

НИНЕЛЬ (брезгливо). Уйди, ради Христа!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Никуда мы тебя не пустим. Вилька извинится. И дело закроется. Что ж мы, родные люди, друг друга не поймем, что ли?

НИНЕЛЬ. Я ведь тебя не держу. Катись! Но лучше это сделать чуть позже. (Иронично.) Неужели ты сам не видишь, что уходить с побитой физиономией неэлегантно?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Зачем уходить? Что за чепуху вы городите оба? Тоже нашли разлучника Вильку.

НИНЕЛЬ. Мог бы, в конце концов, посчитаться с ситуацией.

ЕВГЕНИЙ (вдруг догадавшись). Ну, я все-таки кретин! Вы боитесь, что, если я уйду, Вильке будет хуже? Но это же чушь! Он же бил меня правильно. Я сказал это симпатичному милиционеру… Но он, правда, очень строг. Все старался выяснить (смеется), чем это вы подкупили меня…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Вот чего я больше всего боялся.

ЕВГЕНИЙ. А чего бояться? Я стал гневно биться в бинтах, и он сразу стал деликатнее. Но в институт обещал сходить. Он оказался психологом. Все корни ищет…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Очень плохо. Надо было тебе его отговорить.

ЕВГЕНИЙ. Вы что? Я, наоборот, его туда направил. Пусть посмеются над ретивым. Я ж повторяю, Вилька бил правильно. И я могу повторить это всюду. Надо – и в институте. Хоть сейчас пойду к директору и разобъясню ему…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Глупости, Женя! Нельзя бить правильно или неправильно… Должны быть другие аргументы… И в институте именно на это посмотрят.

ЕВГЕНИЙ. О! Разговор почти научный. Ар-гу-мен-ты! Система доказательств. Единство причин и следствий… Люди умнеют просто на глазах. Великая сила одного битья по морде.

НИНЕЛЬ. Да перестань! Останови этот фонтан пусторечия…

ЕВГЕНИЙ. А почему? Что, в период ломки общественных отношений уже нельзя и самовыразиться? Хотя бы в жалких словах…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (твердо). Ты насчет ломки загнул. Ничего не ломается. Ты, Женя, человек умный и должен нас понять. Шуму Вилька наделал много за один день. А у него биография только начинается. Мы решили тут кое-что перекрыть. В частности – пусть женится. Свадьбу сыграем. И ты больше не остри, не нарывайся лишний раз… Раз он у нас такой нервный оказался. Хоть если между нами – так он, конечно, дурак.

ЕВГЕНИЙ. Не могу согласиться с вами, тесть. Ибо Вильку вашего, извините, люблю. Это же надо! Расти, расти и человеком остаться. Просто уникальный случай.

БАБУШКА. Хороший он. Это ты, Женя, прав. Он с детства очень хороший.

НИНЕЛЬ (Евгению). Произнеси, что мы, мол, все из детства.

ЕВГЕНИЙ. Что ты! Как я смею! Вилька – вот он из детства. А я, к примеру, из конкретно-исторических условий. Я продукт среды.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Бросьте! Как ты насчет свадьбы? Я думаю, это хороший ход. Мы нейтрализуем им милиционера.

ЕВГЕНИЙ (насмешливо). Это будет полная нейтрализация, смерти подобная. И что, молодые в радостном шоке?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (зло). Невеста сбежала. Гордая, видите ли, девица! Из грязи в князи…

ЕВГЕНИЙ (смеясь). Таки сбежала! Ай да Клаудия! Вы видели, какие у нее дикие пермские глаза? Все правильно!

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Что правильно? Что?

ЕВГЕНИЙ. Ну, бежит человек, ногами топает, своими собственными, заметьте, учащенно дышит. Здоровый, значит, человек, живой – вот я и радуюсь, что он добежит все-таки куда-нибудь.

НИНЕЛЬ. Господи! Опять цирк.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Правда, Женя. Как-то ты все некстати.

ЕВГЕНИЙ. За что и наказывался неоднократно, Зинаида Николаевна. Но что делать – стать у меня такая. Как говорится, от Бога. Хотя народная мудрость гласит: на Бога надейся, однако и не пренебрегай самосовершенствованием.

НИНЕЛЬ. Трепач.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Фу! Да перестаньте вы хоть сейчас. Как вы так жить можете…

ЕВГЕНИЙ. Вот уже больше и не можем.

НИНЕЛЬ. Замолчи. Не сейчас.

ЕВГЕНИЙ. Хорошо, хорошо. Я даже согласен залечить мордуленцию. (Грустно.) Но это же, Неля, ничего не меняет по сути…

НИНЕЛЬ. Тебя надо было ударить по голове, чтобы ты осознал суть.

ЕВГЕНИЙ. Ну, по голове меня били! Кто сейчас не битый? Тут же, мадам, весь вопрос, кто бьет…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ну, дурак он, дурак, и мы сами с ним еще потолкуем, объясним ему, что есть что…

ЕВГЕНИЙ. Зачем же портить хорошего человека? Вот так всегда. Заведется в одной большой обыкновенной рядовой семье приличный человек. И давай его все – подчеркиваю, все – перевоспитывать. Зачем, граждане! Пусть живет Вилька! Пусть дерется! Пусть спасает девушек. Один нужен. Хотя бы для сравнения… Для размышления, если хотите…

НИНЕЛЬ. Чтоб умники знали, как не надо поступать?

ЕВГЕНИЙ. Или скорбели, сознавая, как многое им не дано.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Мы вот как раз и решили его поддержать. Понимаем кое-что…

ЕВГЕНИЙ. Правильно. Всякое начинание да будет поддержано. Каждому холостому москвичу невесту из-за хребта. Прекрасный лозунг.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (Ивану Федоровичу). Вот так все и будут смеяться над нами.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Спокойно, спокойно. Посмеются и перестанут. Чего нам бояться – мы все правильно делаем. (Евгению.) Ты уж, Женя, не горячись сейчас. Вы потом с Нелей разберетесь. У вас квартира подходит, чего вам делить-то?

ЕВГЕНИЙ. Вот пока нечего…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Ерунда. Это неразумно.

НИНЕЛЬ (жестко). Отец прав. Хату надо выстроить. Чтоб все-таки было что делить.

ЕВГЕНИЙ. Две диаметрально противоположные концепции. И нет Матвеевны, нет народа, чтоб спросить, как же лучше. Когда есть что делить или когда нету…

НИНЕЛЬ. Уверяю тебя, когда есть…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Как все на свете нелепо. Нельку растили, когда комната была 16 квадратных метров. Это были хоромы по сравнению с другими, хоть нас там и было пять человек… А Вилька вырос уже здесь. У него сразу была отдельная комната. Нелька такая расчетливая… От детской бедности, что ли? А этот дурак все готов отдать… Всем готов делиться…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Цены ничему не знает…

ЕВГЕНИЙ. Надо было повесить ценник. (Берется за спинку кресла.) Вот хотя бы здесь. Кресло от немецкого гарнитура. Сорок рублей. Учитывая ожидания и переклички в очереди в любую погоду, доставку посредством шабашников, нервы, потраченные на выбор цвета – зеленый брать гарнитур или красный, – накинуть еще десятку. Выходит – пятьдесят. Но цена – понятие научное. Поэтому надо вычесть стоимость прожженного места (поворачивает кресло вверх ножками). Вы помните, тесть, как тушили сигарету об эту ножку, пока вас не прихватили с поличным?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. При чем тут это?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Действительно, не пойму…

ЕВГЕНИЙ (аккуратно ставит кресло на место). Итого – сорок пять рублей красная ему цена. Больше никто вам не даст. А меньше не берите. Нет дураков. Каждому предмету и явлению научно обоснованную цену. Чтоб знали, что почем. И не совершали поступков, идущих от незнания опять же цены… Не везли бы никого издалека… Поостереглись бы накладных расходов.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. А между прочим, ты зря тут ехидничаешь над всем этим… В Америке, к примеру, цену деньгам знают.

ЕВГЕНИЙ. А в Китае, между прочим, уже давно не ели риса. Произошло затоваривание палочек. Как быть?

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Я больше не в силах это слушать. Где Наталья? Где Вилька?

ЕВГЕНИЙ. Поглядев на нас, тещеньке захотелось свежих приятных лиц. Аналогичные чувства я всегда испытываю в рыбном магазине. Макрорус, бельдюга, сквама, нототения… И так захочется линя… Вы заметили, что у старых съедобных рыб прекрасные звучные названия? Осетр. Линь. Карп. Почти человек. Ерш – прошу не путать понятий… Сом. Лещ. И так далее.

НИНЕЛЬ. Ценное наблюдение.

Входит Вилька. Осунувшийся. Постаревший. Прежде всего видит Евгения. Кидается к нему.

ВИЛЕН. Как ты себя чувствуешь?

ЕВГЕНИЙ (насмешливо). Вот пришел кот. То есть… линь.

ВИЛЕН (устало). Как всегда, в своем репертуаре.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Он в порядке, Вилька. Не волнуйся. (Горячо.) Клаву не нашел? Поедем сейчас вместе. Разыщем, сынок. И все уладим. Мы тут погорячились зря. Виноваты перед вами. Теперь мы все хотим по-хорошему. Квартиру вам купить поможем. Свадьбу сыграем. По первому классу. В «Арагви». Люди мы, люди, не монстры какие. (Обиженно смотрит на Зинаиду Николаевну.)

Вилен остолбенело слушает. Ничего не понимает.

ВИЛЕН. Господи, о чем это вы? Какая свадьба? В каком «Арагви»? Что это, объясните.

НИНЕЛЬ (насмешливо). Хеппи-энд. Дуракам везет. Или ты не рад?

ЕВГЕНИЙ (будто бы пугаясь). Только спокойно. Без рук. Меня бить за это не надо. Почему-то во все сложные моменты моя физиономия волнует человечество.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (решительно). Едем, едем!

ВИЛЕН. Куда? (Грустно.) И за чем? Фокус не удался, факир был пьян…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ (решительно). Удастся фокус. Не дрейфь, сын. Разыщем Клавдию под землей. (Игриво, бравурно.) Или я не разведчик?

ВИЛЕН. Да негде ее искать! Да и как искать, если человек не хочет, чтоб его нашли… В общем, глупая получилась история…

ЕВГЕНИЙ. Глупая? Так, может, вы, юноша, искренне раскаиваетесь в том, что нанесли мне телесные повреждения? Может, вы действительно желаете попросить у меня прощения? Так валяйте, я готов. Ведь история-то, как вы выразились, глупая! И из-за этой глупой истории один интеллигентный человек расквашивает физиономию другому не менее, а может быть, и более благородному человеку…

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Вот-вот, правильно, Женя. Ты, Вилька, хвост подожми, но, как я гляжу, ты вроде это уже и сделал, и перед Евгением повинись. Он нам тут говорил, что насчет слов он был не прав… Он же у нас, знаешь, какой… красноречивый. Он тут и мне дал по пятое число за то, что я, ты не помнишь, наверное, об кресло сигарету тушил… Было мне от матери…

ВИЛЕН (трет лоб). Правда, что вы все говорите о разном, или это моя голова что-то не очень соображает?

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Об одном, об одном! Это у тебя день был трудный…

ЕВГЕНИЙ (насмешливо). Исправляйся, родственник. Видишь же, что от трудных дней голова только болит…

ВИЛЕН (стучит по лбу). Ей-Богу, как в паутине… Но сейчас, сейчас… Я должен ведь тебе что-то сказать, Женька… А, вот… Ты лучше избей меня, ладно? Привари мне как следует, я буду стоять спокойно, но я не буду у тебя просить прощения… Не могу. И за это, что не могу, извини…

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА. Господи Боже мой! Бедный мой Вилька!

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Глупо, Вилен, глупо! Не то говоришь, не то…

НИНЕЛЬ (она уходила в комнату, возвращалась, курила, ей уже вроде все равно, что говорят. Что делают, но при последних словах Вилена она поворачивается к Евгению, насмешливо, зло). А это комедия или на самом деле? По твоей изощренной классификации?

ЕВГЕНИЙ (с облегчением). Ура! Вилька существует на самом деле. (Вилену.) Принимаю, старик, твое предложение. Приварю по случаю…

НИНЕЛЬ. А черт вас, ненормальных, разберет!

БАБУШКА (спохватившись). А про Наталью-то забыли? Где девчонка?

ВИЛЕН. Разминулись мы с ней как-то по-дурацкому.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Едем на вокзал. По радио объявим.

ЕВГЕНИЙ (в своей обычной манере). Правильно. Не зря же старались интеллигенты.

ИВАН ФЕДОРОВИЧ. Какие еще интеллигенты?

ЕВГЕНИЙ. Господин Попов и сеньор Маркони. Между ними, помнится, был даже некоторый конфликт. Каждый из них хотел быть первым в поисках девушки в шумном городе. Ведь как-никак – свадьба! В «Арагви». Назло милиционеру…

Занавес.

Картина четвертая

Самая далекая лавочка на платформе. Сидит Клава. Возле нее цыганка. Клава отворачивается от нее, а та все норовит заглянуть ей в глаза.

КЛАВА. Ну, идите, ради Бога. Нет у меня денег.

ЦЫГАНКА. А я прошу? Личико у тебя, красавица, печальное. А я знаю почему.

КЛАВА. И я знаю.

ЦЫГАНКА. А я тебе скажу, что будет завтра. Давай руку. Не обеднеешь, красавица. От полтинника ты счастливей не станешь, а я стану.

КЛАВА (чуть не плача). Ну, идите, пожалуйста. Нет у меня полтинника.

ЦЫГАНКА (весело). Рубль есть!

КЛАВА (достает из сумочки рубль). Только уходите скорей.

ЦЫГАНКА (берет деньги). А дорога тебе, красавица, счастья не принесет. Ты, красавица, степенная. Тебе на месте надо сидеть.

Уходит. С котомками, деревянными чемоданами подходят к лавочке мужчины и женщины. Видимо, расторговавшиеся крестьяне после рынка. У всех завернутые в маленькие бумажки пирожки.

1-я ЖЕНЩИНА. Люблю я московские пирожки. Вот дома у меня такие не получаются.

2-я ЖЕНЩИНА. Их машина печет.

3-я ЖЕНЩИНА. Так что ж, от этого вкуснее, что ли? Ты их час на столе подержи – и никакого вкуса, они потому хорошо идут, что горячие.

МУЖЧИНА (смеется). Это точно. У каждого продукта есть своя лучшая пора. Клубника, на заре сорванная, пирожки горячие, молоко сразу из подойника (видит Клаву, заигрывая), а девушка в семнадцать лет.

4-я ЖЕНЩИНА. Ах, ах! Скажу вот твоей! (Рассматривает Клаву.) А девушка наша, видать, деревенская. Смотри, как сидит. Коленки спрятала. (Клаве.) Вы не городская, девушка?

КЛАВА (растерянно). А что?

4-я ЖЕНЩИНА (довольная). Сразу видно.

1-я ЖЕНЩИНА. Вы ее не слушайте. Ничего не видно. Сейчас все одинаковые.

4-я ЖЕНЩИНА (упрямо). Видно, видно! (Подходит к Клаве.) Или вам это обидно?

КЛАВА. Чего ж на правду обижаться? Какая уж есть!

4-я ЖЕНЩИНА (довольная). И я так считаю. (Принюхивается.) Ах, какой у вас одеколон хороший. Как называется?

КЛАВА. Да нет, что вы, очень плохой. Дешевый. «Нарцисс». Полтора рубля.

1-я ЖЕНЩИНА. Это теперь называется дешевый. Пятнадцать рублей старыми на чистую ерунду.

2-я ЖЕНЩИНА. А я какие-то нерусские видела. Посуда махонькая, а цена 18 рублей.

1-я ЖЕНЩИНА. Сто восемьдесят старыми! Мыслимое ли дело!

3-я ЖЕНЩИНА. Что ты все пересчитываешь? Кто их помнит, твои старые деньги? Вот ей (Клаве) это совсем непонятно. Она тогда дите была.

1-я ЖЕНЩИНА. Все, милая, помнить надо. Все. Чтоб разбираться. А деньги пока не отменили, и что ты там ни говори – а они главное. Бедный – он и есть бедный, и никому он не нужен. А богатый есть богатый во все времена. Значит, деньги считать и уважать надо. Вы куда, барышня, едете?

КЛАВА. Я? В Пермь. У меня поезд ночью.

1-я ЖЕНЩИНА. Далеко! В отпуск приезжали или как?

КЛАВА. Так, проездом.

1-я ЖЕНЩИНА. Вы случайно не слыхали, почем у вас дома продают?

КЛАВА. Дома?

1-я ЖЕНЩИНА. Дома. С усадьбой и без. Или на сруб. Пятистенка с садом, к примеру.

КЛАВА. Я не знаю.

4-я ЖЕНЩИНА. Тебе что, дом нужен? Что, ты уезжаешь, что ли?

1-я ЖЕНЩИНА. Интересно, что почем. У них там, должно быть, дешево, потому что, кто туда поедет? Я слыхала, там много домов заколоченных стоит. А тут-то теснота, а тут-то.

МУЖЧИНА (смеется). Пожалела кума народ, пожалела. Дураки, что уезжают. Там природа богатая и строительство идет большое. Я читал, там где-то нефть открыли.

КЛАВА. В Тюмени это. Это от нас далеко.

МУЖЧИНА. У вас там простор, есть куда человеку податься.

4-я ЖЕНЩИНА. Очень тебе тут тесно.

МУЖЧИНА. Мне ладно. А вот молодым там лучше. (С пафосом.) Необозримая фантастическая перспектива. Размах социалистического строительства и коммунистического движения за труд. Зримое будущее, которое вы своими руками строите. И никто вам не нужен. Чтоб не мешали.

4-я ЖЕНЩИНА. От трепло. Ну, ладно. Поговорили – и хватит. Сейчас электричка подойдет, давайте к хвосту пробираться. (Мужчине.) Бери, бери узлы. (Насмешливо.) Своими руками. Чтоб никто не мешал.

МУЖЧИНА (Клаве). Вот! Разве она поймет человека? А я тоже строил, когда в комсомоле был. По возрасту теперь вышел. Но понимаю, где, что и почему.

КЛАВА (видно, что от всей этой болтовни у нее заболела голова). Да, конечно.

МУЖЧИНА. У меня такие взгляды, я свое протрубил, отдал, так сказать, сполна в молодом возрасте. Теперь я помню и о себе. Честно? Законно? Теперь ваша очередь отдавать все силы, пока не подрастет смена. Это и есть справедливость. Правильно? Человеку даны определенные годы для энтузиазма. В восемнадцать лет я за одно какое-нибудь слово умереть мог и этим был красив, а сейчас мне это и в голову не придет. Правильно я говорю?

КЛАВА. Не знаю!

МУЖЧИНА (убежденно). Знай. Одно кончается, другое приходит. (Игриво.) Ну, чтоб тебе было понятно – как любовь. Первая для вздохов, для душевного щекотания, а потом приходит та, что для жизни.

КЛАВА. Вы идите, вас женщины заругают.

МУЖЧИНА. Пойду! Пойду! А тебе счастливо. Строй там в Тюмени, что надо. Дерзай! Как мы в свое время.

Уходит. Опять возвращается цыганка.

ЦЫГАНКА. Все сидишь, красавица.

КЛАВА (испуганно). У меня больше нет денег.

ЦЫГАНКА. А я у тебя прошу? Ах, какие мы нервные стали! Где твои вещи?

КЛАВА (кричит). И вещей у меня нет. Не крутитесь возле меня!

ЦЫГАНКА (с интересом). Украли, что ли? (С удовольствием.) Ах, как теперь воруют…

КЛАВА. Нет. Не украли.

ЦЫГАНКА. А чего тогда шумишь? Непонятные люди, у них еще ничего не украли, а они шумят.

Уходит. Сталкивается с Наташей.

Дай погадаю, красавица! Что предстоит, что ожидает – все скажу!

НАТАША. Скажите постовому милиционеру. Ему это очень интересно. Он ждет вас на углу.

ЦЫГАНКА. Ай-ай-ай! Какая нервная! Лечиться надо!

Уходит. Наташа внимательно смотрит на Клаву.

НАТАША (тихо, неуверенно). Клава. Мы с Вилькой тебя ищем. Он пошел на Ярославский.

КЛАВА (обрадованна, испуганна, растерянна. Не знает, как вести себя с Наташей). Зачем? Давно ищете?

НАТАША. Да, в общем, нет. Мы вначале пошли по билетным залам. А потом разделились. Зачем ты убежала?

КЛАВА (испуганно). Ты меня не нашла. Слышишь, не нашла! У меня поезд скоро. Осталось немного. Уходи, слышишь, уходи!

НАТАША (гневно). Да как же ты его сейчас бросить можешь? Как? Он из-за тебя в милицию попал, а ты – ходу, да? Красиво, да?

КЛАВА. И с милицией пусть сам выпутывается. Мне ваши метры не нужны. Мне ничего от вас не нужно! И он мне не нужен! Подумаешь, какой хороший. Все его жалеют! И плевать мне на вас. Нет у меня другого платья, и духов других нет. И не цеплялась я ни за кого. Сам звал, сам просил. А у меня разве такой парень был? Разве ему кто был указ? Он ничего не боялся!

НАТАША (горячо). Вилька тоже такой.

КЛАВА. Такой-такой-разэтакий. Жалеют его только все, сопли ему все вытирают…

НАТАША (гневно). Как вам не стыдно!

КЛАВА (по-бабьи, нараспев). Стыд не дым, глаза не ест… Чего ж мне будет стыдно? Пусть он передо мной постыдится, как мне голову заморочил… Дома, говорит, строят. Люди, говорит, хорошие… А вы тут свои площади шагами меряете и боитесь, что кто-то у вас их отнимет.

НАТАША. Не знаю, про что вы… А я про Вильку.

КЛАВА. Что? Что про него-то?

Голос из динамика: «Клавдию Колпакову просят подойти к справочному Казанского вокзала».

КЛАВА (грубо). Ишь как громко орет. Да подите вы все к черту! Нет тут меня! Нету! (С ненавистью смотрит на сжавшуюся растерянную Наташу.) У! (Почти замахивается на нее.) У! Интиллигенты проклятые! (Убегает.)

Наташа растеряна, почти плачет. Выходит, торопясь, 4-я женщина. Смотрит на лавочку, где сидела Клава.

4-я ЖЕНЩИНА (Наташе). Тут девушка такая сидела в широком платье.

НАТАША. Ушла она.

4-я ЖЕНЩИНА. Жаль. У нее ж поезд еще не скоро. (Наташе доверительно.) Я тут по ее совету одеколон купила. «Нарциссом» называется. Очень хорошо пахнет. Вы себе купите. Там в киосочке есть.

НАТАША (непонимающе). Что? О чем вы?

4-я ЖЕНЩИНА (обстоятельно). Девушка тут сидела. Одеколон присоветовала мне купить. Купи, говорит, он дешевый, но очень прекрасный. (Мизинцем мажет Наташе за ушами и брови. Наташа отшатывается.)

НАТАША. Да что вы, зачем? Фу! Я не люблю. Не надо.

4-я ЖЕНЩИНА (радостно смеясь). Да пахнет-то как! Рубль пятьдесят разве деньги? А что раньше это пятнадцать было – кто помнит? Ты вот небось про это и не знаешь. Чего ж поминать? (Уходит.)

Из динамика голос. «Клавдию Колпакову просят подойти к справочному Казанского вокзала».

НАТАША. Рубль пятьдесят было когда-то пятнадцать? (Плачет.) А я и не знала.

ЦЫГАНКА (входит радостно). Видать, только обворовали.

Занавес.

Играем вассу

Пьеса

Действующие лица

КРЮКОВ-ОТЕЦ

КРЮКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

КРЮКОВА ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА

НАСТЯ, их дочь

ЭЛЬЗА, домработница

КУБИЧ, ответственный работник, сослуживец Крюкова

ВОЛОДЯ, сосед, друг детства Насти

ТОЛИК, шофер

ВЕРА, дочь Кубича

Действие первое

Довольно поздний вечер. Сцена представляет собой холл богатой современной квартиры в доме для избранных. Огромное зеркало в дорогой раме. Стереосистема. Бар. Низкие кресла. Входная дверь, оформленная в стиль рамы, кресел. Очень странно выглядят здесь большие фотографии Пашенной, Бирман и Чуриковой в роли Вассы Железновой. Это, наверное, оттого, что они черно-белые, тогда как все остальное здесь в насыщенном, ярком, можно сказать, аппетитном цвете. Холл хочется лизнуть языком, откусить от него кусочек. То ли так задумано, то ли просчет. Неясно. Из холла в недра квартиры ведут арочные проходы.

На кресле-каталке въезжает Крюков-отец. Он в защитном френче. Из-под пледа торчат блестящие сапоги. Он ловко, даже как-то спортивно ездит по холлу. Видимо, и мебель расставлена так, чтоб ему было удобно виражировать, что он и делает. В руке у него не то штык, не то стек, не то школьная указка. Он им манипулирует, если хочет достигнуть того расстояния, до которого не докатишься. Возможно, на конце штыка-стека есть крючочек. Может, бомбошечка. Во всяком случае, он способен и мягко включить магнитофон, и подтащить к себе книгу с полки. Короче, это хорошо экипированный паралитик. Прокатившись туда-сюда, прислушавшись к жизни квартиры, Крюков-отец включает телевизор. Какое-то время слушает.

КРЮКОВ-ОТЕЦ (с ненавистью выключает). Сволота недобитая… Слов они не понимают… Поймут тринитротолуол… Я им сделаю фейерверк. Этой зажиревшей твари… Они у меня умоются кровью… Все вы у меня под колпаком были, есть и будете!

Достает из-под пледа маленький магнитофон, меняет в нем кассету, включает и всовывает на полку за какие-то безделушки. Подъезжает к входной двери и резко открывает ее. Под дверью стоит Володя. Это странный юноша. С непропорционально большой головой, с приподнятым плечом, некрасивый, нескладный.

ВОЛОДЯ (виновато). Я ведь не звонил…

КРЮКОВ-ОТЕЦ (гордо). Я чувствую, когда за дверью прячутся…

ВОЛОДЯ. Я не прячусь… Я только подошел…

КРЮКОВ-ОТЕЦ. У меня чутье – во!

ВОЛОДЯ. Я понял… Насти нет? Нет… Я пойду…

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Иди, иди… Придешь, посмотри на себя в зеркало…

ВОЛОДЯ. Не знаю, как с вами себя вести… (Уходит.)

Старик заглядывает в проем двери, где тихо ходят лифты. Жадно, страстно слушает тишину подъезда. Где-то звенит звонок. Прогремел мусоропровод. Включили музыку.

КРЮКОВ-ОТЕЦ (почти выехал из квартиры, кричит в темноту). Бляди!

Из глубины квартиры входит Крюков-сын. Ему «вокруг» пятидесяти. Он упитан до необходимости носить подтяжки. Сейчас он сверху голый (кроме подтяжек), брюки на нем дорогие. Идеально сшитые.

КРЮКОВ (строго). Батя! Не шуми!

КРЮКОВ-ОТЕЦ (разворачивается на колесиках). Все погубили! Все! Первыми под слом и пойдете! А как же? Закон природы.

КРЮКОВ. Кто-то приходил?

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Калека…

КРЮКОВ. Это называется в своем глазу бревно…

КРЮКОВ-ОТЕЦ (криком). Не равняй нас! Я старый… Раненый… А он от роду…

КРЮКОВ. Значит, не виноват.

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Гниль рожаете! Гниль! (Ловко подрулив, ударяет сына.)

КРЮКОВ (зло). Ты спятил, батя?

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Еще мало. Вам всем! За все! (Уезжает.)

КРЮКОВ (потирая место, по которому попал отец). Старый маразматик…

Из глубины квартиры идет Эльза. Она тоже потирает руку.

ЭЛЬЗА. Как будто его черт водит.

КРЮКОВ. Опять в ЦК будет писать. Он перед этим всегда матерится и дерется.

ЭЛЬЗА. Мне плевать, куда он будет писать, а вот то, что он дерется…

КРЮКОВ. Перестань. За это тебе приплачивают. А мне вот нет. (Смеется.) Силы в нем еще невпроворот. Его бы на здоровые ноги…

ЭЛЬЗА. В танк бы его. И на полную скорость! И в заданном направлении!

КРЮКОВ (с уважением). Старая гвардия… Что – да, то – да…

ЭЛЬЗА. В этом году он написал двести сорок семь писем… Это только туда! (Показывает на потолок.)

КРЮКОВ. А количество ответов совпадает?

ЭЛЬЗА. Что они – идиоты? Но он и не ждет ответов. Он не бюрократ, ваш батя… Ему главное протрубить. Я ухожу… (Уходит.)

Крюков посмотрел на часы. Покачался на носках. Подошел к двери. Открыл. Там стоит Володя.

ВОЛОДЯ. Я не звонил. Я только подошел. Вы тоже почувствовали?

КРЮКОВ. Я в это не верю… Входи…

ВОЛОДЯ (страстно). Верьте! Человек больше, чем свое тело…

КРЮКОВ. Это хуже. Хорошо бы меньше…

ВОЛОДЯ. В чем-то вы правы… Место тела в жизни человека преувеличено… Все так его закаляют… Если вдуматься…

КРЮКОВ (ему стало уже безумно скучно). Насти нет…

ВОЛОДЯ (идет к двери). Я пойду… Извините…

КРЮКОВ. Потом поговорим… Про то, се… Больше-меньше… С отцом говорил на эту тему?

ВОЛОДЯ. С папой? Он не любит эти темы…

КРЮКОВ. Именно!

ВОЛОДЯ (смеется). Но вы все всегда чувствуете, когда я за дверью. Это факт. (Уходит.)

Крюков прислонился головой к двери. Насвистывает песню из фильма «Последний дюйм». Потом вдруг резко открывает дверь. Там Володя.

ВОЛОДЯ (печально). Вот видите!

КРЮКОВ. Какого черта? Извини… Но не делай так, ладно?

ВОЛОДЯ. Я не нарочно…

КРЮКОВ (закрыв дверь). Чертов калека…

(Свистит песню громко, с вызовом.) Входит Эльза. Она в белом блестящем плаще и таком же берете, с огромной сумкой на «молнии».

ЭЛЬЗА. Ухожу…

КРЮКОВ. Ну и иди…

ЭЛЬЗА. Свистишь?

КРЮКОВ. И хорошо!

ЭЛЬЗА. Ну-ну… (Идет к двери.)

КРЮКОВ. Какое мне дело до вас до всех, а вам до меня… (Повторяет.) Какое мне дело до вас до всех, а вам до меня… Я был стилягой с вывертом… Они все крутили тазобедром, а я им вжаривал это… Уважали… Имел у них медаль за отличие… От всех… Надо было идти по этой линии… Был бы Кобзоном… Бабы стелились бы из любви, а не по должности и за деньги… «Тяжелым басом гремит фугас»… Хорошо… Фугас… Слово вкусное. «Ударил фонтан огня. Боб Кеннеди пустился в пляс. Какое мне дело до всех до вас, а вам до меня…» Бог ты мой. Когда это было! Молодые, здоровые, сильные… Будущее – светло и прекрасно!

ЭЛЬЗА. Все и сбылось… Ладно… Я пойду. Я наблюла…

КРЮКОВ. Что сделала?

ЭЛЬЗА. Наблюла… Наблюдение сделала. В нашей стране интернационал давно не действителен. Кто был никем – тот станет всем. Это песня полудурков. Был никем – никем и сдохнешь. Был всем – всем и останешься. Я в трех институтах училась, а все равно кончаю домработницей. Потому что у меня старт от родительской блевотины, которую я мыла-отмывала. А ты с фугасом, ты стиляга, ты с деньгой как начал – так и полный вперед… Замечательная страна. Родился. Посмотрел на себя в зеркало и живи, какой есть.

КРЮКОВ. Наблюла так наблюла… Хочешь, разобью в два счета.

ЭЛЬЗА. Устала. И потом я права. Мне собственный пример – самый убедительный… И твой… (Идет к двери. Крюков идет ей наперерез.)

КРЮКОВ. Что-то давно ты не звала в гости…

ЭЛЬЗА. Тебе мало? Тебе не хватает? Ты ведь уже переел… Всего…

КРЮКОВ (обнимая ее). Мало… Не хватает… По правилам тебе бы быть моей женой… У меня с тобой все тесемочки развязываются… Я делаюсь легкий, простой…

ЭЛЬЗА. Доступный народу…

КРЮКОВ. Ты язвишь, а мне не больно… А от Ольги даже комплименты неудобные…

ЭЛЬЗА (кивает на систему). Я никогда не знаю, фурычит она или не фурычит…

КРЮКОВ. Не фурычит. Нет еще огонька.

Эльза идет к двери. Сумка тяжелая.

КРЮКОВ. Каждый день сумки прешь, прешь… Вот возьму сейчас и проверю.

ЭЛЬЗА (остановилась). Валяй…

КРЮКОВ (подошел к ней, снова обнял). Мне что, жалко? Носи! (Снимает с нее плащ, бросает на кресло. Ощупывает ее, как инвентаризирует.) Не пущу! Не бросай меня одного… Мне сегодня тошно.

ЭЛЬЗА. Тебя тошнит уже две недели… Что я, слепая?

КРЮКОВ. Неужели заметно?

ЭЛЬЗА. Весьма…

КРЮКОВ. Тем более не уходи…

ЭЛЬЗА. Уже одиннадцать… Давай тогда быстрей.

На ходу расстегиваясь, она уходит в недра квартиры. Крюков, пощелкивая подтяжками, идет следом. Потом подходит к двери и резко ее распахивает. Никого.

КРЮКОВ. Никого.

Выглянул, прислушался. Аккуратно, на все замки и цепочки запер двери. Погасил верхний свет. В проеме раздетая Эльза.

ЭЛЬЗА. Знаешь, или – или…

Уходят оба в глубину квартиры. Несколько секунд гнетуще тихо. Потом сразу крики и стук. Кто-то ломится и не может попасть в квартиру. Один поворот ключа, другой, третий. Одновременно слышится плач. Плач становится громче, потом звонок в дверь и стук кулаком, ногой. Полуголая Эльза пробегает через холл из одной арки в другую. Крюков, застегиваясь на ходу, идет открывать дверь. Спотыкается о сумку, стоящую на полу. Отшвыривает ее ногой. Прихрамывая, открывает дверь. Врывается Настя, зареванная, растерянная. С ногами прыгает в кресло, где лежит плащ Эльзы. Сжимается в комок и стонет.

КРЮКОВ (абсолютно спокойно). Что случилось?

НАСТЯ (рыдает, трясется). Собака… Трамвай собаку… Собаку… Такой щеночек… Выпусти его! О-о-о-о! Убить ее, гадину! Убить мало! Выпусти его!

КРЮКОВ. Кого?

НАСТЯ. Эту! Ну?! Водительницу. Бабища проклятая! Быдло лимитное! Ее бы детей – да по ним! Сволота-а-а… Да выпусти деда!

Из глубины квартиры выходит Эльза. Она уже в порядке. Видит, как толчется на ее плаще Настя. Начинает тащить его из-под нее.

ЭЛЬЗА. Ну, подыми задницу! Подыми!

НАСТЯ (она никого не видит). Вот если бы ее детей… А у нас – что? У нас собака – не человек? Собаку дави!

ЭЛЬЗА. Отдай плащ, дура!

НАСТЯ. Поехала морда, и хоть бы что! А когда я закричала, так эти пенсы меня же и в милицию!

Эльза наконец выдернула из-под нее плащ, мятый, грязный.

ЭЛЬЗА. Собаку ей жалко! Ты посмотри, что ты с плащом сделала? (Тут она замирает и начинает тянуть носом. Просто по-собачьи вынюхивает.) Чем пахнет? Чем пахнет? (Увидела лежащую на боку сумку. Кинулась к ней. Под сумкой лужа.) Боже мой! Это же французский коньяк!

КРЮКОВ. Да ну! Какой же именно?

Эльза, схватив плащ, сумку, уходит в квартиру. Крюков становится в лужу и топчется в ней.

КРЮКОВ. Так я не пивал. А что? Если босиком… Если хорошенько пошлепать… На подошве полно рецепторов, ведущих прямехонько в мозг… (Насте.) Я скажу, чтоб ее наказали… Водительницу… Наш маршрут? Ну и успокойся… Скажу честно. Мне тоже собак больше жалко, чем людей…

НАСТЯ (как ребенок). Папочка! Папочка! Они же не понимают! Они же беззащитные! Папочка! Папочка!

Крюков садится рядом, обнимает ее. Укачивает, как маленькую.

КРЮКОВ. Дурочка ты моя! Замуж пора, а все папочка, папочка… Надо, Анастасия, быть крепче духом… Я не всегда могу оказаться рядом…

НАСТЯ. Нет, всегда!

КРЮКОВ. Мало ли что…

НАСТЯ. Не говори! Не говори! Не говори! Фи! Воняет спиртом!

КРЮКОВ (вдыхая). Не разбираешься, детка… Это повыше!

Эльза пришла с тряпкой протирать пол. Она в другом плаще, серебристо-сиреневом, и таком же берете.

ЭЛЬЗА. Извините, с вас сорок пять рублей…

КРЮКОВ (не понимая). С меня?

ЭЛЬЗА. Извините, конечно… Но Настя свидетель…

КРЮКОВ. Свидетель чего?

ЭЛЬЗА. Вы толкнули сумку, в ней был коньяк. Брату, на юбилей…

НАСТЯ. Папуля! Ну как ты мог?

КРЮКОВ (склочно). А ну показывай сумку! Я тоже хочу быть свидетелем!

Эльза выносит пустую сумку и осколки бутылки на совке.

КРЮКОВ (кричит). Сумка была неподъемная! Что в ней было? Что?

ЭЛЬЗА (тихо). В ней была бутылка коньяка за сорок пять рублей.

НАСТЯ. Папа!

ЭЛЬЗА. Мне вашего не надо. Но сорок пять отдайте тут же!

КРЮКОВ. Я где наш коньяк? Я хочу проверить наш коньяк!

Открывает бар. Там видимо-невидимо коньяка и прочих напитков. Набито до отказа. Крюков закрывает дверцу.

КРЮКОВ. Если продукт не считан, это вовсе не значит… Если тебе доверие, то не значит, что надо хапать…

ЭЛЬЗА (склочно). Уже скоро двенадцать, а я все еще у вас на работе!

НАСТЯ. Папа! Она права! Так стыдно… Она за нами убирает! А ты еще бьешь ее бутылки!

КРЮКОВ (саркастически). Я! Бью! Ее! Бутылки!

Достает из кармана 50 рублей.

На!

ЭЛЬЗА (с достоинством). Спасибо…

Достает пять рублей сдачи, кладет под чью-то мраморную голову. Распахивается дверь, и входит Крюкова. Она красавица, знающая и понимающая, что она красавица. За ней Кубич, хорошо упакованный мужчина в темных очках.

КРЮКОВА. Шофер за мной не приехал… Я целый час простояла в вестибюле. У меня замерзли ноги… Почему пахнет коньяком? Кто пил? Почему ты голый? Вчера он опоздал на пятнадцать минут. Сегодня вообще… Я позвонила, мне сказали, что он кончил работу… Спасибо Кубичу… Ноги ледяные… Эльза! Сделайте ванну! (Эльза уходит.) Отправь его куда-нибудь на самосвал… Такие вещи оставлять нельзя! Кубич, я права?

КУБИЧ. Ну!

Крюкова уходит. Настя сидит калачиком в кресле, и мужчины забывают о ее существовании.

КРЮКОВ. Значит, уже дошло до автобазы…

КУБИЧ. Это у нас мигом…

КРЮКОВ. Ты мне должен помочь.

КУБИЧ (смеется). Чем? Как?

КРЮКОВ. В конце концов, в смысле моей партийной честности, я думаю, сомнений нет?

КУБИЧ. Ты забываешь время…

КРЮКОВ. Какое там время! Если вы там скажете, чтоб меня не трогали, – не тронут.

КУБИЧ. Никто сейчас на это не пойдет…

КРЮКОВ. Ты пойдешь…

КУБИЧ. Во-первых, нет… Не пойду… Во-вторых, даже если бы… Мое слово не в счет… Мы приятели.

КРЮКОВ. Ну понизьте… Объявите выговор… Что, нет приемлемой системы наказаний?

КУБИЧ. Ты знаешь этих мальчиков, у которых 140 в месяц и которым сказали «Ату!».

КРЮКОВ. Переадресуйте их пыл. Мне вас учить?

КУБИЧ. Не надо.

КРЮКОВ. Если человека моего ранга, коммуниста без единого выговора, можно хватать и носить в зубах, то я не знаю, что будет завтра…

КУБИЧ. Я тебе так скажу: надо уметь проигрывать, ты потерял бдительность. На тебя такое досье!

КРЮКОВ. Откуда? Откуда оно взялось? Я такой же, как был пятнадцать, двадцать лет тому назад! Я живу и думаю точно так же! Ничто не изменилось! Понимаешь, ничто! Кроме того, почему-то именно в моих делах сочли нужным ковыряться, а не в твоих, к примеру…

КУБИЧ. Давай договоримся сразу. У меня с твоим делом – ничего…

КРЮКОВ. О!!!

КУБИЧ. И не вздумай! Не вздумай!

КРЮКОВ. А это я посмотрю… Мне ведь еще никто ничего не предъявлял… Досье! Интересно откуда? Развели сексотов, теперь сами хлебаем…

Выходит Эльза с сумкой. Видно, что сумка снова тяжелая. Она ее едва несет.

КУБИЧ. Идемте, Эльза, я вас подброшу.

ЭЛЬЗА. Такое вам спасибо, такое!

КУБИЧ (Крюкову). Обмозгуй всю картину со всех точек зрения… Даже самой крайней…

КРЮКОВ (гневно). И не подумаю!

Эльза и Кубич уходят.

НАСТЯ. Папа, а что случилось такого?

КРЮКОВ. Ты? А я думал, на кресле что-то лежит…

НАСТЯ. Я лежу… Лежу себе и лежу… Чего тебя Кубич пугал?

КРЮКОВ. Потому что пугало.

НАСТЯ. Я знаешь, что придумала? Эту тетку, что собаку переехала, надо отдать под суд. И судить по телевизору, чтоб все, все, все видели… И посадить ее лет на двадцать пять…

КРЮКОВ. Таких сроков уже нет.

НАСТЯ. Это почему же?

КРЮКОВ. У нас гуманный суд.

НАСТЯ. Ничего себе порядки! А сколько самые большие?

КРЮКОВ. Пятнадцать лет.

НАСТЯ (разочарованно). Всего? Ну даете!

КРЮКОВ. Пятнадцать – что, мало?

НАСТЯ. За жизнь животного мало!

В халате, в чалме входит Крюкова.

КРЮКОВА. Какой здесь противный запах! Эти холлы абсолютно негигиеничны. Сейчас строят новые дома… В холле – стеклянный эркер. Нарядно и свежий воздух. Имей в виду. Мне тут уже надоело…

КРЮКОВ (насмешливо). Может статься, что твое нетерпеливое желание поменять обстановку будет удовлетворено много быстрее.

КРЮКОВА (радостно). Да? У меня сегодня была редкая игра… Редкая! Ты же знаешь, я не очень люблю своего комиссара… Эта вся роль через преодоление себя, женского… Мне просто бывает необходимо выйти из собственной шкуры… Я это не люблю! Мне холодно без шкуры! А тут… Ввели в спектакль на роль Алексея мальчика… Такой весь тоненький… А силища… Невероятно! И я почувствовала, что она – комиссар – тоже женщина. И так стало удобно, уютно… Так все пошло-поехало…

КРЮКОВ (задумчиво). Как все в жизни. Женщине – мальчика… Мальчику – ату…

КРЮКОВА. Какое ату?

КРЮКОВ. Свои мысли… Значит, пошел у тебя комиссар? Ну и слава Богу! Я тебя в этой роли не люблю… Кожаная, скрипишь, басишь… Рэ-во-лю-ци-о-нэр-ка…

НАСТЯ. А я видела, как собачку задавили… Такой ужас…

КРЮКОВА (с пафосом). Надо уметь видеть смерть…

НАСТЯ. Я была в морге… Абсолютно ничего… А вот когда собачка…

КРЮКОВА (не своим голосом). Прими порошок… Прими добровольно… Прими порошок, Сергей… (Она говорит это три раза. Каждый раз иначе.) Все! Спать! (Подошла к зеркалу. Посмотрела на фотографии актрис. Принимает позы под Пашенную, под Бирман, под Чурикову.) Вассу никто не играл красавицей. А я сыграю… Все трепещут перед ее красотой. Прими порошок, Сергей! Добровольно прими! (Уходит в арку.)

КРЮКОВ. Спать так спать. (Тоже уходит.)

НАСТЯ. Ура! Пятерочка моя. (Берет из-под головы деньги.) Думала, не дождусь. Мама деньги считает с пятидесяти… Папа с двадцати пяти… Эльза с десятки… Я тут одна нищенка…

Утро следующего дня. Входят Эльза с необъятной пустой сумкой и Толик с ключами. Все время вертит их на пальце.

ЭЛЬЗА (подходит к мраморной голове). Вот стерва… Стибрила…

ТОЛИК. Кто? Чего?

ЭЛЬЗА. Анестезия… Тут с вечера была денежка…

ТОЛИК. Твоя?

ЭЛЬЗА. Неважно.

ТОЛИК (восхищенно). Ты – зверь, Эльза.

ЭЛЬЗА. Ну, ты тоже не ботаник… Почему вчера за мадам не приехал? У нее ноженьки озябли, ожидаючи…

ТОЛИК. Не знаешь, что ли?

ЭЛЬЗА. Я и тебе не поверю, если скажешь, что знаешь… До последнего момента у нас никто ничего не знает. Такая мы страна…

ТОЛИК. Но это уже знают все! Я сегодня сюда приехал от себя лично… Как добрый… На самом деле я на профилактику.

ЭЛЬЗА. Ты только что был на ней…

ТОЛИК. Ну! А я что говорю? Машинка в полном ажуре… (Значительно.) Возить некого…

ЭЛЬЗА. Не верится мне. Тебе сколько лет?

ТОЛИК. Тридцать девять.

ЭЛЬЗА. А мне сорок два… Лет двадцать пять я уже все очень даже соображаю… Не может этого быть. С такими людьми, как Крюков, ничего не должно случаться… Иначе… Иначе, понимаешь что?

ТОЛИК. Я так думаю. За яйцо – извиняюсь, конечно, – можно взять любого… Даже там. (Показал на потолок.) Все дело в другом… До чего доведут? До какой черты?

ЭЛЬЗА. Перекинут в другой город. Или… Послом в какую-нибудь Африку.

ТОЛИК. Да? Видел одного переодетого чмыря из комиссии. Лет тридцать. Всего ничего – лейтенант, не больше. Но глазки! Эльза! Ты бы видела его глазки. (Смеется.) Как у тебя, когда ты денежку под головой искала…

ЭЛЬЗА (она уже забыла про это). Какой головой?

ТОЛИК. Ну этой вот… Между прочим, кто это? Я все не решаюсь спросить… Думаю, раз стоит, все знают… Зачем мне позориться вопросом?

ЭЛЬЗА (переворачивает голову). Ничего не написано. А, черт с ней! Какая разница! Я думаю, какой-нибудь древний грек.

ТОЛИК. А я думал, что это Энгельс…

ЭЛЬЗА. Энгельса они бы не вынесли в прихожую. Соображай!

ТОЛИК. Наоборот! Именно его… Так сказать… С чего начинается родина… (Смеется.) Все лопнуло, все! Запросто расстреляют.

ЭЛЬЗА (в ужасе). Спятил?

ТОЛИК. Я видел глазки. Они разглядывали очень большое дело. Очень! С шестью нулями, как минимум.

ЭЛЬЗА. Кубич вчера был… Кубич! Соображаешь!

ТОЛИК. Кубич, конечно, сила.

ЭЛЬЗА. Меня вчера довез до дома. Вежливый такой. Но вопросы были странные…

ТОЛИК. Кубич нырнет на дно… (Поет.) Чтоб не могли запеленговать…

ЭЛЬЗА. Тише! Ты что? Все же спят…

ТОЛИК. Пусть приучаются вставать рано… В тюрьме, знаешь, когда подъем?

Крюков появляется в арке.

КРЮКОВ. В тюрьме – в шесть.

ТОЛИК. Здрассте, Сергей Николаевич. Вот именно, в шесть. Побудка.

КРЮКОВ (Эльзе). Кофе не вари. Сделай английского чаю и ничего больше.

ЭЛЬЗА. Английского нету.

КРЮКОВ. А куда он делся?

ЭЛЬЗА. Что, коробка без дна, что ли? Выпили… (Уходит.)

КРЮКОВ. Ты почему вчера не заехал в театр?

ТОЛИК. Я на профилактике. (Радостно.) Одним словом – все!

КРЮКОВ. Ладно. Разберемся. Деятели.

ТОЛИК. Я все хочу у вас спросить… (Показывает на голову.) Это кто будет?

КРЮКОВ. Там написано. (Уходит.)

ТОЛИК (вертит голову). Тяжелая зараза, но ничего не написано.

Выходит сонная Настя.

НАСТЯ. Привет! Отвезешь меня в институт?

ТОЛИК (умильно). Настенушка ты моя симпапульная! Как китаезы? Даются?

НАСТЯ. Черти б их носили… Если б этот треклятый институт не давал возможности легально сбежать за границу, плюнула бы и растерла. Ушла бы в манекенщицы…

ТОЛИК (сочувственно). Ай-ай-ай! Какая ж ты манекенщица? Они все сорок четыре – сорок шесть, рост четвертый… Вешалки. А ты сорок восемь, две, а то если и три недели есть не будешь…

НАСТЯ (разглядывает себя в зеркале). Я пропорциональная.

ТОЛИК (прищуриваясь). Ты тю-тю-тюсенькая… Булочка с маком…

НАСТЯ. Ага! Точно! На меня облизываются. Мама сердится, но это так! Я сексапильная!

ТОЛИК. Отвезу я тебя, куда хочешь.

Настя уходит. Толик крутит-вертит голову. Входит Эльза.

ЭЛЬЗА. Поставь на место.

ТОЛИК. Ничего тут не написано.

ЭЛЬЗА. Как это интересно все будет?

ТОЛИК. Что ты имеешь в виду?

ЭЛЬЗА (оглядывается). Ну вот дом… Отнимут? Он сюда въехал, когда Мелихова увели на пенсию… Дом этот такой… Тут живут живодействующие.

ТОЛИК. Кто-кто?

ЭЛЬЗА. Живодействующие. Живые и действующие. Непонятно?

ТОЛИК. Мадам все-таки заслуженная артистка…

ЭЛЬЗА. Ой! Ой! Ой! Не смеши. В моем левом ботинке таланта больше… (Кивает на фотографии.) Учит роль по магнитофону. У Пашенной бас. Бирман курлычет. Чурикова шептунья. А у нашей – все от них. Своего – ничего…

ТОЛИК. Стерва ты, Эльза… Большая стерва.

ЭЛЬЗА. Ангел ты наш белокрылый. Кто за ней вчера не приехал? Ты! А стерва Эльза ей ножки парила. Точечный массаж делала… Давай разделим – слово и дело. Мух и котлеты…

Выходят одетый Крюков, Настя. Настя на ходу жует. Вместе с Толиком они покидают квартиру. Эльза хозяйски оглядела полочки, заглянула в бар. Встала перед актрисами, подбоченясь.

ЭЛЬЗА. Ну что, бабы? Интересное кино? (Дразнит.) Прими порошок, Сергей! Добром прошу, прими! А за что? Девочек трахнул, тоже мне – проблема. Наши хозяева жизни не то что девочек – мать родную трахнут. И не просто так! Обоснуют… Мол… надо… Из высоких… Идейных… Убеждений… Сволота! Я, бабы, такая же… Я сейчас снова на ваших глазоньках потрошить этот дом буду… Конфискация – дело темное. Кому она достается? Полагаю, из одних черных рук в другие. (Выборочно, чтоб незаметно, снимает с полок вещички, вынимает из бара бутылки. Уходит.)

На каталке въезжает Крюков-отец. Проверяет наличие магнитофона. Потом начинает лихо виражировать по холлу. Указку-стек он держит как винтовку и расстреливает подряд портреты актрис.

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Бах! Бах! Бах!

Потом нацелился на мраморную голову, держит ее будто бы на мушке.

Тебя я не так. Тебя я мучительно. Частями буду убивать… Бах! Ну? Как тебе без глаз?

Входит Эльза. Она с полной сумкой, в плаще.

КРЮКОВ-ОТЕЦ (целясь в Эльзу). Тебе надо рубить руки, воровка.

ЭЛЬЗА (абсолютно спокойно). Интересно, что это я у вас украла?

КРЮКОВ-ОТЕЦ (гордо). У меня красть нечего. Я весь тут. На колеснице.

ЭЛЬЗА. Вот и не вякайте.

КРЮКОВ-ОТЕЦ. С сыном моим спишь?

ЭЛЬЗА. Так точно!

КРЮКОВ-ОТЕЦ. А я скажу!

ЭЛЬЗА. А я скажу, кто доносы шлет… Мне – что? А у вас персоналка. Как вывезут вас на сцену товарищи по оружию, как забрызжут слюной!

КРЮКОВ-ОТЕЦ (норовит ее ударить). Ты с кем так разговариваешь?

ЭЛЬЗА. С паралитиком-анонимщиком. Да пошли вы! Дописал старый дурак… Кто тебе в богадельне штаны менять будет? За что боролся, на то напоролся. (Кричит.) Уйдите с моей дороги!

Крюков-отец объезжает Эльзу на полной скорости своей каталки и исчезает в недрах квартиры.

Мир четко поделился надвое. У одних отмерла нижняя часть, у других – верхняя. Но все в полном порядке! Живут, как целенькие!

Пошла к стереосистеме. Нежно оглядела ее. Вздрогнула. Идет к двери. Открывает замки, за дверью – Кубич.

ЭЛЬЗА (испуганно). Ой!

КУБИЧ (смеется). Это всего лишь я…

ЭЛЬЗА (быстро). Я в химчистку…

КУБИЧ. А я к вам… Ольга Николаевна проснулась?

ЭЛЬЗА. Ей рано. Но вы заходите…

КУБИЧ. Эльза! Милая! Идите в химчистку. (На секунду перехватывает ее за сумку.) Ух ты! Что чистите? Фамильное серебро?

ЭЛЬЗА. Набирается по мелочи… Так я пойду?

КУБИЧ. Естественно. Я тут посижу… Полистаю журнальчики…

ЭЛЬЗА (раздумывая). Даже не знаю… Сварить вам кофе?

КУБИЧ. Ни за что! Эльза, идите! Идите себе, идите.

ЭЛЬЗА. Ладно. Она скоро встанет. Правда, она не любит, чтобы кто-то был чужой дома, когда она просыпается…

КУБИЧ. Как интересно! Какие прихоти…

ЭЛЬЗА. Но не гнать же мне вас?

КУБИЧ. Действительно.

ЭЛЬЗА. Старик прикатится – гоните в шею. Он по утрам агрессивный.

КУБИЧ. Справлюсь.

ЭЛЬЗА. Но он уже всех на сегодня расстрелял. Теперь будет спать, как младенец…

КУБИЧ. А что, Эльза, после убийств хорошо спится?

ЭЛЬЗА. Хороший вопрос. Все спят со снотворным, а может, просто надо кого-то расстрелять?

Оба смеются. Эльза махнула рукой и ушла. Кубич ходит по холлу. Подошел к голове, вертит ее. Положил ее набок. Подошел к стереосистеме. Включил один магнитофон. Голос Пашенной: «Прими порошок, Сергей». Выключил. Засмеялся. Включил другой. Голос Бирман: «Прими порошок, Сергей». На третьем магнитофоне голос Чуриковой. Кубич включает три магнитофона сразу, слушает, какой получается эффект. Из глубины квартиры идет полуголая Крюкова. Не видит Кубича.

КРЮКОВА. Тысячу раз говорила. Не трогайте! Идиоты…

Выключила магнитофоны. Подошла к зеркалу. Рассматривает себя по частям. Отдельно ногу, отдельно руку. Увидела в зеркале Кубича. Разговаривает с ним, зеркальным.

Ничего себе! Откуда вы?

КУБИЧ. Дожидаюсь.

КРЮКОВА. Вечером – вы. Утром – вы. (Удовлетворенно.) Вы меня преследуете?

КУБИЧ. Скажем так.

КРЮКОВА. Вы будто в зеркале. Это так романтично… Так ни на что не похоже. Между прочим, вы в зеркале гораздо интересней.

КУБИЧ. У меня же двойное удовольствие. Я вижу вас сразу двух…

КРЮКОВА (спохватившись). О Господи! Я же почти голая…

КУБИЧ (смеется). Ну и что?

КРЮКОВА. Я сейчас! (Она убегает и возвращается в халате до пят.) Я утром плохо соображаю. Я до сих пор не соображу, как вы тут оказались? Я понимаю, пришли… Но Сергей в это время уже уезжает… А Эльза? Где Эльза?

КУБИЧ. В химчистке. Ольга Николаевна! Мне нужны вы. Без Сергея. Без Эльзы.

КРЮКОВА. Кубич! Я верная жена, говорю это сразу…

КУБИЧ. Сегодня это, как никогда, важно…

КРЮКОВА. Это всегда важно, Кубич… Мы утратили первичные святые понятия… Мы стали забывать, что верность и доброта даны нам не просто так, что они – соль соли…

Тут происходит следующее: Крюкова начинает говорить не своим голосом. Это в ней всегда. Два-три слова от себя, а потом из нее, как из дырявого мешка, начинают вылезать все сыгранные ею роли. Это звучит очень фальшиво, нелепо, порой даже стыдно, во всяком случае, Кубич свои темные очки прикрывает ладонью. Из Крюковой все прет поток слышанных, заученных, чужих слов, которыми она упивается.

Ах, Кубич! Кубич! Как вы могли подумать? Как? Что, достаточно застать меня врасплох, и все? Кубич, что с вами? Разве вы не друг Сергея?

КУБИЧ. Амиго, амиго… Потому я и пришел…

КРЮКОВА. Кубич! Не изворачивайтесь.

КУБИЧ. Ольга Николаевна! В этот самый момент… (посмотрел на часы), нет, через семь минут… Крюкова снимут с работы. Люди с этой миссией уже там… Мы вместе ехали… Я – к вам, они – туда…

КРЮКОВА. Какие люди, дурачок? Как это можно снять Крюкова? Кто это может сделать вообще? Кубич! Вы сумасшедший. Я как увидела вас в зеркале… (Она подошла к зеркалу и стала смотреть в зеркало на него.) Кубич! Я сейчас вызову доктора. Как интересно. В зеркале все точнее… Вы бледный… У вас дрожит кадык… Снимите очки! Я уверена, что у вас больные, безумные глаза.

КУБИЧ. У вас времени – день. На все про все…

КРЮКОВА. Снимите очки!

КУБИЧ. Всего день… Вечером… Уже вечером… Ольга Николаевна! Его вообще…

КРЮКОВА (хохочет). Кубич! Это пьеса. Чудный сюжет. Всего один день… Что я должна делать, Кубич? Кто я? Флория Тоска? О, какая пьеса! (Она театрально оглядывает холл, будто примеряя на себя будущую роль, и вдруг начинает видеть то, что не видела раньше.) Страшно… Ощущение неполноты… Как будто что-то отсюда унесли… Нет, будто все на месте. Магнитофоны… (Видит голову.) Ой! Почему мой божественный Моцарт на боку?

КУБИЧ. Это Моцарт?

КРЮКОВА (ставит голову). Для меня – Моцарт. Видите, какой у меня глаз? Я заметила сразу нарушение гармонии… Я восприняла это как потерю… Как отсутствие чего-то…

КУБИЧ. Правильно заметили… Я попрошу вас – обострите не только свой взгляд, но и слух… Услышьте, что я вам сказал…

КРЮКОВА. Я помню… Вы пороли чушь… Крюков – депутат. Член бюро. Его нельзя снять с работы. Он не на таком месте…

КУБИЧ. Бывает… Случается… Вы хотите, чтоб я вам помог?

КРЮКОВА (набирает номер телефона). Сережа! Ты у себя?

ГОЛОС КРЮКОВА. Да.

КРЮКОВА (смеется). Что и требовалось доказать. У тебя все тип-топ?

Телефон молчит.

Сережа! Все в порядке?

Слышно, как где-то кладется трубка. Крюкова набирает номер снова. Кубич берет ее за руку.

КУБИЧ. Шоферы и домработницы соображают быстрее. Ваш Толик уже вчера не захотел за вами ехать. Я привез вас из театра. Было – не было?

КРЮКОВА. Вы сказали, что он сломался…

КУБИЧ. Я соврал.

КРЮКОВА. Постойте! Вот тут стояла вазочка… Такой трилистничек… Богемский хрусталь…

КУБИЧ. Все. Я ухожу. Запомните. В тот день приходил Кубич. Хотел помочь.

Идет к двери. Открывает один за другим засовы. Делает это медленно. Ждет.

КРЮКОВА. А вот тут у меня была сигаретница… Смешная такая. Нажмешь пимпочку – выскакивает гробик… Маленький такой, прозрачный… С золоченым крестиком. А в гробике на беленькой подушечке сигаретка с фильтром как головкой. И ручки сделаны. Сигаретка лежит, ручки сложила.

КУБИЧ (открыв дверь). Ухожу, прекраснейшая… Свидимся ли…

КРЮКОВА (резко повернувшись). Кубич, вы – вор.

Подбегает к Кубичу, выхватывает из его рук небольшую складную сумочку, нервно ее раскрывая. Вытряхивает все на стол. Какие-то бумаги, блокноты. Кубич смотрит на это с интересом.

КУБИЧ. Раздеться?

КРЮКОВА. О Господи! Я, кажется, спятила! Извините…

КУБИЧ (собирает все). Я рад, что мысль о воровстве как таковом посетила вашу артистическую голову. Вы продвинулись в нужном направлении, Ольга Николаевна.

КРЮКОВА (набирает номер, номер не отвечает, набирает другой). Нина! Это я. Сергей Николаевич надолго отлучился?

ГОЛОС ПО ТЕЛЕФОНУ. Ничего себе вопросик!

КРЮКОВА. Нина, что с вами?

ГОЛОС ПО ТЕЛЕФОНУ. Со мной? Со мной ничего. (Официально.) Ольга Николаевна! Сергей Николаевич весь вышел… (Хохочет в сторону.) Весь…

КРЮКОВА (растерянно). Вы мне хамите?

ГОЛОС ПО ТЕЛЕФОНУ (говорит в сторону). Звонит! Спрашивает, где… Цирк и баня. (В трубку.) Да что вы, Ольга Николаевна! Какое там хамство. Нет Сергея Николаевича. Нет… (Трубка положена.)

КРЮКОВА. Эти секретарши – такие хамки. Кубич! Закройте дверь. Я вас слушаю. За что можно снять моего мужа?

КУБИЧ. Депутата, члена бюро, почти хозяина города, орденоносца, лауреата… Я все назвал?

КРЮКОВА (устало). Как-то слишком много хамства…

КУБИЧ. Ну да! Ну да! Гробики пропадают, хамства много, Моцарт на боку… Между прочим, это все-таки не Моцарт.

КРЮКОВА. Черт с ним. Это мой дедушка. Его расстреляли на Ленских приисках.

КУБИЧ (смеется). Это уже вам не поможет. Так вот! Сейчас ваш муж на муниципальном транспорте едет домой. Это час времени. Он едет и думает… Думает и едет… До его приезда вы должны решить, хотите вы ему помочь или нет?

КРЮКОВА. Конечно, хочу. Что должна сделать?

Звонит телефон. Крюкова снимает трубку.

ГОЛОС ПО ТЕЛЕФОНУ. Ольга Николаевна, репетиция «Вассы» сегодня не состоится. Вы свободны.

КРЮКОВА. Но как можно? У нас так мало времени. Где Альберт Семенович? Дайте его мне!

ГОЛОС ПО ТЕЛЕФОНУ. Он в зале. Извините, Ольга Николаевна, тут телефон нужен.

КРЮКОВА. Через неделю прогон… Что за дела?

КУБИЧ. Вы не будете играть Вассу, Ольга Николаевна.

КРЮКОВА. Я ее уже играю… У меня готова роль…

КУБИЧ. Вы слышали, что вам сказали? Вы свободны, Ольга Николаевна. Свободны.

КРЮКОВА. Давайте выпьем. Я ничего не соображаю. (Она открывает бар.) Куда все делось? Был вермут… Было виски… Был джин…

КУБИЧ. Будете обыскивать?

КРЮКОВА. Давайте водку. Она на корочках.

КУБИЧ. Я пас. За рулем. А вы выпейте. Только немного.

КРЮКОВА (выпивает рюмку, после этого странно прыгает на месте). Ну вот! Все! Противность в горле и резкость в мозгах. (Громко.) Все поняла! Мужа сняли с работы! Меня с роли! Из квартиры уплывают вещи, земля под ногами колышется! Вы протягиваете мне руку с тверди! Нате! (Протягивает руку Кубичу.)

КУБИЧ (целует ей палец за пальцем). Умница моя! Чтобы с этого начать. Сколько времени ухлопали.

КРЮКОВА. Ну, давайте, давайте… Что я должна делать? (Начинает снимать халат.) Вы ж за этим? За этим дело встало? Запросто! Я никогда не изменяла Сергею, но в это даже никто не поверит. Так это несовременно. Но могу! Только чтоб все, все вернулось на круги своя… И чтоб трилистничек был на месте, и гробик… И джин с вермутом. (Сняла халат и стоит раздетая перед Кубичем.)

КУБИЧ (печально разглядывает ее). Чудно! Оденьтесь. (Закутывает ее в халат, даже капюшон натягивает на голову, почти до глаз.) Сейчас вы похожи на монаха-доминиканца. Такой никудышный был орден. Сидите, сидите… Ничего вам, Олечка Николаевна, не вернется… Хотелось бы мне воспользоваться вашей готовностью, но нет времени… Сейчас явится Эльза, потом Крюков… Старик может приехать… Ольга Николаевна! Дела ваши плохи… Весьма! Гораздо хуже, чем у героини, которую вам не сыграть. Та оставалась с Волгой, пристанями, пароходами… Внука заныкала… А вы остаетесь ни с чем… Просто яко наг, яко благ…

КРЮКОВА. Яко что?

КУБИЧ. Голая и нищая… (Смеется.) Даже гробика нет.

КРЮКОВА. Железнов был растлитель…

КУБИЧ. Железнов был младенец. Игрец. Развратничек. Пропивал свое. Проигрывал свое.

КРЮКОВА. Я еще выпью. (Пьет и подпрыгивает.) Дальше. Куда вы ведете? К Крюкову?

КУБИЧ. Как на вас замечательно действует водка. Просто умнеете на моих очках.

КРЮКОВА. Это юмор? Ха-ха! Бездарный.

КУБИЧ. Вам с этим надо смириться. Все будет бездарно. Конфискация. Освобождение квартиры. Ходить пешком. Спрашивать в очереди, кто последний? Котлеты за рубль двадцать… Вы когда-нибудь ели эти котлеты? Еще есть рыба по фамилии Минтай. Суп в пакетах, пахнущий войной. Нет. Конечно, не смертельно… Так живут многие… Но они не подозревают, что все, что они едят и пьют, есть и пить нельзя. Они многого не подозревают. А вы зашатаетесь… Вам захочется от этого выпить, но и это сейчас, увы, малодоступно. Очереди, очереди…

КРЮКОВА. Подождите! (Наливает себе рюмку.)

КУБИЧ (отбирая бутылку). Все. Хорошо для бодрости, для дела – не пойдет…

КРЮКОВА. Нечего мне указывать. (Но не выпивает. Держит рюмку за ножку.)

КУБИЧ. В сущности, ничего уже изменить нельзя. Крюков уже едет в трамвае. (Смеется.) У него наверняка нет талонов.

КРЮКОВА. Каких талонов?

КУБИЧ. Это уже мелочи. Привыкнете.

Входит Эльза с пустой сумкой.

ЭЛЬЗА. Доброе утро.

Идет в глубину квартиры. Бросила взгляд на открытый бар, на рюмку водки.

Принести сэндвич?

КУБИЧ. Идите, Эльза.

КРЮКОВА. Куда делся вермут? Виски? Джин?

ЭЛЬЗА. Наверное, выпили.

КУБИЧ. Выпили! Выпили! Идите, Эльза, идите!

КРЮКОВА. А трилистничек? А сигаретница?

КУБИЧ. Ольга Николаевна! Не время, ей-богу! Трамваи у нас ходят хорошо…

КРЮКОВА. Почему обязательно трамваи? Он ведь мог взять такси.

КУБИЧ. Тем для нас хуже. Идите, Эльза.

КРЮКОВА. Пусть ответит, где трилистничек.

ЭЛЬЗА. Какой трилистничек?

КРЮКОВА. Тут стоял… возле дедушки…

ЭЛЬЗА. Какого дедушки?

КРЮКОВА (кричит). Куда делся, я вас спрашиваю, богемский хрусталь?

ЭЛЬЗА. А! Этот… Взятка за седьмой этаж… (Кубичу.) Молодцовы получили квартиру на втором, а им до позарез нужен был седьмой… Это их счастливое число… А у Крюкова счастливое – три… Они и всучили ему трилистник… каждый получил свое счастье…

КРЮКОВА. Вы что, спятили?

ЭЛЬЗА. А гробик… Этот за палатку с квасом…

КУБИЧ (подходит к Эльзе и выталкивает ее). Сделай нам сэндвичи, дура! Можно бутерброды. Одним словом, принеси хлеба с маслом.

ЭЛЬЗА. Масло кончилось. Бутербродный маргарин. (Уходит.)

КРЮКОВА (с надеждой). Значит, он вернул людям эти… их подарки?

КУБИЧ (быстро). У нас нет уже времени… Совсем… Ничего нельзя вернуть… И невозможно…

КРЮКОВА. Его что, могут судить?

КУБИЧ. Дошло, слава богу! Могут, и будут, и уже…

КРЮКОВА. А вы? Вы хотите помочь?

КУБИЧ. Ему не помочь. Речь идет о вас. О Насте. Об этой квартире. О театре. О будущем!

КРЮКОВА. Но этого не может быть!

КУБИЧ. Может!

Достает из кармана коробочку и кладет в карман халата Крюковой. Подходит к магнитофонам и последовательно включает один за другим. На разные голоса звучит: «Прими порошок, Сергей!», «Прими порошок, Сергей!» В дверях появляется Крюков. Он стоит и слушает. Из глубины квартиры выходит Эльза, тоже слушает.

КРЮКОВА (как-то взволнованно). Сережа, он тут такое молол… Это что – правда?

КРЮКОВ. Что? (Подходит к столу, берет невыпитую рюмку и аккуратно выливает в бутылку. Эльза тут же исчезает.) Правда – неправда – все это чушь. Есть факт… Кому-то надо, кому-то выгодно сделать из Крюкова пример для назидания. Цум байшпиль – Крюков. Не Кубич, не Петров, не Сидоров, не Ярощук – Крюков! Подставили… Вынесли за скобки… (Хватает руками голову.) Черт… Ломит…

КРЮКОВА (жалобно). Я люблю тебя, Сережа.

КРЮКОВ. Самое время… Давай только без этого… Я еще побултыхаюсь… Я еще не на лопатках… Я пойду звонить. Не занимайте телефон, и пусть Эльза принесет мне крепкого чаю.

Действие второе

Все в том же положении. Крюков идет к магнитофонам и выключает их.

ЭЛЬЗА. Фу! Слава богу! Такие мерзкие голоса…

КРЮКОВ (Кубичу). Ты как тут?

КУБИЧ. На секунду. (Четко.) Я принес тебе долг, Сергей. (Достает из кармана конверт.) Вот деньги. Спасибо, что выручил…

КРЮКОВ. Какой еще долг?

КУБИЧ. Вот смотри… Кладу под дедушку. (Кладет конверт под голову.)

КРЮКОВ. Какого еще дедушку?

КУБИЧ. Мы с тобой в расчете. В полном, Сергей. Я пошел… (Уже открыв дверь и переступив порог.) Не звони мне больше. Правильно думай, правильно. В нужном направлении. О Настеньке… (Плотно, как-то герметически закрыл за собой дверь.)

КРЮКОВА. Эльза! Чаю Сергею Николаевичу. Крепкого. В кабинет.

Эльза входит и задумчиво стоит в арке. Телефон в холле позвякивает.

ЭЛЬЗА. Интересно… (Уходит.)

Крюкова сидит, собравшись в комок. Открывается дверь, влетает Настя.

НАСТЯ. Выперли! Меня выперли из института. Где папа? Его нет на работе. (Хватает телефонную трубку, в ней голос Крюкова.)

Голос Крюкова: «Мартына Егоровича… Это Крюков… Жду… Как нет? Маша! Я бросаюсь тебе в ноги! Соедини. Выгонит – обеспечу. И тебя, и детей твоих». Голос: «Извините, Сергей Николаевич. Не могу…» Кладется трубка.

Папка дома?

Хочет идти к нему. Крюкова хватает ее за куртку.

Отстань! Дорого время… Приказ отпечатан. Я отдала секретарше малахитовый браслет, чтоб она ближайшие три часа его не вывешивала.

КРЮКОВА (ходит в халате с опущенным на лицо капюшоном). Все к одному. Все к одному! Кубич говорил… Я не верила. Ты что, плохо училась?

НАСТЯ. О Господи! Я нормально училась! Нормально! Насколько можно нормально учиться китайскому языку. Не первая в рядах! Не первая… Но и не последняя… Верка, ну знаешь, племянница Кубича, между прочим, учится хуже… Но она принесла какую-то справку… А меня – раз! Без предупреждения. Как будто я не могла принести три справки…

КРЮКОВА. Через неделю должна была быть генералка… Мне уже пошили костюм… Темно-синее платье с атласной грудкой… И атласные пуговички до самого локтя. А у горла – брошь… Брошь – моя… Собственная… С опалом в середине…

НАСТЯ. Что ты бормочешь? Что ты мельтешишь перед глазами? Почему отец дома? А впрочем, хорошо. Он прямо отсюда и позвонит. Надо будет тогда отнять у этой дуры браслет… Чего это ради?

КРЮКОВА. А знаешь… Папу нашего сняли с работы… Он приехал домой на трамвае. Хотя, может, и на автобусе… А меня сняли с роли, хотя платье уже пригнали по фигуре… А тебя – из института… Звонить – некуда, звонить – некому…

НАСТЯ. Спятила?

КРЮКОВА. Это еще что? В доме пропала масса вещей… Трилистник, сигаретница… Оказывается, и часы… Помнишь? Вот тут у нас стояли часы… Они, конечно, никакие, но смешные… Когда их заводили, они пели похабные частушки… (Поет.)

НАСТЯ. Ты производишь впечатление ненормальной, но я почему-то верю каждому слову. (Оглядывается вокруг.) Действительно, кое-чего не хватает! Нет чтобы исчезнуть этому пророку материализма. (Подходит к голове. Под ней конверт. Открывает его и тут же прячет в карман.)

КРЮКОВА. И все вино выпито… Вот раз – и выпито! Одна водка…

НАСТЯ. Ни фига себе. Ни фига…

Подходит к стене и начинает в нее стучать. Оттуда слышится ответ. Настя идет к двери, открывает, входит Володя.

ВОЛОДЯ. Здравствуйте!

НАСТЯ. Мама! Уйди!

Крюкова, как слепая, выставив вперед руки, уходит.

ВОЛОДЯ (с уважением). Роль?

НАСТЯ. Возможно… Слушай… Очень внимательно и очень быстро. Давай поженимся!

ВОЛОДЯ. Как это?

НАСТЯ. Сейчас идем в загс… Просто сию секунду… Подаем заявление… Я беру справку, что подала заявление, отношу ее в институт…

ВОЛОДЯ. Зачем?

НАСТЯ. Невестку твоего батюшки ни одна сволочь пальцем не тронет.

ВОЛОДЯ. Это – да!

НАСТЯ. Так пошли?

ВОЛОДЯ. Но я не хочу на тебе жениться. Ей-богу, Настя. Ты же знаешь, я люблю Верку. У нас с ней все-про-все было, и я порядочный человек… Она, если честно, и сейчас у меня… Ее батяня Кубич и мой ищут нам квартиру… Чтоб не далеко – не близко, не высоко – не низко…

НАСТЯ. А с Веркой можно договориться?

ВОЛОДЯ. О чем?

НАСТЯ. О заявлении… Мы с тобой его просто подаем… Жениться не обязательно. Мне важно выгадать время… Месяца три… А лучше полгода… У меня хвостов – вагон.

ВОЛОДЯ. А почему я?

НАСТЯ. О Господи! Твой папа…

ВОЛОДЯ. Ни черта не понимаю…

НАСТЯ. Мы с тобой вместе выросли. Ну во имя детства можешь сделать для меня такую мелочь?

ВОЛОДЯ. Ничего себе мелочь! А Верка?

НАСТЯ. Зови Верку!

ВОЛОДЯ. А родители?

НАСТЯ. Вот они пусть думают, что все на самом деле… Иначе ничего не сработает…

ВОЛОДЯ. Моя мама тебя не любит… Она будет против.

НАСТЯ. Да какая разница? Какая? Я прошу ведь тебя и Верку. Я хорошо заплачу, Володя. Наличными.

ВОЛОДЯ. Если б я еще чего-нибудь понял… Ну пошли к нам… Я-то к тебе хорошо отношусь… Но как Верка? Сколько заплатишь?

Уходят. Тихо входит Эльза с тяжелой сумкой и ставит ее у порога. Сверху кладет плащ. Задвигает все креслом. Подходит к голове. Приподнимает ее.

ЭЛЬЗА. Нету… У самих мысли не о том. Значит, Настя… Вот на этом я ее подловлю… Вот тут она у меня не увернется… Ольга Николаевна! Ольга Николаевна!

Входит Крюкова. Она все в том же халате с капюшоном.

ЭЛЬЗА. Ольга Николаевна! Чтоб не было недоразумений… Кубич приносил деньги и оставил вот тут… Их нет…

КРЮКОВА. А где же они?

ЭЛЬЗА. Это не мое дело… Я сигнализирую…

КРЮКОВА. Наверное, взял Сергей Николаевич…

ЭЛЬЗА. А вы спросите, спросите!

Влетает Настя. Бежит через холл, возвращается. Она как ветер.

НАСТЯ. Я в загс, люди! В загс! Замуж иду. За Володю.

ЭЛЬЗА (потрясенно). Вот это номер!

КРЮКОВА. Он отвратительный, этот Володя… Такие липкие пальцы…

ЭЛЬЗА. Ну знаете… (Уходит.)

Входит Крюков. Он поседел. Крюкова вскрикивает.

КРЮКОВ. Все, как один. Пионэры. Ну, ну… Завалю я их всех, собак… Завалю…

КРЮКОВА. Дорогой мой!

КРЮКОВ. Кретинка…

КРЮКОВА. Что ты сказал?

КРЮКОВ. Кре-тин-ка…

КРЮКОВА. Кто?

КРЮКОВ. О Господи! Никто… Все! Погода… Время…

КРЮКОВА. А я испугалась… Я думала, ты про меня…

КРЮКОВ. Я бы поел…

КРЮКОВА. Эльза! Эльза!

Эльза в арке.

ЭЛЬЗА. Не орите… Не глухая. Про деньги сказали?

КРЮКОВА. Покормите Сергея Николаевича.

ЭЛЬЗА (Крюкову). Имейте в виду, под головой денег нет…

КРЮКОВ (обрадованно). Понял, дурак. Понял! Понял, что не откупаться – спасать Крюкова надо.

ЭЛЬЗА. Я русским языком говорю. Деньги были… Потом исчезли. Спросите Настю. (Уходит.)

КРЮКОВА. Боже мой! Сережа! Настя сказала жуткую вещь – она выходит, оказывается, замуж за Володю… Такой он весь мокристый… Липкий…

КРЮКОВ. Да ты что? (Начинает танцевать яблочко. Зрелище жуткое, особенно когда он, приплясывая, ударяет себя по пяткам.) Ай да Настя! Ай да сукин сын! Это какой-то писатель про себя говорил, когда самому нравилось. Эх, яблочко, да на тарелочке, я бы трахнул тебя, моя девочка!

КРЮКОВА. Сережа, что с тобой?

Крюков мгновенно встал. Замер. Даже не дышит.

Вот так, успокойся. (Ласкается.) Знаешь, я думаю, все устроится. Кубич пугал, пугал…

КРЮКОВ. А деньги забрал, забрал!

КРЮКОВА. Настя одумается… Она так презирала этого Володю. Он у них мочился до пятнадцати лет… Лечили у экстрасенса. У нее такой характер… Она хочет что-то доказать…

КРЮКОВ. Что ты ходишь в капюшоне, как ненормальная? Это что, очередная роль?

КРЮКОВА. Отменили репетицию Вассы… А я сегодня видела ее во сне… Вассу… Она идет по этой… как ее… анфиладе…И хлопает дверями… Раз! Раз! Раз! Будто ветер… А тут я… Стою… Боюсь ее до смерти… Ну кто я против нее? (Смеется.) Кубич говорит… У нее Волга, пристани, пароходы, а у вас один минтай в банках… Не знаешь, почему именно минтай?

КРЮКОВ. Вот кого я придушу в первую очередь – Кубича… (Показывает как.)

КРЮКОВА (достает флакончик из кармана, смотрит на него, кладет назад). Так вот, Васса встала передо мной, а я дрожу, дрожу… И шепчу ей: «Васса Борисовна! Васса Борисовна! Я вас играю. Кто вам больше всех нравится? Пашенная? Бирман? Чурикова?» А она мне тихо так… Но выразительно. «Все они…» И заматерилась. Я проснулась. А это Эльза матерится. Ты ей скажи. Когда вы все уходите, а я сплю, она матерится. Подходит к спальне и нарочно громко такие слова!

КРЮКОВ (все это время он просто бешено вертится по квартире, вряд ли он слышит Крюкову. Но оказывается, все-таки слышит). Она университетов не кончала.

ЭЛЬЗА (с подносом, в арке). Кончала… Я кладбище дипломов. Ешьте!

КРЮКОВА. Вы и подслушиваете…

ЭЛЬЗА. Это тоже высшее образование. Лупус ин фабулас…

НАСТЯ (врывается, ведя за руку Володю. Володя ведет за руку Веру). Волк на помине – это я. Родители! Мы с Володькой подали заявление в загс. Растолкали очередь именем родителей – и порядок! Но! Вот они (показывает на Володю и Веру)… они давно уже живут, им это нравится делать друг с другом, и они – что естественно – поженятся. Наше заявление просто ход, чтоб меня не выпихнули из института, потому как ты, папочка, насколько я знаю, сгорел синим пламенем…

ЭЛЬЗА. Зачем тебе китайский язык? Кто тебя поймет, когда ты пойдешь в домработницы?

НАСТЯ. Мне нужен не китайский, а диплом… У меня свой план. Все ясно?

ВОЛОДЯ. Мои родители… Они пусть думают, что на самом деле…

КРЮКОВ. Еще бы!

КРЮКОВА (обнимает Веру). Это вы из чувства дружбы?

ВЕРА (смотрит на Крюкову как на идиотку, смеется). Ага! Я очень люблю дружбу. С первого класса люблю…

КРЮКОВА. А где вы учитесь?

НАСТЯ. Не приставай к человеку. Мы вместе с ней учимся. Только она хинди…

КРЮКОВ. Хинди-руси-пхай, пхай! Все хорошо, хорошо, дети мои, все очень хорошо. Ты, Настя, просто мыслитель крупного масштаба. Так что, обмоем помолвку?

НАСТЯ. Нет, мы не за этим! (Снимает с полки один из магнитофонов.) Экспроприация в пользу идеи…

КРЮКОВ. Понял… Бери…

КРЮКОВА. Но у меня там записи!

НАСТЯ (включает магнитофон, дразнится). Выпей порошок, Сергей! Отравись, милый! Спаси дочек-проституточек…

КРЮКОВА (с надрывом). Настенька! Доченька! Так нельзя… Этим не шутят… Брак – это на небесах… Как у нас с папой… Это нельзя нарочно… Это грех, доченька… Ради Бога! Я не из-за магнитофона… Пойми меня правильно… (Она как-то виновато подходит к Вере и обнимает ее.) Ты не сердись на нее, Верочка! Настя такая… Порыв… Придумает и творит, придумает и творит… Потом сама же будет смеяться… Или плакать… Ты так выросла, Вера… Я тебя помню почему-то с шинками на зубах… У тебя был неправильный прикус…

КРЮКОВ. Ты кончила? Или это длинный монолог?

ВЕРА. Извините, но я не привыкла чувствовать себя идиоткой. (Насте.) Мы идем или нет?

НАСТЯ. Идем, идем… (Крюковой.) Это у тебя из какой роли? Шинки на зубах. Брак на небесах… Бездарный текст, мать, абсолютно! Учи лучше Горького. Жалость унижает человека. Или еще лучше, если враг не сдается, его уничтожают. (Молодые уходят.)

КРЮКОВ (потирая руки). Прекрасный финт! Прекрасный! И сейчас он мне ответит по телефону. Ответит! (Уходит.)

КРЮКОВА. Эльза! Мне плохо! (Хватается за сердце.)

ЭЛЬЗА (насмешливо). Ну, ну… Теперь-то! Можете звонить своему режиссеру… Играть вам Вассу! Играть! Какие дети пошли, а? Соколы! Нет! Ястребы! Звероящеры!

КРЮКОВА (тихо). Мне правда плохо…

Медленно уходит. Эльза подходит к сумке, начинает доставать из нее разные вещи и расставлять по полкам. Въезжает Крюков-отец.

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Почему орали?

ЭЛЬЗА. От радости.

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Откуда у них радость?

ЭЛЬЗА. Внучка ваша замуж идет. За такого сына! (Показывает на стену.)

КРЮКОВ-ОТЕЦ. За Володьку, что ли? Вот дура!

ЭЛЬЗА (очень искренне). Никогда… Никому… Ни человеку… Ни кошке… Ни собаке… Ни Богу… Ни черту… Вы ни разу не сказали спасибо… Наверное, если бы это произошло – мир рухнул бы… (Ушла.)

КРЮКОВ-ОТЕЦ (вслед). Спасибо, что ушла. (Подъезжает к спрятанному магнитофону. Радостно.) Опять все буду знать. Они думают, нет способа. Есть способы, есть…

Появляется Крюков.

Ты почему дома?

КРЮКОВ. Такой день, батя. Когда утро вечера не мудреней…

КРЮКОВ-ОТЕЦ. А так никогда и не было. Утро – что утро? Так… Просып… Все лучшее делается ночью…

КРЮКОВ. Ну, батя, ты даешь!

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Дурак… Удивляюсь тебе… Слабый у тебя мозг. Дальше денег и Эльзиных бедер не идешь… Мне обидно… Не наследник ты нашего дела… Такие, как ты, все похерили. А он все видит… Все! Потому ты и горишь. А мне не жалко… Гори! Не жалко…

КРЮКОВ. Он – это Бог? Или?

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Есть и повыше Бога… (Целится в сына.) Паф!

Крюков делает вид, что умирает. Появляется Крюкова.

КРЮКОВА (кидается к нему в испуге). Сережа, Господи, Сережа!

КРЮКОВ-ОТЕЦ (хохочет и ездит вокруг них на коляске). Слабонервные… хлюпики… (Уезжает, довольный собой.)

КРЮКОВ. Ну чего ты? Мы с батей играли в казаки-разбойники…

КРЮКОВА (очень сосредоточенно). Сережа… До меня наконец дошло… У тебя неприятности… Да, не спорь… Это для меня неважно… Абсолютно… Нет! Нет! Нет! Как глупо я сказала… Важно! Опять не то… Важно – неважно… Слово прицепилось… Кубич говорит, можем потерять квартиру… Льготы… Ты не думай об этом… Это для меня ерунда. Я наоборот… Я поняла, что ты для меня… Просто ты… Сам по себе…

КРЮКОВ (сухо). Я ценю это…

КРЮКОВА (кидается ему на шею). Да? Правда? Такая была гладкая прекрасная жизнь. Я могла и не знать, как ты мне нужен сам по себе. Кубич говорит – минтай в банках. Ну и что? Дурак Кубич. Если весь народ это ест, я тоже смогу. Я тоже народ. Ты увидишь… Очереди? Я постою в них… Это даже прекрасно в творческом отношении… Ты меня так берег, так берег, а теперь я буду беречь тебя.

Крюков подошел к голове, поставил ее себе на голову.

Какой ты смешной!

КРЮКОВ. Сразу стало легче. Твой высокий стиль хорошо воспринимать искусственной головой.

КРЮКОВА. Вот и хорошо! Я у тебя вызвала чувство юмора… Теперь о Насте. Надо ей запретить то, что она делает. Надо ей объяснить, что некоторые вещи без-нрав-ствен-ны. Я никогда не придавала значение рок-музыке… Может, это она притупила в девочке чувства?

КРЮКОВ. Ты ела?

КРЮКОВА. Я? Не знаю… Ах, нет! Совсем, ни капельки… Забыла…

КРЮКОВ (громко). Эльза! Покорми Ольгу Николаевну. Иди, поешь… Прошу тебя… Ослабнешь…

КРЮКОВА. Да… Хорошо… Я правда захотела есть… (Уходит.)

КРЮКОВ (садится в кресло, вытягивает ноги, руки складывает на животе). Кубич намекал… Дескать, в такой моей позе есть смысл… Идеальная развязка… Развивал теорию, что там есть жизнь… Моуди… Йоги… Маги… Увлекательно… Я записал эту его пламенную речь… Философия философией, а партбилет положить можно…

Входит Эльза.

ЭЛЬЗА. Примеряешься?

КРЮКОВ. Там не будет тебя… А значит, мне это не подходит… Раньше с князьями хоронили их жен…

ЭЛЬЗА. Я тебе не жена.

КРЮКОВ. Ты больше… Я ехал на трамвае…

ЭЛЬЗА. Ты ехал на трамвае.

КРЮКОВ. И так мне захотелось простой жизни…

ЭЛЬЗА. Бедняжечка! Тоже на минтай потянуло… Мадам пьет спитой чай с сушками… Епитимью на себя наложила…

КРЮКОВ. Иди, я тебя обниму и к тебе прижмусь, единственная моя женщина…

ЭЛЬЗА. Рисковый ты человек.

Подходит к нему, он притягивает ее к себе. Оба молчат.

КРЮКОВ. Если выберусь, если выскочу из-под этих мальчиков, давай рванем куда-нибудь вместе… Где-то же лежат в большом количестве вещи из моего дома… Прибавь меня к ним…

ЭЛЬЗА (резко встала). Господи, но я-то все про вас знаю! А тоже, как дура, на секунду поверила… Оказывается, где-то есть вещи… Следишь… Считаешь…

КРЮКОВ. Это я так. В этом доме такой воздух, что даже самое хорошее тащит за собой дерьмо. Я люблю тебя, Эльза! Люблю! Только тебя и люблю. Люблю, в сущности, ни за что, потому что ты стерва, воровка, предательница… Но мне все равно… Можешь даже убить, я все равно тебя принимаю…

ЭЛЬЗА. Успокойся. Все уладилось.

Врывается Кубич.

КУБИЧ. Все уладилось. Дивная рокировка. Тебя снимают с работы за халатность, и все! Ты гений, Крюков! Эльза! Уйдите, пожалуйста, есть мужской разговор.

ЭЛЬЗА. Да знаю я про что. (Уходит.)

КУБИЧ. Я насчет денег. Верни… Они понадобятся, когда я буду тебя трудоустраивать.

КРЮКОВ. Какие деньги?

КУБИЧ. Большие… Я отдал Ольге…

КРЮКОВ. Оля!

Входит Крюкова.

КУБИЧ. Ольга Николаевна! Помните, я приносил деньги…

КРЮКОВ. Отдай ему!

КРЮКОВА. А где они?

КУБИЧ. Я сюда клал… Под голову.

Крюкова ищет.

КРЮКОВА. Я помню! Помню! Они лежат где-то здесь… Куда они могли деться?

Ходит, ищет деньги. Появляется Эльза.

ЭЛЬЗА. Спросите у Насти.

КРЮКОВ (Кубичу). А ты вел себя неслабо… Неслабо…

КУБИЧ. Ты не знаешь… Я прикрывал тебя до последней минуты.

КРЮКОВ. А потом сказал, что есть жизнь после жизни…

КУБИЧ. А что, может, и есть…

КРЮКОВ. Атеисту про это думать нельзя…

КУБИЧ. Да ладно тебе!

Входят Настя, Володя, Вера. Они выпивши, веселы, бесшабашны.

ЭЛЬЗА. Спросите у Насти! Спросите!

КРЮКОВА. Настя! Ты тут не видела деньги?

НАСТЯ. Какие еще деньги?

КРЮКОВА. Кубич приносил…

НАСТЯ (уводя молодежь к себе). Нет, мамочка, чего не видела, того не видела…

КРЮКОВА. Значит, где-то тут… (Роясь на полках, достает магнитофон Крюкова-отца.) А это еще что? (Включает. Ее собственный голос, повторяющий на все лады: «Прими порошок, Сергей. Добром прошу, прими».)

КУБИЧ. Знатная будет роль!

КРЮКОВА. Как бездарно! (Переключает. Голос Кубича: «Я принес деньги. Мы в полном расчете, Сергей».)

КУБИЧ. Во! Документ!

Эльза бросается к Крюковой.

ЭЛЬЗА. Дайте его мне… Это старик балуется… Шпионит…

Крюков-отец въезжает на коляске.

КРЮКОВ-ОТЕЦ. Нашли, сволочи! Пропала пленка. А у меня их восемнадцать! Я вас всех и каждого могу… (Целится в них и расстреливает.)

ЭЛЬЗА (Крюкову). Забери у нее игрушку.

Крюкова перематывает пленку, и все слышат объяснения в любви – сначала ее Крюкову, потом Крюкова – Эльзе. Кубич подошел и отнял у Крюковой магнитофон. Крюкова стоит молча. Ей, видимо, холодно. Она прячет руки в карманах халата.

КРЮКОВА. Как холодно…

КРЮКОВ (Кубичу). Налей ей что-нибудь.

Кубич возится в баре, передав магнитофон Эльзе, та сует его старику, который гордо прячет его под себя.

КУБИЧ (подает Крюковой рюмку). Успокойтесь! Магнитофонная жизнь, жизнь после жизни – все это не в счет. В счет – один день сегодняшний, а он, слава несуществующему Богу, у нас счастливый.

Из комнаты Насти раздается музыка.

Что и требовалось доказать. Сейчас вам позвонят из театра, пригласят на репетицию, вы наденете новое платье для премьеры, я куплю ведро цветов.

Раздается телефонный звонок. Трубку снимает Эльза.

ЭЛЬЗА. Хорошо, передам. Через час репетиция.

КУБИЧ (смеется). Осталось найти только мои случайно оставленные здесь деньги.

КРЮКОВА. Да, да… Я помню… Деньги были… Они, наверное, тут… (Она отходит к стеллажу, делает вид, что ищет, а сама достает из кармана таблетки. Высыпает их на ладонь и слизывает языком. Ждет, но ничего не происходит. Поворачивается ко всем. Кубичу.) Но это-то вы могли сделать как следует. Халтурщик вы, Кубич! (Медленно уходит. В арке останавливается, поворачивается.) Все верно. Ни пароходов, ни пристаней, ни мужа, ни любви, ни жизни. Ничего… А для чего-то родилась… (Медленно оседает на пол.)

ЭЛЬЗА (Кубичу). Фантастически бездарная актриса.

КРЮКОВ (аплодирует). Хоккей, мамочка, хоккей! Врешь в тексте, но самобытно.

Из комнаты выходят молодые.

НАСТЯ (перешагивает через мать). Ничего страшного… Мы играем Вассу…

Конец

Я сторожу собаку

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

РОСЛЯКОВ ВИТАЛИЙ НИКОЛАЕВИЧ, журналист, 43 года (и 25 лет)

ИННА ПАВЛОВНА, его жена, 40 лет (и 22 года)

МАРУСЯ, их дочь, 17 лет

КАТЯ, сестра Инны Павловны, 29 лет

ГРОМОВ АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ, инженер, ответственный работник министерства, 45 лет

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА, его жена, 42 года (и 24 года)

ДАША, их дочь, 19 лет

СЕРГЕЙ, рабочий, сосед Громовых, 20 лет

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА, его тетка

МАРТЫН, знакомый Кати

ЛЮДИ В АЭРОПОРТАХ, СОСЛУЖИВЦЫ ГРОМОВА

Действие происходит в квартире Росляковых (большой приволжский город), в квартире Громовых в Москве, в аэропортах.

Действие первое

Холл в квартире Громовых. Звонок в дверь. В глубине квартиры лает собака. Одновременно из разных комнат выходят Ольга Константиновна и Даша.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Господи! Кого это…

ДАША. Телеграмма? (Открывает дверь. С большим букетом цветов, громадной коробкой с тортом входят две женщины и мужчина.)

1-я ЖЕНЩИНА. Это мы. Здравствуйте, Ольга Константиновна, и принимайте посланцев министерства с месткомовскими дарами вашему болящему…

МУЖЧИНА (старается вручить Ольге Константиновне торт). Я убежден: коньячок или там сто грамм тоже вполне годятся…

2-я ЖЕНЩИНА. Не разрешайте, Ольга Константиновна. Насчет расширения сосудов – это лженаука. Ее придумали выпивохи…

МУЖЧИНА. Ну уж, Громов выпивоха…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (резко). Извините нас. Но к Алексею Петровичу нельзя. Он только что уснул… (Даше.) Дашенька, прикрой в спальню плотнее дверь.

Пожав плечами, Даша уходит.

Уж извините. В другой раз. Я сама вам позвоню, как он будет в форме.

1-я ЖЕНЩИНА. Понимаю. Я говорила, надо повременить, но все к нему так относятся… Идите и идите.

2-я ЖЕНЩИНА. Да, да, конечно… Ну, все-таки как он сейчас? Давление сбили?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Да, да! Немножко…

МУЖЧИНА. Идемте, женщины! Пусть человек отдыхает. Передавайте ему от нас разные слова… И насчет лженауки тоже не очень строго. Немножко коньячка…

Женщины шутливо выталкивают его. В холл возвращается Даша.

Спит Петрович? Не разбудили мы его?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Нет, нет. Он уснул с ноксироном. Это крепко. Спасибо за все. Я тогда позвоню. (Закрывает за ними дверь.) О Господи!

ДАША. И как долго ты будешь ломать комедию? Что это тебе вообще даст?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Я выигрываю время… В конце концов что-то определится… Даст же он о себе когда-нибудь знать?

ДАША. Мать! А он у нас умный человек?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (тоскливо). И умный. И порядочный. И благородный. И от этого еще тошнее.

ДАША. Взять и рвануть (насмешливо) в полосатой пижаме… Нет, мать… Он неумный…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (задумчиво). Такой-сякой, разэтакий…

ДАША. Никогда раньше не замечала в тебе сентиментальности. Ты так отличалась от всех других мам… Энергичная… Стремительная… Мама-темп…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Подожди, подожди. Не мельтеши… Выведи Багратиона. Слышишь, пес скребется? И отключи телефон.

ДАША. А если…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Я тебя умоляю: дай мне час личного времени. Имею я право на час?

ДАША. Хорошо. Я ухожу. (Уходит.)

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (садится в кресло. Сжимает подлокотники). Женщина-темп взяла тайм-аут. Ей стало вдруг интересно: куда она бежала? Зачем?

Медленно гаснет свет. В начинающей темнеть квартире резкий голос Даши из другой комнаты: «Ты как хочешь. Но я дала телеграмму дяде Вите. Короче, им. Всем».

(Совсем в темноте, как-то странно удивленно и грустно.) Дяде Вите… Витя-караул! Ну-ну, Виташенька… Какой пассаж. А я мама-темп. (Смеется.) Проживем длинную жизнь в кратчайшие сроки… Чем не рекорд?

Лает собака.

* * *

Холл квартиры Росляковых. С телеграммой в руках Росляков.

РОСЛЯКОВ. Чушь какая…

ИННА ПАВЛОВНА (входит из глубины квартиры). От кого?

РОСЛЯКОВ. Громов пропал. Спрашивают, не у нас ли.

ИННА ПАВЛОВНА. Что?

РОСЛЯКОВ. Читай. (Протягивает ей телеграмму.) Я иду звонить. Какой-то глупый розыгрыш.

ИННА ПАВЛОВНА (читает). «Папа неожиданно уехал. Куда, не знаем. Волнуемся. Даша». (Недоуменно.) Ведь он же больной. Говорили, криз. (С ужасом.) Боже мой! Неужели?

РОСЛЯКОВ (входит). Не отвечает у них телефон. Ты что-нибудь понимаешь?

ИННА ПАВЛОВНА (с иронией). А ты нет?

РОСЛЯКОВ (удивленно). Видит Бог…

ИННА ПАВЛОВНА. Я сейчас же еду.

РОСЛЯКОВ. Куда?

ИННА ПАВЛОВНА. Туда! (Кричит.) Ты идиот?

РОСЛЯКОВ. Ни за что! Не суетись, женщина. Не надо! Большие начальники не так часто выскакивают из собственной постели, чтобы бежать в неизвестном направлении. Если они не увозят с собой оборотный капитал, искать их надо спокойно и тонко. С пониманием. Я тебя не узнаю. Всегда спокойная женщина, а сейчас вертишься, как уж на сковородке. Сохраняйте индивидуальность, мадам.

ИННА ПАВЛОВНА. Не хами!

РОСЛЯКОВ (идет в комнату). Не мешай мне, киса, я слегка подумаю. Чуть-чуть…

ИННА ПАВЛОВНА. Не надо думать.

РОСЛЯКОВ. То есть?

ИННА ПАВЛОВНА. То и есть, что думать не надо… ты помнишь, как ты мне делал предложение?

РОСЛЯКОВ. Никакой логики, но Бог с тобой… Помню… Очень даже хорошо…

Затемнение. В темноте, чуть подсиненной холодноватым голубым цветом, голос Рослякова – тонкий, нервный, даже слегка пронзительный. И высвечено его лицо, отчаянное.

РОСЛЯКОВ. Иннуля! Ты лучше всех девчонок, которых я знаю. Клянусь тебе в этом. Выходи за меня замуж.

Голос Инны не изменился. И лицо тоже. Спокойное, мудрое.

ИННА ПАВЛОВНА. Прямо сейчас?

РОСЛЯКОВ. Прямо…

ИННА ПАВЛОВНА. А почему не вчера?

РОСЛЯКОВ. Вчера было бы еще лучше… Мы потеряли уйму времени…

ИННА ПАВЛОВНА (тихо). А где потеряли?

РОСЛЯКОВ (зло). В тщете. Суете.

ИННА ПАВЛОВНА. А!

РОСЛЯКОВ. Ну, так как, Инка? Я ведь серьезно. Я тебе нравлюсь?

ИННА ПАВЛОВНА. А я тебе?

РОСЛЯКОВ. Привет! Я ведь с этого начал…

ИННА ПАВЛОВНА. Ну считай, что с этого.

РОСЛЯКОВ (страстно). Я буду очень тебя любить. Я буду очень тебя беречь. Ни одной бабы для меня…

ИННА ПАВЛОВНА. Достаточно. Я согласна.

РОСЛЯКОВ (потрясенно). Серьезно? Инна, серьезно?

Сцена освещается.

ИННА ПАВЛОВНА. Меня все время мучил ворос – ты ждал, что я откажу тебе?

РОСЛЯКОВ (драматически). Воистину я создал тебе слишком хорошую жизнь, если тебе больше не о чем думать…

ИННА ПАВЛОВНА. И все-таки?

РОСЛЯКОВ (быстро). Я бы не пережил твоего отказа… Годится?

ИННА ПАВЛОВНА. Дурачок! Ты ведь сказал правду…

РОСЛЯКОВ. Конечно, правду! Я тебя выиграл в лотерею. В спортлото…

ИННА ПАВЛОВНА. В рулетку… На последний грош…

РОСЛЯКОВ. У меня не было ни гроша, но была молодость…

ИННА ПАВЛОВНА. Ах! Ах!

РОСЛЯКОВ. Слушай, а тебе не стыдно говорить черт-те о чем, в то время как Алеша – Божий человек – скрылся в неизвестном направлении?

ИННА ПАВЛОВНА. Снова дурачок… Неужели ты думаешь, что никто, кроме тебя, не рискует в рулетке? Только, может, не последним грошом, а целым состоянием?..

РОСЛЯКОВ (морщится). Как-то очень сложно, мадам. Не жрамши – не разберешься.

ИННА ПАВЛОВНА. Ничего себе не жрамши. Тогда вы съели за обедом три курицы сразу… Так проголодались, ожидая его в порту… Была плохая погода… И самолеты летали абы как…

Затемнение полное, а потом сразу яркий вестибюль аэропорта. В нем мы видим Марусю и Катю.

РОСЛЯКОВ (выходит на авансцену). Точно. Так все и было. Инна жарит куриц. Мы их съедим через два часа. А пока мы ждем… Все верно. И самолеты ходят абы как…

Возвращается к Марусе и Кате. Катя улыбается.

КАТЯ. Какой он сейчас? Я его не видела с тех пор, как он стал москвичом… А может, и дольше…

РОСЛЯКОВ. Он талантливый дурак. В двадцать с чем-то лет – лауреат, автор уникальной машины, в двадцать семь – главный конструктор крупнейшего в Европе завода, считай, фигура мирового масштаба. И после этого – уйти в клерки подписывать бумажки!

КАТЯ. Но ведь это было повышение.

РОСЛЯКОВ. Еще бы. Представь себе, учителя физики Константина Эдуардовича Циолковского в свое время крупно продвинули по службе. Какой подарок мировому прогрессу!

МАРУСЯ. А кого надо повышать? Бесталанных?

РОСЛЯКОВ. Не знаю, не думал. Уверен только в одном: когда блестящий конструктор или литератор переквалифицируется в функционера по своему ведомству – это великая бесхозяйственность.

КАТЯ. По-моему, ты все как-то упрощаешь.

МАРУСЯ (выкрикивает). Дядя Леша!

Убегает. Возвращается с Громовым. Тот смущен и обрадован.

ГРОМОВ. Слушай, неужто это Маруська? (Обнимается с Росляковым.)

РОСЛЯКОВ. Маруська, Маруська. Ты бы еще лет через пять приехал. Вот (представляет Громова Кате) Громов А Пэ, командированный ответственный работник, гордость и надежда нашего забытого им города, лауреат Государственной премии, член лотерейной комиссии в одна тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. А это Катя, помнишь ее?

ГРОМОВ. Знаете, как я вас запомнил? Мы с Витькой ругаемся до одури – по делу, по делу, конечно, – а вы входите. Красивая, необыкновенная, как из другого мира… Сколько лет тому? Десять?

РОСЛЯКОВ. Ты привозил к нам французов.

КАТЯ. Вы меня тогда выставили из комнаты… Это вы помните?

ГРОМОВ. Не может быть!

РОСЛЯКОВ. Может! Ты на нее отвлекался… И потому выгнал. Все правильно!

Все смеются.

ГРОМОВ. Простите меня, дурака, за грехи моей молодости…

КАТЯ (смеется). Простила.

РОСЛЯКОВ. Теперь я понял, почему ты тогда наговорил кучу ерунды. Из-за нее. (Насмешливо.) Красивая, как из другого мира… А она, извините, из другой деревни. Ну ты и понес!..

Смеясь, все уходят.

* * *

Комната в доме Росляковых. Солнечно, празднично. Видимо, это от большого окна, украшенного светлой, почти прозрачной шторой. Ничего лишнего. От этого окно – не только яркое, но и, главное, доминирующее пятно в комнате. У окна Росляков и Громов.

РОСЛЯКОВ. Что, я себе враг? Я такую красоту ни на что не променяю. Мне твой Арбат, как зайцу пылесос. (Глубоко втягивает воздух носом.) Чувствуешь, какой воздух? Три глубоких вздоха – и все клетки, как из химчистки. Посмотри, посмотри! Видишь, посудинка появилась? Больше всего люблю смотреть, как появляется вдали вот такое вот перышко. Приплывет иногда – смотреть страшно – обплеванный теплоходишко, весь в ревматических скрипах, а издали не скажешь. Лебедь! (Смеясь.) Слушай, старик, может, и мы, если издали смотреть, – еще ничего птицы? Как ты думаешь?

Оба смеются. Входит Катя.

КАТЯ. Инна спрашивает, созрели ли вы для обеда?

ГРОМОВ. Слушайте, граждане, сколько вы едите? Это мы уже третий раз? Или седьмой?

РОСЛЯКОВ (весело). Много! А что? Посмотри на моих женщин! У всех разные весовые категории, но никаких излишеств… Катерина! Уедешь в Москву – ешь! С салфеточкой, широко расставив локти…

ГРОМОВ. А крепостными душами вы не владеете случайно?

КАТЯ. Так будете вы обедать?

РОСЛЯКОВ. Безусловно! Только я сейчас пойду сделаю один официальный звоночек. (Уходит.)

ГРОМОВ. А вам это благолепие покидать не жалко?

КАТЯ. Нет. Я думаю о другом. Сидела я в глубинке. Учила детей грамоте. Рвалась, как безумная, в большую районную десятилетку. Вырвалась. Мне самой предложили. Чуток поработала – началось безумие номер два. Надо было переехать сюда. Переехала. Тоже честным путем. (С иронией.) Я ж хорошая, меня всюду ценят. Ну, ладно. Чего ж тебе надобно, старче? Выяснилось, что мне нужна аспирантура! И надо же! Меня приняли! А теперь скажите мне, Алеша, куда потом мне бечь?

ГРОМОВ. А потом не надо…

КАТЯ. Вы уверены?

ГРОМОВ. Начнете защищаться. Кандидатскую, докторскую… Старенькая станете, начнете тормозить науку. Тоже дело. Больших сил требует…

КАТЯ. Ну, разве что… Все-таки хорошо, когда тебе все объяснят…

ГРОМОВ. Да ладно, Катюша! Грех вам ерничать! Надо радоваться удаче…

КАТЯ. Я идиотски устроена. У меня всегда сегодняшняя радость такая прозрачная, что я через нее вижу все будущие неприятности.

ГРОМОВ. Какие у красивой женщины могут быть неприятности? Тем более если она к тому же поступательно движется вверх…

КАТЯ (смеясь). Да ну вас… Все мы куда-то движемся… Вверх, вниз, все, наконец, относительно… Вот ваш жизненный верх Виталий считает низом…

ГРОМОВ (огорченно). Знаю… Вообще у нас с ним как-то странно сложились отношения…

КАТЯ. Ну, видимо, из-за того, что Циолковский стал чиновником союзного значения?

ГРОМОВ. Иногда мне кажется – да. Иногда – нет. По секрету: у них, по-моему, не сложились отношения с моей супругой… Мне обидно… Два близких человека…

КАТЯ. Это бывает, и значительно чаще, чем хотелось бы… Между прочим, я в вас была влюблена на Инниной свадьбе…

ГРОМОВ. А вы там были?

КАТЯ (смеется). Откуда, где вы, меня гонят. Или вы сами. Или кто другой. Тогда мама. Мне пора идти спать. Я была еще маленькая. Пионерка.

ГРОМОВ. Но я вам понравился…

КАТЯ. Ужасно! Как артист Дружников… А вот вашей жены я не помню на свадьбе…

ГРОМОВ. Вот и все. Не было ее там… Ей срочно понадобилось куда-то уехать… Мы с ней из-за этого даже поругались тогда. Могла она ради меня переступить свое отношение?

КАТЯ. А какая у вас была свадьба?

ГРОМОВ. Роскошнейшая. Два ведра винегрета и пять килограммов чайной колбасы.

Входит Инна Павловна.

ИННА ПАВЛОВНА. Зачем так много?

ГРОМОВ. Это было мизерно… Поэтому сбросились еще и купили брынзы… Соленая она была, аж страшно… Все ходили с раздутыми от воды животами.

ИННА ПАВЛОВНА. Какие мы все когда-то были молодые… Как вспомнились…

ГРОМОВ (с удивлением). Невероятно. Но я об этой брынзе только сегодня вспомнил. Через двадцать лет… Вот сумасшедшее время.

ИННА ПАВЛОВНА. Иди отними у Виталия трубку. На меня он может не среагировать.

Громов уходит.

КАТЯ. Алексей в курсе моих личных дел?

ИННА ПАВЛОВНА. А что?

КАТЯ. Ни единого вопроса…

ИННА ПАВЛОВНА. Он человек очень деликатный. А чего ты, собственно? Разошлась – велика важность. Ты первая?

КАТЯ. А тебе не показалось, что ему почему-то невесело?

ИННА ПАВЛОВНА. Лешка – хороший мужик. Может, он действительно тоскует по родным местам? Его в Москву ведь Ольга выволокла. Ей нужен был масштаб.

КАТЯ. Я плохо ее помню. Что-то очень громкое и энергичное. И много спутанных волос. А недавно читаю в газете: модели Ольги Громовой на международной выставке одежды удостоены первого приза… Успех, слава!

ИННА ПАВЛОВНА. Умная баба, но…

КАТЯ. Но?

ИННА ПАВЛОВНА. Знаешь, не буду… Приедешь – сама увидишь. Тем более я могу ошибаться.

КАТЯ. Ты к ней относишься плохо?

ИННА ПАВЛОВНА. Хорошо. Ты, Катька, максималистка. А я к людям отношусь великодушно. Я их даже люблю за недостатки.

КАТЯ. Зачем же любить недостатки?

ИННА ПАВЛОВНА. Недостатки придают человеку слабость. А я всю жизнь работаю в детском саду и привыкла слабость любить. Что ж тут не понять?

КАТЯ. А жена Громова…

ИННА ПАВЛОВНА (перебивая). Энергия, спутанные волосы, ум и всемирная известность. Иди, иди в столовую.

Затемнение. Инна Павловна и Росляков сразу после свадьбы.

ИННА ПАВЛОВНА. Алешка перепил. Он такой смешной пьяный. Лезет ко всем целоваться.

РОСЛЯКОВ. Зря ты его у нас оставила. Доволокли бы его ребята домой. Завтра он будет умирать от угрызений совести. У него всегда такая химическая реакция.

ИННА ПАВЛОВНА. Но ведь дома никого нет. Оля уехала. Она очень нездорова. (Тихо.) Ты не знаешь, что это с ней?

РОСЛЯКОВ (кричит). А почему я должен знать? Кто я ей – муж, брат, сват?

ИННА ПАВЛОВНА. А почему ты кричишь?

РОСЛЯКОВ. Кто кричит? Я? Слушай, Инна, мы поженились или нет?

ИННА ПАВЛОВНА. Да.

РОСЛЯКОВ. Ну и о чем мы с тобой говорим?

ИННА ПАВЛОВНА. Об Оле.

РОСЛЯКОВ. А на черта она нам нужна?

ИННА ПАВЛОВНА. Действительно. Я, Витя, пьяная…

РОСЛЯКОВ. Пусть катится в свою Москву, Париж, Нью-Йорк, Бейрут, Бомбей…

Шум в квартире, что-то падает.

ИННА ПАВЛОВНА. Алеша ищет туалет.

РОСЛЯКОВ. Сопровождать его, что ли?

ИННА ПАВЛОВНА (кидается ему на грудь). Виталий! Ну, скажи мне что-нибудь глупое.

РОСЛЯКОВ (нежно). Я буду любить и беречь тебя всю свою жизнь. (Грохот в квартире.) Плюнем мы на них! Плюнем раз и навсегда!

* * *

Сцена какое-то время пуста, потом в сегодняшнюю комнату на цыпочках входит Маруся с чемоданчиком в руках. Устраивает чемоданчик на подоконнике. Это магнитофон. Она включает его в розетку, нажимает клавишу. Красивый женский голос с несколько преувеличенной аффектацией очень громко говорит: «Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно… Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и в Москву… Да! Скорее в Москву. В Москву! В Москву! В Москву! Лучше Москвы ничего нет на свете! Поедем, папа, поедем! Прощай, дом! Прощай, старая жизнь! Вещи сложены, надо запереть… Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься, мама! В дорогу!»

Во время монолога выходят Росляков, Громова, Инна Павловна, Катя. Все жуют.

ИННА ПАВЛОВНА. Что это такое?

МАРУСЯ. Чехов, между прочим.

РОСЛЯКОВ. А почему Антон Павлович врывается в дом и кричит не своим голосом? Насколько мне известно, он был человек деликатный…

ГРОМОВ. А у этой женщины голос сильный, но противный…

ИННА ПАВЛОВНА. Я не очень хорошо помню, но разве у Чехова там и мама, и папа…

МАРУСЯ (с вызовом). Какое это имеет значение? У меня есть папа и мама.

РОСЛЯКОВ. Ага, это в мой огород! Отложим, звукорежиссер, разговор. Надо же, в конце концов, дообедать! (Дразнит.) Мы насадим новый сад… Садовод-любитель… Мичурин… Трофим Денисович… Бере-зимняя…

МАРУСЯ. Я тебе свое мнение сказала! Все лучшие люди всегда стремились в Москву.

РОСЛЯКОВ (Громову). Идея фикс. (Марусе.) Нет у тебя своего мнения. Ты его у Чехова списала. Свои мнения более сложным путем добываются. Пошли, догрызем птичку… (Выталкивает шутя Марусю.)

ГРОМОВ (смеется). Лукулл!

КАТЯ. Элементарный обжора!

Росляков и Громов уходят.

ИННА ПАВЛОВНА. Ты какая-то странная. Будто и не рада, что едешь…

КАТЯ. Еще сама не знаю. Я иногда думаю: а не блажим ли мы с Маруськой? Нам кажется, что если ездить в метро, а не в автобусе, то мы станем сразу интересней и богаче. Чепуха ведь?

ИННА ПАВЛОВНА. Почему чепуха? Человеку обязательно нужны стены, улицы, небо, воздух, где ему лучше, чем где бы то ни было. Беда в том, что не всегда узнаешь, где тебе лучше…

КАТЯ. Беда в том, что почему-то большинство людей думает, что в Москве им было бы лучше всего. Я, например, ни разу не встречала человека, который хочет жить только в Кзыл-Орде… Или в Гусь-Хрустальном…

ИННА ПАВЛОВНА. Ох, какая ты умная! Большинство-то живет не в Москве. Я по своей природе фермерша, крестьянка. Знаешь, какое у меня самое счастливое ощущение? Стоять рано утром босиком на чисто вымытом крылечке и звать кур. Цып! Цып! Цып! И чтоб ноги были босые, и коса на спине болталась, и сарафан был широкий, прохладный. И пахло бы еще не взбаламученной маленькой речкой.

КАТЯ. Сестра! А ты когда-нибудь так жила?

ИННА ПАВЛОВНА (смеясь). Ни разу! Но откуда-то сидит же во мне это ощущение. Я даже вижу свои ноги, полностью загорелые, без этих белых полосок от босоножьих ремешков… Ты знаешь, я ведь и родилась в рабочем поселке… У нас речка была за три километра. Не речка даже. Ставок. Пруд… Это, наверное, из книжек придумала я себе пасторальную картину.

Катя включает на магнитофоне обратную перемотку ленты. Потом включает звук. Громко, театрально звучит голос: «…щи сложены, надо запереть… Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься, мама! В дорогу!»

Цып! Цып! Цып!

Шипит, раскручиваясь, магнитофонная лента.

ИННА ПАВЛОВНА (тихо). Не надо нам в Москву. Ну как ей объяснишь это, нашей Марии?

КАТЯ. Но почему?

ИННА ПАВЛОВНА. Личные причины, сестра, очень личные…

КАТЯ. Боже мой, какие?

ИННА ПАВЛОВНА. Ты знаешь, сколько мне лет?

КАТЯ. Догадываюсь.

ИННА ПАВЛОВНА. А теперь догадайся, что когда-то давным-давно мне было столько, сколько Марусеньке. Ну, чуть больше…

КАТЯ. Если ты мне сейчас скажешь, что у тебя была старая, но не ржавеющая любовь, я скажу, что ты врешь. Ты одного своего Виташу любишь с колыбели…

ИННА ПАВЛОВНА. Все правильно. Еще раньше. Я его любила, еще когда и не жила. Такая длинная и широкая любовь, в которой я поместилась вся, без остатка…

КАТЯ. Ужасно.

ИННА ПАВЛОВНА. А я, думаешь, спорю? Ужасно.

КАТЯ. Фу! Я сказала чушь, а ты повторила. Прекрасно, Инка, прекрасно. Я тебе завидую.

ИННА ПАВЛОВНА. А я про что? Конечно, прекрасно.

КАТЯ. Что с тобой? Подожди. Мы ведь о переводе в Москву. Широкая и длинная любовь, ты, он – это личные причины?

ИННА ПАВЛОВНА (встряхнувшись). Зачем ты меня слушаешь? Зачем? Сейчас болтала, как фермерша, баба…

КАТЯ. Ну, не надо. Успокойся.

ИННА ПАВЛОВНА. А кто волнуется?

Резко выскакивает лента магнитофона.

КАТЯ. Как я испугалась!

ИННА ПАВЛОВНА. Это же магнитофон.

* * *

Аэропорт… Инна Павловна и Росляков провожают в Москву Громова и Катю. Громов и Росляков ушли к справочному, на авансцене Катя и Инна Павловна.

ИННА ПАВЛОВНА. Ужинать будешь в Москве. Кланяйся Ольге, Дашеньке.

КАТЯ. Я Алексея не представляю в семье. За это время, что он был здесь, привыкла к нему одному, не могу его представить с женщиной…

ИННА ПАВЛОВНА. Он хороший муж. Увидишь. Надежный, верный. Тебе бы, Катя, такой человек встретился.

КАТЯ (грустно). Вот! Уже образец нашли.

ИННА ПАВЛОВНА. Тебе второй-то раз лучше не ошибаться…

КАТЯ (нервно). Значит, как Алексей? А я, между прочим, не спорю. Алексей мне годится.

ИННА ПАВЛОВНА. Вот и хорошо. (Потом задумывается.) Я тебя, наверное, не так поняла? Или ты это и хотела сказать?

КАТЯ. Что это?

ИННА ПАВЛОВНА (испуганно). Катерина, не смей!

Возвращаются Росляков и Громов.

ГРОМОВ. Ну все, дорогие мои! Самолет подан.

Инна Павловна отводит в сторону Катю.

ИННА ПАВЛОВНА. Лапонька, золотко! Ты ведь языком болтала просто так? Да? У тебя ничего подобного в голове нет?

КАТЯ (обнимает сестру). Успокойся, ради бога! Все будет в порядке! Второй раз лучше не ошибаться. Ты права.

ИННА ПАВЛОВНА (радостно). Правильно! Умница. (Целует ее.) Ну, с Богом! Ни пуха тебе ни пера! (Целует Громова.) Всегда тебе рада, Лешенька, всегда.

ГРОМОВ. И все-таки, милые мои Росляковы, чует мое сердце, что скоро вы будете совсем, совсем рядом. Во что я в жизни верую свято – в женский натиск. Самая производительная движущая сила. А из Маруськи такая женщина вырастает!

РОСЛЯКОВ. Окстись!

КАТЯ (смеется). Погляжу, погляжу на вашу Дашу…

ГРОМОВ. Говорю сразу: тоже буря и натиск. Ну ладно, ребята, идите! Спасибо за все. Нигде так вкусно не ем, как у вас.

РОСЛЯКОВ. То-то!

ИННА ПАВЛОВНА. На здоровье! Звони и пиши, Катенька!

Громов и Катя уходят.

РОСЛЯКОВ. Теперь Маруську действительно не удержать.

ИННА ПАВЛОВНА. Виталий, а я ведь очень не хочу в Москву!

РОСЛЯКОВ. А я хочу?

ИННА ПАВЛОВНА. И ты тоже. Столько лет, и все не хочешь. Удивительно, да?

РОСЛЯКОВ. А что удивительного?

ИННА ПАВЛОВНА. Ну… Могло быть тебе все равно?

РОСЛЯКОВ. Не могло.

ИННА ПАВЛОВНА (тихо). До сих пор?

РОСЛЯКОВ. Слушай, я тебя не понимаю! О чем ты? На что вы все время намекаете, мадам?

Взлетает самолет.

ИННА ПАВЛОВНА. Я боюсь.

РОСЛЯКОВ. Это же самолет, детка! Элементарное средство передвижения.

* * *

Прошел год. Квартира Громовых. На журнальном столике телефон. Он звонит. Из глубины квартиры в брюках и широкой яркой кофте выходит Катя.

КАТЯ. Алло! Это я… Я знала, что найдешь. На это рассчитывала. Ну хотя бы для того, чтоб ты скрасил мое одиночество своим звонком… Нет, Мартын, я не совсем одна… (Смеясь.) Я сторожу собаку… Ну, собаку, обыкновенную… Вру, вру, необыкновенную. Так считают хозяева… Выхоленный эрдель, чистейшей крови. Вот я его и сторожу. Дважды в день он меня прогуливает… Нет, уже не долго… Они должны вот-вот появиться… Как где? Где сейчас вся Москва? За грибами… Потом будет жареха… Ради этого стоило посторожить Багратиона… Господи! Ты тупой! Эрдель Багратион… Почему свинство? Я видела на прогулке болонку по имени Мисюсь… Да, да, Мисюсь! И хозяйка кричала дурным голосом: «Мисюсь, где ты?..» Напиши, Мартын, напиши… Литература любит такие штуки… Нет, Мартын, не увидишь… Завтра… Не надо, не надо, не надо, Мартын… Кстати, у соседей по площадке кот Мартын. Весьма кобелирующий кот… Просто Жорж Дюруа… Да, да… Кошки и собаки, как воплощенная любовь к литературе. Чем не тема? (Звонок.) Старик! Закругляюсь! Звонят! Пока! До завтра!

Кладет трубку, бежит открывать дверь, возвращается с Сергеем. Он держит за ножку громадный белый гриб.

КАТЯ. Боже! Какой красавец! И где?

СЕРГЕЙ. На центральном рынке. Очень грибное место. Еще не приехали?

КАТЯ. Вот-вот должны!

СЕРГЕЙ. Как псина? Не переживает?

КАТЯ. Ничего. Держится с достоинством. И если и переживает, то, как истинный мужчина, виду не показывает…

СЕРГЕЙ. Он Дашку безумно любит…

КАТЯ (лукаво). Естественно!

СЕРГЕЙ. Знаете, Катя, а я решил из Москвы смотаться. На пару лет хотя бы…

КАТЯ. Куда, Сереженька?

СЕРГЕЙ. В Набережные Челны… Только бы не переименовывали. Так бы и осталось – Набережные Челны. Вот я произношу эти слова, а внутри что-то холодеет, как от радости… В детстве мне так вот нравилось слово «Мариуполь».

КАТЯ. Не знала, что вы такой…

СЕРГЕЙ. Нет, серьезно. Я люблю некоторые слова просто за то, как они звучат… А есть страшные слова. Например, алебастр… Бр-р-р… Кошмар какой-то, а не слово…

КАТЯ. А насчет отъезда это вы серьезно?

СЕРГЕЙ. А почему бы нет? Квартиру на ключик – и будьте здоровы!.. Все-таки этот гриб всем грибам гриб. Алексея Петровича я раню им в самое сердце. А Ольга Константиновна меня поймет. Ей эти вылазки ни к чему, как я понял. Это она на поводу у Дашки.

КАТЯ. Весь дом у нее на поводу.

СЕРГЕЙ. Так вас Багратион воспринял?

КАТЯ. Привет! Что уж я, по-вашему, и псу понравиться не могу!

СЕРГЕЙ. Баграша страшно преданная скотина.

Громкий, непрерывный звонок в дверь. Катя бежит открывать. Входят Громов, Ольга Константиновна, Даша с лукошками, сумками.

ДАША. Где мой Баграшенька? (Убегает.)

ГРОМОВ (держа в руках белый гриб). Ну, каков?

СЕРГЕЙ (он прятал свой за спиной, а теперь протягивает его Громову). Сравним?

ГРОМОВ. Боже мой! Где?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Не говорите, Сережа, а то пропал и следующий выходной.

ГРОМОВ (рассматривает гриб, качает головой). Да! Я сражен.

СЕРГЕЙ (Кате). А что я говорил?

ДАША (входит). Как он меня целовал! Маленькая собачка моя!

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Сил нет. Я первая в ванную. Катя и Сережа! На жареху почистите? Не трудно?

СЕРГЕЙ. Мигом, Ольга Константиновна.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Идем, я тебе все покажу. (Уходят.)

ГРОМОВ (Кате). Ну, как вам тут жилось? В следующий раз обязательно с нами. Пусть Дарья сама сидит с собакой.

ДАША. С у-до-воль-стви-ем! (Уходит.)

КАТЯ. Ничего! Я ходила по вашей роскошной квартире. Душилась Олиными французскими духами, пила растворимый кофе, вела по телефону светские разговоры, качалась в качалке, смотрела цветной телевизор.

ГРОМОВ. И вам от этого стало грустно. Да?

КАТЯ. Да что вы! Совсем нет. С чего вы взяли?..

ГРОМОВ. Мне показалось…

КАТЯ (ласково). Зря вам показалось…

ГРОМОВ (торопливо). Нет, не зря. Вы меня поймите. С тех пор как вы в Москве, я ловлю себя на мысли, что на многое смотрю вашими глазами… Мне кажется, что вы всегда рядом, смотрите, слушаете, что я говорю, делаю…

КАТЯ (тихо). У вас есть маленький опыт… Выставьте меня за дверь.

ГРОМОВ (тихо). Я пробовал. Вы упрямая. Не уходите…

КАТЯ. Я больше не буду. Чур вас от меня, чур…

ГРОМОВ. Если б я знал…

КАТЯ. Что?

ГРОМОВ. Что вы преследуете меня… с вашего собственного согласия…

КАТЯ. Я вас не преследую, Алексей…

ГРОМОВ. Какой я неуклюжий. Я не умею подбирать слова. Я хотел не то…

Появляется Даша.

КАТЯ (встряхнувшись, громко). Мы тут с Сережей вели смешной разговор о словах. Вы знаете, что он уезжает в Набережные Челны?

ГРОМОВ. И молодец! Хорошо заработает и людей посмотрит.

ДАША (с иронией). А что они там, с песьими головами? Люди?

ГРОМОВ. Люди там вкалывают будь здоров.

ДАША. Большая новость.

КАТЯ. Ему нравится название – Набережные Челны. Он такой, оказывается, романтик.

ДАША. Романтики – это недоразвитые и юродивые. Даешь им копейку, а говоришь, что золотой. Они, дураки, и радуются.

ГРОМОВ. Как тебе не стыдно?

ДАША. Почему мне должно быть стыдно? Сережа едет в Набережные Челны. Проспект Вернадского – ему не улица, Москва – ему не город… Цирк!

ГРОМОВ. Разве ж дело в улице, в городе? Душа у человека есть, Дарья, или нет?

ДАША. Это ты про то, что болит? Так если болит, ее не оставишь дома, чтоб посторожили, как Катя сторожила Баграшу? А если не болит, то кто догадается, что душа есть?

КАТЯ. Душа моя идет на поводке…

Входит Ольга Константиновна. Возбужденная, заинтригованная…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (Громову). Выйди! Женский разговор!

ГРОМОВ. Душа на поводке… Это откуда-нибудь?

ДАША. Папа! Ты жуткая личность! Почему обязательно откуда-нибудь?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Алеша! Выйди!

ГРОМОВ. Ухожу! (Треплет Дашу за ухо.)

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (значительно). Сергей едет на два года в Набережные Челны.

КАТЯ. Он мне говорил.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Два года будет пустовать квартира…

ДАША. Мама! Ты гений! Поселить здесь Катю!

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Поселить не штука. Что ей это даст? Ей же нужна постоянная прописка!

ДАША. А кто ее пропишет?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Сережа! Девочки, нужно оформить фиктивный брак.

КАТЯ. Что вы, Оля! Не смешите мир!

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Никакого смеху. Все серьезные и все умные. Вы оформляетесь, ты прописываешься, он уезжает. Через два года ты кончаешь аспирантуру. Вы разводитесь, но у тебя уже постоянная прописка. Дальше уже выбор по меню.

ДАША. Гениально! Просто и гениально!

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Примеров тысяча. Не гоношись. Люди не вам чета. Шли на это ради идеи, работы, размаха.

КАТЯ. Слышала, слышала, но к себе как-то не примеряла.

ДАША. Сережку уговорю. Он ведь не просто романтик. Он еще и человеколюб. Будем играть на этой струне.

КАТЯ. Тебе-то не надо играть на его струнах…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Ничего подобного! Ее-то он скорей послушается. В конце концов, ему тоже это выгодно. Будешь беречь квартиру. Всегда лучше, если в квартире сохраняется тепло.

КАТЯ. Все ничего, но ведь я должна выйти из-за этого замуж! Это ж не халам-балам!

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Какой замуж? Ты поставишь в паспорте штамп. Это идиотство, конечно, что все в жизни определяет чернильное пятно, но это не так. Но ты получишь массу преимуществ. Прописка… Никакого распределения потом… А Сережа – милый парень. Купишь ему на дорогу чемодан с застежками… У него нет. Я точно знаю.

ДАША. Не надо чемодан. Он будет смущен. Ничего не надо. Надо упирать, что для Кати это единственный выход… И он, как Раймонда Дьен, – была ведь такая, я не путаю? – сразу на рельсы…

КАТЯ. Ну будет у меня прописка…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Спроси у любого приезжего – и он тебе за прописку перегрызет фонарный столб. Потому что Москва… Москва – это все. Чем бы я была сегодня, если бы Алешу тогда не перевели сюда, в министерство? А сейчас нельзя упустить свой шанс. Все надо так сделать, как я говорю… Только Алексею ни слова…

ДАША. Папа не поймет. Для него замуж – это обязательно брачная ночь…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Дарья, перестань!

ДАША. Я же не виновата, что он не умеет разграничивать понятия. А ведь все в жизни существует и вместе, и само по себе…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Ты у меня договоришься!

ДАША. Я ведь твоя союзница, мамуля, а ты ругаешься. Я иду к Сереже! Впрочем, нет. Там папка! Двигайтесь в кухню и пришлите его мне.

КАТЯ. Смешная авантюра. Может, все-таки я подумаю?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (обиженно). Ты ведешь себя так, будто мы стараемся ради себя. В конце концов, все в твоих интересах…

ДАША. Тут и разговаривать нечего… (Уходит.)

КАТЯ. И все-таки, пожалуй, все это ни к чему… Зачем же лишать меня возможности выйти замуж на самом деле?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Другой коленкор. Есть за кого?

КАТЯ. Я в порядке бреда.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Тогда слушай взрослых. А мужчины – сами такие, придет стоящий человек – объяснишь. Поймет.

КАТЯ. Ну а как не поймет? Осудит?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Тогда он дурак, киса. За такого не выходи…

КАТЯ. Оля! Но ведь Алексей тоже не поймет…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Он и есть дурак, Катя. В простом житейском смысле. Но таких идеалистов из Изумрудного города все меньше и меньше. Они не выживают. По Дарвину.

КАТЯ. Жаль, если ты права.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Думаешь, мне не жаль? Вот Сережка такой, а Дарья его именно за это терпеть не может.

КАТЯ. Понятно. Эпоха суперменов. Как Виталий Росляков.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Кто? Ах, Виталий. Да, он всегда знал, чего хочет. А если что ему не удавалось, он отметал это раз и навсегда… И не возвращался… Никогда…

КАТЯ. Ему все удавалось. Сколько я его знаю.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Сколько ты его знаешь?

КАТЯ. Ну, считай… Лет девятнадцать… Сколько они с Инной женаты.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А я его знала еще холостяком.

Затемнение. Даша выводит на авансцену Сережу.

ДАША. Сними фартук.

СЕРГЕЙ (смущенно). Ой, я и забыл. (Пытается развязать сзади тесемки. У него не получается.)

ДАША. Видишь, не хватает женской руки. (Развязывает ему тесемки.) Тебе надо жениться.

СЕРГЕЙ. Ты же за меня не хочешь…

ДАША. Я ни за кого не хочу. Пока… Не горит…

СЕРГЕЙ. Значит, и у меня…

ДАША. Знаешь, у кого горит? У Кати! Ей обязательно надо замуж, чтобы получить прописку.

СЕРГЕЙ. Она выйдет. Женщина красивая. И умная.

ДАША. Правда? Вот ты и женись на ней!

СЕРГЕЙ. Бегу!

ДАША. Я серьезно.

СЕРГЕЙ. А чего ты меня разыгрываешь?

ДАША. Господи! Сережечка! Я говорю серьезно! Женись на Кате. Фиктивно! Ш-ш-ш… Катька. (Уходят.)

КАТЯ (задумчиво). За далью лет какая-то тайна? Господи, какое мне до них дело? Мне надо не приходить в этот дом. Никогда. Или… Или разломать здесь все к чертовой матери. И пусть меня осудят современники, правнуки все равно простят. Любовь всегда прощают. Потом.

Входит Громов.

ГРОМОВ. Я все время ждал, чтоб вас оставили одну.

КАТЯ (решительно, скороговоркой). Алеша, я беру свои слова обратно. Я не хочу вас обманывать. Я вас действительно преследую. Это выше моих сил – не видеть вас. Поэтому я тут. Часто. Можете мне ничего не говорить – это не имеет значения… Хотя вру… Имеет… Огромное… Я готова с вами на край света… Я сволочь. Но у меня нет ощущения вины перед вашей знаменитой женой. Ни капли. Считайте, что я вам сделала предложение.

ГРОМОВ. Катя! Катя! Этого не может быть. Это слишком прекрасно, чтоб быть правдой.

Бросаются друг другу в объятия.

КАТЯ. Мы уедем? Уедем? Сразу же… Сейчас…

ГРОМОВ. Да, да… Все, как ты хочешь. Все…

КАТЯ. Когда?

ГРОМОВ. Я скажу. Скоро. Предстоит многое сделать.

КАТЯ. Ты не будешь тянуть?

ГРОМОВ. Я не могу без тебя.

Последние слова слышит Даша, которая входит в комнату. Она несколько секунд смотрит на них, потом выходит. Затемнение.

Там же. Звонок в дверь. Ольга Константиновна идет открывать и возвращается с Росляковым.

РОСЛЯКОВ. Чертова жара! Чертова гонка с препятствиями! Объясни мне, Ольга, почему я, приехав сюда, начинаю зачем-то метаться с реактивным ускорением? Злиться на подобных себе только за то, что они обгоняют меня?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Урбанизация. Стресс.

РОСЛЯКОВ. Ну а ты как живешь с этими иностранными словами? Ладишь?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Лажу. Ты когда приехал?

РОСЛЯКОВ. Да я здесь несколько дней мечусь. Уже надо возвращаться, но я ведь не могу вернуться без полной информации о Кате. Она у вас, конечно?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. У них какой-то нежный разговор с Алексеем.

РОСЛЯКОВ. А тебе это до лампочки?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А что, твоя свояченица – опасная женщина?

РОСЛЯКОВ. Не замечал.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Я тоже.

РОСЛЯКОВ (после паузы). Придется нам их прервать. У меня через три часа самолет…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Ты всегда к нам только на минутку. Я могу подумать…

РОСЛЯКОВ. А ты не думай, Оля.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (насмешливо). Извини, ради Бога, и иди прерывай их чириканье.

РОСЛЯКОВ. Мне только данные: как ест, как спит, что носит.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А с кем – это тебя не волнует?

РОСЛЯКОВ. Ты знаешь – я любопытен. От природы. Но Инна у меня таких сведений не собирает.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Тебе крупно повезло с женой, Росляков.

РОСЛЯКОВ. Крупно. Это точно.

Уходят. Входит Даша.

ДАША. Когда раньше я читала об этом или видела в кино, мне казалось, что страсти-мордасти детей по этому поводу несколько преувеличены. Ни фига… Действительно больно… За маму… И за отца тоже… Ему все это не по силам… Мне кажется… И как я должна себя вести? Как? На Катьку я не обижаюсь… Я даже догадываюсь… Самое главное – мама. Чтоб ей не досталась жалкая роль покинутой. Это не для нее. Она сильная… Ей зубы рвут без анестезии. И она даже не стонет…

Входит счастливый Громов.

ГРОМОВ. Я тебе хочу сказать о Сереже. Ты ведешь себя с ним неблагородно.

ДАША. Я? Впрочем, это, отец, исключительно мое личное дело.

ГРОМОВ. Ты им играешь, как мышью. А он дельный и умный мужик. И, между прочим, интеллигентный. Тонкий. Не допускает мысли, что в симпатичных ему людях может быть замаскировано хамство, неискренность.

ДАША. Далее, далее…

ГРОМОВ. Не торопи меня. Этой истории уже не первый год. И каждый день, который он живет с мыслью о тебе, каждый день привязывает его к тебе еще одной ниточкой. Тебя не смущает это?

ДАША. Ничуть. Это мое личное дело.

ГРОМОВ. Нет. Раз ты это принимаешь, значит, берешь в долг.

ДАША. Но ты говоришь, он не дурак. Значит, видит. Пусть плюнет.

ГРОМОВ. Не ломайся. Ты знаешь: он не видит.

ДАША. Папочка, но ты-то что о нем так печешься? Он сам большой.

ГРОМОВ. Я не о нем. Я о тебе.

ДАША. Ну, уезжает он, уезжает – вот тебе и конец.

ГРОМОВ. Он уезжает с надеждой. И твой долг будет расти каждый день. А ну как в один прекрасный день ты почувствуешь его тяжесть? Раздавить может.

ДАША. А ну как не почувствую?

ГРОМОВ. Этого я и боюсь.

ДАША. А ты не бойся.

ГРОМОВ. Ты поймешь кое-что насчет человеческой души, когда сама по-настоящему полюбишь.

ДАША (с иронией). Очень свежая, скорее даже только что освежеванная мысль.

ГРОМОВ. Понимаешь? Нелюбившие – есть бедные, ущербные приматы. Их пожалеть надо. За обделенность. И за то, что к некоторым понимание приходит поздно… И какой-то кусок жизни прожит без света… Без тепла…

ДАША. Папа! Я никого не сужу. Но я видела. Тебя и Катю. Поэтому ты больше не говори ничего. Прости, но мне неприятен такой всплеск эмоций. Я видела, как ты вот тут подключался к батарее…

ГРОМОВ (с ужасом). Ты видела?

ДАША. Зачем же такой священный ужас. Должны мы были с матерью это узнать или нет?

ГРОМОВ. Да, конечно… Но ты могла все не так понять… И потом мама…

ДАША. А маме надо сказать… Если всю жизнь без света и тепла, то о чем тут и говорить…

ГРОМОВ. Вот видишь, ты все не так поняла, все не так…

Даша, махнув рукой, уходит. Входят Катя и Росляков.

КАТЯ. Я провожу тебя до Внуково. Дорогой расскажешь, как вы там.

ГРОМОВ. Я с вами.

РОСЛЯКОВ. Я тронут. Пошли.

Уходят. Некоторое время сцена пуста. Входят Ольга Константиновна и Даша.

ДАША. Гнусно…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Не драматизируй. Как я понимаю, еще ничего не случилось.

ДАША. Я о другом.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Милая, другого сейчас нет. Есть информация, на которую я должна реагировать.

ДАША (вяло). Ну, не реагируй…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (страстно). У него все по-идиотски. Ну, заведи любовницу, ну, побегай на сторону, ну, укрась себя аморальным поступком, чтоб было что вспомнить в старости, – так нет же!

ДАША. Мать! Все ведь не так…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А! Так… Не так… Эдак…

ДАША. Я, дура, кинулась в панику. А он тебе совсем не нужен? Тогда отпусти его.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Когда ты была маленькая, у меня был человек, ради которого, казалось, я на все могу пойти. Но слышишь – казалось… И еще я рисовала картинки. И я мечтала, безумно мечтала показать их в Москве. И я плюнула на то, что мне мешало попасть в Москву. Я тут. В мои картинки одевается полстраны.

ДАША. Повторяю: я последняя идиотка… У тебя действительно все без анестезии…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (нежно). Доченька, ты умница. Ты поступила так, как должна была поступить. Ты у меня хорошая… Умная… И крепкая. (Обнимает ее.) Плюнь на это все. Перебесится отец. Перебесится. Раз в жизни – это почти закон природы.

ДАША. Мамка! Значит, всю жизнь картинки – и ты его не любила?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Любила. И сейчас люблю. Ты думаешь, на свете один вид любви? По-польски любовь – милость… И еще есть коханье… А у русских – бабья жаль…

ДАША. Не морочь мне голову. Любовь или есть, или ее нет.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А может, милость и жаль – это выше любви?

ДАША. Мать! Ты или великая актриса, или…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Я, Дашенька, или… Для актрисы у меня излишек веса и ума. А они больше по части души и эмоций специалистки. (Кричит.) Ты уйдешь или нет?

ДАША. Я ушла. (Уходит.)

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (устало). А что я могла ей сказать? (Ходит по комнате. Раздумчиво.) Она – мне – ничего – не – говорила. Вот это самое главное. Ибо если говорила, я должна выяснять отношения. Не хочу! Не буду! (Тихо.) Вот, Алена, и тебя прихватило… А тогда – я помню, я все помню, – когда меня саму жизнь вывернула наизнанку… Между прочим, я за неделю без всяких ухищрений похудела на восемь килограммов. Моя мать сходила с ума. Думала, рак… Это и был рак… Краб… Да! Алеша, Божий человек, даже не заметил, как я стала рядом греметь костями… Он тогда переходил на какую-то новую систему то ли оплаты, то ли работы, приезжал поздно и говорил в основном по телефону… Мама подключила всех знакомых, и меня поволокли к врачу… Мысль, что человек сохнет от любви, не пришла им в голову… И я никому не могла сказать… В один прекрасный момент я сама сделала себе операцию… Без анестезии. И никто не поставил мне памятник. Меня поили тогда какой-то гадостью. Одно знаю, там был собачий жир… Но это было правильно… Мне тогда чего-то собачьего явно не хватало. А выть хотелось. Громко так выть. Во всю ивановскую… Но это я тоже не умела… Только однажды на фильме «Дама с собачкой» я в самом деле заревела… Музыка там доконала меня совсем. Алеша был очень удивлен… Все объяснял мне, что я искусство воспринимаю больше шкурой… Я с ним соглашалась… А ему очень нравились его изящные наблюдения за моей шкурой и музыкой… Пошлость это была невероятная… А чего я, собственно, хотела? К чему это я все? К тому, что скотина он, что дал все увидеть Дарье… А Дашка теперь ждет… И как бы мы ни поступали, для нее все равно будет плохо… Вот в чем беда. Но главное – пусть она не видит смятения. И пусть она думает, что все это чепуха… Все устроилось, все успокоилось… Но не заслуживаешь ты, Громов, ничего хорошего уже за одно то, что Дашка видела. Я бы тебя, Громов, убила за это… А себя? За что бы я убила себя?

Затемнение. Высвечено решительное лицо Ольги.

ОЛЬГА. Все. Конец. Я тщеславная баба. Это сильнее меня и любви.

ГОЛОС. Брось! Если это сильнее любви, то любви и нет, и не было.

ОЛЬГА. Я тебя люблю. Я никого не буду любить. Но я остаюсь с Алексеем. Все.

ГОЛОС. Ну почему? Ну не из-за этих же чертовых модных картинок? Ну рисуй их тут!

ОЛЬГА. Нет! Не трави мне душу. Сказала. (Нервно.) Женщина поступает нравственно, не уходит от собственного мужа, и ее же клеймят.

ГОЛОС. Ты меня любишь?

ОЛЬГА. Да.

ГОЛОС. Ты понимаешь, что все остальное чепуха? Ведь мы же молодые, зачем же все уродовать?

ОЛЬГА. Я все сказала. Будь! Я тебе желаю всего… Пожелай и ты мне чего-нибудь.

ГОЛОС (страстно). Я желаю, чтобы ты жалела об этой минуте всю жизнь.

ОЛЬГА. Господи! Я не знала, что ты такой жестокий. Мне ведь и так…

ГОЛОС. Прости. Но ты этого сама хочешь. Ну, ладно! Не хочешь быть счастливой, будь богатой и знаменитой.

Аэропорт. Катя и Громов машут вслед уходящему Рослякову.

КАТЯ. Первый раз я не чувствую себя в порту одинокой. Это потому что с тобой…

ГРОМОВ. Мы третий раз здесь вместе.

КАТЯ. Да. Но тогда было совсем другое.

ГРОМОВ. Даша нас видела в комнате.

КАТЯ. Это ведь к лучшему, да? Не надо ничего объяснять. Она поймет. Она умная. Современная.

ГРОМОВ. Ты права. Но меня это разволновало. Детям не все полагается видеть.

КАТЯ. Это уже случилось, Алеша.

ГРОМОВ. Я понимаю. Но мне хотелось, чтоб это не выглядело обычным адюльтером… Чтоб усматривалась какая-то пошлость.

КАТЯ. Господи! Да какое это имеет значение! Пусть мне измажут подъезд дегтем, пусть меня стриженую проволокут по всему шоссе до Внуково. Веришь? Ну, не волнует меня это!

ГРОМОВ. Да, да… Так и надо… Я тебя понимаю… И стыжусь себя…

КАТЯ. Мы уедем – и все.

ГРОМОВ. А твоя аспирантура?

КАТЯ. Скажи еще – а сапоги в починке… Зачем мне все без тебя?

ГРОМОВ. Я не стою такой любви. Ты разочаруешься во мне. Я не герой.

КАТЯ. Я все про тебя знаю. Все. Я даже знаю, что ты сейчас очень боишься. Скажи мне – чего…

ГРОМОВ. Вины… Я не привык чувствовать себя виноватым.

КАТЯ (тихо). Привыкай. Теперь говорить об этом поздно… Ты обречен быть виновным – или перед ними, или передо мной.

ГРОМОВ. Да, да… И тут ты права. Но неужели нельзя иначе? Неужели великое человечество не додумалось…

КАТЯ. Великое человечество не додумалось, Алеша…

ГРОМОВ. Я говорю глупости…

КАТЯ. И Каренину было тяжело. И Вронскому, и Анне…

ГРОМОВ. Верно ведь? Как верно, да? Действительно, вся литература…

КАТЯ. Не дала ответа…

ГРОМОВ. Я люблю тебя.

КАТЯ. А я тебя. Обопрись об это, Алеша, обопрись!

Действие второе

Через две-три недели. Квартира Громовых. Здесь провожают в Набережные Челны Сережу.

ДАША. А тебе идет черная пара. Ты похож в ней на пингвина. И на жениха.

СЕРГЕЙ. Я давно не видел Катю. Я тут как-то подумал и решил: в общем, если ей это действительно надо для работы в Москве, то я могу расписаться… Действительно, так делают…

ДАША. Ах, какое открытие… И деньги берут… Ты с нее мог взять за это рублики… Только теперь вопрос отпал… Отвалился…

СЕРГЕЙ. Да я и не сомневался, что это треп… Такая девушка… Зачем ей химичить? Я одного парня видел… Мартын. Красивый, бородатый, усатый и говорит с ней только по-французски… При мне, конечно, по-русски… Тут я пардон…

ДАША. Давно ты их видел?

СЕРГЕЙ. Давно…

ДАША. Сейчас она говорит только по-русски.

СЕРГЕЙ. Другой, значит?

ДАША. А тебе, собственно, какое дело?

СЕРГЕЙ. Никакого. Просто ты сама когда-то приставала с ножом к горлу: помоги ей, помоги!

ДАША. А тебе хотелось, но ты ломался.

СЕРГЕЙ. Раз, два, три, четыре, пять…

ДАША. Сорок семь, сорок восемь…

СЕРГЕЙ. Аут… Ты будешь мне писать?

ДАША. Как ты хочешь – из любви, из милости, из жалости?

СЕРГЕЙ. Все равно. Только пиши.

ДАША. А если я буду писать тебе все-таки из жалости?

СЕРГЕЙ. Я буду все равно рад…

Звонок телефона. Даша берет трубку.

ДАША. Да. Привет. Тебе, конечно, папу? Сейчас… (Кричит.) Папа, тебя к телефону! (Сереже.) Выйдем.

Уходят.

ГРОМОВ (входит быстро, вид у него не здоровый). Да, это я… Прости меня, прости, я не мог… Нет, нет, не то… Дома все делают вид, что ничего не произошло… Я ждал скандала как спасения. В этом стыдно признаться, но я тебе говорю… Но я не могу видеть тебя, пока не объяснюсь… Ты сама? Ради Бога, ни в коем случае… Я, только я… Я все сделаю сам… Я думаю только о тебе… Выглянуть в окно?.. Ты рядом… Да, я выгляну. Выйти?.. Да, я сейчас выйду, я сейчас… Жди меня, жди, я бегу… (Кладет трубку.)

В дверях появляется с претензией одетая пожилая женщина. Алевтина Федоровна, тетка Сергея.

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Ах, извините, ради Бога! У вас все двери нараспашку, а Сережи нет. И тоже дверь открыта, я ждала, ждала и решила…

ГРОМОВ (с трудом возвращаясь к реальности). Вы тетя Сережи? Да, конечно, правильно… Так что? Сережи нет?

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Я думала. Он у вас и вот…

ГРОМОВ. Ну что ж… Бывает…

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Извините. (Хочет уходить.)

ГРОМОВ. Господи! Да что это я… (Кричит.) Да, у нас он, у нас… Вы проходите, проходите…

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА (с достоинством). Значит, я правильно мыслю… Если, думаю, он не дома, значит, у соседей… Я всегда понимала молодежь… Меня любили они за это.

ГРОМОВ. Кто вас любил?

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Я в институте работала. Много лет… Все время с молодыми.

ГРОМОВ. Да? Вот бы не подумал… Извините, я не так выразился… Не подумал бы, что вы уже не работаете…

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Мне никто не дает моих лет… Не вы первый… А я вот пришла попрощаться с Сережей. Это же надо – надумал куда-то ехать…

ГРОМОВ. Вы меня простите, но мне надо идти… Вы подождите здесь… Они с Дашей…

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. О! Даша! Сережа о ней только в превосходной степени… Но я ему сказала – она еще молода и совсем не помеха, если оформить этот брак…

ГРОМОВ. Простите, я что-то не понял – какой брак?

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. От мужчин всегда скрывают все самое существенное… У вас есть какая-то знакомая аспирантка, ну, вот ей нужна постоянная прописка, а Сережа – между нами говоря – гол как сокол. Сирота с двенадцати лет. Я ему сказала: «Нечего стыдиться того, что делают все. В конце концов, если бы это было незаконно, загсам бы спустили указание… У нас строгая страна, она бы не позволила нарушать…» Вы очень бледный… У вас сердечная недостаточность… Пейте пустырник… Вы не бегаете? Я не поклонница бега от инфаркта… Вы могли бы себе представить бегущего Толстого? Или Некрасова? Или, извините, Маркса? На кого же мы равняемся?

Входит Ольга Константиновна.

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Вы мама Даши! Я сразу поняла. Великий модельер. Кристиан Диор пятилеток. Сережа о вас только в превосходной степени. Я его тетя. Пришла и проводить, и пожурить. Гол как сокол. Сирота с двенадцати лет…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Простите… (Громову.) Там, возле аптеки, стоит Катя. Она ждет?

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Вот, вот, ее зовут Катя. Катя – аспирантка. Конечно, ей нужна московская прописка. Это ж так понятно. Тяга к источникам… И культурным ценностям. Третьяковка… Кармен-Плисецкая… На это не пожалеешь…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Что, Сережа с Дашей куда-то ушли?

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Нет. Квартира открыта. Он у вас. Но где-то скрывается.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (кричит). Сережа! К тебе пришла тетя!

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Я у него одна. Я обо всем должна за него думать. И я такая. Я думаю.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (Громову). Ты бледный. Мне пойти и сказать, что ты бледный?

ГРОМОВ. Ничего не надо. При чем тут ты? Где у нас валидол? (Уходит.)

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Берегите мужчин. Совершенно справедливо. Я вам скажу, чего я пришла.

Входят Даша и Сережа.

СЕРГЕЙ. Я ведь нарочно не запер дверь. Думал, ты придешь и подождешь…

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. А я хочу познакомиться с твоими друзьями… Они тебе желают счастья…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Простите… (Уходит.)

СЕРГЕЙ. Идем, тетя.

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА (Даше). Конечно, вы еще очень молоды выходить замуж… А ему уже можно… И это было правильное предложение…

Сережа почти силой выталкивает Алевтину Федоровну из комнаты.

ДАША. Какая мерзкая тетка.

Входит Ольга Константиновна со шприцем.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. У отца 140.

ДАША. Вызвать неотложку?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Я сама сделаю укол. Да, кстати, там у аптеки стоит Катя. Она, наверное, ждет его…

ДАША. Не допускаешь же ты, что я пойду к ней объяснять ситуацию?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Да, пожалуй. Замерзнет и уйдет…

Уходит. Входят Сережа и Маруся.

МАРУСЯ (восторженно). Дашка! (Целует ее.) У меня сегодня не день, а праздник. Мне профессор Московского университета руку жал и говорил (окает): «Ваша, деточка, курсовая поглубже некоторых кандидатских. Интересно мыслите, интересно. Даже лихо». Лихо! Я мыслю лихо! Ой, Дашка! Я сейчас окочурюсь от радости. Представляешь, сами меня вызвали. Телеграммой.

СЕРГЕЙ. А я узнал вас по фотографии. Катя показывала. Хвасталась вами.

ДАША. Я рада за тебя, мартышка. Меня вот никуда не вызывают телеграммой.

МАРУСЯ. Ты не волнуйся, вызовут…

СЕРГЕЙ (шутливо). Куда надо.

ДАША. Очень смешно. Ты тетку запер?

СЕРГЕЙ. Я дал ей последний номер «Здоровья». Впилась.

МАРУСЯ. Я Катьку ищу. Мне один ее бородатенький знакомый предлагал послушать, пока ее нет, что-то такое, ух, из музыки, но я боюсь таких очень уж ласковых. И «ух» я не очень понимаю.

СЕРГЕЙ. О! Это тот самый. Он влюблен в Катю.

МАРУСЯ. Серьезно? Скажу маме, что у Катьки роман. Она будет рада.

ДАША. Из нашей кухни видна аптека. Возле нее стоит ваша Катька.

МАРУСЯ. Серьезно? Я сейчас!

ДАША. Остановись. Она не тебя ждет.

МАРУСЯ. А кого?

СЕРГЕЙ. Мне выйти?

Входит Ольга Константиновна. Внимательно смотрит на Марусю.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Маруся?

МАРУСЯ. Здравствуйте.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Ты все больше становишься похожа на отца. Только глаза у тебя мамины.

МАРУСЯ. Нет, что вы! Я совсем на папу не похожа.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Как вы там?

ДАША. Ее вызвали в университет. Она у нас Склодовская-Кюри.

МАРУСЯ. Я же биолог, а Кюри…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Рада за тебя. Может, вы теперь решитесь переехать сюда…

МАРУСЯ. Я, тетя Ольга, настроена очень воинственно… Я подключу Катю, и мы вдвоем…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (Даше). Все еще стоит… (Марусе.) Желаю тебе успеха, девочка. Извини, но я пойду к дяде Алеше. Ему что-то нехорошо…

Уходит.

МАРУСЯ (Даше). Папа заболел?

ДАША. Давление. Ты есть хочешь?

МАРУСЯ. Нет, нет… Я ведь ищу Катьку с утра… Питалась, вопреки папкиным наставлениям, пирожками. Где, ты говоришь, она стоит?

ДАША. У аптеки.

СЕРГЕЙ. Позвать? Мне это ничего не стоит…

Входит Громов.

ГРОМОВ. Оля говорит – Маруся приехала. Иди я тебя обниму.

МАРУСЯ. Идите ложитесь, дядя Леша.

ГРОМОВ. Да, да… Я просто захотел тебя увидеть… Я пойду лягу.

СЕРГЕЙ. Вы на меня обопритесь…

ГРОМОВ. Ну уж нет… Тебя я считал человеком… А ты… Прописка… Деньги… Тетя – адвокат твоей бедности… Подло… Подло.

СЕРГЕЙ (растерянно). Но разве это я?

ГРОМОВ. Да, да, ты… И она…

ДАША. Папа, иди ложись…

Громов уходит.

СЕРГЕЙ. Что он обо мне подумал?

МАРУСЯ. А я вообще ничего не поняла…

ДАША. Тебе и не надо.

МАРУСЯ. Надо!

ДАША (задумчиво). Можно жизнь прожить без жизни. Все бегом. Все в хлопотах. То ломать. То строить. То изобретать. Сначала с железками. Потом с бумагами. То бороться с каким-нибудь бюрократом. То кого-то там поднимать на щит… То пешком, а то на машине…

МАРУСЯ. Это все-таки жизнь, Даша…

ДАША. Это даже не половина. Не четверть. Не осьмушка. Это вообще ничего, если к этому нет… счастья… Понимаешь – личного, индивидуального… На двоих.

МАРУСЯ. Но твоя мама…

ДАША (почти про себя). Ты счастливая. У тебя родители счастливые, а мои…

МАРУСЯ (тихо). А при чем тут Катя у аптеки?

ДАША. Вот при этом самом…

МАРУСЯ. Я это чувствовала… И мама тоже… Боялась…

СЕРГЕЙ. Но этого не может быть! У вас такая семья… Ну, не бывает так, девочки…

ДАША. О господи! Езжай в свои Челны. Строй что-нибудь пограндиознее.

СЕРГЕЙ. Зачем же ты мне тогда предлагала?

ДАША. Успокойся, тогда я ничего не знала.

СЕРГЕЙ. Алексей Петрович сказал мне – подло. Я теперь понимаю.

ДАША (вдруг плачет). У отца лицо опрокинутое, как у покойника. Ну, есть же, есть такие люди, которым не надо все знать и все перечувствовать. Не надо! Они умереть могут от правды бытия. Я это давно знала! Я его приучала к жизни, я стучала ему в барабан возле каждого дерьма, а он барабан слышал, а дерьмо не видел… А теперь его носом, носом…

МАРУСЯ. Просто он хороший. Хорошим всегда труднее.

ДАША. Чем я могу им помочь, чем? Но если я не помогу, то кто тогда?

СЕРГЕЙ. Хочешь, я останусь, никуда не поеду, буду с тобой?

ДАША. Ну, зачем ты мне нужен, зачем?

МАРУСЯ. Даша!

ДАША. Что Даша? Я грубая, такая-сякая… Смешно, но мне папка совсем недавно лечил мозги, чтоб я к тебе, Сережка, хорошо относилась… У него была какая-то наивная теория о долгах… Я забыла…

МАРУСЯ. Я поняла.

ДАША. Но я ведь ничего еще не сказала…

СЕРГЕЙ. И я понял…

ДАША. Ну, значит, и исчерпали тему.

МАРУСЯ. Катьке надо уехать…

ДАША. А что изменится?

МАРУСЯ. Неприлично стоять под окном. Какое-то подстрекательство.

ДАША (с иронией). А если это любовь?

МАРУСЯ. Я ей пойду сейчас и скажу об этом…

В комнату входит Катя.

КАТЯ. Маруся! Вот кого не ожидала…

МАРУСЯ. Я только собиралась к тебе.

КАТЯ. Не застала бы…

МАРУСЯ. Я к аптеке…

КАТЯ. А! Значит, все в курсе…

ДАША. Из кухни хорошо видно…

КАТЯ. Ясно. Вы тут все – кордон, заслон, граница или что-нибудь еще?

СЕРГЕЙ. Да нет, что вы… Я уезжаю в Челны… Сегодня у меня проводы…

КАТЯ. Я хочу видеть Алексея.

МАРУСЯ. Он болен.

КАТЯ. Неправда… (Даше.) Мы ведь не будем с тобой играть в непонимание?

ДАША. Вы хотите с отцом уехать?

КАТЯ. Да. Я не могу без него. И он тоже.

ДАША. Куда, если не секрет?

КАТЯ. Все остальное несущественно. Куда угодно.

ДАША. Ясно. Значит, позвать его?

КАТЯ. Я могу пройти сама…

ДАША. Там мама…

КАТЯ. Любовь не может быть виной.

МАРУСЯ. А человек может…

КАТЯ. Что ты понимаешь?

МАРУСЯ. Ты, как танк, прешь на блиндажи, где уже давно выброшен белый флаг.

КАТЯ (Даше). А ты меня понимаешь?

ДАША. Да… И делаю вывод: не дай Бог мне такую любовь. Ничего себе подарочек судьбы. Лучше уж расчетливо, фиктивно, но не, как говорит Маруська, по блиндажам… Ну ладно, я пошла за отцом… Маруся, отвлеки маму в кухне светским разговором. (Сергею.) И ты тоже иди к ним. Для страховки. (Выходят она и Маруся.)

СЕРГЕЙ. Можно мне сказать свое мнение?

КАТЯ (мягко). Не надо мнений, милый Сережа. Я танк. Я иду по блиндажам.

СЕРГЕЙ. Вы не подходите Алексею Петровичу… Он ведь совсем другой.

КАТЯ. Я тоже другая… Просто сейчас у меня война… Последний, решительный.

Возвращается Даша.

ДАША (растерянно) Я тут ни при чем. Он не хочет тебя видеть…

КАТЯ. Что? Ты врешь.

ДАША. Я этого не делаю никогда в жизни.

КАТЯ. Я пойду к нему сама…

Входит Алевтина Федоровна.

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Сереженька! Я заждалась… Но журнал очень интересный. (Кате.) Здравствуйте. Вы не аспирантка Катя?

СЕРГЕЙ. Тетя!

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Я считаю своим долгом, сказать, что этот брак вас взаимно обогатил. Все мужчины – совершеннейшие профаны в таких делах. Я это говорила уже сегодня прелестнейшему человеку – хозяину этого дома. (Кате.) Вы знаете, у него, видимо, сердечная недостаточность… Это сразу видно…

СЕРГЕЙ (кричит). Тетя!

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Чего ты кричишь? Здесь нездоровый человек. (Даше.) Но трусцу ему не надо позволять… Ни в коем случае. Разве Толстой бегал? А Тургенев? Я всегда убеждаю очень конкретными примерами.

Входят Ольга Константиновна, Маруся.

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА. Это снова я. Так приятно, что столько друзей пришло проводить Сережу. (Показывает на Марусю.) Вот эту девочку я не знаю. Но у нее очень умное лицо. Потому что мало косметики…

Зажав уши ладонями, Катя медленно уходит.

АЛЕВТИНА ФЕДОРОВНА (вслед). Вы ведь вернетесь? Я просто хотела вам сказать – не теряйте надежду. Мы еще попробуем уговорить Сережу. Да, да… Это не так много будет для вас стоить…

Затемнение.

* * *

Аэропорт. Мартын и Катя.

МАРТЫН. Глупо.

КАТЯ. Давай по-французски.

МАРТЫН. Тогда не хватит слов.

КАТЯ. А что, собственно, произошло? Имею я право поехать поработать над наукой в тишине и покое?

МАРТЫН. Ох ты, горе мое! У тебя какие-то старорежимные реакции. Ну, слабым человеком оказался твой возлюбленный… Прирос он к месту… Или как еще говорят? Обкрутился пуповиной…

КАТЯ. Что ты о нем знаешь?

МАРТЫН. Да никакая он не загадка.

КАТЯ. Оставим.

МАРТЫН. Видишь ли, старуха, сейчас ты это не воспримешь, я понимаю… Но ведь, кроме любви, у тебя есть еще и какие-то жизненные перспективы. На минуточку.

КАТЯ. Господи, какая чушь! Мартын, ты же умный.

МАРТЫН. Потому и рассчитываю, что выслушаешь… Валяй на недельку, на две… Попей молока из-под коровы и возвращайся… У тебя блистательный руководитель – всем на зависть. Ты – его любимое дитя. Через восемь лет – это я тебе гарантирую – у тебя будет имя, которое будут набирать крупно.

КАТЯ. Ты бы шел домой… Я тебя все равно не слушаю…

МАРТЫН. Это тебе кажется. Считай, что это обучение во сне. И я продолжаю… Твоя соперница – извини, что трогаю за такие проводки, – могучая баба. Я перед ней преклоняюсь. И насколько я знаю из твоих же слов, это она вытащила сюда твоего Громова. Как сказал бы один мой знакомый, столица – это среда, наиболее благоприятная для проявления творческой личности.

КАТЯ. Остановись, или я перестану тебя уважать.

МАРТЫН. Ты знаешь, я этого не хочу, но не перестану. Плюнь в меня, потопчи ногами, но сохранись как Екатерина Великая в своем роде. Отдай себя людям. Они этого хочуть.

КАТЯ. Мне ничего в жизни не надо, если я без него…

МАРТЫН. Ладно. А если так: твой Громов попал под трамвай… (Катя вскрикивает.) Прости. Но я обнажаю тебе суть. Пойми. Его действительно переехал трамвай. Для тебя. Этот трамвай – его великая жена. Его дочь. Его высокий пост. Его персональная машина. Похорони его и сохранись. Сохранись для большего, чем семейное счастье. Кстати, не было бы у тебя его… Он бы всю жизнь жевал себя и выплевывал… Он ведь не из тех, кто нарушает закон жанра…

КАТЯ. Тут ты, пожалуй, прав.

МАРТЫН. Так какого же черта?

КАТЯ. Ничего мне не надо!

МАРТЫН. Надо! Человеку многое надо. А кому многое дано – так тому еще больше. И у тебя это пройдет, не может не пройти. И тогда ты прокрутишь в мозгу пленку, которую я тебе сейчас наговорил…

КАТЯ. Мартын, дающий советы, когда они не нужны.

МАРТЫН. Советы всегда нужны, чтоб им следовать или не следовать, от противного. Если бы Михайло Ломоносов, а он, заметь, въехал в Москву не через парадные ворота, перед уходом из отчего дома вдруг решил посоветоваться со старшим товарищем из соседнего двора, то не исключено, что тот бы потряс могучей бородой и изрек: «Мне бы твои заботы». Или что-нибудь еще. Так что же, оставаться, плести сети? Солить треску? Еще! Пятнадцать лет назад некто Антошкин упоминался в фельетоне в числе прочих нарушителей паспортного режима: он приехал из Таганрога и два месяца ночевал на Киевском вокзале. Сейчас он живет на Кутузовском проспекте. Академик, лауреат Ленинской премии.

КАТЯ. Я не Ломоносов. Я даже не Маруська. Ну что ты со мной поделаешь? И еще знаешь, кто я? Танк, идущий по сдавшимся блиндажам.

МАРТЫН. Боже, какая чушь! Ты танк… Возможно… Из бумаги… Из папиросной.

КАТЯ. Нет, я шла напролом.

МАРТЫН. Куда, Катя?

КАТЯ. Я его люблю… Я его люблю. Это трудно понять?

МАРТЫН. Перестань, если ты танк. Танки не стонут. А я подожду, когда мы снова сможем с тобой общаться на изящном французском языке…

КАТЯ. Спасибо. Ты у меня сейчас, увы, единственный…

МАРТЫН. Я не слышал «увы». И я, конечно, нахал. Но я пользуюсь моментом: выходи за меня замуж. Я тебе обещаю заботу и верность.

КАТЯ. О господи! Мартын! Как ты можешь!

МАРТЫН (твердо). Могу! Ты сегодня ко мне прибежала.

КАТЯ. Нет! Нет!

МАРТЫН (берет ее за руку). Ты подумай, а? Обо всем. Я же самый умный у нас в аспирантуре. (Целуя ей руку.) После тебя, дурочка.

Квартира Громовых. В кресле больной Громов. Входит Ольга Константиновна.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Я выхожу в магазин. Чего бы тебе хотелось?

ГРОМОВ. Боржоми у нас еще есть?

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Навалом.

ГРОМОВ. Извини, Оля.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Не будем извиняться друг перед другом. Будем лечиться. (Со смехом.) Меня когда-то отпаивали собачьим жиром, тебя колют магнезией. В тебе всегда не хватало металла, а во мне, видимо, собаки.

ГРОМОВ. Я виноват перед тобой.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Ты спрашиваешь или утверждаешь? Если спрашиваешь – нет. (Мягко.) Не лохмать свою обиду, как пишет один мой знакомый графоман. Все будет хоккей.

ГРОМОВ. Никто не виноват, и все виноваты.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Не очень думай. Я пошла. (Уходит.)

ГРОМОВ (один). Дашка долго не идет из института. Натянутая ходит, как струна. А я всегда возмущался ее непробиваемостью. (Звонок телефона. Громов быстро берет трубку.) Да! Я. Здравствуй, Марусенька! Все у тебя хорошо? Оформила перевод в Москву? Вот и чудесно. Я рад за тебя… Так и дерзай… Я ничего… Я как гвоздик… Скоро побегу трусцой… Да… Слушаю внимательно… какого Мартына? (Волнуется.) А! Вспомнил… Да, да… Ну? Катя? Вернулась в ту деревню, где начинала?.. Он это просил сказать мне?.. Именно просил?.. (Растерянно.) Я должен это знать?.. И ты считаешь, что я должен… это знать? Маруся, Маруся, не клади трубку… (Очень растерян.) У тебя все хорошо? Я рад… Он получил от нее письмо?.. А! Заявление на перевод на заочное. Ему нет письма… И он так решил, что я должен это знать?.. Нет, нет, я все понял, Марусенька… Почему ты так говоришь? (Нервничает.) Почему я могу считать, что ты мне ничего не говорила? Очередь в автомат?.. До свидания! Спасибо, Марусенька… Я еду. Еду, ты меня слышишь?.. (Дует в трубку.) Положила…

* * *

Холл квартиры Росляковых. С телеграммой в руках Росляков.

РОСЛЯКОВ. Чушь какая…

ИННА ПАВЛОВНА (входит из глубины квартиры). От кого?

РОСЛЯКОВ. Громов пропал. Спрашивают, не у нас ли.

ИННА ПАВЛОВНА. Что?

РОСЛЯКОВ. Читай. (Протягивает ей телеграмму.) Я иду звонить. Какой-то глупый розыгрыш.

ИННА ПАВЛОВНА (читает). «Папа неожиданно уехал. Куда, не знаем. Волнуемся. Даша…» (Недоуменно.) Ведь он же больной. Говорили, криз. (С ужасом.) Боже мой! Неужели?

РОСЛЯКОВ (входит). Не отвечает у них телефон. Ты что-нибудь понимаешь?

ИННА ПАВЛОВНА (с иронией). А ты нет?

РОСЛЯКОВ (удивленно). Видит Бог…

ИННА ПАВЛОВНА. Я сейчас же еду.

РОСЛЯКОВ. Куда?

ИННА ПАВЛОВНА. Туда! (Кричит.) Ты идиот?

РОСЛЯКОВ. Ни за что! Не суетись, женщина. Не надо! Большие начальники не так часто выскакивают из собственной постели, чтобы бежать в неизвестном направлении. Если они не увозят с собой оборотный капитал, искать их надо спокойно и тонко. С пониманием… Я тебя не узнаю. Всегда спокойная женщина, а сейчас вертишься, как ужака на сковородке. Сохраняйте индивидуальность, мадам!

ИННА ПАВЛОВНА. Не хами!

РОСЛЯКОВ (идет в комнату). Не мешай мне, киса, я слегка подумаю. Чуть-чуть…

Закрывается дверь. Гаснет свет, зажигается вновь. Росляков один.

РОСЛЯКОВ. «Неожиданно уехал. Куда, не знаем». Не знаем… Что я, в самом деле идиот? Да, все началось еще тогда, в аэропорту. Самолеты ходили абы как… А дома Инна жарила куриц…

Звонок в дверь. Входит Громов.

ГРОМОВ. Это я, не пугайся.

РОСЛЯКОВ. Ваша фамилия Лопахин? Так, кажется, звали одного исчезнувшего гражданина. Или, может, Федор Протасов? «Живой труп» – это не про вас, случайно, написано? (Внимательно оглядывает Громова.) Судя по вашему внешнему виду, про вас. А еще знаете, какая книжка есть? «Пропавший чиновник».

ГРОМОВ. К черту! Не надо заполнять пауз, Виталий.

РОСЛЯКОВ. Не надо – не буду.

ГРОМОВ. Я был у Кати.

РОСЛЯКОВ. Знаю.

ГРОМОВ. Откуда?

РОСЛЯКОВ. Я не идиот.

ГРОМОВ. Какое-то стихийное бедствие всеобщей осведомленности.

РОСЛЯКОВ. Просто раньше ты этого не замечал, что люди поумнели.

ГРОМОВ. Кажется, раньше я не замечал слишком многого. Как-то пропустил…

РОСЛЯКОВ. Я всегда говорил, что ты не на своей магистрали.

ГРОМОВ. Я думал, это одна из твоих дежурных хохмочек. Почему ты ни разу не сказал, что это серьезно?

РОСЛЯКОВ. Потому что есть вещи, не поддающиеся объяснению. Они познаются только собственной шкурой.

ГРОМОВ. Но ведь в жизни-то бывает по-разному…

РОСЛЯКОВ. Бывает… В жизни бывают горбатые, хвостатые, шестипалые…

Пауза.

ГРОМОВ. Тебе не кажется странным, что я пришел именно к тебе?

РОСЛЯКОВ. Кажется, в этом есть какой-то свой юмор. Ирония судьбы, как пишут в фельетонах.

ГРОМОВ (задумчиво). Мы проговорили пять часов подряд, а остаться она мне не позволила…

РОСЛЯКОВ (мгновенно становясь серьезным). А ты действительно хотел остаться?

ГРОМОВ. Я же поехал…

РОСЛЯКОВ. Брось, брось, старик, меня не проведешь! У тебя же было время – гипертонический криз, так сказать, оплачиваемый отпуск… Соцстрах…

ГРОМОВ. При чем тут криз?

РОСЛЯКОВ. А мог бы ты вот так же рвануть с работы, нарываясь на неприятности, скандал, может, даже увольнение, но чтобы догнать, вернуть то, без чего мы все, все без исключения, просто… биологические роботы. Догнать ее, главную и единственную. Судьбу. Любовь. Жар-птицу. (Резко.) Мог бы без бюллетеня, Алеша, Божий человек?

ГРОМОВ (растерянно). Что ты на меня прешь? Мог – не мог. Какое это имеет значение? Я поехал. (Тихо.) И я хотел остаться…

РОСЛЯКОВ (громко). Что значит хотел? А потом расхотел?

ГРОМОВ. Не то… Видимо, дело в ней…

РОСЛЯКОВ. Видимо или точно?

ГРОМОВ. Если бы я знал…

РОСЛЯКОВ. Значит, не знаешь? Ну что я тогда могу тебе сказать? Не хочешь быть счастливым, будь богатым и знаменитым.

ГРОМОВ. Прости, я не понял…

РОСЛЯКОВ. Я процитировал себя. Когда-то, очень давно, я рванул не с бюллетеня. С задания, срочного, ответственного… И я на все бы пошел, чтобы быть с ней. (Брезгливо.) Я не мямлил, как ты, – знаю, не знаю. А она, моя жар-птица, рвалась, но в другую сторону… И я ей сказал: «Ну ладно, не хочешь быть счастливой – будь богатой и знаменитой…» Ей того, кстати, очень хотелось. А сам женился, назло себе. (Весело.) И мне, Громов, с женой исключительно повезло, как никогда в жизни. Бывает же…

ГРОМОВ. Ты придумал эту историю для меня?

РОСЛЯКОВ. Делать мне больше нечего – придумывать для тебя истории… Скажешь же, братец…

ГРОМОВ. Но ведь зачем-то ты мне ее рассказал…

РОСЛЯКОВ. Ну, посоображай.

ГРОМОВ. Ты бы, значит, ушел – к жар-птице?

РОСЛЯКОВ. Смешной вопрос…

Входит Инна Павловна.

ИННА ПАВЛОВНА. Алеша! Господи!

ГРОМОВ. Как вы меня называете – Божий человек? Вот Божий человек пришел. Катя сказала – уходи.

ИННА ПАВЛОВНА. Она правильно сказала, Алеша.

РОСЛЯКОВ. А что она могла сказать еще, если он сам ни в чем не уверен. Что? Принимать решение за него? Я бы тоже не стал. Ты спроси его – он знает, что ему надо?

ГРОМОВ. Выпить есть что-нибудь?

РОСЛЯКОВ. Только водка. Но тебе нельзя. Инна, сбегай за коньячком.

Инна Павловна кивает головой и быстро выходит.

ГРОМОВ. Странно, но ты разговариваешь со мной как с виноватым, а я…

РОСЛЯКОВ. Ну да, ну да… Ты – просто несчастный выгнанный гипертоник.

ГРОМОВ. Но нельзя же воистину – пусть неудачник плачет.

РОСЛЯКОВ. Надо! С тобой только так и надо. Всю жизнь твоей судьбой распоряжались бабы…

ГРОМОВ. Прости? Но ты не обо мне.

РОСЛЯКОВ. О тебе, о тебе! Тебе и сейчас надо, чтоб Катерина взяла тебя за белые руки…

ГРОМОВ. Значит, я должен был остаться?

РОСЛЯКОВ. Тебе не спрашивать надо, отвечать.

Входит с легким чемоданом Ольга Константиновна.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Привет, мальчики. Какие мы все, оказывается, молодые еще и прыткие. Полтора часа – и я тут…

ГРОМОВ. Оля!

РОСЛЯКОВ. Ну, вот и поговорите. Раз уж вы такие прыткие. Оля! Здравствуй! Считай, что с этого я начал. (Хочет уйти.)

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Не уходи. Какие у нас от тебя секреты?

ГРОМОВ. Оля! Я был там. У Кати. Ты должна это знать.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Я так и думаю. Я хочу тебе сказать сразу: ты не думай, я не возвращать тебя приехала. Я приехала тебе сказать, Алеша, что Дашка взрослая, я зарабатываю себе республиканскую – как минимум – пенсию, так что ты о нас не волнуйся.

ГРОМОВ. О чем ты говоришь? Как та Сережина тетка…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Мне сейчас все равно, на кого я похожа. Я хочу тебе объяснить, что горечи у меня оттого, что ты уходишь, не будет…

ГРОМОВ. Ты сильная.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Да выслушай ты меня до конца. У меня, Лешка, одна горечь на всю жизнь – не оттого, что ты уходишь, а оттого, что я не ушла.

ГРОМОВ. Я понимаю.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (раздражаясь). Но ты же ничего не знаешь, как же ты можешь понимать? Слушай меня. Не перебивай. Это было давно-давно. Дашка только начинала говорить… И я на это наплевала. Не ради тебя. Вот в чем мой грех. Ради тщеславия. Ради успеха во всесоюзном масштабе…

ГРОМОВ. Но, Оля…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Когда от всего остались одни клочья, он – мой единственный – сказал: «Ладно. Не хочешь быть счастливой, будь богатой и знаменитой». Он, наивец, был почему-то убежден, что счастье сможет дать только он, а ты только богатство… Или, как у нас принято говорить, достаток. Ну, а знаменитой я стану сама.

ГРОМОВ (тихо, смотря на Рослякова). «Бурмин побледнел и бросился к ее ногам…»

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (не видит этого). Ничего подобного – он хлопнул дверью. И у меня до сих пор в голове этот хлоп. И дзинь-дзинь – ключики на колечке.

ГРОМОВ. Ты обманывала меня всю жизнь… (Рослякову.) И ты, оказывается, тоже.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А! Ты, значит, знаешь? Какое это имеет значение, если ты этого не заметил? Тебе ведь было со мной о'кей. И с ним тоже…

ГРОМОВ. Не спорю, но…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А сейчас тебе это кажется кощунством. Жить без любви! (Зло.) А ведь жил! Жил! И хорошо жил. Доволен был. Алеша! Алеша! Это меня сейчас Бог наказывает. Что я себя – себя! – предала. И потому я тебе говорю – иди. Ведь полжизни-то осталось? Виталий, ты меня слышишь?

РОСЛЯКОВ. Я слушаю.

В дверях появляется Инна Павловна с бутылкой коньяка. Видит Ольгу Константиновну и становится за штору.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (звонко, молодо). Ты мне сказал тогда, что хочешь, чтобы я жалела об этом всю жизнь… Я жалела. Доволен?

РОСЛЯКОВ (мягко). Оля, не надо о старом. Не надо две истории в одну…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Почему две? Просто все продолжается, значит, ничего не кончалось. И нас, как и тогда, трое. Ты еще не хлопнул дверью, еще не звенели ключики… Мальчики! Милые! Мы заслужили прожить хоть половину жизни как люди… Лешка, прости меня… Виталий, хочешь, я повторю тебе все те слова?

РОСЛЯКОВ. Инны еще нет. Понял? В природе.

ГРОМОВ. Оля! Это нехорошо…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Еще бы! Конечно, плохо. Но ведь ты был, а он (показывает на Рослякова) целовал меня… Я была, я делала тебе укол, не скажу куда, а Катя стояла напротив, ждала. Все ужасно дурно… И все существует… И ты едешь к ней, а я вру, что тебя нельзя беспокоить. У тебя криз. Инна пошла за коньяком. Прекрасно! Из всех нас только она одна… Впрочем, ей не завидую. Она же знала, что ты ее не любишь…

ГРОМОВ. Я на вашей свадьбе перепил…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. А я ее проревела у тетки. Я, я одна во всем виновата… Всю жизнь – погоня… А за чем? (Рослякову.) Скажи что-нибудь ты, скажи! Видишь, мы оба прибежали к тебе.

РОСЛЯКОВ. Я привык. К журналистам у нас принято бежать за спасением.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. При чем тут ты – журналист?

РОСЛЯКОВ. Ох, Оля! Я все хочу посторонними словами объяснить тебе одну простую, как яблоко, штуку… Не хочу я вспять, не хочу. Я так устроен… Тогда я видел и слышал только тебя… А сейчас я думаю, что сюда вот-вот войдет Инна. Я не хочу этого.

Инна за шторой прислоняется к двери.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Все? Поняла. Не тупая. Где же она со своим коньяком? Я хочу выпить за поражение.

ГРОМОВ. Оля, зачем ты так?

РОСЛЯКОВ. Пусть выговорится.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Зачем меня слушать, неудачницу-бабу? Ну, ничего. Я придумаю траурный фасон, я наряжу в него тысячи дур-модниц, и каждый город по дорогой цене будет носить черные закрытые платья имени Ольги Громовой. Хотите, я нарисую вам этот фасон сейчас? Я его вижу… Жуткое платье… (голосом сопроводителя показа моделей), с которым будет прекрасно контрастировать пудра белого оттенка и сильная подцветка век… Тонкий черный чулок прекрасно дополнит комплект. Здорово я отомщу человечеству?

РОСЛЯКОВ. Не наговаривай на себя. Не надо. Ты ведь все делала верно. И никакая ты не неудачница. Брось… Ведь сама знаешь, что это не про тебя. Ты – Ольга Громова. Набирается крупно. Ты выше всех нас ростом. Ты этого хотела. И ты этого добилась… (Тихо.) Ничего, ребята, даром не дается… Мы за все платим валютой, обеспеченной кровью… А что само приходит – тому цена грош… А так чтоб два горошка на одну ложку – так ведь тоже не бывает? Разве что у самих счастливчиков. Но они таятся. Боятся сглазу. Плюют через плечо. Я их понимаю…

ГРОМОВ (Ольге Константиновне). А я ведь хотел ближайшим самолетом домой.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (встряхнувшись). Я так и думала. Но ты ведь ушел без плаща, а в Москве сейчас дождь, я привезла тебе болонью. И туфли на пористой. (Рослякову.) Видишь, как все прекрасно, мы уйдем, и твоя Инна ничего и не узнает… Берегите любимых женщин.

РОСЛЯКОВ. Это правда, Оля.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА (Рослякову). Не верю. Ты сыграл в благородство. Ты ее пожалел! Ты испугался! Или все-таки – ну меня к бесу?

ГРОМОВ. Оля! Не надо…

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА. Да, конечно… Тебе с работы принесли торт… Любящий местком. До свидания, Виталий. Ну меня к бесу? Ну меня к бесу…

ГРОМОВ. Нелепо мы выглядели, да, старик? Нелепо, очень нелепо… Ну, будь!

Уходят, не заметив прижавшуюся к дверям Инну. Росляков один смотрит в окно. Входит Инна, смотрит на него.

ИННА ПАВЛОВНА. Ты чего смотришь?

РОСЛЯКОВ (обрадованно). Слава Богу. Я ведь знаю, тут ходьбы пять минут… Ты Алексея не встретила? Он решил лететь домой…

ИННА ПАВЛОВНА. Нет… Разминулись… Жаль… Армянского не было… Молдавский.

РОСЛЯКОВ. Давай, мать, выпьем?

ИННА ПАВЛОВНА. Ну, давай. За что?

РОСЛЯКОВ. Обязательно за что-то? Просто охота.

ИННА ПАВЛОВНА. Ну, если охота…

Разливают.

РОСЛЯКОВ. Я забыл, ты какое себе сейчас шьешь платье?

ИННА ПАВЛОВНА (улыбаясь). Черное. С блестками.

РОСЛЯКОВ. Выбрось его к чертовой матери.

ИННА ПАВЛОВНА. С чего вдруг? Материал импортный. Дорогой.

РОСЛЯКОВ. Потому что я тебя люблю и хочу, чтоб ты до самой старости всегда носила только светлые, яркие платья. Это теперь мое хобби. Хобби надо уважать.

ИННА ПАВЛОВНА (насмешливо). С ним будет хорошо контрастировать белая пудра и синие веки. Так, что ли?

РОСЛЯКОВ (внимательно смотрит на нее). Бросьте, мадам, хулиганить. Не то я изрежу платье ножницами. Русскими. Обыкновенными. На лапшу. А синие веки – это вообще синяя тоска… В отличие от зеленой. (Крепко прижимает ее к себе.) А все мажутся. Ну что делать со стадным инстинктом, мать, что? Есть от него спасение или нет?

ИННА ПАВЛОВНА. Значит, в Москве дождь? Надо собирать Маруське осенние вещи… Или пошлем деньги, пусть купит себе что-нибудь стильное?

РОСЛЯКОВ. А мы позвоним – и спросим. И полная ясность. Голова я? Скажи, голова?

ИННА ПАВЛОВНА. И два уха… Голова ты и два уха, Росляков. Заказывай-ка дочь…

Конец

Опыты над мышами

Пьеса в двух частях

Действующие лица

НИНА КУЛИКОВА, молодая женщина, кандидат наук (от 27 до 32 лет)

ВАЛЕНТИН ПОЛОНСКИЙ, врач, ее жених, около 30 лет

ИВАН ПЕТРОВИЧ, ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА, его родители

ДМИТРИЙ КУЗЬМИН, молодой ученый, около 30 лет

НАТАША, его свояченица, ученица 10-го класса

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА, учительница

АРТЕМ, одноклассник Наташи

МОЛОДАЯ СОСЕДКА Кузьмина

ПОЖИЛАЯ СОСЕДКА Кузьмина

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА в замшевой куртке

Действие первое

Квартира Полонских. Валентин в мокром плаще сидит в кресле. Ольга Сергеевна стоит, закрыв лицо руками. Иван Петрович кричит из соседней комнаты.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Я валокордин накапал в компот. Ничего?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. О Господи! Какая разница?

ИВАН ПЕТРОВИЧ (входит). Ни в чем разницы не видим… А может, в компоте есть вредный ингредиент… Слива, например.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (плача). Ваня! Какая слива?

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Вредный ингредиент вступает в химическую реакцию – и кранты. (Пьет.)

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Валечка не виноват. Это сестрам надо было смотреть… Ты вот пойди, куда надо, как ветеран, как член партии с Днепрогэса, и скажи, что сестрам надо было смотреть…

ВАЛЕНТИН (вяло). Куда ты его посылаешь?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (хныча). Сыночек! И в райком надо сходить, и в райздрав. Что же тебя теперь, в тюрьму?

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Ну тебя, мать! В тюрьму, в тюрьму… Разберутся… Если б всех врачей, у кого больные помирают, сажали, у нас бы вся медицина сидела… как миленькая. С академиками во главе.

ВАЛЕНТИН (равнодушно). Ценное наблюдение.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Значит, в тюрьму?

ВАЛЕНТИН. О господи! Задолдонила!

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (мужу). Ваня! Сходи в райком! Они могут помочь! Ты сколько для них сделал? Помнишь, стенд сам оббивал красным. И сатин за наш счет…

ВАЛЕНТИН. Мать! Ты что? При чем тут сатин? Идиотизм какой!

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (плачет). Сыночек! Я не переживу, если тебя посадят…

ВАЛЕНТИН. Никто меня не сажает. Что за чушь! Все мои предписания, назначения правильны.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (уверенно). Копать будут. У нас это любят. Твои же коллеги тебе же начнут яму рыть…

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (канючит). Сходи в райком!

ВАЛЕНТИН. Про коллег ты зря, отец. Родные – другое дело. Ты же знаешь обывательское – от аппендицита в наше время не умирают и тэ дэ и тэ пэ.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Вообще, конечно, не умирают… Не должны…

Входит Нина. Красивая, элегантная, самоуверенная женщина.

НИНА (Валентину). Сними плащ. (Ольге Сергеевне и Ивану Петровичу.) Фу, так и знала. Валокордин и общеполитическая дискуссия. (Ивану Петровичу.) Так от чего не умирают в наше время?

ИВАН ПЕТРОВИЧ (виновато). От аппендицита. Я… так думаю…

НИНА. Объясни все толком. Я ничего не поняла по телефону.

ВАЛЕНТИН. Лекарственный шок. Смерть от спасения.

НИНА (все вопросы задает очень четко). Это можно было предусмотреть?

ВАЛЕНТИН. Полагалось. Но кто знал? Кто знал?

НИНА. Ситуация наказуема?

ВАЛЕНТИН. О Господи! Ты как автомат. И да, и нет.

НИНА. Что нужно, чтоб было нет?

ВАЛЕНТИН. Поставить на истории болезни точку. Но главный ждет, выжидает…

НИНА. Чего?

ВАЛЕНТИН (зло). У него документы лежат на персональную пенсию… Ему не надо сейчас никаких неприятностей по службе. Пусть все подохнут, но молча и без обид.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Верно я думаю, Ниночка? Все дело в том, чтоб те не писали?

ВАЛЕНТИН (с иронией). Между прочим, взятки я давать не умею…

НИНА. И это, котик, в наше время, не добродетель.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Ниночка! Вы такое тут порете… В моем доме…

НИНА. В вашем доме нет денег… И никогда не было. Поэтому вы и не умеете давать взятки.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (гордо). Я и не брал!

НИНА (с издевкой). А вам давали?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Ниночка! Ты умная, ты во всем разбираешься, как нам поступить, чтоб у Валечки все было в порядке? Ведь это все сестра…

НИНА. Вот ее не трогайте, она стрелочник… Кто у нее родня?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. У кого, Нина?

НИНА. У этой женщины…

ВАЛЕНТИН. Знаю только мужа. Молодой парень… Да еще девчоночка-сестра. Но не понял, чья… Ее или его…

НИНА. Родители?

ВАЛЕНТИН. Не знаю… Не видел.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Я бы к матери пошла, в ноги упала…

НИНА (Валентину). Их надо запереть дома, твоих родителей.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Ниночка! Я же хочу как лучше. Я же боюсь…

ИВАН ПЕТРОВИЧ. С родителями и я мог поговорить. Сколько людей на фронте теряли. Один снаряд – и десятка, а то и сотни как не бывало.

ВАЛЕНТИН. Папа! Окстись!

НИНА. Я тебе говорю: их надо запереть. Для их же пользы.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (обиженно). Вы, Нина, тут не командуйте.

ВАЛЕНТИН (кричит). Сейчас же идите отсюда! Нам поговорить надо!

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Идем, Ваня, идем. (Уходят.)

НИНА. Ты тоже распустился.

ВАЛЕНТИН. Ощущение вины… Глупо и стыдно…

НИНА. Брось. У тебя прекрасная ситуация.

ВАЛЕНТИН. О!!!

НИНА. Ты меня слушай. В том, что кому-то нужна персональная пенсия, твое спасение. Уже не нужна истина, а нужна пенсия. Улавливаешь разницу?

ВАЛЕНТИН. Я не боюсь истины. В ней нет криминала!

НИНА. Криминал придумали люди. Значит, это понятие субъективное. Значит, надо искать индивидуальный подход.

ВАЛЕНТИН. Ты не женщина. Ты ЭВМ.

НИНА. Ты не мужчина. Ты тряпка. Есть единственный путь – путь личных контактов. Поскольку главный дрожит за пенсию, а не за истину, надо не допустить, чтоб на него было внешнее давление. Верно?

ВАЛЕНТИН. У ЭВМ голос противный, а у тебя красивый. Вся разница.

НИНА. Я схожу к ее мужу. Надо как-то предупредить эту возможность писать жалобу.

ВАЛЕНТИН. И что ты скажешь?

НИНА. Слова… Всякие разные слова… Их так много. По ходу соображу…

ВАЛЕНТИН. Стыдно…

НИНА. Что?

ВАЛЕНТИН. Говорить слова, когда горе…

НИНА. Не бойся. Я же не стерва. Я на самом деле ему сочувствую. (Насмешливо.) Бери пример со своего отца. Бух снаряд – и нет сотни человек. Велика потеря!..

ВАЛЕНТИН. С юмором у него напряженно…

НИНА. Я надену черное платье, которое хотела отнести в комиссионку. Оно мне стало узко в плечах. Я полнею, Валек… Возраст…

Квартира Кузьминых на второй день после похорон. Вымыты полы. Стулья стоят на столе, в квартире ощущение конца уборки, и только на зеркало наброшено полотенце. Наташа его снимает, во время всей сцены она ставит вещи по местам.

НАТАША. Зачем закрывают зеркала?

ДМИТРИЙ (он с ногами сидит на диване и выглядит нелепо, даже смешно, несмотря на всю свою потерянность). Я не знаю. И часы останавливают. А мы не останавливали. Даже Лидины часики до сих пор идут.

НАТАША (нежно). Ладно, Митя, ладно. Ты все-таки взбодрись.

ДМИТРИЙ. Матери ты не писала? Меня люди спрашивали, а я не знал, что сказать.

НАТАША. Людям всегда больше всех надо. Я написала, что Лида больна. Тяжело. Маму надо постепенно приготовить к мысли. Ведь у нее уже было два инсульта. Приехать она все равно не смогла бы.

ДМИТРИЙ (потрясенно). Два инсульта – и живая. А тут такая ерунда – и нет человека.

НАТАША. Митя, ты держись. Теперь уже ничего не поделаешь…

ДМИТРИЙ (нервно). Ты какая-то ужасно спокойная, Наталья. Какая-то жестокая… Полы стала мыть…

НАТАША. Знаешь, я даже буду готовить. Для тебя и себя. Будем обедать.

ДМИТРИЙ (кричит). Я не хочу есть! Как ты можешь?

НАТАША (плачет). Прости, Митя, но я должна что-то делать. Я не могу так сидеть, как ты. Я буду все время что-то делать, все время, я тебя предупреждаю сразу.

Входит пожилая соседка с кастрюлькой.

ПОЖИЛАЯ СОСЕДКА. Вы извините меня, я без стука и по-соседски. Я поесть принесла. Вы, милые мои, ешьте. Нельзя так… Голодом…

НАТАША. Спасибо. Я сама собиралась готовить.

СОСЕДКА (подбадривающе). А ты и готовь, готовь… Ты, Наташа, умница… Убирай, стирай… Уроки учи… Лида ведь секунды без дела не сидела. Царство ей небесное.

ДМИТРИЙ (кричит). Уходите! Наташа! Скажи им всем!

СОСЕДКА (понимающе, уходя). Я не приду больше, не приду. (Наташе.) Покорми его. Добром не поймет – накричи. Он привык к Лидиной руке. Она с ним и строгая была. (Уходит.)

НАТАША (тихо). Не могу я на него кричать… Прошу – поешь… Суп хорошо пахнет…

ДМИТРИЙ. Отстань! Какие все ужасные! Как та древняя баба, что ест после смерти сына щи только потому, что они посоленные…

НАТАША (тихо). Я как та баба…

Входит молодая соседка с тарелкой пирогов.

СОСЕДКА (напористо). Живому – живое. И без антимоний. Я знаю, вам Вера суп принесла. С моими пирожками его и лопайте. (Громко.) И ничего в этом стыдного нет! Я буду стоять – а вы ешьте. На моих глазах. Чтоб я убедилась.

ДМИТРИЙ (истерически). Наташа! Что это такое?

НАТАША (соседке). Вы идите, я вас прошу. Мы поедим, спасибо вам большое. Честное слово. Но вы идите.

Соседка уходит, неодобрительно глядя на Дмитрия. Наташа ставит на стол приборы. Входит в кухню и возвращается с листком календаря.

НАТАША (сдерживая слезы). Смотри, что написано на листке. «Попробовать помидоры». Она ведь засолила, когда ты был на курорте. Ты же любишь соленые помидоры. Достать?

ДМИТРИЙ (вскакивает, бегает по комнате). Бесчувственные люди! Варвары! Пирожки! Супы! Помидоры! Ушел человек – умный, добрый, родной, и всем нет до этого дела… Главное – пожрать! Пожрать! Пожрать! И ты, ее сестра, еще девочка, ты, которую она считала чуть ли не дочерью, ты мне предлагаешь помидоры… Ты ставишь на стол тарелки, спокойно, между прочим, ставишь, они не выпадают у тебя из рук, не бьются… (Решительно.) Ты одна будешь из них есть… Из двух тарелок одна… Ужасная, отвратительная девчонка, с чувствами комара… Букашки… Козявки…

Наташа стоит закаменело, а потом спокойно бросает тарелки на пол. Одну, другую… Растерянный Дмитрий хочет вырвать у нее из рук графин, который она поднимает над головой, чтоб уронить…

ДМИТРИЙ. Наташа, что за шутки!

НАТАША. Отойди, я буду бросать.

Она бросает графин, слегка отвернувшись от Дмитрия, и он разбивается прямо у ног стоящей у дверной притолоки и неслышно постукивающей по ней пальцами Нины. Она очень хороша в платье, из которого она выросла, в скромной, «под траур», прическе, без косметики. Битье посуды чуть сбило ее с толку, и первые минуты она не знает, как себя вести.

НИНА. Простите. Бога ради…

ДМИТРИЙ. Ты забрызгала человека!

НАТАША. Извините. (Убегает.)

НИНА. Чепуха. Вот уж поистине чепуха. Давайте я лучше все это соберу.

ДМИТРИЙ. Нет, нет… Пусть сама… Ненормальная девчонка.

НИНА. Не сердитесь на нее. Мы сейчас все не в себе.

ДМИТРИЙ. И вы?

НИНА. Я сестра хирурга, двоюродная, который оперировал вашу жену. Я прямо из дома, где если и не бьют посуду, то только в силу разницы темперамента.

ДМИТРИЙ. Да. Понимаю… Впрочем, нет… Не понимаю…

НИНА. Что мы можем для вас сделать?

ДМИТРИЙ. Вы?

НИНА. Я… Вся наша семья…

ДМИТРИЙ. Верните Лиду.

НИНА. Правильно… Я бы сказала так же… И все-таки я здесь уберу. Позвольте мне это сделать. (Берет веник, сметает осколки осторожно к двери.)

ДМИТРИЙ. Ваш брат – отвратительный врач. Это возмутительно, что…

НИНА. Нет. Он хороший врач. Это просто несчастье. Кто от него застрахован?.. Где у вас мусорное ведро?

ДМИТРИЙ. Оставьте все так… Потом…

НИНА. Хорошо… Вас зовут Дмитрий. Я знаю. Меня Нина… Я пришла вам сказать…

ДМИТРИЙ. Ради Бога, не говорите ничего… Что могут изменить слова? Лиды нет, а мы все есть…

НИНА. И мы будем жить, Дмитрий. Поэтому (видит пирожки) ешьте.

ДМИТРИЙ. И вы об этом?

НИНА (нежно). Об этом же. Хотите вместе? Я ничего с утра не ела… Думала, как я к вам приду… Теперь я у вас… И я проголодалась.

ДМИТРИЙ. Ну, берите…

НИНА. Только с вами. (Протягивает ему пирожок.)

ДМИТРИЙ (берет). Какая человек скотина.

НИНА. Не надо, Митя. Ешьте… Шесть лет тому мой муж разбился на мотоцикле. Глупая смерть. Не вызванная ничем, кроме мелкого пижонства. Он хотел на спор проскочить перед поездом. Просто так… Хотел проскочить… Дурак… Дурак… Если бы не лицемерие живых перед покойниками, я начертала бы это слово на его могильном камне… Коротко и по существу…

ДМИТРИЙ. Не надо… Нехорошо…

НИНА. Да? А тогда я лежала в обмороке… Хотелось разбиться, повеситься, расщепиться на атомы… Не пила, не ела… А сейчас – Митя, я перед вами как на духу! – думаю: и слава Богу, что это кончилось раньше, а не позже. Когда-нибудь он все равно нашел бы именно такую смерть… Есть же такие люди, что рождаются, чтоб глупо умереть…

ДМИТРИЙ. Лида…

НИНА. Не такая… Я знаю… Я вам верю… И все равно ешьте и успокойтесь…

ДМИТРИЙ. Зачем вы мне это рассказали?

НИНА. Все проходит… Самая страшная боль… Время – лекарь, который никогда не ошибается. Не смотрите на меня так. Я говорю правду…

ДМИТРИЙ. Есть потери невосполнимые.

НИНА (резко). Нет. Простите. Сегодня вы это еще не поймете.

ДМИТРИЙ. Я не пойму этого никогда! Вы не знали Лиду… Вот тут она ходила, здесь сидела, вот ее туфли, вот ее кактусы… Невозможно это понять… Невозможно… И все потому, что кто-то профан в своем деле, кто-то сапожник…

НИНА (кладет ему руки на плечи). В этом месте перекусывайте и гнев, и горе… Дальше нельзя, дальше будет уже несправедливо…

ДМИТРИЙ (смотрит на ее руки). Простите. Я забыл, кто вы…

НИНА. Неважно, кто я… Я права…

ДМИТРИЙ. Как вы сказали? Перекусывать горе?

НИНА. А как поступают с лесным пожаром? С гангреной? Не отдавайте всего себя беде. Ведь вы же мужчина…

ДМИТРИЙ. Кому? Это так только говорится – нужен людям. А ведь на самом деле – двум, трем человекам, и пока нужен им…

НИНА. Вы говорите как старец. А вы же молодой… (Тихо.) Ну я же не случайно рассказала вам свою историю…

ДМИТРИЙ. Да, да… Это все ужасно…

НИНА. Ну, посмотрите на меня.

ДМИТРИЙ (смотрит очень внимательно). Вы очень, очень красивая женщина…

НИНА (облегченно). Слава Богу! Можно, я еще возьму пирожок? (Берет и протягивает Дмитрию.) И вы тоже.

ДМИТРИЙ (с испугом). Я уже один съел?

НИНА. И правильно сделали… Эта девочка – ваша сестра?

ДМИТРИЙ. Лиды… Кончает математическую школу… Вы не думайте о ней плохо… Это я ее довел… Обвинял в черствости… А через пять минут сам съел пирожок…

НИНА. Не сам… Со мной… Не казнитесь… И девочку не терзайте… Позовите ее, я хочу попрощаться…

ДМИТРИЙ. Вы уходите?

НИНА. Вы хотите, чтоб я осталась?

ДМИТРИЙ (растерянно). Да… Конечно… С вами мне стало легче. У нас еще есть суп. Хотите? Наташа! Наташа! Будем есть суп! Я сейчас принесу другие тарелки. (Уходит).

Нина ходит по комнате. Вид у нее обескураженно-насмешливый. Входит Наташа.

НАТАША. Спасибо вам. У меня это не получилось.

НИНА. Что?

НАТАША. Покормить Диму. А ведь надо есть, и что-то делать, и жить…

НИНА. Надо, Наташа… Вы умница.

НАТАША. Он такой беспомощный. Лиду он слушал, а меня…

НИНА. Не тушуйтесь…

Входит Дмитрий с тарелками.

ДМИТРИЙ (Наташе). Ты говорила, у нас есть помидоры… Их как раз сегодня пора пробовать.

Квартира Полонских. Смотрят телевизор и пьют чай.

ВАЛЕНТИН. Мы сегодня подали заявление.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Какое?

ВАЛЕНТИН. В загс. Какое же еще…

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Ну и слава Богу… Сколько ж можно…

ВАЛЕНТИН. Попутно возникла идея… Махнуться квартирами… Вас – в Нинину. Прекрасная однокомнатка в зеленом месте, третий этаж… Лифта нет, но ведь и не пятый… А мы сюда…

ИВАН ПЕТРОВИЧ. А чем мы вас хуже, что нам однокомнатка, а вам двух?

ВАЛЕНТИН. Пап! Ну сообрази…

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Не хочу! Мне тогда на учет в другой райком надо становиться. А я не желаю…

НИНА. Вовсе не надо для этого выписываться…

ИВАН ПЕТРОВИЧ (распаляясь). Я этих новых манер – живу в одном месте, а прописан в другом – не признаю… И так порядка нет… Я нарушать…

ВАЛЕНТИН (кричит). Не разводи демагогию… Нет – так нет… Я перееду к Нине, и конец. Просто я предполагал, что наши интересы для вас что-то значат…

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (плача). Мне соседей жалко…

НИНА. Все… Точка… Никто не плачет, никто не переезжает.

ВАЛЕНТИН (возмущенно). Только в нашей семье могла возникнуть такая проблема – не нарушать! Все едут не в том поезде. Один наш папа держит правду за бороду в собственном кармане.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Никуда я не еду. Ничего я не держу. Но как я буду голосовать на выборах? Ты подумал?

НИНА (с притворным ужасом). Все! Все! Хватит!

ВАЛЕНТИН. Нет слов! Где он будет голосовать? Вы видели проблему? Да хоть нигде!

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Ну, знаешь! Я за такие слова могу и по сусалам…

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Успокойся, Ваня… Успокойся… (Нине.) Вот когда у вас родится ребенок…

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Подадут на расширение… Ишь! Нашли идейку… Вы, Нина, конечно, молодец, что ту историю замяли, но это не значит, что мы теперь перед вами должны ходить на цирлах.

НИНА. При чем тут все это?

ИВАН ПЕТРОВИЧ. При том… Я что думаю, то и говорю… Он (кивает на сына) телился, телился, и еще неизвестно, пошел бы он с вами в загс, не будь у него несчастного случая…

ВАЛЕНТИН. Что ты порешь? (Со злостью ставит чашку на стол, она разбивается, и в это время звонок в дверь, Ольга Сергеевна бежит открывать.) Ты меня довел.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Ты не Александр Македонский… И чашки куплены на мои кровные пенсионные…

ВАЛЕНТИН. Я побью их все!

Входят Ольга Сергеевна и Дмитрий.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (удивленно). Нина, это к вам.

НИНА (Валентину). Смойтесь все! Это он. (Дмитрию.) Боже! Митя. Входите.

Валентин знаками старается выставить из комнаты родителей.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (продолжая свое). Еще только заявление подали… А квартиру им выложи… А то, мол, посуду побью… Ишь, посудобоец… Ты купи ее вначале, чашку… А потом бей… У себя на голове. (Уходят.)

ДМИТРИЙ. Извините.

НИНА. Ничего, ничего… Я рада вам. Нашей встрече, оказывается, должен предшествовать звон черепков.

ДМИТРИЙ. Вы обещали заходить. И не сдержали слова. Потом я подумал: может, вы захворали?

НИНА. Как вы меня нашли?

ДМИТРИЙ. Элементарно. Я узнал в больнице адрес вашего брата.

НИНА (беспокойно). Звонили туда?

ДМИТРИЙ. Почему-то всех их напугал. Сам главный врач подходил, спрашивал, зачем мне ваш телефон.

НИНА. Что вы сказали?

ДМИТРИЙ. Сказал, что это не их дело…

НИНА. Понятно… Действительно, не их дело…

ДМИТРИЙ. Вы не сердитесь, что я пришел? Получилось некстати…

НИНА. Так, семейный разговор… Иван Петрович… Отец… Поспорил с Валентином… Как у вас дома?

ДМИТРИЙ. Все в порядке. Если можно так говорить.

НИНА. Идемте погуляем? Честно признаюсь, мне сейчас хочется отсюда уйти (Кричит.) Мама! Папа! Валя! Мы идем гулять. (Берет Дмитрия под руку и быстро уводит.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ (входя). Только заявление подали, а уже мама, папа…

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Да сообрази, леший, кто это был…

ВАЛЕНТИН. Оказывается, комедия имеет продолжение… (Звонит телефон, он берет трубку.) Да… Я… Ах, здравствуйте, Николай Матвеевич! Что?.. Был… Ушел. Все в порядке… Совсем не по этому поводу… Нет, нет, все нормально, все спокойно… Не волнуйтесь. До свидания. (Кладет трубку.) У главного снова мокрые штаны. Испугался он этого Кузьмина, когда тот спрашивал адрес.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (плача). Да ведь все в порядке. Он ведь к Ниночке.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (злорадно). Пенсия у мужика может сгореть… Персоналка… Он еще тебя поклюет в темечко, Валентин Иванович. Люстры бить начнешь… (Хохочет.)

Квартира Кузьминых. Наташа и Артем.

НАТАША. Ведь мы теперь с ним не родственники. Понимаешь? Мы теперь с ним чужие люди… И я это все время чувствую…

АРТЕМ. Как ты это чувствуешь?

НАТАША. По-всякому…

АРТЕМ. А по-моему, это все комплексы. Дмитрий – хороший человек… И ты с ним не век будешь жить, вот кончишь школу, поступишь в институт, получишь общежитие.

НАТАША. Мама пишет:…ты ему не мешай… А я ему мешаю…

АРТЕМ. Ну как? Как?

НАТАША. Так, по-всякому. Я не пускала его сегодня к этой… сестре хирурга.

АРТЕМ. Какой сестре?

НАТАША. Хирурга. В общем, к женщине… Она приходила к нам сразу. Брат, мол, ее мучается, что Лиду не спас… А потом больше не пришла… Я никогда таких красивых не видела. Все, понимаешь, все, и лицо, и фигура. Она рукой махнула – и он тарелку пирожков съел.

АРТЕМ. Кто?

НАТАША. Дима. А потом и суп. И помидоры. И чаем все запил. А знаешь, как за пять минут до этого кричал на меня, когда я его просила поесть! Ужас! Но разве я могу с ней сравниться… С ней никто не может сравниться… Никто… Артем! Он Лиду тут же забыл!

АРТЕМ. Какие глупости!

НАТАША. Правда! Ну, скажи, можно через две недели делать модную стрижку? Лида его все время просила – подстригись короче, у тебя, мол, голова красивой формы, а волосы это прячут. «Кому это надо?» – смеялся. Так и не подстригся. Вчера это сделал, а сегодня пошел к ней…

АРТЕМ. Я не знаю, что тебе сказать…

НАТАША (плачет). Лида говорила: я единственная для Димки женщина. Не дай Бог со мной что случится… Он за ней хвостом ходил… (Передразнивая.) Лидуся, Лидуся… (Кричит.) Объясни мне это, объясни!

АРТЕМ (твердо). Ты все выдумала. Подстригся потому, что зарос. Коротко, потому что так хотела Лида. Понимаешь? Пошел к этой женщине, потому что – потому. Тут еще нет криминала.

НАТАША. Нет. Мы уже не родственники. Это не объяснить. Это чувствовать надо…

Квартира Полонских. Поздний вечер. Уже все легли. Звонок в дверь. В халатике дверь открывать бежит Ольга Сергеевна. Входит Нина.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Что случилось?

НИНА. Ничего. Он меня откуда взял, туда и привел. Сейчас я пережду и поеду домой. Валентин уже лег?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Да.

НИНА. Вот и хорошо. Пусть не беспокоится. Я поймаю такси.

Входят в пижамах Валентин и Иван Петрович.

НИНА (с иронией). Меня вернули домой.

ВАЛЕНТИН. Ты извини нас за вид.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Мы дома. И ночью.

НИНА. Ничего. Вы дома. Вы ночью.

ВАЛЕНТИН. Звонил главный. Передрейфил из-за звонка твоего подопечного.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Идем, мать. Мы это слышали…

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА (Валентину). Ниночка такси поймает. Ты оставайся дома, сынок.

ВАЛЕНТИН. А почему, собственно, она должна уходить? Я же вам объяснял: мы сегодня подали заявление. Она законно может остаться у нас.

НИНА (Ольге Сергеевне и Ивану Петровичу). Я уеду на такси.

ВАЛЕНТИН (родителям). Вы пойдете спать, наконец?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Я, Нина, конечно, могу вам постелить здесь.

НИНА. Я же сказала. Я уеду на такси.

Родители уходят.

ВАЛЕНТИН. Приставал?

НИНА. Кто?

ВАЛЕНТИН. Я что, похож на кретина? Пришел весь такой стриженый, мытый лучшим шампунем. Идиот-главный помешался из-за своей пенсии. Ему снятся одни жалобы. А этот уже и думать о жене забыл, да? Приставал?

НИНА. Нет.

ВАЛЕНТИН. А что вы делали?

НИНА. Так… Ничего… Чего взвился? Ничего никуда он писать не будет. Ему это и в голову не приходило.

ВАЛЕНТИН. Это, конечно, ценно… Для персональной пенсии. (Дурачась.) Я освобождаю тебя от обязанностей моей сестры и требую возвращения к обязанностям невесты и возлюбленной. (Хочет ее обнять.)

НИНА. У меня не то настроение. Я пойду. (Подходит к окну, выглядывает.) Ушел… А то стоял…

ВАЛЕНТИН. Ты его прямо с ног, наповал? Ты потрясающая женщина! Интересуюсь деталью: если бы он проявил себя более решительно, ты бы дала ему по морде?

НИНА. Дурак! Он же хорошо воспитан своей первой женой. Вот штука! Ей не хватило чуть-чуть времени. Чтобы слепить настоящего прекрасного мужика… А тут ты со своим пенициллином. Благородной плесенью… Ладно, я пошла.

ВАЛЕНТИН. Ну и иди. Я спать хочу. Дай поцелую, чтоб убедиться, что этот стриженый мытый просто чей-то недоделанный муж? (Обнимает ее.) Зачем тебе недоделки, красавица? Зачем? Зачем тебе полуфабрикат? (Увлекает ее в свою комнату, она сопротивляется, но не очень сильно, потом совсем не сопротивляется. Валентин гасит свет, и тут же раздается звонок.) У черт! Кто это?

НИНА. Это Дмитрий.

ВАЛЕНТИН. Я его сейчас убью.

Открывает дверь. Наташа и Артем.

НАТАША (смотрит на Нинину расстегнутую кофточку). Дима ушел, да?

НИНА. Да, да. Ушел. Уже, недавно.

НАТАША. Извините. Мы о нем беспокоились… Уже полночь…

ВАЛЕНТИН (он очень смущен). Вы садитесь. Хотите чаю?

НАТАША. Теперь он придет и будет тоже беспокоиться. (Артему.) Идем, Тема!

АРТЕМ. Мы тревожились, потому что Дима эмоциональный человек.

НИНА. Все в порядке. Он уже дома.

НАТАША. Извините. (Уходит с Артемом.)

ВАЛЕНТИН. Как неловко… Фу… О чем мы с тобой говорили?

НИНА. Говорили?..

ВАЛЕНТИН. Я будто стою в дерьме по самую щиколотку, а ты?

НИНА (насмешливо). Я? Извини, я босыми ногами на росной траве. Никакого дерьма на сто километров вокруг.

ВАЛЕНТИН. Девочка прибежала ночью, а ты в расстегнутой кофточке…

Комната учительницы Марии Митрофановны. Она работает за столом. Глухой стук в стену. Она удивленно прислушивается. Стук повторяется. Идет к двери и впускает Нину.

НИНА. Во всем доме свет только у вас.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Мне давно никто не стучал в стену.

НИНА. Это так удобно. Можно достучаться, никого не разбудив.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Это придумал Костя. Вы стояли с ним в подъезде, а он мне время от времени постукивал в стену: не волнуйся, я, мол, тут. Следы его кулаков долго-долго виднелись, пока не сделали ремонт.

НИНА. Все равно немного видно.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Где это тебя так поздно носит?

НИНА. Так. Кошка, гуляющая сама по себе.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Я давно тебя не видела. Как работается?

НИНА. Считаем помаленьку. Сколько, например, подписчиков газет предпочивают кроссворд футболу, а сколько старье про любовь читают прежде информации о событиях в Чили. Чушь собачья! Умница-машина целый день делает глупую работу. Мне перед ней стыдно. Я каждое утро перед ней извиняюсь.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. У машин тоже есть период детства. Порепетируется на кроссвордах, потом дашь материал более сложный.

НИНА. А где я его возьму? Кого интересует, что в нашем институте есть новейшая электронно-вычислительная машина? Кого? Так и будем считать блондинов, потом брюнетов, потом крапчатых…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Ты не в духе?

НИНА. Сегодня подала заявление в загс. (Смотрит на часы.) Нет, уже вчера.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Поздравляю.

НИНА. А вечером гуляла с другим… С вдовцом.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Богато живешь…

НИНА. Я даже подумала, что вдовец мне больше подходит. Я ведь сама вдова…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Не морочь голову. Этим не шутят.

НИНА. Теперь шутят всем. Я наплела недавно, что была замужем за Костей.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА (грустно). Зачем?

НИНА. Для одной легенды… Растравила сама себе душу. Ну, скажите, почему он меня не любил? Ну чем я ему не подходила?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА (мягко). Он любил тебя, Нина. Но многое другое любил тоже.

НИНА. Например, бабушку и мотоцикл.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Например, бабушку и мотоцикл.

НИНА. Поженились бы – он бы не погиб.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Зачем ты снова об этом?

НИНА (гневно). Вы, мать, не видели, что он бретер, игрок, хвастун, что ему всю его нелепую жизнь важно было выпендриваться, как-то выглядеть…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Не как-то, Нина. Хорошо выглядеть…

НИНА. Это пижонство!

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Кости нет уже шесть лет. Зачем ты его ругаешь? Он перед тобой ни в чем не виноват!

НИНА. Кроме того, что глупо погиб. Почему он не посадил меня тогда на багажник? Почему он не сделал мне ребенка? Почему он, целуя меня в подъезде, не забывал стучать вам в стену? Не виноват… Шесть лет меня крутит туда-сюда…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Но вот выйдешь замуж.

НИНА. Куда-нибудь я, конечно, выйду… Замуж? Очень может быть и замуж…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Не вали на Костю, что жизнь тебя крутит. Он тут ни при чем.

НИНА. Еще бы! О покойниках ничего или хорошо…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Иди домой. Выспись. А утром извинись перед машиной и работай…

НИНА. Ладно. Ухожу. Кстати, в вашей любимой школе учится гениальная девочка Наташа Бегунова.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Талантливая девочка. У нее большое горе. Нелепо умерла сестра на простейшей операции. Я все хочу сходить в эту клинику. Что за невежды там работают? Даже мне, неспециалисту…

НИНА. Пойдете?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА (решительно). Пойду. Это безобразие, что я до сих пор этого не сделала. Закрутилась с этими министерскими контрольными. Так всегда… Все свое, свое прежде… Я завтра же пойду… Завтра. Хорошо, что ты мне напомнила. Кстати, откуда ты знаешь Наташу?

НИНА. Так. Слышала о ней в одном разговоре… Никуда не ходите, Мария Митрофановна.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Почему это?

НИНА. Знаете, что будет? Один старый человек не получит персональную пенсию. А он ее очень хочет… Очень… Расстроится одна свадьба… Не ахти какая – но все-таки… Еще одному человеку надо будет вернуться в горе, в траур, а он из него уже вышел… Весь… Полностью… А впрочем – как хотите.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. К кому из этих людей ты имеешь отношение?

НИНА (смеется). Ко всем, Мария Митрофановна, ко всем. Как вам это нравится?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА (сухо). Твои дела – это твои дела. Я в них не хочу разбираться.

НИНА (горько). Дела гениальной Наташи – это ваши дела. Смертность в энской больнице – тоже ваши дела. И только, как всегда, мои дела – это мои дела. И никогда не ваши. Как десять лет тому назад. Как шесть… Почему именно на меня вас не хватает?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Ты знаешь…

НИНА (кричит). Он не женился на мне из-за вас. Он вам верил больше, чем ушам своим, глазам своим, рукам, чувствам. И его нет поэтому… Так не лезьте никуда больше, вы, провидица и прозорливица… Пусть люди сами пострадают… И сами утешатся… Без вас.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Хорошо. Я не пойду. За кого из них ты выходишь замуж?

НИНА. За любого! За любого, ясно вам? Почтут за счастье!

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Понятно. Иди, Нина. Поздно. Мне рано вставать.

НИНА. Я вас ненавижу.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА (печально). Что же я могу тут сделать?

Нина уходит. Мария Митрофановна звонит.

Тема! Наталью надо перевезти ко мне. Да! Хоть сейчас.

Квартира Кузьминых. Наташа собирает чемодан. Входит Дмитрий.

ДМИТРИЙ. Ты невыносима. Какое-то остервенелое упрямство. Мне назло? А за что? Я тебя гоню? Что, собственно, тебе не нравится?

НАТАША. Брось, Дима. Я должна ехать к маме. Сам читал письмо. Ей хуже.

ДМИТРИЙ. Ей все время хуже. А школа? У тебя прекрасный педагог. Перспективы. В конце концов, память Лиды требует…

НАТАША. Лиду оставь. Она тут ни при чем.

ДМИТРИЙ. Уже ни при чем! Быстро это у тебя!

НАТАША (с гневом). У меня?!

Вбегает Артем.

АРТЕМ. Я за тобой от Марии Митрофановны. (Вырывает у Наташи чемодан.)

ДМИТРИЙ. Сейчас все начнут ее уговаривать… Принцессу. Хотя все очевидно – никуда ты и так не поедешь.

НАТАША. Это почему же?

ДМИТРИЙ. Потому что все это спектакль. Розыгрыш. Демонстрация.

АРТЕМ (отводит Дмитрия в сторону). Ей кажется, что вы стали чужими. Я ей говорю – чушь, а она убеждена, что вы забыли Лиду.

ДМИТРИЙ (громко). Я не забыл Лиду. Этот прекрасный человек всегда будет стоять передо мною. Память о ней – и я это говорил Наталье – обязывает меня к тому, чтобы она кончила школу здесь.

АРТЕМ. Вот видишь, Наташка.

ДМИТРИЙ. Но я не давал обета не встречаться с людьми, женщинами. Нина…

НАТАША. О, Господи! (Плача, убегает.)

ДМИТРИЙ (Артему). Я призываю вас в свидетели. Так каждый раз.

АРТЕМ. Ей обидно. Это понятно.

ДМИТРИЙ. Для меня Лида была и остается святыней. Но тут совсем другое.

АРТЕМ. Все-таки что?

ДМИТРИЙ. Если б я знал!

АРТЕМ. Представим ситуацию: Лида жива, и появляется эта самая Нина.

ДМИТРИЙ (торопливо). Было бы то же самое. Две несравнимые величины. Одна заслоняет другую сразу. При минимальном приближении.

АРТЕМ. Тогда… Тогда Наташке надо уходить… Я ее понимаю… Я не думал, что так…

ДМИТРИЙ (искренне). Но почему? Мы же можем жить совершенно самостоятельно. У нас две комнаты…

АРТЕМ. Не в этом дело.

ДМИТРИЙ. Артем, вы еще мальчик. Вы оба дети. Но хотя бы из литературы вы должны знать, что так бывает?

АРТЕМ. В литературе много чего написано. Не в этом дело. Какие-то фигли-мигли получаются… Будто мы мыши, которым меняют режим жизни. То кормят, то током бьют. А мы успевай поворачиваться…

ДМИТРИЙ. В том-то вся и штука, что мы не мыши. Лю-ди. Вот вы как этого и не понимаете.

АРТЕМ. Я не хочу, чтоб и Наташку било… током. У кормушки.

ДМИТРИЙ. Беда всех нас, что вы ограниченны, прямолинейны и хамите.

АРТЕМ. Извините, Дима. Так получилось. (Заталкивает оставшиеся вещи Наташи в чемодан.) Натка! Ну, идем, что ли? Сколько можно ждать тебя?

Мария Митрофановна и Наташа в комнате М.М. Устраиваются.

НАТАША. Я вас так стесню.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Ты мне облегчишь жизнь, дурочка. Я буду тебя посылать за папиросами, за чаем, выносить мусор… Самые неразрешимые места в моей жизни. Папиросы и мусор.

НАТАША. Я сколько угодно… Убирать я люблю… А папиросы вы меня научите покупать. Я в них не разбираюсь.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Я курю уже больше тридцати лет один «Казбек». И жива…

НАТАША. Тридцать лет? Ой, как много.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Будто вчера начала…

НАТАША. А зачем начали?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Так… По молодости. В институте. Много училось фронтовиков, тех, кому не пришлось довоевывать из-за ранений… Все они были куряки… Потрясающие парни. А я к ним липла… Бегала, покупала им папиросы… Замечательные были ребята… Я и сыну не запрещала курить вопреки всей медицине и педагогике. Он у меня дымил с седьмого класса… Я только просила его не делать этого в школе…

НАТАША. Я тоже закурю…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Но! Но! Зачем так примитивно? Как все!

НАТАША. Не как все! Как вы…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Я, девочка, неподходящий пример для подражания… Совсем…

НАТАША. Неправда.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Правда. Я одинокая старая женщина, которая ничего в жизни не смогла. Не смогла удержать мужа, когда он заколебался… Не смогла спасти сына… Все остальное уже мелочи… Но у меня и их нет… Туфель на осень… Денег на санаторий… В сущности, в жизни я отправляю одну-единственную функцию – учу детей математике.

НАТАША. Вы добрая, отзывчивая.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Да, да… Так говорят. Этим прикрывают мою нищету…

НАТАША. Неправда! Вы не нищая…

МАРИЯ МИТРОФАНВНА. Я несчастливая, девочка… Ты это помни… Помни…

АРТЕМ (вбегает). Я решил! Решил! Это же элементарно, надо только сделать одно допущение…

Действие второе

Квартира Полонских. Ольга Сергеевна вяжет. Иван Петрович читает газету.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Значит, все накрылось. Сегодня ведь срок. Даже если б хотели по-тихому, все равно хоть рубашку белую надеть надо, а не свитер с оленями.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. А она мне никогда и не нравилась… Фифа… Стиляга…

ОЛЬГА Сергеевна. Ее Валечка любит…

ИВАН ПЕТРОВИЧ (передразнивает). Любит… Дурь… Зачем им жениться? Потом носи помойные ведра, картошку, полы натирай, носки штопай… У них все не так… Главное – половая проблема решена.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Ой, Ваня, что ты говоришь! Со мной так не надо. Я таких разговоров стесняюсь.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Во! Потому что мы люди старой закалки. Нам стыдно.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. У Валечки работы много, и поговорить с ним не получается. Да и станет ли?

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Главный его теперь под персональной пенсией сидит, как под крышей. Ему теперь черт не брат. Пусть хоть все сдохнут. А нашему выговор надо снимать…

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. И Нина редко заходить стала. И все больше ночью… Заметил? Работает на одно такси…

Входит Валентин.

ВАЛЕНТИН. Нина не звонила?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Нет, сынок.

ВАЛЕНТИН (набирает номер, номер не отвечает). Где это она?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Рубашки белые все, Валечка, чистые.

ВАЛЕНТИН. Спасибо. (Снова набирает номер.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ. У нас, конечно, склероз, но память еще есть… Мы с матерью прикинули… Это должно быть сегодня?

ВАЛЕНТИН. Может, хоть это вы оставите решать нам? Самим? (Звонит.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ. А чего звонишь? Из дому? Звонил бы из автомата, чтоб все это безобразие и не видели.

ВАЛЕНТИН. Безобразие? Какое? (Звонит.) Вот черт! Где же это она? (Снова звонит.) И тут нет… (Снова.) Простите. Нины Павловны у вас нет? Извините… (Кладет трубку. Одновременно раздается звонок в дверь и входит Нина.)

ВАЛЕНТИН. Слава Богу! Я тебя всюду ищу.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Ниночка! А мы только что с Иваном Сергеевичем…

ВАЛЕНТИН. Выйдите, нам поговорить надо…

ИВАН ПЕТРОВИЧ. А ты вежливо попроси… Мы у себя дома… Или сам уйди, если тебе надо….

НИНА. Сидите, сидите… Чего ты, Валя? Успеем, поговорим… Ольга Сергеевна, чаю дадите?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Ой, конечно! Мигом! (Убегает. Кричит из кухни.) Ваня, Ваня!

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Не мытьем, так катаньем.

ВАЛЕНТИН. Да ладно тебе.

Иван Петрович уходит.

ВАЛЕНТИН. Ты похудела. Или похорошела?

НИНА. Это теперь синонимы. Ты тоже, между прочим. Щеки запали. Но тебе это идет…

ВАЛЕНТИН. Видишь, какие мы красиво худые в день бракосочетания, или ты забыла?

НИНА. Как можно! Видишь, я тут. Готова…

ВАЛЕНТИН. Тогда пойдем. Скоро наше время…

НИНА. Чай я успею попить?

ВАЛЕНТИН (смотрит на часы). Не уверен.

НИНА. Ну, тогда пойдем. (Поднимается, идет к двери. Валентин очень лениво и медленно надевает пиджак.) Белая рубашка – предрассудок.

ВАЛЕНТИН. О, черт! Забыл. (Зовет.) Мать!

НИНА. Ладно! Не кричи! Я шучу.

ВАЛЕНТИН. Нет, на самом деле… Я буду там как ворона… То есть как олень.

НИНА. Я шучу, Валек, по-крупному. Я не выхожу за тебя. Как интеллигентная женщина, я пришла это сказать.

ВАЛЕНТИН (сразу успокаиваясь). То-то я смотрю, ты тоже не в параде и без флера. Ну объясни хоть…

НИНА. Ты не бьешься в конвульсиях от горя?

ВАЛЕНТИН. Не могу себе позволить конвульсии. У меня сегодня еще одна операция.

НИНА. Именно сегодня?

ВАЛЕНТИН. А что?

НИНА. Откуда такая прыть? Или ты тоже знал, что все у нас хохма?

ВАЛЕНТИН. Ты приезжаешь ночами с одним типом. Он стоит и пялится на наши окна, и ты хочешь, чтоб я на что-то рассчитывал?

НИНА. Я передумала. Идем жениться. (Встает.) Пошли, пошли. (Тянет Валентина.)

ВАЛЕНТИН (упираясь). Ты что, серьезно?

НИНА. Кто-то там пялится, а я должна оставаться старой девой?

ВАЛЕНТИН. Нина! Ты погоди! Тут все серьезней!

НИНА (кричит гневно, почти истерически). Так какого же черта! При чем тут они? Конечно, серьезней! Так о серьезном ведь теперь не говорят! Принято выдвигать на первый план мелкие причины! Кто-то пялится – и свадьбы нет! Любви нет! Любви! Я тебя не люблю! Ты меня не любишь! Вот главное. Сбежались две бездомные собаки. Снюхались!

На крик в дверях появляются Иван Петрович и Ольга Сергеевна. Ольга Сергеевна с чашечками. Так они и стоят, их не замечают.

И все. Собаки мы с тобой, собаки!

ВАЛЕНТИН. Извини. К себе не отношу.

НИНА. А ты отнеси. Напрягись и отнеси.

ВАЛЕНТИН (гневно). Я работаю как зверь. Если хочешь, как собака. Я не сплю сутками…

НИНА. Ах ты, Боже мой! Какое оправдание!

ВАЛЕНТИН. А какое еще есть у человека оправдание в жизни? Нет другого!

НИНА. О!.. Как страшно!

ВАЛЕНТИН. Работа! И ничего больше! Я не хочу, чтоб у меня кто-то по глупости умер… Как тогда. Я боюсь этого… Послушай, это важно: я вел себя как последний заяц… Следствие, суд, тюрьма… Меня побреют… Об общей параше думал… Я ненавидел эту женщину, что она умерла. Посмела умереть. Мне назло… Чтоб сделать хуже… В этом маразме я скатился до самого дна… Ты-то это знаешь…

НИНА. По тебе это не было видно.

ВАЛЕНТИН. Теперь это уже неважно. Я выкарабкался, Нинка! Работай!

НИНА. Ты уже не думаешь об общей параше?

ВАЛЕНТИН. Просто я вкалываю. Лечу. Вылечиваю. Залечиваю. Одним словом, я действительно оказался приличным хирургом. Главный сейчас уже почти не оперирует. Все сложные случаи у меня.

НИНА. Ты в труде спасал свою совесть…

ВАЛЕНТИН. Это что – плохо?

НИНА. А я?

ВАЛЕНТИН. Что ты? Нет, серьезно… Если хочешь, давай поженимся.

НИНА. Это зачем еще? Впрочем, я даже знаю, почему ты мне это предлагаешь… Ты мной слегка приторгнул и меня же запрезирал. Но в своем новом, просветленном качестве ты просто не можешь на мне жениться. Как честный человек приторгнул, все равно как обесчестил…

ВАЛЕНТИН. Нина! Я вел себя, как подонок! Но уверяю – не до такой степени.

НИНА. Что значит степени? Подонок в первой степени, подонок в пятой? Ты в какой?

ВАЛЕНТИН. Ни в какой! Человек имеет право на слабость. На трусость. Преодоление – это совершенствование. Я бы не стал лучше, если б на мгновенье не был хуже и не понял, как это ужасно…

НИНА. Я знаю, когда ты все понял. Когда прибежала эта девочка Наташа и увидела на мне расстегнутую кофту. Ты сразу прозрел, засочился совестью… Чего же ты ей честно не сказал? Что лапаешь не сестру, а невесту?

ВАЛЕНТИН. А ты бы это могла сказать?

НИНА. За эти два месяца он приводил меня сюда девять раз… Девять раз тебе было стыдно… Девять раз ты отправлял меня на такси… Три раза за свой счет…

ВАЛЕНТИН. Это-то к чему?

НИНА. Все к очистительным мыслям об общей параше… Ты рано от них избавился, дорогой. Рано. Рано чешутся у тебя лопатки. И замуж я за тебя не пойду. Даже несмотря на то что ты такой блестящий хирург. И совесть завел в дом… Я, собственно, пришла тебе это сказать…

ВАЛЕНТИН. Понял.

НИНА. Видишь, как хорошо… Я пошла… Дмитрию я все объясню сама… Так, мол, и так…

ВАЛЕНТИН. Пойдешь за него замуж?

НИНА. Подумаю. Почему бы не подумать?

ВАЛЕНТИН. Мне жаль…

НИНА (с иронией). Еще бы не жаль! Такие женщины, как я, на дороге не валяются.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (из дверного проема). А что вы, собственно говоря, за женщина, что вы за цаца такая?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Ваня!

НИНА (смотрит на них). Действительно, что я за цаца такая? (Уходит.)

ВАЛЕНТИН. Все видели? Все слышали?

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Ты ей про работу хорошо сказал. Правильно. Совесть должна быть в работе. Остальное – чепуха.

ВАЛЕНТИН. Мне именно твоей поддержки в жизни не хватало.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (не замечая издевки). А что? Мы поддержим. Да, мать?

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА. Я не знаю, Ваня. (Плачет.) Не по-людски как-то…

ВАЛЕНТИН. Ишь! Она ему расскажет! Я сам схожу и поговорю с ним. Это как соринка в глазу.

ИВАН ПЕТРОВИЧ. Чистый носовой платочек складываешь и уголочком, уголочком… (Показывает как.)

Квартира Кузьминых. Дмитрий наводит порядок. Входит Артем.

АРТЕМ. Привет. Я за учебниками.

ДМИТРИЙ. Я их сложил в кухонный стол. Возьми. Только иди туда в носках. Там натерто.

Артем разувается.

АРТЕМ. Сам натирал или как?

ДМИТРИЙ. Конечно, сам. Полезная, кстати, процедура. Такая гимнастика для ног и бедер.

АРТЕМ. Ясно. Здоровье в порядке, спасибо зарядке. (Идет в кухню, потом возвращается с учебниками.)

ДМИТРИЙ. Как у Наташи дела?

АРТЕМ. Нормально.

ДМИТРИЙ. Передавай ей привет.

АРТЕМ. Зачем?

ДМИТРИЙ (резко садится). Садись и ты. В конце концов, почему вы себя ведете так, что я должен все время перед вами оправдываться? Зачем она выписалась? Ведь это просто глупо и осложнит ей потом жизнь. Не хочешь жить – не живи, но прописка – это ведь просто суровая жизненная формальность.

АРТЕМ. Мы с ней так не делим – на формальное и неформальное.

ДМИТРИЙ. Мы не делим… Мы… Уже союз… единомышленников?

АРТЕМ. Дима, я вас уважал. Теперь я вас не уважаю. Это вам что-нибудь объясняет?

ДМИТРИЙ. Меня это возмущает. Бесит. За что? Чем я нынешний хуже вчерашнего? Откуда у вас такая глухость к человеку? Откуда такой примитивизм в оценках? Да, я полюбил женщину. Я свободный человек. Я никого не обманул. Я скажу больше. Мне повезло…

АРТЕМ. У вас умерла жена. Исключительное везение.

ДМИТРИЙ. Вы выворачиваете обстоятельства наизнанку.

АРТЕМ. Я, как говорит наш физкультурник, кон-стан-ти-рую факт.

ДМИТРИЙ. Я встретил девушку. Удивительную. Прекрасную. Ради нее…

АРТЕМ. Натираете пол…

ДМИТРИЙ. Я готов на все. Лида бы поняла это. Она всегда все понимала.

АРТЕМ. А зачем вам это надо, чтоб вас понимали? Любите – любите на здоровье. Зачем вам понимание? Чем вам без него плохо?

ДМИТРИЙ. Я глубоко порядочный человек. Я никогда не совершал бесчестных поступков. Я привык – подчеркиваю! – привык к состоянию душевного комфорта.

АРТЕМ. У вас жена, Дима Петрович, умерла. Жена! А вы о комфорте.

ДМИТРИЙ. Это большое горе. Большая потеря…

АРТЕМ. Но не для вас. Для вас сплошное везение. Смерть по заказу. Служба ликвидации!

ДМИТРИЙ. Грубо, Артем, грубо.

АРТЕМ. Ладно. О чем говорить, если нечего говорить. Я только одно знаю, душевный комфорт бывает и, как правило, у поганых, дерьмовых людей. Порядочные, как правило, всегда чем-то недовольны. Дискомфортны.

ДМИТРИЙ. Почему я, честно работающий человек, приносящий пользу государству, не имею права на ту любовь, какую хочу, на то счастье, которое мне нравится?

АРТЕМ. Да ради Бога! Валяйте! Любите свою красавицу! Ну почему, черт возьми, мы все должны умиляться вашим счастьем, если оно мне противно? Мне противен ваш натертый пол, ваша новая стрижка, вы весь мне противны! И мне плевать на вашу честную работу, можете быть хоть плотником, хоть академиком, хоть космонавтом. Я вас не принимаю как человека!

ДМИТРИЙ. Вы сопляк! Мальчишка!

АРТЕМ. Вы прикидываетесь дураком! Вы же прекрасно все понимаете. Понимаете, что неприлично было заводить роман на глазах у Наташки. Что стыдно плясать на пожаре, целоваться рядом с гробом, что порядочные люди так не поступают… Вы хуже худшего… Вы так поступаете и требуете, чтобы никто этого не замечал. А: Потому что вы в принципе будто бы приличный человек. Б: Это, мол, ваша личная жизнь. В: Вы честно работаете на всеобщее благо.

ДМИТРИЙ. Вот. Видите. Вы же сами себя разбиваете.

АРТЕМ. Ни фига! Для меня порядочный человек – категория неделимая. Знаете, это, конечно, мое глубоко личное, но я не верю, что можно сварганить в жизни что-то путное, если нет совести. Я не верю в бессовестных умельцев.

ДМИТРИЙ. У меня есть совесть.

АРТЕМ (машет рукой). Когда об этом уже нужно говорить… Ладно, Дима. Любитесь и размножайтесь. Ваша партнерша вам как раз пара. Она тоже, по-моему, душевно не отягощена.

ДМИТРИЙ. Идите вон.

АРТЕМ. Как будто могло зародиться сомнение, что я останусь! Адье! Трите поверхности! Трите! (Уходит.)

ДМИТРИЙ (глубоко оскорбленный). Слушайте, что это такое? Кто идет за нами? Кого мы воспитали? Ничего еще в жизни не сделал, рубля не заработал, гвоздя не вбил, а судит. Судит по праву сделавшего и заработавшего. А тон? А хамство? Я всегда был предельно лоялен и к этим волосам, и к этим штанам, и к этому бряцанью на гитарах, я всегда считал, что человек свободен в такого рода проявлениях… И они же меня… За что? В общем, ясно за что… Наташка оскорблена, что хоть и глупо, а понять можно, а этот сморчок-стручок из своих личных симпатий к Наташе устраивает мне скандал… Я сам к ней схожу… Просто память Лиды обязывает меня объясниться… Хотя это глупо… Но я схожу… Я схожу сегодня же… Какой нахал! Надо было по морде. Для этого поколения этот аргумент помогает.

Комната Марии Митрофановны. Мария Митрофановна и Наташа.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Он был очень отзывчивым мальчиком. Я умом понимала, что должна руководить этой постоянной готовностью все отдавать другим. Он ничего не успевал для себя. Он учился хуже своих возможностей, наверное, ничего бы не добился и значительного в жизни, карьере… Я ему купила мотоцикл. Знаешь зачем? Он каждый день ездил к моей маме, когда она была совсем плоха. Бабушка с ним очень дружила, они прекрасно понимали друг друга, как будто были ровесники. И вот представь: два трамвая, автобус и еще пешком двадцать минут. Я купила мотоцикл. Я не прощу себе этого никогда. Но какой он стал счастливый!

НАТАША. Не казните себя.

Входит Артем с книжками.

АРТЕМ. В доставке распишитесь.

НАТАША. Ну?

АРТЕМ. Чего ну?

НАТАША. Как там?

АРТЕМ. Какое тебе до него дело? Плюнь!

НАТАША. Я тебе задала вопрос.

АРТЕМ. Пол натерт. Пыль вытерта. Сам благоухает. Тебе привет. Новый порядок – входя, разуваются.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Ребятки, заварить кофе?

НАТАША. А на кухне был? Есть у него еда?

АРТЕМ (гневно). Да пусть он сдохнет! Тебе какое до него дело? У него есть еда. Я был на кухне. У него в раковине шампанское лежит под струей. Еда! Там полный кайф, Наташка!

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Тема!

АРТЕМ. Что – Тема?! Что? Вокруг меня столько мировых людей. Вы. Наташка, мама, мальчишки. Может, мне надо перекинуться, чтобы выяснить, кто есть кто на самом деле? Или это нормально – человека вытереть, как пыль?

НАТАША (потрясенно). А какая была любовь. (Передразнивает.) Лидуся, Лидуся! (Плачет.)

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Не надо, Наташа. (Артему.) Идите погуляйте, ребятки, если не хотите кофе. На улице хорошо…

АРТЕМ. Наташка, это не любовь! Я тебе клянусь, это не любовь! Чем хочешь поклянусь, чем хочешь!

НАТАША. Молчи, молчи!

Убегает. Артем за ней. Мария Митрофановна подходит к окну, смотрит им вслед, потом начинает убирать принесенные Артемом книги. Тихо входит Нина.

НИНА. Я затаилась, как мышь, с тех пор, как вы взяли ее к себе. Неужели вы тогда ничего не поняли?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Не много я поняла из твоих слов.

НИНА. За что меня наказывает Бог?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Бог?

НИНА. Только не говорите, что я сама себя наказала.

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Почему ты оказалась в их семье? Каким образом?

НИНА. Предотвращала скандал. Мой бывший приятель – тот самый хирург. Он боялся жалобы, телеги. Я знаю чего…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Ну и?

НИНА (устало). Сказалась двоюродной сестрой. Мне это казалось элегантней. И влипла. Влюбилась. После Кости впервые. Прекрасный мужик. Мягкий, беспомощный. Наверное, мне такой и нужен… Роман был круто замешен на брехне. Он даже не знает, где я живу. Он отводил меня туда… К приятелю. Цирк… А тут Наташа с ее праведным гневом… Вы ее берете к себе… Я сижу, как мышь, боюсь ей показаться. С приятелем разрыв… А Дмитрий, если долго меня не увидит, побежит искать… Все узнает… И все мы встанем голые… Как в бане…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Какая гадость!

НИНА. Еще бы вы сказали другое! Гадость! Кто же знал, что меня попутает Бог или бес? Кто же думал, что я могу влюбиться? Мне казалось, что я из сгоревших дотла… Ан нет… Что делать, Мария Митрофановна?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Такой ты великий мастер по рациональному устройству мира. Так ты всегда знала, где ступить и что сказать. Я боялась тебя. И за Костю боялась. Удивлялась ему – как он не видит, что ты не женщина, а конструкция?

НИНА. О! Даже так! А еще считаете себя психологом! Я же любила вашего сына! Я жить без него не могла!

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Помню, как ты вычерчивала ему жизненный путь – аспирантура, диссертация, три года Африки. Я тогда все удивлялась, почему именно Африки, а ты говорила – это перспективно, потом машина, потом Москва…

НИНА. А вы купили ему мотоцикл…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА (тихо). Я купила мотоцикл…

НИНА. Вы во всем виноваты… Вы… Вы мне сломали жизнь. Вы меня оставили пустой на этой земле. Вы – праведница, я – злодейка… Я так и привыкла. И вдруг у меня что-то забрезжило… И снова вы… как тогда с мотоциклом… Я бы нашла общий язык с Наташкой. Я бы ей объяснила… И ему тоже… И не так еще бывает… А люди понимают друг друга… Но вы все обнажили до скелета. Я не могу выйти… Я виновата. Что бы я ни говорила теперь, за мной не первое слово… Первое – завалено. Что вы молчите? Вам сейчас должно быть очень хорошо. Воплощенное зло корячится перед вами в муках…

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Ты иди, может вернуться Наташа. В чем, в чем, а в этом ты права: лучше ей тебя не видеть… Кстати, тебя ждет охлажденное шампанское. Насколько я помню, это твоя привычка класть бутылку под кран…

НИНА. Это что – видение на расстоянии?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Оттуда пришел Тема. Так что иди. Дети тебя не поймут.

Стук в дверь. Входит Дмитрий. Потрясен, что видит Нину, а потом страшно обрадован.

ДМИТРИЙ. Это телепатия, Нина! Я думал, что нам надо поговорить с Наташей вместе. И тут ты. Ты тоже почувствовала, да? (Марии Митрофановне.) Извините. Я Дмитрий. Нескладно получилось, но ведь мы люди. Надо поговорить. Вы нам поможете?

МАРИЯ МИТРОФАНОВНА. Я вам не помощник.

ДМИТРИЙ. Я объясню…

НИНА. Не надо, Митя. Это тебе надо все объяснять. Слушай.

Гаснет свет, под звуки лихой игривой музыки пантомимически проходит вся уже рассказанная история. Среди действующих виденных лиц есть и главный врач. Потом медленно свет зажигается… Это уже улица, возле дома Марии Митрофановны. Дмитрий быстро уходит. Ему удивленно смотрят вслед Наташа и Артем, сидящие на лавочке. Потом Наташа спохватывается и бежит за ним.

НАТАША. Дима! Дима! Я тут.

Артем садится на лавочку, к нему подходит Нина.

НИНА. А мы с вами остались на бобах. Кому было бы хуже, если б все было наоборот?

АРТЕМ. Слушайте! Я не допущу! Это ведь снова опыты над мышами. (Убегает).

НИНА (одна). Что это он имел в виду? Кто его знает? Холодно, очень холодно.

Мимо идет красивый мужчина в замшевой куртке. Заинтересованно смотрит на Нину.

МУЖЧИНА. Вы не скажете, какая это улица?

НИНА. Та самая, которая вам нужна.

МУЖЧИНА (довольный смеется). Хорошо иметь дело с понимающей женщиной.

НИНА. Еще бы! А вы, собственно, кто?

МУЖЧИНА. Я? (Задумывается, а потом лихо.) Гуляющий кибернетик…

НИНА. А! Понимаю… Опыты над мышами?

МУЖЧИНА (растерянно). Мышами? А почему бы и нет?

НИНА. Про почтовый ящик не говорите. А я не буду спрашивать. Все остальное можно.

МУЖЧИНА. Вы потрясающая женщина. Блеск! Идем? В каком направлении?

НИНА. Я хожу в любом. (Уходят.)

Появляется Наташа, за ней Артем.

НАТАША. Как все плохо, плохо, плохо…

АРТЕМ. Не обобщай… Не обобщай… Не обобщай. И потом… Я забыл тебе сказать… Важную вещь… Я тебя люблю. (Становится на колени.) Клянусь Богом!

НАТАША. Господи!

АРТЕМ. Клянусь! Клянусь! Клянусь! Ну что мне сделать, чтоб ты поверила? Хочешь, я буду есть землю?..

Конец

Личное дело судьи Ивановой

Сценарий

Мы идем за группой школьников обычной школы. Высокие, нескладные в свои тринадцать-четырнадцать лет девчонки. Мальчишки, отстающие в росте и пытающиеся компенсировать это «зрелостью» мыслей. В общем – обычная компания. Вот, например, Митя. Он, видимо, интеллектуальный вожак. С виду он совсем еще мальчик, но свою детскость хочет скрыть гордым взглядом и постоянным встряхиванием пышных волос.

Его друг-соперник – мальчик в очках, полноватый, рыхлый. Он стыдится своей внешности, но прячет это за безапелляционностью и категоричностью суждений.

Верочка Кузнецова – хорошенькая, робкая девочка с постоянным удивлением и восхищением в глазах по поводу «умных мужчин».

А другая девочка, ее фамилия Нилина, начисто лишена всякого удивления по отношению ко всему. Она идет молча, смотрит себе под ноги, пиная носком все, что попадается, и только иногда в глазах ее появляется какая-то взрослая, злая насмешка по отношению ко всей компании.

Лена среди них – самая глазастая. Обернулась, посмотрела прямо в камеру – что, мол, подглядываете? – большими серыми вопрошающими глазами. Посмотрела и задумалась о чем-то своем. Она еще и самая ухоженная, ничто на ней не сдвинулось, не смялось за целый день уроков. Вот один у нее недостаток – грызет косичку, и потому кончик косички выглядит мокровато.

Ребята спорят.

– Ну, сообрази, – говорит Митя, обращаясь ко всем, но к Лене прежде всего. Говорит он это мальчику в очках. – Сообрази. Мы начнем, как в деревне. Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте… Всем и каждому. Прежде всего заболит язык…

– У них же не болит, – отвечает тот, что в очках. – У деревенских…

– Ты дурак? – возмущается Митя. – Сколько людей там, сколько здесь? И вообще, я иду, думаю…

– У него есть мысль, и он ее думает, – мрачно сказала Нилина.

– У меня есть мысль, и я ее думаю, – упрямо повторяет Митя, – и вдруг мне: «Здрассте!»

– И мысль покинула тебя навсегда, от испуга, – весело сказала Лена.

– Нет! – сказал Митя. – Вам не докажешь! Предлагаю эксперимент. Здороваемся со всеми подряд. По-честному… Со всеми!

– Здрассте! – говорит он пожилой женщине. Женщина посмотрела испуганно, потом заулыбалась.

– Здравствуйте, деточки. Здравствуйте, хорошие… Вот умницы…

Удивленно качая головой, пошла дальше.

– Плюс один в мою пользу, – удовлетворенно сказал Митя.

– Здравствуйте! – это он уже кивнул молодой стремительной женщине в красивом распахнутом пальто.

– Больше ничего? – ответила молодая и ушла, не обернувшись.

– Ага! Проигрыш! – сказала Лена, и ребята рассмеялись.

– Здравствуйте! – очень вежливо поклонились ребята мужчине с портфелем.

– Совсем распустили вас! – ответил он на приветствие. – Из какой школы?

– Вот увидите, кончится милицией, – сказал Митя.

– Мы просто поздоровались! – вежливо сказала Лена.

Ребята побежали.

– Здравствуйте! – крикнули молодому парню на ходу.

– Привет! – ответил он, не глядя.

– Здравствуйте! – сказали женщине с ребенком.

Мальчик испугался.

– Не бойся, маленький! – сказала женщина ребенку. – Это мальчики и девочки идут из школы и хулиганят…

Ребята засмеялись, Митя с удовлетворением посмотрел на мальчика в очках.

– Ну что?

– Здравствуйте, – бросил Митя деловому мужчине, который только что вышел из машины.

– А кого из вас я знаю? – спросил мужчина.

– Никого, – ответил Митя, – это наш эксперимент.

– Проверка контакта? – спросил мужчина.

– Вот именно! – ответил мальчик в очках. – Как в деревне…

– Понятно, – ответил мужчина. – Но я лично за стирание граней.

– Значит, чтоб не здоровались? – спросила Лена.

– Со своими – да! С чужими – нет. Грамотно? – И мужчина исчез в арке дома.

– Все! – сказала Лена. – Я пришла домой!

– Ты проиграл! – сказал Митя мальчику в очках.

– Нет, опыт продолжается! – ответил что в очках.

Ребята пошли дальше, а Лена вошла во двор. На ступеньках подъезда сидела кошка.

– Здравствуй, кошка! – сказала Лена, присаживаясь на корточки.

Кошка потянулась, выгнула спину и вежливо сказала: «Маяу!»

– Молодец! – похвалила ее Лена. – Ты деревенская.

Квартира Лениной семьи.

От стремительных движений матери Лены в маленькой кухне тесно. Красивая, ладная, она крутится между столом, мойкой, холодильником, плитой, почти одновременно моет, режет, мешает в кастрюле, что-то пробует на вкус. На столе между кочаном капусты и пакетом молока – телефон, который звонит беспрерывно.

У нее еще и собака, большая, с преданным и покорным взглядом. Собака терпеливо ждет своего варева и внимательно следит за всеми бесконечными движениями хозяйки. Вот снова зазвонил телефон.

– Нет, Игнатьев, нет! – кричит женщина. – И не приходи, и не звони. Теперь уже будет суд решать… Нечего меня просить, я твой враг… Не имею права так говорить? А ты имеешь право мне домой звонить? То-то… Отвечать будешь, голубчик, на всю катушку. – И бросила трубку.

Капрал тихонечко тявкнул. И снова телефон.

– Лапочка моя! – запричитала женщина совсем другим голосом. – Не могу говорить, некогда! Ухожу! Я уже в замочной скважине. Позвоню тебе завтра. Ну, послезавтра…

Почмокала в микрофон губами, бросила трубку. А каша в это время залила огонь.

– О господи! – сказала женщина, хватая трубку снова зазвонившего телефона.

– Да! Да!.. Нет, вы это сделаете! – закричала она. – Это решение суда, а не моя просьба.

Бросила трубку, отставила пригоревшую кашу на подоконник, села на табуретку, вздохнула, вскочила снова, кинулась в дело, к плите, и снова зазвонил телефон.

– Привет, мамуля! Все нормально. Что делаю? Ужин варганю.

В коридор вошла Лена. Бросила у входа портфель, сняла туфли и прямо в чулках подошла к матери, выставив вперед лоб. Мать прислонила свой к ее лбу, так они ласково «пободались», как, видимо, всегда делали.

– Это я с бабушкой говорю, – тихо сказала мать, показывая дочери на ноги, мол, обуйся.

– Бабуля! – пискнула в трубку Лена и стала, весело поглядывая на мать, хватать со стола все, что попадало под руку.

– Не хватай грязными руками! – закричала мать Лене – и в трубку: – Отпусти меня, мам! Ничего не успела сегодня сделать.

– Она никогда ничего не успевает, – закричала в трубку Лена. – У нее общественное выше личного! Мы тут с папой умираем с голоду, а она все время говорит по телефону.

– Ну пока, мама, пока…

Но, видимо, бабушка продолжает что-то говорить.

– Ладно, мам, ладно… Голос у меня просто сел. Выступала много. Все, мам, все! Целую тебя. Плита зовет! – Бросила трубку, кинулась к плите.

И снова зазвонил телефон. Зажав ноздри, мать взяла трубку и гнусавым, не своим голосом сказала:

– А ее нету дома! – Снова положила трубку.

– И еще, – строго сказала Лена. – Ты по телефону много врешь.

– Да не вруша я! – в отчаянии сказала мать. – Не вруша я, доченька… У меня иногда просто выхода нет…

Снова зазвонил телефон.

– Все! Не беру трубку! – сказала мать.

– А вдруг это папа?

Мать взглянула на тикающие часы-ходики.

– Папа наш где-то бродит, – сказала мать. – Между прочим… Я тебе хочу сказать… Не всякое вранье – вранье.

– Оправдывается только виноватый, – засмеялась Лена.

– Нет, доча, я серьезно… Вот ты была маленькая, очень болела… Я давала тебе горькие таблетки и говорила, что они сладкие. Это вранье?

Лена засмеялась.

– При чем тут это? Кто сейчас маленький?

– При том! – вдруг закричала женщина и снова волчком закрутилась по кухне. – Вру, потому что бывает надо… Ты знаешь, что такое НАДО? Ты когда-нибудь его видела в глаза? НАДО!

– Видела, – сказала Лена. – Оно такое большое, коричневое, с зелеными ушами и сопит.

Лена показала, какое оно, это «надо». Обе засмеялись.

– Ах, доченька! Женские уловки никогда не проходили по разряду лжи… Это уловки, просто уловки… Ты сама женщина, поймешь… Женщине так много и так часто приходится в жизни обороняться и выкручиваться…

– А я никогда не буду выкручиваться, – сказала Лена.

И она с важностью человека правого ушла из кухни в свою комнату, обычную маленькую комнату, в которой есть все приметы ее жизни, ее взросления. Тут еще и куклы, но уже и полочка с дисками и кассетами. В центре комнаты – пианино. На плечиках, за дверью, косо висит уже не первого года школьная форма с отглаженным пионерским галстуком. Видавший виды заяц с оторванным ухом на диване, а над ним на полстены портрет Высоцкого. Над диванчиком рядом с Высоцким – избирательный плакат с портретом матери. Все в этой портретной матери безупречно – прическа, выражение лица. На другой стене домашняя «стенгазета», посвященная дню рождения. На ней много фотографий с шутливыми надписями.

Лена в детском зарешеченном манежике. «Детка в клетке».

Лену принимают в пионеры. «Одним сборщиком макулатуры больше».

Лена одиноко и задумчиво сидит на берегу. «Ушла в себя от ответственности».

Лена – вожатая. «Если ничего не умеешь – воспитывай других!»

Маленькая Лена с большой собакой. «Когда я вырасту, я тоже буду собакой».

В самом низу фотография распластанного на земле с фотоаппаратом отца: «Придворный фотописец Ленкиной жизни, вечно телопреклоненный папа».

Заговорщицки подмигнув Высоцкому, Лена открыла крышку пианино. Стоя, резко и уверенно взяла вызывающие аккорды одной из его известных песен, но тут же пальцы, будто независимо от нее, перешли на нежную мелодию. Лена ногой придвинула круглый, вертящийся стульчик, села на краешек, продолжает играть свое, любимое, как бы иллюстрируя все увиденное нами в комнате, вместе со «стенгазетой».

И тут снова зазвонил на кухне телефон. Мать, тяжело вздохнув: «Когда же этому конец», – взяла трубку.

– Да, – сказала она вежливо и строго, но мы видим, как темнеет ее лицо, как холодеют глаза.

Голос по телефону:

– Судишь? Всех судишь? Разводишь-сводишь! А муж твой давно от тебя бегает… Судья народный, беспородный, баба ты брошенная! Так тебе и надо… Отольются тебе чужие слезы…

Мать гневно бросила трубку. Стоит молча, смотрит на себя в зеркало, будто пытаясь что-то понять.

– Что с тобой? Кто это был? – спрашивает Лена, появляясь в дверях.

– Что ты ко мне пристаешь? Кто? Что? Кому? Делом занялась, ну и играй! – кричит мать и автоматически продолжает хозяйственные дела. Но телефонный звонок сделал свое дело, закаменил ее, и это видит Лена.

– Мам! Ничего не случилось? – сочувственно спрашивает она. – У тебя руки дрожат.

Застыла мать, но тут же встряхнулась.

– Абсолютно ничего! – твердо сказала она. Взяла с подоконника кастрюльку с только что сваренной кашей для Капрала и выбросила ее в помойное ведро. Как-то по-человечески обиженно тявкнул пес, а мать растерянно, непонимающе спросила:

– Что это я делаю? А? Что это я делаю? С ума я сошла, что ли?

Лена недоуменно слушает этот непривычный растерянный материн голос.

– Ну, успокойся, Капрал, успокойся, – говорит собаке мать. – Видишь, не вся твоя каша пропала, чуток осталось. Я тебе еще сварю, нечего так уж на меня обижаться, ты тоже не всегда бываешь прав.

Она взяла помойное ведро и понесла его к мусоропроводу. И снова раздался телефонный звонок. Вздохнув тяжело, Лена взяла трубку.

– Да! – крикнула она материнским голосом. Она слушает, что ей говорят. Лицо ее делается испуганным, как у малого ребенка.

Голос по телефону:

– Слышь, судиха? Я из окна их вижу. Как твой благоверный ее за тоненькие плечи держит. Парк «Дубки». Можешь съездить и посмотреть. А потом сама себя и разводи, если ты такая справедливая!

– Снова кто-то бросил в мусоропровод коробку от торта. Ну что за люди? Что за люди? – это мать вернулась на кухню с пустым ведром.

Она увидела в руках у дочери трубку. Лена тут же нажала на рычаг.

– Кто? – испуганно спросила мать. – Кто звонил?

– Никто, – ответила Лена. – Это я Митьке звонила. Не отвечает…

Лена вернулась в свою комнату, закусила косичку. Подошла к окну, постучала зачем-то кулаком по подоконнику, потом села за пианино. Посмотрела на часы.

– Мам! А папа скоро придет? – крикнула в кухню.

– Я совсем забыла. У них комиссия из министерства, может задержаться, – ответила мать. Лицо у нее искажено болью, но говорит она бодро, как у нее это принято.

– Я погуляю с Капралом? – спросила Лена, еле сдерживая слезы.

– Давай! – обрадовалась мать. – А я ему снова кашу буду варить. Как это я ее выкинула?

У подъезда Лену ждал мальчик.

– До вас невозможно дозвониться, – сказал он. – Тогда я стал вызывать тебя мысленно, и вот ты вышла… Правда, здорово? Я повторял: пусть она выйдет! Пусть она выйдет! Пусть выйдет! И ты вышла. Потрясающе!

– Не ходи сейчас за мной, – сказала Лена. – У меня важное дело.

– Ну и что? Делай свое дело, а я буду гулять рядом!

– Уходи! – кричит Лена. – Чего приперся! Я тебя звала?

– Я тебя звал, – упрямо сказал мальчик, – и ты вышла.

– Я вышла по своим делам, – чеканит Лена. – Все! Иди!

– Но почему? – не понимает мальчик.

– По кочану! – ответила Лена и постучала кулаком по голове. – Ариведерчи!

Лена с Капралом гуляет по парку «Дубки». Пес резвится на траве. Лена, помахивая поводком, внимательно смотрит вокруг. Она ищет. Это видно по нервно закушенной косичке, по близоруко сощуренным глазам.

Капрал подбежал, лизнул ей руку и снова умчался, вспугнув воробьев.

А потом Лена услышала его радостное повизгивание и призывный лай. Прыгнув через газон, другой, раздвинув кустарник, Лена оказалась на параллельной аллее. Капрал визжал и прыгал вокруг отца, а по аллее стремительно уходила от него женщина. Она шла так быстро, что за ней едва поспевал яркий, в белый горох, малиновый шарф. Лена увидела, как она убежала и скрылась за поворотом. Капрал подпрыгнул и радостно, как знакомой, залаял ей вслед.

– Это Ольга Николаевна? – спросила отца Лена. И утвердительно повторила: – Это Ольга Николаевна. Ей этот шарф родители подарили на Восьмое марта. Японский.

– Ты откуда здесь взялась, прелестное дитя?

– А что, мне тут нельзя? – ответила Лена, ударяя на слове «тут».

– «Тут» – далеко от дома, – отвечает отец.

– Три копейки за трамвайный билет, а собака зайцем, – говорит Лена. – А вот как ты тут оказался?

– Видишь здание? Это наше министерство… У нас с ним всякие отношения.

Лена посмотрела – действительно, в большом доме, который виднелся невдалеке, было министерство, в котором отец часто бывал. И идти отцу к трамваю можно было только этой дорогой, через «Дубки». Отец посмотрел на ее задумчивое, нахмуренное лицо и засмеялся. Лена недоуменно пожала плечами.

– Чего веселишься?

– Во-первых, чудная погода. Во-вторых, я вижу тебя, что мне всегда радостно. В-третьих…

– А в-третьих?

– А в-третьих… Жить очень хорошо, дочка! Ты пока этого еще не понимаешь…

– Почему это я не понимаю?

– По-настоящему это приходит позже… С сединами. Вдруг – раз… И видишь… Дышать – это радость… Собака – тоже радость. Усталость от работы – даже больше, чем радость… Музыка…

– А Ольга Николаевна… Она… Что тут делала?

– Ольга Николаевна шла на концерт…. И мы с ней поболтали… И это тоже радость…. Разговор с милым, хорошим человеком.

– Ничего она не милая…

– Ты же всегда сама это говорила…

– Мало ли…

– Она хорошая, – повторил отец. – И о тебе она говорит очень хорошо.

Лена не знает, что ей на это сказать.

– А мы сегодня стали всем на улице говорить «здрассте»… Hac не поняли, – сообщила она.

– Ну и дураки те, что не поняли… Мне лично это нравится…

Навстречу им шла дама с собачкой. Отец приподнял шляпу и вежливо поклонился.

Дама фыркнула и свернула в аллею. Лена засмеялась.

– Тебя тоже не поняли, – сказала она. – Так тебе и надо!

Им хорошо вместе, но Лена помнит о звонке, и мучительная складка по-прежнему перерезает ей лоб.

– А тебе не кажется странным, что разные люди вдруг неожиданно оказываются почему-то в одной точке земли? – спрашивает она.

– Ты про что? – Но отец понял, про что спрашивала дочь.

– Про тебя и Ольгу Николаевну, – спокойно и терпеливо объясняет Лена.

– Так бывает… Капрал тебя потянул за поводок, ты себя в трамвай, а тут шел я…

– А Ольга Николаевна?

– Она имеет право ходить, где хочет, – вдруг жестко сказал отец.

И эта его жесткость почти успокоила девочку, она посмотрела на отца – совсем обычный, разве что какой-то молодой. Так он и на самом деле еще не старый.

– Ты молодой, – как-то задумчиво сказала она ему. Глаза отца засветились, он прижал к себе дочь.

– Какая осень, а? Дымком тянет!

– Куда тянет? – с иронией спросила Лена.

Отец стал играть с Капралом, а Лена смотрела и думала о том, что отец ей и нравится и не нравится сразу. Запутаешься с этими взрослыми, прыгающими на траве, как мальчишки.

В лифте, который подымал их домой, от красивого зеленоглазого мужчины постепенно ничего не оставалось. Лена видела это превращение: откуда-то из глубины отца вышла усталость и какая-то раздраженность, он постарел на наших глазах и будто бы стал меньше ростом. Он долго тер подошвами неказистый половичок у двери, оттягивая момент возвращения.

Лена удивленно посмотрела на отца, и он понял, что стал другим. И как-то неловко дернул шеей, будто взгляд дочери ударил его.

– О! Все вместе! – сказала им мать.

– Я немного прошелся пешком, – торопливо, не глядя на мать, сказал отец. – Такая осень.

– Дымком пахнет, – с иронией сказала Лена.

– Правильно сделал. Надо больше, больше ходить! – Мать накрывает на стол, старательно пряча внутреннее беспокойство. – А еще лучше – бегать. – Давайте побежим, ребята?

– Куда? – спросила Лена.

– За здоровьем! – охотно отвечает мать, как будто разговор о беге был для нее сейчас – самое важное. – Издревле человек начинал свой путь с бега. От опасности. За пищей. Почему маленькие такие непоседливые? В них генетически заложена тяга к движению…

– Ты знаешь, Люба, – сказал отец, по-прежнему старательно не глядя на жену, – пожалуй, я не буду есть. Мы сегодня в конце дня отмечали пятидесятилетие нашей библиотекарши, и я был вынужден съесть вот такой, не поверишь, – отец показывает какой, – кусок… киевского торта. Его передали прямо с поезда, кто-то специально ходил встречать… Такие усилия, что нельзя было отказаться… Совершенно сыт…

– Я тоже не буду, – сказала Лена. – Расхотелось. – И ушла в свою комнату.

Мать стоит перед накрытым столом. Один Капрал, гремя миской, жадно ест свою кашу. Из комнаты Лены доносится звук музыки. Звонит телефон. Мать берет трубку.

– Да, – говорит она усталым, измученным голосом, но тут же вся подбирается. – А! Это ты, Коля! Все я помню… Завтра в шесть. Ну, давай прочти. – Она что-то слушает по телефону, потом перебивает. – Нет, это не пойдет. Меньше красивых слов… Притуши свои восклицания… Скромнее и сдержаннее. Я не певица эстрадная. Я судья. Представь меня скромненько и со вкусом. Что я делаю? Собираемся ужинать. Лена, как всегда, за пианино. Спасибо, передам…

Положила трубку, прислушалась. В квартире стало тихо. И мать пошла по квартире, такой привычной и такой неожиданно затихшей. Наступила какая-то натянутая, как тетива, тишина…

Открыла дверь в комнату дочери. Увидела согнутую за пианино спину. Автоматически сказала:

– Сядь прямо.

Мать не видела, что Лена плачет. Беззвучно, слизывая слезы со щек.

– Слышишь? Сядь прямо! – повторила мать. Спина выпрямилась.

Мать подошла к ванной, прислушалась. Течет вода.

Мы видим то, чего не видит она. На краю ванны, упершись ногами в стену, с закрытыми глазами сидит одетый муж. Вода бьется в ванну мощной струей, но он загородился от нее полиэтиленовым пологом. У мужа измученное лицо с закрытыми глазами, в зубах стиснута трубка.

Мать вошла в комнату и на всю мощь включила телевизор.

– Уже началось! – крикнула она им.

– Да! Да! Я скоро! – ответил из ванной муж. А Ленка ничего не ответила.

На экране телевизора вовсю погоня. Капрал внимательно смотрит телевизор.

Мать сидит рядом с ним, глядя на экран невидящими глазами. Это уже совсем другой дом, чем тот, в который вернулась из школы Лена. Каждый сам по себе.

Гардеробная музыкальной школы. Лена вешает на крючок вешалки свой плащ. Гардеробная находится в самом закутке, за большой старой изразцовой печью. Девчонки прибегают сюда подтянуть колготки, преподаватели – за стаканчиком кипятка, который постоянно кипит в большом чайнике на электроплитке возле самой печи, давно не исполняющей свое прямое назначение.

Лена повесила плащ и увидела рядом длинный, в крупный горох, малиновый шарф, который торчал из рукава женского пальто. Она потрогала его, будто проверяя, живой ли он. Потом взяла и перевесила свой плащ подальше.

Тяжело, с каким-то присвистом вздохнув, она медленно, нехотя поднялась на второй этаж и остановилась у двери в классную комнату. Что-то не давало ей переступить порог.

Там звучала музыка. Играла явно не ученица, и музыка не ученическая, какая-то совсем другая – нервная, но счастливая, с каким-то внутренним восторгом, который прячут.

Лена слушает, хмурясь. Потом все-таки открывает дверь. Ольга Николаевна поворачивает голову и резко прекращает игру, как застигнутая врасплох.

– Я уже думала, ты не придешь! – сказала она Лене. – Ты очень опоздала…

Лена усаживается за пианино как-то бестолково, будто ей неловко, неудобно, и играть начинает фальшиво и громко. Лицо Ольги Николаевны исказилось, как от боли, и она положила руку на Ленины пальцы.

– Начни сначала, – просит она. – Это надо тихо, печально… Поздняя осень… Голые деревья, озябшие от ветра… И ожидание… Такое, что кажется – сердце разорвется… А потом встреча… И счастье… Вот что в этой музыке…

– А кто кого ждет? – спрашивает Лена.

– Человек человека, – тихо говорит Ольга Николаевна. – Вот послушай.

Она играет. И снова слышатся восторг, и счастье, и смятение.

– Я так не смогу, – сказала Лена.

– Ты попробуй, – уговаривает Ольга Николаевна. – Для начала вспомни что-нибудь грустное…

Лена вся съежилась, хотела было начать играть. Но вдруг нажала пальцем на низкое «до» и тихо спросила:

– А хороший был концерт?

– Какой? – не понимает учительница.

Лена нажала высокое «до», ударила по клавишам кулаком и, схватив сумку, убежала. Она бежит по коридору так же громко, как и играла, от ее топота где-то смолкла скрипка, открылась дверь классной комнаты: «Что за безобразие?» За ней на цыпочках бежала Ольга Николаевна, она догнала ее уже у изразцовой печи и схватила ее за плечи.

– Лена! Лена! Ну что с тобой!

– Я возненавидела музыку! – закричала Лена.

Ольга Николаевна согнулась, как от удара, но взяла себя в руки, даже улыбнулась.

– Ты говоришь неправду. Музыку нельзя возненавидеть!

– А я возненавидела! Все можно возненавидеть! – И она убежала.

Ольга Николаевна прижалась лицом к своему пальто. В гардеробную вошла ее подруга, коллега по работе, хорошо одетая, уверенная в себе молодая женщина.

– Ты чего тут? – спросила она стоящую в растерянности Ольгу Николаевну.

– Возьмешь у меня ученицу? – спросила ее Ольга Николаевна. – Хорошая девочка… Просто… Меня не хочет…

– А мне зачем такая, которая выбирает, кого ей хотеть?

– Тут все сложнее…

– Тем более! – засмеялась подруга. – Сложностями порядочные люди в наше время не делятся.

На улице Лену ждал уже знакомый нам мальчик.

– Митька! Ты мне до смерти надоел! – сказала ему Лена.

– Я снова тебя мысленно звал, – гордо сказал Митя. – И ты пришла раньше, чем у тебя кончился урок.

– Я плюнула на музыку, – сказала Лена, – Учительница у меня – крыса.

– Не ври, – ответил Митя. – Она очень даже симпатичная. Я ее с твоим папой недавно видел. В магазине. Они тапочки мужские клетчатые покупали, а я кеды. Папа у тебя близорукий? Я ему сказал здрассте, а он меня не узнал.

– Господи! – с отчаянием сказала Лена. – Как ты мне надоел!

– Нет! – сказал Митя. – Раз ты отвечаешь на мои телепатические сигналы…

Лена размахнулась и ударила его папкой с нотами, ноты посыпались. Митя ползает, подбирает их, а Лена безучастно смотрит. Равнодушно взяла собранные ноты и ушла, не глядя на Митю.

Помещение суда. В перерыве между заседаниями мать и заседатели суда пьют кофе с окаменелыми сушками. Мать опустила сушку в чашку и так застыла. Мужчина лет сорока пяти заметил это.

– Любовь Григорьевна, а Любовь Григорьевна, – тихонько зовет он.

Молчит Любовь Григорьевна.

Мужчина легонько тронул ее за рукав. Мать вздрогнула, как от удара.

– Фу! Как ты меня, Коля, напугал!

– А где ты сейчас была? – спросил Коля. – Откуда я тебя вызвал?

– Сама не знаю, – устало сказала мать. – Нигде…

– Ты была сейчас отрешенная! – сказал мужчина. – Не такая, как обычно. Я тебя всегда до смерти боюсь, а тут вижу – такая усталая славная женщина. Я тебе даже в любви мог бы признаться, как простой бабе… Не обиделась бы?

– Признайся! – просит Люба. – Мне это как раз надо…

– Врешь ты все! Ничего тебе не надо! Сергея тут встретил… Помолодел он у тебя. Как это ты делаешь? Поделись!

Мать посмотрела на него как-то отстраненно, потом до нее дошло, что он сказал, и она поежилась, как от холода.

Распахнулась дверь, и в комнату вошла молоденькая секретарша.

– В зале ваша дочь, – сказала она матери.

– Зачем? – поперхнулась мать. – Выведи.

– Какое ж я имею право? – засмеялась секретарь. – У нас открытое заседание.

– Право! – возмутилась мать. Ринулась к двери, но остановилась. – У нас сейчас какой развод?

– Михайловы.

– Очень хорошо! Пусть послушает, балда…

– А я ему развода не дам. – Молодая женщина говорит это в зале суда страстно и убежденно.

– У-у-у, – стонет молодой мужчина, отчаянно обхватив голову.

– Не войте, Михайлов, – сурово говорит мать. – Вы в суде. Завтра вы встретите другую девушку, снова женитесь, снова раздумаете… Так и будете мотаться из стороны в сторону…

– Я расписку дам, что никогда не женюсь…

– И расписку дадите, и женитесь. Нет у вас мужской ответственности за свои поступки… Мужского достоинства…

– Достоинство, – Михайлов кивнул на жену. – С ней жить? Да?

– Достоинство мужчины в надежности его слова, Михайлов! – уже мягко продолжает мать. – Вас любят… Поверьте, это так много…

– Мне не надо много! – кричит Михайлов.

– Я его буду любить так, – с силой говорит Михайлова, – что он в конце концов поймет…

– Михайлова! – почти ласково говорит мать. – Это насилие.

– Вот именно! – кричит Михайлов. – Не надо мне любви. Кто ее придумал только, прости господи! Я хочу быть сам, сам… Я хочу быть одиноким… Я идиот… Я ошибся… Так что же мне теперь?..

– Он не ошибся, – говорит Михайлова. – Он меня полюбит…

– У-у-у, – стонет Михайлов.

Мать смотрит на заседателей. У тех ошалелый вид.

– Он успокоится, – говорит Михайлова. – Вы только сохраните семью, и все. Я с ним справлюсь… Я ему докажу. Я ему мотоцикл куплю – его мечту.

– Я ее убью, – тихо говорит Михайлов. – Мне ничего не надо. Христом Богом клянусь! Не разведете – убью!

– Он добрый, – смеется Михайлова. – Он даже слепого котенка не мог утопить.

– А вы смогли? – спрашивает мать.

– Я все могу, – отвечает Михайлова.

Они двое в зале суда. Мать и Лена; мать стоит, опершись на барьер, за которым обычно сидит обвиняемый. А Лена прижалась к колонне.

– Ну что, интересно? – громко спрашивает мать. И голос ее гулко отдается в пустом зале. – Здесь нечему учиться. Нормальные люди в таких вопросах не доходят до суда. Это во-первых… А во-вторых, почему ты вообще здесь? Суд – не место для детей. Не ходи сюда больше…

В зал суда заглядывает женщина. Лена внимательно смотрит на нее, пытаясь вспомнить, откуда она ее знает.

– Ты иди, – сказала мать. – Видишь, меня уже ждут.

– А я ее знаю. Это мама Нилиной, правда? Что у нее?

– Да ничего! Может, еще все обойдется… Ты иди, иди…

Лена пришла к бабушке, потому что ей некуда было себя деть. Бабушка живет в чистой, но видавшей виды коммунальной квартире, где днем никого нет, где попискивают в коридоре вывешенные над дверью многочисленные счетчики, где на стенах висят велосипеды и детские ванночки, где над каждым столиком кухни свой дизайн. Квартира большая, с поворотами. У бабушки здесь громадная светлая комната, на стенах портреты Лениной матери во всех возрастах. Такой же, как у Лены, избирательный плакат на самом видном месте. Швейная машина «Зингер», пузатый довоенный буфет. Кровать с никелированными набалдашниками, застеленная по всем, теперь уже старым правилам, с накидкой на подушках и подзором.

– Я бросила музыкальную школу, – говорит Лена с порога.

– Взяла и бросила? – добродушно спросила бабушка.

– Взяла и бросила. Надоело…

– Ну! – сказала бабушка. – Это не причина. Мало ли что может надоесть? Я когда работала, так, бывало, тоже иногда надоедало. А приболеешь дня три, на четвертый бежишь с удовольствием…

– Ну, что ты такое говоришь, ба? – смеется Лена. – Надо же… Бежишь…

– Я тебе правду говорю, – говорит бабушка. – От работы ведь тоже устаешь, и может пригрезиться, что ты ее не любишь…. Может, ты тоже переутомилась на своем пианино?

– Нет! – сказала Лена. – Не в этом дело…

– Смотри, пожалеешь, что не доучилась. Человек – он не все про себя знает. Вот тут, – она показывает на комнату, – нас жило семеро. По тем послевоенным временам у нас были хорошие условия. Комната как дворец. Мама твоя очень к музыке тянулась. Да не было возможности учить. А в тебе она свою мечту осуществляет.

– Нельзя в другом осуществлять свою мечту, – уверенно сказала Лена. – Это глупость.

Бабушка задумалась.

– А по-моему, можно… Вот вы сейчас живете так, как я мечтала жить. И мне это, может, еще лучше, чем если бы это было со мной.

– Сколько лет было дедушке, когда он умер? – неожиданно спросила Лена.

– Сорок один… Сколько твоему папе. Осталась я с тремя детьми и двумя стариками. А Любе было столько, сколько тебе… Вот это было лихо так лихо.

– Что было? – не поняла Лена.

– Лихо – это беда. Беда так беда… С тех пор я седая, с тех пор у меня гипертония. Поэтому все ваше хорошее – мое!

Все это время бабушка что-то делает в комнате. Раздвинула шторы на окнах: «Давай впустим солнышко» – веселее будет»; поправила подзор на кровати: «Вечно он у меня загибается». Как будто чувствуя беспокойство и тревогу девочки, она хочет победить их радостью.

Она даже фартук сняла, чтоб выглядеть нарядной и праздничной.

– Это же я тебе твой стульчик крутящийся для пианино в антикварном магазине купила. Его певица из Большого театра купить хотела, а я вцепилась, – смеется, вспоминая, как это было.

Резко звонят в дверь.

– Да кто же это? – пугается бабушка, явно никого не ожидая. Бежит открывать, за ней идет Лена.

На звонок открылась и дверь соседней с бабушкой комнаты, на пороге встала величественная, гордая старуха, за ней в инвалидной коляске виднеется старик.

– То никого, а то все сразу, – сказала старуха, увидя, что бабушка впускает мать.

– Здравствуйте, Анна Николаевна, – говорит мать старухе, бросая на инвалида непонимающий взгляд, и старик с достоинством кивает ей в ответ.

– Каким ты ветром здесь? – спрашивает мать Лену.

– А ты каким? – отвечает Лена.

Старуха провожает их взглядом, когда они идут в комнату бабушки.

– Мне и угостить вас особенно нечем, – хлопочет бабушка, но из пузатого буфета уже достаются какие-то вазочки, баночки.

– Мам! Завари своего чаю! – просит Люба. – И покрепче.

– Мигом! Мигом! – Бабушка выскочила из комнаты.

– Ну? – спрашивает Люба. – Почему не в музыкальной школе?

– Я ее бросила! – выпалила Лена.

Мать смотрит на нее внимательно, анализируя и слова, и ситуацию. Она сначала обескуражена словами дочери, но быстро приходит в себя.

– Это тебе кажется, что ты ее бросила.

Вошла бабушка с подносом, на котором уже стояли большой заварной чайник и чашки. Вошла вместе с соседкой.

– Кто это у вас в гостях, Анна Николаевна? – спросила ее мать.

– Сейчас все расскажу вам, – обратилась соседка к матери и Лене. – Слушай, Люба, и ты, Леночка… Большая уже. Поймешь… Я его всю жизнь любила. А у него, голубчика моего, семья была, дети… Жена умерла. Пока был здоров – всем был нужен, а потом ему отказали ноги. И что? Инвалидный дом ему дети предложили. А зачем же я его всю жизнь любила? Зачем же я замуж не вышла? Других мужиков отгоняла! – Она посмотрела на всех с гордым вызовом. – Со мной будет жить. И я его буду любить так, чтоб все поняли, что не зря эта старуха блажит.

– Пусть у вас все будет хорошо, Анна Николаевна, – говорит старухе мать. – Счастья вам…

– Вот! – сказала старуха бабушке. – Она у тебя умная, все понимает. – И старуха как-то победоносно ушла.

– Блаженная, – шепчет бабушка и уже без перехода причитает: – Девочки вы мои, золотые! А может, хотите супчику? Перловый, с грибами…

– Чаю! Чаю! Только чаю! – говорит мать. Она жадно схватила чашку и ушла с ней на диван, старый диван с полочками и вышивкой, приколотой на спинку.

– А сахар? А варенье? – Бабушка несет ей розетки.

– Ничего! – говорит Люба. – Только чай!

Она глотает жадно, обжигаясь, она о чем-то думает, она что-то решает. Бабушка немного растерялась, глядя на замолчавшую, жадно пьющую дочь.

– Много работаешь, Люба! – бормочет бабушка. – Ты себе передышки делай. Ты семье нужна, а ты вся в своем суде. И все бегом, бегом!

– Елена, выйди! – сказала решительно мать, поставив пустую чашку на стол.

Фыркнув, Лена вышла в коридор, села на ящик под висящим велосипедом, стала крутить колесо и звонить в велосипедный звонок.

Обе женщины в комнате слышат этот звонок, бабушка было метнулась к двери, но Люба остановила ее.

– Слушай, мать, – жестко говорит Люба. – Я ведь шла к тебе поплакать. Тысячу лет не плакала, а тут решила: приду и поплачу. Повою, как древние бабы. А у тебя Ленка. И мне уже нельзя ни плакать, ни выть. Не судьба, значит, мне побыть слабой.

Услышала велосипедный звонок и соседка. Открыла дверь кухни.

– Иди к нам Лена, – говорит она. – Познакомься с Иваном Михайловичем.

Иван Михайлович чистил там картошку.

– Ишь как ловко шурует! – с нежностью сказала старуха.

– Еще с армии приспособился, – ответил Иван Михайлович, – и быстро, и тоненько.

И он продемонстрировал длинный серпантин кожуры.

– Ух ты! – сказала Лена восхищенно.

В комнате же бабушки продолжается разговор.

– Господи! Да что у тебя случилось? На работе? Не так что-нибудь сделала?

– Успокойся! На работе у меня все в лучшем виде… У меня то, чего я никогда не могла себе представить… У других видела, про других знала – у себя не представляла…

– У тебя… болезнь? – едва выдохнула бабушка.

– Здоровая я. Успокойся.

Бабушка неумело мелко крестится.

– У меня… – Люба нервно смеется, вскакивает, садится. – Все что угодно могла вообразить. Но такое?.. У Сергея женщина. Только и всего… Ерунда, правда?

– Я, Леночка, – говорит из кухни старуха Лене, которая так, видимо, и не решилась подойти к соседке, а стоит растерянно посреди коридора, – самая счастливая старуха на земле, и Иван Михайлович тоже у меня будет счастливый, даже если нам осталось жить на этом свете три дня.

И соседка тряхнула седой головой.

– Господи! – говорит бабушка матери, как-то сразу рухнув на стул. – Господи. Да что же ему еще надо в жизни?

– Любви! – с издевкой, каким-то не своим голосом говорит мать. – Молодости! Разнообразия… Ладно… Я чего пришла? Я думала: смогу я сюда вернуться, под эту крышу? Поняла: не смогу! А была такая идея… Ленку в охапку и к тебе. Уйти из судей… Куда-нибудь юрисконсультом. А он пусть живет! Нет! Не могу. Я его люблю! Люблю, как в молодости не любила… Мне кажется, что я только сейчас это поняла…

– Боже мой! – шепчет бабушка. – Хочешь, я с ним поговорю? Да может, на него наговорили? Да может, он запутался? Мужчины же слабые, взяла его какая-то в оборот, ну а ты в другой возьми… Ты-то ее знаешь?

– Ленкина учительница музыки.

– Ой! – говорит бабушка. – И она знает? – Бабушка показывает на коридор.

– Еще чего! Убила бы, если бы кто ей сказал. Вот так меня разрезали. – Люба рукой делит себя пополам. – Вот так!

– Доченька ты моя! – шепчет бабушка. – Ты такая красивая, такая умная…

– Все! – сказала Люба. – Успокойся. Я успокоилась. Спасибо твоему чаю. А тебя прошу: не ходи к нам какое-то время. У нас тиф. Сыпняк. Карантин. Елена! – кричит Люба в коридор. – Домой идем!

– Но как же я буду знать? – спрашивает бабушка.

– Буду сама приходить. Пить чай… Я уже знаю, что делать. Не надо ничего делать. Зря я тебе сказала… Все будет о'кей, мама! Уверяю тебя. – Люба целует мать. – Я не отдам его, мама. Все стерплю, не отдам. – Потрясенно: – Сколько людей развела, а не знала, как это бывает…

В большом зеркале парикмахерской отражается преображенное новой прической лицо матери.

– Совсем другая женщина, – говорит ей молоденькая парикмахерша.

Мать выходит из лифта на площадку своей квартиры. В руках у нее яркий целлофановый пакет.

– Никто вас не выпишет из вашей квартиры, – громко повторяет она старушке в лифте, которая слушает ее жадно и держит дверь. – Никто! Нет такого закона. Это я вам говорю вполне официально. Можете на меня сослаться.

– А они говорят, – шепчет старушка, – что права у меня нет…

– Есть у вас право! Пришлите вашего сына ко мне, я объясню его права и обязанности.

– Спасибо, дорогая! Дай Бог тебе здоровья!

Уехал лифт. Вздохнула мать, подошла к своей двери. Открыла ее – и это уже сильная, даже слегка дерзкая женщина.

– Никакой отрицательной информации! – Люба говорит это с порога и, сбросив туфли, прямо в чулках бежит к телевизору. – Устала от трагедий!

Телевизор с каким-то стреляющим звуком выключается.

– Дурак громкий! – говорит она ему. – Помолчи!

Она нетерпеливо рвет пакет и достает красивый, прямо-таки вызывающий халат и тут же натягивает его на себя.

– Отец в ванной? – кричит она дочери.

– Где же еще быть отцу? – слышим мы голос Лены, а потом и она сама появляется на пороге.

– Вот это да! – говорит она, глядя на мать.

– А ты что думала? Отец давно в ванной?

– Месяца два, – отвечает Лена.

Мать смотрит на нее с иронией.

– Это что за ответ?

– Точный ответ.

– Постучи ему.

Лена подошла к ванной и ногой стучит в дверь.

– Я уже! – кричит отец.

Когда он выходит из ванной, к нему навстречу, как сюрприз, в красивом шелковом халате, в новой прическе является мать. С ворота на спину свисает ценник. Она хороша сейчас, только глаза, как она ни старается это скрыть, у нее немножко тревожные.

Лена тоже смотрит на отца и видит, что он не замечает ни прически, ни халата, хотя это трудно не увидеть. Ждущие глаза жены и дочери он воспринимает как осуждение.

– Ну что? – говорит он раздраженно. – На пять минут нельзя задержаться в ванной? Напор воды еле-еле…

Капрал обнюхивает пахнущий чем-то чужим халат. И тогда до отца доходит, что у жены и прическа, и обновка.

– Тебе идет, – говорит он без выражения. – Это твой цвет.

Лена подошла и ножницами отстригла ценник.

…Они так молча, отъединенно сидят за столом, что мать не выдержала, включила маленький приемник. Зазвучала музыка, та самая, которую Лена уже слышала. Именно ее играла Ольга Николаевна, когда Лена стояла под дверью. Девочка скривилась, как от боли.

– Ешь, не кривись, – машинально сказала мать, а потом, будто вспомнив, четко, бесстрастно добавила: – Кстати… Я оплатила музыку. Скажешь это Ольге Николаевне.

– Не пойду на музыку! – в отчаянии закричала Лена.

– Скажи ей ты! – говорит Люба отцу. – Скажи!

– Ольга Николаевна, – он с трудом произносит имя, – говорит, что у тебя способности… Ты пять лет занималась. Глупо бросать.

Он говорит это тускло, глядя в тарелку.

Ах, эта музыка, эта проклятая звучащая музыка. Лена с силой переключила диапазон. Четкий бесстрастный голос передавал какую-то цифровую сводку.

– Ну, знаешь, – сказала мать, – поверни обратно. Цифры мы не слышали.

Лена нажимает как попало на клавиши, и снова врывается та музыка.

– Я не хочу есть! – говорит Лена, отодвигая табуретку.

– Садись за пианино, – командует мать.

– Сказала же! – кричит Лена. – Сказала же! Не сяду! Не хочу! Не буду!

– Я на капризы твои сроду внимания не обращала, – сухо сказала мать. – Могла бы уже знать. Она не хочет! А чего ты вообще хочешь?

Лена выбежала в коридор. Нотная папка стояла на полу, прижавшись, к ящику с обувью. Она пнула ее ногой, потом решительно подошла к двери и вставила пальцы в притвор.

Отец и мать держат ее руку под холодной струей воды. Брызги летят во все стороны и на их лица, и уже не поймешь, у кого это брызги, а у кого слезы.

Потом оба сидят у Лениной кровати.

– Дурочка ты моя! – нежно говорит мать. – Ну не хочешь – не надо. Подумаешь, музыка… Не грамота. Правда, папа?

Лена смотрит на отца.

– Вопросов нет, – отвечает отец.

– Но я же способная, – говорит Лена, которой хочется ясности и правды во всем!

– О Господи! – уже заводится мать. – Тогда занимайся… Целы твои пальцы. Тут ведь, понимаешь, третьего не дано. Или – или. Все! Спи! У меня завтра сложное дело. Мне надо подготовиться.

Она выходит в коридор и долго смотрит на себя в зеркало. Со злостью стягивает с себя халат. И мы видим, что под ним она в костюме, том самом, в котором пришла с работы.

– Папа! – просит Лена. – Ты не уходи. Я люблю, когда ты дышишь рядом.

– Я не уйду, – сказал отец.

Лена взяла его руку, закрыла глаза.

– Ты о чем сейчас думаешь? – спросила она.

– О тебе, – ответил он.

– Только-только обо мне?

– Только-только, – ответил он.

– Я всегда знаю, когда вы с мамой говорите неправду… Тогда у нас в доме пахнет чем-то гадким…

– Ты фантазерка… – сказал отец и стал гладить ее руку.

– Вот сейчас ты на самом деле думаешь обо мне, у тебя рука мягкая и теплая… Папа! Думай обо мне. Пожалуйста, думай обо мне!

– Все время думаю. Спи…

Отец вышел из комнаты. В коридоре стояла мать и трогала притвор двери.

– Ты бы так смог? – спросила она.

– Боюсь, что нет, – ответил отец.

– Я бы смогла, – сказала мать. – Я бы дала отдавить себе руку, ногу, только чтоб с ней все было в порядке.

Отец шарит по всем карманам пижамы, плаща, костюма, ищет трубку. Мать протягивает ему ее – трубка лежала рядом, на телефонном столике.

– Спасибо, – сказал отец, закуривая, – вечно теряю.

– На здоровье, – ответила мать. – Больше не теряй. – И добавила почти спокойно: – За эти ее пальцы… Голову тебе мало отрезать.

Возле дома учительницы. Лена с завязанной рукой стоит и смотрит на светящиеся окна большого дома. К ней подходит пожилой милиционер.

– Ты стоишь уже больше часа, – добродушно говорит он.

– А что, нельзя? – дерзко отвечает Лена.

– Почему нельзя? Можно. А что у тебя с рукой? Если не секрет…

Из подъезда дома вышел отец. Посмотрел на часы и припустил почти бежать. Иди он медленно, он бы наверняка увидел и дочь, и милиционера. Но уж очень торопился. Пробежал, можно сказать, в двадцати метрах, неправильно пересекая улицу. Свистнул ему милиционер, да где там…

– Жить человеку надоело, – сказал он Лене и увидел, что она чуть не плачет. – Ты чего, а? Обиделась?

– Ничего! – закричала она и решительно ринулась в подъезд, из которого вышел отец.

В тамбуре Лена остановилась перед глухо закрытой дверью с зашифрованным кодом. Следом за ней вошел молодой парень в спортивном костюме и шапочке, с рапирой на плече.

– Ну, какие будем нажимать кнопки? – весело спрашивает парень.

Набрал код, распахнул дверь.

– Милости прошу! Я исключительно доверчив. Всем сообщаю код: 2-8-2. Запомнила?

Открылась дверь лифта. Но Лена не решается в нее войти.

– Ты боишься со мной ехать? – весело спросил парень. Лена молчала. – Тогда езжай сама!

Лена замотала головой. Парень вошел в лифт.

– Зря боишься. Меня зовут Володя. Фамилия моя Климов. Живу я на девятом этаже.

Тогда Лена решительно шагнула в лифт.

– Тебе тоже на девятый! Я знаю, к кому ты, – засмеялся Володя. – Ты едешь к Оле. К ней навалом ездит таких вот перепуганных девочек с нотами. Хочешь, лучше научу драться на рапирах?

– А что, может, и пригодится, – сказала Лена, полушутя.

Они вышли на площадку.

– Вот тут я живу, – сказал Володя, показывая на дверь. – В доме пионеров я по четвергам веду секцию мушкетеров. Милости прошу! – И он пошел к себе. – А рядом Ольга Николаевна!

Лена глубоко вздохнула и нажала кнопку соседней квартиры.

И вот она уже в комнате учительницы музыки Ольги Николаевны. Здесь, видимо, еще пахнет трубочным отцовским табаком. Лена ведет себя совершенно отчаянно: она увидела отцовскую трубку. Взяла в руку коробку табака.

– Вы курите трубку? – спросила она учительницу.

– Нет. Это мой друг, – виновато отвечает та.

– А сколько ему лет?

Звонок в дверь. Входит уже известный нам Володя.

– Слушай, – говорит он учительнице. – Я у тебя сейчас отбил ученицу. Вот эту! Я хочу, чтобы она ко мне непременно пришла в секцию. Она мне понравилась. Храбрая! Вошла в лифт с незнакомым мужчиной. Не побоялась! Нам такие девочки нужны.

Он подмигивает Лене.

Учительница чувствует себя спасенной.

– Вот это мой друг, – говорит она Лене. – Это он трубач… В смысле курит трубку… – Она делает Володе знаки, чтобы он взял ее. Володя берет трубку, набивает табак…

Лена подозрительно смотрит на происходящее.

– А почему вы не спрашиваете, что у меня с рукой? – вызывающе говорит Лена.

– Что у тебя с рукой? – покорно спрашивает Ольга Николаевна.

– Сейчас покажу, – говорит Лена и начинает разматывать бинт.

– Не надо! – кричит Ольга Николаевна.

– Я покажу, как я это сделала, – говорит Лена. Она развязала руку и подносит распухшие пальцы к притвору двери.

Ольга Николаевна висит у нее на руке.

– Я тебя умоляю! Слышишь, умоляю!

– Тогда пусть он закурит трубку, – отчаянно говорит Лена.

Володя, сочувственно глядя на обеих, демонстративно, но неумело закуривает. Ольга Николаевна, сцепив губы, стоит рядом. Лена вызывающе смотрит на них.

– Вы не умеете курить трубку, – сказала она Володе. – Табак вам не нужен. – И она спрятала коробку к себе в портфель.

– Она что, сумасшедшая? – спрашивает Володя.

– Нет, – говорит Ольга Николаевна. – Лена, у тебя все? Или ты еще чем-нибудь решила нас поразить?

– Да! Я еще вам сыграю.

Она стучит по клавишам распухшими пальцами какую-то резкую, вызывающую мелодию, хлопает крышкой и убегает.

– Я гадина, гадина, гадина! – говорит Ольга Николаевна, ничком падая на диван.

– Никакая ты не гадина!

Это говорит подруга Ольги Николаевны, они разговаривают, прихлебывая кофе возле изразцовой печи в раздевалке в музыкальной школе

– Сама не знаю, как это случилось, – говорит Ольга Николаевна. – Он приходил на родительские собрания… Всегда он, а не мать… Всегда – единственный мужчина, и матери ему строго наказывали: «Вы проводите Ольгу Николаевну». Он провожал, мы болтали… Он мне как-то сказал, что уже много лет просто так, вечером, не разговаривал с женщиной. Я спросила: а жена? Он засмеялся: «Так это же совсем другие разговоры. Это же почти как производство. Вода, свет, газ, хлеб, деньги, ботинки, колготки, воспитание ребенка. Муж-жена – категория производственная». Как-то шел дождь… Я позвала его зайти и взять у меня зонтик… Он вошел и сказал: «Можно, я никуда отсюда не уйду?» Удивительно! Он все замечал… Бантик какой-нибудь, сережки…

– Что ж теперь будет? – сочувственно спросила подруга. – Идиллия идиллией, а жена – женой… Да еще такая…

– Он говорит, что жена у него – александрийский нерушимый столп… Ее с ног не сбить… Она столько людей развела, что, не заметя, и себя разведет…

– Это он о ней так?

– Он о ней хорошо, – твердо сказала Ольга Николаевна. – Он ее уважает… Ему дочку жалко… Говорит: мать она прекрасная, но у нее перебор в твердом питании, все для крепости зубов… А я, говорит, мягкое питание…

– Что-то я его не пойму…

– А что тут понимать… Девочка догадалась… Мучается… Через это нам не перейти… Мы перед этой проблемой, как кони перед пропастью…

– Тебе бы уехать куда-нибудь, – сказала подруга. – Такие болезни лечат временем и расстоянием. Больше ничем… Правда, еще есть способ – клин клином… Найди себе клин… Ладно. Думай, я побегу, у меня урок…

Подруга убежала. Ольга Николаевна еще немного постояла у печи, поправила волосы у зеркала и тоже пошла.

Вошла в свой класс и увидела Лену.

– Леночка! – кинулась к ней. – Как я рада тебя видеть!

Лена молча перебирает ноты, молча ставит их на пюпитр.

– Сыграй мне что-нибудь из того, что любишь… Просто так. Не думая о руке… Она перестала болеть?

Лена молчит.

Ольга Николаевна теряется от Лениного молчания, не знает, как себя вести.

– Лена! – говорит она совсем тихо. – Я к тебе очень хорошо отношусь… – И совсем уже тихо: – Я сделаю для тебя все. Что ты хочешь? Скажи…

Лена молчит. Потом поднимает на Ольгу Николаевну глаза, в которых и слезы, и просьба, и отчаянье сразу.

– Чтоб вас не было, – тихо говорит она.

Ольга Николаевна вздрогнула, как от удара.

– Но я же есть, – робко сказала она.

– Я хочу, чтоб вас не было… Совсем… – повторяет Лена.

– Ты так говоришь, будто считаешь, – Ольга Николаевна нервно засмеялась, – что мне лучше умереть?

– Лучше, – ответила Лена.

– Тебе это покажется странным, но мне не хочется умирать, – невесело засмеялась Ольга Николаевна. – Мне всего двадцать шесть лет. Я еще даже моря не видела… Да что моря! Я в Эрмитаже не была! Я на Елену Образцову еще ни разу не попала!..

– Я видела море – вода, и все. Была в Эрмитаже – скучно. Вашу Образцову чуть не каждый день показывают по телевизору.

– Я поняла. Ты хочешь сказать – ради такого не живут… Лена! Я люблю твоего папу!

– Он всегда любил маму! Всегда! Он ей вот такие, – развела руками, – букеты приносил… Он давал ей свою кровь! А когда лифт сломался, он ее на руках поднимал по лестнице… При чем тут вы?

– Я понимаю, – тихо говорит Ольга Николаевна. – Я очень тебя понимаю. Но любовь… Она ведь и уходит…

– Куда? – кричит Лена. – Куда?

– Этого никто не знает, – отвечает Ольга Николаевна. – Она не спрашивает…

– Я знаю, – жестко говорит Лена. – Вам двадцать шесть лет, а замуж вас никто не берет. Вы не имеете права любить моего папу! Он не ваш! Он – наш!

– Хорошо, – сказала Ольга Николаевна, – хорошо! Давай спросим у него!

– Я сама у него спрошу! Сама! Без вас! – кричит Лена. – Вы не так спросите… Вы нарочно все сделаете…

Лена бежит из музыкальной школы, дорогу ей преграждает Митя.

– Пошли в кино? – предлагает он. – Название смешное. «Кукарача».

– Оставь меня в покое, – говорит Лена, – и иди своей дорогой…

– Ленка, почему ты такая, ходишь как перевернутая? Как будто тебя взболтали…

– Слушай… Иди, а? Ну по-хорошему… Не до тебя!

– Но я же за тобой ухаживаю, как ты не понимаешь?

– Понимаю. Но не хочу этого…

– Почему?

– Я это ненавижу.

– Как это можно ненавидеть? – Митя говорит это очень торжественно.

– Всем сердцем! Уходи! – жестко сказала Лена. – Иди за Веркой… Она давно тебе глазки строит.

Мимо них лениво, делая вид, что она никого не замечает, прошла Вера Кузнецова.

– Верка – глупая, – сказал Митя.

Лена стоит у института, где работает отец, ждет его. Высыпали сотрудники, растеклись в разные стороны. Отец вышел на высокое крыльцо один, и вид у него – как у человека, который не знает, куда ему идти.

Медленно, медленно Лена подымается к нему, и он наблюдает, как она замирает на каждой ступеньке.

– Привет! – сказала она.

– Привет! – ответил он.

– Ты домой? – спросила она.

– Естественно! – ответил он.

Они идут молча.

– Мне один мальчишка в любви объяснился, – сказала Лена. Отец вздрогнул.

– Уже?

– А что? Это у меня уже было не раз. Еще в детском саду.

– Ну, если в детском саду… – облегченно засмеялся отец.

– Я не верю в любовь! – сказала Лена.

– Напрасно! – тихо сказал отец.

– Я не верю в любовь, которая то приходит, то уходит… Любовь ведь то, что навсегда?

– Это как повезет, – ответил отец.

Лена закусила косичку. Сейчас она должна сказать что-то важное…

– Папа! – сказала она. – Мне один человек сказал, что меня будто взболтали. Совершенно верно… У меня все перевернулось…

– Знаешь, – тихо сказал отец, – может, это хорошо и нужно, чтоб время от времени в нас все переворачивалось? Душа, она же живая… Должна быть живая…

– Нет, – упрямо сказала Лена. – Пусть тогда она будет неживая…

Отец обнял ее.

– И все-таки… Пусть живет… – сказал он. – И пусть болит. Знаешь, в боли душа мудреет, приобретает опыт… – Смеется. – Вот разлюбит тебя Митя, и ты обязательно поймешь что-то для себя новое…

– Разлюбит? – спросила Лена. – Да пожалуйста! Сколько угодно! Только как это все гадко!

– Ты у меня маленькая максималистка… А я твой старый, мудрый отец…

– Папа! Мама сегодня посолила чай… Представляешь…

– Вот этого от нее я совсем не ожидал, – с грустью сказал отец.

Лена входит в зал, где занимаются фехтованием. Володя Климов ее увидел, снял маску, подошел.

– Привет, старая знакомая!

– Я пришла записаться, – говорит ему Лена. С интересом смотрит на фехтующих ребят. – Скажите, а женщины когда-нибудь дрались на дуэлях?

– Судя по всему, – сказал Володя, – это у них впереди.

– Дадите мне шпагу?

– Ни за что, пока не узнаю, что ты за человек.

– Обыкновенный человек, – отвечает Лена.

– Обыкновенных людей нет. Все люди необыкновенные, все люди – чудо, – говорит Володя.

– Это нескромно думать о себе: я – чудо, – твердо сказала Лена.

– Тут надо вот о чем договориться, – ответил Володя. – Я о себе так думать не буду – я, мол, чудо, – но ты обо мне так думай… Непременно.

– О вас? Лично?

– А что ты думаешь? И обо мне? И обо всех. Вот о нем… И о нем… И о нем… – Он показывает на занимающихся ребят. – Думай о человеке хорошо… Сочувствуй ему. Наступил на ногу человеку – и тебе же больно… Не обижайся, но ты еще не очень это понимаешь. Вот Оля – очень хорошая девушка, а ты вела себя с ней как бандитка…

– Такая хорошая, а замуж не вышла, – говорит Лена.

– Но ей еще не сто лет, – смеется парень.

– Она дрянь, эта ваша хорошая девушка! – кричит она парню. – Не нужен мне ваш кружок! Если хорошие у вас такие плохие!

– Ладно. Оставайся, – говорит Володя. – Тебя еще надо учить уму-разуму.

– Не надо меня учить, и одолжений ваших мне не надо, – ответила Лена и пошла сквозь зал, сквозь фехтующих, руками разводя рапиры.

У бабушки в коммуналке. Бабушка и ее соседка стоят на кухне у газовых конфорок. У каждой варится что-то свое. Возле них, в коридоре в инвалидной коляске, старик читает книжку.

– Я бы на ее месте ушла не думая! – говорит соседка бабушке. – Ей ходить в брошенных? Да это смех какой-то! Я в суд хожу на нее смотреть. Как говорит! А держится! Если таким женщинам начнут изменять, тогда лучше Всемирный потоп! Ты сходи к… этой самой… Если она порядочная – поймет… А с непорядочной и считаться нечего. Припугнуть можно. Правильно я советую, Ваня?

Старик, оторвавшись от книги, с сомнением покачал головой.

– Оно… дело тонкое, Аня…

– Вы уж молчите, Христа ради… Я ведь от отчаяния вам сказала, – бабушка уже не рада, что начала этот разговор. – Время пошло какое-то… Неверное, что ли… Раньше такого не было.

– Время как время, – твердо говорит соседка. – И всегда такое было. А за Любу надо – стеной. И объяснить ей самой, какая она женщина! И сказать ей, что она главная. Все в семье от нее, от женщины! Какую она заведет музыку, такая и будет играть. Правильно?

На сей раз старик утвердительно кивнул.

Возле музыкальной школы. Бабушка в шляпке, перчатках, с квадратной сумочкой под мышкой чувствует себя неуютно. Но почему-то она решила, что должна выглядеть именно так, а не иначе, на этом предстоящем свидании.

Она ждет Ольгу Николаевну. Вот вышли ребята, разбежались во все стороны, а потом вышла она. Бабушка поправила воротничок у кофточки и пошла ей навстречу.

– Здравствуйте! – сказала бабушка.

– Здравствуйте, – торопливо ответила Ольга Николаевна и, радостно замахав кому-то рукой, быстро прошла мимо: мало ли родителей здороваются с ней возле школы.

Бабушка растерянно посмотрела ей вслед. Ее собственный зять совсем недалеко от нее ждал с букетом цветов учительницу, и лицо его было молодым и счастливым.

Бабушка подошла к первому попавшемуся дереву и ухватилась за него, как за спасение. Давила пуговичка этой дурацкой старомодной кофточки, давила шляпка.

Она расстегнула пуговичку, а потом зачем-то сняла шляпку, повесила ее на дерево и беспомощно опустилась на скамью. Нечем было дышать.

Вечер. Зарывшись лицом в собаку, сидит на диване отец. Мать в том самом красивом халате, который мы уже видели, кончает мыть посуду. Моет ее в резиновых перчатках, и видно, что ей это непривычно. Закончила, с отвращением сдернула их и придирчиво посмотрела на маникюр. Лена в коридоре снимает кеды и внимательно смотрит то на отца, то на мать. Поняла, что они молчат. Обратила внимание на брошенные в раковину резиновые перчатки, на затихшего в умилении Капрала.

– Буду заниматься фехтованием, – сказала она громко, выбрасывая вперед руку, как при игре. Отец поднял голову.

– Не переходи, дочь, границу, фехтование – дело исконно мужское. Женщинам драться не надо.

– А что им делать? – мать спросила с вызовом. Но тут же стушевалась, потому что, видимо, решила не спорить. – Иди ешь! – сердито сказала она дочери. – И посуду после себя помой. Устала я…

Она села в кресло напротив отца, а тот снова спрятался за собаку.

– Иди ко мне, Капраша! – позвала мать.

Заерзал Капрал, лизнул отца и пошел к матери. Открытый теперь для глаз, отец занервничал, стал искать трубку.

Мать протянула ему ее, лежавшую тут же, под газетой.

– А я принесла тебе подарок, – громко сказала Лена.

Она полезла в портфель и достала коробку с табаком.

– Спасибо! – поспешно сказал отец, пряча коробку.

– Откуда у тебя деньги на такие подарки? – спросила мать. – Мне не нравится, что ты ходишь по табачным киоскам… – Отцу: – И ты ей это скажи…

– Мне не нравится, что ты ходишь по табачным киоскам, – повторил отец в той же интонации. – Я повторил…

– Что ты все иронизируешь? – закричала мать. – Ты что, не знаешь, что они все в этом возрасте начинают курить?!

– Я не курю, – сказала Лена.

– Она не курит, – повторил отец.

Залаяла собака, и тут же раздался звонок в дверь. Лена бросилась открывать. За дверью стоял Митя, а за Митей старуха – соседка бабушки, держа в руках квадратную сумочку и шляпку.

– Я тебя звал мысленно, – сказал Митя, – но, видимо, в космосе были помехи…

– Ее взяли прямо с улицы, – сказала соседка. – Она упала в обморок. До вас невозможно было дозвониться…

Бабушка лежит на кровати дома. Рядом сидит мать. На столе фрукты, молоко, конфеты, соки, цветы. Все брошено навалом.

– Ну что я с этим буду делать? – спрашивает бабушка.

– Есть и пить, – говорит мать. – Зачем ты к ней шла? Зачем?

– Я хотела на нее посмотреть…

– Ну?

– Молоденькая она…

– Я старая?

– Что ты такое говоришь?

– Я старая, старая, – говорит мать. – Это не от лет… От состояния души… Ведь было у нас с ним все, было. Почему я не берегла все это? Почему я думала, что все навсегда? Как мне объяснить Ленке, когда она вырастет, что это надо беречь… Что не бросают любовь на произвол судьбы, что с ней надо носиться, как с писаной торбой. Она стоит того…

– А он? Он говорит что-нибудь?

– Только с собакой! С ней у него полное взаимопонимание. Она… очень хорошенькая?

– Ты в сто раз лучше, доченька!

– Иногда такая во мне злость поднимается… Ну, думаю, все! Пусть уходит… Смотрю – Ленка… Я столько этих брошенных девчонок насмотрелась, столько этих страдальческих лиц видела… Не проходит для них это даром… Никому… Надо стерпеть, думаю, надо. Но скажи мне, мама, надо или не надо? Скажи!

– Стерпи, доченька! – тихо говорит бабушка.

– Господи! А тут еще заранее на день рождения назвала… А может, это во мне и не любовь вовсе? Самолюбие проклятущее? Гордость? – сказала мать серьезно, раздумчиво и решительно встала.

– Все одно – любовь, – тихо сказала бабушка. – Все оно вместе, детка…

Квартира Лениных родителей. День рождения матери. Мать очень хороша в этот вечер, просто красавица.

– Любушка! Красавица ты наша! – говорит тот самый Коля, заседатель, которого мы видели в суде. Он исполняет роль тамады. – Ты сейчас в возрасте акме. Объясню для темных. По-гречески это означает время расцвета. Ты у нас народный судия в расцвете… И не зря народ весь, как один, шел и бросал за тебя в щель свои бюллетени.

– Судью на мыло! – кричит подвыпивший гость.

– Народ изъявляет, – продолжает тамада. – Хотим Любу! Пусть нас судит Люба! Люба! Народ за тебя!

– Это и есть акме! – смеется бабушка.

Она чувствует себя не очень хорошо, но старается, чтобы это было незаметно.

– Почему меня перебивают в этом доме? – обижается тамада. – Что такое акме по-вашему? По-старинному?

– Говори, говори, – смеется бабушка. – Ты ведь, пока свое не скажешь, не остановишься.

– Спасибо! Вы меня поняли. Значит, первое. Люба служит народу.

– Судью на французское мыло, – кричит гость.

– Спасибо, родной! – смеется мать. – Ты меня повысил в цене.

– Второе слагаемое акме – семья, – упорно продолжает тамада. – Любимый муж… Встань, Сережа, пусть на тебя люди посмотрят…

– Избиратели, – уточняет пьяный.

Сережа неловко приподнимается.

– Сережа – замечательный человек. Он инженер. На своем ящике он обеспечивает нам безопасность… Возможность так сидеть, рожать детей…

– Сидя не рожают, – сказал пьяный.

– Они оба защитники наши. Любушка и Сережа, – гнет свою линию тамада. – Любушка – от зла внутреннего, а Сережа – внешнего. И есть дочь! Елена! Представитель нового поколения, – вопит тамада. – Молодого, незнакомого… Прекрасный, гармоничный треугольник.

Все повернулись к Лене.

– Как она выросла!

– Дите! Скажи слово!

Ее подтолкнули, заставили встать, вложили ей в руки бокал шампанского. Бабушка отобрала бокал, потом раздумала, отлила немного себе, а остальное вернула Лене.

– Ишь, разошлись! – сказала бабушка.

– Ну, Ленка, за что пьем?

– За здоровье мамы! – тихо и смущенно сказала Лена и добавила: – И папы…

– Простенько, но со вкусом…

Все потянулись к ней с бокалами, рюмками.

– Выпьем за них! – совершенно трезвым голосом сказал пьяный гость. – Они лучше нас. Они обязаны быть лучше нас. За тебя, девчонка! Я забирал тебя из роддома. Ты вопила всю дорогу, как резаная. Видимо, мы тебе не очень нравились…

Мать встала со своего места, подошла к дочери, обняла ее.

– Она у меня на самом деле хорошая! – сказала она.

– А ты сегодня очень красивая, – сказала Лена. – Тебе идет это все. – Она показала на яркое платье до полу, и волосы, рассыпанные по плечам, и обнаженные красивые руки, и смелую косметику. – Почему ты это не делаешь каждый день? Правда, папа, ей надо это делать каждый день?

Но отца на месте не было.

– Как же я могу быть такой на работе? – ответила мать. – Суд – место строгое, невеселое…

– Как крематорий, – снова начал придуряться гость.

– Подрыгаемся! – закричал кто-то.

– Надо утрамбоваться.

Лена находит отца по шнуру телефона, который тянется в ванную. Поставив телефон на колено, отец набирает один и тот же номер, один и тот же номер. Лена видит это.

– Дозвонился? – спрашивает она, выходя в коридор.

– Нет… То есть… Да… – в смущении пробормотал отец и вышел из ванной.

Лена смотрит, как танцует отец в кругу. Танцует сам с собой, благо теперь так можно. И улыбка у него отрешенная, но, с другой стороны, и насмешливая, будто он танцует и смотрит на себя со стороны: как это я ловко выделываю коленце, когда мне удавиться хочется.

В круг вошла мать, подняла вверх руки и закружилась. Все стали ей аплодировать, дали ей место, так они и танцевали вдвоем, потому что отец, находясь в своем расчетверении, не заметил, что им предоставили солировать.

– Горько! – закричал тамада.

Мать положила отцу руки на плечи и приблизила к нему лицо. «Меня надо поцеловать», – говорили ее глаза. Отец смущенно улыбнулся и прикоснулся к щеке жены целомудренно и чисто. «Идиот», – прокричали ее глаза. И мать сама, властно и по-хозяйски, поцеловала мужа в губы.

Лена сдернула с вешалки плащ, свистнула Капралу и выскочила из дома.

Она звонит в дверь учительницы.

– Кто там? Кто? – спрашивают ее.

Лена не отвечает, а давит и давит на пуговичку звонка.

– Кто? Кто? – голос у учительницы испуган.

Лена стучит ногой в дверь.

Мы видим, как, запахиваясь в халатик, учительница открывает дверь.

– Господи! – говорит учительница. – Господи! Ну что тебе от меня надо?

Лена беспомощно, словно пьяная, вошла в квартиру и опустилась на ящик для обуви, что стоял у двери. Возле ящика стояли мужские клетчатые тапочки, которые покупал отец при Мите. Именно их, и только их, видела сейчас Лена.

Учительница присела возле Лены, подняла на нее измученные глаза.

– Я не виновата перед тобой ни в чем, – сказала она. – Это правда. – И тихо добавила: – Уже правда. Я уезжаю…

– Если вы из-за меня, – говорит учительнице Лена, – то мне это не надо.

Учительница смотрит на нее с горечью.

– Почему вы ему по телефону не ответили? – спросила Лена.

– Вероятно, не услышала звонка, – как бы оправдываясь, говорит учительница.

– Это неправда! – крикнула Лена.

Лена мгновенно поднялась на ноги, распахнула дверь и, дернув за поводок Капрала, побежала вниз.

…Домой первым ворвался Капрал. Гостей уже не было, а отец с матерью в четыре руки мыли посуду.

– Явилась, – сказала мать. – Не можешь без эксцессов…

Небрежно бросила отцу:

– А ты дергался. У нас просто фокусы. Нрав… – Мать засмеялась. – Переходный возраст.

Лена зубами вцепилась в верхнюю пуговицу плаща, та застряла в петле, не расстегивалась. Тогда обеими руками она ухватилась за воротник и со всей силой с ожесточением дернула плащ в обе стороны так, что застежки треснули, и все пуговицы плаща сверху донизу мгновенно оборвались и посыпались на пол.

– Ты что? – закричала мать. – Сошла с ума?

Она шагнула к дочери и как-то деловито дала ей пощечину.

– Опьянела, что ли?

– Нет, – неожиданно спокойно ответила Лена, сбросила плащ и отправилась к себе в комнату. – Спокойной ночи, – сказала она и хлопнула за собой дверью.

Капрал свернулся в комочек возле порога ее комнаты.

…Отец и мать лежат в своих кроватях.

– Ни грамма! – говорит мать. – Ни грамма нельзя лить ей даже самого слабого вина в этом возрасте.

– Не в этом суть, – сказал отец. – Видишь, я думаю… Дело в нас с тобой… В нас…

– Не в нас, – чеканит мать, – а в тебе…

– Ну, пусть… Во мне… – покорно соглашается отец.

– Я бы дала себя скорей убить, – говорит мать, – чем дать повод, основание мучиться своему ребенку из-за меня. Но ты-то мужчина… Как же ты можешь позволять, чтобы она из-за тебя страдала?

– Ты настолько права, что мне просто нечего сказать, – тихо сказал отец. – Просто нечего…

– Ты мог бы меня при всех поцеловать, как человек?.. Мужчины пошли!

– Не надо со мной во множественном числе.

– Еще бы! Ты индивидуальность! Тебя надо сохранять! А меня? А Ленку?

– Что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты понял… Ленка чуткая… Она все понимает… – Тихо кричит: – За что ей это?

– Все, – сказал отец. – Все. Ради нее я тебе обещаю…

Перрон вокзала. Володя Климов провожает Ольгу Николаевну.

– Поливай цветы, – говорит она ему.

– Ты мне это сказала сорок семь раз, – смеется он. – И еще я буду платить за квартиру, телефон, вынимать почту, пересылать ее тебе…

– Хорошо запомнил, умница, – как-то безрадостно засмеялась Ольга Николаевна.

– Я обязательно к тебе приеду летом, – сказал Володя. – Ты мне напишешь, когда начнется грибной сезон…

– Это я узнаю у тетки… И ты ходи с ней…

– Я это не умею. Я их не вижу… Смотрю – и не вижу… – Тихо: – Оля! Я никогда тебя не спрашивал… Этот человек…

– Нет никакого человека… То есть… уже нет…

– Кто решил ему не быть? Ты? Или он?

– Может, он… Может, я… Может, она…

– Жена, – как-то раздумчиво протянул Володя. – Ясно…

– Дочь, – тихо сказала Ольга Николаевна.

– Дочь, – повторил Володя. – Ну, ее я, кажется, знаю…

– Ты ничего не знаешь, и не надо уточнять… Пожалуйста…

– Я понял и хочу тебе сказать… У тебя есть сосед, который очень хорошо поливает цветы…

– Брось, Володенька! Ты такой хороший, что думать мне о тебе – просто грех.

– Не понял… Если я хороший, почему бы обо мне не думать…

Ольга Николаевна нежно провела рукой по его щеке, и в этот момент она увидела, как бежит по перрону отец. Ольга Николаевна замерла, а Володя понял по ее глазам, по застывшей руке, кого она увидела. Он ласково снял ее руку.

– Я куплю тебе фанту, – сказал он. – Ты же ее любишь…

Они прошли друг мимо друга – Володя и отец. Прошли, не глядя.

– Ты же дал мне слово не приходить! – сказала Ольга Николаевна.

– Ну, убей меня! Не смог! – Он взял ее за плечи. Она вышла из рук.

– Ну, хочешь, я поеду с тобой? Ну, хочешь, я все брошу? Хочешь, я войду в этот вагон навсегда?

– Войди… Останься… Брось… – тихо сказала Ольга Николаевна. – Зачем, Сережа, столько глаголов, если все равно не будет действия?

– Я приеду! – говорит отец.

– Не мучай нас! – сказала Ольга Николаевна.

На перроне маячит Володя с четырьмя бутылками фанты.

– Володя! – зовет Ольга Николаевна.

Вот теперь он подошел, и уже никуда не денешься от вежливых кивков друг другу.

– Идем, – говорит Володя, подымаясь в вагон, – я тебе это все внесу!

– Будь счастлив, Сережа! – Ольга Николаевна поднялась по ступенькам, повернулась, увидела стоящую за киоском Лену.

– Зачем ты пришел? – в сердцах сказала она. – Господи, ну зачем?

И ушла в вагон.

Тронулся поезд, в последний момент из него выскочил Володя и пошел вдоль медленно идущего состава.

Отец все стоял.

Он продолжал стоять даже тогда, когда все ушли. Лена решительно тряхнула головой и, выйдя из укрытия, подошла к отцу.

– Пошли домой, – сказала она, беря его под руку.

Он как будто и не удивился, увидев ее.

Они стояли и смотрели друг на друга, а потом он прижал ее к себе.

– Пошли, – сказал он.

В школьном коридоре объявление:

Всем, кому исполнилось 16 лет!

Поздравляем и приглашаем на торжественное вручение паспортов.

Праздник вручения состоится в клубе им. М. Горького в 16 часов.

Явка в школьной форме и строго обязательна.

Лена вместе с ребятами читает объявление. Она выросла, повзрослела. У нее другая прическа. Нет той косички, которую она любила прикусывать.

Рядом с ней Митя. Вот он изменился мало. Только волосы отрастил да стал держаться несколько загадочно.

– Тоже мне праздник! – сказала Лена, щелкая по объявлению пальцем. – Школьная форма и обязаловка!

Звонок позвал всех в класс.

Был урок литературы по Чернышевскому. Молоденькая учительница говорила горячо, страстно.

– Все в романе было новым и удивительным. Все намного предвосхищало уровень мышления современников. Брак – только по любви. Никаким расчетом, никакими причинами нельзя оправдать союз людей, у которых ушла любовь. И Лопухов инсценирует смерть, чтобы дать свободу Вере Павловне, освободить ее от ложного чувства вины перед ним. Ложного, потому что, говорит Чернышевский, любовь всегда права!

Учительница говорит это так, что видно: она свято верует в это.

– Можно, я выйду? – это сказала уже известная нам Нилина. За время, которое прошло, она погрубела. Она кажется много старше других ребят.

– Ну, иди, Нилина, – учительница осуждающе посмотрела вслед девочке, – раз уж не терпится.

– Чернышевский Нилину не убедил, – засмеялся кто-то.

– Я продолжаю, – говорит учительница, – успокойтесь. Атмосфера истины для новых людей была атмосферой обитания. Другой они не признавали. Правду отношений они ставили превыше всего.

– А если дети? – громко сказал Митя. – Что, если бы у Лопухова были дети? Вот папа Нилиной тоже за атмосферу истины. Взял и ушел.

– Нельзя так, нельзя! – рассердилась учительница. – Нельзя так грубо переносить литературный пример на жизнь… Нельзя чистые помыслы и поступки героев девятнадцатого века проверять нашими поступками… Другое время… Женщины теперь другие… Им не надо объяснять, что они вправе любить, они знают это сразу… За это уже не надо бороться…

– А за что надо? – спрашивает Лена. – За что надо бороться в наше время? За что боретесь вы сами?

– Как не стыдно на уроке по Чернышевскому – по Чернышевскому! – быть такими циниками, – возмутилась учительница… – Чистейший человек чистейшей души. А тебе, Лена, особенно не к лицу…

– Что ей, собственно, не к лицу? – вступился Митя. – Что она такого сказала? Если не знаете, что ответить, так и признавайтесь. Мы вас поймем. Никто всего не знает.

– Почему я не знаю? – совсем растерялась учительница. – Я знаю… Я знаю, что сейчас многие браки оказываются непрочными. Это во всем мире…

– Почему? – выдохнули они всем классом.

– Тут много разных мнений…

– Скажите свое, – настаивает Лена.

Учительница совсем растерялась, покраснела.

– Я скажу… Потом… Ладно? Мы можем кого-нибудь пригласить. Ленину маму, например… Вы не думайте, я скажу вам и свое мнение… Непременно… Но это на самом деле большая проблема… Может, ваше поколение ее решит…

– Мы решим, – смеется класс. – Мы вообще не женимся, чтобы проблемы не было…

– Женитесь! – сказала учительница. – Куда вы денетесь? И каждый будет решать эту проблему сам, потому что она личная. А порядочность общества будет зависеть от вашей личной порядочности… Вот, собственно, о чем и пекся Чернышевский. Надо быть порядочным в самых малых, самых невидимых другим делах. И тогда будет меньше боли, меньше слез…

– Ну вот, а вы боялись! – засмеялся Митя. – У вас, оказывается, есть свое мнение.

– За что же ты меня его лишить хотел? – покачала головой учительница. – Это с твоей стороны нехорошо!

– Не буду! – оказал Митя. – Буду делать хорошо и не буду плохо!

– Не обращайте на него внимания, – сказала Лена. – Он известный трепач!

Ребята возвращаются после получения паспортов. Многие так их и держат в руках. Погода стоит прекрасная, все расстегнулись, стянули с головы платки, шапки. Зашли в сквер, сдвинули лавки, побросали на землю сумки, расселись, болтают про все сразу.

– Надо идти в ПТУ… Там почет, уважение, да еще и кормежка… Никаких тебе проблем… – сказал кто-то.

Вот уже паспорта аккуратненьким домиком поставлены в центре.

– Теперь совсем другая должна начаться жизнь, – задумчиво сказала Лена.

– Замуж вам все равно еще нельзя, – засмеялся мальчик в очках.

Девчонки возмущенно накинулись на него.

– Ну а что? А что? – защищался тот, что в очках. – Тогда какая такая другая жизнь? Та же самая!

– Можно купить билет на самолет! – резонно пояснил Митя.

– На какие деньги? – воздел руки мальчик в очках.

– Давайте соберем ему деньги на самолет, – предложила Лена. – Пусть улетает подальше!

– Соберите! – сказал мальчик, снял шапочку и пошел по кругу.

– А Нилина даже паспорт не пришла получать! – сказала Лена. – Опять в уборной рыдала.

– Они с отцом мебель делят, – осведомленно пояснила Вера Кузнецова.

– Как это? – не поняла Лена.

Вера посмотрела на нее с превосходством человека понимающего.

– Очень просто… А ты, ребенок, еще не понимаешь? Скоро поймешь…

– Я сейчас же к ней пойду! – сказала Лена, отыскивая свой паспорт и вытаскивая из кучи сумку. – Надо же знать, что с человеком.

– К Нилиной лучше не подходить, – вздохнул кто-то из девчонок. – Такая стала злющая…

– Пока, – бросила ребятам Лена.

– А ты чего не бежишь следом? – спросила хорошенькая Вера, поворачивая к Мите лукавое кокетливое лицо.

Митя загадочно улыбнулся, пожал плечами и подсел к ней поближе.

Лена пришла к Нилиной. Она вошла в квартиру, из которой совсем недавно вынесена половина вещей. Стены еще хранят следы предметов, которых уже нет. Мать Нилиной, измученная, раздраженная женщина, потерянно, бестолково ходит по своей разоренной квартире.

– Так и живем! Тебе половина и мне половина! – объясняет она этот разор Лене. – Мне холодильник, ему – телевизор. Мне шифоньер, ему – диван. А как с половиной жить? Ну как? Я ж на швейной машине радио не послушаю. Зато все по закону, все по справедливости… К матери твоей вот ходила. Посоветуйте, говорю. А она говорит: если есть у вашего бывшего супруга совесть, то он все вам оставит, а если нету, то будет не по совести, а по закону – пополам. Ну, нету у него совести, нету!

– Ему ж тоже надо жить! – тихо говорит вся нахохленная, как замерзший воробей, Нилина. – Он же тоже человек!

– А у него все было! – кричит мать. – Все как есть! Так ему ж этого мало оказалось!

– Мам! Перестань! – просит Нилина.

– Да ладно! – машет рукой мать. – Чего кричу, сама не знаю…

…Лена и Нилина шепчутся в другой комнате.

– Чего пришла? – сурово спрашивает Нилина.

– Ты не пришла получать паспорт… Я подумала…

– А ты не думай, – ответила Нилина. – А то голова лопнет.

Лена как-то неловко засмеялась, не зная, что сказать и как себя вести. Нилина же будто даже наслаждалась смущением Лены.

– Пошли, погуляем? – предложила Лена.

– Ты со мной никогда не гуляла, – ответила Нилина. – Ты меня жалеть пришла… Так вот слушай, Вера Павловна из «Что делать?», себя жалей! Поняла? У тебя и твоей матери тоже может быть – тебе половина и мне половина. Я их видела сегодня.

– Ты о чем? – тихо спросила Лена. – Кого ты видела?

– Это ты отца своего спроси, куда он бегает, а не меня… А меня нечего жалеть! И еще… Хочешь, скажу? Или не надо? Скажу! Раз пришла, а не звали… Твой Митька объяснился в любви Верке Кузнецовой. Я сама записку читала. Верка ему ответила: «А Лена?» А он ей, знаешь, что сказал? Лена уже не считается, Лена – прошла.

– Знаешь, – сказала Лена, – пожалуй, я не пойду с тобой гулять… Я раздумала…

И выбежала из квартиры Нилиной.

На улице Лена в автомате набирает номер телефона.

– Сергея Николаевича, будьте добры!

– Кого? Я вас плохо слышу… – голос Ольги Николаевны. Молча повешена трубка.

Лена вышла из телефонной будки и остановилась, не зная, куда идти. Потом решительно снова шагнула в автомат. Снова набрала тот же номер.

– Алло! – ответила Ольга Николаевна. – Алло!

Лена молчит.

– Теперь кто-то молчит… Алло! Я вас не слышу, – повторяет Ольга Николаевна. И в сторону, громко: – Сережа! Выключи, пожалуйста, музыку, я ничего не слышу… Алло!

Ну, вот и все. Нилина оказалась права.

– Это, наверное, Володя. Он повез своих мушкетеров на соревнования. Обещал позвонить… – Ольга Николаевна говорит это отцу, повесив трубку.

– Почему мне надо об этом сообщать? – отец отвечает ей резко, зло, нервно. И вообще он мечется по небольшой комнатке Ольги Николаевны, зажигая все время гаснущую трубку.

– Не надо тебе за мной ходить, не надо сюда приходить. Все не надо, Сережа! Все!

– Я не видел тебя пятьсот дней! – выкрикнул отец.

– У всякой истории есть свой конец… У нашей тоже… – говорит Ольга Николаевна. – Я год была больна твоими прощальными словами. Думала: возьмет и приедет. Рыдала, как дура. А потом перестала! Понимаешь, прошло… Я выздоровела, Сережа… А Володя мне писал… Приезжал на грибы… Цветы тут поливал… Пол натер перед моим приездом…

– Такая ерунда, – с гневом говорит отец, – пол натер!

– Конечно, ерунда, – согласилась Ольга Николаевна. – Только все имеет значение… Я прошу тебя, не ходи ко мне больше никогда, не встречай меня на улице. Я не хочу видеть во сне несчастные глаза твоей дочери… И это уже не ерунда. Как она, кстати?

– Совсем взрослая стала. Я так ждал этого времени… Чтобы она стала большая и могла понять… Нас с тобой…

– Так не бывает… Раз – и понять… Иногда всей жизни на это не хватает. Пойми, на чужом горе ничего не растет.

– Какое горе?! У кого? У Лены? У нее скоро своя любовь будет. А может, уже есть. Ходит за ней мальчишка давно, с пятого класса.

– Я бы хотела быть в пятом классе… Я хотела бы ждать… и надеяться, что и у меня все будет высшей пробы… – Ольга Николаевна подошла к пианино и стала легонько наигрывать ту самую мелодию, которую мы уже слышали.

…Лена уже поднялась на лифте и стоит под дверью. Просто девочка уже выросла и не может лихо, с налету, как раньше, позвонить им в дверь.

И когда она услышала музыку, которую играла Ольга Николаевна, Лена почувствовала в этой музыке любовь и восторг, не зная, что на этот раз музыка прощальная.

Тихо, как-то смиренно-бессильно Лена пошла вниз. Она не смела этому мешать.

Лена мечется по ночному городу. Вышла на проезжую часть, где светлее, идет прямо навстречу машинам, отмахиваясь от ругани шоферов, как от надоедливых мух. Не боится она ни машин, ни автобусов.

Идет, не зная куда.

Она шла, шла и пришла к Митиному дому.

Смотрит на окна.

Вошла в телефонную будку, набрала номер.

– Можешь выйти?

Митя в трусах стоит у телефона.

– Сейчас?

– Ну не завтра же…

– А что случилось?

– Я спрашиваю, можешь выйти?

– Вообще-то я уже сплю…

Лена дернула рычаг.

Митя положил трубку, задумался. Вышел на балкон, смотрит в темноту. Видит, как Лена вышла из будки, идет одна. В нем борются разные чувства. Ему стыдно, хочется ее догнать, но именно ее ему уже догонять и не хочется.

И тут так вовремя появилась в дверях мать:

– Ты чего тут стоишь голый? А ну, марш в постель!

И уже не нужно принимать никаких решений, а нужно подчиниться воле более сильного, что Митя с кислой миной, но и с внутренним удовлетворением делает.

Лена же идет медленно, видимо, она ждет, рассчитывает, что Митя одумается и ее догонит.

Квартира Лениных родителей. На часах два часа ночи. Они втроем – отец, мать и бабушка.

На стене – большой портрет Лены и самодельный плакат: «Поздравляем дорогую доченьку с получением паспорта!» На столе неоткрытая бутылка шампанского, четыре бокала, коробка дорогих конфет. На стуле висят новенькие фирменные джинсы, видимо, подарок.

Мать нервно ходит по комнате туда-сюда.

Отец, уткнувшись лицом в Капрала, сидит на диване.

– Господи! Только бы она была жива-здорова! – шепчет бабушка.

– Жива! – говорит мать. – Я же звонила Мите…

Отцу:

– Почему ты все время молчишь? Подумай ты… Что мы упустили? Чего мы не знаем?

Отец встал. Он подумал о том, что кто-то ведь звонил Ольге Николаевне… И это был не Володя.

– Слушай, – сказала она. – Слушай… Если она жива и с ней ничего не случилось… Если у нее все в порядке… Если она сейчас придет… Ты уйдешь… Совсем…

– Ты что, Любочка? – жалобно, тихо сказала бабушка.

– Я тогда все стерпела… Два года я жила не дыша… Но она все равно ушла из дома! Так, может, правы те, что не терпят? Может, это все брехня – «во имя детей»?

– Перестань! – сказал отец. – Нашла время…

– Во всякой семье бывает, доченька, – говорит бабушка.

– Только бы с ней ничего не случилось! – кричит мать. – Только бы с ней ничего не случилось.

Отец стал одеваться, Капрал запрыгал рядом. Бабушка растерянно смотрит на него.

– Мы подождем ее внизу, – сказал отец.

Аэропорт. Над громадным летным полем уже розовеет рассвет. Сюда он приходит раньше всего. Лена смотрит на небо, на готовящиеся в дорогу самолеты, на пассажиров, которые живут здесь, в аэропорту, какой-то особой жизнью – между небом и землей.

Аэропорт – это частица земли, людей, в которой, как в капле воды, все и все.

Лену аэропорт заворожил и оглушил, она поняла, что в его толпе можно оставаться незамеченной и одинокой.

Здесь, в аэропорту, естественно соседствуют ярко-красные олимпийские костюмы улетающих спортсменов и экзотические одежды заморских жителей.

Здесь блаженно спят в больших креслах дети и столь же блаженно другие дети орут на руках у матерей в таких же креслах.

Прошла какая-то необычайно гордая семья: отец, мать и двое детей. Они шли к самолету так, будто он был подан исключительно для них.

Скрывая страх, смущенно улыбнулась Лене старушка, идущая на взлетное поле, с завистью глядя на тех, кто уже приземлился.

Хотелось плакать от бесконечности людского потока.

Хотелось плакать от какого-то осязаемого здесь, в аэропорту, одиночества.

Лена озябла. Увидела освободившееся кресло, села в него, поджав ноги. И почувствовала себя совсем одинокой и брошенной. Полились слезы так, что пришлось упрятать лицо в спинку кресла.

Она не знала, что за ней давно уже наблюдал немолодой мужчина.

– Прости, – сказал он, подойдя и коснувшись ее плеча, – у тебя ничего не случилось? Я не могу тебе помочь?

Лена покачала головой и заплакала еще сильнее.

Девочка плакала, всхлипывая и давясь. Она что-то рассказывала, не то ему, не то сама себе, перескакивая с одного на другое, а мужчина вытирал ей лицо мужским носовым платком и слушал, слушал.

– Ну ладно, ладно, – сказал он. – Я уже понял…

– Зачем? – причитала Лена. – Зачем вы остановились? Я не должна была вам ничего говорить… Это же не говорят…

– Я задабриваю судьбу, – ответил мужчина. – У меня тоже есть дочь. Вдруг ей захочется поплакать одной, ночью. Рассказать кому-то то, что своим не расскажешь. Пусть ей кто-нибудь одолжит носовой платок и послушает… Видишь, у меня выгода, расчет…

– Дайте мне денег на билет! – отчаянно сказала Лена. – У меня уже есть паспорт. Я вам отдам, непременно отдам!

– Куда же тебе надо билет?

– Все равно, – сказала Лена. – Не имеет значения. Хоть куда…

– Нет, – печально сказал мужчина. – Нет… От того, что там, – он показал на сердце, – не убегают… Это везешь с собой… Поэтому не нужно билет. Это проживают изо дня в день… Пока не перестанет болеть. Потерпи, а?

Мимо, опустив глаза, в глубоком трауре шли люди. Лена поежилась.

– Понимаешь… Даже это люди должны уметь пережить… – Грустно улыбаясь: – У тебя же, слава Богу, все живы… Может, ты самая главная сейчас… Для них… Всех…

Лена покачала головой.

– Я им не нужна… Я только путаюсь под ногами…

– Ну, конечно, ты же все знаешь, – сказал мужчина. – Ничего ты не знаешь… Слушай, пошли на воздух.

Они вышли.

– Сейчас взойдет солнце… Ты знаешь, как это происходит?

Лена пожала плечами.

И тогда оно появилось. Первый раз в ее жизни солнце выползло из-за горизонта как будто специально для нее. Она даже ахнула от удивления и даже руками развела как-то трогательно, по-детски. Глаза ее, отмытые слезами, были большими, сияющими, счастливыми и несчастливыми, верящими и неверящими сразу.

– Я представляла его другим, – прошептала она. – Совсем другим…

– Вот видишь, – засмеялся мужчина, – ты даже солнце в лицо еще не знаешь, хоть ты так давно им пользуешься. Я тебе сейчас скажу одну вещь… Только ты не убегай… Скажу, а ты подумай… Позвони домой, – очень тихо сказал мужчина. – Послушай чужого отца, дочка… Смотри, сколько у меня завалялось монет…

И он протянул ей ладонь…

Пусть я умру, господи

Киносценарий

Ноги в стареньких, рваных кедах, из которых уже вылезают носки, обхватили Нечто.

Нечто тяжело раскачивается туда-сюда, туда-сюда. Мы видим усилие ног в старых кедах, придающих этому раскачиванию ускорение.

– Слезь, зараза, слезь! – Голос хриплый, из набитого рта. Потом возникает хозяин голоса, строитель в спецовке с откусанным батоном и бутылкой кефира. – Нашлась! Тоже мне! А я возьму и тобой шваркну. Заправлюсь и шваркну! Будешь у меня мокрое место.

– Таких отстрелять – только польза будет. Раньше все стиляги были… А сейчас пошло черт-те что. Я бы стрелял! – Это другой рабочий. Он сидит. У него на коленях аккуратненько на чистом полотенце нарезана колбаса, и он ее ест вилкой-трезубцем.

Нечто продолжает раскачиваться. Мы по-прежнему видим только кеды.

– Тут один, такой же, с десятого этажа прыгнул. Жизнь ему, засранцу, надоела.

Это говорит тетка из проходящих мимо. Поставила пудовые сумки на землю и включилась в разговор с полоборота. Громко так, зло:

– А ну слезь сейчас же, пока я милицию не привела! Слезь, соплячка! Мать небось в очереди стоит…

– Какая там мать… Детдомовские они. – Тот, что с трезубцем, ткнул им в направлении чего-то и многозначительно замер. – Растут без понятия.

– А у тебя его много – понятия? – сказал один из строителей. – Я сам детдомовец, чем я тебя хуже?

– Я не в том смысле…

– Напустились! Стрелять! Чего все такие злые? Гав! Гав!

– Слезай, соплячка! Кому говорю – слезай! – тетка уже кричит, что есть мочи.

На что же, наконец, она смотрит, на кого так кричит?

Ближе, ближе Нечто… Все крупней рваные кеды.

На каменной «бабе», которой рушат стены, сидит «соплячка». И всего ничего ей – лет четырнадцать. И такая она гневная и решительная в этот момент, что тот с кефиром вдруг сказал:

– Да что я сам? Мне этот домик самому нравится… Пусть бы стоял… Хлеба не просит…

Видим домик. Белый, изящный, с колоннами. Но запущенный и облупленный так, как можно запустить дом, если поставить себе эту цель, и никакой другой больше.

Она же, «соплячка», молчала и раскачивалась на фоне старой усадьбы, высотной новостройки, вырубленного сада и нескольких тоненьких, почему-то сохранившихся возле усадьбы березок.

Перепрыгивая через канавы, приближается милиционер.

Ему навстречу бежал прораб.

– Никакой ценности дом не имеет, – кричал прораб. – У меня есть документ из АПУ.

– Слезай! – мягко сказал милиционер. – Чего толпу собрала?

– Крови жаждут! – ответила девочка. – Вот он батон сожрет и будет мною шваркать! До мокрого места.

– Шуток не понимаешь, да? – закричал тот, что с батоном.

– Ты чья? – спросил милиционер.

– Государственная, – ответила девочка. – Значит, ничья. Шваркай, дядя, скорей! У меня ноги сомлели.

– Господи! Господи! – кричала немолодая женщина.

Она бежала, расстегнув пальто, и так махала руками девочке, что толкнула стоящего и наблюдающего пожилого мужчину в каком-то линялом, зашорканном берете.

– Оля! Оля! – кричала женщина. – Они не будут! Они не будут! Академик, святой человек, с ними не согласен! Он им не подписал. – Подбежала к прорабу и сунула ему какую-то бумагу.

Потом кинулась к «бабе» и, причитая, стала снимать Олю.

– Дурочка моя! Раймонда Дьен!

Мужчина в берете пожал плечами и ушел, насвистывая какую-то странную мелодию из нескольких песен сразу.

Дверь, на которой написано «Группа фильма «За океан и обратно».

В нее вошел человек в берете.

Комната полна народу. В центре ее стоял режиссер в позе «воздев руки горе». Видимо, он много говорил до того, а сейчас была немая сцена. Человек, который вошел, снял берет и стал почему-то бить им по колену, будто выбивая из него пыль.

В той же позе – «руки горе» – режиссер закричал сразу очень высоким голосом, отчего и сорвал его тут же до фальцета:

– Я пишу докладную, Иван! Ты не понимаешь моей интеллигентности… В конце концов, у тебя было три месяца… – Он уже почти сипел. – А ты приводил каких-то… Кх-кх-кх… Ме-дуз…

– Кого я приводил? – тихо спросил человек, стуча беретом по колену.

– Ме-дуз… Дайте воды, черт вас возьми. – Все одновременно, кроме Ивана, кинулись к графину. Он был пустой…

Толпой побежали за водой.

Режиссер всем своим видом изображал отчаяние, остальной народ изображал сочувствие, Иван же зачем-то растягивал берет во все стороны и молчал.

Принесли воду. Режиссер, кривясь, залпом выпил стакан и сказал твердым баритоном:

– Последнее предупреждение, Иван… Самое последнее… Мне нужен характер… Личность… Маленькая, но стальная девочка…

– Раймонда Дьен, – сказал Иван. – Ладно, я пошел… – Он нацепил на ухо побитый и растянутый берет и покинул комнату.

– Кто такая Раймонда Дьен?.. – застонал режиссер. – Кто она? Я забыл напрочь.

Все пожимали плечами, переглядывались. Так и не вспомнили.

Сначала мы видим глаз. Большой, красивый, в комочках туши на ресницах, с небесной синевой на веке. Глазу трудно скрыть восхищение самим собой, выражение его такого, что мы должны понять – не каждому такой глаз дается. Это редкий, уникальный глаз.

А потом возникает рука, как бы со стороны, отнимает зеркальце, грубо отнимает, не ценя красоту, и мы увидим ту самую девочку Олю с «бабы», которая в халатике сидит по-турецки на кровати и смотрит на нас двумя разными глазами – парадным (мы его уже видели) и обыкновенным, который на каждый день.

Оставшись без зеркальца, Оля держит в одной руке кисточку для ресниц, в другой, вытянутой, тушь, в которую поплевывает в этот самый момент ее соседка с другой кровати, в таком же точно халатике. Эта другая девочка остервенело малюет в черный цвет абсолютно рыжие и короткие ресницы, что выглядит смешно и грустно одновременно. Потому что – выясняется – рыжесть никуда человеку не деть. Это Катя.

От одинаковых халатиков кажется, что девчонок много, хотя на самом деле их шестеро. Они все сидят по-турецки на примитивных кроватях и занимаются с упоением черт знает чем.

Одна нарисовала себе такие губы, которые «носили» когда-то давно-давно, в эпоху немого кино. В эту эпоху жили бабушки, а может, и прабабушки наших девочек. Это Лорка-великанша.

У другой же на щеке нарисован цветочек. Наверное, где-то это виделось… Это Муха.

А у третьей вообще оказались две абсолютно разные половины лица. Одно «под китаянку», другое «под негритянку». Это Лиза.

У Фати-татарки – сплошная на лице грязь.

Зеркальце, и помада, и тушь, и коробочка самой дешевой розовой пудры, облаком разлетающейся по сторонам – все общее.

И все эстафетно, в строгой последовательности передается из рук в руки. А потому наша Оля так и продолжает сидеть с одним нарисованным глазом. Она терпеливо ждет своей очереди.

Девочки разговаривают.

Это довольно хитрый разговор, в котором вопрос не обязательно требует ответа, а одно слово, для постороннего – пустое, для них – целая речь.

– Экскаватор…

– Запросто…

– Сыпануть в него гравия… И абзац!

– Колония…

– А Клавдя?

– Умом тронется…

– Голодовку?

– Ой! Ни за что! Умру… У меня такая природа. Я бы все время ела…

– Мри на здоровье…

– Дипломатов ненавижу…

– Им быстро строят…

– Можно кафель побить…

– Колония…

– Клавдя… Вот наше горе…

– У нее пульс сто двадцать в покое. Тук-тук-тук… На улице слышно.

– Идиотка старая! А бегает, как здоровая…

Время от времени то одна, то другая вздыхает перед тем, как проштампованным детдомовским полотенцем вытереть глаз ли, щеку с цветочком или губы. Не сразу ведь достигается нужный художественный эффект. Помучаешься…

Дверь комнаты закрыта ножкой стула. А окна загорожены, чем Бог послал. Портфелями, подушками, альбомами, а то и просто газетами. Дело в том, что в комнате нет штор. Болтаются вверху ненужные колечки. На одном висит пришпиленное булавками платье с отпущенным подолом. Нитки на подоле шевелятся, как щупальца.

На стене школьная доска, из тех, что были уже кем-то выброшены. На ней нарисована карикатура на Олю, сидящую на «бабе». И подпись:

Всех, кто тронет этот дом,

В порошок сотрем.

Это вам не шуточки,

Дипломаты в юбочках!

Разрисованные, как дикарки, девчонки с наслаждением разглядывают себя в передаваемое из рук в руки зеркальце.

– У одной моей знакомой тетки, – говорит Катя, – парик серебряный. Она его как наденет – ну! Обвал!

– Парики уже не модны, – отвечает ей Лорка.

– Подумаешь, – отвечает Катя. – Она за него восемьдесят рублей отвалила, что ж теперь, выкинуть?

Должно возникнуть ощущение странности этой комнаты, где нитки у подола платья на кольце шевелятся, как щупальца, где у всех девочек одинаковые халатики, где подушки выполняют заградительную роль на подоконнике, а ножка стула торчит в ручке двери… А на доске написана эта нелепица – дипломаты в юбочках.

Мы видим изящный белый дом со стороны и даже немножко с высоты. Недалеко от него притулился к когда-то литой ограде домишко – не то проходная, не то, по-старому, привратницкая.

Сейчас к ней приближается тот самый человек, который любит почему-то бить по колену беретом. Стоило ему дойти до двери привратницкой, как из нее вышла женщина, которая бежала в распахнутом пальто, кричала «Господи, Господи» и поминала добрым словом какого-то Обручева. Женщина была в таком же, как у девочек, халате, из-под которого торчали черные трикотажные штаны, а лоб ее был туго обмотан мокрым вафельным полотенцем.

– Интересно, куда это вы? – спросила она.

Мужчина стянул с головы зашорканный берет и вежливо ей поклонился.

– Нечего! Нечего! – сказала женщина. – Надевайте его назад. Это закрытая территория. Тут дети.

– А! – протянул мужчина. – А я уж подумал невесть что… Тиф… Ящур… Резервация… Сумасшедший дом. Вообще-то мне нужна Раймонда Дьен.

– Она ничего плохого не сделала! – закричала женщина. – Весь спрос с меня.

Мужчина засмеялся и полез в карман. У женщины в глазах был испуг.

Так и не сняв вафельное полотенце со лба, женщина завороженно слушала мужчину уже в своей комнатке. Руку она держала на сердце.

– Господи Иисусе! Как я обмерла! – сказала она. – Девочка она, конечно, золото… Без троек… И такая мыслящая. Спрашивает тут: не может ли Дарвин ошибаться? Дарвин! Сейчас я ее приведу… А то, что с ней сегодня случилось…

Женщина достала кусок литой ограды и как-то даже слегка завыла.

– Красота-то какая. На это ж еще пятьсот лет смотреть и не насмотреться. Она такая единственная. Ее ж, как дитя, защищать надо… А никому не жалко… Ни дом, ни сад, ни девочек… Куда я только не писала… Хоть бы восемь классов им дали кончить… В своем доме… Спасибо Обручеву… Телеграмму прислал… Девочкам же обидно, они ж тут ходить учились… Я думала, вы из органов. Я такая стала… Всех боюсь… От всех неприятностей жду…

Но тут же сообразила, что сидит в полотенце, и очень засмущалась. Почти до слез. Схватилась за голову и скрылась за шкафом, что стоял поперек комнаты.

Мужчина оглядел весьма аскетическую каморку. В «красном углу» висели два портрета, видимо, из «Огонька» – Макаренко и артиста Ульянова.

– Родственники? – шутейно спросил мужчина.

Женщина вышла из-за шкафа, ладонями приглаживая волосы.

– А если по-человечески, все мы родственники, – печально ответила она. – Только забывать стали про это… А моя бабушка по матери Ульяновой была…

Мы снова видим девочек. Накрашенные, в одинаковых халатах девочки танцуют под «ля-ля-ля». Этот танец – помесь всех танцев сразу.

Солирует Оля.

Когда стул в двери начинает дрожать от стука, стоящая на притолоке двери вывеска «Детдом № 11 Березовского района» валится на пол.

За дверью крик:

– Что там у вас происходит? Откройте сейчас же! Немедленно! Оля, Лера, Катя!

Оля громко вздохнула и сказала не то себе, не то всем:

– И чего это ей не сидится на месте?

Именно она, не торопясь, босиком пошла к двери, ногой отодвинула упавшую вывеску и вынула стул из ручки.

– Господи! – сказала вошедшая. – Сколько раз вам говорить. От косметики – ранние морщины. Самая красивая женщина – это та, которая просто чисто умыта.

– Ха-ха-ха! – сказала рыженькая. – Вы как скажете, Клавдя-ванна, так хоть стой, хоть падай…

Клавдия Ивановна вздохнула, потому что, видимо, сама точно не была уверена в том, что говорила.

Но все-таки она была женщина, поэтому осторожно, неуверенно, а потянулась к баночке, пальцем мазнула по румянам и как-то тупо уставилась на пятна.

– А теперь на щечку! – засмеялась та, что из немого кино. – Давайте я вас… – И девочка было кинулась к ней, но Клавдия Ивановна решительно вытерла палец о штаны и сказала:

– С вами умом двинешься… – Прочла написанное на доске. – Почему в юбочках? – с тоской спросила она. – Забыла, зачем к вам шла… Сбили вы меня с толку… О Господи!.. Там пришел один… Говорит, что режиссер кино, и документ при нем. Поговорить с Олей хочет…

– О чем? – спросила Оля почти сердито, потому что у всех девчонок рты от удивления оказались открытыми, и именно это заставляло Олю вести себя именно так и даже чуть с пренебрежением.

– В кино снять… – почему-то виновато сказала Клавдия Ивановна и стала намачивать полотенце водой из графина. – Он тебя приметил… – Лукаво: – Когда ты на «бабе» сидела… Надо, говорит, ее попробовать…

– Я не суп, чтобы меня пробовать, – сказала Оля, но тут начался такой визг и такие эмоции, тут так все к ней кинулись, что уже через секунду нельзя было понять, кто есть кто. Была просто куча-мала перемазанных девчонок.

Клавдия Ивановна полотенцем вытерла лицо Оли. Девчонки надели на нее платье, даже обули ее, а Оля покорно стояла, и лицо у нее было детское-детское, растерянное-растерянное.

Потом Клавдия Ивановна и Оля шли по заваленному строительным мусором двору. Прошли мимо той самой «бабы». Клавдия Ивановна улыбнулась и хотела что-то сказать, но Оля споткнулась о какую-то трубу и едва не упала.

– Да что ж ты такая! – испугалась Клавдия Ивановна. – Когда ж я научу тебя под ноги смотреть… Всю жизнь головой вверх, ну что ты у меня за человек?..

Оля насмешливо посмотрела на Клавдию Ивановну, которая в волнении всегда не умела выражаться.

– Ладно, – сказала она. – Я буду головой вниз.

Клавдия Ивановна вздохнула.

– Все бы вам над Клавдией смеяться. Дура она у вас… А вот снимут тебя в кино, еще заскучаешь. – Вдруг неожиданно, артистично даже, передразнивает: – Где ж ты моя Клавдеюшка? Кто ж мне косичку заплетет? – И совсем в другой тональности, со слезами: – Ты маленькая была – худющая, в горшок проваливалась… Артистка! Приходилось тебя под мышки держать…

С этими словами она привела Олю к себе, где на казенном стуле возле казенного стола сидел уже знакомый человек. От его тоскливости не осталось и следа, и если можно человеку светиться, то он – да, светился, когда смотрел на Олю.

– Чуть ногу сейчас не сломала… – сказала Клавдия Ивановна. – Чтоб ей под ноги смотреть, специальный указ писать надо…

– Здравствуй, Оля! – сказал режиссер. – Меня зовут Иван Иванович. Легко запомнить…

– Я тоже Ивановна, – зачем-то сказала Клавдия Ивановна, и на лице ее промелькнуло что-то вроде гордости, но тут же гордость исчезла. Не это было сейчас главное.

Клавдия же Ивановна очень ревниво и пристрастно смотрела то на режиссера, то на Олю. Потом она подошла и перебросила челку девочки слева направо, а пуговицу верхнюю под горлом расстегнула, давила пуговица.

От этих ее нехитрых стараний лицо у Ивана Ивановича стало чуть печальным, что совсем уж расстроило Клавдию Ивановну. Она вдруг даже испугалась: а вдруг Олю не возьмут? То есть как не возьмут?

– Они у меня все артистки, – с вызовом сказала Клавдия Ивановна. – Хоть кого берите… И не сомневайтесь. Детдом наш уже полгода как расформировали… А эти девочки все такие способные, такие способные… Решили из восьмого класса их пока не срывать… Вот я и бегаю, чтоб дожить дали… Восьмой кончат – в ПТУ пойдут, а у меня уже стажу тридцать три года…

– Так много? – удивился Иван Иванович.

– Да! – печально сказала Клавдия Ивановна. – Я уже старая, я тут с детства, с войны… Тут и в школу пошла, и кончила, и работать осталась…

Она осеклась, потому что испугалась, что человеку это может быть неинтересно. При чем тут она?

– А Олечка, – перешла она сразу к другой теме, – у нас очень одаренная по литературе… Такие пишет сочинения… «Человек – это звучит гордо». Ну, ничего… Теперь ПТУ хорошие. Среднее образование… Можно и дальше, если не дурак…

– Я пойду в швейную мастерскую, – сказала Оля. – Сколько можно говорить?

Такое страдание, такую муку выразило лицо Клавдии Ивановны, что не сказать… Оля увидела, вздохнула и поняла, что надо менять тему.

– Вы не похожи на режиссера, – сказала она Ивану Ивановичу. – Вы похожи на нашего плотника…

Клавдия Ивановна абсолютно непедагогично пнула Олю ногой под столом.

Иван Иванович засмеялся каким-то тихим, коротким смехом.

– Вообще-то, – сказал он, – я режиссер не главный.

– А! – разочарованно вздохнула Оля.

– Какая разница, какая разница! – закудахтала Клавдия Ивановна. – Сегодня не главный, завтра – главный.

– Нет, – сказал Иван Иванович, доставая сценарий. – Со мной этого не будет. – Засмеялся. – Но плотники ведь тоже нужны? И не главные нужны… Вот сценарий. Прочти к завтра. Ладно? И приходи на студию… Адрес на сценарии… Мы тебя сфотографируем… Если ничего у нас не выйдет – ты это знай, вполне может не выйти, – фотографии на память будут…

– Выйдет! – закричала Клавдия Ивановна. – Чего это не выйдет?

– Не пойду! – ответила Оля. – Я хочу быть портнихой… Простыни шить, наволочки… Полтораста смело можно выгнать…

– Куда выгнать? – спросила Клавдия Ивановна. – Что ты чушь мелешь?

– Мне полтораста надо в месяц, – сказала Оля. – Ни рубля меньше. У меня запросы большие. Сколько в кино платят?

Иван Иванович с интересом смотрел на девочку. Ему нравилось, как она врет, как она сидит за столом, обхватив ногами ножки стула. Надо было видеть и лицо Клавдии Ивановны, которая в этот момент не узнавала свою воспитанницу. Господи! Какие простыни? Какие наволочки? Какие полтораста?

– Что о тебе человек подумает? – сказала она. – В деньгах, что ли, счастье? Ты что – шкурница?

Оля хмыкнула так, что можно было не сомневаться – да, шкурница.

– Значит, до завтра, – сказал Иван Иванович. Он положил руку на плечо Оли и слегка погладил… Чуть-чуть… Куда только делась меркантильная швея-мотористка! За столом сидела растерянная и польщенная девочка… Иван Иванович увидел все это в зеркале с отбитым краем, которое стояло на верхней полке этажерки неизвестных времен. Увидел и улыбнулся.

Клавдия Ивановна разрезала на толстые куски два батона по тринадцать копеек. Из старенького холодильника «Север» достала колбасу в лопнувшей пленке, нарезала ломтями. И все это сунула в пакет.

– Кто из вас хлеб не ест? Выкидывает? Все надо есть с хлебом! Все! В нем весь рост, вся сила… И экономия… Одной колбасы сколько можно съесть?

Оля стояла у двери, ждала…

– А про деньги, что ты болтала? Чужой человек… Тебя не знает… Что подумает? Что для тебя, деньги – все?.. Стыдно это… Человек – он старше денег… И умнее. Это он их придумал, а не они его. А ты – полтораста, полтораста!..

– Жить хочу, как человек, – ответила Оля.

– А как человек – это как? – Клавдия Ивановна в сердцах даже села на табуретку. – Ну как?

– Чтоб даже курице не стыдно было в глаза посмотреть, не говоря о кошке, – отрапортовала Оля и засмеялась. – А также собаке, червяку…

– Молодец, – перебила Клавдия Ивановна, вставая. – Помнишь… И на том спасибо… Ладно, иди… Читай свое кино… Это ж надо! На кран влезла – и здрасте вам!

Оля уже через порог переступила, а Клавдия Ивановна крикнула:

– А зазнаешься – отрекусь! И смотреть тебя не пойду. И девчонкам не велю.

– Могу вообще туда не ходить, – ответила Оля. – Можно подумать, что рвусь и плачу.

– Ну знаешь! – нелогично возмутилась Клавдия Ивановна. – Еще как пойдешь! Как миленькая у меня пойдешь. Обеими ножками. Не пойдешь – отведу поневоле.

На другой день Оля оказалась в большой комнате, где сидело много разных девчонок. Она сидела в углу и молча всех презирала. Она презирала лейблы, которых было неимоверное количество на юбках, брюках, куртках. Она ненавидела сережки и брошки. Она ненавидела умело подсиненные веки, контуром обведенные губы. Сама она была чисто вымыта по законам красоты Клавдии Ивановны. В этот момент в своем лучшем костюме за пятьдесят четыре рубля тридцать копеек в уцененном отделе и уцененном румынском пальто она ходила туда-сюда перед студией, и Оля видела ее в окно, но не решалась ей крикнуть, хотя окно было приоткрыто и крикнуть можно было запросто.

В комнате же, кроме Олиного презрения и хорошо одетых девочек, было много чего другого.

Во-первых, была большая печальная собака на руках очень веселого, перед всеми заискивающего человека. Человек старался всем попадаться на глаза и даже тыкал в людей бедной собачьей мордой, повторяя: «Она не жилец, точно. Я вам гарантирую!»

Люди от этих слов шарахались, а человек почему-то, наоборот, радовался.

Был усталый, слегка помятый господин.

– Вы что, ненормальный?

– Да нет! – радостно сказал человек. – С живодерни я…

– Эй! – крикнул помятый заполошному директору картины, который вбежал, сказал «ага!» и тут же стал убегать. – Эй! Мне на сегодня СВ сделали? – И разведя руками, он сказал сразу всем: – Устал зверски. У меня параллельно фильм в Белоруссии. Я неделю уже сплю в поезде.

Был оператор, который морщился, глядя на собаку, на девочек, на усталого артиста, будто у него болели зубы.

Пришел фотограф и громко спросил:

– Будем делать искусство фотографии или как?

Прибежала ассистентка с картонными номерами.

В общем, был бедлам.

Входили и выходили какие-то люди, говорили про какие-то беспорядки в организации, а погода, дескать, стоит только «снимай-снимай»! Зашел какой-то тип, посмотрел на всех девчонок сразу и сказал кому-то в коридоре.

– Ивашка в своем репертуаре! Бери – не хочу, и не надо…

Оля возненавидела типа. Ивана Ивановича не было, то есть он тоже заскакивал, но так, будто руку ей на плечо вчера не клал. Поэтому Оля его возненавидела тоже.

Клавдия же Ивановна печатала внизу шаг, и вид у нее был как у человека, готового на всякий случай к защите и обороне. А так как для такого дела надо как следует выглядеть, Клавдия Ивановна зашла за угол, оглянулась и, чтоб никто не видел, подтянула юбку и колготки сразу, одернула кофту, потыкала пальцами в волосы и решительно вышла на открытое пространство.

Кто ж знал, что угол этот, спрятанный от улицы деревьями, из окна, где битком было людей и сидела Оля, был хорошо виден. И надо было такому случиться, что одна из девчонок, вся такая нежная и ломкая, как стебелек, с удивительно прозрачной кожей и необыкновенно легкими, шелковистыми волосами, смотрела в этот момент в окно и видела неуклюжую Клавдию Ивановну с ее этими неуклюжими жестами.

Юля, так звали шелковистую, смотрела в окно не просто так. Она нарочно встала со стула и поворачивалась туда-сюда, потому что оператор с гримасой зубной боли остановил на ней взгляд и смотрел теперь в упор на нее, отчего Юля и демонстрировала себя на контражуре.

Правда, оператор быстро отвернулся, Юля же в этот момент подглядела Клавдию Ивановну и презрительно засмеялась, откинув фарфоровую головку.

Оля тоже все видела. Она ведь все время поглядывала на Клавдию Ивановну, и ничего ей сейчас так не хотелось, как прыгнуть из окошка третьего этажа прямо к ней. Тем более что оператор смотрел теперь на нее, смотрел серьезно, и у него, кажется, перестали болеть зубы. Он даже улыбнулся Оле через проходящую боль и подмигнул заговорщицки, а Юля, такой она человек, принимала это подбадривание на свой счет и смеялась смехом-колокольчиком. Конечно, она была самая красивая, что там говорить…

Но тут пришел человек, и сразу стало ясно, что пришел главный режиссер, а не какой-то там плотник… Или даже страдающий зубами оператор.

Он поклонился всем девочкам сразу, но каждая решила, что он поклонился именно ей. Это было высокое искусство. Потом он сделал широкий жест и сказал стоящему за ним человеку с фотоаппаратом, который кричал про «искусство фотографии»:

– Мишенька, сними их всех лучшим образом. Милые мои, – сказал он девочкам, – все, все, идите за Михаилом Абрамовичем. Он вас сфотографирует.

Они как-то очень громко топали по студийному коридору. Оле стало неловко от этого стадного топанья, и она отстала, и вместе с ней отстала Юля.

– Что у тебя в руках? – спросила она.

– Сценарий, – ответила Оля.

– Тебе дали? Тебе уже дали?

Оля смотрела, не понимая, а Юля сверлила ее злыми, не подходящими для красоты глазами.

– Кто дал? Кто? – допытывалась она.

– Чего пристала? – возмутилась Оля. – Мне его домой доставили! В постельку!

И ушла гордо.

В фотолаборатории на девочек вешали те самые картонные номера, которые мы уже видели. Оле повесили номер «пятый», а Юле – «первый». И Юля снова засветилась, потому что увидела в этом добрый знак.

Все было отвратительно. Белый, раздевающий свет. Высокий неудобный стул. Номер на груди, как для казни. Фотограф Миша холодными пальцами поворачивал подбородок, закидывал за уши волосы или спускал их на лоб. Оля вся просто закаменела, и только глаза ее гневно светились.

– Эта? – спросил тихо Главный. Он пришел вместе с Иваном Ивановичем.

– Эта, – ответил Иван Иванович.

– Что-то есть, – задумчиво сказал Главный.

– Что-то! – возмутился Иван Иванович. – Норов!

– Ну-ну… – сказал Главный. – Как говорит один мой знакомый поляк – посмотрим-увидим.

Они стояли в павильоне, и Оля просто умирала от страха, но старалась держаться так, чтобы никто это не заметил. Просто ей от волнения обязательно надо было за что-нибудь держаться. Она держалась за какую-то черную треногу. И косточки пальцев ее побелели.

– Открой, детка, сценарий на пятнадцатой странице, – ворковал Главный. – Что там у нас? «Она сидела на подоконнике, свесив ноги с третьего этажа, и крупные слезы катились по ее щекам». Где у нас третий этаж? – Главный поставил стул. – Сядь так, будто под тобой десять метров пустоты.

Оля села, и случилось удивительное: все увидели на ее лице… подавленный страх и презрение к страху, вызов и дерзость. У нее было сейчас такое же лицо, какое было на «бабе».

– Ничего! – удовлетворенно промурлыкал Главный. – А заплакать сумеешь?

– Нет! – твердо сказала Оля.

– Еще как сумеешь! – Главный подошел и заговорщицки сказал: – Представь, что твоя мамочка тебя очень расстроила… Ну, к примеру… Не купила тебе… Адидас… Дубленку… Аляску!!!

Надо видеть, как лицо Оли делается чужим, отсутствующим от этого перечисления. Это замечает Иван Иванович.

– Что не купила? – спрашивает Оля. – Какой остров?

– Чудачка! – воркует Главный. И Ивану Ивановичу: – С юмором она у нас… Курточку «Аляска», девуленька! Вы же теперь за курточку и убить можете. – Главный похохатывает.

– Можем! – отвечает Оля. Она смотрит на Главного в упор, черным взглядом. Тот слышит только себя.

– Вот! Вот! А ты мечтала о ней, ты уже представляла, как ходишь в ней по улице, как тебе все завидуют, и нате вам… Куртки не будет… Представь это, детка! Ведь до слез же обидно… А мамочка тупая, не понимает, накричала не по делу… А папочка вообще… Ну, одним словом… Скандал. Можешь себя растравить в этом духе? До слез?

– Могу, – ответила Оля. – Я просто прыгаю с третьего этажа вниз головой.

Она спрыгнула со стула, как с третьего этажа, и ушла из павильона.

Она шла, и по ее лицу катилась большая и злая слезинка. На выходе она так хлопнула дверью, что задребезжали стекла.

Клавдия Ивановна все так же печатала шаг. Увидев ее, Оля старательно шмыгнула носом и вытерла щеки. Во всяком случае, к воспитательнице она подошла почти в порядке. А некоторая покраснелость лица вполне объяснялась ситуацией.

– Ну? – не своим голосом спросила Клавдия Ивановна. Дорогой дешевый костюм был под пальто сдвинут, таково было качество ткани – она не держалась на месте, – и его уже пора было поправлять. Бусы из косточек перекрутились у горла. Лицо Клавдии Ивановны было воинственным и перепуганным сразу.

– Я им не подошла, – сказала ей Оля. – Такая все чухня! Сядь, говорят, на третий этаж и ноги свесь!

– Они что, спятили? – возмутилась Клавдия Ивановна. – А ну пошли отсюда!

Они выросли из-под земли. Главный и Иван Иванович.

– Оля! – сказал Главный. – Люди делятся на умных и не очень. Тебе сейчас не повезло, ты встретилась с «не очень».

Клавдия Ивановна от удивления открыла рот и автоматически закрыла Олю своим телом.

– Ну вы… – сказала она ему. – И вы тоже. – Это уже относилось к Ивану Ивановичу. – Если вы тогда ее увидели на кране, так что ж, по-вашему, ею можно рисковать? Садитесь сами и свешивайте ваши ноги откуда хотите. А я ей не позволю. Она ребенок! И защита у нее, слава Богу, еще есть!

Оля же смеялась. Первый раз в жизни взрослый человек честно признавался ей, что он неумный. Это было ни на что не похожее признание, но оно было приятным.

– Прости меня, идиота, – сказал Главный. – Прости, и, пожалуйста, давай вернемся… Понимаешь… Дочка моя устроила мне вчера такую истерику… Из-за куртки… Мне ее убить хотелось.

– Какой куртки? – Клавдия Ивановна по-прежнему держалась воинственно.

– Извините, – сказал Главный. Он взял руку Клавдии Ивановны и поцеловал ее. От растерянности Клавдия Ивановна стала трясти кистью, будто ее не поцеловали, а прищемили дверью.

Иван Иванович же молчал. Он смотрел на Олю, а когда она все-таки пошла за Главным, тронул ее за плечо и погладил его.

В павильоне суета. Ставят свет, ругаются. Проверяют, все ли на месте в красивой трехкомнатной квартире, которую и представляет собой павильон.

Иван Иванович привел в «квартиру» Олю.

– Вот тут, значит, ты живешь… В смысле – она. Освойся…

Оля осталась одна. Стояла в «прихожей» и боялась идти дальше. И вдруг из «окна», настоящего, с подоконником и стеклами, появилась рука, отодвинула занавеску, и мы увидели шелковистую Юлю, что смотрела на Олю прямо и дерзко.

Хлопнула створка, только занавеска по-прежнему шевелилась.

И тогда Оля решительно пошла к окну и увидела стоящую напротив крашеную декорацию, изображающую высокий дом и деревья, и уходящую Юлю.

Теперь, двигаясь по квартире, Оля будет искать «ненастоящесть».

Медленно трогая руками вещи, Оля проходит по комнатам, ища обман.

Пианино – играет.

Гитара – звенит.

Кубик Рубика – вертится.

Собрание сочинений Конан-Дойля – пустые обклеенные коробки.

Платья в шкафу – настоящие.

Яблоки в вазе – из папье-маше.

Была большая картина, на которой изогнутая худенькая девочка, шар и великан с квадратными плечами.

Оля смотрела на эту картину. Картина была ненастоящая, плохая копия. Но девочка была живой. И даже будто похожей на Олю.

Глаза у Оли были расстроенные, печальные и сердитые сразу. Она взяла яблоко и запустила им в картину. Яблоко мягко шмякнуло.

Потом Оля села в кресло – настоящее, глубокое, подняла голову и не увидела потолка.

В кухне капала вода из крана, а рисованный дом напротив «зажегся огнями». Оля повернула ручку радио, и комнату заполнило «на тебе сошелся клином белый свет».

За стенами «квартиры» кто-то громко сказал:

– Верхний свет не работает… Скажите электрику.

– Он за сосисками, в буфете…

– Чтоб он подавился ими, – пожелал кто-то усталым голосом. – Никогда его нет…

Оля встала, подняла яблоко и аккуратно положила его на место.

Раздался настоящий звонок в дверь, и вошел Иван Иванович, стуча беретом по колену.

– Ты ж читала, – сказал он. – Это очень обеспеченная семья. Ничего тут особенного… Так теперь многие живут… И это ведь хорошо?

Но спросил это как-то неуверенно – про «хорошо». Как будто в чем-то сомневался.

– Конечно. Хорошо, – твердо сказала Оля, – хорошо жить лучше, чем жить плохо…

– Вот видишь, – обрадовался Иван Иванович, – понимаешь… Сама же хочешь сумасшедшие деньги. Полтораста в месяц.

– А у этих… У них сколько в месяц? – Оля показала на квартиру.

– Ей-богу, не знаю! – сказал Иван Иванович. – Ну не бедствуют…

– Но им, – ответила Оля. – Этим… Как и моим родителям… Им все время чего-то не хватает, да? Они хотят лучше еще и еще. А она… То есть я… Не хочет это понять… Так? Чего она все время базарит?

– Да она просто не хочет, чтобы родители уезжали. И все. Ничего больше. Просто хочет быть с мамой…

– Но если мама это не понимает, значит, для мамы что-то важней? Они едут за тряпками?

– Да нет… Они специалисты… Их приглашают на интересную работу… А ты в восьмом классе… И еще в музыкальной школе. Тебе надо учиться.

– Им на это наплевать?

– Они же не бросают тебя на произвол. У тебя замечательная бабушка!

– Бабушка – сволочь… Ей уже за пятьдесят, а у нее любовник. Она и собаку усыпляет…

– У собаки рак. Я тут недавно читал – животные болеют человечьими болезнями.

– А наоборот?

– Не понял…

– Ну, может человек взять и покусать кого-нибудь? – Оля смотрит насмешливо.

– Может, – сказал Иван Иванович, – только собаки и животные тут ни при чем. В человеке, знаешь, столько всего намешано… Но я тебе скажу: все в нем человеческое – и плохое, и хорошее… Все дело в том, что берет верх.

– А что у них, – Оля обвела руками комнату, – берет верх?

– Черт их разберет, – проворчал Иван Иванович. – Вникай! В человека нырнуть страшней, чем в море…

Как раз в этот момент в павильон вошли актеры, которые будут играть родителей девочки, Главный, художницы.

– Ну, дети мои! – воскликнула Актриса-мать. – В престижных домах давно все не так. Никто уже не ставит эти идиотские стенки.

– Я все делала по каталогу! – У художницы тут же навернулись слезы.

– Лина! Перестаньте! – Это Главный. – У меня тоже было ощущение чего-то не того. Разве я вам не говорил?

– Нет! – крикнула художница. – Вам понравилось! Вы мне поцеловали руку!

– Лина! – крикнула Актриса тоже. – Я ненавижу эту вашу манеру сразу плакать…

– Я не плачу! – плакала художница.

– А я плачу! – не плакала Актриса. – Потому что в этой семье ничего вчерашнего. Все послезавтрашнее… В этом же соль. Они бегущие! Они спринтеры!

Увидев Олю, она остановилась и внимательно на нее посмотрела.

– Прелесть! – сказала. – За эту девочку прощаю все остальное. Самое то! Такая маленькая очаровательная гадина. – Она прижала Олю к себе и добавила: – Не сердись. У меня у самой гадина. И сама я такая! Все такие!

Главный засмеялся и подмигнул Оле.

– Это юмор… Это ее юмор…

Актер-отец подошел к Оле и пожал ей руку. Это был тот самый мужчина, который хлопотал о билетах СВ.

– Все о'кей, – сказал он Иван Ивановичу. – Нормальная квартира. Бегущие, стоящие, лежащие. Я лично в этом не разбираюсь. Все люди, все человеки… Все блошки, все прыгают… Всех жалко… Всех удавить охота…

– Ты не человек, ты – безразмерная авоська! – кричала Актриса уже из соседней комнаты. – Стенку к чертовой матери. Это безусловно. И Пикассо – к той же матери! Девочка на шаре. Просто девочка. Двадцать два… Перебор.

Актриса стремительно вернулась, обняла Олю и отвела ее в сторону. Надо видеть глаза Оли – непонимающие, восторженные, испуганные, благодарные, влюбленные, принявшие эту сумасбродную с виду женщину раз и навсегда.

Актриса наклонилась к Оле и сказала решительно:

– Потом все про себя расскажешь! Кто папа, кто мама? Кем они работают? Все, все…

Главный просто застонал, у Ивана Ивановича почернело лицо. Актриса же поцеловала Олю в макушку, упорхнула, пнув по дороге низкое кресло на колесиках:

– Где вы нашли этого урода? Это же квартира выездных людей!

– А что значит выездные? – тихо спросила Оля Ивана Ивановича.

– Те, кто работает за границей… Ну, в общем… которым поездка туда не проблема… – Тихо: – За эту возможность перегрызают горло.

– Я поняла, – сказала Оля. – Это кино про людоедов! Кровь – рекой…

– Ничего подобного! Мылодрама.

Подошел Главный, в общем довольный.

– Ты понравилась… Примерь на себя платьице какое-нибудь и походи в нем. Пообвыкни… С ней всегда сначала трудно, а потом работает, как лошадь. – Это он Ивану Ивановичу об Актрисе, а Оле строго: – Текст выучи. Ты поняла, с кем будешь работать? Поняла? Потрясная баба, извини, детка, женщина. Великая актриса! Ух! Всех заводит вполоборота… Такой темперамент… Я уже боюсь…

– А кто может стать выездным? – спросила Оля. – Любой или что-то надо особенное?

Мужчины посмотрели друг на друга, вздохнули, и Главный не сказал – произнес:

– Надо быть лучшим из лучших. Они – лицо нашей страны – там!

– Ха! – сказала Оля. – Общий смех!

Она посмотрела на часы на стенке.

– Они не идут, – сказал Иван Иванович. – Сейчас без десяти пять…

На часах без десяти пять. Клавдия Ивановна смотрит на часы, придерживая рукой горчичник на затылке.

Телефонный звонок.

– Господи! – закричала она. – Где же тебя, заполошную, носит? – И радостно: – Ага! Ага! Ну еще бы! Ну, давай, ну, скорей…

Положила трубку, положила на стол голову.

Вечером в спальне творилось черт знает что. Все было сдвинуто с места, все валялось как ни попадя. Оля сидела в центре, возбужденная и усталая, а девчонки требовали подробностей.

– А тебя гримировали?

– Меня попудрили… Я красная была, как рак…

– А других девчонок, значит, побоку?

– Ага! Одна там была… Так злилась! Вот дай ей возможность – удавила бы!

– На всех теперь плюй! На всех! Наша взяла!

И они устроили пляску под собственную музыку. Может, похоже плясали дикари, победив большого зверя. Во всяком случае, это было очень радостно.

И тут раздалась сирена «Скорой помощи», где-то совсем рядом. Девочки выглянули в окно и увидели, что машина остановилась возле домика Клавдии Ивановны. Всех как ветром сдуло.

В чем были, они ворвались к воспитательнице, которая растерянно лежала на диване, и ей делали укол. Совсем молодой врач.

– Девочки! – слабым голосом закричала Клавдия Ивановна. – Вы почему не в постелях?

– Я девчонкам как раз рассказывала… – сказала Оля.

– Умница! – слабо проговорила Клавдия Ивановна. – Это хорошо… Ты им все подробно рассказывай… Это ж так интересно. Кино!

– У них там яблоки, – сказала Муха, – из трухи… Отпад! Потолков в квартире нету!

– Дурят нашего брата! – Это они все хором, из Райкина. И засмеялись.

– Это вы ее довели? – спросил совсем молодой врач, с любопытством разглядывая девчонок.

– Что вы! – возмутилась Клавдия Ивановна.

Но тот имел, видимо, свою точку зрения.

– Коровы здоровущие! – сказал он им. – У человека гипертония… Ей покой нужен… Ржете, как кони…

– Все-таки коровы или кони? – спросила Оля.

– Ишь! Все слова под языком! – ответил врач. – Чтоб она у вас неделю лежала. Ясно? А вы чтоб были тихие ангелы… Может, придется побегать по аптекам… Имейте это в виду…

Он писал рецепты, а девчонки расселись возле Клавдии Ивановны. Оля толстыми ломтями разрезала батон и колбасу в рваной оболочке.

– Главное – питание, – говорила рыженькая Клавдии Ивановне. – Скажите, чего вам хочется!

– Девочки мои, девочки! – шептала Клавдия Ивановна. – Мне бы дожить, чтоб вы школу окончили, потом училище и чтоб устроились как следует. Я встану и пойду по ПТУ. Я в какое зря вас не отдам. Чтоб и одежда была, и питание.

Девчонки хором: «Ульянову напишите!»

Все засмеялись. Врач не смеялся. Он смотрел и слушал.

– Все-таки вам чего больше хочется – селедку там или какую-нибудь грушу? – спросила Катя.

– Сами ешьте как следует, – ответила Клавдия Ивановна.

Они дружно чавкали бутербродами, а Клавдия Ивановна лежала с закрытыми глазами и была почти счастлива. Невероятно устроен человек.

Врач положил на стол рецепты и ушел. Лицо у него было печальное.

Они сидят уже в переделанном павильоне. Вместо Пикассо висит математически загадочный Эшер. Пикассо же стоит на полу, вверх ногами.

Камера, свет, толпа людей. Актриса и Оля стоят перед Эшером. Главный объясняет задачу.

– Это первый наш разговор об отъезде… Вы, – Актрисе, – даже себе представить не могли, что она, девчонка, может быть против… Вы такие инстанции прошли – и тут нате вам…

– Еще одна инстанция, – смеется Актриса.

– Ты, – Оле, – говоришь свои слова так, что мать просто теряется. Извини за грубость, обалдевает. Вот попробуй.

Оля молчит. Она смущена и растеряна. Все смотрят на нее, ждут. И тогда Актриса-мать из-за чьей-то спины пошевелила ей пальцами, подбадривающе и даже как-то ласково. Если все в этой комнате сейчас принадлежали всем, то знак этих пальцев принадлежал только ей, Оле. Что-то сильное, прекрасное, от нее не зависящее, вспыхнуло и расцвело в ней, и уже не она, а Та, Другая, произнесла:

– Я не хочу, чтобы вы улетали!

В словах было столько страсти, гнева, мольбы, настояния, что Актриса совсем не по роли вздрагивает и смотрит на Олю почти с испугом.

– Вот это да! – говорит она Главному. – После такого порядочная мать останется.

– Да, – растерянно говорит режиссер. – Замечательно, девочка! Ты – непорядочная, – это он Актрисе.

– Пардон! – кричит она. – В сценарии я нормальная современная женщина-спринтер и нормальная мать… Я не хочу и не буду играть сволочь.

Главный растерян.

– Я поняла, – смущенно сказала Оля. – Я не так сказала. Они ведь мне не нужны вовсе. Пусть улетают. Я притворяюсь, что мне жалко. Они притворяются, что им жалко…

– Ничего себе поворотик! – смеется Актриса. – А что? Вполне!

– Все в этом мире перепуталось. Хорошее так непринужденно переходит в плохое, что люди это даже не замечают. У нее, – Главный показывает на Олю, – нет этих размытых критериев. Хорошее у нее – хорошее, а плохое – плохое… Вот она и возвращает первоначальный смысл словам.

– А ты не боишься этого? – спрашивает Актриса. – Это опасное дело, голубчик, отмытые слова… Я даже не уверена, что люди этого хотят.

Иван Иванович кормит Олю в столовой. Подошел к буфетчице, просит:

– Зин! Ты возьми сметанку и обмажь цыпленочка. А? И под крышечку на пять минут. А?

– Привет! – отвечает Зина. – Я тебе кто? Повар? У меня курица отдельно, сметана отдельно. Горячие только сосиски.

– Зин! – просит Иван Иванович. – Смотри, что я тебе дарю! – Протянул ей роскошный календарь с актрисами, правда, за прошедший год.

– Обалдеть! – сказала Зина, взяла календарь и стала смазывать курицу сметаной.

За соседним столом Актер и Актриса.

– Ты заметил? – спросила Актриса. – Ивашка ее кормит на свои… Где-то достал импортный лимонный сок… Поит ее все время… Стоял в очереди за ананасами.

– Лучше б копил на старость… Его после этого фильма отправят на пенсию… Я сам слышал… И то… Сколько ж можно?.. Пора и честь знать… Слушай, мне нужна хорошая оправа… Где взять? Я просто умираю.

Актриса не спускает глаз с Оли. Она будто не слышит Актера.

– До чего мы дожили! – говорит она. – Трепачи. Я ее бельишко видела. Такое! А сорок с лишним лет войны уже нет… А детдома есть… Какая-то сволочь оставила такую девчонку в роддоме. – Зло, ненавидяще: – Оправы вот нет! Горе-то какое. Ты, оказывается, просто умираешь… Господи, что это с нами?

Он, обидевшись и тоже зло:

– Это я все сделал? Я? Нашла крайнего.

Клавдия Ивановна в своем самом дорогом костюме, который мы уже видели, с большой сумкой вошла в кабинет инспектора гороно Людмилы Семеновны. Она тяжело, прерывисто дышит.

– Я тебя сейчас убью, Кланя! – закричала инспектор и кинулась к сумке. – Ты что себе носить позволяешь, старая дура?

Людмила Семеновна хорошо, эффектно одета, она вполне современная модная дама, но в общении с Клавдией Ивановной должно происходить ее превращение в бывшую беспризорную, бывшую детдомовку. И должно быть ощущение, что в старой коже ей легче. Вот она сейчас, когда пытается поднять сумку Клавдии Ивановны, такая. Прежняя. Поэтому бывшая детдомовка вполне может открыть чужую сумку и посмотреть, что таскает «эта старая дура!».

В сумке лежит кусок литой ограды.

– Слушай! – кричит Людмила Семеновна. – А чего ты сюда не запихала всю усадьбу? Чего уж мелочиться? Таскать так таскать!

– Архитектор тут у вас молоденький… Заинтересовался, – бормочет Клавдия Ивановна.

– Да нету в ней ценности! Нету! – кричит Людмила Семеновна. – Рядовой графский дом… Тогда все строили красиво, но сегодняшним людям место надо или как? Их куда? Если б там хоть какой-нибудь завалященький писатель или художник жил, а то – нет! Нет! Никто не жил. Тогдашняя шушера…

– Красота, она для всех, – тихо говорит Клавдия Ивановна. – Мы с тобой у этой ограды в дочки-матери играли.

– Кланя! Не рви мне душу… Я и так тут из-за тебя со всеми поругалась… Чего там твоя девчонка натворила? Залезла куда-то. Фильмов, что ли, насмотрелась?

– Чего ей их смотреть? – гордо ответила Клавдия Ивановна. – Она сама в них играет.

– Мать честная! Да ты что? Ну мы даем!

Лицо у Людмилы Семеновны стало гордым.

– Я знала, Кланя! Я знала. Из нашего детдома будет кто-то знаменитый. Но ты только мне все подробности… – С тоской: – Я ж так хотела быть артисткой, помнишь? Господи Иисусе! Я бы за Целиковскую жизнь отдала!

Из гороно Клавдия Ивановна идет довольная и умиротворенная. Увидела очередь за хорошими яблоками. Встала. Притормозила возле яблок «Скорая». Из нее выскочил тот самый молодой врач.

– Женщины, пропустите? Не обидитесь?

– Да берите, – сказала Клавдия Ивановна. Была ее очередь. Врач посмотрел на нее внимательно.

– Я у вас по вызову был? – спросил он.

– Были, – смутилась Клавдия Ивановна.

– Садитесь, довезу. Мне в вашу сторону. Вы же детдом? Верно?

Клавдия Ивановна закивала. Очередь смотрит, как врач перехватывает у Клавдии Ивановны авоську.

– Ничего себе! – сказал он. – Вы что? Разве можно столько носить?

– Давление подскочило, – сказала Клавдия Ивановна виновато и оправдываясь перед такими же, как она, женщинами.

– Тогда нас всех возить надо, – сказала одна. – У кого его нет? Давления?

Клавдия Ивановна смущенно едет в «Скорой», прижимая к себе яблоки и кусок ограды.

В павильоне готовится к съемке большая сцена. Вся группа фильма плюс любопытные. В сутолоке мелькает лицо Юли.

Веселый собачник носит собаку.

– Почему вы ее все время носите? – спросила Оля.

– Не жилец! – радостно ответил собачник. – Не жилец! – Еще веселее: – По бумаге ее уже и нет. Секир-башка. – Хохочет. – Я ее продлил в существовании… А спасибо не слышал… Псина она эдакая!

– То есть как ее нет? – не поняла Оля. – Она чья?

– Ничья! – радовался собачник. – Усыпленная номер восемьсот сорок семь… Во как! Имя у нее было – Лэди.

– Почему было? – Оля кидается к собаке. – Лэди! Лэди! – Собака благодарно лизнула Оле руки.

– Брось ты ее! – сказала девчонка с хлопушкой фильма «За океан и обратно». – Мало ли чем она больна? Может, у нее чумка?

Оля целует собаку в морду.

Хохочет веселый собачник.

– Не! Не чумка! Забыл, как называется…

– Все в кадр! Все в кадр! – кричит помощник режиссера. – Положите собаку.

– Чемоданы в кадр. Поверните наклейками, – это оператор. – Хорошо вижу «Орли».

Репетируется сцена.

Актер, Актриса, Оля – все стоят в напряжении.

– Тебе надо кончать музыкальную школу, – говорит Актриса. – Зачем тогда инструмент в доме? Частные уроки стоили нам прорву денег.

Оля молчит и смотрит на лежащую Лэди.

– Подумаешь, деньги! – подсказывает режиссер.

Оля вся напряглась и сжала губы.

– Сначала! – кричит режиссер. – Оля! Не забывай!

– …частные уроки стоили нам прорву денег.

– Подумаешь, деньги, – говорит Оля. – Я пойду в швейную мастерскую и отдам вам их.

– Стоп! – кричит Главный. – Что за отсебятина?

– А это хорошо, – говорит Актриса. – У меня есть повод изумиться и увидеть собственную дочь.

– Вы не видите собственную дочь! – кричит режиссер. – Вы видите часы. Они тикают ваше время. Чемоданы чего тут стоят? Оля! Давай по тексту.

– Я забыла, – шепчет Оля. – Ведь это для меня неважно… Мне все равно. Пусть едут…

– О Господи! – сказал режиссер. – Она нормальный ребенок. Ей жалко, что они уезжают. Но она умная! Умная, понимаешь? Она знает цену и значение поездки за границу. Она знает цену деньгам. Ее родители не воры, не жулики… И она хочет учиться… в музыкальной школе! У нее музыкальные пальчики. Швейная мастерская! Она и слов таких не знает!

– Она что – идиотка?

И все замолчали, потому что Оля сказала это так, что все возражения просто не имели смысла.

Главный перевел дух и решился:

– Она отпускает родителей. Понимаешь? Отпускает… Их поездка разумная, деловая… Она это знает… Они не жлобы! Понимаешь? Не за шмотками туда едут! Это удача. Везение! Ну как тебе объяснить? – Распаляясь. – Есть текст! Есть роль! Все! Кончаем плебисцит!

Жалобно посмотрев на всех, как-то сочувствующе гавкнула Лэди.

– Убрать собаку из кадра! – крикнул режиссер.

Собачник весело унес Лэди.

– Таксист! Где таксист? Слушайте! Они еще разговаривают, а вы уже звоните в дверь! На прорве денег звоните! Все! Разговоры окончены! – Оле: – Можешь не отвечать. Будешь себя так вести, вообще без слов останешься. Все начнут умничать…

Оля поворачивается и уходит со съемочной площадки.

– Ищите другую девочку, – кричит Главный Ивану Ивановичу. – Буду я еще со всякими соплюхами возиться! Там была одна ничего… Юля… Она тут крутилась недавно.

– А девочка права, – говорит Актриса. – Стоило сказать про деньги, и она ручки вверх…

– Все – нормальные люди! – говорит Актер. – Все живут в жизни, а не на облаке… А в жизни все стоит денег…

– В том-то и дело, что не все… Талант не купишь… Ум не купишь… Здоровье не купишь… Красоту, доброту, нежность… Пошел ты к черту, если тебе надо это объяснять… – Актриса в гневе и очень от этого хороша. – Мы привыкли делать стыдные дела, как доблестные. Пришла девочка и показала, что мы играем… И кто есть кто.

Главный мучительно трет лоб, а Иван Иванович усмехается.

Актеры пьют чай в комнате отдыха.

– Жалко девчонку, – сказала Актриса-мать. – Из максималистов вырастают либо сволочи, либо перебитые… – Она рукой показала, как перебитые.

– Не морочь голову, – это Актер-отец. – Вырастет, как все. Нарожает детей. Это у детдомовок как раз бывает. Стадный инстинкт.

– Из чего проблемы! Что, собственно, случилось? – Главный сердится. – Нельзя же перед ними на цыпочках… Мы совсем потеряли лицо, носимся с этими детьми, а они писают нам на голову.

– А что мы такое сделали, – Иван Иванович встал, – чтоб любить нас?

– Я всю жизнь, – обиделся Главный, – не разгибаю спины. Посмотри! – И он показал Ивану Ивановичу большую лысину. – Дети и внуки, начальство и подчиненные выщипали. Понял?

Он был обижен за себя, а Иван Иванович смотрел на него жалеючи.

Вечером у девчонок в их спальне появились гости. Пришли бывшие детдомовки, которые учились в разных ПТУ, работали на заводах и жили, считай, самостоятельно. Выглядели они просто, вульгарно, были намазаны, держались вызывающе. Хороводила одна, худая, языкатая, в вытертом почти до дыр, ношеном-переношеном костюме.

На доске большими буквами было написано: «Олька кино послала к…!» Худая прочла, посмотрела строго и вытерла доску.

– Рассказывай! – сказала она, когда они расселись по кроватям.

Ларка-великанша за спиной Оли делала ей какие-то сигналы.

– Ты чего, как немая? – спросила языкатая. – Случилось что? Тем более говорите…

– Ничего, – зло сказала Лорка. – Тебе шпалой работать…

– Я так и работаю, – парировала худая. – Это вы тут артистки, еж вашу двадцать! Ну? – это она к Оле. – Валяй подробности.

– Бросила, – буркнула Оля. – Играют каких-то полудурков.

– А тебе какая разница? – резко крикнула худая. – Артист любого должен играть, в дураков даже интересней. Посмеемся.

– Ну и играй сама, – сказала Оля и накрылась подушкой.

– Не! Она не пойдет! – сказала Лиза. – Она как отрезала.

– Я ей не пойду! – возмутилась худая. – Я ей весь свой гематоген в детстве скормила, а она от меня теперь подушкой накрывается? Да я ее придушу, как котенка.

И худая стащила с Оли подушку, и все увидели, что Оля плачет.

Начался скандал.

– Лучше б ты подавилась своим гематогеном! – кричала великанша Лорка. – Может, умней бы стала. Чего пришли?

– Мы к ним, как к людям, – закричала одна из пришедших.

– А кто вас звал? Кто? – верещала татарка Фатя, телом закрывая Олю.

– Скажите! – возмутилась худая. – Это наш дом, как и ваш. Звать! Вас тут, дур, Клавдя заслюнявила… В артистки они уже не идут. Принцессы вонючие! Ну валяй на шпалы! Валяй!

– Не твое дело! – Лицо Оли было мокрым от слез. – Ты там была? Была? Может, шпалы в сто раз лучше!

– Ага! Ага! – кричала худая. – Лучше! То-то, я гляжу, нет артистов… Все на шпалах. Удушу тебя, дуру, как котенка, удушу… Чем дураком жить, лучше смерть.

– Девочки! – кричала Муха. – Девочки! Да ну вас всех! Клавдя бежит!

Птицей влетела растрепанная Клавдия Ивановна с противнем.

– Господи! – сказала она. – Миленькие мои! Пришли… А я как чувствовала… Семечек нажарила целых пять стаканов…

Девчонки заворковали, будто ничего и не было.

Все грызут семечки. Оля лежит, повернувшись ко всем спиной. Но ведь разговор – для нее.

– Наломаешься за смену, – говорит худая. – А мастер у нас – собака. Сколько раз воды выйдешь попить, столько и гавкнет… А то еще манеру взял – обнюхивать. Паразит… Чтоб не пили, не курили.

– Учитесь, дуры, – говорит другая, стриженная под мальчика. – Ученье – свет, неученых – тьма… Когда рожу…

– Что? – кричит Клавдия Ивановна.

– Когда рожу, – повторяет стриженая, – сразу буду учить читать и писать… И лупить буду, если что…

– Сначала надо выйти замуж, – уточняет Клавдия Ивановна.

– Это я еще посмотрю, – говорит стриженая. – Это еще вопрос с очень большой буквы…

– Ну что ты такое говоришь? – возмущается Клавдия Ивановна.

– Правду она говорит, – почти вместе говорят девчонки. – Вы, Клавдия Ивановна, жизни не знаете…

Клавдия Ивановна теряется. Есть в бывших детдомовках какая-то ей недоступная правда, она это видит, но понять не может или боится этой правды.

– Девочки, – шепчет она, – во все времена люди были хорошие и плохие… И мужчины были всякие… А ребенка так нельзя, ни с того ни с сего… От этого беда…

– А чего вы замуж не вышли? – грубовато спрашивает худая. – У вас же лицо хорошее было смолоду и фигура вполне… Это вы сейчас располнели…

Оля резко села.

– А ты чего такая худая? – кричит она. – У тебя солитер? Все ему идет?

– Ты что, спятила? – растерялась худая. – Чего кидаешься? Что я такое спросила?

– Девочки, – говорит тихо Клавдия Ивановна. – Не за кого было… Я же никуда из детдома… С сорок первого… А у нас все женщины… Честно скажу… Я бы, конечно, вышла, если бы кто был… Молодая была, как вы… На химические стройки хотела… Записалась даже… А подруга моя лучшая, с трех лет вместе, тяжело заболела… Полиомиелитом… Я и осталась… При ней…

– А где она сейчас? – спросила Оля.

– Отравилась, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Тогда еще плохо лечили…

– А как она отравилась? – деловито спросила худая.

Испугалась вопроса Клавдия Ивановна. Девочкам-гостям всем сейчас по восемнадцать. Вдруг неспроста вопрос? Смотрят сурово, понуждающе.

– Как? – повторила Оля.

Пятнами пошла Клавдия Ивановна от испуга, от своей педагогической недальнозоркости. Разве ж можно про такое рассказывать? Замахала руками.

– Девочки, девочки, – забормотала она. – Не надо про это! Чего, дура, вспомнила, сама не знаю…

– Все-таки как? – повторила Оля.

– Лекарствами, – тихо сказала Клавдия Ивановна. – Не знаю какими… Ей много прописывали… Но это, девочки, не выход был, не выход… Разве ж можно так с жизнью? Она дается все-таки один раз…

– Правильно сделала, – сказала худая. – Какая жизнь у калеки?

– Трудная, плохая, но жизнь! Девочки, жизнь! – страстно говорила Клавдия Ивановна. – И я у нее была, я бы сроду ее не оставила… Она меня освободить хотела, а сделала сиротой… Она ведь была мне и мамой, и сестрой, и дочкой… А оставила одну… Большой она грех совершила, девочки, большой грех… Слово, конечно, я употребляю не то, но просто другого нету… Девочки мои! Ну, как вам сказать? Человек в человеке ведь прорастает… Никто не сам по себе… Все друг в друге… И друг другу нужны… Все! Хватит про это!

Хотела что-то сказать худая, рот даже открыла, и, конечно, для противоречия, но почему-то остановилась.

Лицо у Клавдии Ивановны выражало такую печаль и мольбу, что худая вздохнула и сказала:

– Не надо так не надо… Но ты, дура, – закричала она на Олю, – не выдрючивайся! Взяли – играй! Вдруг это твое дело? Артисткой же, не маляром!

Иван Иванович ждал Олю возле школы. Она увидела его и решила обойти. Нырнула в дырку в заборе, вынырнула, а он стоит возле дырки и смеется.

– Понимаешь, какая штука, – сказал он. – По дыркам в заборе я специалист. Так от меня не уйти.

– А как? – спросила Оля.

– Не тот вопрос. Зачем, спросил бы я… И ответил бы – незачем.

Главный прижал Олю к себе и сказал:

– Пожалуйста! Умоляю! Говори по тексту!

Оля в павильоне. Собака лежит на подстилке. Актриса, играющая бабушку, сидит в кресле. Рядом с ней вальяжный пожилой господин. Гример его пудрит. Оля с неприязнью смотрит на это.

Подошла к собаке, села на корточки, гладит ее.

– Лэди! Лэди! – Собака лизнула ей пальцы.

Собачник, стоящий в стороне, в полном восторге.

– Воспитанная псина! Я ее сразу выбрал. – Оля посмотрела на него с ненавистью, а он ей улыбался, как родной, просто весь светился. – И чистотка! Никаких у нее сил, а блюдет себя.

Репетируется сцена.

Актрисе-бабушке закапывают что-то в глаза, чтобы потоком шли слезы. Рядом с ней вальяжный господин.

– Гнусавьте! – говорит Главный. – Вы несколько дней с больной собакой и уже дошли. Вам не дышится, вам не смотрится… Жить, одним словом, не хочется… Ну, давайте… В темпе.

– Моя дорогая! – это уже по роли говорит вальяжный. – Так же нельзя! Береги себя. Нет проблемы – человек или собака.

– Нет проблемы! – очень похоже передразнивает его Оля.

– Она должна это говорить? – растерянно спрашивает вальяжный у Главного, который, обхватив голову руками, рухнул в кресло.

– Опять и снова! – говорит он. – Ну что у вас в тексте?

– Бабуля, милая! – бубнит Оля. – Олег Николаевич прав. Езжай к себе. Я останусь с ней. Ты не бойся. Буду звонить тебе утром и вечером… Ну что я, маленькая?

– Вот сколько у тебя замечательных человеческих слов… – шумит Главный. – Ты остаешься с больной собакой. Ты отпускаешь больную бабушку. Ты – хорошая. Поняла? Хорошая!

– Но я же знаю. Что она задумала… Я ведь слышала телефонный разговор с ветлечебницей. Такая подлость, а я ей «милая»? Какая же я хорошая?.. Они все подлые…

– Но ты же видишь, что собака больная? Видишь?

– Ну и что? – говорит Оля. – Если больной, так уже никому не нужен? Она ж, смотрите, все понимает. – И будто в доказательство Лэди тихонько тявкнула.

– Она права, – говорит Актриса-бабушка. – Я должна ее обмануть, чтобы усыпить собаку… А так получается, что она, хоть и маленькая, а уже дерьмо в проруби… И потом… Она права… У меня любовник. Это нигде не сказано, но так играется. В пятнадцать лет это должно казаться страшным грехом… Ей это должно быть просто противно. А если этого нет, то – мрак. Так, дите, или нет?

Оля как съежилась от слова «любовник», так и стоит.

– Она играет девочку, – стонет Главный, – которая все понимает… Девочка двадцатого века! Вот она кто! Конец двадцатого! Сексуальная революция уже была.

– Фу! – сказала Актриса. – У тебя, дружок, язык.

– Хорошо, – сказала Оля. – Я поняла.

Играется сцена.

– Бабуля, милая!

Откуда что в ней взялось? Оля шла к «бабушке», переступив через собаку. При словах «Олег Николаевич прав» она заговорщицки-дружески коснулась его, а «езжай к себе» она говорила уже чуть не на коленях перед «бабушкой».

И мы видим гаденькую, хитрую девчонку, которая уговаривает бабушку уехать, потому что так ей почему-то выгодней, удобней, а и собака, и астма – просто предлог.

Все потрясены. Точно произнесенный текст и точно найденный характер, который, оказывается, разрушает весь задуманный благостный фильм.

Иван Иванович беззвучно смеется в стороне.

– Все правильно, – сказала Актриса-бабушка. – Такой и должна быть эта девчонка. У этих, нынешних, стайеров-спринтеров дети – переступающие через все!

– Она должна быть хорошей по логике сценария, – кричит Главный. – Ведь она в конце концов совершает почти подвиг…

– Никакого подвига! – сказала Оля. – Я попробовала это сделать… Когда на тебя едет машина, ты инстинктивно отступаешь и прикрываешь своим телом того, кто позади тебя…

– Как пробовала? – растерялся Главный. – Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что никакого подвига не было… Это она так представила, что кого-то там прикрыла… Моя Оля всегда знает, чего хочет… Она подлая… Подлая… Подлая…

– Перерыв! – объявил Главный.

В монтажном зале идет просмотр материала.

– Не знаю, не знаю, – говорит Сценарист, когда зажигается свет. – Вы знаете мое кредо. Хороший человек. Во всем его многообразии. Я не ищу плохих… Я просто не люблю плохих… – Сценарист, пожилой, импозантный мужчина, расстроен и обижен. – О чем сценарий? О любящей семье. О разлуке. О печали. Девочка же… Ну, не знаю… Она же несимпатичная! – Он уже кричит фальцетом. – Она, я слышал, детдомовка. От этого все и идет… Резкость… Графика… Крайность… И уже нет хороших людей, все с хитростью, все с расчетом…

– Срывание всех и всяческих масок, – тихо сказал Иван Иванович.

– Что вы сказали? – переспросил Сценарист.

– Это не я, – ответил Иван Иванович. – Это Ленин.

– Ну, знаете, – возмутился Сценарист. – Давайте без политики.

Он тут же засобирался уходить. Его сбил с толку Иван Иванович, а сбитый с толку, он не умел находить слова.

– Не знаю, не знаю, – бормотал он. – Получается злой фильм, а сценарий был добрый, светлый… Так же нельзя… Я буду настаивать, я пойду выше.

Главный же был доволен. Он даже подмигнул Ивану Ивановичу.

– Поломала она нам сценарий, а? Волюнтаристка!

– Вы его недооцениваете… Он такую бучу поднимет!

– А пусть! А пусть! А пусть! – Главный даже руки потирал. – Тогда мы устроим конкурс! Ха-ха-ха!

Людмила Семеновна и Клавдия Ивановна прохаживаются возле витой ограды. Старая усадьба вся светится под заходящим солнцем. И не дашь ей двухсот лет, так она светла и хороша.

– Лучше б я не приезжала, – сказала Людмила Семеновна. – Я уже забыла, как от этого щемит сердце… А с другой стороны? Что хорошего в том, что щемит? От «щемит» – гипертония…

Посмотрела на «наступающий» многоэтажный дом.

– А интересно… Лет через сто… Будет у тех, кто после нас, щемить от него сердце? Что ты все молчишь? Молчишь?

Клавдия Ивановна, правда, какая-то закрытая, поглощенная.

– Надо уезжать, – ласково говорит Людмила Семеновна. – В памятниках у них это не числится. И ограда твоя, говорят, примитивная… Шандарахнут, и все. – Весело: – И станем мы с тобой, Кланя, здоровенькие. А то извелась по инстанциям и меня извела. – Произносит как диктор: – На месте сиротского дома вырос красавец-дом…

– Для дипломатов в юбочках, – засмеялась Клавдия Ивановна.

– Почему в юбочках? – не поняла Людмила Семеновна.

– А я знаю? Девчонки их так зовут… Может, из-за шотландцев? Те в юбках…

– Кланя! Ты мне не нравишься… У тебя сейчас определенно как в трансформаторе…

– Это было бы еще ничего, – тихо ответила Клавдия Ивановна. – Я, Люська, последнее время аппарат зашкаливаю…

– К чертовой матери! К чертовой матери! Немедленно всех отсюда вон! – закричала Людмила Семеновна.

Опустив ноги и руки в горячую воду, сидит в своей каморке Клавдия Ивановна. На затылке – горчичник. Окно задернуто, на дверь наброшен крючок. Видно, что болеет она тайно. На столе бюллетень, куча рецептов.

Трубку зазвонившего телефона сняла красной мокрой рукой.

Голос по телефону.

– Клавдя! Это я! Люська! Чудный вариант. Мы распределяем девочек в загородные дома, а вашу артистку возьмет интернат, который прямо рядом со студией. Поняла? Ты будешь с ней. У них там кто-то уходит в декрет из технического персонала.

Ночью девчонки пришли во дворик возле флигеля. Шесть тонких березок росли наособицу. Это их деревья, которые они когда-то посадили. Вбили приготовленные колья. Окружили деревья принесенной со стройки проволокой. Навесили на нее куски красной тряпки. Прикрепили фанерку со словами: «Осторожно! Березы! Не трогать! Штраф 1000 рублей!»

Работали молча, сосредоточенно.

Вернулись сосредоточенные, молчаливые. Сели на постели. На доске написано: «Собаки лучше людей».

Дрожат стекла от рядом работающего экскаватора. Мелко, мелко сыплется с потолка известка.

– Ой, девочки! – сказала Муха. – Я все думала, думала. Вы не правы. Хороших больше… Я посчитала… У меня в моей жизни было одиннадцать плохих и сорок семь хороших…

– Где ты столько их набрала? – засмеялась Лорка. – Хороших?

– Я по-честному, – говорит Муха с легким заиканием. – Я всех считала… И кто со мной делился, и кто давал списывать, и кто хорошие слова сказал. Сорок семь! А я, наверное, многих забыла… Так что жить, девочки, стоит!

Лорка подошла и положила ей руку на голову. Гладит.

– Клавдию нашу считаю за сто человек, – сказала Лиза. – Других – не знаю. Вот устроюсь на работу и заберу ее. Пусть живет со мной… Хватит ей сиротствовать…

– Чего это с тобой? – закричала Фатя. – Я ей давно сказала, что она со мной будет жить… Я медсестрой буду… Я ее поколю, если что…

И тут они рассорились, потому что выяснилось, что каждая хочет взять с собой Клавдию Ивановну.

Было решено тянуть жребий. Разрезали тетрадный листок на шесть частей. На одном нарисовали «ручки-ножки-огуречик».

Скатали бумажки в комочки и сложили в картонную коробку из-под туфель. А тут сама она возьми и приди.

Пришла и смотрит строго, выпытывающе на каждую и на всех. Затаились девчонки, молчат.

– Не спится, – сказала Клавдия Ивановна, садясь на ближайшую кровать. – Грохочет как! В третью смену работают.

– Снесут в два счета, – сказала Лорка.

– Ой, боюсь! – сказала Клавдия Ивановна. – Сломалось бы у них что… – Она рукой коснулась коробки и машинально вытащила комочек бумаги. Развернула. На листочке был нарисован «ножки-ручки-огуречик». Замерли девчонки, а она, занятая своими мыслями, выбросила бумажку и сказала тихо:

– Знаете, девочки, давайте съездим посмотрим тот детдом… Вон стекла как дрожат… И вывалиться могут… Топят батареи?

Подошла пощупала.

– Ничего, пока терпимо! Ложитесь спать!

Девчонки покорно легли, Клавдия Ивановна погасила свет и ушла, прихватив «мусор» – картонную коробку для жеребьевки.

В голос заплакала Муха.

– Она ни с кем из нас жить не захочет, – причитала она. – Сама себя вытащила. Нужны мы ей… Как же… – Она снова слегка заикалась.

Девчонки молча смотрели в потолок, по которому прыгали блики от огней работающего экскаватора.

В павильоне шумно. В центре внимания Оля и другая девочка, Юля. Юля смотрит на Олю победоносно.

Оля смерила ее насмешливым взглядом.

– Играем сцену прихода бабушки из ветлечебницы, – объясняет режиссер. – Бабушка в истерике. Она просит прощения у Оли. Ей на самом деле плохо, она вся на каплях и таблетках. Девочка еще плачет о собаке, но уже боится за бабушку. Понимаете? Еще и уже! Внутренний разрыв. Это трудная, психологически трагическая сцена, после которой прямо сразу пойдет эпизод на улице… Юленька, давай сначала ты.

Закапывают Актрисе-бабушке глаза. Некрасиво усаживают ее в кресло, чтобы подчеркнуть болезнь, и старость, и стыд за содеянное. Актер, играющий Олега Николаевича, почему-то в ярком женском фартуке. Машет на бабушку веером и с ненавистью смотрит на девочку.

– Прости меня, девочка, – говорит Актриса-бабушка. – Сама не знала, что это так мучительно… Сейчас сама пойду за ней следом. Вдруг там встретимся?

– Ты не умрешь, ты не умрешь. Бабушка! – в слезах кричит Юля. – Ну, пожалуйста, успокойся! Прошу тебя, прошу!

– Ты простила меня, простила?

– Да, да, – рыдает Юля.

– Да, да, – передразнивает Олег Николаевич, – сначала доводим, потом каемся…

– Замечательно! – говорит Сценарист. Он смотрит все на мониторе. – Поверьте старому человеку. Именно так! Именно так! Речь идет ведь о человеческой жизни. Она дороже всего… – Он даже забегал для убедительности.

– Вы мешаете, вы в кадре, – сказал ему помощник оператора.

– Простите, – засуетился Сценарист. – Но это – то! Именно то!

Главный же молчал. Иван Иванович насмешливо поглядывал на него.

– Теперь ты, – говорит Главный Оле.

– Не знаю, не знаю, – шепчет Сценарист. – Не оправданно. Характер найден.

И вот уже Оля в кадре. Идет эта же сцена. Те же слова. Но как разительно они отличаются. Слова «не умрешь» звучат не жалко, а уверенно, даже с иронией. А «пожалуйста, успокойся» – просто как «кончай ломать комедию». «Да, да!» – вовсе не рыдание, а подыгрывание концерту в кресле. И уже не сентиментальная истерика, а история червивых отношений снизу, так сказать, доверху. А на слове «каемся» Оля так подняла брови и так посмотрела на «друга», что Актер стал себя обмахивать веером и что-то мычать.

– Вот именно так и будем играть! – твердо сказал Главный. – Вы, голубчик мой, – это он Сценаристу, – написали прекрасный сценарий. Но вы, голубчик, писать можете, а читать нет… Поэтому доверьтесь грамотным! Девуленька! – это он Оле. – Именно так, а то и жестче! Такая оказалась семейка, что бабушка, что внучка…

– Ну, слава Богу, – скзала Актриса-бабушка. – Дошло наконец! Я же эту старуху во как чувствую! Кого хочешь – усыпит… У нее и астмы нет! Ей-Богу! Здоровая как лошадь! И сроду никому добра не сделала… – Сценаристу: – Разве добро в словах? В деле, поступке. Никакими словами свинство и безобразие прикрыть нельзя! А ты, – это она Актеру, играющему Олега Николаевича, – это хорошо придумал с веером, все время обмахивался, как отмахивался. Братцы мои! Это же образ жизни, образ мышления – ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу… Всем бы нам по вееру, черт нас возьми! Опахалами проклятущими от всех закрыться! Вот что надо играть!

– Я буду спорить! – фальцетом кричал Сценарист, но на него уже никто не обращал внимания.

Когда после этой съемки Оля вышла из студии, первое, что она увидела, был красный парень, который, опершись на собственную машину, небрежно читал газету. Он знал, что хорошо смотрится в паре с «жигуленком», что они даже одеты будто в масть, и поэтому наслаждался пребыванием своим на земле возле машины.

А тут как раз из студии выскочила заплаканная Юля, бросилась ему на грудь. Сначала она просто рыдала, но, увидев Олю, показала на нее пальцем.

Лицо парня выразило презрительное недоумение, он даже не то присвистнул, не то сплюнул.

Гордо подняв голову, Оля прошла мимо.

Они догнали ее на машине, когда она переходила улицу. Глядя Оле в лицо, парень проехал прямо по луже, он даже назад осадил, чтобы было в два раза больше брызг.

Она осталась стоять мокрая, грязная, униженная.

– Ай, что же будет? – с встревоженным ужасом спрашивает Муха.

– Ничего, – говорит Оля, очищая от грязи пальто. – Эта сцена у них не пройдет.

– А вдруг он красивый? – мечтательно шепчет Катя. – С красивым можно.

– Еще чего! – Оля дернула плечами. Она в одной рубашонке. Вся ее одежда развешана и сохнет.

Лора держит на коленях сценарий, выразительно читает.

«Он подошел, обнял и поцеловал ее. Она задрожала в его руках.

– Что ты дрожишь, как маленькая? – спросил ее Игорь.

– Мне холодно, – ответила она.

– Двадцать пять градусов. Теплынь, – целует ее Игорь».

– Обалдеть! – говорит Катя. – Целует ее… А как – не написано? В губы? В щеку?

– Сейчас целуются с детского сада, – говорит Лиза. – Сейчас и большим не удивишь…

– Все ты про всех знаешь! – кричит Лора. – Про себя скажи, ты разве целовалась?

– С кем? – Лиза развела руками. – С кем? Но это же не потому, что я не хочу! В компании нас не зовут. Своих парней нет… Хоть на панель…

Лора бросила в Лизу подушкой.

– А я целовалась, – тихо призналась Муха. – В прошлом году… С вожатым… Такой очкарик, его никто не слушал… А я слушала… Он меня из благодарности поцеловал…

– Из благодарности не считается, – сказала Фатя. – Считается только из любви… – Оле: – Он ее из любви целует? Как ты думаешь?

– Я про это и думать не хочу, – ответила Оля.

Вечером они сидят у Клавдии Ивановны и едят батон с колбасой. Клавдия Ивановна лежит. Видно, что ей плохо, но она бодрится перед девчонками.

– Почитали бы вслух, девочки, – говорит Клавдия Ивановна, а сама незаметно насыпает в ладонь таблетки.

Лорка-великанша подошла к этажерке. Сказки. «Тимур и его команда», «Алые паруса», «Молодая гвардия», «Детство. Отрочество. Юность», «Домби и сын». Все старенькое, зачитанное. Вынула Лорка Диккенса.

– Я первая, – кричит Лиза.

– Я вторая, – это Катя.

Погасили верхний свет, подвинулись к лампе.

– Теперь у всех телевизор, – вдруг сказала Фатя.

– Насмотришься еще, – сказала Клавдия Ивановна. – Как там? «Домби сидел в углу затененной комнаты, а сын лежал…»

– У нас в классе, – сказала Катя, – девчонка одна «Анжелику» вслух читала. Полный отпад! Ваш Домби – придурок-малолеток! Там любовь во всех подробностях.

– Молчи, дурочка, – сказала Клавдия Ивановна. – «Анжелики» и книги такой нет и быть не может. Верит всякой чепухе. Разве любовь – подробности? Любовь – это…

И замолчала, не зная, что сказать…

– «Домби сидел в углу», – громко начала Лорка.

– Любовь, – сказала Оля, – это когда ничего не страшно, потому что вместе.

– И чтоб целоваться приятно, – засмеялась Катя. – Как же без этого?

Оля вышла из студии, и первым, кого она увидела, был тот самый парень с машиной. Он смотрел на нее в упор, так, что ей никак нельзя было его минуть. А когда она проходила мимо, он загородил ей проход ногой.

– Очень хочется тебя переехать насовсем, – сказал он ей. – Может, так и поступить?

Оля видела перед собой привлекательное и наглое лицо. Она стояла, замерев, перед загородившим ей путь ногой и, получалось, слушала:

– Как ты предпочитаешь, чтобы я тебя переехал? Вдоль? Поперек? – Оля молчала. – Откуда ты, обмылок искусства? Я забыл… Ты лимитчица? Или детдомовка?

– И рецидивистка… И воровка… И хулиганка… – ответила Оля. – И ты меня, пижон, бойся!

Потом ничего не оставалось другого, как зайти за забор и заплакать.

– Что с тобой? – спросил проходящий мимо мальчишка. Он был полон великодушия.

– Иди, иди, – ответила Оля. – Нечего подать…

Мальчишка остановился.

– Не понял… Нечего – чего?

– Ничего нечего, – сказала Оля. – Иди своей дорогой.

– Было бы предложено, – засмеялся мальчишка.

Он ушел, посвистывая. Оля в автомате купила стакан воды за копейку и умылась этой водой.

Снималась сцена телефонного звонка из-за границы. Главный подавал реплики. А бабушка и Оля, выхватывая друг у друга трубку, отвечали.

– Как вы там? – не своим голосом спрашивал Главный.

– У нас все хорошо! – кричала бабушка. – Привезите ихний аспирин.

– Мы купили собачьи консервы, – не своим голосом говорит Главный.

– Съедим! – прокричала Оля.

– Стоп! – своим голосом закричал Главный. – Ты опять? Ты говоришь: Булька что-то хворает.

– Съедим – лучше! – упрямится Оля. – Съедим все человеческое, съедим собачье и закусим аспирином.

Двое мужчин, которые со стороны наблюдали съемку, переглянулись. Один другому показал большой палец. Все это увидел Иван Иванович.

– И не думайте, – сказал он тихо, подходя. – Ей еще школу кончать…

– Подумаешь, – ответил один. – Не кончит в этом, кончит в том…

– Не тот случай, – сказал Иван Иванович.

– Она нам годится, – сказал мужчина. – Иди-ка ты, Ивашка, на пенсию… А у этой девчонки великое будущее.

Это оказался тот самый мальчишка, с которым она недавно разговаривала. Их привезли на место будущей съемки – к церквушке в лесах.

– Ничего себе! – сказал он, увидев Олю. – Оказывается, это ты… Я тогда долго о тебе думал… Чем-то ты задеваешь… Порепетируем? – Он подошел к Оле и хотел ее обнять.

– Ударю, – сказала Оля.

Он засмеялся.

– Ладно, – согласился, – ладно… Я подожду…

– Жди до посинения, – сказала она.

Она ушла от него. Ходит в переплетении строительных лесов, издали крошечная одинокая фигурка. Подрагивают доски, посвистывает ветер, а Оля карабкается все выше, выше, к самой церковной маковке.

Иван Иванович пришел домой в свою однокомнатную холостяцкую квартиру. В ней только самое необходимое. На чем спать. На чем есть. На чем сидеть. Ниша комнаты захламлена. Стал ее расчищать. Все выкинул и повесил на ней картину Пикассо, ту самую, что мы видели. А на стену напротив большой портрет Оли. Оля теперь, не отрываясь, смотрела на девочку на шаре.

Сам Иван Иванович сел на стул так, чтобы видеть обеих девочек.

Сидел молча, опущенные между колен руки чуть дрожали.

Съемка в переплетении лесов.

– Понимаешь, – объясняет Главный Оле. – У нее все сошлось. История с собакой, кошмар на улице… У нее сейчас возникла возможность стать какой-то другой… Она еще не знает какой… И вот этот поцелуй… Первый…

– Наивно, – важно сказал мальчишка. – Если первый, то с ней не все в порядке…

Он явно хорохорится перед всеми. Изображает знатока. Игра эта больше всего рассчитана на Олю, но она на него не обращает внимания.

– Для правды чувств, – говорит ей мальчишка, – нам нужен контакт.

– Пошел ты! – сказала ему Оля.

– Мотор! – кричит Главный.

Мальчик подходит к Оле. Он неуверен не по роли, неуверен на самом деле. И руки у него дрожат.

– Что ты дрожишь, как маленькая? – говорит он несмело, протягивая несмелые руки.

Оля смотрит на него, и глаза ее насмешливы и презрительны. По роли? На самом деле?

Вдруг он ее целует, как клюет в щеку. Сделал и тут же отпрянул, а она засмеялась.

– Холодно, – сказала она.

– Двадцать пять градусов! – глупо сказал мальчик. – Теплынь! – И пошел к ней снова, а Оля ждала и смеялась ему в лицо.

– Стоп! – весело сказал Главный. – Очень хорошо!

– Но я у нее, получается, сто двадцать пятый, – рассердился мальчик.

– Ты такой и есть, – сказала Оля.

– Неужели?

Он смотрел на нее и ничего не понимал.

– Как она ведет свою линию! – восхищенно сказал Главный Ивану Ивановичу. Подошел и обнял его. – Спасибо, старик! Эта девочка дорогого стоит. Даже сравнить не с кем… Какой характер! Какой ум! Какая страсть! А с виду – пичуга пичугой…

Оля идет по улице с мальчиком.

– Ты странная, – сказал он ей. – Ты как ребенок… Тебе надо все поломать и посмотреть, что внутри… Но когда ты потом собираешь, у тебя остаются лишние детали. Верно?

Оля молчит.

Он разглядывает ее внимательно, даже зашел спереди, идет задом наперед, изучает…

– С виду же, – говорит он добродушно, – морковка морковкой… И не скажешь, что, – издеваясь, – ум! Характер! Страсть!

Вдруг неожиданно останавливается, и Оля, шагнув, попадает ему прямо в объятия.

– Вот! – сказал он решительно. – Попалась, птичка, стой! – Оля стоит, покорно замерев.

Мальчишка целует ее нежно-нежно в щеки, в лоб, в кончик носа.

– Морковка, – шепчет, – морковка! – Целует в губы, долго, по-мужски.

Она развернулась и ударила мальчишку со всей силы.

Иван Иванович привел Олю к себе. Комната преображена. В ней уже существует «комната для Оли».

Оля видит свой портрет и картину Пикассо, покрытый пледом диванчик, и полку с книгами, и плюшевую собаку на полу, чем-то похожую на Лэди.

– Ты знай, – тихо говорил Иван Иванович. – Это все у тебя есть. Это место на земле твое. В любой момент… Ты знай…

– Пропишете? – спросила Оля.

– Конечно, – обрадовался Иван Иванович, приготовившийся долго уговаривать.

– А как потом делить будем?

– Что делить? – не понял Иван Иванович.

– Наивный, – сказала Оля. – Я детей и наивных не обижаю. Откуда вы меня знаете, чтобы мне все это предлагать? Вдруг я у вас все отсужу?

– А! – засмеялся Иван Иванович. – Дошло! Ты мне принесешь из школы характеристику. Я сниму тебя анфас и в профиль. Возьму отпечатки… Дурочка ты маленькая… Отсудит она…

– Ладно, – сказала Оля. – Только я собираюсь отсюда тю-тю… Куда-нибудь, где людей поменьше, а деревьев побольше… Вы меня все своим вниманием достали… Не надо мне вашей всеобщей помощи… Я вам не слаборазвитая страна…

И она ушла, хлопнув дверью.

Иван Иванович подошел к крану, открыл его и смотрит, как хлещет вода. Закрыл. Зажег газ. Посмотрел, как горит. Погасил. Открыл окно в кухне, влетел ветер, и все захлопало. Именно в этот момент вернулась Оля. Он не слышал. Стоял и смотрел в окно. На балконе напротив какой-то старик мучительно прыгал через скакалку, не спуская глаз с будильника, который стоял на парапете балкона.

– Извините меня, – услышал Иван Иванович. – Извините, но я просто не могу.

– Ну да, – сказал он.

– Но я могу приходить… Выводить гулять Бобика. – Она кивнула на кукольную собачку.

Оба печально засмеялись.

– Ну режь меня, дурака, – сказал Иван Иванович, – но что-то тут не так… Судьба, будущее у каждого свое. Его не делят на всех.

– Если не может быть хорошо всем, – твердо сказала Оля, – пусть будет всем одинаково.

– Нет! – закричал Иван Иванович. – Что за уравниловка?

– Но я-то думаю так, – твердо ответила Оля. – Не сердитесь. У вас, правда, хорошо. Я бы жила… Но не могу…

Клавдия Ивановна сидела на краешке длинной лавки сквера. Она озябла, потому что был ветер, а пальто на ней старенькое, коротковатое. Шли мимо люди, все в красивых вещах, а она мерзла на стылом краешке. Без зависти, без злости, без раздражения. Просто мерзла, и все. Заметила, как бежит по аллее Иван Иванович, и сомкнула колени, свела плотно ноги, поджала губы.

– Извините, Христа ради, – сказал Иван Иванович. – Может, пойдем посидим в кафе?

– Вы что? – потрясенно спросила она. – Я сроду там не была. Давайте говорите тут. Я больше уже не замерзну. У меня предел есть. Мне даже жарко потом станет.

– Мне-то нет, – засмеялся Иван Иванович. – Я без предела буду мерзнуть. Ну ладно… Значит, так… Вы, если я скажу что не так… Говорите мне прямо, резко…

Она испуганно на него посмотрела.

– Кончаются съемки… Кончается восьмой класс… Дальше ПТУ… Я знаю. Без выбора… Не обсуждаю это…

– Зря, – тихо сказала она. – Это как раз бы и пообсуждать.

– Я к тому, что я могу ее взять… У меня отдельная квартира. Пусть учится дальше… Умная… Смелая… А я старый… Даст Бог, не заживусь…

– Хорошо бы… – задумчиво сказала Клавдия Ивановна и испугалась. – Извините, я не про то! Живите! Я про Олю! Только не пойдет она к вам…

– Почему? – расстроился Иван Иванович.

– Ее кто-то угостил конфетой. Она целый день ее в квартире таскала, чтобы потом на семь частей разделить. На семь делить трудно. Вообще на нечетное делить трудно. Не замечали?

– Почему на семь?

– Все так спрашивают. А мне даже неудобно становится. Седьмая – я. Из-за меня не делится… Они никому не нужны. Никому. Они брошенные. Вы знаете что-нибудь страшнее брошенного ребенка? Их могут пожалеть… Могут помочь… Могут посочувствовать… Но их никто не любит просто так… Ни за что… Просто за то, что они есть… Как любит мать… А человеку, чтобы он был счастлив, именно такая любовь нужна… Любовь ни за что…

– У них есть вы, – тихо сказал Иван Иванович.

– Я? – удивилась Клавдия Ивановна. – Ну что вы! При чем тут я? Я вам скажу главное… несчастливый человек не должен быть воспитателем… Чему он может научить? Он же не знает, как это… Когда счастье…

Иван Иванович очень растерянно посмотрел на Клавдию Ивановну, можно даже сказать испуганно.

– Что ж нас с вами, – сказал он, – в резервацию?

– При чем тут вы? – удивилась Клавдия Ивановна. – Вы же к детям не имеете отношения… У вас такая замечательная профессия…

– Я ухожу на пенсию, – сказал Иван Иванович.

– Я тоже скоро уйду, – сказала Клавдия Ивановна. – Вот жизнь прошла. А зачем она была? Зачем она была? Зачем была жизнь? Вы сами поговорите с Олей… Я была бы рада… Честно… Чего ж не жить в отдельной квартире и учиться?

– Значит, так, – сказала Лора, закрыв дверь ножкой стула. – Мы все по разнарядке идем в ПТУ, и это правильно. И будем радоваться во все легкие ради Клавдии, она из-за нас умом тронулась.

– Не хочу в ПТУ, – заскулила Катя. Подошла к доске и написала большими буквами «НЕ ХОЧУ».

– А кто ты такая? – сказала Лорка. – Мы люди обычные, каких тыщи… Если о ком думать, так об Ольке. Она – талант.

– Это по-честному, – заикаясь, сказала Муха. – Это будет по-честному.

– Чем она нас лучше? – кричала Катя.

– Нет, – сказала Фатя. – Ничего нет лучше артистов. Все люди, люди, люди, люди… А они – все! Надо Ольке помочь. За ней машина ездит… Я вот проживу, а за мной сроду не приедет…

– Лорка права. Надо быстро выучиться и идти вкалывать, чтобы были деньги, – сказала Лиза. – Будут деньги – все будет. И если у Ольки такое в жизни везенье, так почему мы ей еще должны?

– Талант же у Ольки… – с тоской произнесла Лора. – Это как красота… Не каждому дается…

Скатаны матрацы. Связаны бечевкой стопки книг. Два стареньких чемодана собрали весь нехитрый скарб девочек. Они сидят на голых кроватях, молчат. Оли среди них нет. Ее узелок связан и лежит отдельно.

Вот так она всегда. Появляется без предупреждения. Видно, что больна. Видно, что измучена. Но старательно хочет не показать это девочкам.

– Красота неописуемая! – говорит Клавдия Ивановна с порога. – Под окнами лес… Воздух – бальзам… Дышишь, дышишь – не надышишься. Школа – через триста метров. Девочки, такая школа! Сроду не видела… Пока не получается с общей комнатой… Ну вы же знаете как… Все уже сдружились… Ну, ничего! Хорошие такие девочки… Приветливые…

Тут же мы это должны увидеть. Приветливых девочек. Подбоченясь, насупившись, встретят они на пороге этих неизвестно откуда свалившихся чужачек.

Реплики:

– Погорельцы, что ли?

– Длинную (о Лорке) хорошо бы укоротить…

– Говорят, среди них артистка…

– Не чуди! Они все страхомордины…

– И кляча с ними (это о Клавдии Ивановне).

Рванулась вперед Лиза, боднула головой ту, что сказала о Клавдии Ивановне. Через секунду они уже дрались, а Клавдия Ивановна, плача, растаскивала их. Через несколько минут они все, нахохлившись, уже сидели в старом автобусе.

Объяснялась на пороге с начальством Клавдия Ивановна. Что говорила, девочки не слышали. Сидели молча.

Медленно ехали назад. Дребезжал автобус. Потому что он был старый и медленный, они успели заметить Олю, которая брела с вещами им навстречу. Застучали в окна, заорали не своим голосом. Затормозил автобус, свернув на обочину. Кинулись девчонки к Оле. Та стояла заплаканная и несчастная.

– Куда это ты, интересно, шла? – спросила Клавдия Ивановна.

– Вы как выездные… Вам человека бросить, что плюнуть… Эх вы!

– Мы на экскурсию ездили, – сказала Клавдия Ивановна, – сейчас вернемся, чай будем пить.

Она подошла и как-то исхитрилась обнять их всех.

Вышла из ее рук Оля.

– Зачем врать? – сказала она, сдерживая слезы. – Теперь такая жизнь, всем на всех наплевать. Такой теперь климат. Это только эта дура, – кивает на Муху, – добро считает. Ты микроскоп возьми, чтоб его найти. – Дразнит: – И кто копеечку дал, и кто конфетку… Юродивая!

– Да ты… Да как же… Как… Ты можешь… – Муха стала заикаться. С ужасом смотрят на нее девчонки. Клавдия Ивановна, горестно посмотрев на Олю, подошла к Мухе и положила на ее голову руку.

– Успокойся… Успокойся… Говори медленно…

У Мухи глаза полны ужаса. Боится слово произнести, только рот открывает.

Кинулась к ней Оля.

– Муха! Муха! Прости меня!

– Б-о-о-г про-стит, – ответила Муха.

– Поем! – сказала Клавдия Ивановна. – Все поем!

И они запели – для Мухи и с Мухой. Это способ лечения заикания.

Миллион, миллион алых роз

Из окна, из окна видишь ты…

Ехали по шоссе машины. Мало кто смотрел в сторону странной пестрой стайки, которая нелепо пела на обочине под руководством нелепой женщины.

Распевалась с ними Муха. С какой же надеждой она пела!

Оля поет старательнее всех, и мы слышим не только слова песни, небо над ними, сверх, слышим ее «молитву».

«Товарищ Ульянов! Дорогая Алла Пугачева! Бога нет… Помогите вы… Пусть она не заикается… Сделайте что-нибудь плохое мне. Пусть я умру… Или пусть меня не снимают в кино… Пусть у меня выпадут волосы… Только чтоб Муха говорила, как человек».

Перегороженная улица, где должна сниматься сцена дорожного происшествия, так называемого подвига Оли.

Стоят на изготовку прицеп с капустой, фургон с мебелью, троллейбус с опущенными проводами, «рафик» милицейский и «рафик» санитарный.

Артисты массовки стоят в очереди за километровыми огурцами, которые продают на углу.

– Господи! Хоть бы успеть! – говорит старушка. Это ее должна «спасти» Оля. Старушка беспокоится об огурцах.

– Где она? Где? – кричит Главный.

– Я тут! Тут! – кричит старушка.

– Да не вам! – машет рукой ассистент режиссера.

Подошел Иван Иванович. Он озабочен.

– Не может быть, чтоб там никого не было, – говорит он.

– Ну, я ж тебе русским языком! – возмущается шофер. – Я оттуда. Тихо у них. Никого.

Мертвая Клавдия Ивановна лежит на кровати. У нее спокойное, красивое лицо. Вокруг нее девчонки. Они не плачут. Они в ужасе. Как-то особенно громко тикает будильник.

Иван Иванович вошел и не сразу понял, что произошло. Увидел Олю.

– А ее сотня людей ждет! – сказал и тут только увидел Клавдию Ивановну. – Немедленно «Скорую»! – закричал он и взял ее за руку. И сразу бережно положил.

Запершись на крючок, девочки сидят в комнате Клавдии Ивановны после похорон.

Девочки не плачут. Силу их горя можно понять по их враз каким-то взрослым, постаревшим лицам. Даже Мухе никто сейчас уже не даст двенадцать лет. Грохочет экскаватор, дрожат стекла.

– Знать бы, какие таблетки, – тихо говорит Фатя, – выпить, и с концами.

Посмотрели на нее девочки так, что сама Фатя аж испугалась.

– А помните, – тихо сказала Оля, – она вытащила жребийную бумажку… И кто-то тогда сказал, что ни с кем она жить не будет…

– Я! – заплакала Муха. – Я. Накаркала…

Вот тут они и расплакались. Плакали громко, текли слезы, текли сопли, плакали, как плачут дети, и не слышали, как в дверь тихо, но настойчиво стучали.

Услышала Оля, посмотрела в окошко. Стоял на крылечке Иван Иванович.

Они впустили его.

Он достал из огромной сумки кастрюлю с рисом и бидон с компотом. Молча выложил рис на блюда, разлили по стаканам компот. Замерев, девчонки следили за его неторопливыми уверенными движениями.

– Помянем, – сказал он. – Это кутья. Поминальная еда.

Тихо ели. Тихо пили компот.

– У меня в сорок шестом умерла невеста, – тихо заговорил Иван Иванович. – В Ленинграде. В сущности, от блокады… От ее последствий… Представьте себе… Победа! Остался жив! Невеста ждала! И сразу смерть… Казалось бы, сколько всего видел на войне, а тут рухнул… Никого у меня, кроме нее, не было… Родителей в Минске… Брата еще в Финскую…

– Финская – это что? Баня? – спросила Лиза.

– Война до войны…

– Проходили по истории, – сказала Оля.

– Я не проходила, – ответила Лиза.

– Она шла другой дорогой, – сострила Лорка.

Что-то стронулось. Сдвинулось. Не то, чтобы горя не было, просто проступила жизнь. И рис съели. И компот выпили.

– А у нас с тобой еще работа, матушка, – сказал Иван Иванович Оле.

Они пришли на тот самый перекресток. Все так и было, как мы уже видели, только на углу продавали не длинные огурцы, а леденцы в банках. Старушка по-прежнему стояла в очереди.

– Девочка моя! – проникновенно сказал Главный. – Такова жизнь… Но надо идти дальше.

– Куда? – спросила Оля.

Подбежала старушка с полной авоськой банок.

– Сегодня наконец будет съемка? – спросила она капризным голосом.

Упал с прицепа вилок капусты и шмякнулся о грязь.

Иван Иванович обнял Олю и тихо сказал:

– Конечно, все глупо… Рядом со смертью… Все глупо… Но почему-то надо жить…

– Она ничего… ничего… никогда… никогда… уже не увидит… – Оля говорит это тихо, потому что вокруг…

– Сначала пойдет автобус, потом машины. Автобус тормозит у «зебры», «Жигули» проскакивают. Фургон делает разворот. У троллейбуса обрывается провод. Люди по сигналу флажка. Оля! Где Оля?

Ассистент кричит в рупор.

Оля невидяще смотрит на все.

Ее везут домой после съемки.

Оля опустошена, обессилена. Равнодушно, безразлично смотрит в окно, на поток людей, поток машин.

Что-то вызвало на ее лице интерес. Не успела понять – проехали. Выглянула в заднее стекло – ничего.

Снова что-то забеспокоило. Потому что остановились у светофора, рассмотрела: на обочине стоял обрызганный грязью старый человек. Наморщив лоб, стала внимательно смотреть вперед.

Еще один обрызганный. Через квартал еще…

Те самые «Жигули» медленно, как ни в чем не бывало, сворачивали в арку.

– Я тут сойду, – сказала Оля шоферу.

Она вошла в арку сосредоточенно и целенаправленно. По дороге подобрала камень.

Знакомая машина стояла у подъезда, и одно ее колесо игриво вздыбилось на тротуаре, загородив проход.

С наслаждением ударила по стеклу камнем.

Страстно, самозабвенно она крушила эту машину, не обращая внимания, что по ее рукам уже бежит кровь.

– Зачем? – спрашивает Олю тихая, какая-то домашняя женщина-лейтенант. – Ты знаешь, что такое вандализм?

– Знаю, – спокойно ответила Оля.

– Молодец, – сказала женщина. – Уже легче. Ну а про то, что родителям придется за все платить, это знаешь?

– Вот про это нет! – ответила Оля. – Не подумала… Просто из головы вон…

– Мне их жаль! – сказала милиционер.

– Мне тоже, – ответила Оля.

– Номер телефона, – женщина взяла ручку.

Оля говорит номер, и мы видим, как звонит телефон в привратницкой Клавдии Ивановны, где сейчас уже прорабская, как бежит к телефону человек в резиновых сапогах.

– Алло! – кричит человек. – Прораб слушает.

– Мне Климова или Климову, – говорит милиционер.

– Нет таких, – отвечает прораб. – Это стройка.

Женщина внимательно смотрит на Олю.

– Сволочь! Сволочь! – это кричал, вбегая, тот самый парень, владелец машины. – Кто мне это оплатит, кто? Вонючий детдом? Имейте в виду! У нее деньги будут! Она в кино снялась… Ей причитается сумма прописью. Пусть оплатит до копеечки.

– Какое кино? – спросила милиционер, снова беря трубку.

Оля с каким-то непередаваемым удовлетворением смотрела, как он дергался, этот красивый парень. Как он потел, и краснел, и даже за сердце хватался, и воду из графина пил.

– Артистка! – шипел. – За сотый километр таких артисток… Распустили… Лимита проклятая… Быдло…

– Я вас попрошу! – жестко сказала женщина.

– А я знаю! Знаю! – кричал парень. – Вы ж за них! Вы сразу за них! А я вам говорю – пусть оплатит. Получит гонорар и отстегнет за хулиганство. Бандитка!

– Господи! Да выплачу я ему, – засмеялась Оля. – За удовольствие надо платить. – И снова засмеялась освобожденно.

Звонила по телефону милиционер, что-то говорила, а они смотрели друг на друга – Оля и парень.

Дорого стоил этот перегляд, не выдержал его парень, хлопнув дверью, вышел.

– Почему именно он? – спросила милиционер. – Его машина?

– Потому что он… Потому что его машина…

Ворвался, держась за сердце, Иван Иванович.

– Сколько я должен заплатить? – с порога спросил он. – Я отец.

– Много, – сурово сказала милиционер.

– Ничего, – ответил Иван Иванович. – Я богатый… – И полез в карман. – Как это у вас делается? Прямо вам? Или через сберкассу? Или этому, потерпевшему? – И Оле: – Сейчас пойдем домой, и я тебя выпорю…

Милиционер с интересом наблюдала за комедией.

– Она знает, – тихо сказала Оля Ивану Ивановичу.

– Что она знает? Что? – Он вытолкал Олю из кабинета и встал перед милиционером, распахнув пальто. На нем был уже ему тесный старый пиджак с орденами и медалями, и живого места на пиджаке не было.

– Убедительно, – сказала милиционер.

– Извините, – сказал Иван Иванович. – Уже лет двадцать не надевал… Жмет под мышками… И вообще…

Лорка обрабатывает Олины порезы.

– Как Клавдия говорила? Новая шкура нарастет, крепче прежней… Дубленочкой станет…

На стене их комнаты висел очень плохой портрет Клавдии Ивановны. Его, видимо, увеличили с маленькой фотографии. Рядом был тот же Макаренко, тот же Ульянов. Полка с теми же самыми книгами. На доске было написано: «Весна и свобода». Девчонки толстыми ломтями резали батон и колбасу, наливали чай в граненые стаканы. Почему-то на стуле стоял дешевенький какой-то покосившийся фруктовый торт.

– Катька! – сказал Муха. – У тебя рука набита делить на семь.

И тут мы видим Ивана Ивановича. Он на корточках настраивает маленький телевизор. Рябит экран, но уже во всю мощь слышна песня «Миллион, миллион алых роз».

Девчонки смеются, потом подпевают. Оля дирижирует.

На весь экран ее тонкие красивые пластичные руки в смазанных йодом ссадинах до самого локтя.

«…свою жизнь для тебя

Превратил в цветы…»

Покидаем мы их постепенно. Вот они уже видны только в окно.

Вот красивый старый обреченный дом. На фоне синего неба навис над ним синий небоскреб.

Знакомая «баба» замерла в ожидании своего часа.

Перепоясанные веревкой с ленточками шумят, шевелятся нежные, красивые березки.

Колышется дощечка «Штраф 1000 рублей».

Конец

Карантин

Киносценарий

Сначала звуки. Все звуки раннего утра. Будильника. Спускаемой воды.

Взрослый женский голос: «Ну вставай, вставай, хватит!»

Детский плаксивый: «Не хочу в садик. Хочу дома жить!»

Взрослый женский: «Все! Нет твоей постели!»

Взрослый мужской, хрипловатый: «Вот так – ребенок понимает, что лучше быть больным, чем здоро…»

Видимо, в мужской голос чем-то бросили.

– Эй! – сказал мужчина. – Не убивай, я еще пригожусь!

– Не убивай, – сказал ребенок, – он пригодится.

И все засмеялись.

И мы увидели обычную двухкомнатную городскую квартиру, а потом услышали голос диктора: «Московское время семь часов, пятнадцать минут».

Одновременно с ним раздался вскрик: «О Господи!» – и кто-то полуголый промчался перед нами. Хлопнула дверь, с вешалки свалилась меховая шапка и красиво наделась на высокий сапог.

– Ох! – сказала шапке маленькая девочка на детском стульчике в передней. – Ты меня испугала. Ты летела как сумасшедшая. – Рядом с ней, на другом детском стульчике, кукла. – Ты не плачь, – говорит ей девочка. – Мне же надо на работу. Я же молодой специалист. На работе у меня мышки. Им надо укольчики делать. А вечером я тебе почитаю про мертвую царевну.

Девочка вздохнула, выпрямилась на стульчике и зажмурилась. Потом открыла большие глаза и сказала:

– Но ты должна себя вести хорошо.

Сама она, девочка Маша, пяти лет, обувается. У нее это не очень ловко получается, тем более здесь, на стульчике под вешалкой, где столько всего интересного.

Шапка на сапоге. Лошадиная морда сапожной ложки перемигивается с изящной пластмассовой балеринкой. Женская сумка, из которой торчат перчатки, ключи, шарф. Две авоськи – одна с молочными, другая с винными бутылками.

А если наклонить голову и заглянуть в кухню, то видны длинные мамины ноги в колготках, которые пританцовывают в такт музыке, а рядом с ними, совсем не в такт, болтается утюжный провод. Маша тоже пробует пританцовывать, но танцевать и надевать туфли почему-то неудобно. И девочка тяжело, на весь коридор, вздыхает.

– Не вздыхай! Ты уже здоровенькая! – кричит пробегающая, полураздетая молоденькая мама с выглаженной кофточкой в руках. – Человек должен уметь сам себя обслужить. А то Светлана Николаевна скажет, что ты за неделю все забыла.

– Дырочки очень ма-а-аленькие, – печалится Маша. – Такие ма-а-аленькие, что их и в микроскоп не видно.

Слово «микроскоп» она выговаривает четко.

– Слышишь? – это папа высунул из ванной намыленное лицо. – Микроскоп! Что знает ребенок! Кто ее забирает сегодня?

– Дурачок! – отвечает пробегающая, уже одетая в кофточку мама. – Она в него смотрела у меня на работе. – И скороговоркой добавляет: – Ты отводишь, ты и забираешь.

– Ох! – говорит Маша, выпрямляясь. – Измучилась! Мы с мамой смотрели в микроскоп мышиную кровь.

– Зачем показывать ребенку всякую гадость? – возмущается папа. – Она у нас березу не видела. Я не могу. У меня сегодня аврал.

– Видела, видела, – отвечает Маша. – Подумаешь, береза.

– У тебя всегда аврал! – кричит мама. – А сидела с ней по бюллетеню я! Целую неделю. Хотя, как ты знаешь, наши права и обязанности…

На этих словах папа открывает во всю мощь все краны в ванной. Мама объясняет ему что-то про права, а он стоит и улыбается шуму воды и аккуратненько протирает лицо лосьоном.

Мама замолкает. Папа закрывает в ванной воду.

– Справка у Машки в карманчике, – чеканит уже совсем одетая мама. – Я ушла.

И она мгновенно исчезает.

– Эй! – кричит папа, выбегая из ванной. – Ты куда?

Папа с Машей приступом берут автобус. Папа с Машей на руках стоит на передней площадке. Шум, давка.

– Уступите человеку место!

– Не видите: папаша с ребенком.

– Парень! Давай свою, у меня одно колено свободно! – предлагает папе молодой человек с мальчишкой на руках.

Папа с готовностью передает Машку через головы.

– А вот это неразумно! – шепчет ему чиновничьего вида дама. – Неизвестно, в каком контакте тот мальчик!

– Отдайте ребенка! – пугается папа. – Нам сходить!

Машку возвращают папе таким же образом, и хоть сходить им еще не надо, но раз уже так получилось, они выскакивают на одну остановку раньше.

– Ура! – кричит Маша. – Будем гулять прогулкой!

– Так не говорят, – объясняет папа.

– Нет, говорят! – упорствует Маша.

– Не люблю упрямых девочек, – говорит папа. – Мы гуляем пешком.

– Пешком-мешком, – отвечает Маша.

Папа достает газету и на ходу ее развертывает.

– Пап! – говорит девочка. – Посмотри!

– Ты что – воробьев не видала? – сердито говорит папа.

– Разве ж это воробьи? – удивляется девочка. – Воробьи – маленькие. Как мышки. А эти – как кошки.

– Смотри лучше под ноги, – говорит папа и быстро спрашивает: – Трижды три?

– Сорок семь, – отвечает девочка.

– Думай! – сердито говорит папа.

– Шестнадцать? – дурашливо спрашивает девочка и объясняет: – Это не воробьи. Эти птицы обзываются галками.

– Трижды три! – папа строг и недоволен.

– Трижды три, – тянет Маша, – это… А маленькие галки – галушки?

Но тут они подошли к калитке детского сада, и папа дернул ее на себя. Калитка не поддалась, потому что была закрыта, закручена бечевкой. Папа стал стучать по ней ногой. Маша засмеялась и стала стучать тоже. Так они стояли и стучали, и вся изящненькая металлическая ограда детского садика позванивала, дрожала и будто бы пела.

– Черт знает что! – сказал папа.

– Черт знает что! – повторила Маша.

– Не ругайся! – сказал папа. – Где ты такое слышала?

Маша смотрит на него лукаво:

– Не скажу!

На шум вышла нянечка. Она идет к ним по дорожке очень медленно и очень молча. Подошла к калитке, но вместо того, чтобы ее открыть, стала выискивать что-то на траве – ногами и руками раздвигает траву, и ни слова, ни слова.

– Что же вы нас не пускаете? – угодливо спрашивает папа. – Машенька выздоровела и очень по садику соскучилась.

– Нет, – говорит Маша, – я не соскучилась. Что вы ищете? – спрашивает она.

– Не твое дело, – говорит папа. – Может, я могу вам помочь?

Нянечка посмотрела на него внимательно, и все ее лицо выразило такую мысль: ну чем, чем ты мне можешь помочь в этой жизни, несчастный очкарик?

Папа понял мысль и смутился.

– Да, конечно, – пробормотал он.

Нянечка носком зацепила какую-то бумажку, радостно ахнула, наклонилась и взяла ее, потом дунула на нее, насмешливо посмотрела на папу, слегка плюнула на листок и изо всей силы пришлепнула его к столбу, на котором ему, видимо, и полагалось висеть. Пришлепнула громко, даже вороны с шумом слетели с крыши. И ушла. Папа прищурился сквозь очки и прочитал: «У нас карантин».

– То есть как?! – закричал он. – Мы же выздоровели!

– Смотри, – сказала Маша, – у птиц кончилось собрание.

Папа еще раз потряс калитку.

– Что же нам делать? – крикнул он нянечке.

Она остановилась, повернулась к ним и сказала:

– А как же люди жили в старое время? Без садиков?

– Какое время?! – закричал папа. – У нас же работа! А ребенок абсолютно здоров. Вот документ! – и он потряс над головой справкой.

– А в садике – болезнь. – Нянечка закрыла за собой дверь в дом.

– Ой! – сказала Маша. – Ой! Ура! Пошли скорей домой, меня дочка ждет!

– Какая дочка? – пробормотал папа и потащил Машу к телефону-автомату.

– Я ее положу спать, а ты мне почитаешь про Винни-Пуха, а потом, а потом… Ой! Что будет потом?

– Суп с котом! – сказал папа, заходя в автомат.

Маша прыгает возле и поет:

Садик заболел – ура!

Садик заболел – ура!

У него температура сорок!

Пусть ему вызовут врача!

Я не буду ходить в больной садик!

В больной садик дети не ходят.

– Ах, черт! – говорит папа, потому что автомат съел монету.

Высунулся из кабины, смотрит вокруг. Никого. Только из-за угла медленно идет старик с пустыми молочными бутылками.

– Эй! – кричит папа. – Эй! Дайте двушку! – И протягивает старику рубль.

Старик берет рубль, присаживается на камень и начинает отсчитывать из кошелька монеты.

– Не надо! – вопит папа, схватив первую. – Не надо.

Но старик тщательно считает. Маша стоит и смотрит, как он столбиками выкладывает монеты.

– Аспидов! – кричит в телефон папа. – Аспидов! Я опоздаю минут на десять. Мне надо приткнуть ребенка. Карантин, черт его дери за ногу!

Идет к Маше и берет ее за руку. Старик протягивает ему мелочь.

– Папа, – спрашивает Маша, – а как ты меня приткнешь?

– Черт! – говорит папа. – Проблема!

– Черт! – повторяет Маша. – Дери его за ногу!

– Перестань ругаться! – возмущается папа. – Тебя этому в садике учат?

– Нет, – смеется Маша, – ты!

– Я? – удивляется папа. – Я этого слова вообще не знаю.

– Я тоже, – говорит Маша. – Черт! Черт! Черт! Не знаю совсем.

– Получишь по губам, – сердится папа. – Ладно. Выхода нет. Ты едешь со мной на работу.

Тетенька из бюро пропусков стоит насмерть.

– И думать не думай, – говорит она папе. – У меня без пропусков не ходят – ни малые, ни старые.

– Ладно, – отвечает папа. – Пусть тогда с вами посидит, я пришлю Аспидова с пропуском.

– Пусть посидит, – соглашается тетя. – Но я за нее не отвечаю.

– Не надо, – смеется папа, – не надо. Она просто посидит.

– Я не отвечаю, учтите! – повторяет тетенька.

Папа убегает. Маша чинно сидит на стуле и смотрит на тетеньку.

– Как тебя зовут? – спрашивает она.

– Маша, – говорит девочка.

– Мария, значит, Дева, – тетенька говорит это удовлетворенно. – Это хорошо. А я буду тетя Катя.

– Отвечаете. Отвечаете, – смеется Маша. – А обещали не отвечать.

– Что я, по-твоему, – немая? – возмущается тетенька.

– Дал слово – держи! – говорит Маша.

– Что это я его буду держать? Я на работе!

– А можно я посмотрю картинку? – спрашивает Маша.

Она подходит к рекламному плакату на стене. Круторогий белоснежный архар смотрит на нее с ленивым достоинством. Рядом кнопочками прикреплена фотография очень большой семьи.

– А где он живет? – спрашивает Маша.

– На моей родине. Зовется Дагестан, – бормочет тетя Катя. – Козла увидала, невидаль.

– Я такого не знаю, – говорит Маша.

– Ты много чего не знаешь. Там такая климатическая природа…

– Многого знаю, – хитро говорит Маша.

– Ты чего старших перебиваешь? Могла бы и послушать.

– А я умею и то, и другое, – говорит Маша. – Я слушаю ушами, а говорю языком. А вы как?

– Как? Как? – бормочет тетя Катя. – Как надо! Дети пошли. Академики. Подойди сюда лучше. Посмотри.

Маша вежливо смотрит на фотографию.

– Папаша, мамаша, бабушка с дедушкой, – объясняет тетя Катя. – А это дети… Семья.

– Неправда, – говорит Маша. – Таких больших семьев не бывает.

– Это сейчас не бывает, а раньше.

– И раньше не было, – упорствует Маша.

– А как дружно жили… Старикам почет.

– А молодым дорога, – вежливо подсказывает Маша.

– Не умеешь ты старших слушать, не умеешь! Не научили!

По лестнице спускается очень высокий и очень чернобородый человек. Тетя Катя видит его и кричит:

– Аспидов, скажи, пусть заберут ребенка, я на посту!

– Я пропуск несу, – отвечает Аспидов.

– А вы разве милиционер? – спрашивает Маша.

Аспидов смотрит на Машу, а говорит тете Кате:

– Теть Кать! Смотри на проблему шире! Мне этот ребенок, например, нравится. А я тебе нравлюсь, ребенок?

– Да, – восторженно говорит Маша.

– Вот видишь, тетя Катя, как справедливо устроен мир.

Аспидов берет Машу, смотрит на фотографию.

– Сколько вас было в семье, а, теть Кать?

– Шестнадцать нас было у мамки, – растроганно отвечает тетя Катя. – И все здоровенькие!

– А ты говоришь – на посту. Вот, ребенок, какие парадоксы. Детей надо рожать много. Люди будут добрее.

– Я рожу сто, – говорит Маша.

– Ну что ж, – смеется Аспидов. – Валяй!

…Он привел Машу к папе в лабораторию.

– Старик! Ее надо беречь, она собирается разрешить демографическую проблему.

– Надеюсь до этого не дожить, – мрачно говорит папа.

– Доживешь! – успокаивает его Маша.

…Аспидов привел Машу в институтский выставочный зал. Это подобие музея, где собраны проекты новых городов. Города, как деревья, тянутся вверх, встроены в леса, в горы. Города стелются по траве… Все красиво, все фантастично, все как в сказке.

– Гуляй здесь, – говорит Аспидов. – Руками – ни-ни! Леночка! Присмотри за экскурсантом! – кричит Аспидов девушке, сидящей за маленьким изящным столиком в уголке.

Лена похожа на жителя этих несуществующих городов полным отсутствием всякого выражения на лице. Как будто не девушка – муляж. Только спицы в ее руках живые.

– Больше мне делать нечего! – отвечает Леночка уже исчезнувшему Аспидову.

– А что вы делаете? – спрашивает ее Маша.

– Работаю, – отвечает Лена.

Маша смотрит на нее и терпеливо ждет. Лена даже не моргнула.

– Вы пошутили, – засмеялась Маша. – Вы тут просто сидите. У вас, наверное… мертвый час. – И вдруг придумала: – А я хочу в туалет.

– Первая дверь налево по коридору, – показывает головой Леночка. – Иди сама.

Маша стоит возле двух дверей. На одной изображен треугольник с шариком острием вверх, на другой – острием вниз. Она соображает, куда ей идти. Мужчина, вошедший в соседнюю дверь, помогает ей сделать выбор.

У зеркала две женщины примеряют платья. Третья, затрапезного вида, стоит у окна с раздутой сумкой.

– Ну как? – спрашивает та, на которой мини. – Меня не осудит общественность?

– Делать ей, что ли, нечего, общественности? – отвечает та, что в макси. – А что у вас еще есть?

Затрапезная достает из сумки джинсы, лифчики, трусики.

Женщины хватают все руками, щупают, прижимают к сердцу, чмокают, вид у них счастливо ошалелый.

– Марлевка! – выдыхает та, что в мини, прикладывая к себе кусок тряпки. – Я умру! Я уже умерла!

– Разве вы мертвая? – спрашивает ее Маша.

– Иди, девочка, иди, – говорит та, что стоит у окна.

– Я же только пришла! – обижается Маша.

– Нечего тебе тут делать! – сердится затрапезная.

– А спорим – есть! – И Маша гордо уходит в кабину.

– Я хочу все! – говорит та, что «умерла». – Хочу все!

– Не жадничай! – отвечает та, что в макси. Она все время поддергивает подол и разглядывает свои ноги. – Давай поменяемся, а?

– Ни за что! – говорит та, что в мини. – Я из него теперь не вылезу. Сколько?

Затрапезная бормочет цену.

– За что? – кричит в мини.

– Завтрашняя мода… Я и так вам скостила. Потому что как на вас шито.

Щелкает замок сумочки, потом кошелька, шелестят деньги.

Покупательницы вздыхают с тихим страданием.

Маша выходит и смотрит, как обе женщины с неохотой раздеваются, как шарят глазами, руками по разложенным вещам.

В туалет влетает третья, вся такая шустрая и шмыгающая.

– Взяли? Умницы! – кричит она. – Тут же ни ниточки синтетики. Девочки, вспомнить страшно, как мы капрон носили. Давай, я подпишу тебе пропуск, – это она говорит женщине с сумкой и тут же на подоконнике подписывает пропуск. Потом видит Машу и охает: – Ты чья?

– Я? – у Маши лукавое лицо.

– Ты! Ты! У тебя тут мама, папа?

– У меня? – У Маши лицо из лукавого делается таинственным.

В дверь туалета раздается стук.

– Эй! Машка, ты там? – слышится голос Аспидова. – Идем, я передам тебя бабушке.

– Батюшки-светы! – кричит та, что в мини. – Ты аспидовская? Я говорила… говорила… Эта актерка – его жена, жена…

– Чего ты на меня кричишь? – возмущается шмыгающая. – Я к нему в паспорт не лазила. – И очень нежно обращается к Маше: – Твоя мама артистка, девочка, да?

– Да! – гордо отвечает Маша. – Она у меня артистка. Она у меня колдунья. Она у меня мышиная королева.

– Роль в «Щелкунчике», – поясняет в макси. – Я видела. Ничего особенного.

– А я там платья мерила, – хвастает Маша Аспидову, выходя из туалета.

Гуськом выходят женщины и проходят мимо гордо и независимо.

– Чем торговали, бабы? – спрашивает Аспидов. – Почем нынче овес?

– Прекратите ваши инсинуации, – обиженно сказала шмыгающая. – Получше бы за дочкой смотрели!

Аспидов засмеялся. Он хватает Машу на руки и быстро, почти бегом, мчится с ней по лестнице.

В знакомом уже нам вестибюле он бросает Машу на руки очень элегантной женщине.

– Все! – говорит он. – Сдал по описи.

– Лиленька ты моя! – обнимает Машу женщина.

– Что ж это вы ее слушать старших не научили? – строго и с осуждением спрашивает тетя Катя, выходя из своей каморки.

– Ты не слушалась? – весело спрашивает женщина. – Ай-ай-ай! – говорит она и целует Машу.

– Что за мамаша! Что за мамаша! – возмущается тетя Катя. – Разве можно так баловать ребенка? Ты – мать, ты ее строго спроси.

– Не буду, – смеется женщина. – Не хочу и не буду. Я не мать. Я бабушка. Радость ты моя!

– Вот! – сказала Маша и гордо посмотрела на тетю Катю.

А в это время за их спиной чинно и благородно проходит спекулянтка, пропуск тете Кате она отдает вежливо и говорит ей:

– Будьте здоровы, тетя Катя!

– До свиданья, тетя! – кричит ей Маша и говорит бабушке: – У этой тети в сумке такие платья! И большие, и маленькие. И трусики с кружевом.

Бабушка смотрит на тетю Катю и с осуждением качает головой.

– У меня только по пропускам, – показывает тетя Катя на пропуск. – У меня строго. – И дверь в свою каморку сразу закрыла.

Маша сидит в кабинете, где на стене висит портрет человека с бородкой. Это Достоевский.

В кабинет входит импозантный господин с мокрыми гранками.

– Боже! Какая прелесть! – говорит он, глядя на Машу, поедающую мороженое. – «Ах ты, девочка чумазая! Где ж ты руки так измазала?»

– «Я на солнышке лежала, руки кверху держала, вот они и загорели…» – с ходу отвечает Маша.

– Высшее образование, – смеется господин.

– В садике объявили карантин, – сказала бабушка.

– А что делает возлюбленная невестка? – провоцирующе спрашивает господин.

– Не трогай мое больное место, – говорит бабушка. – Малышке уже пора спать. Сейчас я с ней слиняю, – объясняет бабушка.

– Что ты хочешь этим сказать? – испуганно спрашивает господин.

– Что сейчас отнесу гранки в типографию, схвачу такси и отвезу ее домой!

– Дорогая! Но мы же давно договорились. Я же не мальчик, чтоб со мной так поступали.

– А что мне делать с ребенком?

– Сначала был институт. Потом диссертация… Муж… Сын… Я жду уже почти тридцать лет. И когда ты наконец соглашаешься со мной хотя бы пообедать… возникает внучка. Ты смеешься надо мной?

А бабушка и правда смеется, смотрит то на Машу, то на господина и смеется.

– Ну прости меня, Славик, прости. Может, это называется не судьба?

– Ты не ставишь меня ни в грош! – обиженно говорит господин. Он с отвращением смотрит на Машу. – Она грязная, сопливая девчонка! Она дочь женщины, которая отобрала у тебя сына. Этот ребенок никогда не скажет тебе спасибо. И он дороже тебе человека, который терпеливо, безропотно ждет своего часа. И этот ребенок дороже верности и любви?

– Дороже, – тихо говорит бабушка. – Прости меня, Славик. Ну хорошо, мы поужинаем вместе. Часов в десять.

Машу укладывает спать вся семья.

Бабушка нервничает и смотрит на часы.

Дедушка, весьма бодрый, красивый мужчина, ходит по комнате туда-сюда, туда-сюда.

Туда-сюда в ожидании бабушки прохаживается возле кафе Славик.

Прабабушка вся изулыбалась, подглядывая за Машей, которая в ночной рубашке укладывает спать куклу и разговаривает с ней.

– Я пообедаю с тобой завтра, – говорит она. – Ты же видишь, у меня ребенок!

– Дорогая! – с интонацией Славика отвечает ей медвежонок. – Я же не мальчик.

– Такая жизнь, старик, такая жизнь, – уже с интонацией папы говорит бесхвостый ослик.

– С кем завтра Маша останется? – говорит мама, продолжая, видимо, незакончившийся разговор. – Шеф сказал – или-или, я его лично понимаю.

– Какой объективизм! – вскрикивает папа.

– Милая, – говорит ей прабабушка, – не надо сердиться. От этого морщины. Поверь, наше время стоит дороже твоего. – И совсем ласково: – Ты у нас такая молоденькая, такая малооплачиваемая. У тебя все впереди, вот и сиди с ребенком.

– Да?! – кричит мама. – Да? Я так и сдохну малооплачиваемой, если буду сидеть! У меня же опыты!

– Я бы запретил женщинам диссертации, – сказал дедушка. – Наука это вполне выдержит.

Папа радостно хихикает:

– Между прочим, отец, если ты два-три дня не поскребешь пером, потомки тебе только спасибо скажут. Клянусь Богом!

– Ты можешь ни в грош не ставить мою работу, – обиженно говорит дед, – но уважай мнение и время других. У меня сейчас цикл читательских конференций.

– Будешь пудрить мозги народу? – смеется папа.

– Какой-то древний мир, а не семья! – сказала мама. – А сами! Сами! – с гневом говорит она женщинам. – Зачем образование получали?

– Но мы же вырастили своих, – миролюбиво говорит бабушка. – Не обременяли никого.

При этих словах дедушка кашлянул и сказал «хо-хо-хо!», а прабабушка вытянула губы и хрустнула пальцами. Бабушка иронично улыбнулась и достала сигарету.

– У нас не курят, – сказал ей папа.

– Мы старались, – подчеркнула бабушка, нервно разминая сигарету. – В конце концов…

– А я не стараюсь? – закричала мама. – Это я придумала карантин? Это я привила им болезнь Боткина? Чего ты молчишь? – спрашивает она папу.

– Бросай работу! Я заработаю вам на хлеб. Я вообще думал, что у меня будет трое детей. И собирался их сам кормить, между прочим. Такой я пещерный человек.

Рано утром «пещерный человек» просто убегает из дома, пока мама и Маша не проснулись. Он уходит, не скрипнув паркетиной, не хлопнув дверцей, не щелкнув выключателем, не пошумев водой. Тихая хитрая улыбка играет у него на губах, когда он шлет воздушный бесшумный поцелуй своим сладко спящим женщинам.

Только на лестнице он вздохнул так громко и протяжно, что даже слегка задрожала шахта лифта.

Разъяренная мама тащит Машу за руку по длинному коридору. Она ногой открывает дверь, на которой написано «Директор института академик Силантьев». Вскочившей секретарше она бросает «привет» и идет напрямик, напролом.

За столом торжественного кабинета прадедушка.

– Сбежал как мальчишка! – кричит мама. – Ваш распрекрасный внук!

– Дедушка мой старенький! – говорит Маша. – Я с тобой сегодня работаю.

– А я больше не могу! Понимаете, не могу! У меня опыты, и шеф рвет и мечет, – кричит мама, глотая слезы.

– Дорогая моя! – говорит директор-прадедушка. – Повтори, что ты тут наговорила?

– Повторю, по буквам. Машка сидит у вас тихо-тихо, а я еду на работу, потому что шеф рвет и мечет. Вечером вы ее привозите, а завтра пусть сидит отец, если он отец.

– Дитя мое! У меня сейчас коллегия, – уныло отвечает прадедушка.

– Машка запросто это вынесет. Дадите ей бумагу и карандаш.

– Запросто, – подтверждает та.

– Ты думаешь, что говоришь?

– А вы хотите, чтоб меня уволили?

– Тебя нельзя уволить, – говорит прадедушка. – Ты сидишь с ребенком.

– Ну и что?! Ну и что?! – кричит мама. – Это вы уже сто пятьдесят лет директор института. Могли бы вообще на работу не ходить!

– Я?! – возмущается прадед. – Академику Силантьеву не ходить на работу?!

– Да! – говорит мама. – Да! Выше академика только Господь Бог. Кого ему бояться?

Раздается телефонный звонок.

– Что? Какая еще овощная база?! – кричит прадедушка беспомощно и тонко. – Я могу поехать только сам! С правнучкой! – кричит он. – Вас это устроит?

– Устроит! Устроит! – радуется Маша. – Куда поедем?

– Перебирать картошку, – иронически говорит мама.

– Ура! – кричит Маша. – Ура!

Прадед кладет трубку и непонимающе смотрит на всех.

– Я исчезаю, – говорит мама, выпархивая.

Маша подходит к прадеду, обнимает его и говорит:

– Не плачь, дедушка старенький! Я найду тебе картошку большую-пребольшую. Больше золотого яичка.

Входят члены коллегии.

– Какая прелесть!

– Николай Игнатьевич? Вы тоже совместитель? – спрашивает его седой и благородный старик.

– Это только сегодня, – отвечает тот. – Некоторые руководители, увы, не понимают, что вырастить ребенка… Это ведь не картошка. Кстати, двадцать человек на базу. Пошлите людей.

– Они что там, с ума сдвинулись? Мы же только что были на капусте, – говорит благородный старик.

– А чтоб сварить борщ, надо и то и другое, – смеется пожилая женщина. – Так что все естественно.

– А я не люблю борщ, – говорит Маша. – Фи! Гадость! Знаете, что я люблю?

Прадед подает ей бумагу, карандаш:

– Ты любишь рисовать. Ты нам сейчас нарисуешь картошку, капусту, морковку, горох.

Все хором:

– Петрушку и свеклу – ох!

Маша старательно рисует. Но не овощи. Она рисует членов коллегии.

Вечером, закрывая дверь в Машину комнату, мама говорит папе решительно и бесповоротно:

– А завтра с ней сидишь ты!

– Скажи, зачем ты родила ребенка? – спрашивает папа.

– Я думала, я замужем, – парирует мама.

– Любовь моя! – элегически говорит папа. – Что такое, по-твоему, – быть замужем?

– Это не быть матерью-одиночкой, – выпаливает мама. – Это тебе половина и мне половина.

– Как Марью пилить будем? – спрашивает папа. – Вдоль? Или поперек? Слушай, ты столько кричишь о своих мышах, что иногда мне обидно за Машку.

– Пожалуйста, без этого, – сказала мама. – Машка – женщина, она меня поймет.

– Но я не могу завтра, – говорит папа, – и послезавтра тоже.

– Ну и прекрасно, – отвечает мама.

Рано утром она тем же путем, что и папа, – тихо, вкрадчиво, не скрипя, не дыша и улыбаясь, – покидает квартиру.

На улице, облегченно рассмеявшись, попрыгала в классики и красиво зашагала, как свободная от забот женщина.

Конференция. Дедушка, хорошо причесанный и одетый, как на праздник, стоит на трибуне. На сцене, за столом, – девушка-библиотекарь. Оставшийся от вчерашнего спектакля задник изображает сельский пейзаж.

– Таким образом, – говорит дедушка, – всю свою жизнь я писал для детей, о детях, потому что, в сущности, они главное, что есть в жизни. Они ее зерно, ее суть, ее будущее.

А «суть» в это время бродит среди хлама за кулисами. Обнаружила сделанный из папье-маше бюст Чехова.

– Тебя поставили в угол? – спросила она бюст. – А что ты такого сделал?

Бюст оказывается полым. Маша надевает его на себя и в таком виде выходит на сцену.

– Дедушка! Давай его простим! Он больше не будет.

Не своим голосом закричала библиотекарь. Дедушка вздохнул и сказал:

– Маша – моя внучка. У них в садике – карантин. Так сказать, живая проблема.

– А родители есть? – взвизгнула женщина неопределенного возраста в шляпке из соломки.

– Есть, – вздохнул дедушка.

– Вот видите! – заверещала в соломке. – Они сели нам на голову. Сидят и поплевывают.

– Ну зачем вы так? – сказал дедушка, а библиотекарь стала стаскивать бюст с Маши. – Нормальная жизнь.

– Ненормальная! – отрезала в соломке. – Кто кого родит, тот того растит. Я предлагала это записать в конституцию. Меня не поддержали. Но я сама себе закон. С внуками не вожусь. У меня пенсия восемьдесят три рубля сорок четыре копейки. Не нуждаюсь!

Дедушка вздохнул и как-то беспомощно развел руками.

– Дедушка! – громко сказала Маша. – Ты ее не бойся. – И вдруг громко, на весь зал вскрикнула: – Шапокляк!

Все засмеялись, и людей вдруг стало будто больше, и одна миловидная женщина сказала дедушке:

– Я вам вот что хочу предложить: давайте я посижу с девочкой. А вы с людьми поговорите! Пойдешь со мной, Маша?

– Какая глупая глупость! – сказала Шапокляк.

– Пойду, – ответила Маша.

– Я тут во дворе живу, квартира семнадцать. Спросите тетю Полину! А у вас, видать, – обратилась она к Шапокляк, – и детей нет.

– Мой сын бороздит океан! – гордо сказала Шапокляк.

– Бедняга! – вздохнула тетя Полина.

Они разуваются в чистенькой прихожей, где на ящичке аккуратно лежат вязаные носки любых размеров.

– Куда ни придешь – разуйся, – учит тетя Полина. – Женщина у нас занятая, каково ей полы от грязи мыть? За правило возьмешь себе такое – разуваться, будут тебя люди уважать, хорошим человеком считать. За что ты женщину шапоклякой обозвала? У нее сын, оказывается, в океане.

– Я хочу, чтобы он утонул, – радостно говорит Маша. – Тогда Шапокляк заплачет, и у нее растает в сердце лед. Мне бабушка говорила, что, когда человек плачет, он становится добрей.

– Человек добрый от добра, а не от слез.

– Я понимаю, – говорит Маша. – Сладкий от сахара, соленый от соли. Добрый от добра. Мне так не нравится. Мне нравится наоборот.

– Иди лучше, я тебя молочком попою с коврижкой медовой.

– Мне нельзя молоко, – говорит Маша. – У меня аллергия. Дайте мне коврижку с пепси-колой.

– У меня такого нет, – теряется тетя Полина.

– Я вас научу, – говорит Маша. – Берете пустую бутылку и наливаете чаю.

– Обманывать… вроде бы как и нехорошо, – улыбается тетя Полина.

– Обманывать интересно! – горячо говорит Маша. – Хотите, я вас обману?

– Ну? – неуверенно говорит тетя Полина.

– Моя мама – колдунья. Она скоро всех превратит в белых мышей.

– Ой! – пугается тетя Полина. – Не пугай.

– Видите, как интересно! От страшного всегда интересно.

Прабабушка стоит под часами, на которых уже половина четвертого, она ловит такси.

Маша спит в чистой постели, а в прихожей теплые вязаные носки надевает дедушка. Тетя Полина проводит его в комнату, и они смотрят на Машу, а потом садятся и пьют чай из блюдечек.

– Я всегда хотел, – говорит дедушка, – три вещи. Заглянуть в сон Машки, чай пить только из блюдечек и носить толстые носки. Вы – исполнительница желаний?

Тетя Полина смущенно покачала головой.

Звонок в дверь был резкий и настойчивый. Они вскочили – оба в толстых носках, – дедушка и тетя Полина как будто чего-то испугались.

В квартиру вошла прабабушка.

– Ты должен был мне привести девочку к двум, сейчас уже пять. Я не знала, что и думать. В библиотеке мне дали ваш адрес. – Взгляд в сторону тети Полины невежлив.

– Попейте с нами чайку! – предлагает тетя Полина.

– Там такси, – сказала прабабушка. – Бери ребенка.

Дедушка покорно идет в комнату.

– Давно у вас это? – строго спрашивает прабабушка тетю Полину.

– Что? – не понимает та.

– Чай… Носки… Все!

– Давно, – говорит тетя Полина, – смолоду.

– Я не посмотрю, что он дед. Ты поедешь с нами, – говорит она строго дедушке.

И вот они уже дома.

– Твоя версия, что ты первый раз видел эту женщину на конференции, не выдерживает никакой критики, – говорит дедушке прабабушка. – Откуда у нее носки твоего размера?

– Ох! – говорит дедушка.

– Пуговицы на рубашке расстегнуты, блюдце на растопыренных пальцах, как у какого-нибудь мытищинского лавочника. Ты бы это видел! – это прабабка объясняет прадеду.

– Дусечка! – говорит он. – Мальчик уже вырос… Может, это не наше дело, с кем он… пьет чай?

– А чье? – вопрошает прабабка. – Знаешь, просто хочется взять ремень. Я не ханжа. Но как ты посмел взять к ней ребенка?

Рассерженная прабабушка уходит, прадед плетется следом. Маша обнимает дедушку:

– Попало нам?

– Попало, – смеется дед.

– Будем ходить дома в носках? – спрашивает Маша тихо.

– Будем, – шепчет дед.

– Будем чай пить из блюдца?

– Будем, – отвечает дедушка.

А потом была ночь, в которую папа и мама просыпались часто-часто, чтоб не переспать другого.

Светились стрелки будильника, и то одна, то другая сонная голова смотрели в его сторону.

Мама встает раньше и, крадучись, схватив в охапку вещи, скрывается в ванной.

Умывается тоненькой бесшумной струйкой воды.

Папа одним глазом проследил за нею. Тоже взял в охапку вещи. Одевается в лифте, нажав на кнопку «стоп».

Мама обнаружила отсутствие папы и, чуть не заплакав от злости, стала звонить.

– Скажите, карантин не сняли? – елейным голосом спрашивает мама.

– Быстрые очень! – отвечает ей неприветливый голос.

Мама вздыхает, начинает одеваться и кричит в комнату Маши:

– Марья! Вставай! Слышишь, горе мое?

Двор метет молодой дворник, он метет и бормочет песню.

Мама тащит за руку Машку, подбегает к нему и чмокает его в щеку.

– Привет! – говорит дворник.

– Ты сдавал зачет? – спрашивает мама.

– Завтра, – отвечает дворник.

– Хочешь, поспособствую?

– Бесполезняк, – говорит дворник. – У дока на меня идиосинкразия.

– А меня он обожает.

– Ха, – смеется дворник. – Он же бабник!

– Побудь денек с моей Машкой, а я тебе устрою зачет.

Маша стоит рядом и молчит.

– С ней никаких хлопот, – говорит мама. – Приглядывай и покорми чем Бог послал. А во второй половине дня кто-то из нас ее заберет.

– Кто? – спрашивает дворник.

– Ну кто-нибудь, – говорит мама. – Нас же много.

– А насчет зачета – верняк?

– Как то, что я стою перед тобой.

– Он с тебя многое стребует, – задумчиво говорит дворник. – Он такой.

– А я ж обманщица, – смеется мама. – С меня как с гуся.

И она умчалась, но спохватилась, вернулась, поцеловала Машку и сказала ей строго:

– Слушайся дядю Петю.

Маша вздохнула и посмотрела на него скептически.

– Ну что, – говорит дворник Маше, когда они проводили глазами такси, в которое почти на полном ходу вскочила мама, – будем мести улицу или плюнем?

– Плюнем и будем мести, – отвечает Маша и решительно берется за метлу. – Я вырасту дворником, – говорит она.

– Тебе родители не дадут, – отвечает дворник.

– А я всех обману! – объясняет Маша.

– Ну разве что, – соглашается дворник.

Они идут и метут, идут и метут. Дворник мурлычет песню, Маша прислушалась и начинает ему подпевать, но поет она про свое:

У листьев красивые зубчики,

А кто-то бросил на землю окурок.

У скамеек утиные лапы.

А крыльев нету…

Воробей быстрей человека,

А человек сильней воробья.

Во дворе на качелях сидит мальчик, ему тоже лет пять.

– Привет! – говорит ему подошедшая Маша. – Как тебя зовут?

– Не скажу, – отвечает мальчик.

– Почему? – удивляется Маша. – Это что – тайна?

– Тайна! – говорит мальчик.

– Ну, хорошо, – соглашается Маша. – Тогда я тоже не скажу. Дашь покататься?

– Нет, – сказал мальчик. – Это мои качели.

– Я тебе дам что-нибудь свое, – предлагает Маша.

– А что у тебя есть?

– Я работаю дворником. Я могу дать тебе помести улицу.

– А где твоя метла?

– Там! – Маша махнула рукой.

– Покажи! – твердо говорит мальчик, слезая с качелей.

– Но я сначала качнусь. – Маша садится на качели и, зажмурившись от удовольствия, раскачивается.

А потом, взявшись за руки, они уходят и идут, идут, идут…

– Вот мой дом! – говорит Маша. – Давай теперь кататься на лифте?

– Давай.

Они поднимаются на верхний этаж. Вышли из лифта.

– А теперь давай звонить? Как хулиганы!

– Давай! – говорит мальчик.

Они сбегают по лестнице вниз и нажимают кнопки звонков.

– Тебе же не откроют, – объясняет мальчик.

– А мне и не надо! – говорит Маша. – Хочешь попробовать?

Они вдвоем жмут на кнопку, и кнопка западает, длинный громкий звук повисает в воздухе.

– Ура! – говорит Маша и бежит вниз.

– Что там такое? – кричат откуда-то сверху. – Кто балуется звонком? – Из квартиры выходит громадных размеров дама в необыкновенно пестром, каком-то экзотическом халате. – Что вы делаете, дети?

– Хулиганим! – радостно восклицает Маша.

Дама вынула из волос шпильку и выковырнула пуговичку звонка.

– Хулиганить – это прекрасно! Но у двоих хулиганящих детей должно быть минимум четверо родителей, и они должны сейчас думать о них. А не я… посторонняя. У меня своих дел навалом, – сказала женщина и захлопнула за собой дверь.

– Хочу домой, – сказал мальчик.

– Иди, – ответила Маша. – У меня своих дел навалом.

Мальчик робко, неуверенно спускается по лестнице.

– Я провожу тебя, – великодушно говорит Маша.

А в это время мама стоит перед доктором, и лицо у нее совсем юное, потерянное и глупое.

– Вы молодая, красивая, здоровая, – говорит доктор, – и если не сейчас, то когда? Сколько лет вашей девочке?

– Пять, – шепчет мама.

– Замечательная разница для детей, – восклицает доктор.

– Я не хочу, – говорит мама.

– Глупости, – отвечает доктор. – Идите и обрадуйте мужа.

Мама стоит у окошка проходной, и на нее сурово смотрит тетя Катя.

– Нету их! Нету! – говорит она. – Уехали все. На объект.

Неожиданно маму за плечи обнимает Аспидов.

– Как здоровье, мышкина мама?

– Мне Мишка нужен, где он? – говорит она уныло. – Я обрадовать его хочу. Ха-ха-ха.

– Скажи мне, я передам.

– Аспидов, почему ты не женишься? – спрашивает мама. – Только честно.

– Я ищу женщину, которая умеет доить корову.

– Пижон! – сказала мама. – Все вы пижоны. А мы мучайся.

По дворам бегает дворник. Он заглядывает в мусорные баки, ямы, подвалы, вид у него ошалелый.

В опорном пункте плачет женщина и показывает молоденьким милиционерам фотографию мальчика. Она совсем захлебывается, когда в дверях пункта вырастает дворник и говорит:

– Пропала девочка.

Мама прошла мимо опорного пункта, из которого, рыдая, вышла мама мальчика, а следом – дворник.

– Она пропала! – сказал он маме. – Убей меня!

А пропавшие дети обнаружили замечательную свалку из старой сантехники. Стояли и валялись сидячие ванны и унитазы, раковины и краны, бачки и цепочки.

– Какие замечательные предметы! – сказала Маша. – Как ты думаешь, их навсегда забросили?

– Металлолом, – ответил мальчик.

Дородная дама в экзотическом халате увидела их с балкона.

– Я не могу, – сказала она, спустившись во двор, – видеть, как без пригляду бродят хоть кошки, хоть дети. Я не права, потому что дети эти – не мои. И у них как минимум есть хотя бы две матери. Но я не могу.

– Не беспокойтесь, тетя, – вежливо сказала Маша.

– А эта гадость? А открытые люки? А сумасшедшие автомобилисты? А оголенные провода? А бешеные собаки? А цыгане? Вы будете со мной, пока не объявятся ваши легкомысленные матери.

Они вошли в ее квартиру, которую мы назовем так – квартира с художественным беспорядком. В ней было всего много, и все лежало, стояло, висело, валялось как попало. Супница из дорогого сервиза стояла на полу, и в ней лежала платяная щетка. На вешалке висел чайник, видимо, она его повесила, когда пошла открывать дверь. Из носика чайника капало прямо в открытый чемодан, в котором лежали свежие огурцы, книги и утюг. Красивые картины висели криво, но на каждой из них, в свою очередь, что-то висело. Маша тут же села на пол и стала разуваться.

– Что ты делаешь? – спросила дама.

– Вы же дадите нам носки или тапочки?

– Бедная моя девочка! – сказала дама. – Послушай и запомни на всю жизнь: ты должна входить в дом в обуви. Ты слышала что-нибудь об Анне Карениной? Она не разувалась, дитя мое. Запомни это.

Мальчика буквально заворожила эта перевернутая с ног на голову квартира.

Под столом он нашел внутреннюю часть какого-то приемника. Стал вытаскивать лампочки и набивать ими карманы.

– Ломай, сколько тебе влезет, – сказала дама. – Я не люблю радио. Не люблю и боюсь. Еще с войны. Идите, я вам покажу еще что-то…

Из полированных стенок приемника была сделана на балконе кормушка для птиц. Ванночками для воды служили две роскошные селедочницы, видимо, из того же сервиза, что и супница.

– Как у вас замечательно грязно! – сказала Маша.

– Люди запутались с чистотой, – объяснила дама. – Все пастеризуют и стерилизуют! А болезней все больше и больше. Раз у меня дети, я должна их кормить, а у меня ничего нет.

– А что у вас в холодильнике? – спросил мальчик.

– О! – сказала дама. – В холодильнике… – Она подвела детей к нему, и они увидели, что дверца его полуоткрыта, а в самом холодильнике на бархатной подушке спит кот.

– А чем же вы кормите кота? – ехидно спросила Маша.

– Он у меня охотник, – сказала дама. – Я выпускаю его ночью.

– Хочу есть! – сказал мальчик.

– Хорошо, – сказала дама. – Только я не питаюсь дома. Я свожу вас в кафе. В конце концов, я не могу допустить, чтобы дети при мне умерли с голоду.

– Ура! – закричали дети.

У папы на работе звонит телефон.

– Маша пропала, – говорит ему мама. – Я в милиции.

Дети же уплетают за обе щеки плов, и дама смотрит на них с нежностью и пониманием.

– Нет ничего лучше на свете, – говорит она официантке, – чем вид с аппетитом жующих детей. Не правда ли?

Подойдя к раздаточному окошку, официантка просит:

– Кинь мне на тарелочку плов!

Берет его в рот и тут же с возмущением выплевывает.

– Замечательно! – говорит дама себе, детям, людям. – Замечательно! Теперь компот. Нет ничего лучше компота.

– А можно я буду пить компот из блюдца? – спрашивает Маша. – Это так замечательно!

Она выливает компот в мелкую тарелку и с присвистом втягивает его в рот. Мальчик делает то же.

– Правда, здорово? – спрашивает Маша.

– Все, что делают дети, прекрасно! – громко, на все кафе, сказала дама.

А в кафе уже вбегают дворник, обе мамы и два молоденьких милиционера.

Первым делом дворник заламывает руку даме, вставшей со стула.

– Спокойно! Спокойно! – говорит дворник.

– Чем кормили ребенка? – кричит мать мальчика.

– Горелым пловом, – говорит официантка.

– Пройдемте с нами, – говорит даме милиционер.

Мама же, увидев живую и здоровую Машу, в сердцах шлепает ее.

– Как вам не стыдно, – говорит ей дама. Всем же остальным она величественно бросает: – Я всегда знала, что добро наказуемо. Когда меня отпустят, – обращается она к детям, – приходите. Меня зовут Анна Николаевна. Мы будем вместе разламывать телевизор и строить домик для хомяка.

Мать мальчика села на стул и завыла:

– Может, ему теперь нужна прививка?

– От плова-то? – насмешливо спрашивает официантка.

– От этой… От сумасшедшей… – хнычет мать.

– Все вы плохие! – говорит Маша. – Все! – Поворачивается к дворнику: – А с тобой я больше не вожусь! Никогда дворником не буду! Никогда!

– И милиционером не буду! – кричит мальчик.

– Мы будем строить домики для хомяков! – кричат они в один голос.

Потом Маша поворачивается к маме и говорит ей с достоинством:

– А ты роди себе другую девочку. Я с тобой больше не вожусь.

Вечером в доме семейный совет. Судя по всему, его собрал папа. Вид у него слегка ошалелый, он все время глупо-радостно улыбается. Ходит за мамой и говорит невпопад.

– Аспидов заверил, что купит корову! – хохочет он. – Уже нет проблемы молока.

– Идиот! – сердится мама.

– Здорово! Правда? – кричит он всем. – По американской методике – это будет сын.

– Чем плохи девочки? – говорит прабабушка, обнимая и прижимая к себе Машу.

– Марье нужен брат! – кричит папа, стараясь обнять маму.

– Пришли… Сели… – возмущается мама. – Зачем? На это у вас есть время, а Машку днем таскает за собой какая-то сумасшедшая.

– Она хорошая! – кричит Маша. – У нее кот – охотник. Она добрая, как тетя Полина.

Бабушка выразительно смотрит на дедушку.

– Во-первых, сейчас вечер, и мы свободны, – миролюбиво объясняет прадедушка. – Во-вторых, это хорошая новость, детка. В конце концов, один ребенок – это не ребенок. Мы тебе все поможем!

– Вы? – издевательски смеется мама. – Вы? Кто останется с Машкой завтра?

Все молчат.

– Ну и все. Собрание закрыто, – говорит мама.

– Ты хочешь с нами поссориться? – тонким противным голосом спрашивает бабушка.

– Мне все равно, – сказала мама и дернула Машу за руку, чтобы вести спать.

– Дергаешь так, будто ребенок неживой, – говорит бабушка.

– Мой ребенок! – крикнула мама, уводя Машу. – И если второго рожу, тоже будет мой! – Она хлопает дверью.

– Родит! – смеется папа. – Назло вам всем родит! Обожаю эту девушку.

– Было бы за что, – прошептала бабушка.

– Дорогая! – тихо говорит ей дедушка. – Успокойся!

– А ты не шипи, – ответила ему бабушка.

– Слышишь? – спрашивает прабабушка прадедушку. – Слышишь, как она с ним разговаривает?

– Как я с ним разговариваю? Как?! – восклицает бабушка. – Когда-нибудь в этом доме перестанут ко мне придираться?

– Граждане родственники! – сказал миролюбиво папа. – Не пошли бы вы все домой?

– Я хочу тебе только сказать… – заявил ему прадедушка.

– Я хочу тебе сказать… – сказал дедушка.

– Я хочу… – сказали бабушка и прабабушка.

Папа заткнул уши, закрыл глаза и затянул на одной ноте:

– А-а-а… О-о-о… У-у-у…

И тогда разыгрался скандал.

Прадедушка открыл книжный шкаф, стал сбрасывать на пол книги, пиная их ногой. Папа кинулся мешать этому, но прадедушка приемом карате отбросил его на диван.

Упавший папа смотрит оторопело, а потом начинает хохотать, раскачиваясь, как божок, на диване.

Тогда дедушка снял галстук, пиджак, закатал рукава рубашки и пошел на папу. Папа выставил вперед подушки и бросил в дедушку игрушечным мячом. Мяч попал в прадедушку. Он поймал его, выбросил в окошко.

По улице шел человек, на него упал мяч.

Прадедушка вышел на балкон, достал сигареты, закурил. Прабабушка мгновенно оказалась рядом, выхватила сигареты и выбросила их.

Дорогие сигареты упали на человека. Тогда он подставил ладони и стал ждать, не упадет ли что еще.

Упала дорогая зажигалка. Человек расставил руки шире. Каркнула птица и оставила на человеке след.

– Жадность фраера сгубила, – сказал человек.

…Мама укладывает Машу и немножко плачет.

– Мамочка! Родненькая! Самая лучшая! – говорит ей Маша. – Не плачь. Роди мне братика. Я тебе всегда, всегда помогать буду.

А завтра было, как вчера.

Мама встала очень рано. Подсунув папе под руку подушку, она тихонько на цыпочках одевается и вышмыгивает из квартиры – абсолютно бесшумно и абсолютно так же, как это проделывал в свое время папа.

Папа проснулся и понял, что остался один.

– Черт! Черт! Черт! – сказал он, сидя на кровати и ударяя по той самой, обманной подушке.

Потом босиком, в трусах подошел к телефону и набрал номер.

…Трубку взял дедушка. Он прикрыл рот рукой и сказал тихо:

– Понимаешь, есть одна женщина… Я бы мог…

Он не заметил бабушку, которая, накрывшись махровой простыней, выскользнула в этот момент из ванной.

– Даже так? Мог? – спросила она звонко и обиженно. – А я думала, что твоей матери что-то пригрезилось.

– Не мог! – резко сказал дедушка папе. – В конце концов, преодолевайте свои трудности сами. – Он бросил трубку и смело встретил взгляд бабушки.

– Поговорим? – сказала она.

– Поговорим! – сказал дедушка.

– Учти, я не останусь одна, – сказала бабушка. – Славик…

– Старый кретин твой Славик…

– У тебя, конечно, вариант лучше, – сардонически сказала бабушка.

– Настоящая женщина! – воскликнул дедушка. – Вяжет носки. Заваривает по правилам чай. Позволяет пить из блюдечка.

– Что еще? – спросила бабушка.

– Ее Машка полюбила.

– Не тронь мою внучку! – закричала бабушка.

– А что ты для нее сделала – для внучки? От твоего пепси у нее всегда запор!

– Хорошо, – сказала бабушка, – хорошо! Но тебе придется выбирать – чай из блюдечка или внучка.

– Женщина, – сказал дедушка. – Я смеюсь над тобой!

…А папа, в трусах и босиком, звонит прадедушке.

– Знаешь, – говорит он ему сердито. – Ты ведешь себя так, как будто она не твоя правнучка!

– Весь институт услали на картошку, – объясняет прадедушка. – Я один остался. И потом, мальчик мой, есть замечательный выход. Оказывается, в Москве давно и славно работает фирма «Заря». Они делают все. Моют, чистят, ухаживают за детьми.

– Дед, замолкни. У меня просто нет времени объяснять, кто ты такой!

– Что значит, кто я такой?

– Ну кто, кто не знает об этой фирме?! Ха-ха-ха! Да, она моет окна, и это… потолок ее свершений.

– Но «Вечерка» писала…

Папа в сердцах бросает трубку.

…Снова звонок. Трубку берет разгневанная и заплаканная бабушка.

– Я развожусь с твоим отцом, – говорит она папе. – Не смей ему давать Машку.

– Я хочу ее дать тебе, – вкрадчиво говорит папа.

– Славик обожает детей! – кричит она, и этот ее крик адресован прежде всего дедушке.

– Какой Славик? – спрашивает папа.

– Вячеслав Евгеньевич!

– А! – говорит папа. – Этот старый козел! Так я привезу Машку? Она уже встала и очень по тебе соскучилась! – кричит папа в трубку.

– Ничуть! – говорит Маша. – Ни капельки! Я хочу жить дома! – Она стоит в дверях полуодетая и слушает.

– Не выйдет, дочь! – говорит папа. – Бабушка тебе купила пепси.

– Не хочу пепси! – говорит Маша. – Я хочу жить с тобой. Ты мне почитаешь книжку про Анну Каренину.

– А «Войну и мир» не хочешь? – спрашивает папа. – Тоже увлекательно!

– Хочу! – восклицает Маша. – Только мы позовем сначала одного качельного мальчика, ладно?

– Завтра или послезавтра, – обещает папа. – А сегодня тебя мечтает видеть бабушка. Она звонила и спрашивала: где моя золотая внученька?

Между бровями у Маши появляется складка, она смотрит на папу осуждающе и уходит.

Когда папа приходит к ней в комнату, Маша лежит в постели, крепко зажмурив глаза.

– Эй ты! – кричит папа. – Что за лежачая забастовка? Мы опаздываем! – Маша не шевелится. – Хочешь, я попрошу бабушку сводить тебя в кино? – Дрогнули Машины ресницы. – Или в зоопарк…

Распахнула Маша громадные счастливые глаза.

– Ой, – сказала она. – Я куплю безьяне бублик!

Маша и бабушка идут по улице.

– Ты мне лучше расскажи про ту тетю, у которой вы с дедушкой пили чай… – вкрадчиво говорит бабушка.

– Не хочу ничего говорить, – отвечает Маша.

– Хорошая тетя, да? – пристает бабушка. – Добрая? Ласковая?

– Не хочу, – отвечает Маша.

– Почему? – спрашивает бабушка. – Может, тебе дедушка не велел?

– Не велел, не велел, – повторяет Маша. – Он мне сказал: расскажешь про тетю Полину, запру тебя в холодильнике.

– Какой ужас! – говорит бабушка.

– Ужас! – повторяет Маша.

Люди веселятся возле обезьянника. Маша просто вспотела от смеха. Бабушка стоит мрачно и безгласно.

– Безьянки вы мои! – говорит Маша. – Миленькие!

– Что же в них миленького? – спрашивает ее военный мужчина и философски добавляет: – Многообразна природа… Весьма…

Маша поднимает на него глаза.

– Дядя, а кого вы больше любите, безьян или крокодилов?

– За что мне их любить?

– За это… – отвечает Маша. – За то, что безьяны – веселые, а крокодилы…

– Мы не в Африке, – говорит военный, – чтоб их любить. Наш зверь – медведь.

– А наш – крокодил, – отвечает Маша. – Знаете, – вдруг говорит она, – у моей бабушки сегодня плохое настроение.

– А где твоя бабушка?

Маша показывает пальцем, и бабушка сразу встряхивается, уже и не бабушка вовсе, а совсем еще молодая, призадумавшаяся женщина.

Военный слегка присвистнул.

– Ты шутница, – говорит он Маше. – Бабушек, что ли, не видела?

– Видела, видела, – отвечает Маша. – Миллион.

– Ребенок! Скажет же! – мечтательно сказал военный и подвел Машу к бабушке. – Слышали бы вы, что она мне сказала!

– Она фантазерка. Что угодно скажет.

Бабушка делает гримасу и берет Машу за руку.

– Пошли, – говорит она. – Зоопарком мы наелись.

– Зоопарк не едят, – ответила Маша. – Ты ни капельки русского языка не знаешь.

– Я филолог. Специалист по девятнадцатому веку, – объясняет бабушка военному. – И она, – показывает на Машу, – это прекрасно знает. Но она любит делать замечания старшим.

– Девятнадцатый век, – мечтательно сказал военный и добавил задумчиво: – Многие крупные фигуры в литературе были военными. Михаил Лермонтов… Толстой… Александр Куприн.

– А знаете, – говорит Маша, – Анна Каренина не мыла дома полы. Ни разу.

– Что ж тут удивительного? – объясняет бабушка. – Она была богатая женщина.

– Моя мама – тоже богатая, но моет.

– Но такая женщина, – проникновенно глядя на бабушку, говорит военный, – мыть полы не должна.

– Да, – говорит рассеянно бабушка. – Вы правы. А у меня к тому же сегодня верстка, а я хожу по обезьянникам. Ах! – воскликнула она. – Свободный автомат. Я позвоню.

Они остаются одни – Маша и военный.

– Дядя, ты генерал? – спрашивает Маша.

– Нет, я поменьше, – смеется военный.

– Нет, ты побольше! – говорит Маша. – В нашем доме живет генерал. Он совсем не высокий. Мама его, знаете, как дразнит? – Маша шепчет: – Генерал-коротышка.

Военный смотрит на нее строго.

– Обижать людей нехорошо, – объясняет он.

Но Маша его не слышит. Она увидела нечто гораздо более интересное. Громадную детскую коляску на тройню.

– Ой, – сказала Маша. – Колясища! – И побежала за коляской. – Можно я их повезу? – попросила Маша молодую красивую маму. – Вам сразу столько детей дали? – спрашивает Маша, глядя на малышей.

– Сразу! – смеется молодая мама.

– Везучая! – вздыхает Маша. – А они кто?

– Они девочки, – отвечает молодая мама. – Вера, Надежда, Любовь.

– А зачем вам столько? – говорит Маша. – У других ведь совсем нет. Это нечестно. Надо делиться.

– Они же мои дети, – говорит мама. – Как же я могу ими делиться? Детьми делиться нельзя.

– Можно, – объясняет Маша. – Моя мама всегда делится с бабушкой. Она ей говорит: хочешь, я поделюсь с тобой Машкой? Машка – это я.

– Бабушка – это бабушка, – говорит молодая мама. – Я бы с ней тоже поделилась. – И вздохнула.

– Сейчас, – сказала Маша. – Я ее найду.

Она вышла из зоопарка и пошла себе по Большой Грузинской.

Она идет по чужой улице и не знает, что по другой чужой улице идет ее знакомый мальчик, который хочет ее найти. Он заглядывает во все дворы, и лицо у него сосредоточенное и упрямое.

А по улице Грузинской навстречу Маше шел Аспидов. Он прошел мимо Маши, нахмурил брови, будто что-то вспоминая, потом хлопнул себя по лбу и громко закричал во всю ивановскую на всю Грузинскую:

– Идиот!

Вернулся и догнал Машу:

– Марья! Куда ты бредешь сама с собой?

Маша посмотрела на Аспидова, сразу успокоилась и засмеялась.

– Вам не встречались Вера, Надежда, Любовь? – спросила Маша. – Их возит тетенька в синей коляске.

– «В нем вера жила без надежды, надежда была без любви», – продекламировал Аспидов. – Ну и куда же ты идешь?

– Куда глаза глядят…

– Так не пойдет! – Аспидов принял решение. – Вот в том доме – видишь? – живет мой друг. Он сегодня проект кончает. Ты посидишь у него тихо и недолго, а потом найдутся твои родственники… У тебя есть родственники?

– Шесть, – сказала Маша, растопырив пальцы.

– Аспидов, – сказал друг, приглашая их в комнату, – от твоей благотворительности меня тошнит.

– Выпей воды, – ответил Аспидов.

– Ты же знаешь, что у меня срочное дело. Я сбежал от тебя из конторы не для того, чтобы ты нашел меня дома.

– От меня сбежать невозможно.

– Я не умею с детьми, – сердится друг. – Что я ей должен говорить?

– Она тебе сама все скажет, – успокоил Аспидов. – Где у тебя телефон?

– Меня отключили за неуплату.

– Ты что – сдурел?

– Почему сдурел? Я этого хотел. Никто не врывается, кроме тебя. В тишине приходят мысли.

– Что ты с ними делаешь? – интересуется Аспидов.

– Знакомлюсь, – отвечает друг. – Идем, я покажу тебе одну.

Тащит Аспидова к кульману.

Тот смотрит. Подходит и Маша.

На ватмане красивый деревянный крестьянский дом.

– Что это за шале? – спрашивает Аспидов.

– Какой красивый домик! – восклицает Маша.

– Спасибо, девочка, за понимание, – говорит друг. – Меня давно тошнит от вытянутого бетона.

– Значит, у вас аллергия, – говорит Маша. – Надо пить димедрол.

Друг ошалело смотрит на Машу, потом спрашивает Аспидова:

– Ты что-нибудь понимаешь в этой жизни?

– Не бери в голову! – отвечает Аспидов. – Она и не то знает. Теперь из-за тебя, дурака, – продолжает он, – я должен искать автомат, чтоб позвонить и сказать, что ребенок у тебя.

– Это твои трудности, – сказал друг, провожая Аспидова к двери.

Аспидов поднял телефонную трубку и послушал тишину.

– Слушай, точно выигрыш во времени? – спросил он.

– Минимум два часа, – ответил друг.

Аспидов ехидно смотрит на звонок у двери.

– Ты думаешь? – спрашивает друг.

Тот кивает. Тогда друг берет ножницы и обрезает звонок. Потом так же молча пишет на листке: «Не стучать, меня нет навсегда», – и прикрепляет к двери.

– Сколько это теперь будет чистого времени? – интересуется Аспидов.

– Бездна, – отвечает друг.

Маша стоит в дверях и наблюдает за всем этим.

Вечер. Папа в фартуке и косынке, повязанной нарочно, моет посуду. Мама чирикает по телефону. Маша ходит от одного к другому с раскрытой книжкой.

– Потрясающий эффект! – кричит мама в трубку. – Результаты международного уровня. Враги сдохнут от зависти. Дома? Дома как дома. Чтобы Машка не убегала, ее надо приковывать цепью. А тут еще один нюансик, – шепчет что-то в трубку. – А мой дурачок радуется. Я ему говорю: роди сам.

Папа, сдвинув косынку с уха, прислушивается.

После слов «роди сам» бросает тарелку в сушку и кричит:

– И рожу! Подумаешь, проблема! Я много уже чего умею…

– Рвет и мечет… – констатировала мама. – Вся проблема – время. Его не хватает, не хватает! Ты не знаешь, где продают время?

Маша положила раскрытую книгу, взяла ножницы и пошла к проводу. Обрезала провод у телефона, поставила стул и полезла к электрическому звонку.

– Алло! Алло! – закричала мама и постучала по рычагу. – Что-то случилось. Посмотри, что с телефоном! – кричит она папе.

А Маша не может дотянуться до звонка.

– Папа! – кричит она.

– Сейчас, – говорит папа.

– Мама! Я тебе сделала время! – кричит Маша.

Мама вышла в коридор и увидела Машу с ножницами на стуле.

– Что ты тут творишь?! – закричала она.

– Я вам творю время, – сказала Маша. – Как ты не понимаешь? Просто надо обрезать провода. Ты мне теперь почитаешь, да?

Мама машинально берет книжку, машинально читает, но, боже, сколько эмоций на лице у Маши!

– Чини, – говорит мама папе, не прекращая чтения. – Чини!

Папа возится с проводами.

– Посидим в тишине и решим, кто будет сидеть с ребенком завтра, – миролюбиво предложил папа.

– А когда ты родишь второго, кто? – иронически спрашивает мама.

– А папы детей не рожают, – говорит Маша, – только мамы. Я буду читать ему книжку.

– А ты бы хотела братика или сестричку? – спрашивает папа.

– Я бы хотела много, – отвечает Маша.

Мама растрогана, смущена, растеряна.

– У меня завтра четвертый день опыта, – сказала она, – а я вынуждена думать о другом. Это по-государственному?

– Это как? – спросила Маша.

– Думать о мышах, а не о нас с тобой, – объяснил папа.

– У меня высшее образование, – сказала мама.

– Вот наказание, – сказал папа. – Машка, не учись! А то ненароком забудешь, для чего тебя Бог сотворил.

– Бога нет, – сказала Маша. – Меня мама родила.

– Что за тема в доме?! – закричала мама. – Ты починил телефон?..

– Феклуша, – говорит мама уже по телефону. – У меня беда. Мне не с кем оставить завтра ребенка. Именно завтра.

Папа входит в комнату и выразительно смотрит на маму.

– Мой благоверный? Стоит рядом, сверлит взглядом. Он мечтает о втором ребенке, чтоб передать его Аспидову. Да-да-да! А тот может отдать его бродячим музыкантам или кто ему подвернется.

Папа хватает с вешалки куртку и хлопает дверью.

– Стоп! – кричит мама в трубку. – Я перезвоню тебе, Фекла! У меня тут рефлексии местного значения. – Она бросает трубку и бежит за папой.

Папа убегает из дома по лестнице, а мама съезжает на лифте. Когда папа спускается вниз, мама его поджидает.

– А дальше? Будешь через меня перепрыгивать или как? Завтра она посидит у Феклы, – говорит мама. – А послезавтра я беру отгул и целый день буду гулять с ней сама.

– Разве такое может быть? – спрашивает папа.

Фекла – модная, дорогая портниха – вся увешана брелками, кулонами, цепями, вся в украшениях.

– Почему вы Фекла? – спрашивает Маша. – Так людей не называют.

– Это старинное имя, – смеется Фекла. – Оно сейчас в цене.

– Как это? – спрашивает Маша.

– Дорого, значит, стоит.

– Имя не продается, – уверенно говорит Маша. – Оно же не в магазине, а в человеке.

– Не – в… А – на… Имя – на человеке, – уточняет Фекла. – Как шляпа. Как макинтош.

– Нет, – упрямится Маша. – Имя в самой середине. Оно – в животе.

– В животе! – смеется Фекла. – Ты прелесть! Но, увы, это не так. Имя – тоже украшение. Например, твое. Марья-искусница, Марья-царевна… Сейчас это модно. Былинная седая старина. Люди меняют молодые имена на старые. Между прочим, по паспорту я Фаина. Но это не звучит. Правда?

– Звучит, – говорит Маша. – Еще как!

– Ты, наверное, захочешь есть? Но я предупреждала твою мать, – говорит Фекла-Фаина, – у меня разгрузочный день. Я пью только сырую воду! Запомни, дитя мое, шить на худых легче.

– Но вы же умрете! – пугается Маша.

– Еще как не умру! – бодро отвечает Фекла. – А когда очень, очень хочется есть, жую зерно с Птичьего рынка.

– С Птичьего рынка! – восторженно вздыхает Маша. – Я там была… с папой.

– Можешь пожевать, – говорит Фекла, ставя перед ней блюдечко с намокшей пшеницей. – Но чтоб я тебя не слышала!

Она пододвинула Маше гору журналов мод и шкатулку с побрякушками.

Маша ест намоченное в блюдечке зерно и рассматривает модные журналы. Когда Фекла идет в свой угол к швейной машинке, Маша идет в туалет вместе со шкатулкой и куском яркой материи, которая лежала на диване.

– Уже? – удивляется Фекла. – Достанешь до выключателя?

Слышен звук спускаемой воды.

– У тебя болит живот? – кричит Фекла.

Молчание. За дверью тихо, потом она открывается и возникает совершенно невероятное существо. Все, что было в шкатулке, сейчас на Маше. И не только это. Вместо платья на ней ночная рубашка Феклы, кусок материи волочится по полу как шлейф. Лицо в помаде, к бровям прикреплены ресницы, на голове парик, растопыренные пальцы покрашены лаком.

Звонок в дверь. Фекла впускает клиентку, которая, онемев, разглядывает, видимо, свою материю, волочащуюся по полу.

– Дайте мне туфли на самом высоком каблуке, – говорит Маша.

Фекла звонит из вестибюля института, где работает мама, а Маша – вся в засохшей краске – сидит на стуле.

– Забери ее сейчас же! Она внизу! – крикнула она в трубку и бегом побежала из института.

Маша посмотрела ей вслед и вздохнула.

Мама звонит по телефону.

– Петрович! – кричит она в трубку. – Миленький! Там у тебя в вестибюле моя беспризорная дочка. Покарауль ее, а? У меня мышка рожает!

Старый хромой вахтер института снял с Маши грязное платье и моет ее в теплой воде. Потом он надел на нее мужскую рубашку и посадил пить чай. Маша пьет, а он отстирывает в тазике ее бельишко. Отстирал и повесил на батарею. А потом осторожно стал выбирать куски краски и лака из ее волос. Маша, осоловелая, сонная, требует:

– Расскажи мне, дедушка, сказку.

– Значит, так, – говорит вахтер. – Жили-были дед и баба. И был у них сын-красавец. А потом началась война, и сына того убили. И не стало у бабки с дедкой ни сына, ни внуков.

– Внуков тоже убили? – спрашивает Маша.

– Так вот же… – отвечает вахтер. – Раз одного, то и другого.

– А потом? – спросила Маша.

– А потом война кончилась, а дедке с бабкой – все равно невесело. И бабка умерла с горя. А дед все живет и живет. Вот такая сказка.

Маша обняла вахтера и сказала:

– Хочешь, я буду тебя любить всю жизнь и никогда не умру?

– Хочу! – сказал старик.

– Когда я вырасту, – Маша шепчет ему на ухо, – войнов не будет.

– Вот бы хорошо, – сказал старик.

А наш знакомый мальчик продолжает искать Машу. Только теперь с мамой.

– Вы не знаете тут девочку Машу? – спрашивает мама у сидящих на лавочке старушек.

– На третьем этаже! – отвечают ей…

Они звонят в дверь. Им открывает красивый парень в олимпийской форме.

– У вас есть Маша? – спрашивает мама.

– Есть! – говорит парень. – Целых четыре. Машки! – зовет их.

И выходят четыре Маши – пожилая, средняя, совсем молодая и с ними кошка. Все очень красивые.

– Вам какую? – спрашивает парень.

– Никакую! – плачет мальчик.

– Ищем! Ищем! – говорит его мама. – Столько Машек пересмотрели, все не те…

Маша спит на топчане, а старик штопает ей колготки на лампочке. А рядом лежит стопочка выглаженного белья. И уже почти ночь.

Мама открыла дверь в сторожку, видит белье, спящую Машу и лампочку в колготке.

Она села тихо-тихо и смотрит на старика.

– Я никогда не штопала ей колготки…

Старик молчит.

– И белье глажу только верхнее. На маечки и трусики нет терпения. И времени не хватает ни на что.

– Ежели что, – сказал он, – приводите мне девочку. Я пригляжу.

– Спасибо, – говорит мама. – На завтра я взяла отгул.

Маша спит на руках старика и видит сон, в котором звучит дивная тихая музыка.

Чудесная поляна, на которой стоит тот самый дом, который мы видели на ватмане у друга Аспидова.

За деревянным столом, что у дома на поляне, шестнадцать детей. Они пьют молоко из блюдечек и заедают его коврижкой.

Папа и мама сидят в центре стола, на них красивые наряды, какие видела Маша в альбоме у Феклы. На всех шерстяные носки.

Бабушка и прабабушка в образе официанток подливают детям молоко.

Аспидов невдалеке доит корову.

Прадедушка и члены коллегии собирают картошку с деревьев и складывают ее в портфели.

Тетя Полина вяжет длинный-длинный носок.

Старик-вахтер чинит на лампочке колготки.

Друг Аспидова в «кошках» сидит на электрическом столбе и обрезает провода. Потом достает шутихи и пускает фейерверк.

Дворник метет поляну и поет свою песню.

В стороне, в будке, стоит тетя Катя, а рядом с ней козел с галстуком Славика.

Тетя Катя одета милиционером и проверяет пропуска у всех желающих попасть на поляну. Пропустила экзотическую женщину в халате, которая подошла к столу, махнула рукавами, и из них вылетели птицы и выскочили кошки и собаки.

К поляне, неся, как транспарант, театральный задник с читательской конференции, идут Чехов и девушка-библиотекарь.

Дедушка кинулся навстречу Чехову и горячо его обнял.

Фекла-Фаина предъявила тете Кате вместо пропуска блюдечко с зерном, и тетя Катя возмущенно ее не пустила.

Козел засмеялся.

И все дети тоже.

И взрослые с ними.

Все смеялись, и это было под музыку.

И только тетя Полина смотрела на них и плакала, но было видно – это хорошие слезы, от радости.

Папа принял из рук мамы сонную Машу.

– Ну как? – спрашивает папа.

– Все о'кей! – отвечает мама.

Папа кладет Машу на ее кровать и видит, что она в мужской рубашке.

– Где был ребенок? – спрашивает он.

– Со мной, – отвечает мама. Она сидит на диване, прикрыв глаза, тихая и задумчивая.

– А с кем были мыши? – настойчиво спрашивает папа.

– Мыши вели себя великолепно, – устало отвечает мама. – У них благополучно кончился кризис, а большая Белая дала хороший здоровый приплод.

Папа стоит в дверях и мрачно смотрит на маму.

– Что я – дурак? Идиот? Кретин? Что я, могу не увидеть на моем собственном ребенке чужую мужскую рубашку? Чья она?

– Волшебная, – отвечает мама. – И больше ни слова. Я устала…

– Нет, – сказал папа, – этот номер у тебя не пройдет.

Маша проснулась и непонимающе трет глаза.

– Чья эта рубашка, доченька? – спрашивает папа.

– Рубашка? – сонно спрашивает Маша. – Рубашка? Мне ее подарили навсегда…

– Кто подарил? – ласково интересуется папа.

– Дедушка, – отвечает Маша.

– Прости меня, – говорит папа маме.

– Ты поверил? – смеется мама.

– Ну, конечно, – смеется папа.

– Поверил, что дедушка?

– А кто? – каменеет папа.

– Глупый! – говорит мама. – Это вахтер, Петрович. Он Машке колготки поштопал.

– Ты не мать, – говорит папа, – ты кукушка…

– Завтра, – мечтательно говорит мама. – Я буду с ней целый день. С утра до ночи.

Раннее утро. Папа собирается на работу. Маша спит. Мама не спит, но лежит в постели.

– Красота! – говорит мама. – Ты бегаешь, а я лежу!

Потом папа, стоя возле кровати, глотает кофе, а мама, мурлыча, пьет кофе в постели.

– Хочу быть маркизой! – говорит мама.

– А английской королевой не хочешь? – спрашивает папа.

– Хочу! – отвечает мама. – И бельгийской тоже.

Раздается звонок.

Это пришли прадедушка и прабабушка. Они нагружены фруктами, пакетами и говорят одновременно:

– У нас библиотечный день.

И тут же открывается дверь, и приходят дедушка и бабушка.

– Я буду готовить обед, а дедушка погуляет с ней на улице, – говорит бабушка. – В конце концов, она у нас одна.

– Для такого количества сил, – смеется папа, – второй ребенок просто необходим.

– А мы могли бы, пока живы, вам помочь, – говорит бабушка, явно кокетничая, потому что выглядит она сейчас по-девчоночьи.

– Мы скоро выйдем на пенсию, – сказала прабабушка.

А мама так и лежит, потрясенная.

– А твое мнение, дед? – спрашивает папа у дедушки.

– Видишь ли, – отвечает он, – нас в семье было пятеро. Нам так было весело, даже когда было трудно.

Но тут раздается телефонный звонок.

– Интересуетесь? – высоким голосом спрашивает детсадовская нянечка. – Ежели да, то карантин снятый.

Брошена на рычаг трубка, брошена на тумбочку чашка с кофе. Мама вскочила на кровать с ногами и кричит папе:

– Быстро! Быстро! Одевай Машку. Карантин сняли!

И уже в квартире ад!

Летит все в стороны – мама одевается. Бабушка вынимает Машу из постели и сажает на горшок. Прабабушка прибирает постель. Прадед заталкивает принесенные продукты в холодильник, дед подбирает за мамой вещи.

Папа натягивает на сонную Машу джинсики. Где там снимать с нее рубашку! Подворачиваются рукава, обворачивается рубашка вокруг Маши.

– Я опаздываю! – говорит папа.

– А я? – кричит мама.

– Но у тебя же отгул!

– Отгул! Отгул! А садик? Надо же успеть к завтраку…

Они выскакивают из дома так, будто за ними гонятся.

– Такси! Такси! – кричит бабушка.

– Какое такси? – кричит папа.

– Мне надо успеть! – отвечает бабушка. – У меня же гранки!

– Подхвати меня, – сказал прадед. – У меня коллегия.

И они побежали. Все в разные стороны…

А мама, папа, Маша мчались своей дорогой. Перепрыгнули через широкую канаву. Через лужу. Перелетели через стоящую на пути «Волгу». Перегнали такси… Троллейбус… Нырнули в переход и тут же вынырнули с другой стороны.

У папы глаза узенькие, как у охотника. У мамы губы сжаты, как на опыте. У Машки глаза и рот открыты. От удивления. От потрясения. От непонимания.

Они перепрыгнули садовскую ограду и влетели в прихожую.

– Вот и мы! – басом сказала мама.

– Успели! – тоненько добавил папа.

– Маша! – сказала воспитательница. – Мы по тебе соскучились!

Маша вошла в солнечную комнату. Ничего здесь не бежало, не перепрыгивало, не летело. Все было прочным, стоящим, спокойным – дети, столики, игрушки, воспитательницы.

– Ой, – сказала Маша, – как я устала! Отдохну. – И она села на стульчик.

– А у нас новенький мальчик! – сказала Маше девочка с косичками. И она привела того самого мальчика.

Он смотрит на Машу завороженно, а Маша смеется и говорит:

– Какой же он новенький, когда он старенький. Мы с ним уже сто лет дружим.

– Двести, – уточнил мальчик и добавил: – Я тебя искал, искал… Долго, долго…

– У меня было столько дел, – вздыхает Маша. – Я выбилась из сил.

– Ты сядешь со мной навсегда? – спросил мальчик.

– Сяду, сяду, – ответила Маша. – Горе ты мое луковое!

И все пошли к столикам. Остались на полу кубики.

Из них сложены слова: «Конец карантина».

Content

Галина Щербакова
Будут неприятности (сборник)

Предисловие

Будут неприятности Пьеса

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Действие третье

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Играем вассу Пьеса

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Я сторожу собаку Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Опыты над мышами Пьеса в двух частях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Личное дело судьи Ивановой Сценарий

Пусть я умру, господи Киносценарий

Карантин Киносценарий