Мурат Магометович Куриев

РазNообразный Наполеон

© Куриев М. М., 2023

© Темников А. В., иллюстрации, 2023

©Издательство «У Никитских ворот», 2023

Особая благодарность – моему другу Михаилу Годину.

Человеку, который поддерживает меня во всех начинаниях.

Предисловие

«Воображение правит миром…»

Моя любимая цитата Наполеона. Как мог человек, которого многие считают тираном и деспотом, сказать такое? А вот сказал. Причем совершенно искренне. Потому что он так и думал. Потому что многого добился благодаря воображению. Разница между обычными людьми и гениями в том и состоит, что последние способны превратить мечту в реальность.

Он мог. Он делал. Среди всех великих Наполеон – самый отчаянный фантазер. Он почти «правил миром», не в последнюю очередь – с помощью воображения.

Теперь самим Наполеоном «управляют» другие. Политики – по необходимости. Историки – профессионально. Они, историки, считают, что монополия на «правду о Наполеоне» теперь у них. Заблуждаются, как обычно. Вымысел зачастую бывает интереснее теоретических рассуждений, пусть и основанных на «многочисленных источниках».

…В своей книге о Наполеоне я хотел написать отдельную часть об образе императора в литературе, кино, живописи… Последнюю часть. Но когда закончил эпилог, поставил точку, сразу понял: не клеится. Это история без продолжения. Его собственная история. Почти все остальное было уже потом. Я ведь не только историк, но и немного писатель. Я знаю, как убивается драматизм.

Отказываться от самой идеи не хотелось категорически, да и материала накопилось много. Не пропадать же добру! И злу, конечно, тоже.

В общем, я решил написать новую книгу. О том Наполеоне, который создан воображением известных писателей и неизвестными авторами анекдотов. О «кинонаполеониаде». О художниках, которые видели императора, и тех, кто его никогда не видел, но все равно рисовал. Словом, об образе Наполеона.

Тема неисчерпаемая. Наполеону посвящены сотни фильмов, тысячи книг, а уж картин… Что выбрать? Кого?

…Лев Толстой не любил Наполеона и не скрывал своих чувств. Философ и писатель Шатобриан восхищался императором, но прятал свое истинное отношение к нему.

А вы знали о том, что отцы Александра Дюма и Виктора Гюго – генералы наполеоновской армии? Это что-то значит? Конечно. Для Дюма – больше, для Гюго – меньше. Только Гюго написал о Наполеоне больше, чем Дюма.

Вот мы и начинаем потихоньку чувствовать разницу. Образ Наполеона, созданный художниками в широком смысле слова… За каждым образом – личная история. Судьба, страна, время… Случай, наконец. Только Наполеон – один на всех.

Я как-то задался целью понять, есть ли какие-то закономерности в явлении, которое называется интерес к Наполеону? Проще всего сказать – интерес непреходящий, что в целом будет справедливым утверждением. Но должны же быть взлеты и падения? Некая «кривая»?

Да, первая половина XIX века, когда память о Наполеоне была совсем свежей, стоит особняком. Что дальше? О нем вспоминают в связи с мировыми войнами, что выглядит вполне логичным? Да, так и есть.

А может, император становится особенно востребованным в период политических кризисов? Тоже правда.

Только как тогда объяснить тот факт, что наибольшее количество фильмов о Наполеоне в последнее время появилось в самом начале XXI века? Когда не происходило ровным счетом ничего «судьбоносного».

Знаете что? Плохо работают «закономерности», когда мы говорим о Наполеоне. Такой уж он человек. Всегда затрудняет задачу. Но в чем-то и облегчает. Можно выбирать.

Рассказать обо всех писателях или художниках просто невозможно, да и вряд ли нужно. Эта книга – не энциклопедия. Когда я писал о Наполеоне, то честно предупреждал читателей, что представляю им своего Наполеона.

С образом Наполеона поступлю точно так же. Выбирал я, конечно, не только то, что интересно лично мне. Я хотел создать «образ образа». Я буду пристрастен, поскольку у меня уже есть свой Наполеон. И я попытаюсь понять Толстого и объясню, почему, например, Раймон Пеллегрен в роли императора мне нравится больше, чем Марлон Брандо.

«Воображение правит миром…» Он так сказал. Не знаю, понравилась ли бы ему книга про «Наполеонов, созданных воображением». Однако – вот она.

Часть первая

Слова, слова…

Введение

В 1977 году английский писатель Джеймс Олдридж написал книгу «Последний взгляд». Не о Наполеоне, а о дружбе двух великих американских писателей – Эрнеста Хемингуэя и Скотта Фицджеральда. Нет, ни один из них не написал ничего о Наполеоне, но я сейчас все объясню.

В романе Олдриджа Хемингуэй и Фицджеральд путешествуют по Франции. Не просто так, а с определенной целью. Они пытаются доказать друг другу и миру, кто лучше – Бальзак или Гюго. «Шуаны» или «Девяносто третий год». Реалист или романтик. Сам Олдридж говорит, что его книга – это «спор о романтизме». Спор интересный, а главное – очень предметный.

Наполеон вот не любил романтизм. Но именно романтики сделали из него героя на все времена. Это при том, что романтизм – многолик, а Наполеон у романтиков – разный.

Ключевое слово. Начинали романтики, продолжили – все. Напомню, что в мировой истории Наполеон второй по популярности персонаж после Иисуса Христа. Как в воду глядел император, когда говорил: «Мое имя будет жить столько же, сколько имя Бога».

Тысячи книг! Абсолютный восторг и лютая ненависть, дешевое морализаторство и глубина понимания, ложь, сентиментальность – в них есть все. Кроме равнодушия. Про Наполеона беспристрастно – такого просто не бывает. Людей, которые прочли все, что написано о Наполеоне, не существует. Жизни бы не хватило.

Никто, кроме специалистов, не обязан изучать научную литературу. Не каждый любит читать мемуары. Но многим интересен Наполеон. Люди, как правило, знакомятся с образом, созданным воображением писателя. Император не стал бы возражать, он сам говорил, что его жизнь – «удивительный роман». Пусть пишут!

Пишут. Иногда – просто от скуки, как бывший президент Франции Валери Жискар д’Эстен. Он признался, что маялся как-то зимой от безделья и решил написать роман про «зиму 1812 года». Честно говоря, если вы не любитель альтернативной истории, тратить время на книгу президента не стоит.

Субъективно? Дальше будет еще более субъективно. Ведь я предложу вам свой выбор.

…Почему романс «Два гренадера», даже в исполнении Шаляпина, ранит мне уши, а не сердце? Уберите музыку великого Шумана, оставьте только стихи великого Гейне, и я начинаю рыдать.

То Он над могилою едет!

Знамена победно шумят…

Тут выйдет к тебе, император,

Из гроба твой верный солдат!

Личное восприятие, ничего не поделаешь. Я ценю превыше всего слово. А слова о Наполеоне изучаю очень пристрастно. И дальше разговор у нас пойдет о словах о Наполеоне. О людях, которые писали о нем. В разное время, в разных странах. Эта часть книги не только о литературе, но и о пресловутом человеческом факторе.

Конечно, я начну с французов. Заслуживают хотя бы потому, что они соотечественники великого императора. Шучу. Просто кто-то может говорить о Наполеоне отстраненно, но французы – ни при каких обстоятельствах.

Скажу в последний раз: эта книга – не энциклопедия. «Про все» и «про всех» в ней не будет. Будет лишь некая картина. И – неслучайный выбор. В книге ведь нет точных ответов. Я лишь надеюсь, что вы поймете, как появляются вопросы.

Глава первая

Французы. Эффект сопричастности

Наполеон – великий книголюб. Картин и гравюр, на которых он изображен читающим, очень много. Видимо, ему самому нравился такой сюжет. Он всегда находил время для того, чтобы заниматься собственной библиотекой. У него были и личные библиотекари.

О литературных предпочтениях императора известно многое, мы также знаем, что читатель он пристрастный и нетерпеливый. Если Наполеону что-то не нравилось, мог и в камин книгу бросить. Заметим, что в огне, как правило, оказывались книги современных авторов. Понятно, не Плутарха же сжигать.

Передвижная, или походная, библиотека императора состояла из примерно трех тысяч книг. То, что должно быть под рукой. Три тысячи? В разы меньше того, что за два века написано о самом Наполеоне! В первую очередь, конечно, его соотечественниками.

Могли бы какие-то из них оказаться в его библиотеке? Да, и, наверное, многие. С другой стороны, и в камине наверняка полыхало бы так, что страшно представить.

В общем, я пошел по простому пути. Выбрал тех соотечественников императора, которые, во-первых, еще застали эпоху, а во-вторых, создали то, что как минимум интересно и сегодня.

Уроки «гениальности» от Шатобриана

Франсуа Рене де Шатобриан. Настоящий «сумрачный гений»… Достаточно посмотреть на любой его портрет, чтобы это понять. Всклокоченные волосы над узким лицом, глаза – угли над орлиным носом… Аристократ по рождению, философ по призванию. Шатобриан, наверное, больше философ, чем писатель. Однако он волшебник слова. Стиль для него важнее мысли, он непрост для восприятия. Все время оказывался в центре событий – и воспевал одиночество. Метущаяся натура, как и положено романтику.

Шатобриан – начало всех начал, он – «отец» французского романтизма. Его отношения с Наполеоном настолько сложные и причудливые, что достойны не одного романа. Сам Шатобриан назвал их «смесью гнева и тяготения». Так оно и есть, причем с обеих сторон.

Шатобриан покинул Францию из-за революции, а вернулся на родину благодаря Наполеону. Точнее, амнистии для эмигрантов, объявленной первым консулом в 1802 году. Уезжал просто в шоке от происходящего, вернулся готовым романтиком.

Мне бы не хотелось здесь подробно говорить о романтизме. Упомяну лишь азбучные истины, основы основ. Неприятие буржуазной революции и традиций Просвещения. Особое внимание к религии. Противопоставление чувств человека идее «все объясняющего разума». Коротко, конечно, но для понимания вполне достаточно. Нас ведь интересует не вся литература, а литература о Наполеоне.

По этой же причине я оставлю в покое привычную связку «Шатобриан – Жермена де Сталь». О последней мы еще поговорим, причем в другой связке.

Итак, Наполеона считают «душителем свободы слова» и вообще – свободы. Обвинение справедливое, но лишь отчасти. Шатобриан – наглядный пример того, что отношение и к свободе, и к слову у императора довольно своеобразное. Он все же человек, воспитанный на традициях Просвещения. А самое главное – Наполеон умел подняться над суетой и оценить по достоинству то, что было действительно талантливым, а не только полезным.

В 1802-м Шатобриан публикует своего «Гения христианства». Программное произведение не только для французского, но и для всего романтизма. Апология христианской религии, написанная очень талантливым человеком. Художественно-эстетическая программа, которая произвела сильное впечатление на современников и – понравилась Наполеону.

Тому есть некое простое объяснение. Дескать, во Франции появилась мода на «умеренный консерватизм», первый консул сам этому потворствовал и трактат Шатобриана оказался очень ко времени. Все так, конечно, но Наполеон, в чем не приходится сомневаться, оценил и художественные достоинства «Гения христианства». Произведение было по-настоящему сильным. Наполеон восхитился. Настолько, что предложил Шатобриану дипломатическую должность при папском дворе.

Забегая вперед, скажу, что политик из Шатобриана так себе. Уже в годы Реставрации он сделает прекрасную карьеру, какое-то время даже будет министром иностранных дел. Однако Шатобриану всегда не хватало ни отстраненности, ни холодного расчета. Он – человек из «империи чувств».

После казни герцога Энгиенского отношения между Наполеоном и Шатобрианом испортились. Дело доходило до ссылок (недалеко, под Париж), но в 1811 году именно император настоял на том, чтобы Шатобриана избрали членом Французской академии. А ведь Шатобриан к тому времени уже стал яростным критиком Наполеона.

Да, странные это были отношения. Два гения, которые уважали и презирали друг друга…

Наполеон уйдет, Шатобриан останется. Превратится, как обычно говорят, в ультрароялиста. Не соглашусь. Формально он им выглядел, по сути никаким «ультра» он никогда не был. Шатобриан очаровывался и разочаровывался много раз в жизни, до самого ее конца, – ну какой из него «ультра»?

Какое-то время он осыпал императора проклятиями, потом у него появилось время подумать. И конечно же, Наполеон стал для него «романтическим героем», иначе и быть не могло. Название самого грандиозного сочинения Шатобриана переводят по-разному. «Записки из могилы» или «Замогильные записки» – разница невелика. По факту они появились уже после его смерти, в 1848 году. Писал их Шатобриан много лет, по форме автобиография, по сути – нечто большее. И Наполеон в «Записках» – один из главных персонажей.

«В Бонапарте столь сильно было выражено абсолютное всевластие, что после того, как мы пережили деспотизм его личности, нам предстоит испытать деспотизм его памяти. Этот последний деспотизм гораздо сильнее, чем первый, так как, будучи живым, он не мог охватить мир, а умерев, завладел им».

Какая заявка! Шатобриан все объяснит про величие Наполеона. И признает, что он сильная личность, покончившая с анархией и беспорядком. Что он создал могущественное государство. Однако Шатобриан говорит и о вине французов в обожествлении Наполеона.

«Мы исчезли, все подчинялось ему». Это плохо, очень плохо. Однако про «деспотизм памяти» он сказал неслучайно. Шатобриана часто упрекают в непоследовательности. Обычный упрек в адрес почти всех романтиков. Но вот в чем Шатобриан вполне последователен, как самый настоящий романтик. Личность! Вот что привлекает Шатобриана в Наполеоне, что вызывает восхищение. Неподдельное. Наполеон и Шатобриан – они ведь оба романтики. Потому их и так тянуло друг к другу.

Стендаль против госпожи де Сталь

«Стиль историка. Серьезность, серьезность!.. Мой стиль будет совсем особый; поскольку он будет все осмеивать, он будет точен и всегда оживлен.

Почему требуют серьезности? Потому, что хотят превратить историков в проповедников, которые искореняют пороки. Кого хочет история просветить? Королей. Но они не обращают на нее никакого внимания. Осмеивая орудия их власти, можно сделать труднодоступным, даже невозможным для них то самое, к чему столь бесполезно пытались вызвать их отвращение. Неужели я не отниму у мужа красавицу-жену только потому, что некий высокочтимый автор, именуемый Тацитом, автор чрезвычайно серьезный, заклеймил подобное преступление? Вот так причина!»

Запись сделана в дневнике 13 октября 1808 года. Анри Бейлем, пока еще не Стендалем. Человеком, который напишет одну из первых «больших книг» о Наполеоне. Историк? Нет. Писатель, конечно. Причем серьезный. Только оценят Стендаля по достоинству лишь во второй половине XIX века. Он и сам считал, что современники его не поймут. Так и было. Только это утверждение справедливо в отношении романов Стендаля. С его отношением к Наполеону все стало более-менее понятно еще при жизни писателя, хотя знаменитую «Жизнь Наполеона» опубликуют уже после его смерти.

Я же главного «наполеоновского» труда Стендаля касаться почти и не буду. Скажу лишь о самом важном.

Две первые из получивших широкую известность биографий Наполеона написаны не историками, а писателями. Стендалем и Вальтером Скоттом. Казалось бы, Скотт, мастер исторического романа и, в общем-то, неплохой историк, должен был превзойти Стендаля, но нет. «Наполеон» Стендаля гораздо лучше.

О том, чем плох «Наполеон» Вальтера Скотта, мы еще поговорим. Сейчас – о противостоянии Стендаля и женщины, которую считают самым ярким врагом Наполеона.

«…Mme Сталь достойна носить мужские штаны на том свете» (из письма Н. М. Карамзина П. А. Вяземскому). За такую похвалу великого русского писателя и историка сейчас бы раскритиковали. А в те времена, если бы женщине сказали, что у нее мужской ум, дама была бы, скорее всего, польщена. Жермена де Сталь – наверняка.

Ей нравилось быть умнее мужчин, очень нравилось. Однако насчет «мужских штанов» совсем не уверен. Внимание сильного пола Де Сталь тоже ценила весьма высоко. Впрочем, я в этом убежден, больше всего Жермена де Сталь восхищалась собой. И когда кто-то не разделял самое сильное из ее чувств, она могла обидеться.

«Госпожа де Сталь была, к несчастью, довольно некрасивой и сильно огорчалась этим, так как, казалось, в глубине души ее жила потребность всяческих успехов. Имея недурную наружность, она, быть может, была бы счастливой, так как оставалась бы спокойной. Но в ее душе было слишком много страстности – и она не могла не любить, между тем ум ее был слишком склонен к воображению – и она не могла не думать, что любит. Будучи знаменитостью, она привлекала внимание, и это тешило ее тщеславие. Хотя, по существу, это была очень добрая женщина, но вызывала она ненависть и зависть, пугала женщин и оскорбляла многих мужчин, ставя себя выше их».

Женщина о женщине. Мадам де Ремюза и мадам де Сталь в чем-то сильно похожи. Обе не очень красивы и очень умны. Де Ремюза, конечно, не столь популярна, да и на роль «властительницы дум» она никогда не претендовала. Широкую известность получила благодаря своим «Мемуарам», опубликованным уже после ее смерти. Подруга Жозефины, фрейлина императрицы.

Де Ремюза и ее муж входили в число наиболее приближенных к Наполеону людей. Потом предали императора и стали его противниками. Похоже, очень похоже…

Однако при чтении знаменитых «Мемуаров» тебя не покидает ощущение – де Ремюза остро критикует Наполеона и все равно восхищается им. У де Сталь все по-другому. От восхищения она перешла к ненависти и объяснять все «идейными разногласиями» нельзя ни в коем случае.

Мадам де Сталь была сильно увлечена Наполеоном. Она и сама в этом признавалась, а госпожа де Ремюза подтверждает: «Она (де Сталь. – М. К.) страстно заинтересовалась им, искала и преследовала его повсюду». Она очень хотела покорить его. Властвовать не столько над телом, сколько над душой. Не получилось.

«Дурна как черт и умна как ангел». Так сказал о Жермене де Сталь русский поэт Батюшков. Не знаю, насколько умны ангелы, но де Сталь точно не тот тип женщины, который мог бы понравиться Наполеону. Он, кстати, очень любил беседовать с мадам де Ремюза, играл с ней в шахматы, но никогда не пытался «покорить» ее.

Мы можем сделать простой вывод: красоту, очаровательность он всегда ценил больше, чем ум. Это факт. Еще он считал, что женщина «должна знать свое место». В его понимании де Ремюза, в салоне которой часто звучали «крамольные речи», свое место все равно знала, а де Сталь – нет.

«Госпожа де Сталь сначала беспокоила его, потом не нравилась ему. Он холодно отнесся к ее авансам и вызвал ее раздражение своими твердыми и иногда сухими словами. Он задел некоторые из ее взглядов; между ними установилось некое недоверие, а так как оба они были натурами страстными, то это недоверие скоро перешло в ненависть».

Клер де Ремюза и правда очень умная женщина. Объяснила все просто и точно.

Едва ли не в каждой второй книге о Наполеоне можно встретить такую мысль: де Сталь, дескать, единственная женщина, которую он боялся. Я бы сказал – побаивался, но суть-то все равно не в этом. А в том, что по отношению к ней он испытывал по-настоящему сильное чувство. Раздражения, злости. Наполеон, будучи в общем-то человеком совсем не мстительным, очень последователен в своей неприязни к де Сталь. Запреты на издание произведений, изгнания – все имело место. При том что никаких политических амбиций у де Сталь нет и представляет она только саму себя. На Святой Елене император скажет: «…Не могу назвать ее злой женщиной, но она была неугомонной интриганкой, обладавшей значительным талантом и большим влиянием».

Видите? Талант признал, что же до всего остального… Повторю: речь идет о некоем сильном чувстве. Проще всего назвать его ненавистью, и это будет сильно похоже на правду.

Ненависть, как и любовь, чувство иррациональное. Можно сказать, что мадам де Сталь, поборница свободы, выступала против деспота и тирана. Отчасти так и есть. Только я снова скажу о чувстве. В котором сложно переплелись и разочарование женщины и человека, и страх, и многое другое. Она начала свою войну с императором и оказалась очень достойным противником.

Два «главных залпа» Жермены де Сталь по Наполеону – это «Десять лет в изгнании» и «Размышления о главных событиях Французской революции». Отрывки из первого произведения публиковались при жизни де Сталь, второе появилось уже после ее смерти, в 1818 году. Первое – до сих пор читается с большим интересом, второе – сильно похоже на многие другие.

Жермена де Сталь – очень талантливый писатель, однако преувеличивать ее значимость не стоит. Я, конечно, высказываю лишь свое мнение. Меткие суждения, язвительные оценки хороши прежде всего для своего времени. Многое из того, что вызывало восхищение, временем же и отвергнуто. Ее современник Шатобриан до сих пор заставляет думать, а де Сталь – скорее реагировать.

Именно по этой причине я и не буду подробно говорить о ее трудах, а скажу лишь, что о Наполеоне она отзывалась либо плохо, либо очень плохо. Повод вернуться к Стендалю, ибо между трудами де Сталь и творчеством писателя есть прямая связь.

«Я пишу „Жизнь Наполеона“ как ответ на некий пасквиль». Стендаль высказался вполне определенно. «Пасквиль» – только что появившаяся книга де Сталь «Размышления о Французской революции». Стендаля возмутили высказывания де Сталь об императоре. Настолько, что он решил написать свою историю жизни Наполеона.

Написал. Если сегодня читать биографию, вышедшую из-под пера Вальтера Скотта, я категорически не рекомендую, то книгу Стендаля очень советую. Стендаль, в отличие от шотландца, не только современник, но и участник событий. Он офицер наполеоновской армии, он побывал в России в 1812-м. И Стендаль отнюдь не бонапартист. Он и критикует Наполеона, и у него есть своя концепция. Сейчас она оригинальной не выглядит, но для первой трети XIX века – и свежая, и интересная. Но нас-то в первую очередь интересует треугольник де Сталь – Наполеон – Стендаль.

Итак, «Жизнь Наполеона» – своего рода ответ на «пасквиль». Стендаля часто упрекают в том, что писатель попытался сделать невозможное, увязать «критику с хвалами», но восхищения Наполеоном он все равно не скрывал, да и не пытался. И Стендаль вроде бы отвечал не только Жермене де Сталь, но и всем реакционерам эпохи Реставрации.

Все ненавидели Наполеона, но только мадам де Сталь ненавидела его так талантливо. Стендаль это признает – и тоже начинает «войну».

Самое знаменитое его произведение, роман «Красное и черное». Глава восьмая второй части. Матильда де Ла-Моль, одна из главных героинь, размышляет: «Я красива – это то самое преимущество, за которое госпожа де Сталь отдала бы все, и, однако, я умираю со скуки».

Стендаль, Стендаль… Сразу и по больному! Не очень-то красиво? Наверное. Стендаль разозлился, а злиться на всех сразу нелепо. Зла не хватит. Другое дело – один конкретный человек. Зло должно быть персонифицированным!

На выпады Стендаля в адрес уже покойной мадам де Сталь многие обратили внимание. Особенно на вышеприведенный пассаж из «Красного и черного». Кто-то писал, что это вовсе не героиня романа, а его создатель самоутверждался за счет женщины, которая уже и ответить не могла.

Полагаю, что речь всего лишь снова идет о чувстве. Стендаль чувствовал острую потребность в том, чтобы защитить Наполеона. Это было по меньшей мере честно. От кого? Не от авторов же дешевых антинаполеоновских памфлетов, которые буквально заполонили Францию. Так ли уж они опасны? Произведения мадам де Сталь – совсем другое дело. Она была чрезвычайно популярна. И во Франции, и в особенности во всей остальной Европе. В России ей оказывал покровительство сам Александр I, Пушкин восхищался ею.

Стендаль, который никогда не был националистом, начинает упрекать де Сталь в том, что она не настоящая француженка! Так ведь и Жермена де Сталь при каждом удобном случае напоминала о том, что Наполеон – корсиканец.

В общем, на войне, как известно, все средства хороши. Стендаль воевал с мадам де Сталь на редкость последовательно. Пострадал ли в этой войне Наполеон?

Сколько вокруг него было таких локальных конфликтов! Великие против великих… Никто никого не победил.

…Хотя я все равно до конца так и не смог понять, почему все же ненависть Наполеона к де Сталь была почти столь же сильной, как любовь к Жозефине?

И ведь до самой смерти! Однажды на Святой Елене он решил перечитать роман де Сталь «Коринна». Через какое-то время из комнаты императора донеслись крики: «Я вижу ее, я слышу ее! Я ее чувствую и хочу бежать от нее! Выбросьте эту книгу!»

«Народный» романтик Дюма

Дюма – один из моих любимых писателей. Я принадлежу к тому поколению людей, представители которого знали «Трех мушкетеров» почти наизусть. А вот о том, что автор романа – сын известного революционного генерала, я узнал, лишь прочитав замечательную книгу Андре Моруа «Три Дюма». Давно это было…

Очень рекомендую к прочтению сегодня. Моруа – признанный мастер исторического портрета. И генерал Тома – Александр Дюма – личность прелюбопытная. Плод любви французского аристократа маркиза де ла Пайетри и гаитянской темнокожей рабыни Марии-Сессеты Дюма. Поступив в армию, он возьмет фамилию матери и первым ее прославит.

Да, Дюма-дед благодаря революции станет довольно известным полководцем. Именно он, кстати, был призван подавить «мятеж 13-го вандемьера», но Дюма задержался в дороге. К тому времени, когда он приехал в Париж, задачу решил другой, куда менее известный генерал по имени Наполеон Бонапарт.

Дюма начал воевать под руководством Бонапарта. Воевал хорошо, в Египте уже командовал всей кавалерией. Потом генералы разругались. Дюма – человек горячий, он в резкой форме потребовал возвращения во Францию. Бонапарту это не понравилось.

Карьера Дюма-деда пошла на убыль. К тому же генерал заболел. Скончался он в своем имении в 1806 году. Его сыну, тоже незаконнорожденному, не было и пяти лет… В тринадцать Дюма-средний увидел императора, ехавшего в карете. Дальше Наполеон будет присутствовать лишь в его сочинениях.

Есть у французов такая поговорка: «Всего Дюма не прочитал никто». Похоже на правду. Я, при всей своей любви к Дюма, тоже прочел, наверное, десятую часть из написанного, а может, и меньше. Впрочем, плодовитость Дюма – факт широко известный. По этой причине многие склонны считать его писателем «второсортным», хотя романы Дюма пользовались феноменальным успехом.

Замечу, что Дюма никогда не претендовал на «глубину проникновения в историю», особо не дорожил фактами и вообще – история для него не «священная корова». Он ее не переписывал, а, скажем так, разбавлял здоровым вымыслом. Хорошую историю, как известно, не соврешь – не расскажешь. А Дюма не то чтобы врал, он, назовем это так, делал ее яркой. Отнеситесь с пониманием.

Дюма, при всей его «несерьезности», крупнейший мастер исторического романа. Не стоит, правда, забывать и о том, что Дюма никогда не стеснялся демонстрировать свое собственное отношение к историческим персонажам. Симпатию или антипатию, а подчас и более сильные чувства. Он писатель – разве можно его за это осуждать?

Хотя… Мне, как автору книги об адмирале Нельсоне, не очень нравится то, как Дюма в романе «Луиза Сан-Феличе» описал поведение британского флотоводца в Неаполе летом 1799 года. Тенденциозно. Слово вычурное, но вполне подходящее. Но сын боевого генерала, судьба которого круто изменилась после того, как Нельсон уничтожил французский флот при Абукире, имеет право на пристрастность. В любом случае Дюма – один из самых ярких представителей французского романтизма, причем особой его разновидности, которую часто называют «народным романтизмом».

Философии, как у Шатобриана, в произведениях Дюма нет, а некая философия истории – есть. Хотя вряд ли сам писатель употребил бы подобное выражение. Как романтики воспринимают прошлое? Точно, по-новому. Не как какую-то массу «нравоучительных примеров», а как некий процесс изменений, в котором ничего не повторяется. Решающую роль в нем вполне могут сыграть не монархи, а вполне обычные люди. Ход истории легко разворачивает, скажем, дружная компания мушкетеров. И краски, краски! Воссоздать колорит эпохи, дать читателю возможность почувствовать ее – вот что делают романтики.

Книги Дюма – настоящий «народный романтизм». Авантюрные романы, простые, доступные для понимания. С буйными страстями и обязательными любовными линиями. Развлекательная история, но все равно – история.

Пора уже вспомнить и про Наполеона. У Дюма довольно непростые отношения с императором. Точнее, с его образом. Дюма наверняка думал, что император не очень хорошо обошелся с его отцом, хотя и признавал, что генерал «совершил ошибку». Говорят, что в 20-е годы XIX века Дюма предлагали сменить фамилию, стать де ла Пайетри, как дед. Он отказался.

Разумеется, Дюма считал Наполеона героем. Писатель восхищался сильными личностями, более того – он их придумывал. Один граф Монте-Кристо чего стоит. Но хотя в его романах много политики, Дюма, например, не стал бонапартистом. При том что он довольно активно общался с представителями клана Бонапартов.

Дюма не раз посещал будущего императора Наполеона III, тогда еще принца Луи Наполеона Бонапарта, когда тот содержался под стражей в крепости Гам за попытку организации мятежа. Кстати, племянник Наполеона бежал из тюрьмы вскоре после того, как были опубликованы последние главы романа «Граф Монте-Кристо». Ничего не напоминает? Впрочем, наш герой не «маленький племянник», а «большой дядя». Тот, кто в «Графе Монте-Кристо» присутствует скорее незримо.

Я не буду говорить о так называемой беллетризованной истории, о биографиях. Условно – книгах из серии «Жизнь замечательных людей». У Дюма их немало, и одна из них как раз про Наполеона. Скажу лишь одно: у вышеупомянутого Моруа это получалось значительно лучше. Просто «биография» у Дюма – вещь абсолютно проходная, не прочтете – ничего не потеряете.

Интересный Наполеон – он в тех произведениях, в которых его имя не фигурирует в названиях. У Дюма есть несколько романов о Французской революции: «Белые и синие», «Графиня де Шарни», «Соратники Иегу»… В них уже есть кое-что о генерале Бонапарте. Однако главная книга Дюма о Наполеоне – «Шевалье де Сент-Эрмин».

Последний, незаконченный роман писателя… Иногда его называют завещанием, что, на мой взгляд, является очень сильным преувеличением. Но вот судьба у этого произведения совершенно фантастическая.

Во-первых, «Шевалье де Сент-Эрмин» был опубликован совсем недавно. Во-вторых, мы имеем возможность прочитать его благодаря стараниям одного человека – литературоведа Клода Шоппа. Именно он не только систематизировал газетные публикации романа, но и отредактировал его, исправил ошибки и даже дописал последнюю главу.

«Шевалье де Сент-Эрмина» быстро издали в России – у нас много поклонников Дюма. Публикацию книги сопровождали «шумные анонсы», вроде сам писатель считал ее «одним из своих лучших творений». И ведь не проверишь, хотя известно, что Дюма, вообще-то, на первое место ставил «Графа Монте-Кристо». Я бы выбрал «Трех мушкетеров», но это дело вкуса. В любом случае «Шевалье де Сент-Эрмин», что самое важное, лучше всего показывает отношение Дюма к Наполеону.

Писатель придумал хорошего героя. Де Сент-Эрмин – аристократ, который восхищается Наполеоном. Сражается против него, потом – за него. Яркая картина великой славы Франции. Романтик Дюма в лучшем виде. Что же касается Наполеона… Как минимум у Дюма он выглядит человеком противоречивым, каким, собственно, и был.

Великим при всей его противоречивости. Конечно, великим, а каким еще? Так говорит шевалье де Сент-Эрмин, а значит – Дюма. В своем последнем романе.

«Он сидел в глубине справа, в зеленом мундире с белыми обшлагами, с орденским знаком Почетного легиона. Его лицо, бледное и болезненное, но прекрасное, словно с античного барельефа, казалось грубо вытесанным из глыбы мрамора и сохранившим его желтоватый оттенок».

Это не из романа, это воспоминания тринадцатилетнего подростка, сына наполеоновского генерала, который впервые увидел императора. «Прекрасное лицо с античного барельефа…» Вот что такое романтизм.

Гюго. Совпадения и различия

Отец Виктора Гюго – тоже генерал наполеоновской армии. Еще двух знаменитых романтиков объединяет то, что они ровесники.

Все обожают совпадения в истории, хотя чаще всего ничем иным, кроме как совпадениями, они и не являются. Дюма и Гюго, к примеру, очень разные люди. Дюма вырос в бедности и не получил толкового образования. Гюго – выходец из вполне обеспеченной семьи, который с детских лет мог развивать свои таланты, а их было немало.

Дюма – сибарит, обожавший жизнь во всех ее проявлениях. Гюго – человек более сдержанный, хотя оба питали большую слабость к женщинам, и здесь, пожалуй, Дюма более «успешен». Зато по части тщеславия Гюго, как ни странно, заметно превосходит любившего хвастаться Дюма.

И вот еще. Дюма по большому счету далек от «реальной политики», Гюго занимался ею очень активно. Писатель был непримиримым противником Наполеона III, он вел борьбу с ним еще тогда, когда племянника великого императора звали Луи Наполеон Бонапарт и он занимал пост президента Франции. После переворота 1851 года Гюго бежал из страны и написал знаменитый памфлет «Наполеон малый». Едкий, злой. Но нас интересует его отношение к «Наполеону большому».

Виктор Гюго, пожалуй, самая значительная фигура в истории французского романтизма. Я говорю не о таланте, здесь можно спорить, а о вкладе в само направление. С точки зрения идей, стиля, Гюго – наиболее последовательный из романтиков. И это при том, что на писателя, драматурга и поэта сильнейшим образом влияла политическая жизнь, а она в первой половине XIX века во Франции была весьма бурной.

Менявшиеся политические предпочтения Гюго дают возможность выделять периоды в его творчестве, а какой историк не ценит хронологию? Поразительно другое. Гюго был убежденным роялистом, потом стал умеренным, затем превратился в критика монархии и все время… оставался романтиком.

Наполеон интересовал его с детских лет. Во время «Ста дней» он уже подросток, а его отец, кстати, сразу переходит на сторону бежавшего с Эльбы императора. Это не сильно навредило ему в дальнейшем, в «кампании Ватерлоо» он не участвовал. А юный Гюго слушает и наблюдает. Дух противоречия, верный спутник Гюго от рождения до смерти, как раз тогда поселяется в нем.

В двадцать с небольшим он напишет несколько од и стихотворений о Наполеоне. «Моему отцу», «Два острова», «Проклятия»… Создаст невероятно романтический образ.

Как презирал он жизнь – там, на Святой Елене,

Когда морская даль гасила в отдаленье

Печальный, мертвенный закат.

Как был он одинок в вечерний час отлива,

Как англичанин вел его неторопливо

Туда – в почетный каземат!

С каким отчаяньем он слушал гул проклятий

Тех самых воинских неисчислимых ратей,

Чье обожанье помнил он!

Как сердце плакало, когда взамен ответа

Рыданьем и тоской раскатывался где-то

Хор человеческих племен!

Два острова, 1825

Обожаемый и проклинаемый! Наполеон Гюго… Он ненавидит его за «пролитую кровь» (Гюго вообще пацифист) и не может не восторгаться «добытой славой». Вот она, двойственность, свойственная многим романтикам. Только у Гюго чем дальше, тем больше восторгов.

Считается, что эволюцию творчества Гюго легче всего проследить на примере его пьес. Наверное, так оно и есть. Пьесы имели шумный успех, однако где, кроме Франции, сейчас ставят «Рюи Блаза» или «Эрнани»? Все хорошо во времени и ко времени. У Гюго есть романы на века – «Собор Парижской Богоматери» и «Отверженные». А в «Отверженных» есть описание битвы при Ватерлоо, которое до сих пор волнует не только читателей, но и историков.

«Прохожий выпрямился, сделал несколько шагов и заглянул за изгородь. На горизонте, сквозь деревья, он заметил пригорок, а на этом пригорке нечто, похожее издали на льва.

Он находился на поле битвы при Ватерлоо».

Девятнадцать глав! Девятнадцать глав посвящены знаменитому сражению. В романе, все события которого разворачиваются уже после Ватерлоо. Зачем Гюго это нужно?

Был бы я литературоведом, я засыпал бы вас умными словами. Вроде «симулякра», «дискурса» и «коннотации». Но я историк и немного писатель. Я просто выражу восхищение.

Никто не превзошел Гюго в описании самого знаменитого в мировой истории сражения. Никто не прочувствовал Ватерлоо лучше, чем великий романтик. Никто не прославил Ватерлоо так, как Гюго. Ведь большинство людей знакомятся именно с той яркой картиной битвы, которую создал писатель в «Отверженных».

В год стопятидесятилетия с момента публикации романа в Ватерлоо проводили специальные экскурсии. Что-то вроде «как написано у Гюго и как оно было на самом деле». Просвещение хорошо в любом виде. Я бы пошел на такую экскурсию. Но воспринимать это все серьезно?..

Театр военных действий не очерчен контурами буквы А, как в романе. Камбронн не произносил культовую фразу «Гвардия умирает, но не сдается!». И так далее и тому подобное. Солидные люди ищут «несоответствия», утверждают, что Гюго – один из главных творцов «мифов Ватерлоо».

Я сам написал книгу о Ватерлоо. И могу утверждать, что мифы и легенды – неотъемлемая часть истории сражения. Так было, есть и будет. Почему? Гюго первым дал ответ на этот вопрос. Развернутый, в девятнадцати главах.

«Пробил час падения этого необыкновенного человека. Чрезмерный вес его в судьбе народов нарушал общее равновесие. Его личность сама по себе значила больше, чем все человечество в целом. Этот избыток жизненной силы человечества, сосредоточенной в одной голове, целый мир, представленный, в конечном итоге, мозгом одного человека, стали бы губительны для цивилизации, если бы такое положение продолжалось. Наступила минута, когда высшая, неподкупная справедливость должна была обратить на это свой взор. Возможно, к этой справедливости вопияли те правила и те основы, которым подчинены постоянные силы тяготения как в нравственном, так и в материальном порядке вещей. Дымящаяся кровь, переполненные кладбища, материнские слезы – все это грозные обвинители. Когда мир страждет от чрезмерного бремени, мрак испускает таинственные стенания, и бездна внемлет им.

На императора вознеслась жалоба небесам, и падение его было предрешено.

Он мешал Богу.

Ватерлоо отнюдь не битва. Это изменение облика всей вселенной».

Я не сторонник длинных цитат, но здесь и слова не сократишь. Иначе не поймешь ни Гюго, ни его замысел. Дождь, который срывает планы Наполеона, мощнейшее описание бесплодного штурма замка Угумон, феерическая картина атаки кавалерии на британские каре, приход Блюхера… Детали, колорит – то, что всегда было очень важно для романтиков. И это «история в деталях», которая подводит к главному выводу.

Насчет «изменения облика вселенной» Гюго, может, и погорячился, но… Ватерлоо – конец эпохи. С чем тут спорить? Роман «Отверженные» уже о другой эпохе, и она писателю не нравится, но он не зря посвятил «точке отсчета» девятнадцать глав. Как истинный романтик, он попрощался с самым ярким периодом в истории человечества вот таким образом. Рассуждением о добре и зле, не абстрактном, а на примере героического события.

И только в рамках этого события его Наполеон – абсолютно трагический персонаж. Гюго сочувствует ему, что наиболее заметно в противопоставлении императора Веллингтону. Здесь я, кстати, с Гюго не согласен. Слишком уж писатель принижает заслуги Железного герцога, но я понимаю, почему он так поступает. Веллингтон, конечно, совсем не романтический герой.

Гюго за многое винит Наполеона. Прежде всего за пролитую кровь. За деспотизм. Но он романтик и француз. Он признает, что «Империя была сама слава». Добавляет: «Она распространила по земле весь свет, на какой только способна тирания; но то был мрачный свет. Скажем больше: черный свет. В сравнении с днем – это ночь. Но когда эта ночь исчезла, казалось, наступило словно затмение».

Вот за что я ценю романтиков – за образность. Мало кто может с ними сравниться. Возможно, именно стремление к созданию яркого образа, витиеватая красота слов позволяют им прийти к поразительным выводам. Тем, что ценнее абстрактных рассуждений о добре и зле. Когда нечто пронзительное рождается будто невзначай. Как у Гюго, сказавшего о покидающем поле Ватерлоо Наполеоне: «Великий лунатик, влекомый погибшей мечтой…»

Наполеон в «Человеческой комедии» Бальзака

…Он скрывался от кредиторов и маленький домик на улице Кассини в Париже снял под именем г-на Сюрвилля. Он был должен огромные деньги и тратил последние на обустройство нового жилья. Здесь он собирался остаться надолго. Ходил на рынки, к старьевщикам, покупал разные безделушки.

Приобрел ли он сам эту гипсовую статуэтку Наполеона или она стояла на камине и раньше? Неважно. В один из дней он взял листок бумаги и написал на нем: «Что он начал мечом, я довершу пером». Написал – и приклеил к камину.

…1828 год. Оноре Бальзаку было двадцать девять лет, он родился в 1799-м, в год, когда генерал Бонапарт совершил государственный переворот и пришел к власти. В доме на улице Кассини он проживет почти десять лет, здесь родятся многие персонажи одного из самых грандиозных произведений мировой литературы – «Человеческой комедии».

Наполеон хотел покорить мир с помощью меча, Бальзак – пера. Писатель преуспел больше? В определенном смысле да. Немало его современников-романтиков (Теофиль Готье, например) считало, что Бальзак не наделен большим «литературным даром». Но вряд ли крупнейший мастер реалистического романа мог бы дождаться похвалы от романтиков. Однако мало кто из писателей может похвастаться таким даром, как неукротимая воля.

Настроение? Вдохновение? Это все не про Бальзака. Он работал двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Он хотел стать богатым с помощью литературы – и практически стал им. Стефан Цвейг не зря сравнил творчество Бальзака с тюрьмой, из которой он все время пытался вырваться.

«Но так как бегство не удается, так как ему предначертано творить, то чудовищная затаенная мощь вынуждена найти для себя такие масштабы воздействия, какие доселе не были известны в литературе. Безмерное станет его мерой, беспредельное – его пределом».

Никто лучше писателя Цвейга не понимал других писателей, я готов это повторять при каждом удобном случае. Цвейг много рассуждал и о «воле Бальзака», и о его невероятной работоспособности, чтобы прийти к выводу: «В тот самый миг, когда в Бальзаке пробуждается художник, пред ним предстает великое видение – „Человеческая комедия“».

«Грандиозный труд», «самый амбициозный литературный проект XIX века» – без малого два столетия идет соревнование по части эпитетов. Замысел был такой: изучить нравы современного писателю французского общества, то есть первой половины XIX века.

«Человеческая комедия» – проект с довольно сложной конструкцией, что до сих пор обеспечивает работой литературоведов, философов, историков, психологов. Но нас интересует только Наполеон. Один из главных героев, хотя отдельного произведения, посвященного только ему, нет.

Ничье имя не употребляется в «Комедии» так часто, как имя императора! По разным поводам, в разном контексте. Вотрена, персонажа нескольких романов Бальзака, писатель называет «Наполеоном воровского мира». Есть и другие «Наполеоны» – финансов и так далее.

Иногда Наполеон бывает и участником описываемых событий, как в «Темном деле». Есть многочисленные воспоминания, есть, пожалуй, всё. При желании из разрозненных сцен можно составить едва ли не полную биографию Наполеона, но Бальзак писал не о его жизни, а о французах, для которых Наполеон – важнейшая часть их жизни. Его собственной – тоже.

Бальзак пристрастен, а значит – искренен. Его Наполеон – в рассказах людей, но отношение самого писателя мы понимаем очень хорошо.

Многие считают, что Бальзак, дескать, не был апологетом Наполеона. Ориентируются на его политические предпочтения. Бальзак действительно увлекался политикой и собирался даже сделать карьеру в самом мутном из человеческих занятий. Так ведь он всерьез подумывал и о том, чтобы «устроить жизнь» и с помощью удачной финансовой махинации или женитьбы на богатой женщине.

Он не был бонапартистом? Нет, наверное. Можно, конечно, назвать его «умеренным легитимистом», только на его отношение к Наполеону это, на мой взгляд, не сильно влияло. И политиком он все равно не стал. Вернулся к литературе, к «Человеческой комедии». А значит, и к Наполеону.

«И вдруг показался довольно тучный невысокий человек в зеленом мундире, белых лосинах и ботфортах, в неизменной своей треугольной шляпе, обладавшей такою же притягательной силой, как и он сам; на груди его развевалась широкая красная лента ордена Почетного легиона, сбоку висела маленькая шпага… Возгласы „Да здравствует император!“ потрясли воодушевленную толпу. Вдруг все тронулось, дрогнуло, всколыхнулось. Наполеон вскочил на коня. Движение это вдохнуло жизнь в немую громаду войск, наделило музыкальные инструменты звучанием, взметнуло в едином порыве знамена и стяги, взволновало лица. Стены высоких галерей старинного дворца, казалось, тоже возглашали: „Да здравствует император!“ В этом было что-то сверхъестественное, то было какое-то наваждение, подобие божественного могущества или, вернее, мимолетный символ этого мимолетного царствования. Человек этот, средоточие такой любви, восхищения, преданности, стольких чаяний, ради которого солнце согнало тучи с неба, сидел верхом на коне шага на три впереди небольшого эскорта из приближенных в расшитых золотом мундирах, с обер-гофмаршалом по левую руку и дежурным маршалом по правую. Ничто не дрогнуло в лице этого человека, взволновавшего столько душ».

Потрясающая сцена парада из «Тридцатилетней женщины». Кого так «взволновал» император? Главную героиню, Жюли д’Эглемон, или самого Бальзака?

Какой «умеренный легитимист»?! Меч и перо! Наполеон, начинавший свой путь к славе на такой же нищенской мансарде, как и Бальзак, для писателя не только источник вдохновения. Он восхищается им. Императором, эпохой, героями.

Возможно, никто лучше Бальзака не сумел так мастерски препарировать современное ему общество. Францию второй четверти XIX века. Наполеона уже не было, но о нем не забыл никто.

Да, как раз в те годы создавалась новая «легенда о Наполеоне», да, Бальзака справедливо считают одним из ее главных творцов. Но мы даем оценки и не можем, в отличие от писателя, чувствовать время.

Что стоит за устойчивым клише «психологизм Бальзака»? Именно его способность понимать природу чувств. Это он первым из больших писателей-мужчин понял женщин так, что в одночасье стал их кумиром.

Он нигде не рассуждает о «месте и роли Наполеона в истории», он передает чувства других людей. Два произведения я бы выделил особо. «Сельский врач» и «Полковник Шабер».

В «Сельском враче» – вся жизнь Наполеона, рассказанная стариком Гогла, ветераном армии. Народная легенда о Наполеоне! Правда и вымысел. И про договор с Богом, и про Красного человека. И про благодарных слушателей, заставляющих Гогла рассказывать одну и ту же историю при каждом удобном случае.

А какой колоритный персонаж один из главных героев, офицер Женеста, ярый поклонник императора!

«Сударь, – сказал Женеста, взяв доктора под руку и удерживая его, – я не читал ни одной реляции о войнах Магомета, посему не могу судить о его военных способностях, но, если б вам привелось наблюдать военную тактику императора во время французской кампании, вы бы просто сочли его богом. Да и разбили его при Ватерлоо лишь оттого, что он больше, чем человек, – тяжел он был для земли, и земля разверзлась под ним, вот и все».

«Больше, чем человек…» Не потому ли для многих жизнь без него просто невыносима?

«Мною нежданно овладел новый недуг – отвращение к человечеству. Когда я вспоминаю, что Наполеон на острове Святой Елены, – все претит мне в этом мире. Я не могу более быть солдатом, вот в чем моя беда».

Так говорит главный герой повести Бальзака. «Полковник Шабер» – одно из самых пронзительных произведений Бальзака. История ветерана наполеоновской армии, считавшегося погибшим в битве при Прейсиш-Эйлау в 1807 году и вернувшегося в Париж только в 1818-м.

Дальше происходят события, о которых другой герой повести, адвокат Дервиль, скажет: «…Все ужасы, которыми нас пугают в книгах романисты, бледнеют перед действительностью».

Из-за человеческой подлости полковник Шабер теряет все. Включая имя.

«Что за судьба! – воскликнул Дервиль. – Провести детство в приюте для подкидышей, умереть в богадельне для престарелых, а в промежутке меж этими рубежами помогать Наполеону покорить Европу и Египет».

Судьба, судьба… Повесть Бальзака не только о Шабере. Она – о живых мертвецах. О тех, кто остался в «старом» мире и даже не пытался приспособиться к «новому». Этот новый мир не вызывает у них ничего, кроме отвращения и презрения. Отправиться в богадельню под чужим именем? А какая разница, где доживать оставшиеся годы?

«Полковник раньше знал графиню времен Империи, теперь пред ним была графиня времен Реставрации». Одной фразой Бальзак дает возможность почувствовать разницу. Он пишет о нравах современного ему общества, но с какой симпатией и даже любовью писатель говорит о тех, кого стали называть «обломками». О Шабере, о Женеста и старике Гогла…

Бальзак ведь по большому счету сравнивает не эпохи, а людей. Все становится понятным.

По плану писателя, частью «Человеческой комедии» должны были стать «Сцены военной жизни». В «Сценах» есть только один роман, «Шуаны», написанный им еще в 1829 году. Что собирался сделать Бальзак? Точно известно, что в планах был роман о войне 1812 года. Он даже начал работать над ним.

9 августа 1843 года, будучи в России, приехал на гвардейские маневры в Красное Село. Хотел сделать что-то вроде зарисовок для будущего романа. От жары и переутомления упал в обморок. Вряд ли этот инцидент привел к тому, что в «Сценах военной жизни» так и остались лишь «Шуаны». К ним, правда, часто добавляют еще и рассказ «Страсть в пустыне», опубликованный в 1830 году.

Бальзак написал еще немало произведений, в которых наполеоновские войны не в центре, а являются неким фоном.

С героями, которые были участниками грандиозной эпопеи, в том числе и войны 1812 года. Например, роман «Модеста Миньон». Он, кстати, появился в 1844 году, то есть сразу по возвращении писателя из России. Значит, Бальзака как минимум взволновало увиденное и услышанное.

И все же роман о войне так и остался лишь задумкой. Почему? На сей счет есть много рассуждений. Я считаю, что Бальзак чего-то испугался. Скорее всего, того, что может не получиться. Ведь даже «Шуаны», хотя и вошли в «Сцены военной жизни», но они, в общем-то, не о войне.

Бальзак хотел показать общество «в состоянии наивысшего напряжения, выступившим из своего обычного состояния». Однако он всегда писал о конфликтах между людьми, которые как раз происходили в мирной, обыденной жизни. «Отголоски войны» были очень важны, но обратиться к самой войне… Полагаю, он засомневался. Предпочел делать то, что у него получалось лучше всего.

…А Наполеона в «Человеческой комедии» много. Очень много. Хотя никакого «целостного портрета» нет. Мы можем сами нарисовать его – Бальзак дает нам такую возможность. Об императоре говорят многие из его героев, иногда слово берет и сам Наполеон. Как в сцене из «Темного дела» накануне битвы при Йене.

«Вот, – продолжал он с тем особым, присущим ему красноречием, которое преображало трусов в героев, – вот триста тысяч человек, они тоже невиновны. И что же, тридцать тысяч из них завтра умрут, умрут за родину! Среди пруссаков, быть может, есть великий механик, философ, гений – и он погибнет. Мы, конечно, тоже лишимся каких-то неведомых нам великих людей. Наконец, может быть, и мне суждено стать свидетелем смерти моего лучшего друга. Но разве я стану роптать на бога? Нет. Я промолчу».

Глава вторая

По ту сторону Ла-Манша

«Кому после водки нужно английское пиво?»

Энтони Берджесс написал не только «Заводной апельсин», но и много других романов, в том числе о великом императоре. Называется он «Наполеоновская симфония», и вышеприведенные строки как раз оттуда.

«Водка» – это Толстой, а «английское пиво» – то, чем не хотел называться Берджесс. Его роман – «комический», и он за «тысячу верст от Толстойграда». Слова Берджесса. Очень, очень по-английски. С иронией и амбициями.

…У британцев, наверное, самое непростое отношение к Наполеону. В начале XIX века он был чудовищем, которым пугали детей. «Злобный карлик Бони!» Они его боялись, хоть и не признавались в этом. Оттого остро шутили. Потом очень долго «не замечали». Что-то вроде традиционной спеси.

По большому счету Наполеон прочно поселился в английской литературе только в ХХ веке. Но правил без исключений не бывает. На мой взгляд, есть как минимум трое британцев, чей вклад в создание «литературного Наполеона» или огромный, или очень значительный. Вот они.

«Поверхностная» книга Вальтера Скотта

…До того как в Северном море нашли нефть, Шотландия была богата только героями. Так принято считать, для образности. Красиво, но… Не совсем честно. Шотландия подарила миру выдающихся писателей и поэтов, именно здесь родился столь почитаемый и поныне жанр, как исторический роман.

Другим странам и одного Вальтера Скотта хватило бы, а у Шотландии есть еще и Роберт Стивенсон. Суровые пейзажи способствуют развитию воображения. Хотя, признаюсь честно, то, что Вальтер Скотт не только писатель, но и историк, я узнал, а главное, понял довольно поздно, уже будучи студентом.

А когда стал преподавателем, читал студентам курс историографии. И, пользуясь служебным положением, посвящал Вальтеру Скотту отдельную лекцию. Куда-то она делась, но, может, оно и к лучшему. Я не то чтобы открывал для себя Скотта заново, но точно посмотрел на его творчество под другим углом зрения – не преподавателя, а специалиста по наполеоновской эпохе.

Ведь Вальтер Скотт написал одну из первых биографий Наполеона – в 1827 году, всего через несколько лет после смерти императора. Она имела шумный успех, и слово «шумный» здесь как нельзя к месту. Бывший адъютант Наполеона Гурго всерьез обсуждал возможную дуэль со знаменитым писателем. Обошлось без кровопролития, но за их «газетной войной» с интересом наблюдала вся Европа.

«Страсти по Скотту» не закончились. Ладно Гурго – у него имелись причины обижаться на шотландца. Но зачем прекрасный американский писатель Марк Твен затеял нечто вроде «крестового похода» против Вальтера Скотта, мне до сих пор не очень понятно. Однако именно это он и сделал!

Гурго не понравилось только то, что Скотт написал про императора и про него лично, а вот Марк Твен ополчился на все сразу. Он не просто палил по шотландцу из всех орудий, он предпринял самое страшное из всего, что может произойти с писателем. Твен надсмехался – а что может быть страшнее? – над Вальтером Скоттом, пародировал его. А ведь, как сказал один из самых остроумных авторов в мировой литературе, «никакой бог и никакая религия не могут пережить насмешки. Ни церковь, ни аристократия, ни монархия, ни любой другой обман не могут встретиться лицом к лицу с насмешкой и продолжать после этого свое существование».

Впрочем, самого Скотта едкость американца задеть уже не могла, свои «нападки» Твен начал уже после смерти «создателя исторического романа». Но мертвого – не жалел.

«Вальтерскоттовская отрава», «путаный и небрежный язык» «безжизненные подделки», «безмятежный разлив бессмысленного красноречия» и так далее и тому подобное. Героев Скотта Твен называл «бескровными манекенами», а его замыслы – «убожеством».

Скотта, конечно, есть за что критиковать, я и сам это сделаю, но неистовый пыл Марка Твена кажется мне все же чрезмерным. Проще всего объяснить его конфликтом реализма с романтизмом, только это будет чересчур просто. Романтики ведь отвергали и традиции Просвещения, или классицизма, но более деликатно. Если они любили идеализировать прошлое, то реалисты обо всем рассуждают исходя из реалий современного общества. Обычно такой подход называют «антиисторичным». Можно ведь и Марка Твена упрекнуть в том, что, написав «Гекльберри Финна» в 1884-м, он прожил еще почти тридцать лет и не создал ничего даже близко приближающегося к его лучшей книге.

В общем, выражаясь словами самого Твена, недостатки в творчестве Вальтера Скотта были им «сильно преувеличены». Хотя имеются и очевидные, оспаривать это просто бессмысленно. Чудовищная «многословность», всегда плохо прописанные женские персонажи, да много чего…

Однако вплоть до последней трети XIX века шотландец был настоящим «властителем дум». Точно одним из самых читаемых авторов. Бальзак называл его «гением», им восхищались Байрон и Гёте, Пушкин и Лермонтов. Но среди современников Скотта нашлись и те, кто давал странные по тем временам прогнозы.

Знаменитый историк и философ Томас Карлейль (тоже, кстати, шотландец) всеобщую эйфорию не разделял и высказал предположение, что феноменальный успех Скотта – явление временное. Это нечто модное, но отнюдь не вечное.

Книга самого Карлейля об истории Французской революции популярна до сих пор. Многие романы Вальтера Скотта – тоже. Но стал ли бы я рекомендовать его «Жизнь Наполеона» в качестве произведения, с которого стоит начинать знакомство с императором? Нет.

Это только Марина Цветаева читала все, что написано про Наполеона. А так – никто не обязан. Напомню, что первые две биографии императора, которые получили всеобщее признание, созданы Стендалем и Вальтером Скоттом. Как я уже говорил, если выбирать, то, конечно, Стендаля. Что вовсе не означает, будто «Наполеон» Скотта плох или безнадежно устарел. Шотландца-то все же называют историком, а француза – нет.

Я могу лишь подтвердить: Вальтер Скотт действительно историк, и по-своему выдающийся. В том, что касается истории Шотландии и раннего английского Средневековья, – авторитет и останется им навсегда.

Многие ученые считают, что Скотт создал особое направление в исторической науке – живописательное. Он и правда дал нам возможность почувствовать историю на вкус. Все эти бесчисленные детали, которые так сильно раздражают в его романах тех, кто жаждет действия, все они – плод кропотливой работы. Серьезнейшей подготовки! Да, Скотт – историк. И человек, написавший одну из самых известных биографий Наполеона.

«Это – первое мое сочинение, в успехе которого я почему-то уверен». Немного странное заявление для писателя, уже опубликовавшего «Пуритан», «Айвенго», «Роб Роя» и «Квентина Дорварда». Но – как в воду глядел Вальтер Скотт. Огромная «Жизнь Наполеона» станет настоящим бестселлером, а сам он получит невероятный по тем временам гонорар – восемнадцать тысяч фунтов.

Скотт и не скрывал, что рассчитывает именно на коммерческий успех. Имел право. Он популярен, про скончавшегося всего несколько лет назад Наполеона и говорить нечего. Вряд ли пресловутая шотландская «страсть к наживе» сказалась на качестве. Нет, здесь другое.

В декабре 1825-го Скотт пишет в своем дневнике о будущей книге: «Она выйдет поверхностной, но я не собираюсь из-за этого от нее отказываться. Лучше поверхностная книга, которая хорошо и наглядно преподносит известные и признанные факты, чем безжизненное и скучное повествование, прерывающееся каждый миг для рассмотрения незначительных деталей».

Интересно… Как это – «поверхностная»? Тысячи страниц! «Незначительные детали»? Так ведь Скотт был славен именно вниманием к деталям! Что-то тут не так…

Над книгой он работает примерно два года. Дотошные литературоведы подсчитали: с учетом того, что он «отвлекался» на другие романы, тяжело пережил смерть жены, устраивал финансовые дела, он фактически потратил на монументальный труд всего… год.

Изучал ли Скотт источники? Конечно. Он, например, провел несколько личных бесед с герцогом Веллингтоном и даже переписывался с Денисом Давыдовым. Но год?! Конечно, получится поверхностно. Скотт сознательно идет на это. Уверен, что, если бы речь шла о его любимой Шотландии, он бы себе такого не позволил.

Из всех произведений Скотта «Жизнь Наполеона Бонапарта» самое «модное». Суровый шотландец хотел сделать бестселлер – и сделал это. Проиграв как историк и, что еще более обидно, как писатель. Пока – полбеды. Точнее даже одна треть. Будем соблюдать правильную пропорцию.

Вальтер Скотт, как подавляющее большинство романтиков, очень зависим от состояния собственной души. Душа его – там, в вересковых пустошах и кельтских преданиях. Шотландия, Британия – его подлинная страсть. А Наполеон…

«Скотту стоило бы написать о Веллингтоне – тот был индивидуальностью, но не иконой. Поступи он так, кредиторы, возможно, выручили бы меньше денег, зато он смог бы вложить в свой труд всего себя, и мы бы получили беспрецедентное по интересу сочинение».

Метко сказано! Абсолютно согласен с Хескетом Пирсоном, автором прекрасной биографии самого Вальтера Скотта. Позволю себе привести еще одну цитату из Пирсона, подпишусь под каждым словом. «…Скотт недолюбливал главное действующее лицо и дал это почувствовать в главах, которые читаются так же утомительно, как, судя по всему, и писались».

«Недолюбливать» можно, можно даже не любить – страшнее другое. У Скотта нет настоящего интереса к герою, он так толком и не сформулировал свое собственное отношение к нему. Прочитав многотомный труд, вы так и не поймете – так какой же он, Наполеон Вальтера Скотта?

Противоречивый? Кто с этим спорит? Только шотландец слишком уж часто противоречит и сам себе. Гений? Возможно, но – эгоист. Эгоист? Безусловно. Но его эгоизм «был благородного и возвышенного свойства». Или вот еще: «…Хотя его мощный ум был способен работать в любом направлении, он не мог отказать себе в войне и тщеславии».

Мешала Скотту «подняться над суетой» и позиция патриота Британии. Он не Байрон, который позволял себе открыто восхищаться Бонапартом. Настроения в стране в целом и антинаполеоновские, и антифранцузские. Какими еще они могли быть? Байрон общественное мнение игнорировал, а Скотт – один из тех, кто его создавал.

Маленький штрих. Вальтер Скотт едва ли не единственный с кем герцог Веллингтон обсуждал Ватерлоо. Потом писатель прислал Железному герцогу что-то вроде набросков. Веллингтону прочитанное совсем не понравилось, и от дальнейшего сотрудничества он отказался.

В книге Скотт уделяет много внимания не только Наполеону, но и французскому народу. Делает это, мягко говоря, весьма субъективно. Одна из его мыслей вызвала во Франции настоящую бурю. Скотт написал, что это «народ, жаждущий славы больше, чем свободы». Заметим, что сам писатель придерживался довольно консервативных убеждений и ему не стоило бы рассуждать о свободе.

Французам «Жизнь Наполеона Бонапарта» сильно не понравилась. Вернемся к вышеупомянутой истории с бывшим адъютантом императора, генералом Гаспаром Гурго, которая (по-своему) очень показательна.

В Министерстве по делам колоний Вальтер Скотт нашел документы, выставлявшие Гурго в весьма невыгодном свете. Речь шла о его поведении на острове Святой Елены. Гурго и правда персонаж непростой. В отсутствии преданности императору я бы его обвинять не стал, но на некоторые «своеобразные поступки» генерал был вполне способен. Даже во Франции есть немало тех, кто считает, что в своих собственных мемуарах Гурго не вполне честен.

Однако Скотт, опираясь исключительно на английские документы, которым, применительно к Святой Елене, тоже не стоит особо доверять, выдвинул в адрес адъютанта генерала серьезные обвинения. Тогда-то Гурго и решил вызвать писателя на дуэль.

Надо признать, что Скотт не испугался, выбрал себе секунданта, а спустя короткое время написал в дневнике, что он бы не стал бегать «ни от него, ни от любого другого француза из тех, кто вылизывал Бонапартову задницу».

История довольно мутная, но про «Бонапартову задницу» сказано от души. Многое объясняет. Будущий император Наполеон III, принц Луи Бонапарт, про дуэль не говорил, но высказался резко, заявив, что Вальтер Скотт не только принижает славу Наполеона, но и пытается очернить всю нацию. Соратники императора наперебой указывали на многочисленные ошибки в книге шотландца.

Да разве в ошибках дело? Лично мне просто обидно, что автор одного из моих любимых исторических романов, «Квентина Дорварда», создал нечто, не соответствующее его таланту. «Поверхностную книгу». Он ведь сам ее так назвал.

…Спустя десять лет после появления «Жизни Наполеона Бонапарта», в 1837 году, Томас Карлейль опубликует свою историю Французской революции. Карлейль на успех вообще не рассчитывал. Поставил последнюю точку и написал в дневнике: «…Я могу сказать людям следующее: сто лет не было у вас книги, которая бы так прямо, так страстно и так искренне шла от сердца вашего современника».

Эта книга и через двести лет великолепна. Именно страсть Карлейля сделала ее такой. Ты не просто сопереживаешь – ты переносишься туда, в конец XVIII века. Никто, по моему глубокому убеждению, не создал ничего подобного.

Талант и страсть рождают шедевры. А талант без страсти – просто бестселлеры. Как «Жизнь Наполеона Бонапарта» Вальтера Скотта. Вот «Айвенго» и «Пуритане» – шедевры.

Паломник Байрон

«Если кому-нибудь нравится держать в доме бюсты, то рядом с бюстом Вальтера Скотта существовать можно. Есть нечто благородное в этом лице, нечто великодушное, в нем ощущается внутренний, быть может, и неосознанный покой, присущий тем большим писателям, которым дано было быть и большими людьми. Но Байрон – это мясистое лицо, говорящее о склонности к полноте, этот слабый рот, это выражение тривиального беспокойства и, что хуже всего, этот невидящий взгляд поглощенного собой красавца, – в бюсте Байрона отражен человек, который был с головы до ног трагиком из бродячей труппы».

Томас Элиот не только один из главных поэтов ХХ века, но и выдающийся литературный критик. Вот этот пассаж про два бюста в статье о Байроне – просто нечто. Несколькими строчками расставил всех по местам, прямо как бюсты на каминной полке.

Почему человек, который был кумиром поколения и властителем дум, стремительно утратил свою популярность? Таким вопросом задается Элиот. Отвечает блестяще. Но мы говорим не о поэзии Байрона в целом, а о Наполеоне. Наполеоне, которого было очень много и в жизни, и в творчестве Джорджа Гордона Байрона.

«Трагик из бродячей труппы…» До чего же хорошо сказано! Можно лишь добавить, что труппа-то, по сути, из одного Байрона и состояла. Англо-шотландский поэт – фигура уникальная. В этом его сила и слабость. Сила подняла его над современниками, слабость позволила их потомкам почти забыть его.

…В начале 70-х годов прошлого века (мне очень нравится употреблять словосочетание «прошлый век» – ощущается особая причастность ко времени) я на Московском кинофестивале посмотрел фильм «Леди Каролина Лэм». Историю неистовой, болезненной страсти жены будущего премьера Британии лорда Мельбурна к поэту Байрону. Это лишь один из многочисленных скандальных романов Байрона, и упомянул я о нем лишь по одной причине.

Знаменитое «Паломничество Чайльд-Гарольда» я прочитал уже после просмотра фильма. Поскольку кино «основано на реальных событиях», у меня уже имелось некое представление о Байроне как о человеке. Но не оно помешало мне по достоинству оценить поэму, а элементарное отсутствие знаний. Откуда им взяться у советского старшеклассника?

С Байроном так. Или ты его современник, а значит, все описываемое на слуху, или ты просто обязан знать. Я говорю, конечно, только о «Паломничестве». Произведении, которое прославило Байрона, причем он сам не знал почему.

Мы-то теперь понимаем, что секрет необыкновенного успеха поэта не только, а может, даже и не столько в его даровании, сколько в личности. Вот парадокс. Нормальное состояние героев Байрона – тоска и разочарование. Предполагается, что и для Байрона это тоже норма. Что должен делать такой персонаж? По идее – только грустить и предаваться отчаянию. Трансформировать черную тоску в депрессивные строчки, где-то там, в гордом одиночестве.

Но Байрон – активный участник событий того времени! Он выступал с разоблачительными речами в парламенте, значительную часть жизни сражался за чью-то свободу, участвовал в движении карбонариев и умер во время экспедиции в Грецию, где возглавлял борцов за национальную независимость. Не забываем про вышеупомянутые романы и многочисленные скандалы, то, что называется «разгульной жизнью».

«Вечно тоскующий» Байрон успевает буквально все! Как он ухитряется еще и писать – непонятно. А он пишет, и много. Очень много! Язвительный Элиот скажет: «…Если бы Байрон стал извлекать квинтэссенцию из своих стихов, от них не осталось бы ровным счетом ничего». И делает важную оговорку: «…В больших поэмах Байрону удается такое, в чем равных ему не было и нет».

«Паломничество Чайльд-Гарольда» – большая поэма. Наполеоновские войны занимают в ней большое место. «Паломничество» и так называемый наполеоновский цикл из нескольких стихотворений – именно то наследие Байрона, которое нас интересует.

Там угасал Наполеон.

Там он почил среди мучений.

И вслед за ним, как бури шум,

Другой от нас умчался гений,

Другой властитель наших дум.

Пушкин в стихотворении «К морю» объединяет два события. Смерть великого императора (1821) и смерть Байрона (1824). Неслучайно, конечно. И Наполеон, и Байрон – романтические герои.

Сразу отметим: Байрону чрезвычайно льстило любое его сравнение с императором, и он, конечно, частенько себя с ним отождествлял. Он никогда не видел Наполеона, а император, скорее всего, ничего о поэте и не знал. Во всяком случае не читал его произведений. Наполеон начал изучать английский уже на острове Святой Елены, а до 1816 года переводов Байрона на французский просто не было. Мы практически точно знаем, что именно читал Наполеон в изгнании – Байрон в списке книг не фигурирует.

В общем, «гений мрачного эгоизма» Наполеона не волновал, а вот сам он Байрона сильно интересовал. Говорят, что, когда поэт еще учился в знаменитой школе в Харроу (с 1801 по 1805 год), он шокировал и учеников, и преподавателей тем, что в его комнате стоял бюст императора. Что во времена «патриотического угара» было и смело, и эпатажно. Вполне в духе Байрона.

Специалисты указывают еще и на другие детали, свидетельствующие о том, что Байрон искал (и находил) черты сходства между собой и «корсиканцем». Склонность к полноте, небольшой рост, непомерное честолюбие… Похожи, как два брата! Шучу, конечно. Пора переходить к серьезным вещам.

Чайльд-Гарольд… Молодой, разочаровавшийся во всем на свете аристократ отправляется в путешествие. Старый добрый гранд-тур. Традиция того времени. Молодые англичане, аристократы и многие представители среднего класса совершали длительную поездку по Европе. Кто-то завершал образование, большинство просто отправлялись посмотреть мир. Кстати, одна из главных претензий состоятельных англичан к Бонапарту как раз и состояла в том, что «из-за него» они не могли свободно ездить по миру. Как только война в 1814-м закончится (всем так казалось), они просто хлынут в Европу. Байрон об этом тоже напишет.

Чайльд-Гарольд тем не менее свое «паломничество» совершает. Филологи обязательно расскажут вам о том, что слово «паломничество» выбрано неслучайно, для нас это не имеет практического значения. Гораздо важнее – время. Разгар наполеоновских войн!

Поэма состоит из четырех частей (или песен). Публиковались они в период с 1812 по 1818 год, по хронологии все понятно. С географией тоже все более-менее ясно. Португалия, Испания, Мальта, Турция, Греция…

Назвать это «туром по наполеоновским местам», наверное, нельзя, хотя при желании можно. Война почти везде – рядом.

Или «только что», или «за соседним холмом», или «вот-вот». Наполеон всегда появляется по желанию героя или автора.

Подходим к деликатному вопросу, на который все же придется ответить. Чайльд-Гарольд – он Байрон или другой? Сколько научных работ посвящено этой теме! Поэт создал особый тип героя, его так и назвали – «байроновский», но вот писал ли он Чайльд-Гарольда исключительно с себя?

Я всего лишь предлагаю свою версию. В Чайльд-Гарольде многое от Байрона. Однако он не только герой, но и некий инструмент. Или, если хотите, системообразующий элемент конструкции, придуманной Байроном. Поэт то сближается с героем, то удаляется от него, иногда он и вовсе убирает его на время. Порой Байрон смотрит на мир глазами Чайльд-Гарольда, а иногда наблюдает за самим Чайльд-Гарольдом со стороны. Словом, как выражаются литературоведы, в композиции Байрона есть «нарочитая свобода».

Свобода для Байрона вообще нечто священное. Все его рассуждения, в том числе о Наполеоне, вертятся вокруг свободы. Очень абстрактной, как принято у романтиков. Многим из них повезло жить в эпоху перемен, но мало кто понял, нет, не смысл перемен, а перспективу. Обличая пороки современного им общества, они просто отказывались оценивать потенциал, скрытый в том, что уже сделано, что стало реальностью.

Ведь главное «разочарование» Байрона, как любого романтика, – разочарование во времени. Кому-то Французская революция не нравилась потому, что она была, кто-то, подобно Байрону, выражал недовольство тем, как она закончилась. Для всех Наполеон – главный герой своего времени. У Байрона – наиболее сложное отношение к нему.

Ты топчешь прах Империи, – смотри!

Тут Славу опозорила Беллона.

И не воздвигли статую цари?

Не встала Триумфальная колонна?

Нет! Но проснитесь, – Правда непреклонна:

Иль быть Земле и до скончанья дней

Все той же? Кровь удобрила ей лоно,

Но мир на самом страшном из полей

С победой получил лишь новых королей…

Беллона – римская богиня войны, если вы не знали. А мы вместе с Чайльд-Гарольдом пришли на поле Ватерлоо. Туда, где все закончилось.

Томасу Элиоту описание Байроном Ватерлоо категорически не понравилось. Он почувствовал в нем «явную фальшь». Категорически не соглашусь! Впрочем, Элиот рассуждает об этой части поэмы с точки зрения слова. Я скажу о другом. Дух самой знаменитой битвы в мировой истории Байрон, на мой взгляд, передал мастерски. Пожалуй, мало кто с ним сравнится и лишь Гюго – превосходит. Я, может, и чересчур сентиментален, но не представляю, как могут не взволновать читателя эти строки:

День видел блеск их жизни молодой,

Их вечер видел среди гурий бала,

Их ночь видала собранными в строй,

И сильным войском утро увидало.

Но в небе туча огненная встала,

Извергла дым и смертоносный град,

И что цвело – кровавой грязью стало,

И в этом красном месиве лежат

Француз, германец, бритт – на брата вставший брат.

Байрон не любит войну, но он ценит героев. О главном герое он говорит едва ли не больше, чем о самой битве.

Сильнейший там, но нет, не худший пал.

В противоречьях весь, как в паутине,

Он слишком был велик и слишком мал,

А ведь явись он чем-то посредине,

Его престол не дрогнул бы доныне

Иль не воздвигся б вовсе. Дерзкий пыл

Вознес его и приковал к пучине,

И вновь ему корону возвратил,

Чтоб, театральный Зевс, опять он мир смутил.

На «самом страшном из полей» нет Чайльд-Гарольда. Есть Байрон, рассуждающий о своем кумире. Порой – что у него уже вошло в привычку – отождествляющий себя с ним. Вот что он делает – он скорбит! Он понимает, что у человечества больше может и не быть такого героя.

Сверхчеловек, то низок, то велик,

Беглец, герой, смиритель усмиренный,

Шагавший вверх по головам владык,

Шатавший императорские троны,

Хоть знал людей ты, знал толпы законы,

Не знал себя, не знал ты, где беда,

И, раб страстей, кровавый жрец Беллоны,

Забыл, что потухает и звезда

И что дразнить судьбу не надо никогда.

Это и есть самое главное. У Байрона очень личное отношение к императору. Пожалуй, из всех великих писателей и поэтов, которые жили в одно время с Наполеоном, но никогда не общались с ним, такого нет ни у кого.

Поражение императора в 1814-м вызывает у него почти физическую боль. «Настоящее безумие! Я сойду с ума!» – пишет он. Возвращение в 1815-м – полный восторг!

Менялось ли отношение Байрона к Наполеону? Да даже в рамках одного стихотворного цикла! Того самого, «наполеоновского», созданного в период с 1814 по 1816 год. «Ода к Наполеону», «Звезда Почетного легиона», «С французского», «Прощание Наполеона»…

Байрон то сожалеет о том, что император не погиб на поле брани, то, наоборот, говорит о том, что его звезда все равно никогда не погаснет.

Прощай же, о край мой! Но если свободы

Ты снова услышишь знакомый призыв —

Фиалок надежды увядшие всходы

Ты вновь оживишь, их слезой оросив.

Меня призовешь ты для гордого мщенья,

Всех недругов наших смету я в борьбе,

В цепи, нас сковавшей, есть слабые звенья:

Избранником снова вернусь я к тебе!

…Наполеон прощается с Францией, Байрон до конца жизни не прощался с Наполеоном. Человеком, поправшим свободу, которую так высоко ценил поэт. Единственным, кто сможет ее вернуть. Парадокс? Не для Байрона – гения «мрачного эгоизма»… Он был так одержим Наполеоном потому, что они и правда похожи.

Зимой 1815 года, до того как император бежал с Эльбы и вернулся во Францию, Байрон говорит мужу своей сводной сестры, Джорджу Ли, что он величайший из живущих на земле людей. Полковник королевских драгун Ли, усмехнувшись, поинтересовался: «А как же Наполеон?» – «God! I don’t know that I do except even him» («Бог мой! Вот насчет него – не знаю»).

Раз в десять лет «великие поэты»,

Как чемпионы в уличном бою,

Доказывают мнительному свету

Сомнительную избранность свою…

Хотя корону шутовскую эту

Я ценностью большой не признаю,

Но почему-то нравился мильонам

И слыл по части рифм Наполеоном.

В поэме «Дон Жуан» он все же назвал себя Наполеоном. Правда, только рифм. Бедный Байрон! Сегодня и с этим-то многие не согласятся…

Гусарская удаль Артура Конан Дойла

«Я настоятельно прошу его писать в защиту славы французской армии, разоблачая клеветников и ренегатов».

С этими словами Наполеон, конечно, обращался не к писателю Конан Дойлу. Они адресованы Марселлену Марбо, лихому гусару, офицеру императорской армии.

После «Ста дней» Марбо, поддержавший императора, был вынужден покинуть Францию, а в эмиграции занялся литературным трудом. Одно из его произведений вызвало восхищение у прочитавшего его в ссылке Наполеона. Потому он и упомянул Марбо в своем завещании.

При чем тут человек, придумавший Шерлока Холмса? Очень даже при чем! Прочитав «Мемуары барона де Марбо», Конан Дойл придумал другого своего героя – бригадира Жерара. Считать, что Жерар во многом «списан» с Марбо, нельзя. Правильнее говорить – вдохновил. И скорее источником вдохновения был даже не Марбо – человек вполне серьезный и весьма неглупый, сильно отличающийся от созданного Конан Дойлом литературного персонажа, – а сама эпоха, жизнь, частью которой являлся Марбо.

Иногда можно встретить мнение, что бригадир Жерар, дескать, в свое время не уступал в популярности самому Шерлоку Холмсу. Это, конечно, преувеличение, хотя рассказы о приключениях бригадира Жерара действительно пользовались большим спросом в конце XIX и начале XX века. И в Америке, где Конан Дойл впервые прочитал на публике один из рассказов, и в Англии, где они печатались в журнале The Strand Magazine.

Публикация в этом журнале – символ успеха и одновременно гарантия качества. Тираж в 30-е годы ХХ века доходил до полумиллиона экземпляров, издание имело огромный успех. Что неудивительно, ведь The Strand Magazine знакомил своих читателей с новыми произведениями Агаты Кристи, Герберта Уэллса, Жоржа Сименона и, разумеется, Конан Дойла.

Бригадир Жерар появился на свет после «смерти» Шерлока Холмса. Согласно широко распространенной легенде, писатель «устал» от знаменитого сыщика и очень не хотел, чтобы его имя ассоциировалось исключительно с именем великого детектива. Что ж, наверное, так и было.

Конан Дойл – писатель куда более разнообразных талантов, чем, скажем, королева детектива Агата Кристи. Однако его «коллеги по литературному цеху» все же считали его человеком, который «развлекает», а не заставляет думать. Доля справедливости в подобном утверждении есть. Да и как может быть иначе, если Конан Дойл создал Шерлока Холмса?

Но он написал много чего еще. И сам Конан Дойл считал главными в своем творчестве исторические романы. «Белый отряд» – его любимое произведение. Однако у нас книга о Наполеоне, а значит, о двух циклах рассказов – «Подвигах бригадира Жерара» и «Приключениях бригадира Жерара».

Для начала выскажу свое мнение как историк. Сэр Артур – писатель добросовестный. Вымысел в его произведениях на исторические темы есть, но раздражения он не вызывает. Конан Дойл с детства увлекался историей, много читал и к созданию романов и рассказов готовился. Это заметно.

«Он держал свои позиции так же крепко, как свой денежный ящик, и требовалась немалая смекалка, чтобы заставить его выпустить из рук то или другое».

Так Конан Дойл (устами Жерара) характеризует маршала Массена, известного редкостной неуступчивостью в бою и феноменальной жадностью. Деталь, свидетельствующая о том, что сэр Артур «в теме». В «Приключениях» и «Подвигах» много подобных деталей. Писатель, безусловно, знал эпоху. И он не раз говорил о том, что период наполеоновских войн его сильно увлекает.

Итак, Конан Дойл придумал героя… Отличного, на мой взгляд, персонажа. Замечу, не англичанина, как стрелок Шарп Бернарда Корнуэлла, а именно француза, что кое-что говорит о самом Конан Дойле. Он ведь не англичанин, а скорее британец. Шотландец, ирландец и англичанин в одном лице! Это позволяет ему не то чтобы быть более объективным, а скорее шире мыслить. Хотя правильнее сказать – образнее.

Уже сам сэр Артур нашел практически идеальный образ. О бригадире Жераре чуть ниже, пока – о форме. Конан Дойл – прекрасный рассказчик. Он им был чуть ли не с детства. Короткая история с крепким сюжетом и яркими деталями – это то, в чем он мастер. А когда речь идет о цикле рассказов, объединенных одним главным героем, то здесь сэр Артур вообще среди лучших во всей мировой литературе.

«Он лежал в гробу посреди комнаты, спокойный, беспристрастный, величественный, черты лица его были полны той скрытой силы, которая некогда воспламеняла наши сердца на битву».

В рассказе «Последнее приключение бригадира» Этьен Жерар сделал действительно невозможное. Он пробрался на остров Святой Елены, где англичане держали в плену великого императора. Он должен был освободить Наполеона и, нет сомнений, сделал бы это, вот только к моменту прибытия Жерара на остров император был уже мертв…

Бригадир Жерар знал, когда нужно остановиться. Он не какой-то там барон Мюнхгаузен, хотя и похож, очень похож. Многие отмечают сходство.

Вот сидит в кабачке отставной бригадир, крутит седые усы, опрокидывает стаканчик-другой и рассказывает истории о былых славных деньках. Привирает? А как же! Бахвалится? Куда без этого! И что тут интересного, а тем более – нового?

Давайте посмотрим на героя внимательно. Этьен Жерар – гусар. Род кавалерии Конан Дойл выбрал абсолютно правильно. Отчаянная храбрость в сочетании с неуемным хвастовством, дуэли, женщины… Все как положено. Да вы хоть поручика Ржевского вспомните! Гусар – если не приговор, то диагноз. Смелый врун, дамский угодник и, как правило, человек недалекий.

По правде говоря, «блистать умом» от них и не требовалось. Зачем? Живи ярко, умри молодым. «Гусар, который не убит в тридцать лет, не гусар, а дерьмо!» – легендарная фраза, которую приписывают и маршалу Ланну, и генералу Лассалю.

Этьен Жерар вполне соответствует хрестоматийному образу гусара. Только в нем все «гусарство» гипертрофированное. Храбрости на два эскадрона хватит, бахвальства – на полк. Или, как сказал бы вышеупомянутый Лассаль о Жераре, «…сплошные шпоры и усы и ни одной мысли, кроме как о женщинах и лошадях».

Вот мы и подходим к главному. Не будем выбирать слова. Этьен Жерар феерически глуп.

«Вы думаете? – закричал он. – Вы! Вы воображаете, что я выбрал вас за то, что вы умеете думать? Посмейте-ка сказать мне это еще раз! Вы единственный человек, который… впрочем, довольно!»

Император в рассказе «Как бригадир перебил братьев из Аяччо» так и не объяснил нам, почему Этьен Жерар – «единственный». Сами поймем. Именно глупость непостижимым образом помогает бригадиру выполнять самые сложные и ответственные задания. Нет, и храбрость, конечно, тоже, но все же вдохновенный идиотизм Жерара – его главное оружие.

Посудите сами. Бригадир постоянно попадает в плен, иногда по два раза за рассказ. В плен его берут все кому не лень – испанские партизаны, английские солдаты… И всякий раз не поддающийся рациональному объяснению поступок Жерара ставит врагов в тупик. Он ведь не вытаскивает самого себя за волосы из болота, он придумывает то, что под силу гению или… идиоту.

«Идиот», конечно, слово довольно обидное, можно заменить его на «уникальный дар», но суть от этого не меняется. Конан Дойл придумал героя, которому, кстати, он явно симпатизирует, для того, чтобы представить интересную для него эпоху в особом жанре. Ироничной исторической литературы. Это почти пародия, только довольно тонкая и созданная человеком, как минимум неплохо знающим историю.

Не всякую иронию мы сегодня можем оценить по достоинству. На мой взгляд, лучший из всех рассказов о Жераре – «Как бригадир убил лису». Но если вы хотя бы немного не разбираетесь в тонкостях Пиренейской войны и значимости для британских аристократов охоты на лис, то вы не засмеетесь там, где следовало бы. Замечу лишь, что сам Конан Дойл вдоволь посмеялся и над незадачливостью бригадира, и над традиционной британской спесью.

Кажется, я немного увлекся Жераром. В оправдание себе скажу, что бригадир – один из моих любимых книжных героев Наполеоновских войн. В «Подвигах» и в «Приключениях» есть и другой, невыдуманный герой. Великий император.

Он присутствует почти во всех рассказах, хотя бы в виде криков «Vive l’Empereur!». И собственной персоной – во многих.

«Когда императору требовалось доверенное лицо для услуг, он оказывал мне честь, вспоминая имя Этьена Жерара, хотя это имя частенько выпадало у него при распределении наград».

Слегка кокетничает бригадир. Карьеру он сделал вполне успешную, в двадцать восемь лет стал полковником, крестами за заслуги, да и другими почестями, его не обделяли. Он ведь выполнял важнейшие поручения. Секретные! Государственные! Деликатные! Наполеон не забывал о нем.

А каким изобразил императора Конан Дойл? В отличие от бригадира Наполеон у сэра Артура не такой уж и карикатурный. Какие-то клише писатель, безусловно, обыграл и поиронизировал, но в общем отнесся к императору с почтением.

«Ручаюсь, если бы вам случилось встретить его, не зная, кто он такой, вы бы увидели просто бледного, приземистого человечка с высоким лбом и хорошо развитыми икрами, в коротких узких штанах из белого кашемира и белых чулках, выгодно подчеркивающих форму его ног. Но, даже не зная его, вы были бы поражены его особенным взглядом, который бывал таким суровым, что мог повергнуть в трепет даже гренадера».

Конан Дойл все же британец. Великий миф про «маленького Бони» он проигнорировать не мог. Он даже его немного развил, заявив (устами Жерара), что император «любил окружать себя рослыми красавцами». Простим писателю это легкое прегрешение.

В целом Наполеон в его рассказах о Жераре выглядит вполне симпатично. О его «роли в истории» Конан Дойл не рассуждает. Это выглядело бы просто нелепо. Однако вот что делает сэр Артур, и делает мастерски.

Бригадир Жерар благодаря своим «подвигам» и «приключениям» перемещается во времени и в пространстве. Из одной кампании в другую, из жаркой Испании в холодную Россию, от славных побед к тяжким поражениям… А мы, даже сквозь иронию, видим эпоху и отношение самого Конан Дойла к ней.

Сэр Артур восхищается эпохой. Он видит в ней то, что замечают немногие. Не только безудержную отвагу, но и уважительное отношение к противнику. Благородство! Это – «джентльменская война», и Конан Дойлу это очень нравится. Он говорит: хотим мы того или нет, но Наполеон – главная фигура эпохи. И фанатичная любовь бригадира Жерара к императору отчасти, нет, не признание в любви от самого Конан Дойла, а дань великому человеку.

Сэр Артур ничего не драматизирует, более того, как мы уже знаем, он описывает происходящее с юмором. Юмор и позволяет ему сделать главный вывод. Период Наполеоновских войн – грандиозное приключение. Слишком легковесно? Для Конан Дойла совсем нет.

Приключения – то, что он ценил больше всего. Он даже свою автобиографию назвал «Жизнь и приключения сэра Артура Конан Дойла». Вот так.

…Налейте-ка еще стаканчик бригадиру Жерару! Как, все истории закончились? Жаль… Так хотелось услышать новые рассказы от человека, про которого сам император сказал: «У него самая тупая голова, зато самое отважное сердце во всей армии».

Глава третья

Наполеон и немцы

Вообще-то его звали Иоганн Пауль Фридрих Рихтер. Однако мир его знает под другим именем – Жан Поль. Немецкий писатель, родившийся в 1763 году, так восхищался Жан-Жаком Руссо, что взял себе псевдоним. Просто изменил свои имена на французский манер. Немцу Жану Полю приписывают весьма интересное высказывание: «Провидение дало французам империю земли, англичанам – империю моря, а немцам – империю воздуха».

…Немцы были, а страны под названием Германия еще не существовало. Существовала проблема – а кого, в принципе, считать немцами? Тех, кто говорит на немецком языке? Никак не получалось. Странное время… Германии – нет, а немцы – есть. А у немцев есть великие поэты, писатели, философы.

Они следят за происходящим не просто внимательно, но и с надеждой. Великая французская революция, Наполеоновские войны… Как они изменят их жизнь? Получат ли они что-нибудь кроме «воздуха»?

Жан Поль прославился сатирическими произведениями. Его более известные современники – люди серьезные. Время такое – они просто обязаны быть философами, хотя бы отчасти. И в это время, вместе с ними, живет человек, которого осмысливать и осмысливать. Если ты писатель. Философ. Немец, в конце концов.

Наполеон и немцы… Я выбрал троих. Скажу сразу: Иоганна Пауля Фридриха Рихтера, известного как Жан Поль, среди них нет.

«Не так ли, месье Готт?»

«Месье Готт» – так он его назвал при встрече. Гёте не обиделся и не стал поправлять императора. Дело было в Эрфурте, в 1808 году.

…Наполеон привез сюда труппу «Комеди Франсез», а император Александр I – три роскошных собольих шубы. Почему именно три? Не знаю, так написал Марк Алданов. По легенде, одну из этих шуб Наполеон взял с собой в русский поход. По другой легенде, собольи шубы перед русским походом заказал скорняку в Варшаве маршал Мюрат. Для себя и своего шурина. На многих картинах маршал и император изображены в одинаковых шубах.

Бог с ними, с шубами. В Эрфурте в 1808-м произошло много чего куда более интересного. Например, предательство Талейрана. Или, скажем, встреча императора с великим Иоганном Вольфгангом Гёте. «Месье Готтом»…

…Император увидел его фамилию в списке приглашенных на один из приемов и сразу попросил организовать встречу с Гёте. Когда-то Наполеон был сильно увлечен «Страданиями юного Вертера», и не только в своей собственной юности. Говорят, что книга была с ним и в Первом итальянском, и в Египетском походах. Наполеону очень хотелось лично пообщаться с автором. Встреча состоялась 3 октября 1808 года во дворце веймарского герцога Карла-Августа.

Гёте пришел во дворец около одиннадцати часов, император завтракал. Завтраки в спокойные дни – единственный прием пищи, во время которого Наполеон не спешил. Гёте подошел на «подобающее» расстояние и остановился. Император внимательно на него посмотрел и сказал: «Vous кtes un homme!» («Вот – человек!»)

Потом найдется немало людей, которые переведут слова Наполеона по-другому. Они, дескать, в действительности означали: «Какой видный мужчина!» Оправдывается такой «перевод» продолжением разговора. Император спросил Гёте про возраст и, узнав о том, что поэту уже шестьдесят, заметил, что тот прекрасно выглядит.

Нет, конечно же, Наполеон назвал Гёте человеком. Он хотел польстить – он это сделал. Император любил и умел очаровывать людей. И в литературе неплохо разбирался. Вкусы у него пусть и своеобразные, но оценить талант он точно мог. Гёте он ценил высоко. К тому же ему хотелось нравиться немецкой «просвещенной элите», а лесть – оружие надежное.

Наполеон пошел дальше и сказал Гёте, что считает его «первым драматургом Германии». Тут уже поэт возразил, сослался на Шиллера и Лессинга. Приятный разговор о литературных предпочтениях продолжился, мы еще к нему вернемся.

…Иоганн Вольфганг Гёте оказал большое влияние и на Байрона, и на Пушкина. Байрон прожил тридцать шесть лет, Пушкин – тридцать семь. По тем временам не так уж и мало. Они не «умерли молодыми», но жили быстро. А Гёте умер почти в восемьдесят три года. Он никогда никуда не торопился. Он писал «Фауста» почти шестьдесят лет. Первая часть вышла как раз в год его встречи с Наполеоном, вторая – уже после смерти императора.

Да, он точно не торопился. И ведь не скажешь, что жизнь Гёте была скучной и размеренной. Он человек очень эмоциональный, даже со странностями. Когда умерла его жена Кристиана, сверхчувствительный Гёте не смог заставить себя зайти к ней в комнату и проститься. Такой человек. Не все понимали его, и любили немногие. Однако в жизни Гёте точно есть как минимум одна константа. Наполеон.

Он все время вспоминал о нем. Он очень часто заводил разговор о нем даже тогда, когда повода порассуждать о Наполеоне вроде и не было. Гёте сам находил повод. В том числе в последние годы жизни, а умер великий немец в 1832-м, через десять лет после смерти великого императора.

Как раз эти десять лет рядом с Гёте был Иоганн Петер Эккерман – его друг и секретарь, литературовед и писатель. Он оставил нам в наследство знаменитые «Разговоры с Гёте». Имя Наполеона всплывало в этих разговорах очень часто.

1831 год.

Мы заговорили о Наполеоне.

– Что и говорить, – сказал Гёте, – на него стоило взглянуть. Квинтэссенция человечества!

– И это сказывалось на его наружности?

– Он был квинтэссенцией, – отвечал Гёте, – и по нему было видно, что это так, вот и все.

Как он это понял, про «квинтэссенцию»? С одного взгляда? На той самой встрече? О ней Гёте тоже очень любил вспоминать.

…Там были и другие люди. Сначала Талейран и Пьер Дарю, генерал – квартирмейстер французской армии и генерал Савори. Талейран молчал, происходящее его не сильно интересовало. Савори вообще говорил мало. Дарю, гений в вопросах коммуникаций и снабжения, но при этом человек прекрасно образованный, член академии, беседу поддерживал.

Разговор о литературе начал именно Дарю. Лесть – в меру, хорошее знание предмета. Дарю вспомнил, что Гёте когда-то переводил «Магомета» Вольтера. Тут император вмешался. Ему пьеса Вольтера категорически не понравилась. Он объяснил почему. Нельзя, чтобы «покоритель мира» изображал самого себя «в столь неприглядном свете». Гёте не успел ни возразить, ни согласиться. Император мгновенно перевел разговор на сочинения своего гостя, на столь почитаемого им «Вертера».

…За год до встречи в Эрфурте Гёте назвал Наполеона «величественнейшей фигурой, какая только возможна в истории». Это было в январе 1807-го, а годом раньше, осенью 1806-го, в Веймаре, где жил Гёте, бесчинствовали французские солдаты. В дом поэта они тоже ворвались, ночью, но что там произошло – доподлинно неизвестно. Видимо, ничего «сверхужасного», раз ни Гёте, ни его жена не вспоминали об этом. В любом случае даже пережитые «ужасы войны» не изменили отношения поэта к Наполеону. Восторг, перманентный восторг! Личная встреча чувства укрепила.

«Qu’en dit Mr. Gott?» («Что скажете, месье Готт?») Наполеон высказывал какую-то мысль и сразу же интересовался мнением собеседника. Гёте это нравилось необыкновенно. «…Меня поразило разнообразие, с коим он выражал свое одобрение. Редко он слушал неподвижно – либо задумчиво кивал головою, либо говорил „Oui“ („Да“) и „C’est bien“ („Это хорошо“) или что-то в таком роде.

«Вертера» Наполеон знает прекрасно. «Сделав различные, абсолютно верные, замечания, он указал на одно место и спросил: „Почему вы это сделали? Это неестественно“; далее он пространно и очень верно разобрал это место. Я слушал его с веселым лицом и отвечал с довольной улыбкой: я не помню, чтобы когда-нибудь кто-нибудь сделал мне такое замечание, но я нахожу его справедливым и признаю, что в этом месте и вправду есть нечто противоестественное».

Такое трудно себе представить. Великий поэт пришел к французскому императору, властелину Европы. Они разговаривают. В комнату постоянно заходят какие-то люди, решаются какие-то дела. Наполеон, что-то вспомнив, обращается к Дарю и спрашивает его о контрибуциях. Получает ответ и снова говорит с Гёте о «Вертере». Нить совершенно не потеряна!

Появляется маршал Сульт, чтобы сообщить неприятные известия из Польши. Гёте отходит вглубь комнаты. Там, у входа, Савари, Бертье, кто-то еще. Император про него не забывает. Проходит немного времени, и, как выразился сам Гёте, он «умелым маневром» отделяет его от стоящих рядом людей и снова общается только с ним, «приглушенным голосом».

Потом начался сумбур. Наполеон не то чтобы потерял интерес к Гёте, но вынужден был постоянно отвлекаться. Гёте посмотрел на камердинера, тот кивнул ему, и поэт покинул императора, договорившись о новой встрече. Они будут, но уже совсем другие.

«Я охотно готов признаться, что ничего более возвышенного и радостного не могла подарить мне жизнь, чем встречу с французским императором, да еще такую. Не вдаваясь в детали беседы, я могу сказать, что никогда еще ни один человек, занимавший высокое положение, не принимал меня этаким вот образом, с каким-то особенным доверием, можно сказать ставя меня в положение равного себе и всячески показывая, что считает мою натуру соразмерной его собственной» (из письма книгоиздателю Котте, 2 декабря 1808 года).

Очарованный? Околдованный? Отчасти да. Еще раз повторю: мало кто умел так располагать к себе людей, как Наполеон. И все же случай с Гёте особенный. Император не просто хотел «понравиться» – ему было интересно. По-настоящему. Гёте это почувствовал. Он был человеком очень чувствительным, как все поэты. И одновременно – философом, как многие немцы. Нужно, правда, признать, что в его оценке Наполеона «поэтического» гораздо больше «философского».

…Наполеон на Святой Елене надиктовывал Лас Казу и другим «легенду о самом себе». Правды в ней все же больше, чем вымысла. Большую часть вымысла откровенной ложью тоже не назовешь. Беру на себя смелость утверждать: он так это запомнил, он был уверен, что так и было. Есть такое свойство у великих людей.

Большая часть того, что говорил Гёте в последние десять лет своей жизни, записано Эккерманом. Нужно ли было ему что-то придумывать? Не знаю. Приукрашивать – наверняка. Эккерман ведь тоже писатель. Опять-таки Гёте уже старик… Но старик, сохраняющий ясность ума. Это легко проверить на примере его высказываний о Наполеоне. Он не путается ни в воспоминаниях, ни в оценках. Полагаю, что после эрфуртской встречи мнение Гёте о Наполеоне сформировалось окончательно и он его уже не менял. Так что для того, чтобы понять – какой он, «Наполеон Гёте», вполне хватит его разговоров с Эккерманом. И много цитат для этого не понадобится.

…Как-то Эккерман вспомнил о Египетском походе Наполеона.

– Меня удивляет, – сказал я, – что Наполеон в таком юном возрасте так легко и уверенно играл мировыми событиями, как будто он имел в прошлом многие годы практики и опыта.

– Дорогое дитя, – сказал Гёте, – это врождено великому таланту. Для Наполеона мир был тем же самым, чем для Гуммеля его рояль. То и другое нас изумляет, мы не постигаем ни того ни другого, и однако это так, и мы это видим своими собственными глазами. Наполеон велик в особенности тем, что он при всяких обстоятельствах оставался самим собою: перед сражением, во время сражения, после победы, после поражения – он всегда крепко стоял на ногах и знал ясно и твердо, что надо делать. Он всегда был в своей стихии, никакая неожиданность не застигала его врасплох, точно так же, как и для Гуммеля было безразлично, сыграть ли адажио или аллегро, в басу или в дисконте. Вот эта-то легкость и есть характерная черта всякого настоящего таланта, проявляется ли он в искусстве мирного творчества или войн, в игре на фортепьяно или в маневрировании пушками.

Совсем не случайно Гёте сравнил Наполеона с композитором и пианистом-виртуозом Иоганном Гуммелем. Одна из самых известных цитат Гёте – «Величие искусства яснее всего проявляется в музыке». При этом литератору Гёте было совсем неясно, как рождается музыка, он не понимал это разумом, а потому много раз повторял, что ее природу «никто не в состоянии точно уяснить».

Так и Наполеон для Гёте – нечто непостижимое. Для Гёте он пример некоего «демонического начала». Совсем незадолго до смерти он сказал Эккерману: «Разум и рассудок бессильны его объяснить, моей натуре это начало несвойственно, но я ему покоряюсь».

Объяснить он все же пытался, и не раз. «Поневоле напрашивается мысль, что демоны, дразня людей и подшучивая над ними, временами посылают к ним колоссов, настолько привлекательных и великих, что все стремятся им подражать, но никто не достигает их величия». Кто же эти «великие»? Гёте называет Моцарта, Рафаэля, Шекспира. И добавляет: «Столь же недосягаем и Наполеон».

Гений демонического происхождения… Все просто? Нет, тогда бы сам Гёте не был бы великим мыслителем. Он все-таки продолжает объяснять. «То божественное озарение, которое порождает из ряду вон выходящее, нераздельно с молодостью и продуктивностью, а ведь Наполеон был одним из продуктивнейших людей, когда-либо живших на земле. Да, да, дорогой мой, не обязательно писать стихи или пьесы, чтобы быть продуктивным, существует еще продуктивность поступков, и в некоторых случаях она выше той, другой».

Сочетание мистического и естественного… Такой Наполеон получался у Гёте. Наверное, у создателя «Фауста» он и не мог быть другим. До конца жизни Гёте восхищался Наполеоном, никто из «великих» не вызывал у него столь сильных чувств. Потому они так часто разговаривали с Эккерманом об императоре, потому Гёте и сказал однажды своему другу и секретарю: «Его жизнь была шествием полубога от битвы к битве, от победы к победе. О нем смело можно сказать, что судьба его стала такой блистательной, какой до него мир не знал, да и после него вряд ли узнает, именно вследствие такого непрерывного озарения. Да, голубчик мой, этому никто подражать не может».

Дуновение Гейне

У Генриха Гейне тоже была своя «встреча с Наполеоном». Совсем не такая впечатляющая, как у Гёте, но все же…

2 ноября 1811 года. Родной город поэта, Дюссельдорф, принимает императора Франции.

«Когда я пробивался сквозь огромные толпы народа, то думал лишь о деяниях и сражениях этого великого человека; мое сердце билось в такт генеральному маршу – а еще я думал о полицейских патрулях и штрафе в пять талеров за пересечение дороги, по которой проедет Monsieur Le Grand. И вот Наполеон со своим сопровождением проскакал вдоль аллеи; деревья кланялись в его сторону, когда он проезжал под ними. Народ громогласно приветствовал своего правителя многократными возгласами „Да здравствует император!“».

Гейне всего четырнадцать лет. Увидел он только, как окруженный свитой Наполеон проскакал по алее дворцового сада. Вся «встреча». А запомнил тоже на всю жизнь.

Все историки, от академика до школьного учителя, точно запоминают одну цитату Гейне: «Наполеон дунул на Пруссию, и ее не стало». Лучше об уничтожении прусской армии в 1806-м не скажешь. Непатриотично? Не будем забывать о времени и о том, кто произнес эти слова.

«Он был от природы провокатором и вечным нарушителем спокойствия… Он отправился в изгнание, когда не было нужды скрываться. Его биография началась в еврейском средневековье и закончилась в новом европейском времени, его творчество вышло из немецкой романтики и пришло к немецкому модерну… Он постоянно усаживался между любыми стульями, и почти всегда было впечатление, что это и есть его место».

Так написал о Гейне знаменитый немецкий литературный критик Марсель Райх – Раницкий. Сильно сказано. Практически все, что нужно для понимания Гейне. Нам ясно, что поэт – фигура крайне сложная, остальное – существенные частности. Очень важные для того, чтобы оценить отношение Гейне к Наполеону, мы ведь говорим именно об этом.

Например, его происхождение. В детстве и юности его, вообще-то, звали Гарри. Генрихом он стал не сразу. Гарри родился в семье не слишком удачливого еврейского купца Самсона Гейне в Дюссельдорфе. Родной город поэта при Наполеоне вошел в Великое герцогство Берг, вассальное государство Франции. Разумеется, на его территории начал действовать Гражданский кодекс, а значит, евреев уравняли в правах со всем остальным населением.

По решению Венского конгресса в 1815-м Берг признали прусским владением. Пруссаки вернулись к «добрым старым временам». За что Гейне любить Пруссию? В его семье любили Францию, Наполеона – боготворили. Мать Гейне грезила о золотых генеральских эполетах для сына. Причем эполетах генерала наполеоновской армии!

Отец хотел, чтобы сын продвинулся по «торговой части». Гейне стал великим немецким поэтом. Потому, что он хоть и любил Францию, но Германию все же больше. Он будет одним ил лидеров движения «Молодая Германия» и горячим сторонником объединения страны, но так и останется «между стульями». И за свободу Германии Гейне предпочтет бороться во Франции.

Однако вернемся к нашей теме – «Гейне и Наполеон». В отличие от Гёте, Гейне не вспоминал об императоре при каждом удобном случае. Это объяснимо. Гёте значительно старше, он человек совсем другого поколения. И у него есть личная история взаимоотношений с Наполеоном. Эрфуртские встречи значили многое.

А что Гейне? Он просто увидел разок императора, мальчишкой. Хотя… У великого философа Гегеля тоже была своя, особенная встреча с Наполеоном. 13 октября 1806 года, ровно за день до того, как «Наполеон дунул на Пруссию и ее не стало», экстраординарный профессор Йенского университета Гегель столкнулся с императором на одной из узких городских улиц. Гегель нес издателю папку с новыми страницами из знаменитой «Феноменологии духа», и «абсолютный дух на белом коне» просто проехал мимо него. Этого оказалось достаточно для многого, что философ впоследствии и подтверждал.

Для Гейне его «встреча» с Наполеоном – лишь интересный эпизод, не более того, что вовсе не означает, что сам французский император был не так уж интересен поэту. Очень даже интересен, но не в такой степени, как Гёте и Гегелю.

…Кумиром для Гейне Наполеон был лишь в юности. Когда французские войска стояли в Дюссельдорфе, в его доме поселили мальчишек-барабанщиков из армии императора. «Я вился вокруг них, как цепь», – вспоминал поэт. Мальчишка играл с мальчишками, слушал «военные рассказы», но сам никогда не мечтал о военной славе, чем расстраивал мать.

Уже будучи студентом Боннского университета, чуть старше двадцати лет от роду, Гейне написал балладу «Два гренадера». Наполеон еще жив, он пленник англичан на Святой Елене.

…И смирно и чутко я буду

Лежать, как на страже, в гробу…

Заслышу я конское ржанье,

И пушечный гром, и трубу.

То Он над могилою едет!

Знамена победно шумят…

Тут выйдет к тебе, император,

Из гроба твой верный солдат!

Я знаю стихотворение Гейне наизусть, я – мне не стыдно в этом признаться еще раз – всегда пускаю слезу, когда читаю его. Баллада проста для восприятия, в ней нет изысканности, но это одно из самых популярных произведений Гейне. Благодаря его таланту – и Наполеону, конечно. В те времена поэт еще был «классическим романтиком», а Наполеон, как мы знаем, идеальный «романтический герой».

Баллада – как тихая барабанная дробь. В ней память о мальчишках из детства, которые вполне могли стать гренадерами Великой армии. Их скорбь близка и понятна Гейне, и он, поэт, выразил ее в стихотворных строках. Настолько впечатляющих, что они вдохновили на написание музыки Шумана, а позднее – Мусоргского.

Я оцениваю «Гренадер» лишь на уровне чувственного восприятия, однако нельзя не сказать о том, что в момент написания баллады сама тема требовала от Гейне определенной смелости. Такое время – сочувствовать Наполеону было не принято. В Германии – тем более. А уж выражать надежду на возвращение – почти преступление. Но Гейне сделал то, за что все поклонники императора благодарны ему до сих пор.

А баллада «Два гренадера» послужила толчком для обвинений поэта в бонапартизме, причем обвиняли его с завидной регулярностью. Хотя уже в конце 20-х годов XIX века Наполеон перестал быть для Гейне романтическим героем. Он скорее некая вдохновляющая фигура для размышлений о настоящем и в еще большей степени – о будущем.

В 1824 году Гейне начинает свое большое путешествие по Европе, результатом которого станет появление его первого прозаического произведения – «Путевых картин». В его третьей части, посвященной путешествию по Италии, он довольно пространно рассуждает о Наполеоне.

«„Мы на поле битвы при Маренго“. Как возликовало мое сердце, когда кучер произнес эти слова!.. Здесь генерал Бонапарте глотнул так сильно из кубка славы, что в опьянении сделался консулом, императором и завоевателем мира, пока не протрезвился, наконец, на острове Св. Елены. Немного лучше пришлось и нам: и мы опьянели вместе с ним, нам привиделись те же сны, мы так же, как и он, пробудились и с похмелья пускаемся во всякие дельные размышления. Иной раз нам кажется даже, что военная слава – устаревшее развлечение, что война должна приобрести более благородный смысл и что Наполеон, может быть, последний завоеватель.

…На поле битвы при Маренго мысли налетают на человека такой несметной толпой, что можно подумать – это те самые мысли, которые здесь оборвались внезапно у многих и которые блуждают теперь, как собаки, потерявшие хозяев. Я люблю поля сражений; ведь как ни ужасна война, все же она обнаруживает величие человека, дерзающего противиться своему злейшему исконному врагу – смерти. В особенности же поражает именно это поле сражения, усеянное кровавыми розами, где миру был явлен танец свободы, великолепный брачный танец!»

Необыкновенно образно и… очень показательно. Сам Гейне уже превратился в «певца свободы», даже, по его словам, в воина в борьбе за нее, и его отношение к Наполеону изменилось.

«Прошу тебя, любезный читатель, не прими меня за безусловного бонапартиста; я поклоняюсь не делам, а гению этого человека. Я, безусловно, люблю его только до восемнадцатого брюмера – в тот день он предал свободу».

Маренго, вообще-то, случилось после восемнадцатого брюмера, но не будем придираться. Размышления Гейне о свободе, равно как и его борьба за нее, тема отдельная, и ее даже неглубокое изучение позволяет спрятаться за словом «противоречивые». Это говоря очень мягко.

…Наполеона Гейне видел лишь раз в жизни, а вот с Карлом Марксом встречался неоднократно. Именно Маркс (кстати, дальний родственник Гейне) посоветовал ему: «Оставьте эти вечные любовные серенады и покажите поэтам, как орудовать хлыстом». Этого, к счастью, Гейне не сделал. При всем своем вольнолюбии Гейне был человеком нерешительным. Он называл себя «барабанщиком революции», однако последствий революций сильно побаивался. И снова «противоречивый» – очень подходящее слово.

…В его отношении к Наполеону противоречий тоже хватает. И все же, что бы ни говорил сам поэт про «до и после», Гейне не мог не восхищаться Наполеоном. Он и восхищался – пусть иногда, только в письмах. Как в одном из писем Людвигу Берну, где он сравнивает Наполеона с Веллингтоном: «Нет больших контрастов, чем эти двое, что выражается даже во внешнем виде. Веллингтон – дурной призрак, тень с серой, как зола, душой, с его словно мертвым телом и деревянным смехом на леденящем лице. А рядом представь портрет Наполеона: каждый дюйм – воплощение Бога!»

…Я большой поклонник Веллингтона, но отношение Гейне к Железному герцогу мне абсолютно понятно. Именно таким оно и должно было быть. Однако Гейне назвал Наполеона «Богом», и, замечу, он сделает это не раз. Он, в отличие от Гёте, не вспоминал об императоре при каждом удобном случае, но точно не забывал о нем. И поскольку Гейне – самый «несерьезный» из великих романтиков, человек с блестящим чувством юмора, иногда его высказывания о Наполеоне – просто шедевры. Как, например, о тех, кого считали «врагами императора»: «Они поносят его, но всегда с известной почтительностью: когда правой рукой они кидают в него дерьмо, левая тянется к шляпе…»

Одержимость Генриха фон Клейста

Видел ли когда-нибудь писатель Генрих фон Клейст Наполеона? Наверняка. В 1803 году он совершил один из многих труднообъяснимых поступков в его жизни. Бывший офицер прусской армии, в 1803 году он приехал в Булонь, где готовил армию к вторжению в Англию Наполеон. Зачем, для чего? Вроде хотел вступить добровольцем в «армию вторжения».

Наполеон часто бывал в Булони, проводил смотры, учения. Так что Клейст точно его видел. Однако, не дожидаясь «развязки», писатель резко поменял планы, получил в прусском посольстве в Париже паспорт и – вернулся на родину. Дальше Наполеон в его жизни будет присутствовать лишь в качестве объекта ненависти.

Клейст не раз высказывал желание лично «покончить с Наполеоном». А в 1811 году… покончил с собой, застрелив перед этим свою возлюбленную. Клейст мечтал о «свободе от наполеоновского господства» – и бесславно погиб как раз накануне событий, которые приведут к краху Первой империи. Не дождался… Не мог терпеть? Он и признание при жизни так и не получил. Великим Клейста признают лишь в ХХ веке. На это терпения у Клейста точно не хватило бы…

Как я уже говорил, лучший мастер «биографического жанра» – Стефан Цвейг. 22 февраля 1942-го Цвейг и его жена Шарлотта приняли смертельную дозу снотворного. Никого не напоминает? Цвейг посвятил Клейсту одно из своих замечательных произведений. В его «Борьбе с безумием» три героя – Гельдерлин, Ницше и… Клейст.

«Все трое гонимы какой-то сверхмощной, в известной мере сверхъестественной силой из уютного „я“ в гибельный циклон страсти и преждевременно кончают свой путь в ужасном помрачении ума, в смертоносном опьянении чувств – безумием или самоубийством. Не связанные со своей эпохой, не понятые своим поколением, сверкнув, словно метеорит, они мчатся в ночь своего предназначения. Они сами не знают о своем пути, о своей миссии, ибо путь их – из беспредельности и в беспредельность; в мгновенном восхожденьи и паденьи они едва успевают коснуться реального мира».

Так мог написать только Цвейг. А вспоминал ли он о Клейсте в свой роковой день? Большинство литературоведов убеждено в этом. И никто, по моему мнению, не смог понять Клейста лучше Цвейга. «Кто не знал его, считал его равнодушным и холодным. Кто его знал, содрогался в ужасе перед сжигавшим его мрачным огнем. Никто не может прикоснуться к нему, поддержать его: для одних он слишком горяч, для других слишком холоден. Только демон остается ему верным до конца».

…Писать об «одержимом демонами» было трудно даже такому таланту, как Цвейг. Генрих фон Клейст прожил короткую (тридцать четыре года) жизнь. И практически всю свою жизнь он оставался призраком. Не я, а Цвейг нашел это, абсолютно точное, слово. Начало XIX века, Клейст все же достаточно известный поэт, но его изображений практически нет. Почти нет и воспоминаний о нем. Призрак! Невзрачный с виду человек, который не терпел публичности. Возможно, из-за того, что он великолепно писал, но плохо говорил. Однако же мы знаем, что мрачный одиночка был способен на страстные чувства. К женщинам, например. Или к Наполеону.

Он действительно хотел его убить? Добиться «освобождения своею собственной рукой»? Да, этими планами он делился. Не очень понятно, правда, кого именно и от чего он хотел освободить.

Поэзия, тебе полезны грозы!

Я вспоминаю немца-офицера:

И за эфес его цеплялись розы,

И на губах его была Церера.

Мандельштам был большим поклонником Клейста, эти строки он посвятил ему. Про Цереру, богиню из мифологии, мы знаем. Все остальное – сильное поэтическое преувеличение.

…Выходец из знатного прусского рода, Клейст был вынужден пойти в армию, продолжить традицию. При первой же возможности покинул ее. Какие уж там «розы у эфеса». Семья его не поняла. Клейста вообще мало кто понимал. И его жизнь, и творчество. Талант, как мы уже знаем, оценили через многие годы после его смерти. С жизнью, пусть и столь короткой, разбираются до сих пор.

Проще всего – так многие и делают – назвать Клейста «душевнобольным» и объяснить сразу все. А что? Тут и доктором быть не надо. Клейст сжигал рукописи и предлагал «совместное самоубийство» не только Генриетте Фогель, которая согласилась сделать это. Постоянно куда-то уезжал, но и на новом месте места себе не находил. Клейста трудно понять потому, что он и сам-то не очень хорошо себя понимал. Метался, что свойственно гениям и безумцам. Как Клейст?

Причины «метаний» Клейста, равно как и его творчество, мы разбирать не будем. Наша задача проще – всего лишь разобраться с его отношением к Наполеону. Хотя и здесь без некоторых ссылок на творчество не обойтись.

Вот важная для понимания нашей темы особенность. В большинстве произведений Клейста, в той или иной форме, присутствует война. Правда, ее нет в самой известной его пьесе – «Разбитом кувшине». Просто деталь. Обычно война есть. Обращается ли он ко временам Античности, как в «Пентесилее», или к Средневековью, как в «Михаэле Кольхаасе», фоном является война.

Это объяснимо, ведь мир, в котором жил сам Клейст, – мир войны. Практически не прекращавшейся. Клейст и сам успел повоевать, и недолгой службы хватило ему для того, чтобы испытывать к войне отвращение. Армию Клейст назовет «живым монументом тирании». Видите тень человека в двуугольной шляпе?

…Для Гейне разгром Пруссии в 1806 году чуть ли не повод для злорадства, для Клейста – настоящая трагедия. Так же тяжело он переживал и поражение Австрии в кампании 1808–1809 годов. Клейст начинает свою, личную войну с Наполеоном. Некоторые литературоведы полагают, что в нем «проснулся прусский юнкер», скорее националист, чем патриот. Все опять становится простым и понятным.

Но мы же говорим о Клейсте! С ним никогда ничего не бывает «понятным». Есть лишь некая внешняя сторона, которая позволяет делать «простые» выводы. Для меня ясно лишь одно: к какому бы единению ни призывал Клейст, его борьба – борьба одиночки. Она и не может быть другой, если человек в один и тот же день пишет антифранцузские памфлеты и предлагает кому-то из близких совершить «совместное самоубийство».

Памфлеты Клейст пишет по большей части анонимно. А вот «Катехизис немцев» в 1809-м подписывает своим именем. Его называют одним из самых ярких образцов немецкой патриотической публицистики того времени.

«Что делать?» «С чего начать?» «Катехизис» сделан в форме вопросов и ответов. Сделан талантливо, в нем есть и пафос, и ирония, все, что положено для произведений такого рода. Клейст обличает Наполеона и призывает немцев к объединению в борьбе с ним. По сути – к войне.

Наполеон, разумеется, воплощение мистического злого начала. Сила, которой нужно противопоставить силу! И здесь начинаются разного рода «тонкости», которые превращают самого Клейста в объект спекуляций.

Противник войны Клейст вдруг стал ярым милитаристом? Он насаждает культ силы? Кто он, а главное – с кем?

Есть люди, которые занимаются реальными делами. Гарденберг, Штейн. Они проводят реформы, которые в советское время было принято называть «половинчатыми». Как ни назови – они в пределах разумного. Есть главная цель – возродить армию. И цель будет реализована. Они понимают что и как.

Клейст, как обычно, мечется. Он вроде занимается политикой, но он не политик и не мог бы им стать при всем желании. Клейст переживает драму немцев и не может оставаться в стороне. Он делает то, что ему кажется важным, и успеха добивается там, где выступает как писатель, а не как «общественно-политический деятель».

Вот его драма «Битва Германа» (1808), при жизни автора не опубликованная и понятно почему. Сюжет исторический. Вождь одного из древнегерманских племен Арминий (Герман) борется с римлянами и побеждает их. Разумеется, Клейст, говоря о «древних делах» изображает картину современного ему мира. Племя херусков (немцев) сражается с захватчиками – римлянами (французами). Вдохновляет? Благодаря таланту Клейста – да.

…Реформ Штейна и Гарденберга ему мало, а взамен Клейст может предложить только абстрактную силу.

…Сила хороша сама по себе.

Не спрашивай, откуда эта сила

и куда она ведет, – это все не важно.

Важно – имеешь ты эту силу или нет!

Так говорил Генрих фон Клейст. Слабый человек с талантом необыкновенной силы. Не признанный при жизни. Он страдал из-за этого. Страшно! Это ранило его сильнее, чем все злодеяния Наполеона. Мы понимаем. Сейчас. Пусть скажет Цвейг.

«На высшей ступени своего искусства… Клейст роковым образом достиг высшей ступени своего одиночества. Никогда он не был так забыт миром, так бесцелен в своей эпохе, в своем отечестве… Его страсти иссякли, силы истощены, надежды разбиты».

…Части Первого корпуса Великой армии Наполеона, готовящейся к походу в Россию, формировались на Эльбе с середины 1811 года. Клейст видел, Клейст больше не мог терпеть. Он страдал от одиночества, но уходить из этого мира в одиночку не хотел! Клейст нашел родственную душу. Смертельно больную Генриетту Фогель… Ей было все равно, как умирать.

21 ноября 1811 года они пришли на берег озера Ваннзее, на юго-западе Берлина. Устроили что-то вроде пикника, бросали камушки в воду…

Сначала он застрелил Генриетту, потом – себя. Незадолго до смерти Генрих фон Клейст написал своей сестре Ульрике: «Истина в том, что мне ничто не подходит на этой Земле…»

Глава четвертая

Из России

Известие о переносе останков Наполеона с острова Святой Елены в Париж вызвало настоящую бурю в России. Лермонтов написал стихотворение «Последнее новоселье», в котором восхвалял Наполеона и критиковал французов.

Меж тем, как мир услужливой хвалою

Венчает позднего раскаянья порыв

И вздорная толпа, довольная собою,

Гордится, прошлое забыв, —

Негодованию и чувству дав свободу,

Поняв тщеславие сих праздничных забот,

Мне хочется сказать великому народу:

Ты жалкий и пустой народ!

Белинский отреагировал словами: «Какую дрянь написал Лермонтов о Наполеоне и французах…» Баталия развернулась серьезная.

Русская литература и Наполеон – тема неисчерпаемая. В отношении к императору в России есть все, кроме равнодушия. Волнует, волновал и будет волновать. Так сложилось. Не буду объяснять почему, а лишь констатирую, что после Франции Наполеон наибольшей популярностью пользуется в России. А уж в литературе XIX века он, считай, вообще один из главных героев, да и впоследствии в покое его не оставляли.

«Фундаментальный подход» предполагает разделение на периоды, анализ тенденций и прочее. Однако я исхожу из того, что Наполеон практически всегда предполагает что-то личное. Такая фигура. И захочешь быть объективным – не сможешь.

Это заметно упрощает выбор, остается лишь его объяснить. Мой выбор – Александр Сергеевич Пушкин, Лев Николаевич Толстой и Марина Ивановна Цветаева.

Пушкин – потому, что он не только великий поэт, но и историк.

Толстой… Во времена Французской революции был такой неистовый якобинец Анахарсис Клоотс. Ярый антиклерикал, называвший себя «личным врагом Иисуса Христа». Человек с убеждениями, за которые он поплатился жизнью в тридцать восемь лет. Толстой жил долго, хотя и не сказать, что счастливо. И он вполне мог бы называть себя «личным врагом Наполеона». «Врагом» писатель оказался очень успешным. До сих пор миллионы людей оценивают императора по «Войне и миру». Хотя «Наполеон Толстого» – пример редкой предвзятости. Впрочем, великие могут себе такое позволить…

Марина Цветаева тоже предвзята, конечно. Ее отношение к Наполеону – настоящая страсть. Удивительная и труднообъяснимая, как любое подлинное чувство.

…Я выбрал троих. Вполне достаточно для того, чтобы понять – почему Наполеон вызывал и вызывает столь сильные эмоции у наших соотечественников.

«Зачем ты послан был и кто тебя послал?»

Александр Сергеевич Пушкин. 1824 год. Только великие могут вот так, в одной строчке.

«Послан» – и тебя сразу вырывают из обыденности. «Зачем» и «кто» – и будешь до конца жизни искать ответы на вопросы. Пушкин много писал о Наполеоне, но ответов не дал. Точнее, даже при небольшом желании найти их можно, что и делалось неоднократно, однако меня пока никто не убедил.

Сложная это тема – «Пушкин и Наполеон». Некоторые литературоведы, да и историки, считают, что великий поэт мог уж получше многих судить о великом императоре хотя бы на том основании, что он его современник. Спорный, прямо скажем, аргумент. В войну 1812 года Пушкин – подросток. Ему было всего шестнадцать, когда закончилась «эпоха Наполеона» (1815). И чуть больше двадцати, когда император скончался (1821).

Современник? Разумеется. Но при «живом Наполеоне» Пушкин еще совсем молод, а значит, в его размышлениях больше эмоциональности, чем постижения.

В общем, «блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел». Это я к тому, что как раз к моменту смерти Наполеона сам Пушкин уже вполне «созрел». И говорить о каком-то осмыслении стоит уже на основании стихов, написанных после 1821 года. Я высказываю лишь собственное мнение.

Да, у Пушкина есть немало произведений, написанных до роковой даты.

О вы, которых трепетали

Европы сильны племена,

О галлы хищные! и вы в могилы пали.

О страх! о грозны времена!

Где ты, любимый сын и счастья и Беллоны,

Презревший правды глас, и веру, и закон,

В гордыне возмечтав мечом низвергнуть троны?

Исчез, как утром страшный сон!

Воспоминания в Царском селе, 1814

Или 1815-й, «Наполеон на Эльбе»:

В уме губителя теснились мрачны думы,

Он новую в мечтах Европе цепь ковал…

Злодей, одним словом. А как еще Пушкин должен был тогда воспринимать Наполеона? Конечно, злодей. Его друзья, будущие декабристы, думали точно так же. Суждения поэта об императоре в ту эпоху естественные, правильные, но вряд ли их можно назвать оригинальными. Упрекать за это юного Пушкина не стоит. У него еще будет время переосмыслить свое отношение к Наполеону. И кстати, «тема злодейства» из его творчества не уйдет.

Есть, впрочем, важный нюанс. У Пушкина нет особого личного отношения к Наполеону. Как у Толстого и тем более Цветаевой. Но поэт жил как раз в те времена, которые часто называют «эпохой страстного историзма». Когда в прошлом, причем совсем необязательно далеком, искали ответы на все вопросы. Наполеон – именно та фигура, которая объясняла многое. Или запутывала. По-разному получалось.

Наполеон уникален не тем, что при жизни стал легендой, а тем, что уже при его жизни появилась легенда о нем. И любое историко-философское осмысление «личности и деяний» обязательно предусматривает «фактор легенды». Парадокс же заключается, во-первых, в том, что в самой «легенде» правды и вымысла примерно поровну. Во-вторых, можно выбирать, что считать правдой, а что – вымыслом.

К чему я веду? К тому, что в XIX веке очень любили объяснять прошлое, настоящее и будущее с помощью Наполеона. Удобная точка отсчета. А для Пушкина, на мой взгляд, Наполеон – это прежде всего возможность размышлять. Александр Сергеевич не только великий поэт, но и хороший историк. И своя «наполеоновская легенда» у него тоже есть.

…О смерти императора Пушкин узнал сравнительно поздно, почти через три месяца. Отреагировал довольно быстро – осенью 1821-го написано знаменитое стихотворение «Наполеон». Ода, если точнее. Большое, солидное произведение. Уже на этом основании многие почему-то считают его едва ли не программным и готовы делать далеко идущие выводы. Не стоит, на мой взгляд.

Самому поэту ода не нравилась. В письме А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 года Пушкин так прямо и говорит: «Она не хороша». А нам кажется – чудо как хороша! Как и все, что вышло из-под пера Пушкина.

Чудесный жребий совершился:

Угас великий человек.

В неволе мрачной закатился

Наполеона грозный век.

Или самое популярное:

Хвала! он русскому народу

Высокий жребий указал

И миру вечную свободу

Из мрака ссылки завещал.

Звучит ведь? Звучит, и как! Отчего же поэт недоволен? Ода написана в 1821-м, письмо А. И. Тургеневу – спустя всего лишь два года. А отношение Пушкина к Наполеону продолжает меняться. И то, что он написал пару лет назад, кажется ему неправильным. Неправильным в том смысле, что он увидел противоречия в созданном им образе Наполеона. Не в самом Наполеоне, здесь-то противоречий в избытке, а именно в образе. Предельно упрощу – у Пушкина еще не было своей концепции. Не уверен, что поэту бы понравилось слово, но надеюсь, вы поняли мою мысль.

А главное, что есть в пушкинском «Наполеоне», – это сочувствие. Вот совершенно подходящее слово. Не нужен «построчный» и «всесторонний» анализ, чтобы это понять. Сочувствие!

Да будет омрачен позором

Тот малодушный, кто в сей день

Безумным возмутит укором

Его развенчанную тень!

Конечно же, Пушкин перейдет от сочувствия к осмыслению. Уже в 1824-м, в южной ссылке, Пушкин пишет несколько стихотворений, в которых присутствует Наполеон. Незавершенных, не увидевших свет при жизни поэта. «К морю», где он отдает дань памяти и великому романтику Байрону, и романтическому образу Наполеона. И то самое, где задаются вопросы «Зачем?» и «Кто?», на которые мы не получаем ответов. И еще одно, к которому мы вернемся в конце:

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман…

Эти строчки Пушкина из стихотворения «Герой» знают едва ли не все, но многие ли помнят о том, что герой его – Наполеон? Хотя написано оно по вполне конкретному поводу.

Осень 1830 года. Император Николай I приезжает в зараженную холерой Москву. Митрополит Филарет произносит по этому поводу в Успенском соборе проповедь, в которой всячески превозносит поступок царя, который готов «разделить опасность с народом». А тут как раз еще и появились мемуары Бурьенна, друга и секретаря Наполеона, в которых утверждалось, что история с посещением генералом Бонапартом госпиталя с чумными больными в Яффе – вымысел. В общем, все совпало.

Мы не будем сейчас рассуждать на популярную тему – являются ли мемуары Бурьенна подделкой. Я свое мнение высказывал и в книге про Наполеона, и сейчас его повторю. На мой взгляд, значительная часть мемуаров написана самим Бурьенном. С другой стороны, у «мемуаров» была задача – очернить Наполеона. Бурьенн, несомненно, «подписался» на ее решение. А «степень вовлеченности», кто, как – это уже предмет для споров.

Пушкин же говорит о важном. «Что есть истина?» – эпиграф к стихотворению. Это не просто спор историка с поэтом, это мнение поэта, которого с полным на то основанием можно считать историком.

До появления мемуаров Бурьенна почти никто и не сомневался в том, что генерал Бонапарт общался с заболевшими чумой солдатами. Хотя я вполне допускаю, что его общение выглядело совсем не так, как на знаменитой картине Гро. Вернее, наверняка не так. Однако даже тот факт (никем, кстати, не оспариваемый), что Бонапарт находился рядом с больными и не бегал от чумы, как многие офицеры в его армии, говорит о многом. Пушкину – достаточно много.

Да будет проклят правды свет,

Когда посредственности хладной,

Завистливой, к соблазну жадной,

Он угождает праздно! – Нет!

Дальше – про «нас возвышающий обман». Вообще-то изучение анализа стихотворений, сделанного литературоведами, – занятие чрезвычайно увлекательное. Я, например, читал и подробный разбор, в котором имя Наполеона не упомянуто ни разу. А уж про то, что в действительности «Герой» посвящен декабристам, – много раз.

Что есть истина? То, что «Герой» – одно из самых сложных стихотворений Пушкина. Поэзии в нем поровну с философией, а может, и меньше. Так что толковать не перетолковать.

Напомню, что в романе Достоевского «Подросток» пушкинскому «Герою» посвящен интереснейший диалог между Аркадием Долгоруким и Григорием Васиным. Там и о том, что «истина посередине», и о том, что сама мысль «останется одним из самых главных спорных пунктов между людьми».

Попробую не усложнять. Если Пушкин все же говорит о Наполеоне (а именно это он и делает), то история с чумными больными и мемуарами Бурьенна очень важна и с точки зрения отношения поэта к императору и к истории вообще.

Пушкин считает Наполеона героем не из-за его военных побед или политических деяний, а за его общение с солдатами в госпитале.

Клянусь: кто жизнию своей

Играл пред сумрачным недугом,

Чтоб ободрить угасший взор,

Клянусь, тот будет небу другом,

Каков бы ни был приговор

Земли слепой…

И полагаю, для поэта не так уж и важно, имел ли место этот эпизод в действительности или нет, хотя для любого историка – вопрос принципиальный. Пушкин, в сущности, предлагает простое решение. Если есть разные версии события, то вопрос о том, в какую поверить, – вопрос лишь личных предпочтений. Можно выбрать «низкие истины», можно – «возвышающий обман». Правдой всегда будет то, во что ты готов поверить.

Именно так люди и относятся к истории! Почти два века назад гениальный поэт написал об этом. На примере Наполеона.

Зачем ты послан был и кто тебя послал?

То был сей чудный муж, посланник провиденья,

Свершитель роковой безвестного веленья…

Пушкин ответил на свои вопросы? Нет. Нет в его произведениях «истины о Наполеоне». Есть Наполеон. С пятнадцати лет и до конца жизни поэта.

В 1966 году советский литературовед Борис Реизов написал работу «Пушкин и Наполеон». Ее есть за что критиковать. Но в самом начале своего эссе Реизов высказал поразительную по точности мысль: «Всякий раз, как исследователь обращался к теме „Пушкин и Наполеон“, он, сознательно или нет, хотел высказать прежде всего свое собственное мнение об императоре…»

Так и есть. Было и будет. Пушкин, возможно, как никто другой понимал, что категоричные суждения в отношении Наполеона невозможны. Вот главная истина, которую он нам оставил в наследство.

История большой нелюбви. Толстой

– Andrй, – сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась и к посторонним, – какую историю нам рассказал виконт о m-lle Жорж и Бонапарте!

Князь Андрей зажмурился и отвернулся.

Андрей Болконский не любил свою жену, зато ему нравился Наполеон. Тогда еще нравился. Потом Болконский жестоко разочаруется в своем кумире. История «разочарования» князя – важная часть кампании графа Толстого по развенчанию «культа героев» и человека, который и не герой вовсе, а совсем даже наоборот.

В 1857 году писатель съездил в Париж и увидел гробницу Наполеона. В дневнике он делает запись: «Ужасно обоготворять злодея». С таким настроением Толстой и приступает к работе над «Войной и миром».

Меньше всего я хотел бы впасть в морализаторство в духе самого Толстого. Он великий писатель и имеет право считать Наполеона «злодеем». В конце концов, миллионы людей и сегодня так думают. Сейчас мы впадем в отчаянную тавтологию. Среди этих многих миллионов есть миллионы тех, кто сформировал свое мнение о Наполеоне исключительно на основе романа «Война и мир».

Вот с чем я категорически не согласен!

«…Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из-за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия…»

Тот самый знаменитый пассаж. Можешь не знать, что такое «лосины», а про ляжки – запомнишь. Писатель не раз еще назовет и самого императора, и отдельные части его тела «толстыми» и «жирными». В лучшем случае – «полноватыми». Не единожды упомянет про маленький рост Наполеона, вдоволь покуражится с высоты своего 181 сантиметра.

Толстой хочет, чтобы мы, вслед за ним, испытывали физическую неприязнь к французскому императору. Вы можете мне не поверить, но, когда я впервые прочитал «Войну и мир», больше всего меня поразило – употреблю это слово – отвращение, которое, видимо, вызывал у Толстого Наполеон. Я тоже был школьником, но школьником, который прочитал книгу Тарле о Наполеоне раньше, чем роман-эпопею Толстого. У меня уже имелось мнение. И я недоумевал, почему советский ученый, которому a priori положено критиковать Наполеона, с трудом скрывает симпатию к своему герою, а великий писатель при любом удобном случае демонстрирует антипатию. Я тогда мало что понимал.

Впрочем, я и сейчас не вполне понимаю, как создатель гениального «Хаджи Мурата» мог написать такую тягомотину, как «Воскресение». Но с этим пусть литературоведы разбираются.

Я, например, считаю, что лучший анализ войны в романе-эпопее Толстого сделан не литературоведом, а профессиональным военным и одновременно историком генералом М. И. Драгомировым. Эрудитом с незаурядным писательским талантом.

Драгомиров, кстати, горячий поклонник Толстого. Он даже считал, что некоторые сцены из романа стоит «включать как полезнейшие дополнения к любому курсу военного искусства». И поскольку от восхищения генерал перейдет к критике, он даже находит оправдание для писателя: «Теоретические воззрения, принадлежащие собственно автору, носят на себе отпечаток односторонности, составляющей последствие сильной стороны его таланта, то есть способности живописать отдельные явления.

Всякий живописец, для того чтобы картина была верна, должен рисовать ее с одной точки».

Драгомиров совсем не против субъективного восприятия, скорее наоборот. Только пресловутая «одна точка» не может быть истиной в последней инстанции. И если генерал ничего не имеет против пацифизма Толстого, то его описание войны вызывает у него просто недоумение. Ну как можно подняться до таких вершин, а потом опуститься до плоских рассуждений и банального морализаторства?

Хорошо, Драгомиров – генерал. Ему могло быть обидно «за своих». Послушаем писателей.

Салтыков-Щедрин высоко оценивает «мирную» часть романа и крайне негативно высказывается о «военной»: «Эти военные сцены – одна ложь и суета. Багратион и Кутузов – кукольные генералы».

Примерно о том же пишет Тургенев: «Историческая прибавка, от которой читатели в восторге, кукольная комедия и шарлатанство… Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он обо всем этом знает, коли даже до этих мелочей дошел, а он и знает только эти мелочи…»

Великие писатели сразу почувствовали фальшь. Употребляют один и тот же эпитет – «кукольный». Совсем не случайно!

Конечно, их не сильно волнуют, например, неточности. Они у Толстого есть. Он написал, что мундиры французских драгун синего цвета, хотя они зеленые. Назвал генерала Бельяра гасконцем, а он уроженец Вандеи. Так подобную ошибку даже историки совершают! Это все «несущественные мелочи». Как и некоторые вольности в описании перемещения войск.

На «неточности» в основном указывали ветераны войны 1812 года, хотя больше их возмутило другое.

Вот поэт Петр Вяземский и министр просвещения Авраам Норов. Оба – участники Бородинского сражения, Норов получил тяжелое ранение. Оба пришли в негодование от того, как Толстой осмыслил войну. Понять ветеранов можно: они честно сражались в войне, которая, по мнению писателя, была совершенно бесполезным занятием, в котором нет ничего героического.

Ни Тургенев, ни Салтыков-Щедрин не сражались. Их чувства Толстой не оскорбил. Они оценивают трактовку войны исключительно разумом. Вновь повторю слова Салтыкова-Щедрина: «Ложь и суета». Резковато, конечно. Но, знаете ли, чувствовать себя обманутым тоже не очень приятно. Пребываешь в полном восхищении, а потом раз – и натыкаешься на что-то, что вызывает как минимум недоумение. Нечто, что, по мнению Драгомирова, «не выдерживает даже снисходительной критики».

Пацифист Толстой имеет право ненавидеть войну, нам может нравиться или не нравиться то, как писатель «воюет с войной». А заодно с теми, кто ее олицетворяет. С Наполеоном, с генералами.

Почему генералы – «кукольные»? Да потому, что нет, по Толстому, у войны никаких законов! Успехи, неудачи – все цепь случайностей, вроде капризов погоды. Генералы и впрямь куклы в руках Судьбы. Нет среди них ни гениев, ни посредственностей. Нет никакого «военного искусства»! И уж, конечно, никакие они не «боги войны», они даже не герои.

«Культ героев» Толстой разоблачает последовательно. Его герои – «скромные труженики войны». Капитан Тушин, Николай Ростов… А главный герой, конечно, народ. Про «дубину народной войны» тоже все помнят со школьных лет.

Глупо отрицать, что войну всегда выигрывает народ. Но в этом утверждении банальность соперничает с неопределенностью. И именно «абстрактный народ» – идеальный герой для философии Толстого. Безмолвной горой возвышается над пигмеями – генералами… И Наполеон где-то там, у подножия. Мал и ростом, и деяниями своими.

«Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усиливалось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо – составляли главное основание его горячечных представлений».

Аустерлиц… Раненого Андрея Болконского уносят с поля боя. Князь, прежде очарованный Наполеоном, думает теперь о его «ничтожности»…

Замечу, что уносят раненого французские солдаты, которые, увидев особое расположение императора к офицеру, даже вернули ему украденный золотой образок. Перед этим Наполеон воздает должное храбрости русских, приказывает позаботиться о раненых солдатах противника. Все равно – ничтожный.

«Человек без убеждений, без привычек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми, кажется, странными случайностями продвигается между всеми волнующими Францию партиями и, не приставая ни к одной из них, выносится на заметное место…»

Что его взлет? Случайность. Гениальность? Ему ее приписывают. Любовь к солдатам? Показуха! Максимум от скуки, когда не спалось, мог пойти и поинтересоваться, привезли ли в полк рис.

«…Искренность лжи и блестящая и самоуверенная ограниченность этого человека выдвигают его во главу армии…»

«…Вместо гениальности, являются глупость и подлость, не имеющие примеров…»

А среди «философских рассуждений» – так, россыпью, «штрихи к портрету». «Толстые ноги», «жирные плечи»… До чего же неприятный тип! Толстому не нравится Наполеон, и свою неприязнь он демонстрирует умело и разнообразно.

Знаменитый критик конца XIX века Н. Страхов писал, что образ Наполеона в романе именно такой, каким и должен быть. Не очень понятно, кому и кто должен, но пусть так. Если считать Наполеона «злодеем», то предвзятость может присутствовать.

Но Кутузов-то с Багратионом пострадали лишь потому, что тоже на «философию не работают»! Их вина в том, что посвятили себя столь «недостойному занятию», как война. Багратион на поле боя будет не руководить сражением, а важно, «с понимаем» кивать головой. Дескать, так все и было задумано. Кутузов? Да это человек, который на военных советах только и делал, что спал.

Я, конечно, намеренно упрощаю. Так ведь и Толстой «встраивает героев» в свою систему. Делает так, как считает нужным. Критик Страхов прекрасно все это объяснил. «…В наше человеческое время, как пишет гр. Л. Н. Толстой, одни герои не составляют всего интереса истории. Как бы мы ни понимали героическую жизнь, требуется определить отношение к ней обыкновенной жизни, и в этом заключается даже главное дело. Что такое обыкновенный человек в сравнении с героем? Что такое частный человек в отношении к истории?»

Толстой велик. Он поставил перед собой задачу – и решил ее. Блистательно. Однако я вновь процитирую Драгомирова: «В наше время никто и не думал считать героями, в древнем смысле слова, ни Наполеона, ни тем более Кутузова. Но ведь от того, чтобы не считать героями и полубогами людей, действительно выходящих из ряда, и до того, чтобы силиться доказать в их решениях непроизвольность и бессмысленность, еще очень далеко. История, достойная нашего человеческого времени, заключается вовсе не в том, чтобы воображать, будто Наполеон значил в своей армии не более какого-нибудь рядового или фурштата; но в том, чтобы показать в истинном свете отношение между силою масс и силою личностей, руководящих этими массами».

Со всем соглашусь, кроме «истинного света». Нет его, существует только в воображении. Толстой ведь тоже думал, что уж он-то и показал все в «истинном свете». А вы заметили, что те персонажи романа, которые созданы исключительно силой писательского воображения, гораздо интереснее реально существовавших? Все потому, что Толстой не стеснял их ни в действиях, ни в помыслах.

«Героев» же писатель вполне сознательно загнал в некие рамки. Это его право, как и считать Наполеона «злодеем». Однако «Война и мир» – одно из величайших произведений мировой литературы. Шедевр! И сила слова всегда побеждает правду истории.

Так что я закончу тем, с чего начал. Мне не нравится, когда люди вступают в спор о Наполеоне с «толстыми ляжками» от Толстого наперевес. Миллионы людей! Сегодня. Плохо ведь не то, что Толстой их убедил, а то, что разубедить их практически невозможно. Парадокс: многим из них Платон Каратаев, этот «мистический центр» эпопеи, кажется абсолютно искусственным, но в «толстовском Наполеоне» они не сомневаются. Напоминает «школьную любовь», хотя и в школе далеко не все дочитали «Войну и мир» до конца…

Наполеон для Марины

– Мама, что такое Наполеон?

– Как? Ты не знаешь, что такое Наполеон?

– Нет, мне никто не сказал.

– Да ведь это же – в воздухе носится!

Никогда не забуду чувство своей глубочайшей безнадежнейшей опозоренности: я не знала того – что в воздухе носится!

Сколько лет было Марине Цветаевой, когда она задала своей матери вопрос про Наполеона? Может, восемь или девять. Она прочла стихотворение Пушкина «Бонапарт и черногорцы» и не знала ни кто такие черногорцы, ни кто такой Бонапарт. С Наполеоном один великий поэт познакомил другого великого поэта.

Марина Цветаева – полная противоположность Толстого. Толстой «культ героев» развенчивал, Цветаева героев обожествляла. Толстой Наполеона ненавидел, а Цветаева в феврале 1934 года писала: «С одиннадцати лет я люблю Наполеона. В нем и его сыне все мое детство, и отрочество, и юность. Так было и не ослабевает. И с этим умру».

Это даже не любовь, а всепоглощающая страсть. О которой, каюсь, я узнал уже будучи не совсем молодым человеком. Есть у меня такой недостаток – я не большой ценитель поэзии. Однако чувства Марины Цветаевой к Наполеону оценю с удовольствием.

Длинные кудри склонила к земле,

Словно вдова молчаливо.

Вспомнилось, – там, на гранитной скале,

Тоже плакучая ива.

Бедная ива казалась сестрой

Царскому пленнику в клетке,

И улыбался плененный герой,

Гладя пушистые ветки.

День Аустерлица – обман, волшебство,

Легкая пена прилива…

«Помните, там на могиле Его

Тоже плакучая ива.

С раннего детства я – сплю и не сплю —

Вижу гранитные глыбы».

«Любите? Знаете?» – «Знаю! Люблю!»

«С Ним в заточенье пошли бы?»

«За Императора – сердце и кровь,

Все – за святые знамена!»

Так началась роковая любовь

Именем Наполеона.

Я мог бы ограничиться и двумя последними четверостишьями, но это кощунство – вырывать строки из признания в любви. Марина Цветаева. «Бонапартисты». 1912 год. Самой Цветаевой двадцать лет. Она уже давно влюблена в Наполеона, по ее собственному признанию – лет восемь как. У литературоведов, правда, на сей счет есть разные мнения, так ведь литературоведы – почти как историки. Да и «хронология» здесь не столь уж важна, сказано – с детства, значит – с детства.

«Комната с каюту, по красному полю золотые звезды (мой выбор обоев: хотелось с наполеоновскими пчелами, но, так как в Москве таковых не оказалось, примирилась на звездах…»

Звезды вместо пчел – компромисс, а так-то вся комната Цветаевой в доме ее отца в Трехпрудном переулке – в «наполеонах». В портретах императора и его сына, Римского короля. Как вспоминала сестра Марины Анастасия, «…их теперь было столько, что не хватало стен: Марина купила в Париже все, что смогла там найти. И в киоте иконы в углу над ее письменным столом теперь был вставлен – Наполеон. Этого долго в доме не замечали. Но однажды папа, зайдя к Марине зачем-то, увидал. Гнев поднялся в нем за это бесчинство! Повысив голос, он потребовал, чтобы она вынула из иконы Наполеона. Но неистовство Марины превзошло его ожидания: Марина схватила стоявший на столе тяжелый подсвечник, – у нее не было слов!»

Поднять подсвечник на собственного отца – вот это настоящая страсть! А Наполеона из киота так и не убрала. Я, конечно, не думаю, что императора Марина любила больше, чем отца (хотя кто знает). Но вот то, что обоих Наполеонов – и отца, и сына – она любила совершенно исступленно, факт неоспоримый.

Кого больше? Это как минимум интересно. Стихов сыну, королю Римскому, герцогу Рейхштадтскому, посвящено в разы больше. Только в первом сборнике стихов – «Вечернем альбоме» – есть «В Шенбрунне», «Камерата», «Расставание», «Стук в дверь».

В ярком блеске Тюильри,

Развеваются знамена.

– Ты страдал! Теперь цари!

Здравствуй, сын Наполеона!

Барабаны, звуки струн,

Все в цветах… Ликуют дети…

Все спокойно. Спит Шенбрунн.

Кто-то плачет в лунном свете.

Марина Цветаева, «В Шенбрунне». Считается, что эти строчки Цветаева написала в шестнадцать лет, но и годы спустя она признавалась: «…Герцога Рейхштадтского… я люблю больше всех и всего на свете, я не только не забываю его ни на минуту, но даже чувствую желание умереть, чтобы встретиться с ним. Его ранняя смерть, фатальный ореол, которым окружена его судьба, наконец, то, что он никогда не вернется, все это заставляет меня преклоняться перед ним, любить без меры так, как я не способна любить никого из живых».

Что можно добавить к подобному признанию? Ничего… «Орленок», сын Наполеона, в начале XX века стал одним из главных романтических героев. Конечно, во многом благодаря знаменитой пьесе Эдмона Ростана.

Доктор

Скончался он.

Тереза

Покой ему и мир!

Меттерних

Австрийский на него надеть мундир!

Публика рыдала. В свое время трагическая судьба сына Наполеона, умершего совсем молодым в «золотой клетке» Шенбруннского замка, не оставила равнодушными, как писал Гейне, даже «юных республиканцев». Ростан своей пьесой вновь заставил всех вспомнить об «Орленке». Успех был просто феноменальным.

Представляете, какое впечатление творение Ростана произвело на юную Марину Цветаеву? Она заперлась в своей «наполеоновской комнате» и создавала свой перевод «Орленка». И – полное разочарование! Оказалось, что русский перевод (Щепкиной-Куперник) уже есть. Своего «Орленка» Цветаева сожгла, но к пьесе Ростана интерес не потеряла.

Говорят, что Ростан писал «Орленка» под великую Сару Бернар. В начале века главную роль в пьесе играли и мужчины, и женщины. Но Сара Бернар в роли герцога Рейхштадтского, по воспоминаниям современников, просто потрясала зрителей.

Сара Бернар впервые сыграла «Орленка» в пятьдесят шесть. Почти через десять лет, в Москве, ее увидела в этой роли Марина Цветаева. Есть леденящая душу история. Марина якобы хотела покончить жизнь самоубийством прямо во время спектакля. Спасло ее лишь то, что револьвер дал осечку. Верить? Нет? Не знаю…

В подлинной страсти всегда есть что-то непостижимое, что-то, что даже не стоит и пытаться объяснить. Вот чувства Марины Цветаевой по отношению к двум Наполеонам – они такие.

«Словно о себе она тосковала, с такой страстью вжилась она в судьбу Наполеона! Кого из них она любила сильнее – властного отца, победителя стольких стран, или угасшего в юности его сына, мечтателя, узника Австрии? Любовь к ним Марины была раной, из которой сочилась кровь».

Так говорит Анастасия Цветаева. Есть в этой цитате очень правильное слово – «вжилась». С помощью двух Наполеонов Марина Цветаева создала свой, особый мир. В маленькой комнате в доме в Трехпрудном переулке. И что особенного? Подростки часто делают нечто подобное. Многие считают, что страсть Цветаевой к Наполеонам – юношеская. Это совсем не так.

Никогда Марина Цветаева не утрачивала интерес к Наполеону. Она была настоящим знатоком, читала все, что имело отношение к жизни императора. Радовалась любой новой книге, как ребенок. Меня, например, просто поразил тот факт, что Цветаева внимательно изучала историю военных походов Наполеона и делала массу заметок. Именно как знаток!

До конца жизни «тема Наполеона» постоянно присутствует в ее письмах, каких-то черновиках. Необязательно в виде пространных рассуждений, а так, штрихами. Годом, совпадением, местом. Тулон, Фонтенбло…

Я сам не очень люблю это слово, но в отношении Цветаевой оно уместно. Марина Цветаева – настоящая бонапартист-ка. По части фанатичной преданности уж точно.

Конечно, в зрелом возрасте Наполеон для нее главным образом герой-мученик. Ее Наполеон – пленник на Святой Елене. Она тоже будет пленником.

…Марина Цветаева вернулась в СССР 18 июня 1939 года. Конечно же, она потом вспомнила, что 18 июня – день Ватерлоо. День, определивший судьбу Наполеона. Про страшную судьбу Марины Цветаевой и ее семьи мы знаем.

А в 1935 году поэт Марина Цветаева написала свое лучшее, на мой взгляд, стихотворение о Наполеоне – «Окно раскрыло створки…».

Окно раскрыло створки —

Как руки. Но скрестив

Свои – взирает с форта:

На мыс – отвес – залив

Глядит – с такою силой,

Так вглубь, так сверх всего —

Что море сохранило

Навек – глаза его.

Еще два «Наполеона»

Изначально этой главы в моих планах не было. Я решил написать ее уже тогда, когда написано было больше половины книги. Стал участником спора историков об историках, потом, как обычно, осознал, что не все сказал.

Спор был о том, как нужно писать. В разговоре всплывали имена многих, но вот на что я обратил внимание.

Два имени упоминались чаще всего. Евгений Викторович Тарле и Альберт Захарович Манфред. Оба написали книгу о Наполеоне. Тогда-то я и понял: не получится у меня совсем без историков написать эту книгу. Причем именно в той ее части, где речь идет о литературе. Сейчас все объясню.

Я, как и множество других людей, знакомство с Наполеоном начал с книг замечательных советских историков Е. В. Тарле и А. З. Манфреда. Тарле прочитал лет в четырнадцать. День, конечно, не помню, а обстоятельства – очень хорошо.

Я тогда «штурмовал» собрание сочинений Конан Дойла. Сидел с очередным томом, и отец спросил меня, что именно я читаю. Ответил, что приступил к «Подвигам бригадира Жерара». Тут он вдруг сказал мне: «Подожди». И принес книгу с синей обложкой. Е. В. Тарле, «Наполеон». Академическое издание 1957 года. Она до сих пор у меня есть. Первая научная монография, которую я прочитал… Не отрываясь! Так я познакомился с Наполеоном.

Спустя несколько лет пришла очередь Манфреда. Настало время споров. И каких! Ты за кого – за Тарле или за Манфреда? Люди старшего возраста до сих пор продолжают выяснять, хотя выбор-то теперь другой, огромный. В те времена чуть до драк не доходило. Преувеличиваю, конечно, но дискутировали горячо. И «хорошим тоном» почему-то считалось «быть за Манфреда».

Не знаю, не знаю… Я-то «за Тарле». Отчасти потому, что это именно Евгений Викторович первым познакомил меня с Наполеоном. В большей степени из-за того, что для меня спор «Тарле против Манфреда» давно уже не про «кто лучше». Это, в конце концов, дело вкуса. Просто два прекрасных историка – фигуры разные по масштабу. А так, конечно, два «Наполеона», Тарле и Манфреда, в советские времена – основа основ. То, что прочитали если не все, то многие.

Только ли в личности Наполеона дело? Главным образом да. Перу Манфреда, например, принадлежат и еще несколько интересных книг в биографическом жанре, но ни одна из них с «Наполеоном» и рядом не стояла. Более того, сейчас и его «Марат», и «Три портрета эпохи Великой французской революции» кажутся безнадежно устаревшими, а «Наполеона» по-прежнему читают.

Парадокс: оба Наполеона – и Тарле, и Манфреда – написаны с марксистско-ленинских позиций. По-другому быть не могло. Они обязаны были писать про «интересы крупной буржуазии», про «бонапартизм» и так далее. Однако и Манфред, и Тарле с трудом скрывали свое восхищение Наполеоном. Оно все равно проглядывало сквозь строчки о «классовой борьбе»!

И это делало их книги необыкновенно привлекательными! А еще то, как они были написаны. Что я имею в виду прежде всего? Одна из главных бед советской историографии заключалась в том, что в ней возобладал абсолютно «казенный», сухой язык. Назывался научным. Не поверите, но меня еще в студенческие годы ругали за то, что я пытался «отходить от стандартов». Считалось, чем скучнее – тем правильнее. Поэтому те, кто писал правильно, но хорошо, так высоко ценились. Тарле и Манфред как раз такие. Это, знаете ли, особый дар – создать нечто увлекательное в рамках марксистско-ленинской теории.

Они могли, а Наполеон им позволил. Они еще в советские времена сделали нечто очень важное. Показали: «как» значит отнюдь не меньше, чем «что». Слово! Вот почему я посвятил двум великим ученым главу именно в этой части. Мы должны благодарить и Тарле, и Манфреда не только за то, что они познакомили с Наполеоном миллионы людей, но и за то, что они показали им – история должна быть нескучной.

А выбирать между Тарле и Манфредом – дело каждого. Я читал лекции по историографии и Тарле посвящал две, а Манфреду – половину одной. И я могу объяснить свои предпочтения как историк.

«Не только тем нам дорог Тарле, что знает он о каждом Карле…» С помощью строк из эпиграммы Маршака я учил студентов правильно произносить фамилию знаменитого ученого. С ударением на первом слоге. Евгений Викторович Тарле говорил: «Я еврей, а не француз» – и очень обижался, когда говорили Тарле́. Большинство людей, кстати, так делает до сих пор.

Возможно, потому, что, Тарле в основном занимался историей Франции. Хотя я сильно сомневаюсь в том, что те, кто произносит фамилию академика «на французский манер», об этом знают. Ведь прочитали они, скорее всего, только одну его книгу. О Наполеоне. Как и в случае с Манфредом. Я не буду сравнивать книги. Речь только о людях, которые их написали.

…В революционный 1917-й Тарле сорок лет, он уже известный ученый. По факту Тарле относился к той категории людей, которых в СССР начнут именовать «старой профессурой». Они состоялись еще при царизме, и то, каких взглядов они придерживались, не столь уж и важно. Так или иначе они из «другого мира», и советская власть про это никогда не забывала. Более того, Тарле, на мой взгляд, так и не стал «полным и окончательным марксистом». То есть основных канонов он, безусловно, придерживался, но какие-то «родимые пятна» всегда оставались.

Не буду останавливаться на этом моменте подробно, просто отмечу. В тех случаях, когда академик попадал под «огонь критики», об этом моментально вспоминали. Как ему удавалось уходить из-под огня – вопрос другой, он потребует отступления, и мы его сделаем.

Альберт Захарович Манфред родился в 1906-м, он настоящий советский ученый. Все. Добавлять ничего не нужно.

«Прошлое» Тарле всегда напоминало о себе, а настоящее Манфреда, период его становления как историка – конец 20-х – 30-е годы прошлого столетия. Противоречивое, а местами очень страшное время. Оба – и Тарле, и Манфред – станут жертвами репрессий. Тарле арестуют в 1930-м, но быстро выпустят. Манфреда – в 1938-м и тоже ненадолго.

Конечно, в жизни обоих это отнюдь не «эпизоды». Только в случае с Тарле это в гораздо большей степени часть истории. Причем истории, которая, как считают многие, имеет прямое отношение к его «Наполеону». Попробуем разобраться.

Тарле арестовывают по так называемому Академическому делу, начавшемуся в 1929 году. Почти за десять лет до «Большого террора» советская власть провела мощную акцию устрашения, жертвами которой стали ученые-гуманитарии. В том числе – представители «старой профессуры». По сравнению с тем, что будет дальше, «кровавой» кампанию не назовешь, но цель была достигнута.

Общепринятое мнение: с тех пор историки Страны Советов, в том числе выросшие в другой стране, стали писать то, что требовалось. По большому счету так оно и есть. Тарле не исключение, но он все же особый случай.

Особый – в силу огромного таланта и способности писать не как все. Я считаю, что именно по этой причине он нравился самому Сталину.

Слова произнесены. Давайте разбираться с нюансами. Некоторые называют Тарле «любимцем Сталина». Хотя все мы знаем: «любимцы Сталина» – звание опасное. И у того же Тарле под конец жизни вождя была реальная возможность попасть в число «нелюбимцев», со всеми вытекающими последствиями.

Называть академика верным «придворным историографом» я бы тоже не торопился. Тарле хорошо напугали тюрьмой и ссылкой – а многих ли не напугали? Он занимался пропагандистской публицистикой – а кто не занимался? Время – единственное возможное оправдание. Долго рассуждать на эту тему нет смысла. Да и «Наполеон» нам кое-что покажет.

Тарле вернули из ссылки довольно быстро. По личному распоряжению Сталина? Наверняка да. В 1936-м появился «Наполеон» Тарле. Написан по личному приказу вождя? Я плохо представляю, как это выглядело. Полагаю, что Сталин вполне мог быть знаком с планами ученого. Он очень внимательно следил за творчеством Тарле. Почему Тарле не был для него «одним из многих»?

Неужели дело лишь в том, что Сталину доставляло удовольствие то, что он «сломал» корифея еще дореволюционной науки, человека, чьи научные заслуги признаны на Западе? Ни ученого-естественника, достижения которого всем очевидны, а гуманитария, который обязан был прозреть. Признать, что марксизм-ленинизм – единственно верное учение. Признать и принять.

Да, это наверняка нравилось Сталину. Только ведь Тарле не один такой, а выделил особо вождь именно его. Повторю свое соображение. Сталин увидел то, что отличало Тарле от других маститых историков. Стиль. Способность сочетать научность с публицистикой. Яркость. Вот что привлекло его внимание.

«Наполеона» Сталин изучил внимательнейшим образом, сделал массу пометок. Разумеется, такой исторический персонаж, как Наполеон, не мог не импонировать Сталину. Здесь и объяснять ничего не надо. Хотя бы потому, что Наполеон покончил с революцией, а Сталин – с революционерами.

Книга вождю очень понравилась. Но! В 1937-м в центральных изданиях, «Правде», «Известиях», вдруг началась мощная кампания. Против Тарле и его «Наполеона». И ученый обратился к Сталину. Тот немедленно отреагировал. В тех же изданиях появились «опровержения», хвалебные отзывы и прочее. Соглашусь с историками, которые считают, что обе кампании были срежиссированы Сталиным. Его иезуитский стиль.

В том же 1937-м Тарле вернули звание академика, однако до смерти Сталина он так и не был реабилитирован в рамках «Академического дела». «Игры разума». Понятно – чьего.

Сложная это тема – отношения Сталина и Тарле, заслуживает отдельного разговора. Я, пожалуй, ограничусь банальным: они были непростыми, и основания для суждений самого разного толка есть. Случайно или нет, но после выхода «Наполеона» и до смерти Сталина Тарле, внешне по крайней мере, выглядит как «обласканный властью» ученый. Для человека, не работавшего на «оборонку», для гуманитария, это довольно необычно. Почему, что, как? Все будет не утверждениями, а предположениями. В книге про образ Наполеона без них можно и обойтись.

«…Я вспомнил, как Евгений Викторович Тарле рассказывал о сомнениях, одолевавших его, когда он впервые брался за эту тему:

– Такие предшественники! Вальтер Скотт, Стендаль, Толстой… Было над чем задуматься. И все-таки, – после паузы добавил он, – я решился!» (из предисловия к книге Манфреда о Наполеоне).

«Альберт Захарович пришел через полчаса, и я передала ему просьбу дамы из издательства.

– О Наполеоне? – сказал он удивленно. – Так и сказала: о Наполеоне?

– Да. О Наполеоне. А что же тут странного?

– Нет, странного, конечно, ничего.

Видно было, что А. З. волнуется, он прошелся по комнате, сел за стол, задумался, потом сказал:

– О Наполеоне. Но я напишу, конечно, совсем не так, как Тарле» (из воспоминаний историка С. В. Оболенской о Манфреде).

Они сомневались, но они написали. Тарле и Манфред. Книги о Наполеоне. Долгое, очень долгое время эти два «Наполеона» – единственное, что могли прочитать советские люди об императоре. Если не пойти в библиотеку специально, конечно. Огромные тиражи, многочисленные переиздания. Доступно, а потому уже прекрасно.

…Альберту Захаровичу Манфреду, выдающемуся ученому, так и не дали звание академика. Даже члена-корреспондента. По воспоминаниям очевидцев, он сильно переживал из-за этого. Почему не дали? Здесь разговор придется вести о времени, а не о человеке. Как по мне, Манфред достоин почетного звания больше многих из тех, кто его получил.

И да, Манфред действительно написал «не так, как Тарле». У него получилось. Многолетняя коллега ученого, С. В. Оболенская, прекрасно объяснила «секрет успеха» Манфреда: «…Есть – и их очень немного – историки-художники. А. З. Манфред… относится именно к этой категории. Для историка-художника важно обладать не только склонностью к художественному осмыслению и изображению предмета исследования, но в какой-то степени и литературным талантом».

Точно сказано. Знаете, почему после появления книги Манфреда у отечественных историков появился свой «комплекс Наполеона»? Они боялись не того, что не смогут предъявить миру что-то новое, они боялись, что не смогут так написать. Как Тарле, как Манфред…

Именно по этой причине я посвятил истории с двумя «советскими Наполеонами» отдельную главу. Е. В. Тарле и А. З. Манфред не только познакомили меня с императором, они показали мне, какую ценность в истории имеет слово. Я понял, что бояться писать о Наполеоне не нужно. Нужно просто писать не «как Тарле» или «как Манфред». Наполеон должен быть свой. Только так.

Часть вторая

«Красочный Наполеон»

Введение

Можно иметь смутное представление о жизни и деятельности Наполеона, но не знать, как он выглядит, практически невозможно. Полагаю, Наполеон – самый узнаваемый из всех исторических персонажей. Довольно точно посчитано количество посвященных ему книг, а вот сколько изображений? Вряд ли кто-то возьмется за решение титанической задачи.

Живопись, графика, военно-историческая миниатюра… Человек в шляпе, редко – без. Со шляпой-то точно понятно, о ком идет речь. Многие вообще считают, что все дело – в шляпе. Что касается современного искусства, порой кажется – так и есть. Ладно, в сторону шутки, которые кому-то покажутся несмешными.

Наполеон и Наполеоновские войны в изобразительном искусстве – тема серьезная и необъятная. Император, например, сам решал, что хорошо, а что плохо. Был главным искусствоведом Франции. Ему легко – он руководствовался исключительно личными вкусами и предпочтениями. И эстетические воззрения Наполеона постоянством не отличались.

Сегодня с уверенностью можно говорить о том, что, например, у «картин с Наполеоном» есть все. Периоды, направления, особенности… Все, что составляет суть работы искусствоведа или историка искусства.

Однако я просто историк. Который хорошо понимает, что создать «широкомасштабное полотно» не получится. Да и такая задача передо мной не стоит. Так, отдельными мазками, отдельными мазками…

Эта часть книги скорее про отношение. Художников к Наполеону и его войнам и моего – к художникам. Снова субъективно, так ведь с живописью по-другому не бывает. С Наполеоном – тем более.

Однако я посчитал вполне уместным разделить художников по «географическому принципу». Очень простому. Франция и все остальные. Есть ли необходимость объяснять почему? Полагаю, все и так понятно. А на все главные «почему», связанные и с временами, и с людьми, и с произведениями, и с моим выбором, я отвечу.

Глава первая

Французское наследие

Адмирал Нельсон обожал позировать художникам. Наполеон – терпеть не мог. Считал это абсолютно бесполезной тратой времени. «Заполучить» его хотя бы на пару-тройку сеансов – большая удача. Разумеется, такой удачей могли похвастаться только французы.

Однако и «по памяти» французы рисовали Наполеона и его войны больше всех и, надо признать, лучше всех. В XIX веке превосходство было просто подавляющим. Нужно ли что-то объяснять? Как сказал в 2021 году президент Макрон, «Наполеон часть всех нас». Целое столетие, сразу после смерти императора, французы свою «сопричастность» ощущали особенно остро. Как они рисовали Наполеона и его солдат! Так могли только французы.

Выбрать? И просто, и сложно. Слишком много разных «гирек» на весах, да и «палитра» чересчур богатая. Однако я свой выбор сделал.

Человек, с которого все началось. Гро

…Они видели его, он видел их. Есть художники, которые связаны с Наполеоном не только именами, но и судьбой. У которых есть не только свой Наполеон, но и своя, непростая история взаимоотношений с ним. Антуан Жан Гро – первый из них. И первый, кто не выдержал испытание жизнью без Наполеона.

…Кому-то из придворных Людовика XVIII это показалось хорошей идеей, и он предложил вынести из Пантеона останки «безбожника» Вольтера. Король отреагировал очень разумно. «Оставьте его в покое. Он и так достаточно наказан тем, что вынужден слушать мессы».

Удивительное место Пантеон! Вроде усыпальница великих людей, только с «вечным покоем» там дела обстоят не очень хорошо. Кого-то выносят, иногда возвращают, а порой – нет. Порой и у живых из-за Пантеона проблемы случаются. Как, например, у Антуана Жана Гро, «официального художника побед Наполеона». Многие считают, что погубил его, причем в почти прямом смысле слова, именно Пантеон. Хотя Наполеона в живых уже не было и хоронить в Пантеоне его никто не собирался…

Гро – ученик великого Давида, о котором речь еще пойдет. Не нарушен ли священный для историка принцип, хронологический? Нет. Гро младше Давида на двадцать три года и действительно его ученик, вот только Наполеона он начал рисовать раньше своего учителя. Более того – раньше всех. И сделал больше других, причем в стиле самого императора – противоречиво.

…Считается, что Гро был чуть ли не любимым учеником Давида. Однако в отличие от учителя «окунаться в волны революции» Гро совсем не хотел. Давид заседал в революционном Конвенте, голосовал за казнь короля и… помог Гро уехать из Франции. Ученики академии вообще-то в обязательном порядке должны были изучать искусство итальянского Возрождения «на месте», только в годы революции соблюдать правило стало сложно. Давид поспособствовал – и Гро в 1793-м отправился в Италию.

Исправно делал все, что положено начинающему художнику. Получил пусть и небольшое, но признание. А судьбу его решил, как и положено в «философии Наполеона», случай. Французская армия под руководством генерала Бонапарта воевала в Италии, и в 1796 году в Генуе Гро знакомится с женой командующего, Жозефиной.

Первая итальянская кампания – время славных побед и самый плохой период в истории взаимоотношений Наполеона и Жозефины. Будет, конечно, еще и расставание, и мы еще пожалеем Жозефину, но тогда, в Италии, жалеть приходилось генерала Бонапарта. Есть очень важный нюанс. Когда император разводился с Жозефиной, он поступал не очень красиво, однако он до конца жизни продолжал ее любить. По-другому, но все равно – любить. Во время войны в Италии любил страстно. А вот «молодая жена» Жозефина никаких сильных чувств не испытывала. Приезжать к мужу не торопилась, потом приехала не одна, а с любовником, Ипполитом Шарлем. Когда Шарлю приходилось «отвлекаться на службу», просто приятно проводила время. Посещала салоны, в одном из которых и увидела работы Гро и его самого. Они познакомились.

Легенда. Начало. Самое что ни на есть.

Про «большую легенду» – разговор отдельный. Давайте начнем с мелочей. Например, с того, что Гро, дескать, искал встречи с Жозефиной, чтобы она помогла ему «реализовать мечту» – нарисовать генерала-победителя. Такого просто не могло быть. Всё – случайности. Жозефина меценатством занималась, но в основном в более позднее время. И Гро заинтересовал ее в первую очередь потому, что она собиралась как-то отвлечь своего мужа и показать ему заинтересованность. Художник, портрет – чем плоха идея?

– Я не хочу сидеть неподвижно!

– А я обещала месье Гро, что ты будешь примерной моделью! Иди сюда…

Она села в кресло и посадила его себе на колени. Сцена потом повторилась несколько раз.

Примерно так многие биографы Наполеона описывают «первые сеансы» Гро. Было ли нечто подобное в действительности? Я готов поверить. Самое интересное здесь то, что позировал генерал Бонапарт как раз для знаменитой картины про эпизод на Аркольском мосту. Про историю о «генерале на коленях Жозефины» мы знаем благодаря графу Лавалетту, который стал адъютантом Бонапарта как раз после гибели его любимца Мюирона на Аркольском мосту. Это уже не «мелочи».

Итак, «Наполеон Бонапарт на Аркольском мосту». Картина Антуана-Жана Гро, 1796–1797 годы. Первый «солидный кирпич» в фундаменте «наполеоновской легенды». Видел ли сам Гро событие? А точного ответа на этот вопрос нет! Известно, что Гро во время Итальянской кампании сопровождал Бонапарта, но когда именно? Разве не логично предположить, что генерал мог приблизить к себе художника уже после того, как ему понравились, скажем, наброски? Однако правильно выстроить хронологический ряд совершенно невозможно. Источник – воспоминания, а вспоминают все по-разному.

Да так ли уж это важно? Гро ведь создает образ. Образ героя. Здесь и начинаются яростные споры, уже про легенду. Ничего героического, дескать, в поведении Бонапарта на Ар-кольском мосту не было. «Подвиг» выдуман!

Я достаточно подробно рассуждал на эту тему в своей книги о Наполеоне. Кое-что повторить придется. Есть один факт, который не опровергает никто из критиков императора. Он взял знамя и повел солдат в атаку. «Игра в нюансы» начнутся потом. «Не дошел до моста», «упал в воду на середине моста» и так далее. И вообще, за всю карьеру получил лишь два относительно серьезных ранения, в гуще сражения почти никогда не появлялся…

Так развенчивают легенду, начинающуюся с Аркольского моста. На «неокрепшие умы» действует. Очень даже. Что ж, вряд ли стоит всерьез рассуждать о количестве ран, они на войне во многом дело случая. Насчет «гущи сражения»… Да, обычно Наполеон наблюдал за битвой «со стороны». Но он – главнокомандующий, от него и пользы больше будет тогда, когда он видит картину. Никто не осмелится назвать его трусом, но вот эти гаденькие наблюдения нужны лишь для того, чтобы хоть как-то опорочить императора.

Конечно же, Наполеон создавал легенду о себе. Конечно, художник Гро сильно помог ему в этом. Только одно дело – выдумать все от начала до конца, а другое – грамотно подать. Вел солдат в атаку на Аркольском мосту? Вел! Атака оказалась неудачной? Так ведь он и не отрицал! Гро изобразил генерала Бонапарта со знаменем в руках. Было? Было! Кто-то придумал подвиг. Отрицать его Наполеон тоже не стал. И картина Гро ему очень понравилась. Однако смотрите, как любопытно все развивается дальше.

Гро дают офицерский чин, и он становится членом комиссии, скромно называющейся «по изучению художественных произведений». Изучают, что из награбленного в Италии стоит отправить во Францию. Вроде знак доверия. Однако в Египет Бонапарт Гро с собой не берет!

Очень странно… По идее, Гро просто обязан был оказаться в составе экспедиции, тем более что сам он якобы очень хотел отправиться на Восток. Тем не менее его не взяли. Довольно популярную версию о том, что Наполеон, дескать, не захотел рисковать жизнью художника, я отметаю. Это совсем не в стиле Наполеона. Почему же Гро не поехал в Египет?

Обычно пишут – «по непонятной причине». У меня есть лишь предположение. Дело в том, что Бонапарт, вплоть до того момента, как он стал первым консулом, считал Гро «человеком Жозефины», а с Жозефиной, ровно до того же момента, у него были достаточно сложные отношения. Из Египта, как мы знаем, он вообще приехал с твердым намерением развестись с ветреной женой. А Гро видел слабость Бонапарта. Человека, подчинявшегося воле и прихотям Жозефины.

Про такое Наполеон обычно не забывал. И к Гро, своему официальному живописцу, он в дальнейшем будет относиться совсем не так, как к Давиду. К Давиду – с большим уважением, к Гро… скажем так, слегка снисходительно. Да, он ценил его талант, давал ему заказы, но какая-то червоточинка всегда присутствовала. Сложный он человек, император Франции…

На «легенду» Гро продолжал работать и дальше. Здесь он точно сделал намного больше других. После Аркольского моста следующая важная веха – картина «Наполеон посещает больных чумой в Яффе», или «Чумной госпиталь в Яффе». 1804 год. О, здесь «ниспровергателей легенды» еще больше, чем с «подвигом на мосту», а «вина Гро» ну просто очевидна!

…В Египте и Сирии рисовал Доминик Виван Денон, будущий первый директор Лувра. Рисовал неустанно и все подряд. Художник он, возможно, и не сильно одаренный, но весьма неплохой, с внимательным взглядом. Интеллектуал, ученый. Его рисунки не просто вдохновили Гро. Феноменальная детализация позволяла Гро если не «сверкать достоверностью», то, по крайней мере, быть где-то близко. Это то, что касается антуража.

Другое дело – сюжет. Гро получил заказ. Мудрое решение первого консула. Который уже подумывает об установлении монархии. Идея в воздухе, но там, в воздухе, много и других идей. У Наполеона находились критики и во времена Империи, а уж в первые годы его правления их более чем достаточно. Можно сколько угодно рассуждать о его тирании, но обсуждать его не боялись.

Он сильно укрепил свой авторитет успехами во Второй итальянской кампании, однако про Египет и Сирию не забывали. Многие. Что ж, «поход на Восток» – точно самая темная страница в его биографии. Вполне хватит и того – отрицать просто нелепо – что он бросил свою армию. Однако там есть еще и «история с чумой». И болезнь страшная, и мифов в анамнезе больше, чем симптомов.

Ходил ли он на самом деле в чумной госпиталь? Отдавал ли приказ об «отравлении больных»? Все это очень горячо обсуждалось. Да и сегодня тема «Наполеон и чума» отнюдь не остыла. Для историков и всех заинтересованных лиц настоящий клад. Сведения противоречивые, вывод можно сделать какой угодно. С Аркольским мостом проще в разы, хотя вопрос-то один и тот же – так герой он все же или нет?

…Наполеон – первый из правителей, который не только оценил возможности пропаганды, но и начал активно их использовать. Его пропаганда работала эффективно, по тем временам – более чем. Живопись в ней играла довольно важную роль.

Вот картину Гро «Наполеон посещает чумных больных в Яффе» в 1804 году выставляют в Салоне. Успех оглушительный! Толпы людей в очереди! Виван Денон говорит: «Эта картина – истинный шедевр!» Заметим, он не сказал «Так оно и было!» – он оценил работу. Другой художник, Анн-Луи Жироде, вдохновился на создание плохих, но искренних стихов.

О, Гро, как ты сумел найти столь яркий оттенок,

Как оказался он на твоей пламенной палитре,

Чтобы околдовать наши взоры!

Не очень складно, но про «околдованные взоры» чистая правда. Резкость и контрастность цвета делают картину необыкновенно выразительной, этим восхищались и Делакруа, и Жерико, это вызывает восхищение и сегодня.

А Наполеон на картине уже и не «герой», а почти Бог. Кажется, он не просто дотрагивается до больных чумой, он их исцеляет своим прикосновением. Остальное, про «двойной контраст», про «позу Аполлона Бельведерского», можно прочитать у искусствоведов. Мы вернемся к пропаганде.

Простой вопрос. Способна ли была картина Гро положить конец крайне неприятным для Наполеона разговорам? Едва ли. Однако она в разы увеличила число тех, кто верил в посещение Бонапартом чумного госпиталя в Яффе. Эффект несомненный.

Далеко не всегда пропаганда становится частью «легенды». Гро и с «Аркольским мостом», и с «Чумным госпиталем» попал в нее. В первом случае – неосознанно, во втором – вполне сознательно. Не устану повторять: обвинять художников в том, что они «не следуют исторической правде», – верх нелепости. Тем более что в «истории с чумой» всю правду мы не знаем и точно не узнаем.

Я вот выбираю такую «правду». К больным Бонапарт, разумеется, не прикасался. Хотя бы потому, что он не глупец. Однако в госпитале или хотя бы рядом с ним, что почти одно и то же, безусловно, был. И не только потому, что он не трус. Как главнокомандующий, Наполеон всегда ценил важность личного примера. Чума в Яффе – тот самый случай, когда он был просто обязан его подать, в том или ином виде. Рискнуть, но подать. Я уверен лишь в том, что что-то он сделал.

Не слишком убедительно? Ответа лучше этого у меня нет. И чем он хуже рассуждений про то, что «на Аркольском мосту он был, но даже до середины не дошел»?

Если легенда есть, то будут и те, кто ее «разоблачают». А есть «люди из легенды». Как Антуан Жан Гро. Человек, создавший образ совершенного романтического героя. По имени Наполеон Бонапарт. Говорят, что однажды довольный работами Гро император вручил художнику орден Почетного легиона, который снял со своего мундира. Может, правда, может, легенда.

Утверждают же многие любители красивых заголовков, что Гро покончил с собой из-за того, что так и не простил себе «предательства». В 1811 году император поручил ему расписать купол Пантеона. Там, среди великих правителей Франции, должен был быть и Наполеон. Судя по эскизам, и был.

Работа предстояла долгая, а в 1815 началась история Франции «без Наполеона». В 1824-м, когда Гро завершил работу, купол тоже был без Наполеона. Гро стал бароном. При новой монархии. А в июне 1835-го рыбаки выловили из Сены близ Медона труп утопленника. Художника Гро.

Из-за чего он покончил с собой? Хотите легенду – «не пережил измену». Хотите нечто похожее на правду – он просто стал ненужным…

Великий почти во всем. Давид

«Где твои кисти, Давид? Где твои кисти? Ты должен нарисовать еще одну картину, ты знаешь какую, Давид».

Глава делегации от народа, некий Гиро, обращался в Конвенте к одному из депутатов, художнику Жаку Луи Давиду. 14 июля 1793 года. Днем ранее был убит «друг народа» Марат. Близкий друг не только народа, но и Давида.

Гиро напрасно беспокоился – художник начал работать над картиной через два часа после смерти Марата. Когда что-то задевало душу Давида, он писал очень быстро. Днем, ночью. «Смерть Марата», одно из самых знаменитых своих полотен, – за три месяца. Картину поместили прямо в зале заседаний Конвента, депутаты заявляли, что она останется здесь навсегда.

…Не кто иной, как член Комитета общественного спасения, депутат Давид, председательствовал в Конвенте в тот день, когда молодому офицеру Бонапарту, отличившемуся при осаде Тулона, присвоили звание бригадного генерала. Потом он забыл это имя. В 1794-м из Конвента уберут картину с Маратом, чуть позже «уберут» и самого Давида. Художника посадят в тюрьму, выйдет он из нее, как часто и случается, другим человеком.

Разочарованным? Очень по-своему. Давид, конечно, действовал – а особенно говорил – как самый настоящий якобинец. Однако беру на себя смелость утверждать, что в революции его больше всего привлекала героика. Не буду отрицать, что у него имелись убеждения, однако они были явно менее важны, чем романтика слов и деяний. Даже будучи революционером, он прежде всего художник. Так что я бы не говорил о «крушении идеалов». Просто героев нет. Ни старых, ни новых. Потом появился ОН. «Покоритель Италии»…

Восторг, полный восторг! Теперь уже знаменитый художник Давид сильно смущается, когда ему сообщают о желании генерала Бонапарта познакомиться с ним. Они встретились и общались несколько часов. Зачем это было нужно Наполеону – не очень понятно. Но Давида он очаровал. Вернувшись домой, художник говорит своим близким: «Вот мой герой!» Сразу отметим, что героем Наполеон останется для него навсегда. Эта страсть оказалась посильнее, чем к Робеспьеру и Марату.

Рисовать, рисовать! Генерал соглашается прийти в мастерскую Давида и почему-то спрашивает художника, не хочет ли он побывать на войне, как его ученик Гро. Давид затрудняется с ответом, и генерал тут же теряет интерес к происходящему. Он прерывает сеанс и уходит, даже не взглянув на набросок. Ничего личного, предстоящая экспедиция в Египет волнует его гораздо больше.

Давид не расстроен. Он продолжает работу над знаменитыми «Сабинянками», картиной, которую он задумал еще в тюрьме. Полотно, воспевающее идею примирения… Сабинянки останавливают сражение, а вернувшийся из Египта Бонапарт – революцию.

Его называют первым консулом, но он уже – владыка Франции. А «Сабинянки» Бонапарту не понравились, что тоже не значило ровным счетом ничего. Первый консул о Давиде не забывал, хотел назначить его «живописцем правительства», Давид отказался. От места в Сенате – тоже. Он больше не хотел быть вовлеченным в политику. Ни в каком виде. «Где твои кисти, Давид?» В мастерской! Все важное отныне только там.

Генерал Бонапарт на «отказы» Давида отреагировал довольно спокойно. Его отношения с художником вообще будут такими – ровными. Воле правителя Франции Давид подчинится, а все остальное не столь уж и важно. Как это выглядит? Примерно так, как было с первым знаменитым полотном «наполеониады» Давида «Наполеон на перевале Сен-Бернар» (1801).

Государственный переворот Бонапарт совершил в ноябре 1799-го, но окончательно «узаконил» его в 1800-м. Новыми победами в Италии. Подобные победы обязательно нужно мифологизировать. Кто справится с задачей лучше Давида? А что было самым романтическим эпизодом? Конечно, легендарный переход через перевал Сен-Бернар!

– Я напишу вас со шпагой в руках!

– О нет, мой милый месье Давид. Сражения выигрываются не шпагой, а силой духа. Я хочу, чтобы вы написали меня сидящим на лошади, в ужасе поднявшейся на дыбы на краю обрыва. А я при этом остаюсь совершенно спокойным.

Он все уже видит! Художнику, даже столь великому, как Давид, нужно просто исполнить. Великий Давид думает – а почему, собственно, нет? Однако Бонапарт еще и позировать не хочет!

– Подходящую лошадь вам найдут на конюшне, что же до меня… Позировать? Зачем? Неужто вы думаете, что великие люди древности это делали?..

Давид даже растерялся. Бонапарт продолжал развивать мысль.

– …Ведь не точность черт, не маленькая бородавка на носу создают сходство. Характер – вот что главное!

Что было дальше – выбирайте сами. Есть версия, что позировать Наполеон так и не стал, есть – что все же позировал. Полагаю, что какое-то количество сеансов имело место, хотя Давид мог нарисовать картину и с помощью лишь памяти и воображения. Тем более что о «сходстве», за исключением разве что лица, говорить особо не стоит.

Почти все знают, что Сен-Бернар Бонапарт преодолевал на осле, которого вел проводник, но «историческая правда» здесь совершенно не требовалась. Давид создавал романтический образ и блестяще справился с задачей. Наполеону понравилось. Очень понравилось. Зачем быть «придворным художником»? Можно просто Давидом. Всех устраивает, включая его самого.

…27 марта 1804 года Сенат Французской Республики «попросил» Наполеона сделать власть наследственной. Спустя какое-то время художник Давид получил заказ – написать картину коронации. Кто именно беседовал на эту тему с Давидом, так до сих пор и неясно. Сам Наполеон? Жозефина? Кто-то из сановников?

Не столь уж и важно. Заказ принят, гонорар в сто тысяч франков обещан. Сказать, что Давид сильно воодушевлен, нельзя. Да, лестно, но той страсти, с которой он рисовал «Смерть Марата», больше нет. Некогда убежденный республиканец, «цареубийца» спокойно смотрит на происходящее. Плывет по течению? Наверное, можно и так сказать.

Впрочем, в работе он все так же неистов и скрупулезен. И да – масштабность задачи сильно вдохновляет Давида. Еще бы! Десятки персонажей! Сделать композицию, найти «подобающие места»… Этюды, наброски… Позировать снова соглашались далеко не все, а сестры будущего императора, например, оказались дамами весьма привередливыми. Давид не сильно переживал – в конце концов, он уже рисовал Наполеона «почти по памяти».

Композиция? Известно, что вдохновляла художника картина Рубенса «Коронация Марии Медичи». Дальше – сам. В день коронации (2 декабря 1804 года) Давид непрерывно делает наброски в альбоме. В том числе Жозефины, пока она, стоя на коленях, ожидала, когда сам Наполеон наденет на нее корону. Вот он, момент! Тот момент, который и выберет Давид.

…Самая распространенная легенда про коронацию Наполеона. Даже солидные историки (про писателей вообще молчу) поддались искушению. Наполеон, хозяин своей судьбы, неожиданно буквально вырывает из рук папы Пия VII корону, сам надевает ее на себя, а потом коронует и Жозефину. До чего же жалким становится «наместник Бога на Земле»…

Ничего он не «вырывал»! Все было оговорено заранее. Все расписано до последних мелочей и согласовано с папой. Иначе и быть не могло. Другое дело, что выбора у Пия VII не было, соглашаться приходилось на все. Строптивость папа проявил лишь раз – и, по иронии судьбы, именно по отношению к Давиду!

Пий VII – человек слабый и мелочный. Разумеется, ему не нравилось то, что Наполеон вынуждал его делать. С Давидом у него появилась возможность хоть как-то «отомстить». Не желаю иметь дела с «цареубийцей» и якобинцем! Не буду позировать богоотступнику! А Давиду нужна хотя бы пара сеансов… Начались сложные переговоры, папа сдаваться никак не хотел. Потом согласился. Пусть безбожник рисует его… стоя на коленях. Тут уже Давид пришел в бешенство. В общем, итоговый «компромисс» оказался таким: художник рисует папу «на ногах», но в парадном мундире и даже при шпаге!

Приключения с папой на этом не закончились. Император, при всей своей занятости, находил время для того, чтобы посмотреть, как идет работа. Сразу скажем: идея ему очень понравилась. Он сам коронует Жозефину – прекрасно! Теперь – «советы».

Вот Пий VII… Почему он сидит со сложенными на коленях руками? «Я что, пригласил его сюда, чтобы он ничего не делал?» Перепишем. Теперь папа с поднятой рукой благословляет императорскую чету.

Появление на картине Летиции Буонапарте – личная просьба Наполеона. Матери императора и в Париже-то во время коронации не было, но – надо. Поменять цвет платья Полины, любимой сестры Наполеона, – уже так, мелочи. На другие «мелочи» Давид почти не обращал внимания. Многим не нравится «место», ведь все хотят быть ближе к главным героям. В какой-то момент художник стал говорить им одно и то же: «Знаете, иногда близость к Солнцу опасна…»

Почти десять метров в ширину и больше шести в высоту. В его мастерскую картина не помещалась, и работать пришлось в кое-как переделанной часовне в Клюни. Три года! Никогда Давид не писал так долго…

«Посвящение императора Наполеона I и коронование императрицы Жозефины в соборе Парижской Богоматери 2 декабря 1804 года» – так она официально называется. «Апофеоз пропагандистской живописи», «классический реализм»… Давайте обойдемся без «приговоров» искусствоведов и историков искусства. Есть картина, вы можете на нее посмотреть. А нас интересует время и люди. Два человека. Император Наполеон и художник Давид.

Даже во времена Республики, когда это было общепринятым, Наполеон никогда не обращался к Давиду на «ты». Подчеркнутое уважение – то, что всегда присутствовало в отношении императора к художнику. Великие профессионалы восхищали Наполеона. Он мог не понимать «тонкостей», он плохо разбирался в живописи, но что такое мастерство – понимал прекрасно. При всем своеобразии его художественных вкусов и нравственных предпочтений. Читал же он с большим интересом произведения госпожи де Сталь, хоть и считал ее своим «врагом». Он мог оценить, остальное не столь уж важно.

…Наполеон с Жозефиной приехали смотреть законченную «Коронацию» 4 января 1808 года. В сопровождении большой свиты. Император, как всегда очень вежливо, поприветствовал Давида. Начался осмотр. Понятное дело, все ждали, пока свое слово скажет ОН. Давид, по воспоминаниям очевидцев, был на удивление спокоен. Тишина. В какой-то момент Жозефина – она могла себе такое позволить – не выдерживает и говорит мужу о том, как прекрасно художник выбрал момент. Наполеон соглашается. Бедная Жозефина! Пришло ее время наслаждаться последними моментами совместной жизни с Наполеоном, а картина… Картина останется. Навсегда.

Что же ОН все-таки сказал в итоге? Знаете, есть варианты. Вот два самых популярных. Первый: «Браво, Давид! Вы сделали из меня настоящего французского рыцаря». Второй – отсалютовал живописцу поднятой шляпой со словами: «Давид, я приветствую вас!» Выбирайте, какой вам больше нравится. А Наполеону картина понравилась. Очень.

…В последний раз Жак-Луи Давид и император Наполеон I увидятся весной 1815 года, через несколько недель после возвращения императора с острова Эльба, незадолго до Ватерлоо. Он нашел-таки время, чтобы пообщаться с Давидом! Герой снова здесь!

«Где твои кисти, Давид? Ты должен нарисовать еще одну картину!» Нет, не должен. И не нарисует. В 1816-м он покинет Париж. В шестьдесят семь лет. Героя больше нет – зачем ему оставаться во Франции? Возьмет с собой в Брюссель картину «Смерть Марата». Ни революционер, ни царедворец… Великий Давид, который однажды дал вот такой совет молодому художнику: «Думайте всегда, что вы ничего не умеете, – это верное средство уметь больше, чем другие».

Портрет, еще портрет. Энгр

«Наполеон на императорском троне», портрет работы Энгра… Обладает почетным титулом культового. Считается самым известным портретом Наполеона. Достаточно для того, чтобы попасть в «легенду»? Более чем. Только с самим Энгром все получается как-то сложнее, чем с Гро и Давидом. Гораздо меньше личного. Гро, а в особенности Давид – часть жизни и самого Наполеона. Энгр – нет.

Такое случается. Культовым его портрет императора признают не современники событий, это случится гораздо позже. Факт примечательный. Настолько, что, поняв, почему произошло именно так, а не иначе, мы и сможем оценить особый вклад Энгра в легенду.

…Доминик Энгр младше и Давида, и Гро. Гро – на девять лет, Давида – на тридцать два. Он родился в 1780-м, а значит, просто не мог принимать активного участия в Великой революции, как Давид, или хотя бы пребывать в состоянии «активной отстраненности», как Гро. В возрасте ли дело, либо в чем-то другом, но Энгр не только не занимался политикой – он вообще ею не интересовался.

Он художник без ярко выраженной гражданской позиции. Давид после реставрации покинет Францию, Гро назовут предателем, а в Энгра камней бросать никто не будет. Нарисовал портрет Наполеона, нарисует и Карла Х. Пожил во времена Первой империи, поживет и в годы Второй. Чувствовал ли разницу? А он об этом не говорил. Ему по большому счету все равно. Он – художник.

И со своим учителем Давидом Энгр поссорился отнюдь не из-за политики, а по совсем другим причинам. Вот как раз его отношения с Давидом – нечто действительно очень важное. И – показательное.

…В Париж Энгр приехал в 1797 году, «ужасы революции» были уже позади. Поступил в Школу изящных искусств, попал в мастерскую с трудом пережившего «ужасы» Давида. Уже великий, Давид практически сразу оценил талант семнадцатилетнего юноши, они сблизились. Кто-то называет и Энгра любимым учеником Давида, но я бы не утверждал категорично.

Энгр до конца жизни считал себя как минимум верным учеником Давида. Не раз говорил о том, сколь многим он обязан своему учителю. А вот Давид позволял себе весьма неприятные высказывания в адрес своего «любимца».

В общем, случилось следующее. Они быстро сблизились и довольно быстро разошлись. Точнее – рассорились. Причины называют разные, в том числе и такую: Давид, дескать, начал ревновать своего ученика. Не уверен. Полагаю, что Давид просто очень хотел, чтобы Энгр стал его верным последователем.

Оба – ярые поклонники античного искусства, только Энгр захотел произвести что-то вроде революции в «революционном классицизме» Давида. По крайней мере, Давид так решил. Энгра стало интересовать и Средневековье, и вообще – он видел красоту там, где Давид ее не замечал.

Бывший якобинец Давид оказался противником любых «революций» в искусстве. Искания Энгра он именно таковыми и посчитал. Все, дальше Энгр пошел своей дорогой.

Долгим оказался путь. Энгр дожил до восьмидесяти шести лет, он – главная фигура в европейском академизме XIX века. Выдающийся мастер исторической живописи. Портретной – тоже. Хотя, по его же собственному признанию, рисовать портреты он не очень любил. Но нас-то как раз интересуют два портрета.

«Бонапарт, первый консул», 1804 год. Заниматься ими ему не нравилось, но именно портреты обеспечивали молодого Энгра средствами к существованию. Более того, благодаря портретам он приобрел популярность. Не признание собратьев по цеху, а ту популярность, которая обеспечивает заказы. А возраст спросу не помеха, тем более в те времена.

Энгру было двадцать три года. Первый консул собирался с визитом в Льеж и хотел сделать городу подарок – свой портрет. Считается, что заказ художник получил от самого Бонапарта. Может быть, но сомнительно. Учитывая все обстоятельства. С Энгром первый консул знаком не был, но работы его, вполне вероятно, знал. Скорее всего, Бонапарт просто прислушался к чьему-то совету и дал добро.

Здесь еще очень важен момент. Совсем скоро Наполеон станет императором. Решение зреет, и, несомненно, он уже ощущает себя полновластным правителем Франции. И он понимает политическую функцию искусства. Назовем ее визуализацией власти. Власть во Франции – он сам. Граждане должны это видеть – вот для чего существуют и портреты, и масштабные полотна.

Что подарить жителям Льежа? Портрет первого консула! Энгр берется за работу.

Был ли Наполеон для Энгра кумиром, как для Давида, или просто кем-то очень значительным, как для Гро? Нет. Наполеон, безусловно, вызывал у Энгра большой интерес, но… Восхищение? Преклонение? Свидетельств наличия «высоких чувств» мы не находим. Энгр действительно персонаж совсем нетипичный для эпохи. Настоящее для него не источник вдохновения. Это Давид наполнял античные сюжеты «злободневной современностью», Энгра волновала лишь красота. В чистом виде.

Однако же славы и денег он хотел. Портрет первого консула мог помочь ему и с тем и с другим.

А вот и важнейшая деталь. При создании портрета Бонапарт ни разу не позировал Энгру, что уже говорит о многом. Хотя художнику наверняка разрешили понаблюдать за консулом во время приемов и аудиенций.

Строго говоря, какой-то особой оригинальности в портрете Энгра нет. Он «взял за основу» работу Гро, написанную в 1802 году. Поза, композиция – все очень похоже. Хотя и различия, безусловно, есть. У Энгра гораздо больше деталей, изумительно прописанных, что для художника характерно. К тому же – это, пожалуй, главное – Энгр сумел очень точно передать некую трансформацию, которая произошла всего за два года.

И у Гро, и у Энгра Бонапарт в красном консульском мундире. Только у Гро он еще скорее генерал. А у Энгра – правитель. И фирменный жест, конечно. То, что потом станут называть «рукой в жилете». Вот он, на портрете Энгра.

С рукой, а точнее, с рукавами связана любопытная история. Наполеон, как мы знаем, был человеком скуповатым. Во время одного из ужинов слуга, подававший соус, по неловкости пролил его на рукав мундира первого консула. Конфуз, пятно не ототрешь! По неизвестным причинам – то ли другого мундира не было, то ли у консула не было времени на примерки – Бонапарт какое-то время ходил в мундире со следами пятен на рукаве. И видимо, как раз в те дни Энгр пользовался возможностью наблюдать за первым консулом.

А Бонапарт – как считается, в целях экономии – распорядился не шить новый мундир, а только… заменить рукав. В качестве своеобразного напоминания первый консул расстегнул золотой галун на запястье старого рукава. Так «история с рукавами» оказалась на портрете Энгра.

Вы удивитесь, но у нее было и продолжение. Спустя многие годы один страстный почитатель Наполеона, узнав о ней, не поленился разыскать правнучку портного, обшивавшего первого консула. И испачканный рукав тоже нашли! В 1939 году в Льеже проходила выставка, и на ней, рядом с портретом Энгра, в отдельной витрине, был тот самый рукав! Вот что такое настоящий энтузиазм!

Что же касается самого портрета, то получилось как-то не очень хорошо. Для Энгра, по крайней мере. Художник рассчитывал выставить его в Салоне, а тут Наполеон взял и стал императором. Портрет потерял актуальность. Вот почему в правление Наполеона «консульский портрет» Гро был гораздо более известным. С него сделали множество копий, он нравился самому Бонапарту. А Энгр – опоздал. Хотя сам портрет, на мой взгляд, прекрасный.

«Наполеон на императорском троне», 1806 год. Тот самый, культовый. И снова – с непростой судьбой. Для начала скажу: мы так и не знаем точно, как Наполеон отнесся к «консульскому портрету» Энгра. Не исключаю, что он о нем просто забыл, времена-то изменились.

Однако Энгр в 1806-м пишет новый портрет – теперь уже императора. По заказу Наполеона? Опять непонятно. Версии разные. Самая популярная – портрет заказан Законодательным собранием. По уже сложившейся традиции Наполеон не позировал. Зато Энгра никто не ограничивал в «фантазиях». Задача была непростой, но понятной. Изобразить имперское величие.

Энгр решил задачу так, как в те времена мог сделать только он. Для потомков главным стало именно это, а современники еще не знали, в чем заключается величие Энгра.

Да, Энгра вдохновляли и статуя Зевса Фидия, и фигура Бога-Отца в Гентском алтаре, но я, как и раньше, обойдусь без искусствоведческого анализа. Ограничусь впечатлениями. Своими и посетителей Салона 1806 года. С последних и начнем.

Одобрения у публики портрет не вызвал. Картина показалась им чересчур сложной и – устаревшей. Некоторые критики даже назвали ее «варварской». Портрет не понравился и Давиду, он, правда, был более сдержан в оценках – «неразборчиво» и «не очень понятно».

Все вроде восхищались техникой, детализацией, цветами, а потом отходили чуть назад, оценивали общим взглядом и делали вывод: нет, не то. Много еще говорили разного. И Наполеон, дескать, какой-то чересчур бледный, да и не похож. Утверждали, что Энгр «вернул искусство на четыре века назад» и так далее и тому подобное. Энгр ведь хотел сделать что-то по-настоящему новое – и сделал, а его новое приняли за плохо забытое старое. Художник был разочарован, и сильно.

А мнение самого Наполеона относительно портрета Энгра мы просто не знаем. Человеку, рекомендовавшему картины для императорской коллекции, Леонору Мериме, портрет категорически не понравился. Копий с него не делали. В общем, картина оказалась во «временном забвении». Из которого ее извлекло… тоже время.

Когда Энгр официально стал великим, и на его портрет Наполеона стали смотреть совсем по-другому. Недостатки вдруг превратились в достоинства, то, за что его критиковали, стало предметом восхищения.

Мне не очень нравится слово «культовый», но у него есть очень точный подтекст. Это нечто, что сразу воспроизводится в памяти. Как портрет Энгра. Тот, на котором Наполеон почти как бог.

Вот только для самого Энгра Наполеон никогда не был божеством. И получается произведение невиданной силы. На такое не были способны ни Гро, ни даже Давид.

…Они говорили, что император не очень похож? Что ж, я довольно часто рассуждал в своих книгах о знаменитом взгляде Наполеона. Но слова – это просто слова. Хотите увидеть? Только на портрете Энгра. Только у него тот самый взгляд. Больше никаких слов.

Минимализм Теодора Жерико

Война войной, а Салон по расписанию. Необычным был Салон 1814 года. Готовиться к нему художники начали еще при Первой империи, а проходил он уже при вернувшихся в Париж Бурбонах. Нарисовали что хотели, показали что смогли? Нет, все было не совсем так. Как? Да странно!

Бурбоны, оккупационные войска, но «тосковать по прежним временам» еще никто не запрещал. А может, и не тосковать, а просто попрощаться с эпохой. Так это по большому счету и выглядело. Прощанием. Выставленные в Салоне картины Теодора Жерико – яркое тому подтверждение.

Их было две. «Портрет лейтенанта М. Д.», более известный как «Офицер конных егерей императорской гвардии, идущий в атаку», и «Раненый кирасир, покидающий поле боя». Названия говорят о многом. Всё говорят на самом деле. Мы еще вернемся к названиям.

…Теодор Жерико прожил короткую жизнь, чуть больше тридцати двух лет (1791–1824). Период активного творчества – лет тринадцать. Хватило для того, чтобы стать великим. Знаковым. Одним из самых ярких представителей европейского романтизма.

Какое-то время Жерико учился у Шарля Верне, «главного баталиста Наполеона». Чему научился? Рисовать лошадей. Лошади – страсть Жерико. Он вообще человек страстный. Темпераментный, эмоциональный. «Да одна моя лошадь сожрала бы шесть лошадей Верне!» Сравниваешь и понимаешь – сожрала бы, точно.

Батальная живопись? Она для Жерико всепоглощающей страстью не стала. С одной стороны, время такое, что в этом жанре можно быстро реализоваться. С другой – «большие картины про войну» Жерико не очень интересны. Один человек, одна лошадь – вот его баталистика.

Жерико двадцать один год. В Салоне 1812-го он выставляет «Портрет лейтенанта М. Д.». Сразу забываем оригинальное название. В историю он войдет как «Офицер конных егерей императорской гвардии, идущий в атаку».

Конные егеря гвардии… Не просто элитная часть – любимцы Наполеона! Они всегда сопровождали императора, он носил мундир полковника конных егерей. Есть версия, что Жерико выбрал офицера именно этой части вполне намеренно. Думал, дескать, что его может заметить сам Наполеон.

Исключать такого рода соображение, наверное, нельзя, но я сомневаюсь. Жерико, как и все люди огромного таланта, человек необычный. И поступки он совершал не поддающиеся простому объяснению. Однако, напомню, политика его не сильно интересовала и убежденным бонапартистом, в отличие от своего приятеля Ораса Верне, он не был. Полагаю, художник нарисовал то, что хотел. Но главное – как.

Про «колорит Рубенса», «динамизм Гро» и сходство с композицией Давида «Наполеон на перевале Сен-Бернар» мы рассуждать не будем. Выберем одно, самое правильное, слово. Это было необычно. Это уже сильно отличалось от классицизма. Жерико начал движение к направлению, которое его прославит, – романтизму. Однако – лишь начал. «Офицера конных егерей» еще трудно вписать в какой-то определенный жанр. Новизна – да. Но пока не шокирующая. Потому, возможно, картина и имела большой успех. Жерико похвалил сам Давид, художник получил медаль.

На дворе 1812 год. Салон салоном, война войной. Наполеон теряет в России армию, вскоре потеряет и империю. Сейчас начнется игра искусствоведов с историей, а историков – с искусством. Две картины Жерико.

…Для Салона 1814-го Жерико нарисовал «Раненого кирасира, покидающего поле боя». Немного цифр. «Кирасира» он задумал в 1812-м. И тогда же стал делать наброски или нарисовал в страшной спешке, чуть ли не за три недели, уже в 1814-м? Совсем не пустяк, если дальше нужно будет переходить к оценкам.

Дело-то ведь не в том, сколько времени потратил на создание «Кирасира» Жерико, а в том, что он представил две картины. Был ли в том лишь некий художественный замысел или же имелся и идеологический смысл?

Сторонников «идеологического подхода» гораздо больше. Да все же лежит на поверхности! Все просто, по-военному. «Егерь» – идет в атаку, «Кирасир» – отступает. «Егерь» – символ великой славы, «Кирасир» – страшного поражения, катастрофы. Трудно возразить.

Но можно и взглянуть по-другому. «Егерь» – буйство цвета. Богатейшая палитра! «Кирасир» – сдержанный, мрачный, контрастный. Позже сам Жерико скажет: «Чем больше на картине оттенков черного – тем выше ее художественная ценность». Он хотел показать контраст? Что он умеет и что-то другое?

Все теории имеют право на жизнь. Но почему «Кирасир» мне нравится больше, чем «Егерь»? «Егерь» поражает яркостью, «Кирасир» сразу заставляет думать.

Если бы не название – вы бы ни за что не догадались, что кирасир ранен. Ни одного пятнышка крови. Жерико сделал это вполне умышленно. Кровь – для «классиков», грязь на кирасе и рейтузах – для реалистов. Жерико создает романтический образ. Один из первых во французской живописи, как считают искусствоведы.

С кровью, страданиями на лице все было бы проще и понятнее. А здесь… Почему кирасир гигантского роста? Что хотел сказать художник? Или ему просто так захотелось? Или вот еще. Куда он смотрит? Боится, что его будут преследовать враги? Может, собирается вернуться к боевым товарищам? Или этот взгляд, устремленный то ли в небо, то ли на поле брани, и есть то самое прощание с эпохой? Наверное, Жерико думал о многом. Нарисовал – так.

…Они висели рядом. «Егерь» и «Кирасир». Два года назад «Егерь» вызвал восхищение, сейчас «Кирасира» подвергли жесткой критике. «Слишком много черного…» Именно это и говорили. Все дело в настроениях нации, тяжело переживавшей крах Империи? Ну зачем он повесил их рядом?!

Многие объясняют провал «Кирасира» «неудачным» соседством. Еще больше тех, кто рассуждает о том, как Жерико «передал свои чувства». Представителя поколения, выросшего на победах Наполеона, а теперь испытывавшего невыносимую горечь утраты. Не про Жерико, уверен.

Он очень своеобразный человек. Кавалеристами восхищался, а в армию не пошел. В 1811-м отец оплатил ему «заместителя». Была такая практика в годы Империи. А в конце 1814-го отправился служить… королю. Поступил в мушкетерский полк, сопровождал Людовика XVIII во время его бегства из Парижа во время «Ста дней». Гибель империи для него точно не трагедия. Для него лично.

Но он – художник. Он чувствовал эпоху. И нарисовал «Раненого кирасира». Который с виду и не ранен вовсе. Нервного коня удерживает уверенно, палаш тоже держит крепко. Никакого испуга на лице. Небо – да, тревожное. Все вместе называется «одним из первых манифестов французского романтизма».

…Жерико все же хотел создать «большое батальное полотно». Про отступление французов из России. Хорошо, что не написал. У него своя баталистика. Один человек, одна лошадь. «Егерь», «Кирасир»… Мне больше нравится «Кирасир».

«Родственник» Шерлока Холмса. Орас Верне

«…Эта склонность у меня в крови, и идет она, должно быть, от бабушки, которая была сестрой Верне, французского художника. Артистичность, когда она в крови, закономерно принимает самые удивительные формы».

В рассказе «Случай переводчика» Шерлок Холмс рассказывает доктору Ватсону о том, что состоит в родстве с семьей знаменитых французских живописцев. Вполне себе реальной, хотя великий сыщик – персонаж вымышленный. С чего вдруг Конан Дойлу захотелось вписать в биографию Холмса такой поворот?

Литературоведам было несложно установить, что «бабушкой Холмса» могла быть сестра Ораса Верне (1789–1863), самого известного представителя династии французских художников. И выбор Конан Дойла легко объяснить. Верне был необыкновенно популярен, рисовал батальные сцены и много путешествовал. Война и приключения – это то, что нравилось самому писателю.

К тому же Холмс в своем деле просто художник. Так мы оцениваем его мастерство. И уже как настоящий художник он видит картину в целом, замечает мельчайшие детали, все то, на чем взгляд простоватого Ватсона, а тем более напрочь лишенного воображения Лестрейда, и не задержался бы. Конан Дойл – прекрасный писатель. Он придумал ход и сделал грамотный выбор. «Брат бабушки Холмса» очень, очень хорош. Впрочем, «тему родственников» придется развить.

«Я – как великий дофин. Сын короля, отец короля, но сам – никогда не король». Мы не знаем, сказал ли это отец Ораса Верне, Шарль Верне (1758–1836), с горечью или с гордостью. Сам Шарль Верне – сын одного из лучших пейзажистов XVIII века, Клода Верне. Орас Верне – выдающийся мастер батальной живописи. Что касается Шарля Верне…

Его часто называют историографом наполеоновской армии. Согласно легенде, Шарль Верне сопровождал армию едва ли не во всех главных кампаниях. Он также нарисовал много картин на тему «Жизнь Наполеона и его двора». Некоторые искусствоведы считают Шарля Верне новатором, первым, кто поместил зрителя в самый центр баталии. А как он рисовал лошадей! И все же, и все же…

Он действительно не был «королем». В его картинах мало оригинальности и вдохновения. Они и однотипны, и холодноваты. Их много, но в них мало души. Однако Шарль Верне – художник, безусловно, талантливый. Рисовальщик – просто изумительный. И он стал отличным учителем для своего сына, Ораса. Дар которого гораздо ярче, чем у отца.

Здесь, впрочем, стоит сразу отметить одну очень важную вещь. Орас Верне – человек феноменальных способностей и разносторонних интересов. Знаток и любитель Востока. Путешественник. Очень, очень влиятельный дипломат. Кто-то говорит, что, мол, и шпионом он был способным. Так ведь дипломаты во все времена наполовину шпионы. Или разведчики, это смотря с какой стороны смотреть. В любом случае Орас Верне особо преуспел именно на ниве так называемой тайной дипломатии.

«Черт бы побрал этот Север и этих мужиков!.. У меня только одно желание – вернуться домой».

Это отрывок из письма Верне жене, написано в Санкт-Петербурге. Он не раз бывал в России, в том числе с деликатными дипломатическими миссиями. А художник-дипломат, кстати, не такая уж и редкость. Великий Рубенс, например, считался прекрасным «переговорщиком». Популярность его картин тому немало способствовала. Так, собственно, было и с Верне.

Семью художников в России хорошо знали. В основном благодаря деду Ораса Верне, Клоду, мастеру пейзажа.

Когда-то его работы пользовались большой популярностью у русской аристократии. Знали, конечно, и Шарля Верне, и Ораса. То, что оба имели репутацию «бонапартистов», в те времена (конец 30-х – начало 40-х годов XIX века) считалось скорее плюсом, чем минусом.

Отношения между Францией Луи-Филиппа и Россией Николая I непростые. Возможно, художник-бонапартист Орас Верне сумеет их наладить?

Принимали его прекрасно. Сам император Николай I уделял Орасу Верне особое внимание. Он получил уйму заказов, однако преувеличивать значение его дипломатических успехов я бы не стал. Учитывая, что речь у нас идет не о международных отношениях, выскажусь о его достижениях со всей неопределенностью: что-то, как-то.

А в целом… В России Верне неплохо погостил в начале 40-х, хотя и жаловался постоянно на морозы. В середине 50-х картину «Взятие Малахова кургана французскими войсками» нарисовал. Время было такое, ничего личного.

Вот отношение Ораса Верне к императору Наполеону – глубоко личное. Если характеризовать одним словом – восторженное. Да и каким еще оно могло быть? В ту эпоху, с таким-то отцом. К тому же Орас Верне значительно улучшил свое материальное положение благодаря одному из членов «клана Бонапартов», младшему брату императора, Жерому.

В 1812 году двадцатитрехлетний Орас Верне впервые выставил свои картины на Парижском салоне, и они понравились Жерому Бонапарту. Он заказал художнику свой портрет – и Верне моментально стал «модным». Модных, как мы знаем, часто быстро забывают, но с Верне этого не произошло. Он станет и любимцем короля Луи-Филиппа, который, еще будучи герцогом Орлеанским, обеспечивал Верне постоянной работой. И это при том, что Верне всегда имел собственное мнение и позволял себе спорить уже с королем. И никогда не переставал восхищаться великим императором. Открыто.

Слегка пострадал из-за этого он только при Карле Х, да и то не то чтобы очень сильно. Харизматичный, обаятельный, Орас Верне, в общем-то, был популярен при всех режимах.

Художник великого таланта, он не только добился славы и признания, но и стал очень богатым человеком.

Настолько богатым, что мог позволить себе экстравагантные поступки. На пике славы, в середине 50-х, Верне вдруг уехал из Парижа и поселился в роскошном замке на Лазурном берегу. Мог себе позволить. Жил в свое удовольствие. Говорят, кисти больше в руки не брал.

…Незадолго до смерти вернулся в столицу. Прямо перед смертью, согласно легенде, сказал: «Стоило ли всю жизнь рисовать армию и флот, чтобы умереть в собственной кровати, как какой-то лавочник?»

Стоило, безусловно. Орас Верне поднял батальную живопись на новый уровень. Мало кто сделал для развития жанра столько, сколько он. И не забываем о том, что тема Наполеоновских войн – центральная в его творчестве. Сам император Наполеон III прислал ему орден Почетного легиона со словами в сопроводительном письме: «…Великому художнику великой эпохи».

Видный политический деятель и известный журналист Анатоль де Лафорж сказал об Орасе Верне: «После Наполеона Верне внес самый большой вклад в прославление французской армии». Совсем не спорное утверждение.

Верне прославлял армию так мастерски, столь доступно для любого зрителя, что именно его картины украшали стены дворцов, а репродукции с них – крестьянских домов. За это Шарль Бодлер, порицавший и милитаризм, и национализм, буквально ненавидел художника.

Оставим в стороне «сложности восприятия». Есть картины Ораса Верне. Пронзительный «Последний гренадер Ватерлоо» (1818). Мощная «Битва при Фридланде» (1835)… Выбор – огромный. Вот какой выбор сделаю я.

…Почти все, кто пишет об Орасе Верне, отмечают, что сам он, дескать, на полях сражений не бывал и человек он сугубо штатский, хотя и любил носить военную форму. В целом так и есть. Однако…

«Орас Верне, су-лейтенант гренадер 3-го батальона 2-го полка Национальной гвардии Парижа, сражался с самого утра и до вечера».

Официальный документ. Сражался! И нарисовал одну из самых известных своих картин – «Заставу Клиши» (1820).

…30 марта 1814 года. Маршал Мармон вот-вот подпишет договор с союзниками и сдаст им Париж. К тому моменту Мармон уже перестал воевать, а защитники заставы Клиши еще сражались.

Что такое застава? Теоретически – одни из «ворот в Париж». Деревянные ворота – так себе защита. Здания? Можно использовать под штаб. Штаб защитников и был в кабаре папаши Латюиля (на дальнем плане, с вывеской). Папаша прославился тем, что постоянно приглашал бойцов к себе в гости. «Пейте, пейте, друзья! Я не возьму с вас денег, пусть ни одной бутылки моего вина не достанется казакам!»

…В центре, верхом на лошади, руководивший обороной Клиши старый маршал Монсей. Никогда не входивший в число «любимцев Наполеона», но, в отличие от любимца императора Мармона, не предавший его. Монсей дает указание полковнику Национальной гвардии Одио, бывшему ювелиру Наполеона, заказчику картины.

Все по-честному. Одио действительно геройски воевал у Клиши. Большинство запечатленных на картине персонажей – не солдаты и офицеры регулярной армии, а, по сути, ополченцы, резервисты. И почти все они узнаваемы.

Друг Верне, художник Николя Туссен Шарле, археолог и путешественник Александр Лаборд, востоковед, переводчик Амедей Жобер – все они там, среди защитников Клиши. На современников это производило сильнейшее впечатление, ведь с момента события прошло всего-то несколько лет.

Присутствует ли на картине сам Верне? Его как раз современники разглядели не сразу, сложновато. Он есть. На дальнем плане, среди гвардейцев, затаскивающих на позиции брошенную пушку.

…Можно еще многое рассказать про картину. Историки искусства так и делают. Вот женщина с младенцем и козой на переднем плане. С женщиной-то все просто, многих взволновала… коза. Она воплощает «дух Парижа»? Коза – аллегория обманутой столицы?

С великими произведениями всегда так. Они для разнообразных толкований. Стендаль предъявит Верне претензию – ему не хватило «страсти». В недостатке страсти художника упрекнет не он один.

Но другой знаменитый писатель, Теофиль Готье, искренне восхитится «Заставой». По его мнению, Верне при всей значительности сцены «удалось создать нечто простое и правдоподобное».

Не знаю, какая именно «страсть» здесь нужна. На мой взгляд, именно сдержанный драматизм и делает картину шедевром. Понимают ли защитники Клиши, что поражение неизбежно? Наверняка. Но в этот день, 30 марта 1814-го, они продолжают сражаться. Среди них – художник Орас Верне.

…Выставить «Заставу» на Салоне 1822 года Верне не разрешили. По политическим соображениям. Верне показывал картину прямо у себя дома, всем желающим. В желающих оказалась почти половина Парижа…

«Совершенство» по Мейссонье

– А как вы писали снежную дорогу в картине «Наполеон в 1814 году»? – спросил я его.

– Вот как, – ответил Мейссонье, выпихнувши ногой из-под стола невысокую платформу, метра полтора в квадрате, – здесь я приготовил все, что было нужно: снег, грязь, колеи; намесил глины и несколько раз протолкал взад и вперед эту пушку. Потом копытом с подковой намял следы лошадиных ног, посыпал мукой, опять протащил пушку – так несколько раз, пока не получилось подобие настоящей дороги. Посыпал соли, и дорога была готова.

– Зачем соли?

– Для блеска, который, как вы знаете, всегда есть в снегу.

Я улыбнулся.

– Чего же вы смеетесь. Как вы сделаете иначе?

– Очень остроумно придумано, vous fais me compliments (поздравляю вас. – М. К.); но если вы спрашиваете, как бы я сделал иначе, скажу, что я поехал бы в Россию, где все дороги изрыты так, как представленная вами, и написал бы этюд с натуры.

– Да! Nous autres parisiens (парижане другие. – М. К.), мы не так легко перемещаемся.

Русский художник Василий Верещагин в гостях у французского художника Эрнеста Мейссонье. Двум баталистам было о чем поговорить. Мейссонье уже в зените славы, Верещагин приехал в Париж со своей первой выставкой. И это сам мэтр, обладавший, по словам современников, довольно скверным характером, пригласил Верещагина в свой дом. Мейссонье понравились картины русского, а Верещагин нашел, за что покритиковать знаменитого француза. Хотя в целом талант Мейссонье ценил высоко.

Не он один. В последней трети XIX века французские баталисты – законодатели мод. Мейссонье – первый среди них, а значит, лучший в мире. Однако он не только прекрасный художник, но и необыкновенно яркий человек.

…Как и многие великие, Эрнест Мейссонье не получил систематического образования. Он с детства мечтал стать художником, но его отец, торговец аптечными товарами, увлечения сына не поощрял и лишь скрепя сердце согласился выделить ему минимальную сумму денег на обучение у какого-нибудь профессионального живописца. Учителей Мейссонье приходилось все время менять, но он был очень трудолюбив и усиленно занимался самообразованием.

Как и у многих великих, в творчестве Мейссонье есть разные периоды, что облегчает нам задачу. Прославился он именно как художник-баталист, это вершина его творчества, то, чем он в основном и занимался в последние тридцать лет своей жизни.

Мейссонье был достаточно известен, когда в 1859 году он получил разрешение находиться при штабе французской армии во время австро-итало-французской войны. Самому художнику уже сильно за сорок. Согласно легенде, он сильно увлечен трудами Тьера по истории Первой империи и внимательно изучает анатомию лошадей. Мейссонье отправляется на войну, а вскоре и «дебютирует» в батальной живописи.

«Император при Сольферино», 1860 год. Император здесь – Наполеон III. Совсем небольшая по размерам картина, на которой множество персонажей. И вот оно, подлинное мастерство художника. Казалось бы, полотно действительно совсем небольшое для столь масштабной сцены. А передано все! Настроение, момент… Изумительная детализация!

«Сольферино» выставили на Салоне 1861 года, и потрясенный Теофиль Готье написал, что «ничего не может быть правдивее». Мейссонье начинает рисовать эпопею Наполеона I. Он к этому готовился, он этого хотел. Если снова вспоминать про масштабы, то Наполеоновские войны – как раз для его таланта.

Три картины. Обычно, когда говорят о созданной Мейссонье «наполеоновской легенде», выделяют именно их. «1805 год», или «Кирасиры». «1807 год. Фридланд». «1814 год», или «Кампания во Франции». Здесь они перечисляются по хронологии событий, но рисовал их Мейссонье совсем не в такой последовательности. «1807», бесспорно, очень хорош, но «1805» и «1814. Кампания во Франции» – настоящие шедевры.

«1805» («Кирасиры»). Считается, что здесь тяжелая кавалерия Наполеона изображена перед атакой в битве при Аустерлице. Хотя сам Мейссонье говорил, что не имел в виду какое-то конкретное сражение, а просто хотел отдать дань уважения кирасирам Первой империи. Ему удалось.

Зрелище просто завораживающее! Шеренги кирасир, уходящие куда-то к горизонту… Стоят и ждут приказа. В 1805-м император только начинал путь к великой славе, Мейссонье показал как. Мощь. Кирасиры ведь главный ее символ. Могучие всадники, сметавшие все на своем пути. Они ждут только приказа. Главные победы впереди.

«1814. Кампания во Франции». Моя любимая картина Мейссонье. Совсем другое настроение… О ней мы поговорим более подробно, но сначала – о том, почему Мейссонье считают одним из величайших баталистов в истории.

«Душа, душа и снова душа! Вот что нужно повторять молодежи! Всякое произведение искусства имеет предметом выражение чувства. Если вы сами не испытываете этого чувства, как же вы сумеете внушить его другим?»

Слова Мейссонье. «Вкладывать душу»? Как банально! Но Мейссонье-то вкладывал. Он и правда довольно тяжелый человек. Нелюдимый одиночка. Сколько есть историй о том, как он «не замечал» хорошо знакомых ему людей, игнорировал приветствия. Потом иногда извинялся, если ему напоминали о некрасивом эпизоде.

Рассеянным Мейссонье не назовешь. Просто все, что было вокруг, мало волновало его. Его душа и мысли – уже в новой картине. Работа поглощала его целиком. Он обладал, по мнению одного из критиков, редкой способностью «видеть великое в малом». И он был перфекционистом.

Все его картины не просто законченные, они так прописаны, что, как сказал один из современников Мейссонье, «с помощью лупы можно посчитать все волоски на голове». Считается, что художник обладал исключительно острым зрением, видел то, что другие и заметить-то не могли.

Но разве дело только в этом? Исключительно хорошо прорисованными деталями, даже мелкими, могут похвастаться многие мастера. Совсем не гарантия успеха. Мейссонье тщательно прописывал каждую пуговицу на мундире, но на деталь зритель обратит внимание, только если сам захочет.

Сначала всегда общее впечатление. Ансамбль, композиция, идея… Проще говоря, ты видишь ту самую душу, а потом уже все остальное.

Мейссонье всегда очень серьезно готовился. Изучал массу литературы, потом начинал рисовать. Любой из его картин предшествует бесчисленное количество эскизов! Про художника говорили, что эскизы для него важнее картин. Вполне возможно. Характерная деталь. После успеха того или иного произведения в желающих приобрести наброски и эскизы никогда не было недостатка. А Мейссонье почти никогда не продавал их! Бережно хранил, часто подолгу рассматривал. Наверное, хотел понять, когда появлялась душа. Можно назвать это методом.

Есть еще и знаменитые «специальные модели» Мейссонье, вроде той, которую он показывал Верещагину. Сейчас точнее всего называть их диорамами. Что-то Мейссонье лепил сам, что-то, вроде мини-пушек, артиллерийских обозов или экипажей, заказывал.

Невероятная обстоятельность! Диорамы – еще не все. Он заставлял своих натурщиков месяцами ходить в настоящих костюмах наполеоновской эпохи. Он сам несколько дней носил точно такие же сапоги, какие были у Наполеона, чтобы понять, как они должны выглядеть на ноге.

Отдельная тема – лошади. Про отношение Мейссонье к лошадям есть столько историй, что понять, что в них правда, а что нет, крайне сложно. Вот, например. Действительно ли в своем имении в Пуасси художник специально проложил небольшой рельсовый путь? Садился в некое подобие дрезины, требовал «запускать лошадей», а сам двигался параллельно, чтобы видеть, как именно происходит движение?

Точность! К ней Мейссонье всегда маниакально стремился. Потому в том числе и достигал максимальной достоверности.

«Исполнение картины, хоть и тщательно созревшей в голове отца… долго откладывалось из-за бесснежья. В 1863 году до самой глубокой зимы не выпало ни снежинки. Наконец пошел снег. Едва он успел достаточно плотно устлать землю в саду отца, как он немедленно принял меры, заставив слуг истоптать этот снег и изрыть землю возами. Она приняла грязный, печальный вид, какой именно требовался. Только тогда отец начал работать, разместив своих моделей верхами, несмотря на стужу… На его счастье погода выстояла в течение всего необходимого срока…»

Из воспоминаний сына Эрнеста Мейссонье, Шарля. Так его отец создавал «1814. Кампания во Франции». Моя любимая картина Мейссонье. Первую из своих самых знаменитых картин. Почему он фактически начал с конца? Почему не с триумфов вроде Аустерлица или Фридланда, а с драмы кампании 1814 года?

У меня простой ответ на этот вопрос. Душа. Душа художника. Спустя ровно полвека Мейссонье пережил события как личную трагедию. И он начал свою «наполеоновскую эпопею» с драмы. Со своего отношения к истории. Души французов, почти в каждой из которых со времен императора жил воин. Потому англичане не могли рисовать войну так, как французы. А Мейссонье делал это лучше всех.

…По своему обыкновению, художник решил нарисовать небольшое полотно. Как-то в его мастерскую заглянул известный парижский финансист Делагант, меценат и любитель искусств. Делагант поинтересовался, над чем сейчас работает Мейссонье. Тот ответил – над картиной, которую собирается назвать «1814 год». Финансист сильно удивился. Как? Такой значительный сюжет – и столь малый размер?! Началась непродолжительная дискуссия. Делагант предложил «соломоново решение». Он заплатит очень солидные деньги за свой портрет, но оставит за собой право на покупку картины «1814», только Мейссонье нарисует ее на большом холсте.

Портрет Мейссонье нарисовал быстро, а когда Делагант пришел его забирать, предложил финансисту новый размер для «1814». Сорок девять сантиметров в высоту, семьдесят пять – в ширину. Не так уж и много, но такой она и будет. Еще: в какой-то момент «1814 год» будет самой дорогой картиной в мире, нарисованной живущим художником.

Кстати, моделью для изображенного на картине Наполеона стал… сам Мейссонье. Как вспоминал Шарль Мейссонье, отцу не понравилось, как костюм императора сидел на довольно «плотном малом». Мейссонье все примерил – и остался доволен.

«На белой лошади, присланной ему из императорских конюшен, он занял место модели, приказал поставить перед собой зеркало и с лихорадочной энергией стал списывать свой силуэт и фон, на котором он выделялся. Было холодно, ноги у отца застывали в металлических стременах; чтобы согреть его, под ногами у него держали грелки и недалеко от руки жаровню, над которой время от времени он согревал свои застывшие пальцы».

…Дюма-отец был близким другом Мейссонье. Великий писатель написал о великом художнике: «Всмотритесь в самый маленький, незначительный из его этюдов. Этот маленький кусочек… поглотит вас совершенно, как он поглощал его творца, самого художника. Он будет расти перед вашими глазами, пока не станет велик, как сама природа, – и это оттого, что для Мейссонье, даже в течение нескольких часов его жизни, на всей земле не существовало ничего, кроме натуры, которая была перед его глазами… Все способности этого тонкого художника, всегда подчиненного правде, были поглощены единой мыслью: выразить движение, характер, жизнь».

Как всегда, у Дюма много слов. Но – правильных. И про «маленький кусочек» точно подмечено. В 1890 году картину Мейссонье «Октябрь 1806 года», совсем небольшую, в Салоне повесили одну на всю стену. Для наглядности.

…«1814 год» ведь не поражает размерами. И композиция довольно простая. По грязному снегу едет Наполеон, за ним – его штаб. Рядом – вереница безымянных солдат. Они идут навстречу поражениям. Ты это сразу понимаешь. Драматизм и необыкновенное достоинство. Браво, месье Мейссонье!

Ученик, превзошедший учителя? Детай

«Примите за правило никогда не быть собою довольным. Плох тот художник, который удовлетворяется первым результатом, первым усилием».

Эти слова Мейссонье постоянно говорил своему лучшему и любимому ученику – Эдуарду Детаю. Детай урок хорошо усвоил и, как считают некоторые, в чем-то даже превзошел своего учителя. Мне больше нравится Мейссонье, но то, что два художника вполне сопоставимы по таланту, – чистая правда.

«Путь наверх» у Эдуарда Детая, конечно, попроще, чем у его учителя. Да и семья побогаче. Отец занимался поставками в армию, так что он фактически вырос в военной среде. Биографы любят вспоминать и тот факт, что двоюродная бабушка баталиста была женой самого адмирала Вильнева, командовавшего французским флотом при Трафальгаре.

Деталь, конечно, интересная, но куда важнее вот что. Отец Детая всячески поощрял занятия сына живописью, и это именно он «пристроил» его в мастерскую Мейссонье. Согласно легенде, первоначально Детай-старший намеревался отдать сына в ученики к другому знаменитому художнику, Александру Кабанелю, и лишь попросил Мейссонье представить его Кабанелю.

Но мэтр был настолько впечатлен рисунками молодого Детая, что сразу же взял его под свою опеку. Эдуард Детай действительно станет его любимым учеником. Со временем, когда уже сам Детай обретет славу, отношения между учителем и учеником слегка охладеют. Так бывает. Во врагов они не превратились, а соперниками были достойными.

…Детай попал к Мейссонье тогда, когда мэтр практически полностью перешел на батальную живопись. Детай же прямо с нее и начал и избранному жанру практически не изменял. Особо отмечу, что уже первые картины художника посвящены войнам революционной и наполеоновской Франции. Эта тема станет одной из главных в творчестве Детая.

Первая из картин Детая, на которую обратили внимание, – «Барабанщики на отдыхе» (1868). Детаю всего двадцать лет, его учитель занялся батальной живописью только в сорок с лишним. Мейссонье доволен успехами ученика. Ему импонирует и его необыкновенное трудолюбие. Детай работает по двенадцать часов в день, он, как и Мейссонье, стремится к совершенству. Учить такого – одно удовольствие. К тому же Детай близко подружился с сыном Мейссонье, Шарлем. Однако рано или поздно, но человек такого таланта, как Детай, должен был пойти своей дорогой.

…Сентябрь 1870 года. Толпы людей перед газетными киосками в Париже. Они… не верят. Но вот же мальчишки-продавцы, трясут свежими номерами, кричат: «Поражение! Поражение!» Только что произошла Седанская катастрофа. Еще через несколько месяцев Франция окончательно проиграет войну с Пруссией. Одна из самых позорных страниц в истории страны. Драма, вполне сопоставимая с крахом Первой империи…

Детай накануне войны рисовал картину со светским – большая редкость для него – сюжетом. Бросил – и ушел в армию. Мейссонье на войне 1859 года видел триумф французов. И война эта не стала для него большим потрясением, к тому же сам он участия в боевых действиях не принимал.

Эдуард Детай воевал. По-настоящему. В войне 1870–1871 годов погибли двое его братьев – родной, Жюльен, и сводный, Жорж. Война с пруссаками сильно повлияла на художника. И на его творчество, и на политические взгляды. Какое они имеют отношение к творчеству? Увидим.

Вторая империя пала, во Франции появилась Третья республика. Возможно, самый противоречивый политический режим за всю историю страны.

Какой-то… бурлящий котел. Воспоминания о позоре, мечты о реванше… Свобода творчества и ярый национализм. Мир сильных эмоций…

Придет время, и Детая начнут обвинять в «чрезмерном патриотизме». Он будет недоумевать, отвечать что-то в духе «я просто люблю свою страну». Так ведь и республиканские власти сразу после окончания войны запретят Детаю выставлять некоторые из его картин, побоявшись, что немецкие дипломаты сочтут их «реваншистскими». Непростые это годы – период Третьей республики.

Детай все равно будет рисовать франко-прусскую войну. Наряду с Наполеоновскими войнами – вторая главная тема в его творчестве. Просто в силу остроты восприятия именно эти полотна принесут ему успех и славу. Более того, как только представилась возможность, Детай принял участие в создании первых панорам, посвященных событиям проигранной войны.

Воспевать поражения Детай, разумеется, не стал. Вторая, наиболее популярная из его панорам, посвящена битве про Шампиньи (конец ноября – начало декабря 1870 года). Сражение, по сути, закончилось вничью, но по ходу битвы французам даже на какое-то время удалось потеснить пруссаков. Можно вспоминать и о частичных успехах!

Панораму размерами сто двадцать на пятнадцать метров Детай в 1880–1882 годах создавал со своим другом Альфонсом де Невилем. Считается, что каждый из художников нарисовал ровно по половине панорамы, причем было оговорено заранее то место, где они «соединятся». Под этим фрагментом, внизу, Детай и де Невиль поставили свои подписи.

«Битва при Шампиньи» (в сражении участвовал и сам Детай) имела большой успех, однако в начале 90-х годов XIX века ее разрезали на куски, бо́льшую часть которых продали на аукционах. Решение принимал Детай, де Невиль к тому времени уже скончался. Выглядит это довольно странно, но тогда многие панорамы воспринимались как нечто «временное».

Важно, однако, то, что инициатором создания панорам был именно Детай, хорошо чувствовавший общественные настроения. Один из критиков в 80-е годы XIX века назвал Эдуарда Детая «художником надежды». Звучит красиво и дает возможность поговорить о главном отличии ученика от учителя, причем к качеству картин оно ни малейшего отношения не имеет.

Мейссонье всегда волновало только творчество. Его знаменитая «рассеянность», нежелание принимать участие в публичных мероприятиях и прочее – все лишь следствие. Он хотел рисовать – и больше ничего.

Детай другой. Не «светский персонаж», нет. Праздность вообще не про Детая. Однако, в отличие от своего учителя, он считал, что есть вещи не менее важные, чем живопись. Гражданская позиция, например. Мейссонье, можно сказать, любовался армией со стороны. Детай, для которого война 1870–1871 годов и поражение Франции стали сильнейшим потрясением, занимал другую позицию.

«Художник надежды»? Можно сказать и так. Детай ведь не только вспоминал о войнах прошлого. Он рисовал армию Республики именно с надеждой. Надеждой на возрождение.

…Детай появляется, мимолетом, в первом же романе Марселя Пруста из цикла «В поисках утраченного времени». Самое интересное – его представляют как художника, нарисовавшего ту самую «Мечту». Больше и говорить ничего не надо, все понимают, о чем идет речь.

«Мечта» (Le Reve) – самая известная и самая противоречивая картина Детая. Создана в 1888 году. Молодые призывники Третьей республики отдыхают во время летних маневров. Солдатский сон крепок, но что им снится? Детай нарисовал. Там, наверху, в облаках из снов, герои былых времен… Аустерлица и Сольферино…

«Мечта» имела невероятный успех. Детай удостоился и похвалы, и наград. Он, что называется, попал в настроение. Метко попал. Во Франции стремительно набирал популярность генерал Буланже. С его именем те, кого называли реваншистами, связывали большие надежды. Потом случится так называемый буланжистский кризис, генерал исчезнет и с политической арены, и из жизни, а «осадок» останется.

Франция вступит в период острейших противоречий внутри общества, деятели культуры окажутся на переднем крае борьбы. Детай никогда не был радикалом, но позицию, которую он занимал, вполне можно называть последовательной.

Если совсем просто – художник всегда был на стороне армии. Фактически он поддержал и авантюриста Буланже и не очень-то хорошо выглядел в печально знаменитом «деле Дрейфуса». Никаких антисемитских настроений он не демонстрировал, с публичными заявлениями не выступал. Однако в частных беседах говорил, что он «против Дрейфуса». Только потому, что он «за армию».

Плохо это или нет – я далек от того, чтобы давать «моральную оценку» словам и делам Детая. Тем более что многие из его современников и не только это сделали и делают. Еще при жизни Детая ему станут активно напоминать о «неблаговидных поступках». А потом он просто выйдет из моды.

Как такое могло произойти с одним из величайших баталистов? Пришли другие времена. Другие художники, другие стили. Другая жизнь. Но смотрите, что делает Детай.

Уже в начале 90-х годов XIX века он практически полностью переходит к тематике, связанной с войнами Республики и Империи. Как и его учитель, Детай писал довольно медленно, но, как и Мейссонье, был необыкновенно работоспособен.

Ученик, как и учитель, постоянно стремился к совершенству, придавал огромное значение деталям и был настоящим знатоком эпохи. Но различия, разумеется, есть. Серьезные люди, например, спорят: кто лучше рисовал лошадей – Мейссонье или Детай? Я скажу, оба прекрасно. И, выбирая между картинами двух художников, я точно превращусь в буриданова осла, возможно даже с печальными последствиями.

С точки зрения драматизма Мейссонье, пожалуй, посильнее. Однако Детай умел то, что не очень хорошо удавалось его учителю. Рисовать армию «вне войны». На походе, бивуаках, в разведке. Эдуард Детай обладал поистине редким даром. Он мог прочувствовать солдата прошлого. Он как будто сам становился современником босоногого барабанщика революционной армии или бородатого сапера императорских драгун. В этом особая ценность его картин. Это вовсе не означает, что те работы Детая, на которых запечатлены сцены боев, эпизоды сражений, не столь хороши. Многие – просто прекрасны.

Две моих любимых – «Лепик в битве при Прейсиш-Эйлау» (1893), которую также называют «Выше голову!», и «Да здравствует император!» (1891). Последняя – возможно, самая известная картина Детая.

Атака 4-го гусарского полка в битве при Фридланде. Без этой картины Детая не обходится почти ни одна книга по истории Наполеоновских войн. По крайней мере, французская. И гусар лучше Детая точно никто не нарисовал.

…Мейссонье умер в кругу семьи, Детай – одиноким человеком. И нет, несчастным стариком он вовсе не был. Ученик, в отличие от учителя, много занимался общественной деятельностью. Именно Детай сыграл огромную роль в создании знаменитого Музея армии в 1905 году. А незадолго до смерти, в 1911 году, Детай получил от военного министра Адольфа Мессими предложение участвовать в проекте по созданию новой военной формы.

Кому, как не Эдуарду Детаю, могли поручить такое? Великий художник, знаток униформы, коллекционер. Детай взялся за дело с энтузиазмом. Тем более что сформулированная задача казалась ему крайне привлекательной: «новая форма должна быть элегантной».

Ну как отказаться от знаменитых красных штанов?! От цвета «марены», то есть того, что производилось с помощью красного красителя? А почему не добавить в центр защитного шлема изящный бронзовый гребень?

Кому-то образцы новой формы, созданные Детаем, понравились. Красиво. Кому-то – категорически нет. В современной войне подобная красота и не нужна, и даже опасна.

Решение приняли абсолютно во французском стиле. Сшили образцы, провели летом 1912 года военный парад. Новый министр Александр Мильеран сначала поддержал предложения Детая, но почти сразу же отверг их. Все. В Первую мировую французская армия вступит не с красивым «шлемом Детая», а с удобным и надежным «шлемом Адриана». Что осталось от задумок Детая? Считается, что основной цвет формы, серо-голубой, в том числе и его заслуга.

…До начала Первой мировой Эдуард Детай не дожил, он умер накануне Рождества 1912 года. А после окончания войны интерес к его работам заметно снизился. Да и к баталистике в целом – тоже.

Хотя… Мейссонье вот всегда оставался в почете и спросом пользовался. Не тот случай, когда можно сказать, что ученик превзошел своего учителя. Но тот, когда можно с уверенностью сказать: в мастерстве они вполне могут соревноваться. Остальное – вопрос предпочтений.

…Эдуард Детай – «художник надежды»? Но надежды рождаются и умирают. Я бы сказал, что Детай – художник, который очень любил армию. Кавалерию Наполеона – просто обожал. Рисовал ее так, как умел только он…

Глава вторая

Что нарисовали союзники и противники?

Наполеон воевал со всей Европой. Иногда одна часть Европы воевала вместе с ним против другой части Европы. Противоречивое было время… Мудрый Талейран на Венском конгрессе тонко ответил императору Александру I, который начал упрекать саксонского короля в «непоследовательности»: «Не следует оглядываться назад, ваше величество, иначе всем нам придется краснеть».

Правильно говорить – у каждой страны свой опыт противостояния императору. Скажем, англичане состояли во всех без исключения антинаполеоновских коалициях, но на их территории военные действия никогда не велись. Русские положили начало полному разгрому Первой империи. Огромное количество поляков беззаветно сражалось за императора.

Своя история. И своя живопись. Развивавшаяся в том числе под влиянием истории. Все как и должно быть.

Английские баталисты и «кампания Ватерлоо»

25 августа 1815-го, в пятницу, «Таймс» сообщила: «Мистер Хифи вернулся из действующей армии с портретами офицеров и генералов… Он также привез множество набросков и намеревается создать картину, посвященную битве при Ватерлоо».

При всем уважении к талантливому акварелисту, кому, кроме очень искушенных экспертов, известно имя Томаса Хифи? А ведь в первой трети XIX века он был довольно популярным художником. Непопулярной была батальная живопись. Тот самый случай, когда начинать следует с общего, а потом уже переходить к частному.

Питер Харрингтон, знаток британской батальной живописи, отмечает чрезвычайно важную, на мой взгляд, деталь.

Англичане не военная нация. Так и есть. Ровно те же слова произнес однажды герцог Веллингтон, а уж он-то прекрасно разбирался в этом вопросе. «Мы не военная нация. Сама по себе служба в армии чужда нашим привычкам».

Именно победы Веллингтона в Пиренейской войне, а затем и в битве при Ватерлоо вернут армии уважение со стороны соотечественников. Но популярность… Нечто, сравнимое с тем, что имело место в России, а тем более во Франции? И близко не было. Очень долгое время.

А какая батальная живопись без героизации? Без романтического образа?

Справедливости ради отметим, что в период от побед герцога Мальборо в войне за испанское наследство (1701–1714) и до начала Пиренейской войны (1808) ничего особо «героического» в истории британской армии и не происходило.

Неслучайно два самых популярных сюжета в скромной батальной живописи того времени – это смерть генерала Джеймса Вольфа в боях за Квебек (1759) и, разумеется, гибель Нельсона в Трафальгарском сражении (1805). Про остальное действительно очень, очень скромно.

Да и Пиренейская война особого интереса у художников не вызвала. Уже упоминавшийся Томас Хифи, например, съездил на полуостров, создал серию картин, в том числе довольно известную «Веллингтон и его генералы на полуострове», но заметным событием творения Хифи не стали.

Вот победа в битве при Ватерлоо породила настоящий ажиотаж. Великую викторию кинулись восхвалять все, мастера и пера, и кисти. Не будет преувеличением сказать, что Ватерлоо дало серьезный толчок развитию британской батальной живописи.

Проводились конкурсы, специальные выставки, картины широко обсуждались в прессе. Это, конечно, большой стимул. Ватерлоо стало самой популярной темой в английской батальной живописи надолго, что позволяет сделать выбор и нам. В пользу тех, кто рисовал самое известное сражение в мировой истории.

Сразу отмечу. Ватерлоо, на мой взгляд, единственная тема, в которой британцы могут конкурировать с королями батальной живописи XIX века – французами. И то скорее потому, что французы, по понятным причинам, не очень любили рисовать Ватерлоо, а англичане, по не менее понятным, просто обожали.

Однако и упрощать картину с помощью банального «количество перерастает в качество» я бы не стал. Скажу довольно неприятную для английских художников вещь. В какой-то момент для британцев наивысшей похвалой от критиков стали слова «Почти как Мейссонье!». Подразумевалось, что французы a priori лучше. Довольно обидно, не так ли? Да и богатые англичане предпочитали покупать картины Ораса Верне, Мейссонье или Детая.

Неужели британские баталисты так сильно уступали французским? Деликатный вопрос. Не признать, что общий уровень французов выше, а художники мастеровитее, нельзя. В чем сами французы упрекали англичан? В том, что они просто не могут изобразить войну реалистично, передать истинный драматизм события. Всё в одной фразе: «C’est magniёque, mais ce n’est pas la guerre» («Это красиво, но это не война»).

Я, вслед за уже упоминавшимся Питером Харрингтоном, соглашусь. Доля истины, и немалая, в подобном утверждении есть. Дело не только в мастерстве. Англичане действительно не чувствовали войну так, как французы. За одним исключением.

Битву при Ватерлоо они действительно пропустили через себя. Полагаю, даже не стоит объяснять почему. И именно по этой причине картины британских баталистов, безусловно, заслуживают внимания. К тому же в поздний викторианский период, в последнюю треть XIX века, английские художники ушли от «красивостей», их война стала выглядеть гораздо реалистичнее.

Как раз на это время пришелся и расцвет британской батальной живописи. Причем Наполеоновские войны в целом и Ватерлоо в частности были по-прежнему одной из главных тем.

Выбор довольно большой. Достойны упоминания и Ричард Кейтон Вудвиль (1856–1927), и Роберт Гибб (1845–1932), и Роберт Хиллингфорд (1828–1904). Однако я ограничусь двумя художниками, чье творчество мне представляется наиболее ярким.

Масштабность Эрнеста Крофтса

Воевать Крофтсу (1847–1911) не пришлось, но на войне он побывал. Даже не на одной. Причем с «немецкой» стороны. Крофтс учился в Германии и (по собственной воле) стал участником двух войн, которые вела Пруссия. По факту – всего лишь в качестве наблюдателя, но войну видел.

Крофтсу повезло. Во времена его молодости получить толковое художественное образование в Англии было невозможно. А Крофтс в Дюссельдорфе учился у знаменитого Эмиля Хюнтена и научился многому.

Например, вниманию к деталям. В мастерской художника стояли манекены с военной формой, он собрал большую коллекцию холодного и огнестрельного оружия Наполеоновских войн. Крофтс неоднократно посещал Бельгию, внимательно изучал места боев. По словам одного из современников, «…на поле Ватерлоо он знал едва ли не каждый куст».

…Из Германии в Англию Эрнест Крофтс вернулся уже «художником с именем». Две его работы, посвященные франко-прусской войне, были весьма высоко оценены критиками в Европе. Однако признание соотечественников еще только предстояло завоевать.

Крофтс – мастер очень плодовитый, причем предпочитавший создавать масштабные полотна, с большим количеством персонажей. Он сразу же взялся за тему «Кампания Ватерлоо» и – «попал в настроение». Большие картины Крофтса с тщательно прорисованными деталями понравились публике.

Художник стал популярным, сделал успешную карьеру. Есть, правда, критики, утверждающие, что едва ли не главный секрет успеха Эрнеста Крофтса заключался в том, что он был на редкость приятным человеком. Дружелюбным, с хорошими манерами, благожелательным. Полагаю, что его характер скорее способствовал продвижению Крофтса по «административной линии». Он не просто станет членом академии, но и будет занимать разные руководящие посты.

Что же касается его творчества… Я, пожалуй, соглашусь с теми, кто считает: лучшие картины Крофтса – те, что посвящены гражданской войне в Англии в середине XVII века. Здесь он исключительно хорош.

Но это вовсе не означает, что его «цикл Ватерлоо» плох! Крофтс в период с 1875 по 1906 год нарисовал больше десяти полотен по мотивам кампании 1815 года. И, повторю, все – масштабные картины. Какие-то удались ему лучше, какие-то хуже. Скажем, «Гвардейцы, покидающие Угумон» (1882) мне нравится больше, чем встретившая восторженный прием на выставке в Филадельфии «Линьи» (1875).

Понимаю, что это не является гарантией качества, но есть у Крофтса одна картина, которая почти в обязательном порядке присутствует во всех больших книгах о Ватерлоо. Она называется «Вечер битвы при Ватерлоо» (1879).

…Тот самый момент. Император покидает поле битвы. Он смог проехать в карете лишь ничтожное расстояние. Какая карета? Куда?! Через обезумевшую толпу, в которую превратилась его армия? Гвардейцы пытаются расчистить путь, сейчас Наполеону подадут коня…

Я написал книгу о Ватерлоо, книги о Веллингтоне и Наполеоне. Мне безумно жалко императора, особенно в тот самый момент… Он понимает, что проиграл последнюю битву в своей жизни. Он даже не знает, сумеет ли добраться до Парижа. Все кончено…

Сумел ли Крофтс передать весь драматизм момента? Судите сами. Художника часто упрекали в «театральности». Есть такой грех у художника. Некоторая театральность присутствует и здесь.

Однако Эрнест Крофтс очень старался. В деталях, как всегда, точен, все остальное – дело вкуса.

Мейссонье сделал бы лучше? Да тут и спорить не о чем! Конечно, лучше. Талантом француз заметно превосходит англичанина. Только Мейссонье не нарисовал, а Крофтс – нарисовал.

…А «Вечер Ватерлоо» даже свозили в Париж, на международную выставку. Французам не понравилось. Они назвали картину «поверхностной». Крофтсу и другим английским баталистам было не привыкать. Мы помним, что, когда речь заходила о Наполеоновских войнах, их всегда упрекали в «поверхностности». «Это красиво, но это не война». Так говорили французы. Но ведь красиво же, правда?

Настоящая леди. Элизабет Томпсон

Не только красиво, но и весьма необычно. Для того времени – в особенности. Одна из лучших картин, посвященных Ватерлоо, написана художником-баталистом… женщиной. Элизабет Томпсон (леди Батлер) (1846–1933).

…Она рисовала серых коней. Искала их в цирке, школах верховой езды, в армейских частях, разумеется. Искала, находила, рисовала. Ей было нужно много серых коней. Для картины, которая станет одним из главных символов Ватерлоо. «Scotland forever!» «Шотландия навсегда!»

Атака Второго северо-британского драгунского полка, который обычно называли Royal Scots Greys или просто Scots Greys. «Шотландские серые». И да, у них были серые лошади. Не совсем серые, и не то чтобы у всех, но они – шотландские серые. Знаменитую «Атаку серых» нарисовала леди Батлер…

Давайте просто признаем как факт. До XIX века профессия художника была совсем не женской. В XIX веке женщины у мольберта стали отвоевывать себе и место под солнцем. Однако батальная живопись?! Это ведь что-то ну совсем не женское! Посмотрите на картины леди Батлер. Лучше многих мужчин. Хотя нельзя не признать, что ее творчество – нечто исключительное.

…Никто не рождается художником-баталистом. Я не буду перегружать вас биографическими деталями, скажу лишь, что юной Элизабет Томпсон очень повезло с родителями. Они дали своим дочерям прекрасное образование и всячески поощряли их увлечения.

Первые уроки рисования Элизабет получила от матери, затем в Италии с ней занимались наставники серьезного уровня. Еще немного учебы в Лондоне – и Элизабет в 1870-м отправляется в Париж. Так, посмотреть.

И что же потрясло молодую девушку? Работы баталистов! Детай становится ее кумиром. По возвращении домой Элизабет объявляет родителям: она будет рисовать войну. Причем это не какая-то там блажь, это навсегда.

Она хорошо понимала: легко не будет. Даже для опережавшей всех по части равноправия и демократии Англии женщина-баталист, знаете ли… Но Элизабет Томпсон была женщиной не только решительной, но и упрямой.

Уже в 1874-м к ней пришел успех. «The Roll Call» («Перекличка»). Одна из самых известных картин, посвященных Крымской войне. В Королевскую академию Элизабет Томпсон, правда, не приняли, зато сама королева Виктория стала покупать ее картины.

В 1875-м появляется первое из полотен, посвященных «кампании Ватерлоо». «28-й полк в битве у Катр-Бра». Похвала от Джона Рескина! Знаменитый писатель, художник и критик, в те времена главный авторитет во всех искусствах. Совсем не любитель батальной живописи, скорее наоборот.

«Признаю, что я изначально относился с большим предубеждением к новой картине мисс Томпсон. Отчасти из-за того, что, как я говорил раньше, ни одна женщина просто не может рисовать. Кроме того, я был уверен – то, из-за чего публика подняла такой шум, не заслуживает столь пристального внимания…

Но работа этой амазонки… Исключительно интересная, демонстрирующая богатые возможности автора… Мне остается лишь с запозданием преклонить колени…»

За некоторые из его высказываний Джона Рескина сегодня бы уничтожили в два счета. А тогда… Мисс Томпсон, конечно, польщена. Такие слова от человека, который не верил в то, что женщины могут рисовать!

Она могла. Вышла замуж, стала леди Батлер. Рожала детей. И остро реагировала на то, что казалось ей несправедливым.

Картины британских баталистов покупали, но они не были модными. В светских салонах обсуждали другую живопись. Прерафаэлитов, импрессионистов. Обидно, чертовски обидно! Для леди Батлер, во всяком случае. И свою лучшую, как считается, картину, она написала не на заказ и не к очередной выставке, а, что называется, по зову сердца.

Вот как все произошло. Однажды, совершенно случайно по словам самой леди Батлер, она зашла в небольшую частную галерею рядом с площадью Гросвенор. Там как раз висели работы тех, о ком говорили «с придыханием».

«…Я чувствовала, что раздражаюсь все сильнее и сильнее, бродя по этим залам… Наконец, я просто выскочила на улицу – мне захотелось воздуха! Взяла извозчика и отправилась в студию. Там отыскала семифутовый лист плотной коричневой бумаги и приколола его на какой-то старый холст. Кусок угля, кусок белого мела… Первый эскиз моих „Серых“…»

Потом она начала рисовать коней. Множество отдельных рисунков! С помощью мужа-офицера (их, кстати, познакомил Чарльз Диккенс) ей даже удалось попасть на маневры Scots Greys. Она видела, как всадники переходят с рыси на галоп. Она знала, что происходит после команды «Вперед!»…

«Шотландия навсегда!» появилась в 1881-м. Леди Батлер было тридцать пять лет. Она проживет долгую жизнь, ее сыновья повоюют в Первую мировую. Великой войне она тоже посвятит немало работ. Они не будут иметь успеха. Ни одна из ее картин не будет столь же успешной, как «Scotland forever!».

«Атака серых». «Я никогда не пыталась прославлять войну. Все, что меня интересовало, – это пафос события и героизм людей». Полагаю, мало что прославляет войну так, как «пафос события и героизм людей». Но леди Батлер сказала то, что сказала. И она нарисовала «Scotland forever!». Пример отчаянной храбрости. Бессмысленного по большому счету геройства. Событие, которое идеально подходит для Ватерлоо в качестве символа.

…Не зря герцог Веллингтон недолюбливал свою кавалерию. «Слишком много о себе думают». И это еще одна из мягких оценок. Атака тяжелой кавалерии (а в ее составе – «шотландских серых») помогла справиться с тяжелой ситуацией, а потом «парни на конях» увлеклись. Приказа идти на артиллерийские батареи французов у них не было, от своей пехоты они оторвались. Наполеон это увидел. Немедленно послал на поле боя своих кавалеристов. Обученных в разы лучше британских. Кончилось все печально…

В полку было чуть больше четырехсот человек, включая врачей и ветеринаров. В бою погибли сто семь, около ста получили ранения разной степени тяжести. Тяжелую кавалерию пришлось в буквальном смысле слова спасать…

Однако на картине леди Батлер самое начало атаки. Ах, как они понеслись вперед! Scotland Forever! Могучие всадники на серых конях. Scots Greys, «шотландские серые». Это было красиво, чертовски красиво.

Поразительно, но в военной истории Англии особо почитаемыми стали две атаки кавалерии. Тяжелой при Ватерлоо и легкой под Балаклавой в 1854-м.

По первому знаку на пушки в атаку

Уходит неистовый полк.

Альфред Теннисон написал стихи о легкой бригаде, леди Батлер посвятила картину атаке одного из полков тяжелой. Оба произведения – в одной весовой категории. Необыкновенно популярны! У англичан в особом почете героизм не победный, а вот такой. Страсть, способность к самопожертвованию ради… Да ничего не ради! «Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен». Они останутся в памяти. Forever… Навсегда.

…Считается, что Сергей Бондарчук был настолько впечатлен картиной леди Батлер, что одну из главных батальных сцен в фильме «Ватерлоо» сделал буквально по «Scotland Forever!». «Атака серых» занимает почти пять минут экранного времени. И это лучшая кавалерийская атака в истории кино. Как на картине!

Которую нарисовала женщина, которая понимала войну. Художник. Баталист. Элизабет Томпсон. Леди Батлер.

Такой разный Восток Европы

Россия

Две страны, в которых отношение к Наполеону почти столь же пристрастное, как во Франции, находятся на Востоке Европы. Это Польша и Россия.

Для России Отечественная война 1812 года – одно из главных событий в ее истории. Веха! Наполеон, война и все, что с ней связано, – одна из центральных тем в русской культуре XIX века. В первую очередь, разумеется, в литературе.

Литература XIX столетия – это «наше все» в прямом смысле слова. Философия, борьба идей, острая реакция на происходящее и происшедшее – все там. Что же касается живописи…

Вплоть до последней трети XIX века она еще не обладала той общественной значимостью, какая была у литературы. Речь идет не столько об уровне развития, сколько об уровне восприятия. Кого могла сильно взволновать академическая батальная живопись первой половины и середины XIX века? Скажем, работы Мошкова или Виллевальде? Часто – красиво, особенно у Виллевальде, но действительно академично. Иными словами, в живописи не было актуальности, того, что вызывает живую реакцию.

Во второй половине XIX столетия ситуация начала меняться. И как раз в 1842 году родился художник, который станет самым известным русским баталистом. Популярным не только в России, но и в мире. Василий Васильевич Верещагин.

Показательно, что сам Верещагин баталистом себя не считал. Так и говорил: «Я не баталист, я – художник!»

Война 1812 года. Наполеон и Верещагин

«Я не задавался целью писать в строгом смысле „историю“ кратковременных завоеваний Великой армии в России. Имея надобность ознакомиться для моих картин с личностью и образом действия Наполеона в 1812-м, я выписал из свидетельств очевидцев и современников то, что показалось мне наиболее характерным…»

Свою «наполеоновскую серию» Верещагин начал создавать в 1887 году. Причем в Париже, что не просто любопытный штрих. Почему? Скоро поймем.

Художник выбирает метод исторической реконструкции давно минувших событий, позволявший ему квазиправдиво воссоздать сцены войны как символа подлинной победы и бесславного поражения.

«Цель у меня одна, – признавался он, – показать великий национальный дух русского народа. Было еще желание свести образ Наполеона с того пьедестала героя, на который он вознесен».

«Вознесен» в том числе и великими живописцами. Верещагин видел работы Давида, Гро, Энгра. Все, которые объединяет тема величия личности, осуществления грандиозной мечты. Мэтры русского художника не вдохновляли. В то же время как раз в правление Наполеона началась и трансформация батального жанра. Верещагин уже мог ориентироваться на тех, кто перешел к репрезентационной стилистике. Например, на дотошного и изобретательного Мейссонье.

Они подружились. «Метод Мейссонье», предварявшего написание картины сооружением макета, Верещагину очень импонировал. Он пришел в восторг, когда француз показал ему «приспособления», с помощью которых он имитировал заснеженную дорогу. А плащ, который Мейссонье опускал в клеевой раствор, чтобы складки легли именно так, как было нужно? Восторг, настоящий восторг!

«Моделирование», которое предлагал Мейссонье, вполне соответствовало идеям самого Верещагина. В определенном смысле это фабрикация образа, в противовес свободной творческой интерпретации. Вот причина, по которой некоторые из художественных критиков, современников Верещагина, отказывали ему в праве именоваться «художником-творцом», признавая его усердие и профессионализм.

Отметим еще одну очень важную вещь. В середине XIX века батальный жанр приобрел серьезнейшего конкурента в виде фотографии (так, в России история военной фотографии начинается с Крымской войны). Появление фотографии не могло не сказаться на творчестве художников, писавших войну с «репортерским уклоном».

Верещагин, бравировавший тем, что он не баталист, был как раз живописцем-хроникером, бросавшим вызов, как он говорил, «комнатным стратегам». Проблема личного свидетельства, достоверности (заметим, совсем не обязательных в искусстве) стала для него краеугольной.

Василий Верещагин – человек очень храбрый. Он не только рисовал войны, но и участвовал в них. Однако Крамской как-то заметил, что «идея, которая пронизывает все его произведения, выходит из головы больше, чем из сердца». Пожалуй, именно по отношению к войне 1812 года слова Крамского подходят наиболее точно.

Метод Верещагина здесь абсолютно «рассудочный», художник хотел сделать (воспользуемся современным термином) своего рода ремейк. Авторскую военно-историческую реконструкцию. Именно поэтому он, как и Мейссонье, уделил огромное внимание изучению деталей, подбору «реквизита» и так далее.

В Париже, где Верещагин начал работать над наполеоновским циклом, художник собрал громадную коллекцию изображений французского императора. Художник далеко не бедный, денег на достоверность Верещагин не жалел. Заплатил две тысячи франков за мундир какого-то солдата. Пуговицы и многие другие металлические детали отливались для него на фабрике по спецзаказу.

А знаменитая наполеоновская бархатная зеленая шуба, отороченная соболем? Жена тщетно уговаривала художника довольствоваться более дешевой куницей – нет, только соболь! Потратил несколько тысяч рублей. Потом – еще больше достоверности: шуба-то должна выглядеть изношенной, потрепанной. Обрядили в нее работника, и он в собольей шубе в Нижних Котлах раскидывал навоз, чистил лошадей и таскал воду. Зеваки были в восторге!

На чердаке – образцы обмундирования, в мастерской – копия французской пушки. Достоверность и еще раз достоверность! В Москве и окрестностях написано множество этюдов с натуры. Интерьеры церквей с обилием церковной утвари, заснеженные дороги, зимний лес, Бородинское поле…

Поразительно, но Верещагин хотел «реконструировать» и самого Наполеона! Не довольствуясь гравюрами и портретами, художник будто хотел воскресить его во плоти и тщательно подбирал подходящих натурщиков. В Париже он пересмотрел множество пьес и решил найти «подходящего Наполеона» в театре. И ведь нашел! В лице актера московского театра Корша А. М. Яковлева.

То, что Яковлев мог сыграть Наполеона, было большим плюсом. Однако однажды жена Верещагина заметила некоторое несоответствие. Тогда в одной из московских церквей взяли псаломщика, удивительно напоминавшего французского императора строением тела.

Нет мелочей! Для работы Верещагин выписывает из Парижа самый дорогой холст и лучшие краски, только определенных фирм. Он всегда придавал огромное значение рамам, и рамы для наполеоновской серии делают на заказ, по крайне высокой цене. В результате перед открытием выставки в Москве художник имел долги и, чуть лукавя, сетовал на то, что «если успеха не будет, деткам нечего будет кушать».

При этом Верещагин – состоятельный и весьма успешный художник, он умело выстраивал стратегию продвижения своего творчества. Так было и с Наполеоном. Именно Верещагин – первый из его отечественных коллег, кого можно назвать промоутером. По словам Михаила Нестерова, «личность Верещагина не имела в русском искусстве предшественников. Его характер, ум, техника в жизни и искусстве были не наши. Они были столь же верещагинские, сколь и американизированные».

В результате Верещагин стал, пожалуй, единственным русским живописцем того времени, который добился мирового признания и славы. Как сказал Александр Бенуа, «… Василий Верещагин – самое одно время популярное в русском искусстве лицо – не только в России, но во всем мире, заставившее волноваться и горячиться до одурения не только Петербург, Москву, но и Берлин, Париж, Лондон и даже Америку».

Он одним из первых оценил силу рекламы, возможности фоторепродукций и тиражирования, новаторство в экспонировании (в затемненном пространстве с электрическим освещением). Умел привлечь публику гибкими ценами, буклетами, льготными билетами, даже музыкой… Практиковал невиданные способы заинтересовать прессу сопроводительными текстами к своим «проектам», а также историями из своей жизни. Его экзотическая внешность, посадская борода провоцировали иностранных газетчиков на такие скороспелые сентенции: «Славянин, весь насквозь русский. То, что в этом огромном царстве думают, чувствуют и хотят, отражается, хоть и замаскированно, в его картинах…»

Упрощали они Василия Васильевича, сильно упрощали. Борода у него была, конечно, окладистая, но костюмы он заказывал только у лучших портных Лондона и Парижа. Владел искусством «пиара», и, в том числе по этой причине, работы его стоили по меркам тех лет огромных денег и очень хорошо продавались.

Начиная серию “Наполеон I в России” и “1812 год” Верещагин тоже рассчитывал на то, что картинам будет уготована сверхуспешная судьба. А судьба окажется непростой.

Он, как обычно, подготовился. Предваряя победное шествие своего детища по залам музеев, выпустил книгу «1812. Наполеон в России». Воспоминания, свидетельства очевидцев. Своего рода вводная лекция перед началом выставок. Необычно как минимум. Выставки стартовали в России в 1895-м, затем – Европа. В 1901–1902 годах – турне по крупнейшим городам США. Интерес публики огромный, а вот коммерческий успех…

Считается, что сам Верещагин планировал продать работы на аукционе, но в результате долгих переговоров серию выкупило русское правительство, за сто тысяч рублей. Картины передали Музею Александра III в Санкт-Петербурге, а затем… Десять лет забвения.

Двадцать картин. Торжественно-статичный и одновременно тревожный «Наполеон I на Бородинских высотах». «Перед Москвой в ожидании депутации бояр», с настроением одиночества и обреченности. «Не замай! Дай подойти!», где желание отозваться на тему народной войны скорее в нарочито простонародном названии, чем в самом образе…

Верещагин работал и над двадцать первой картиной – переправой через Березину, однако она осталась незавершенной. Отчасти из-за того, что в России реакция на работы оказалась непредвиденно сдержанной. Начали с банальных и подчас смешных упреков в недостоверности. Изустно и в печати повторялись обвинения в том, что и костюм у императора якобы польский – шапка из куницы с золотыми нашивками и сапоги на меху вместо привычной двууголки и укороченной шубы. Да и сам он не тот! Продолжили и более конструктивной критикой: псевдо-документализм в ущерб живописной пластике и образности.

…Василий Васильевич Верещагин погиб на войне, русско-японской, в 1904 году. В 1912-м отмечали столетие Отечественной войны. Картины художника привезли в Москву, с тех пор они хранятся в фондах Государственного исторического музея. Верещагин создал нечто уникальное.

Есть способ воплощения – реконструкция, есть его любимый формат – серия, цикл. Верещагин одним из первых в истории искусства XIX века начал объединять огромные холсты по серийному принципу, а внутри серии чередовать изображенные события подобно сменяющимся замедленным кадрам. Подспудно тяготея к театральности, выстраиванию мизансцен и эффектных ракурсов, он как будто предвосхищает кинематографическую технику подачи. В навязчивом стремлении запечатлеть историческое событие «без румян и белил» он старался придать неоспоримо документальный характер нарисованным сценам.

Мастерски «сконструированный» наполеоновский цикл, претендующий на безусловную достоверность, – пример тому. Настоящая живописная эпопея из двадцати крупноформатных полотен, от Бородинского сражения до бегства Наполеона из России. Мощно!

Можно лишь предположить, как в конце XIX – начале ХХ века широкого зрителя притягивал форсированный драматизм этого живописного повествования. Хотя и критиков было немало. Оппоненты упрекали Верещагина в том, что его Наполеон выглядел, то «костюмированным шутом», то «мрачным истуканом». И с поставленной им задачей «свергнуть Наполеона с пьедестала героя» Верещагин, в общем-то, не справился.

Он слишком увлекся «взаправдашностью». Литературные комментарии самого Верещагина углубляли это впечатление. Упреки в фотографичности, отсутствии психологической выразительности и нарочитой сухости для усиления документальной достоверности вполне справедливы. Но неужели правда именно в простоте?

…Верещагина при жизни называли и гением, и шутом гороховым. В чем-то он опередил время, в чем-то отстал от него. Человек выдающийся, а художник… Александр Бенуа, один из самых проницательных и беспощадных критиков, сказал о нем так: «Верещагин не был никогда художником. Но вся его неутомимая, бескорыстная, беззаветно преданная науке и „видимой правде“ личность не лишена известной грандиозности».

Возможно, не совсем справедливо, но про грандиозность – чистая правда. И в наполеоновской серии Верещагина эта грандиозность хорошо видна.

Польша

«Как – невозможно? Мои поляки могут все!»

Именно эти слова, согласно легенде, сказал Наполеон, посылая в атаку гвардейских польских улан в битве при Сомосьерре 30 ноября 1808 года. Уланы императора не подвели… Поляки могут все. Обожать Наполеона, как никто на свете. Ненавидеть его за обман и предательство. Они никогда не забывают про события одного из самых драматичных периодов в истории Польши.

Трагедия… Но сколько в ней было готовности к самопожертвованию, героизма! Какой стимул к развитию батальной живописи! Кроме французов, никто не рисовал картины на тему Наполеоновских войн так неистово и разнообразно, как поляки. Традиции – богатейшие!

Однако выбор сделать достаточно просто. Что может быть более привлекательным, чем династии? Во Франции – Верне. В Польше – Коссаки. Отец – Юлиуш Коссак (1824–1899), его сын Войцех Коссак (1856–1942), внук Ежи Коссак (1886–1955).

Что, крестный отец Войцеха Коссака сам Орас Верне? Еще один повод выделить именно его? Любопытный факт, но, на мой взгляд, из всех Коссаков Войцех – самый одаренный. Кто-то, наверное, не согласится, хотя вряд ли можно оспорить тот факт, что тема Наполеоновских войн им разработана наиболее полно среди всех представителей династии.

Кроме того, Войцех Коссак – весьма незаурядный человек. Это я еще мягко выразился. Впрочем, вы и сами скоро все поймете.

Березина Войцеха Коссака

Талант Войцех Коссак унаследовал от отца, а темперамент… Видимо, таким уж родился. Поляки – люди эмоциональные и горячие, Коссак в этом смысле настоящий поляк, хотя и родился он в Париже, а его крестный отец, как уже говорилось, Орас Верне. К тому же Коссак успел и сам послужить в уланском полку, а польские уланы – такие же, как французские гусары. К обидам чувствительны, ответить всегда готовы.

Служил Коссак недолго, но лихим уланом в душе остался на всю жизнь. И больше всего ему нравилось рисовать кавалеристов. В бою, на отдыхе… да в любом виде! Кавалерия – истинная страсть Коссака.

Войцеха Коссака, как и его сына Ежи, часто упрекают в «чрезмерной плодовитости». Дескать, количество влияло на качество. Что ж, Войцех как минимум часто повторял один и тот же сюжет, с небольшими изменениями. Не будем, однако, забывать о том, что ему надо было зарабатывать деньги. Картины пользовались спросом, заказы он получал, иногда не особо напрягался. Но художник он очень хороший, в батальной живописи, безусловно, звезда европейского масштаба. Пора переходить к самой интересной истории в жизни и творчестве Войцеха Коссака.

…В самом конце XVIII века появился особый вид изобразительного искусства – панорамы. Они быстро стали популярными, а уже в 30-е годы XIX века приоритетным в панорамной живописи становится батальный жанр. «Отцом» батальных панорам считается француз Жан Ланглуа, бывший офицер наполеоновской армии. Он сделал несколько панорам, практически все пользовались успехом, панорамы вошли в моду.

Не остались в стороне и поляки. Два известных художника, Войцех Коссак и Ян Стыка, получили заказ на создание панорамы, посвященной столетию битвы при Рацлавицах 4 апреля 1794 года. Это один из драматических эпизодов национально-освободительного восстания под руководством Тадеуша Костюшко. «Рацлавицкая панорама» была сделана, в Польше ее встретили с восторгом, ее и сейчас можно увидеть во Вроцлаве.

Небольшая, но важная деталь. Во время создания панорамы Стыка и Коссак постоянно ссорились, отношения между художниками сильно испортились. Считается, что по вине Коссака. Скверный характер в действии.

Однако панорама действительно была очень хороша, и она настолько впечатлила другого известного польского художника, Юлиана Фалата, что ему пришла в голову мысль о создании новой масштабной панорамы. О переправе остатков Великой армии Наполеона через Березину.

Фалат – мастер выдающийся. Но он не баталист. Имя себе он сделал на пейзажах и жанровых картинах. Вполне логично, что он предложил сотрудничество Коссаку. Фалат – придворный художник императора Вильгельма II, он жил в Берлине и о «тонкой душевной организации» Коссака мало что знал. В общем, в 1895 году он сделал Войцеху Коссаку предложение, Коссак согласился.

Еще одна важная деталь. У Фалата благодаря его положению имелся некий «административный ресурс». Средства на создание панорамы выделили польские спонсоры, а всю организационную часть Фалат взял на себя. Все технические вопросы, включая выбор помещений. Коссак отвечал за «творческую часть» и выбор натуры. Именно он с помощником отправился к месту событий и делал многочисленные наброски.

Учитывая масштабность задачи, к делу привлекли еще нескольких польских художников: Михала Горсткина-Вывюрского, Антония Пиотровского, Яна Станиславского и Казимежа Пулаского. Первые трое были при Фалате, Пулаский работал только с Коссаком. Отметим, что помощники Фалата и Коссака – люди разного дарования. Скажем, Вывюрский и сам неплохой художник, а Пулаский скорее ремесленник. Зато он двоюродный брат Коссака, человек, которому тот доверял.

Панораму, которую так и назвали, «Березина», создали всего за шестнадцать месяцев. Невероятное достижение! Размеры «Березины» – пятнадцать на сто пятнадцать метров (хотя иногда встречаются и другие цифры, шестнадцать на сто двадцать). Проверить уже нельзя, дальше поймем почему, но хотя бы просто сравним. Панорама «Ватерлоо» – двенадцать на сто десять метров, Бородинской битвы – пятнадцать на сто пятнадцать метров, то есть она точно такая же.

Цифры цифрами, но как оценивать вклад отдельных художников? Никто и представить себе не мог, что разногласия по этому вопросу сыграют роковую роль в судьбе панорамы.

Споры идут до сих пор, основания для них есть, по-другому и быть не может, когда речь идет о коллективном творчестве. Ярые поклонники Коссака утверждают, что Фа-лат, дескать, только пейзажи и нарисовал. Кто-то говорит о том, что пейзажи в основном рисовал Станиславский, а Фа-лат нарисовал много чего другого. Разобраться крайне сложно, и все же попробуем.

Начнем с так называемых исторических неточностей. Главная претензия относится к одной из самых драматических сцен панорамы – фрагменту под названием «Сожжение знамен». У «Сожжения» будет и своя судьба, о ней разговор впереди. Пока – про «неточность».

Что абсолютно точно, так это то, что употреблять выражение «сожжение орлов», как иногда делается, нельзя ни в коем случае. Императорские «орлы» на вершине древка флага сделаны из бронзы, и сжечь их просто нельзя. «Орлы» – самая ценная часть знамени, и их берегли как зеницу ока. Сжигали полотнища.

А вот когда? Историки отмечают – до Березины. Будучи историком, задамся вопросом: это принципиально важно для панорамы? Для художественного произведения, авторы которого хотели подчеркнуть драматизм происходящих событий? Полагаю, тот самый случай, когда сильно придираться не стоит. Потому и про другие «неточности» говорить не буду.

Насчет того, что и кто рисовал, я тоже предлагаю лишь свою версию. Наверняка не знает никто, а я говорю о том, что мне представляется наиболее правдоподобным.

Основную часть работы все же выполнил Войцех Коссак. Так ведь примерно об этом договаривались изначально! Однако и Фалат совершенно точно одними пейзажами не ограничился. Он, например, вместе с Пиотровским создал очень большой фрагмент с мостом и людьми на нем и вокруг него. Хорошо разбирающиеся в теме эксперты подтверждают. Многие пейзажи и фигуры второго плана тоже созданы Фалатом.

Не будем забывать и о том, что Фалат благодаря хорошему знакомству с императором Вильгельмом II создал своим коллегам практически идеальные условия для работы. Император Германии частенько приходил посмотреть, как идут дела, и он же, вольно или невольно, сыграл в судьбе «Березины» роковую роль.

…В 1896 году, накануне открытия панорамы, Вильгельм с супругой первыми пришли на нее посмотреть. Все создатели были в сборе, а император, по вполне понятным причинам, в основном общался с Фалатом. Коссаку это сильно не понравилось. Он попытался обратить внимание кайзера на себя, тот обратил, но не так, как хотелось Коссаку.

Ничего страшного в тот день не произошло, однако Кос-сак затаил обиду. Не на императора – на Фалата. Фалат, в отличие от Коссака, был человеком легким. Никаких «признаков беды» он не заметил, наслаждался успехом.

Успех – грандиозный. Многие считают «Березину» лучшей панорамой в истории, но мы это подтвердить (или опровергнуть) не можем. Не видели. То, что «Березина» пользовалась необыкновенной популярностью, современники подтверждают.

Панорама «гастролировала», ее возили по европейским городам, в том числе российским, везде она встречала восторженный прием. Фалат был чрезвычайно доволен, Коссак – копил злость. Что там происходило в его голове, мы не знаем. Ситуацию не спасало даже то, что он получил несколько заказов от императора Вильгельма. Его отношения с Фала-том портились, Фалат искренне не понимал, что происходит, кончилось все совсем печально.

В 1900-м «Березину» в очередной раз привезли в Варшаву. Во дворце художеств «Захента» два главных творца панорамы случайно столкнулись в гардеробе. Фалат вполне дружелюбно поприветствовал Коссака, насчет того, что произошло дальше, есть разные версии. Итог все равно один. Коссак вызвал Фалата на дуэль!

Стрелялись в предместье Варшавы. Фалат намеренно выстрелил в воздух, Коссак – промахнулся. Наивный Фалат полагал, что на этом «горячий улан» успокоится, но не тут-то было.

Коссак потерпел еще семь лет, а потом уж выстрелил так выстрелил. Хотя об огнестрельном оружии речь здесь не идет. Панорама «Березина» погибнет под ударом ножа. От рук одного из своих создателей, Войцеха Коссака. Он так никогда и не ответит на вопрос, почему он это сделал. Сделал, и все.

Многие считают, что поступок Коссака – легенда. Тогда не очень понятно, откуда появились фрагменты, оформленные как картины и украшенные подписью автора. История действительно темная. Главное – панорамы «Березина» больше нет. Есть только фрагменты.

Знаменитая картина Коссака «Сожжение знамен»? Какая по большому счету разница? Аккуратно вырезанный кусок диорамы или самостоятельное произведение? Войцех Кос-сак, напомню, часто повторял свои картины – почему «Сожжение знамен» должно быть исключением?

Картина прекрасная, а Коссак… Очень сложный человек, как я уже и сказал. Самое удивительное, после 1907-го он принимал участие в создании еще нескольких панорам, и обходилось без скандалов. Вместе с Вывюрским он съездил в Испанию и нарисовал эскиз для панорамы, посвященной битве при Сомосьерре.

Ее не сделали. Жаль, я бы с удовольствием на нее посмотрел. Ведь картина Коссака про легендарную атаку польских улан – одна из лучших на эту тему. А их, поверьте, много. Любят баталисты битву при Сомосьерре…

Есть верная примета. Если какое-то полотно стало основой для появления военно-исторической миниатюры (упрощу – солдатиков), значит, это то самое. Знаете, с кого чаще всего копируют маленьких оловянных человечков на Березине? С «Сожжения знамен» Войцеха Коссака.

Глава третья

Маленькая Великая армия

Они могут быть ширпотребом, а могут – произведением искусства. Игрушками для детей, которые и сломать не жалко, или предметом вожделенной страсти для коллекционеров. Да, это они – оловянные солдатики.

Хотя, если честно, они уже давно не совсем оловянные. Или совсем не оловянные. Но зачем нам вдаваться в технологические тонкости? Солдатики есть, они вызывают восхищение даже у тех, кто не увлекается ни военной историей, ни солдатиками. Для «солидности» здесь полагается упомянуть пару-тройку имен знаменитых коллекционеров.

Гёте, Конан Дойл, Черчилль… А знаете ли вы о том, что знаменитый писатель Герберт Уэллс не просто собирал солдатиков, но и создал что-то вроде теоретических основ игры в них? Уэллс написал и «Войну миров», и куда менее известную «Войну на полу». Она-то как раз про «оловянные» сражения.

Из увлекавшимися солдатиками монарших особ можно целый список составить. Наполеон? Да, разумеется. Было бы странно, если бы они его не интересовали. Вряд ли в его босоногом детстве на Корсике семья Буонапарте могла покупать такие игрушки, но потом, когда он сам уже мог позволить себе практически все что угодно…

Солдатики из коллекций, которые Наполеон специально заказывал для своего сына, Римского короля, – мечта любого коллекционера. Стоят они чудовищно дорого, многие сделаны не из олова, а из драгоценных металлов. Но главная их ценность в другом. Их, возможно, касались руки императора! Раритет!

…В моей коллекции таких солдатиков нет. Хотя есть много других, а собираю я, разумеется, исключительно «наполеонику». Благодаря своему хобби я приобрел много друзей, знакомых. Изумительных знатоков, прекрасных мастеров. Особый мир! Я бы с удовольствием написал о нем книгу – возможно, когда-нибудь так и сделаю. Пока ограничусь вот чем.

Есть солдатики, есть то, что называют военно-исторической миниатюрой. Разница между ними существует, но главное – и то и другое может быть настоящим искусством. И мне действительно очень приятно сказать, что сегодня в России есть художники высочайшего уровня. Признанные во всем мире.

Всех перечислять не буду, воспользуюсь привилегией автора книги и ограничусь теми, кого хорошо знаю. Только не думайте, что мой выбор основан исключительно на личных предпочтениях и дружеских отношениях. Не без того, конечно, однако они на самом деле среди лучших из лучших.

Мастер Данилов

«После демобилизации из армии, зимой 1990-го, я пришел как-то на художественную ярмарку в Измайлово. Совершенно непривычная для советских времен вещь! Называлась – Вернисаж. На деле – художественно-кустарная барахолка на аллеях Измайловского парка. Вот на одной из этих аллей я и встретил свою судьбу.

На раскладном столике стояли раскрашенные оловянные солдатики. И стоили они недешево… А я вдруг понял! ВОТ ОНО! Вот что будет моей ПРОФЕССИЕЙ, вот чем я буду заниматься!»

Я и сам прекрасно помню знаменитые аллеи Измайловского. В те годы там можно было и сокровище приобрести. Настоящую саблю эпохи Наполеоновских войн, например. И по цене, которая сегодня покажется просто смешной. Золотые дни периода «первоначального накопления капитала»… Именно в Измайлово я купил своих первых солдатиков. Конечно, еще не работы Владимира Данилова. Настоящего мастера. Как по мне – лучшего сегодня скульптура из всех, кто сегодня занимается наполеоникой.

…Надо все же поблагодарить Льва Николаевича Толстого отдельно. И Сергея Бондарчука заодно. Вы даже себе представить не можете, сколько я знаю людей, для которых первотолчком стал фильм 1967 года.

«Мне было всего пять лет, когда я посмотрел „Войну и мир“. Пять лет! А я оторваться не мог. Хотя, признаюсь честно, интересовала меня война, а не мир. Я буквально заболел эпохой Наполеоновских войн. Как мне хотелось иметь игрушечных драгун, гусар, гренадеров… Но где их взять?! На помощь, как у многих, пришли коробки с пластилином и детское воображение».

Я хорошо знаю Владимира Данилова. С уверенностью могу сказать, что воображение – самая сильная его черта. То, что никогда не позволит ему стать ремесленником. То, что делает его особенным. Как и сохраняющийся до сих пор абсолютно мальчишеский восторг. О Наполеоновских войнах он может говорить часами и, уж вы мне поверьте, разбирается в теме не хуже многих профессиональных историков. Он по-настоящему очарован эпохой и делает то, на что другие неспособны. Они отстранены, он – вовлечен.

«Никогда не стыдился признать, что не „учился на скульптора“. В школе никак не мог решить, кем же хочу стать. Художником? Скульптором? Историком? История – моя вторая страсть. Причем я сразу начал ценить в истории прежде всего драматизм событий. Наверное, это повлияло на мое творчество. А специальное образование… Сам-то я хотел быть ближе к искусству, но родители посчитали, что выбрать нужно что-то практичное. Я пошел в художественное училище, должен был стать специалистом по изготовлению мебели».

Да уж, в мебели драматургии не слишком много. Данилов не торопился. Такой человек – работает быстро, но решения принимает обдуманные. Почти всему он научился сам. Изучал литературу, пробовал, экспериментировал. Даже на флоте, где он отслужил три года, находил время для творчества.

«Удивительно, конечно. Я был действующим моряком-пограничником, выполнял все обязанности, а в свободное время – лепил. Все, чем я располагал, – десять пачек пластилина. Смешал я их в один большой серый ком, и чего только я из него не слепил! Скажу так. Получал я и награды за участие в различных конкурсах, и угрозы отправиться на гауптвахту. Творчество мое было… употреблю слово – разнообразным. Не всем нравилось».

Потом просто. Вернулся из армии, попал на Вернисаж. Все.

«Оказалось, что есть такой особый вид творчества. Военно-историческая миниатюра. Я сразу подумал: так вот же оно! Живопись, скульптура, история, костюм, форма… Все здесь! Сделал выбор. Раз и навсегда. А то, что не получил соответствующего образования… „Самообучаться“ я не прекращаю. Многое в этой науке я открыл сам. А то, что ты открыл сам – это твое. Ты не научился, а понял. Ты думаешь уже не о том, КАК ты сделаешь, а ЧТО ты сделаешь. Конечно, это очень важно – анатомически правильно, исторически достоверно, но меня прежде всего интересует ОБРАЗ».

Владимир Данилов любит повторять известную формулу счастья: «Лучшая работа – это высокооплачиваемое хобби». С ним примерно так и произошло – детское увлечение стало главным делом жизни. Мастер признается: он может делать – и делает – фигурки из разных эпох, но главная для него тема всегда наполеоника. И не потому, что она популярна у коллекционеров, а потому, что ему по-настоящему интересно.

Помню, как Владимир позвонил мне сразу после того, как прочел мою книгу о Ватерлоо. Он ее не просто прочел, он ее пережил. В этом весь Данилов. Человек, который принимает историю очень близко к сердцу. Человек, для которого драматургия превыше всего.

«Как запускается процесс? В какой-то момент ты становишься и автором пьесы, и режиссером. Подбираешь актеров… Нет, сам их и создаешь. В итоге ведь будет всего одна мизансцена. Пусть всего две фигуры, но они должны сыграть. Я ведь уже говорил про образ».

Считается, что самые продаваемые фигурки (или солдатики) по определению должны быть простыми. Статичные позы, без всякой там выдумки. Делать такие Данилов просто не умеет. Точнее – умеет, но никогда не делает. Воображение не позволяет.

«Говорят, что собаки похожи на своих хозяев. Идея не новая, но можно ведь взглянуть на нее по-новому. И в определенном контексте. Англичане, например, известные собачники. Они даже на войну брали с собой своих любимцев. Я выбрал пространство и время – Пиренейскую войну – и сделал людей и собак».

Сделал… Но как! Композиции – парные по замыслу, в каждой паре – своя философия. Думаете, слишком большое слово для маленьких фигур? Нет, ведь это придумал Данилов.

«Вот майор пехоты с бульдогом и лейтенант гвардии с грейхаундом. Мини-история про аристократию и буржуазию. Майор, купивший патент, возможно, какой-то разбогатевший мясник, которому высокопоставленные сослуживцы никогда не дадут забыть о происхождении. И юный лейтенант-аристократ. Он пошел служить ради развлечения, из спортивного интереса. Бульдог против грейхаунда! Собаки ведь так похожи на своих хозяев…»

У меня в коллекции есть все пары. Моя любимая – старый хирург с бладхаундом и мальчишка-барабанщик с биглем. Хирург – вообще нечто невероятное. Уставший человек, который наблюдает за щенячьей радостью мальчишки. Как можно передать снисхождение? Данилов сделал!

Я слушал его рассказ о людях и собаках затаив дыхание. Искусства, истории и вдохновения в нем было примерно поровну. Рассказы Данилова о том, как приходит идея, – особый жанр.

Вернемся к главному герою книги. Конечно, Владимир Данилов делал «Наполеонов», и не одного. И свой Наполеон у него, разумеется, есть. С философией и даже с элементами мистики. Поверьте, когда речь идет о Данилове, это выглядит не странным, а совершенно естественным.

«Здесь нужны честность и уважение. Обязательно – полное погружение. Сначала нужно провести свое историческое исследование. Наполеон – невероятно сложный, его трудно понять. Он ВЕЛИК, но он не идол, а человек, с достоинствами и слабостями… Не помню, как и когда мне пришла в голову эта мысль. С Наполеоном нужно договариваться. Странно звучит? Но у меня ощущение именно такое. Неважно, когда ты сам решил, что понял Наполеона, важно, что в какой-то момент ты чувствуешь, что он понимает тебя. Если хотите – называйте это мистикой».

У меня есть практически все «Наполеоны» Владимира Данилова. Я понимаю, о чем он говорит. Здесь ведь ситуация примерно такая же, как с солдатиками. Самые популярные «Наполеоны» взяты из знаменитых картин: просто и потребителю нравится. Совсем не в стиле Данилова.

«В биографии Наполеона есть эпизод, который практически не использовался художниками и скульпторами, чрезвычайно символичный. 22 июня 1812 года император возвращался с рекогносцировки. Неожиданно выскочил заяц, конь Наполеона шарахнулся в сторону, император упал… Быстро вернулся в седло, сделал вид, что ничего не произошло. Свита решила – дурная примета. Символично? Анекдотический случай изменил историю? История не имеет сослагательного наклонения, но художник может и имеет право об этом задуматься.

Я и задумался. А ведь это история о ВЕЛИЧИИ и ПАДЕНИИ. О гордыне и ее последствиях. Поразительно, но как раз незадолго до похода в Россию мать императора прислала ему Библию с закладкой. Как раз про гордыню! Я сделал МОМЕНТ. Наполеон еще не упал, но упадет точно. Рухнет империя… Он сам это признает. Я не соврал и почувствовал – ОН согласился».

Владимир Данилов… Мастеров много, с таким воображением я больше не знаю никого. Только он это умеет. Даже если работает на кого-то, все равно – для себя. Он звонит и говорит: «Будет новая виньетка по Ватерлоо».

Думаете, что слепить упавшего с коня кирасира, практически летящего, невозможно? Вы просто не знаете мастера Данилова.

Наполеоновская армия Первого легиона

Встретились как-то американец, англичанин и русский. И это не анекдот, а начало красивой истории. О появлении компании, которая производит потрясающих игрушечных солдатиков. Возможно, лучших в мире. А тот самый русский не из анекдота – замечательный художник Константин Судьин.

…Он, конечно, младше меня, но солдатиков из советского детства застал. И гэдээровских ковбоев и индейцев ядовитых цветов, и топорных, как армия Урфина Джюса, пехотинцев производства Талгарского литейно-механического завода. Кому-то и их хватало для счастья, кому-то – нет.

«Я, еще будучи мальчишкой, хотел чего-то реалистичного и правдоподобного. И вот, я еще и в школу не ходил, когда получил в подарок книгу Михаила Брагина „В грозную пору“, про войну 1812 года. Можно сказать, культовую! В этой книге были два планшета с униформами русской и французской армий. Сейчас-то они выглядят довольно примитивно, но тогда… Впечатление сильное, только где таких взять?

Начал лепить из пластилина. Тогда многие „ваяли“ своих мушкетеров или индейцев. Я сразу занялся наполеоновской эпохой. Главное увлечение, раз и навсегда».

…Для Константина Судьина, как и для многих любителей военно-исторической миниатюры, имя Петра Федоровича Космолинского (1950–2001) почти священное. Художник, скульптор, изумительный знаток униформы. Именно Космолинский создал в Москве секцию военно-исторической миниатюры. Именно с нее начались не только «новые оловянные солдатики», но и движение военно-исторической реконструкции.

«Это был 1985 год, я уже и службу в армии прошел. Как-то в гостях мне в руки, совершенно случайно, попал журнал „Наука и жизнь“. Со статьей Космолинского – как сделать оловянного солдатика. Поворотный момент для вполне взрослого человека. Я начал делать фигуры самостоятельно!

Уже с гипсовыми формами. Отливал, сам раскрашивал масляными красками. У родителей еще сохранились „первые образцы“. Умиляют… Но как только я узнал о том, что в Москве есть секция военно-исторической миниатюры, сразу же сделал все, чтобы в нее попасть».

Секция была, только работала она поначалу полуподпольно. В СССР даже благородная «инициатива снизу» не очень поощрялась. Впрочем, времена менялись, началась перестройка. Со свободой творчества дела уже обстояли хорошо, а вот с материалами для изготовления качественных миниатюр – не очень.

«Страшным дефицитом считался резиноподобный силикон (виксинт) для качественной формовки. Доставали как могли. И экспериментировали, конечно. Многое приходилось делать своими руками, что впоследствии очень пригодилось. В секции я получал и бесценный опыт, общаясь с тем же Космолинским, Виктором Кононовым… Мастерами! Вообще, несмотря на все трудности, время было безумно интересным. Во всем, что относилось к военной истории, – настоящий бум!

Выставки миниатюры, военно-исторические клубы, движение реконструкторов. Кстати, многие художники и скульпторы активно занимаются и „игрой в настоящих солдат“ и участвовали в первой реконструкции еще в советское время, в 1987-м».

В 90-е Судьину, как и многим, какое-то время было не до дорогостоящих увлечений. Однако именно в эти годы миниатюра в России стала не только делом энтузиастов, но и бизнесом. А таланты остались!

Все вы наверняка знаете, кто такой Джордж Мартин. Человек, придумавший Ланнистеров и Старков, по его романам поставлена «Игра престолов». Но то, что Мартин – страстный коллекционер солдатиков, известно немногим. Однажды побывавший в Санкт-Петербурге приятель Мартина рассказал ему о том, что видел там солдатиков невиданной красоты.

Писатель приехал в Северную столицу и поставил хозяевам непременное условие – посетить студии военно-исторической миниатюры. Сходил, пришел в неописуемый восторг, написал буквально следующее: «…Влияние русских в мире военно-исторической миниатюры стало таким же значительным, как вклад британских музыкантов в рок 1960-х». Вот это похвала! Мастера из России получили мировое признание, а среди тех, кто получал награды на конкурсах и выигрывал престижнейшие премии, оказался и Константин Судьин.

«Происходило все примерно так. Конец 90-х. Основную работу я пока еще бросить не мог, но всерьез занялся росписью фигур. Мне казалось, что именно в этом я смогу реализоваться. Скульпторы у нас всегда были хорошие, а от Запада мы отставали именно в росписи.

Я начал рисовать. После работы, по вечерам. Можно сказать – с упорством маньяка. Рисовал – и одновременно учился делать это. Разбираться в красках, в технике, да много в чем. Тогда непререкаемыми авторитетами были представители питерской школы. Я учился и у них, и у других мэтров, однако я хотел чего-то добиться сам. И много работал…»

Он сумел. Он добился. Стал признанным мастером. В России, в мире. Что касается его предпочтений в истории, то с ними все просто.

«Я – человек педантичный и въедливый. Бывало так. Я вдруг увлекался какой-то эпохой. Японией с самураями, Ренессансом…

Вникал серьезно, читал книги, изучал живопись. Однако одна „пламенная страсть“ со мной всегда. Наполеоновские войны. С детства! Если по фильмам, то от „Гусарской баллады“ до „Ватерлоо“ Бондарчука и „Дуэлянтов“ Ридли Скотта. Даже не знаю, сколько раз я смотрел „Ватерлоо“.

Хотя главное, конечно, книги. Традиционный набор – Тарле, Манфред. И, что называется, все подряд. Особенно – про войну 1812 года. Биографии русских генералов, мемуары… А какое мощное впечатление произвела на меня первая поездка на Бородинское поле! Я так часто стал посещать панораму на Кутузовском проспекте, что сейчас, наверное, смогу провести экскурсию не хуже специалиста…

Для меня Наполеон – это „последний романтический герой“. Не только сам император, но и его окружение, его гвардия… Великая армия и ее достойные противники. Наполеоновская эпоха – время ярких и красивых героев. И совсем неслучайно, что наполеоника – самая популярная тема и в мире солдатиков, и среди поклонников военно-исторической миниатюры».

Это тоже произошло неслучайно, теперь-то можно утверждать наверняка. Однажды на одной из европейских выставок Константин Судьин познакомился с коллекционером-англичанином.

«Мы пообщались, поговорили про солдатиков, про Наполеона, про жизнь, он рассказал про свою коллекцию. Посетовал, что, к сожалению, не все, что он хотел бы иметь в коллекции, выпускается производителями. В общем, все как обычно и бывает – поболтали, пошутили.

Но через какое-то время я получил письмо с предложением сделать для него все полки русских гусар на 1812 год. А это, между прочим, больше десяти полков! Колоссальный объем работы. Я, честно говоря, даже не придал этому значения. Решил – ну что за сумасшествие…»

Да всех коллекционеров, включая и меня, считают слегка сумасшедшими. Я бы употреблял слово «одержимые», причем в хорошем смысле слова. Так что коллекционер из Англии написал художнику из России еще одно письмо, потом к ним присоединился коллекционер и бизнесмен из Америки – и вскоре появился First Legion. «Первый легион». Компания по производству игрушечных солдатиков, только совсем не «еще одна». Вот какую концепцию разработали ее создатели.

«Делать первоклассные фигуры и предлагать их на рынок в „демократической росписи“. Это коллекционные фигуры, но по стоимости они должны быть намного дешевле, чем в тот момент предлагали такие элитные компании, как, скажем, „Русский Витязь“.

Еще одно принципиальное отличие заключалось в том, что мы хотели делать свои релизы так, чтобы в итоге коллекционер мог „собрать армию“ на целое сражение. Если хотите – диораму, сценку».

Вроде бы просто. Но получилось нечто фантастическое. Я собираю то, что производит First Legion, я знаю, о чем говорю. Бородинское сражение? Фигур этак на сто? Пожалуйста. Ватерлоо примерно в таких же масштабах? Легко. И они слегка лукавят, когда называют свои изделия toy soldiers – игрушечными солдатиками. Динамика, красота, исключительная достоверность. Как называть? Поверьте, это не главное. И да, наполеоника – флагманское направление для «Первого легиона».

«С уверенностью могу сказать, что ни одна компания в мире не сделала столько фигур по наполеонике. Мы с этого начинали, мы это продолжаем. Красота, безумное цветовое разнообразие униформ – зрелище! А еще – что-то вроде трансформера. Например, уже достаточно давно мы сделали несколько фигур для серии „Отступление Наполеона из России“. Сейчас, добавив значительное число новых, можно легко сделать большой эпизод сражения. Скажем, при Березине или Красном».

Константин Судьин в «Первом легионе» отвечает за креатив. От идеи до образца. Он работает с историческими источниками, консультантами, выбирает скульпторов.

«Если говорить о наполеонике, то я сотрудничал с такими профессионалами и уже мэтрами жанра, как А. Блескин, М. Воронин и В. Данилов. У каждого из них свой почерк, свой неповторимый стиль».

Почему «Первый легион» поражает разнообразием? В том числе и поэтому. А «опытный образец» всегда расписывает сам Константин Судьин.

В общем, если за дело берутся настоящие художники, получается «Армия „Первого легиона“». Хотите увидеть, как пруссаки сражаются с гвардией Наполеона в Плансенуа 18 июня 1815 года? С домами, разрушенными пушками…

Атаку французских кирасир на английское каре? У меня есть эти диорамы. И знаете, люди, которые посмеивались над моим увлечением, приходят, видят – и замирают. Потому что красиво. Необыкновенно красиво…

Часть третья

Наполеон и Мельпомена

Введение

Полагаю, что история эта выдумана от начала и до конца. Но – интересная и по-своему показательная. А главное, имеет прямое отношение к театру.

В 1809 году Наполеон собирался разводиться с Жозефиной и все никак не мог решиться. Чистая правда. Подтолкнул к разводу его якобы поход в театр. Император с Жозефиной отправились посмотреть какой-то комедийный фарс. Сидели себе в ложе спокойно, а тут со сцены произносятся слова: «Вы думаете, я развожусь для радости? О нет! Ради солидности! Чтобы мой род не пресекся!»

И можно бы хуже, да нельзя. Конфуз! Взгляды присутствующих обратились в сторону императорской ложи. Жозефина побледнела, Наполеон… задумался. Так… Французы, похоже, все уже знают. Можно не заниматься самоедством. Развод!

Повторю – сильно сомневаюсь, что нечто подобное имело место. Слишком уж театрально…

К театру император относился очень пристрастно. И за репертуаром следил, и актеров, а в особенности актрис, привечал. На свидание с русским царем Александром I в Эрфурт в 1808-м повез всю труппу «Комеди Франсез». С директором театра Дазенкуром несколько раз обсудил все детали. Что? Кто? Как?

Он, безусловно, разбирался. В своем стиле, в соответствии с собственными вкусами.

Вот уже больше двухсот лет и театр «разбирается» с императором французов. В кино Наполеона, конечно, в разы больше, что никого не должно удивлять. У каждого времени свое «важнейшее из искусств».

Наполеон на сцене? Его жизнь не только «необыкновенный роман», как говорил он сам, но и сколько угодно пьес. Как-то в одном из московских театров поставили «Войну и мир» Толстого. Актер уже репетировал роль императора, а режиссер взял и решил, что самого Наполеона в спектакле не будет. Театр! Наполеона нет, но он есть.

Еще как есть!

Глава первая

Свой репертуар Наполеона

– Дазенкур, вы слышали, что я отправляюсь в Эрфурт?

– Да, ваше величество.

– Я хочу, чтобы туда прибыла Французская комедия.

– Должна ли она играть комедию и трагедию?

– Я хочу лишь трагедии: наши комедии бесполезны; за Рейном их не понимают.

– Ваше величество желает, конечно, превосходных спектаклей?

– Да, чтобы это были наши самые лучшие пьесы.

– Ваше величество, можно было бы дать «Аталию» (последняя трагедия великого Расина. – М. К.)?

– «Аталия»! Фу! Вот человек, который не может меня понять. Разве я еду в Эрфурт для того, чтобы вбить в голову этим немцам какого-нибудь Иоаса (один из героев пьесы Расина. – М. К.)? «Аталия»! Как это глупо! Ну, довольно, мой милый Дазенкур. Предупредите своих лучших трагических актеров, чтобы они приготовились к поездке в Эрфурт, а я дам распоряжение о дне вашего отъезда и о пьесах, которые должны быть сыграны. Идите… Как эти старые люди глупы! «Аталия»! Правда, это моя ошибка, зачем мне с ними советоваться? Я ни у кого не должен спрашивать совета.

Талейран присутствовал при разговоре и – редкий случай – у него не было повода приукрашивать историю. Хотя… Зачем ему понадобилось так подробно (несколько страниц) расписывать «театральный сюжет»? Причина имелась.

Можно сказать, что Талейран показывает императора как правителя, для которого не существовало мелочей. А можно – что как человека мелочного и авторитарного. Дипломат. Понимайте, как хотите.

…6 сентября 1793 года в состав Комитета общественного спасения, того, что позже назовут Великим, вошел сорокачетырехлетний Колло д’Эрбуа. Актер и драматург. Пьесы д’Эрбуа уже никто не помнит, его игру на сцене – тем более. Но каждый студент истфака знает, что бывший актер – один из самых кровожадных якобинских вождей, «прославившийся» массовыми казнями в Лионе.

Почему я вспомнил про Колло д’Эрбуа? Дни свои он закончил плохо, хоть и не на гильотине, а на каторге. Став членом «Великого комитета» театром перестал интересоваться сразу, нашел более интересное занятие. Суть же в том, что в годы революции не слишком удачливый актер вполне мог сделать успешную политическую карьеру. Во времена консульства и Империи – вряд ли.

Наполеон опирался прежде всего на профессионалов. Он не стал бы давать советы врачу или строителю. Но искусство… Здесь он считал себя достаточно компетентным. Он легко мог превратить дело вкуса в дело государственное. Собственно, именно так он и поступал.

…24 декабря 1800 года было совершено самое серьезное из покушений на жизнь Наполеона. Взрыв «адской машины» на улице Сен-Никез. Первый консул и члены его семьи не пострадали лишь благодаря случайности. Они ехали в оперу, и Бонапарт все же послушал ораторию Гайдна. Причем, как вспоминают современники, сидел на представлении с «невозмутимым лицом».

Повлияла ли эта история на его отношение к театру? Если только отчасти. Театр он стал посещать реже, но, как утверждают современники, не менее одного раза в неделю. Иногда даже заставал врасплох актеров, неожиданно появляясь на репетиции.

У Наполеона есть некая картина и свой подход. Основанный не только на предпочтениях, но и на умении извлекать уроки. Нравится это кому-то или нет, но понимание того, от какого наследства стоит отказываться, – одна из сильных сторон Наполеона-правителя.

Какой театр достался ему после Великой революции? Разумеется, донельзя политизированный. Революция уничтожила деление театров на привилегированные и непривилегированные, отныне можно было открывать и частные театры. Введено авторское право, цензуры, считай, нет. Или есть?

Настроениям революционного зрителя нужно отвечать. Премьера пьесы Мари-Жозефа Шенье «Карл IX» состоялась 4 ноября 1789-го года, революция началась лишь несколько месяцев назад. Людовик XVI еще владыка Франции. Каждый выпад в сторону королевской власти вызывает восторг. Мирабо дает знаки, когда начинать рукоплескать, Дантон говорит, что пьеса «уничтожит монархию». Бурные и продолжительные аплодисменты!

Все это, конечно, прекрасно, но следим за развитием событий. Старые, классические пьесы, того же Мольера, еще идут, но уже не все. Запретили, например, «Проделки Скапена». И все пьесы, где «хозяева бьют слуг». Аристократические титулы тоже безжалостно вычеркивают. Теперь ведь все – граждане.

С приходом к власти якобинцев театральная жизнь стала еще веселее. В прямом смысле слова. Сатира – оружие революционеров! Ставят в основном небольшие агитационные пьесы на злобу дня. Гражданам нравится, это то, что они хотят видеть. В театральных труппах – расколы по «политическому принципу». Во времена термидорианцев мало что изменилось, да и драматургия их мало волновала. Вряд ли такой театр мог понравиться Наполеону. Только ли потому, что в нем было слишком много свободы?

С темой свободы покончим так же быстро и решительно, как Наполеон. Цензура? Разумеется. Он очень внимательно следил и за деятельностью драматургов, и за репертуаром практически всех «главных театров». Привела ли подобная деятельность к тому, что театр его времени, как считают многие, превратился в «зеркало лести»?

При авторитарном режиме, а его режим таким и был, появление такого «зеркала» вещь практически неизбежная. Императора есть за что «безудержно хвалить» – аргумент слабый. Критиковать-то он не особо разрешал. И сейчас самое время сделать неутешительный вывод: правление Наполеона – плохое время для французского театра. При всей справедливости подобного утверждения оно все же слишком упрощенное.

Театр – одна из немногих вещей, которые действительно увлекали Наполеона. В отличие, скажем, от живописи. Ему нравилось читать пьесы, он с легкостью воспроизводил текст многих из них. И ведь он никогда не запоминал то, что не было ему интересно по-настоящему.

А разве Наполеон виноват в том, что новый Корнель в период его правления не появился? А он ждал, очень ждал. Неужели лишь для того, чтобы кто-то достойно прославил правителя и его деяния?

Вполне возможно. Только у него был и вкус, а о вкусах можно спорить. Хотя бы их оценивать.

Наполеона можно упрекнуть в том, что при нем практически в полном забвении был жанр комедии. Насмешки над собой он точно не потерпел бы.

В 1802 году в этом убедился драматург Эммануэль Дюпати. В его опере «Ставни в прихожей» парочка героев скапеновского типа посмеивались над людьми из «нового мира», и шуток, которые выглядели довольно безобидными, оказалось достаточно для начала гонений. Отдал ли распоряжение тогда еще первый консул или кто-то, кто был в курсе «театральных предпочтений» первого лица?

В тюрьму Дюпати точно не попал. Наполеон хоть и «преследовал свободомыслие», но не жестоко. У него были, например, довольно сложные отношения с одним из самых известных драматургов того времени, Лемерсье. Как-то император потребовал от Лемерсье радикально изменить финал одной из его пьес. Драматург отказался. Наполеон был недоволен, но писать Лемерсье не перестал. И пьесы его ставились, хотя год от года становились все хуже и хуже, в чем Наполеон не виноват.

Не было Корнелей, не было! Много авторов, чьи имена уже никто и не помнит, творения которых «одобрялись». Как правило, трагедии, в соответствии с предпочтениями правителя Франции. Так ведь и не все трагедии ему нравились!

Сюжеты из истории Древнего Рима? Безусловно. Но только те, в которых он видел аналогию. Вот что плохо. У императора не просто имелись предпочтения, у него была философия. В нее многое не вписывалось. Разговор о театральных предпочтениях Наполеона можно и продолжить, хотя главное уже сказано. А самое главное – театр его страсть.

Возможно, именно по этой причине особо пристрастно Наполеон относился не столько к своим современникам-драматургам, сколько к актерам. Нет-нет, я не про мадемуазель Марс и даже не про мадемуазель Жорж. С ними все более-менее понятно. Я про другого человека.

«…Известно, что он призывал Тальму (так в тексте. – М. К.), чтобы изучать позы. Он очень покровительствовал этому актеру, и его расположение объяснялось в значительной степени сходством, которое в действительности существовало между ними. Ему было приятно видеть Тальму на сцене; можно было бы сказать, что он находил себя в нем».

Австрийский канцлер Меттерних редко о ком говорил хорошо, о Наполеоне – вообще никогда. Сравнил императора с каким-то комедиантом. Обидно! Но Наполеон бы не обиделся. Его и до Меттерниха не раз называли «учеником Тальма».

Франсуа Жозеф Тальма… Современники считали его лучшим театральным актером конца XVIII – первой трети XX века в Европе. И да, внешне они были похожи с Наполеоном.

Тальма постарше. Насколько? Трудно сказать. С какого-то времени актер стал скрывать свой настоящий возраст. Задавали прямой вопрос – отшучивался. Тальма, в отличие от императора, умел пошутить. Хотя записным остряком не был, иначе вряд ли бы его связало с Наполеоном что-то вроде дружбы.

Когда они познакомились? Согласно наиболее распространенной версии, это произошло еще в то время, когда Бонапарт был бедным офицером. На театр он деньги находил и однажды его представили уже знаменитому тогда актеру, Тальма. Что привлекло Тальма, неизвестно, но считается, что он иногда общался с Бонапартом. Беседовал о театре и даже одалживал деньги.

Детали не столь уж важны. Важно то, что Наполеон хорошо запоминал тех, кто благосклонно отнесся к нему в не самые лучшие времена. А если речь идет еще и о человеке из мира театра, к тому же выдающемся актере… Тальма просто обязан был стать другом владыки Франции.

Хотя что такое – «друг Наполеона»? На эту тему можно целое эссе написать. Близких друзей у него, по сути, и не было.

Непозволительная роскошь! Скорее можно говорить о тех, кто пользовался особым расположением и чье мнение что-то значило. К таким людям, безусловно, принадлежал и Тальма.

Надежный показатель – приглашение на императорский завтрак. На завтраке лишних людей нет, только самые-самые. Среди них – частенько Тальма. Наполеон также подолгу разговаривал с ним тет-а-тет, приезжал в театр специально для встречи с актером.

Неужели Наполеон и правда брал у Тальма уроки актерского мастерства? Соглашусь с теми, кто считает историю про «учителя и ученика» выдумкой роялистов с целью опорочить Наполеона. Да и не нуждался он ни в каких уроках, Наполеон сам – прекрасный актер. И драматург, и режиссер. Разве спектакль под названием «Коронация» не прекрасно поставлен?

Нам известно, что как раз Наполеон, не раз и не два, давал Тальма некие уроки.

«Вы приходите ко мне во дворец. Вы видите здесь принцесс, потерявших возлюбленных, и государей, потерявших свои государства. Бывших королей, которых война лишила их положения, и видных генералов, которые рассчитывают стать королями. Что вокруг меня? Обманутое честолюбие и пылкое соперничество. Катастрофы и скорбь, скрытая в глубине сердца, и горе, которое прорывается наружу.

Все это трагедия! Мой дворец полон трагедий, и я сам, конечно, самое трагическое лицо нашего времени. Что ж, разве мы поднимаем руки кверху? Разве готовим заранее жесты? Принимаем позы? Разве мы испускаем крики?

Нет, не правда ли? Мы говорим естественно, как говорит каждый, когда он воодушевлен интересом или страстью. Так делали и те, кто до меня занимал мировую сцену и тоже играл трагедию на троне. Вот примеры, над которыми стоит подумать, Тальма».

Тальма – думал, император – продолжал давать советы. Есть совершенно потрясающая история, которую рассказывал сам Тальма.

Накануне вечером он играл Нерона в пьесе Britannicus Расина, Наполеон был на представлении. На следующий день Тальма пришел во дворец к императору, на какой-то большой прием. При появлении актера Наполеон сразу забыл о важных гостях, направился к Тальма и завел с ним долгий разговор.

«Я хотел бы видеть в вашей игре борьбу дурной натуры с хорошим воспитанием (Нерона воспитывал знаменитый философ Сенека. – М. К.). Я хотел бы видеть больше спокойствия и меньше жестов… Язык должен быть правдивым и естественным. Напрасно вы думаете, что король или император не может быть просто человеком. Вы ведь в обычной жизни, среди членов семьи совсем не такой же, как на людях.

Когда Нерон наедине со своей матерью, он не такой, как во втором акте. Прочтите Светония. Конечно, люди, занимающие важное положение, возвышенные… подчас говорят с большею силою, но чаще всего речь их естественная.

Смотрите, Тальма. Сейчас мы с вами просто беседуем, а меж тем – работаем для истории. Будущий мой историк скажет, что Наполеон, когда весь двор ждал его появления, был занят беседою со скоморохом и давал ему наставления, как играть роль. Вот что скажут обо мне, если захотят изобразить в истинном виде, а не всегда с бархатною мантией на плечах».

Это Нерон кричал «Какой актер умирает во мне!»? Да ему до Наполеона как до Луны! И показал, и сыграл. Тальма же стал играть по-другому, как сказал поэт Петр Вяземский, «без однообразной величественности».

Кто кого учил? На Святой Елене Наполеон на эту тему пошутит. Скажет что-то вроде «я был способным учеником Тальма». Я же берусь утверждать, что двух великих, императора и актера, действительно связывало нечто вроде дружбы. Большая редкость для Наполеона. Он всегда относился к Тальма с теплотой и, что более важно, с уважением. Император ведь крайне редко признавал таланты других людей, а Тальма аплодировал. Стоя.

Считается, что в последний раз они встретились уже после Ватерлоо. Говорят, что Наполеон был спокоен и сказал своему другу: «Прощайте, Тальма! Теперь уже навсегда. Я больше никогда не буду восхищаться вами в роли великих героев… Вы будете императором еще много-много вечеров. А моя роль уже сыграна…»

Такое вполне могло быть. И точно было вот это. Вскоре после смерти Наполеона Тальма вышел на сцену. Играть одного из римских героев. В тоге, с венцом на голове. Великий актер произносил слова из пьесы, как делал уже много раз. Римлянин? Никто не сомневался в том, кого играет Тальма. А я ведь уже говорил о том, что они были очень похожи…

Глава вторая

«Легенда всегда берет верх над историей»

Слова Сары Бернар. Соглашусь с великой актрисой. Легенда действительно обычно побеждает. И уж Сара Бернар-то знала, о чем говорила, она и сама была легендой.

…Есть пьесы, в которых Наполеон появляется на сцене, а есть те, где он незримо присутствует. Из последних, возможно, самая известная – «Орленок» Эдмона Ростана. Фантастически популярная в свое время, во многом благодаря Саре Бернар.

20 марта 1811 года у императора Наполеона I и императрицы Марии-Луизы родился сын. Наполеон Франсуа Жозеф Шарль Бонапарт. Король Римский, наследник империи, символом которой был орел. Это солдаты Великой армии первыми стали называть его «Орленком»? Вполне возможно.

А может быть, все пошло от написанного Виктором Гюго в августе 1832 года стихотворения «Наполеон II», посвященного только что скончавшемуся сыну императора. Строго говоря, Наполеоном II он успел побыть чуть больше двух недель, когда после второго отречения отца его признавали императором парижские законодательные органы. Больше не признавал никто.

Разве что враг Гюго, Наполеон III. Он как раз взял себе имя «с учетом обстоятельств». Но в 1832-м Гюго о нем даже не думал. Писал о другом.

«Англия взяла орла, Австрия – орленка».

L’Aiglon, Орленок… Стихотворение не только о нем. Точнее даже – не столько. Гюго размышляет на всегда волновавшую его тему. Цена славы и величия. Судьба двух Наполеонов дает ему такую возможность. Оба оказались в клетке! Наполеон – на ставшей для него тюрьмой Святой Елене, его сын – в «золотой клетке» замка Шенбрунн. А теперь…

«Оба мертвы. Господь, как же ужасна твоя правота!»

К стихотворению Гюго мы еще вернемся. Пока лишь отметим, что Виктор Гюго – кумир Эдмона Ростана. Он прочел «Наполеона II» в юности и – запомнил. Очень хорошо запомнил.

Ростан… Яркий пример того, что художник необязательно должен быть голодным. Ни бедности, ни нужды он не знал. И творчеством мог заниматься в комфортных условиях. А первые относительные неудачи вряд ли повергли бы его в уныние и депрессию. Он мог позволить себе не торопиться.

Да и зачем? Светская жизнь хороша, литературный труд в его случае не очень обременительный. Природа наградила его щедро. Он пишет достаточно хорошо для того, чтобы его заметили, и быстро, чтобы не забывали. Талант в сочетании с легкостью – вещь довольно редкая, но Ростан именно такой.

Успех приходит к нему рано, а в 1897-м еще и слава. Ростану было всего двадцать девять, когда его «Сирано де Бержерак» произвел настоящий фурор. «Сирано» – самая знаменитая пьеса Ростана. По мнению театроведов, и лучшая. Наверное, так и есть. Во всяком случае, самая незабытая. Сегодня. Но в 1900 году взлетел «Орленок».

Идея пришла к Ростану еще в 1898-м, и новую пьесу он писал достаточно долго. Для себя. Почти два года. Почему он выбрал именно этот сюжет? Вспомнил про стихотворение Гюго? Гюго и Мюссе всегда вдохновляли неоромантика Ростана. В Орленке было все: романтика, сентиментальность, трагизм, а главное – он сын Наполеона!

Сын, о котором Наполеон мечтал, ради которого расстался с Жозефиной. Сын, которого Наполеон безумно любил.

Там, в клетке, оставались

Лишь карта мира и портрет ребенка.

Лишь его гений и его сердце.

Это пока не Ростан, а Гюго. Но прежде чем перейти к Ростану, я позволю себе процитировать еще одного великого писателя.

«Весьма красивый курчавый мальчик, со взглядом, похожим на взгляд Христа в Сикстинской мадонне, изображен был играющим в бильбоке. Шар представлял земной шар, а палочка в другой руке изображала скипетр.

Хотя не совсем ясно было, что именно хотел выразить живописец, представив так называемого короля Рима протыкающим земной шар палочкой, но аллегория эта, так же как и всем видевшим картину в Париже, так и Наполеону, очевидно, показалась ясною и весьма понравилась.

– Roi de Rome, – сказал он, грациозным жестом руки указывая на портрет. – Admirable! – С свойственной всем итальянцам способностью изменять произвольно выражение лица, он подошел к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, что он скажет и сделает теперь, – есть история. И ему казалось, что лучшее, что он может сделать теперь, – это то, чтобы он со своим величием, вследствие которого его сын играл в бильбоке земным шаром, чтобы он выказал, в противоположность этого величия, самую простую отеческую нежность. Глаза его отуманились, он подвинулся, оглянулся на стул (стул подскочил под него) и сел на него напротив портрета. Один жест его – и все на цыпочках вышли, предоставляя его самому себе и его чувству великого человека».

Толстой, «Война и мир». Наполеон накануне Бородинского сражения. Если кто не знает, бильбоке – это игра, в которой действительно ловят шарик на палочку. Аллегория, может, и оскорбляющая чувства писателя, но вполне понятная.

Что же касается всего остального… Как же сильно Толстой ненавидел Наполеона! Он даже считал его любовь к сыну показной и фальшивой. Я вполне намеренно привел этот отрывок. Иногда историю побеждают не только легенды, но и эмоции, чувства. Наверное, писатель вправе так делать.

Ведь Ростан тоже до предела насытил своего «Орленка» именно чувствами! История сына Наполеона позволяла это сделать. Его не только разлучили с отцом, но и лишили родины. Из него пытались сделать австрийца! Римский король стал герцогом Рейхштадским, и люди из его окружения называли его Францем. Францу запрещали даже вспоминать об отце.

Создал ли Ростан легенду? Разумеется. Но в его легенде так много пронзительной правды, что любой вымысел не спрячет ее. Совсем неслучайно Ростан предпослал своей пьесе слова Гейне: «Нельзя себе вообразить впечатления, произведенного смертью молодого Наполеона. Я видел, как плакали даже юные республиканцы».

«Орленка» называют слишком слезливым? Что ж, есть такое. Пройдут годы, и критики найдут в пьесе много недостатков. «Вторичность», «смесь трагедии с опереттой», «запоздалый бонапартизм»… Слов не жалеют. Прекрасно объясняют, почему «Сирано де Бержерак» до сих пор в репертуарах многих театров, а «Орленок» – нет. Феноменальный успех? Быстро пришел, быстро ушел…

Нельзя не признать, что пьеса Ростана была очень ко времени.

«…Поздней осенью 1900 года по одной из аллей Люксембургского сада мимо холодных статуй и уже потерявших листву деревьев проходил высокий, немного сутулый, седеющий мужчина, весь в черном. Преподаватель философии коллежа иезуитов на улице Вожирар Анри де Голль время от времени бросал то суровый, то мягкий взгляд на шагавшего рядом с ним сына Шарля, которому в этот день исполнилось десять лет. Они возвращались из театра Сары Бернар. Мальчик дождался, наконец, обещанного подарка, в руке он держал программу „Орленка“, спектакля Эдмона Ростана».

Это отрывок из книги советского историка Н. Н. Молчанова о Шарле де Голле. Редкий случай. Советские ученые, как правило, не очень старались придумать ход. Молчанов озаботился, у него получилось. Шарль де Голль, последний национальный герой Франции. В ХХ веке он опередит по популярности самого Наполеона. В 1900-м он десятилетний мальчик, который в качестве подарка на день рождения хочет увидеть Сару Бернар в пьесе «Орленок».

Время! Тридцать лет назад Франция потерпела сокрушительное поражение в войне с Пруссией. Французы не забыли. Бремя побежденных нести тяжело… Нация обладает повышенной чувствительностью, патриотические чувства зашкаливают.

Поражение давнее, и многие уже давно мечтают о реванше. Почему нет? Франция ведь поднялась и окрепла. Всемирная выставка 1900 года это показала. А «дело Дрейфуса» показало, что французское общество – как котел, в котором все кипит и бурлит. И в этом «вареве» патриотизм и тоска по героическому прошлому среди главных ингредиентов. Ростан идеально попал в настроение.

Сегодня критики говорят, что «Орленок» откровенно слаб по сравнению с «Сирано»? Не все познается в сравнении.

Я засыпал, и тайной властью сна

Являлася крылатая война:

Сражений шум я слышал в мраке ночи,

Лавровый дождь мне упадал на очи,

Мне виделся все он, все он, все он!..

Великие победы с шумом, с блеском

Скользили вкруг меня по занавескам

И наполняли мой мятежный сон…

Выражусь банально. Звенящие строки Ростана падали на благодатную почву. Можно бы лучше, да не нужно. Именно так все и было. Дело, правда, не только в Ростане.

…Считается, что «Орленка» Ростан писал специально для Сары Бернар. Мы многое знаем о великой актрисе. Что ее считают первой суперзвездой, что Марк Твен создал классификацию актрис, смысл которой примерно такой: есть разные, а есть Сара Бернар. Знаем, что она очень не нравилась Чехову.

Я прочел мемуары Сары Бернар с симптоматичным названием «Моя двойная жизнь». И понял, что актриса в совершенстве владела искусством говорить много, не говоря ничего. Мы не можем оценить по достоинству таланты Сары Бернар. Не только потому, что не видели ее на сцене, но и потому, что вряд ли стоит доверять старинным театральным рецензиям. Мы понимаем, что она была великой прежде всего по некоему фону, который ее окружал.

Несколько десятилетий ее имя не сходило с газетных страниц. Любая новость о Саре Бернар сразу же оказывалась, как сказали бы сейчас, «в топе». Ажиотаж сопровождал ее постоянно. Даже люди, не являвшиеся ее поклонниками, не могли не признать: Сара Бернар – явление, Сара Бернар – нечто гораздо большее, чем театральная актриса. Ростан понимал, для кого он писал.

А Сара Бернар впервые сыграла герцога Рейхштадтского в пятьдесят шесть лет! Сразу отметим, что исполнение мужских ролей женщинами в те времена не только нечто вполне обычное, но и широко распространенное. Возраст… Он, видимо, большого значения не имел. Не утверждаю, а лишь предполагаю. К тому же речь ведь идет о самой Саре Бернар!

Есть множество фотографий Бернар в роли «Орленка». Ничего… ужасного. Хотя, говорят, что когда актриса увидела себя в кино, в экранизации «Дамы с камелиями», то упала в обморок. Ей не понравилось. Но в театре она играла герцога Рейхштадтского и в семьдесят с лишним!

Премьера «Орленка» состоялась 15 марта 1900 года. Ростан на ней не присутствовал – приболел. Сару Бернар вызывали на бис тридцать раз! «Орленок» начал свой триумфальный полет…

Сам Ростан скажет: «Я ни на кого не нападал и ничего не защищал. Это лишь история бедного ребенка». Может, и так, только «бедный ребенок» – сын Наполеона. Судьба сына – память о его отце.

Париж, Париж!.. Я вижу воды Сены,

И слышу я твои колокола…

Вы здесь, друзья, не знавшие измены,

Вас тень отца и к сыну привела…

Зрители рыдали… В Париже, в Берлине, в Санкт-Петербурге и Москве. Сара Бернар как-то сказала: «Велик тот артист, который заставляет публику забыть о деталях». Она – заставляла. Но мы сегодня обращаем внимание именно на детали. И понимаем, почему не ставят «Орленка». Время – самый придирчивый зритель. Но как же хорошо он летел сто лет назад…

Глава третья

Маленький театр Аркадия Аверченко

Аверч. Потом у вас тут в штаб затесалась какая-то странная личность: Бонапарт.

Драм. Ну да? Что вас так удивляет?

Аверч. Бонапарт-то… Ведь это и есть Наполеон.

Драм. Еще что выдумаете! Был генерал Бонапарт, и был император Наполеон.

Аверч. Но клянусь вам, что это одно и то же лицо! Его так и звали: Наполеон Бонапарт.

Драм. Э, черт! То-то я смотрю, что они все вместе были: куда Наполеон, туда и Бонапарт. Я, признаться, думал, что это его адъютант. Вот досада!

Ничего более смешного о Наполеоне я не читал. «1812 год: Пьеса». Написана великолепным Аркадием Аверченко в 1912 году. «Пьеса» сказано слишком громко и, разумеется, намеренно. Действующих персонажей два. Редактор (Аверч.) и некий драматург (Драм.).

Есть у Аверченко особый жанр. Мини-пьесы, или, точнее, рассказы-пьески. Назвать их «пьесой», да еще и с большой буквы, – форменное издевательство. В чем в чем, а в этом Аверченко настоящий мастер.

Я, признаться, не большой ценитель русской сатиры начала ХХ века. Слишком уж перемешаны в ней злободневность со старомодностью. Возможно, в «беременной революцией» стране по-другому и быть не могло, но в юморе вопрос вкуса острее, чем где бы то ни было. Мне совсем не нравится Зощенко, однако я, по крайней мере, понимаю, что Надежда Тэффи очень талантлива. А Аверченко… Аверченко, на мой взгляд, просто гений.

Аверч. Почему вы досадуете?

Драм. Да как же! Я ведь Бонапарту совсем другой характер сделал. Он у меня холерик, а Наполеон сангвиник; они часто спорят между собой, и Бонапарт даже, однажды, впал в немилость. Ведь тут у меня любовная интрига! Оба они влюбляются в одну и ту же помещицу. Помещица у меня такая есть: Афросимова. Она тоже хотела бежать из Москвы, но на полдороге, благодаря недостатку бензина, была перехвачена.

Смешно и изысканно! Это я не про кончившийся бензин, а про Бонапарта-холерика и Наполеона-сангвиника. Вы уже хорошо знаете императора, вдумайтесь и поймете – хорошая шутка. В стиле Аверченко.

…Современники называли Аркадия Аверченко «королем юмора». Наверное, потому, что его читал сам император Николай II и члены его семьи. Это я тоже шучу. Хотя то, что читал, – правда. Многие, например Корней Чуковский, оспаривали «титул» Аверченко. Но детский писатель, создавший «доброго доктора Айболита», был человеком отнюдь не добрым и довольно завистливым. Аверченко он сильно завидовал. Как, впрочем, и многие.

«Короли юмора», за редким исключением, люди не очень-то веселые в обычной жизни. Но Аверченко – веселый. Однажды его спросили, как ему удается так много писать, Аверченко ответил: «Я пишу только в тех случаях, когда мне весело. Мне часто весело. Значит, я часто пишу».

Душа компании. Ровный, деловой, остроумный. Аверченко – человек невероятно легкий. Любитель застолий и женщин. А еще – скачек, французской борьбы, авиации и шахмат. Уделял большое внимание внешнему виду, едкий Чуковский за пристрастие к хорошей одежде называл его «моветонным щеголем». Зависть, Корней Иванович, зависть… Аверченко блистал, Чуковский в сравнении с ним так, мерцал.

Аверченко легко жил, легко и писал. Только с 1910 по 1913 год он опубликовал двадцать (!) сборников рассказов. Работоспособность – невероятная, во многом благодаря неистощимой фантазии. Писал Аверченко о чем угодно, всегда – остроумно.

Американский литературовед Бернард Герни сказал об Аверченко: «Преобладающая черта его – мастерское понимание гротесковости и экстравагантности ситуации». Знаменитый переводчик и знаток русской литературы выделил главное. Мало кто обладал подобным умением – взять ситуацию, вывести героев на высший уровень нелепости и абсурда. И все это коротко, с крайне динамичным сюжетом. Стиль Аверченко!

«1812 год: Пьеса» – отличный пример.

Драм. Я сейчас только от зятя. Это прямо какой-то психопат! Спрашиваю: «Пишешь пьесу о Наполеоне?» – «Нет, не пишу». Как вам это понравится?!

Авер. (с убеждением). Форменный кретин.

Драм. Не правда ли? Прямо-таки дурак.

Аверч. (с тою же убежденностью). Дурак и свинья.

Самое начало рассказа. Дальше между драматургом и редактором возникнут непреодолимые противоречия, но сейчас – полная солидарность. Как это не пишет пьесу о Наполеоне? Форменный кретин!

На дворе – 1912 год. Россия отмечает столетний юбилей Отечественной войны 1812 года. Огромный интерес, необыкновенный ажиотаж. Как часто случается, появляется и необыкновенное количество графоманов.

Сразу отметим, Аверченко – патриот. По поводу современных российских нравов язвил, за что не раз страдал от цензоров, но, например, войну с Германией решительно поддержал. И в рассказе Аверченко высмеивает то, что всегда обеспечивало его работой, – невежество и глупость.

Аверч. По источникам писали?

Драм. Чего-с?

Аверч. Я говорю: когда пьесу писали – источниками пользовались?

Драм. Помилуйте! Все лето на Кавказе провел.

Аверч. Значит, не пользовались?

Драм. Именно, пользовался.

Аверч. Разве… там… можно… найти?

Драм. Дитя! Видно, вы никогда не бывали на Кавказе: Эссентукский, Железноводский, Нарз…

Гротеск? Сейчас будет фортиссимо, у Аверченко всегда так. Мое любимое место в рассказе.

Драм. Да-с. И вот стоят они и любуются на пожар Москвы. Наполеон со штабом. Вся его свита: Марат, Дантон, Мей, Бонапарт, Барклай-де-Толли…

Аверч. Позвольте, позвольте! Какой Марат?

Драм. Известный. Тот, которого потом убила Шарлотта Корде.

Аверч. Простите, она его не потом убила, а раньше.

Драм. Как раньше? Как же он мог быть на пожаре Москвы, если раньше. Труп его возили, что ли?

Аверч. Да дело в том, что с Наполеоном был не Марат, а Мюрат.

Драм. Да? Ну, как говорится: «Не вмер Данила, болячка задавила». Сойдет.

Смешно мне вдвойне, ведь в моей жизни была похожая история. Курсе на третьем истфака МГУ я с друзьями хотел, скажем так, посидеть по-мужски. «Посидеть» в те времена было непросто. В ресторане – дорого, да и попасть трудно. Дома? Незваным гостям могли бы и не обрадоваться. В общем, один их моих друзей вспомнил про соседа по коммуналке, который всегда радовался тем, кто мог его угостить.

Пришли. Как вежливые люди, начали с представления. Представился и я. В ответ услышал:

– Мурат? А зовут-то как?

Подтвердил, что так и зовут. Виктор Петрович (так его звали) не унимался.

– Да понял я, что Мурат. Звать-то как?

Замечу, что в тот момент Виктор Петрович был еще абсолютно трезв и мы начали раздражаться. Тут-то сосед нас и удивил.

– Я к чему? У Наполеона ведь маршал был, Мурат, а звали его как-то по-другому…

Посрамил так посрамил. Мюрата ведь звали Иоахим. Только у нас это вся история, а Аверченко все добавляет и добавляет гротесковости. Пьеса с прологом и эпилогом буквально на паре страниц…

Хотя Аверченко обычно называют писателем-сатириком, но он – изумительный драматург. Скетчи, одноактные пьесы, театральные миниатюры – все это составляет значительную часть его творчества. Интересная деталь. Уже в эмиграции именно драматургия стала для него основным источником дохода. Хотя в театре сейчас чаще появляются инсценировки повестей и единственного романа Аверченко, «Шутка мецената».

Но, по моему мнению, Аверченко непревзойденный мастер «малых форм». Заставить тебя непрерывно смеяться в течение пятнадцати-двадцати минут – это, знаете ли, верх мастерства. Потому и велико искушение вставить в рассказ об Аверченко рассказ самого Аверченко.

Позволю себе привести последний отрывок из «1812 года». В нем Аверченко язвит и по поводу совсем недавней, позорной для царской России войны с Японией.

Драм. …А Наполеон принимал у себя русских полководцев или не принимал?

Аверч. Не принимал.

Драм. А у меня принимает. Перед ним, знаете ли, выстроились русские полководцы: Куропаткин, Каульбарс, Гриппенберг, Штакельберг, а он осмотрел их и сказал историческую фразу: «С такими молодцами, да не победить русских! Это было бы невозможно». Теперь уж я и сам вижу, что у меня немного напутано. Потом, у меня тут Наполеону доставляют в палатку карикатуру на него, напечатанную в «Сатириконе»… (Уныло.) «Сатирикон» то был?

«Сатирикон» был. И старый, и «Новый Сатирикон». Был и его редактор и лучший автор Аркадий Аверченко. Человек, на творчество которого ответил сам Ленин. В 1920 году в Крыму Аверченко написал знаменитые «Десять ножей в спину революции». После того как она стала популярной и на Западе, Ленин решил ответить. Назвал Аверченко «озлобленным до умопомрачения белогвардейцем», но книжку посчитал «талантливой».

«Ножи», конечно, никого не поразили. А про Ленина Аверченко вспоминал много раз. Ему казалось, что он вынес вождю мирового пролетариата самый страшный приговор.

«Мне очень интересно знать – как вообще живет Ленин… смеется ли? Я думаю, что не смеется. И ему самому скучно жить, и тем, кто около него, тоже скучно живется».

Глава четвертая

Наполеон на советской сцене

Император французов не был частым гостем на сценах советских театров. Да и с чего бы? Не тот герой, не те времена. Но иногда, по вполне необъяснимым причинам, он все же появлялся.

«Вильгельм Газенклевер является, пожалуй, талантливейшим из современных германских драматургов. Совсем еще мальчиком он выдвинулся в первые ряды экспрессионистской драматургии своей яркой драмой „Сын“. С тех пор до последнего своего произведения, о котором у нас пойдет речь, Газенклевер постоянно привлекал к себе внимание публики не только немецкой, но и европейской.

Отношение Газенклевера к окружающему миру достаточно революционное. Одно время он был даже близок к коммунистической партии и коммунистическому мировоззрению. Это, впрочем, продолжалось недолго».

Многолетний нарком просвещения и главный советский ценитель культуры Анатолий Васильевич Луначарский почему-то назвал Вальтера Газенклевера Вильгельмом, что, к счастью, на итоговую оценку не повлияло. «Последнее произведение», которое упоминает Луначарский, – пьеса Газенклевера «Napoleon greift ein», на русский название перевели как «Нашествие Наполеона».

Пьеса написана в 1929 году, а в 1930–1931 годах ее поставили в нескольких советских театрах в разных городах. Сыграла ли свою роль неназойливая рекомендация Луначарского? Безусловно. Почему пьеса так понравилась «самому просвещенному из большевиков» – тоже понятно.

Анатолий Васильевич был одним из тех немногих советских людей, кто регулярно выезжал за границу. И не просто выезжал, но и общался со многими деятелями культуры, в том числе и с теми, кто не придерживался «правильных» или хотя бы близких к ним убеждений. Особый статус! Этот же статус позволял Луначарскому решать, что хорошо для советского театра.

…Александр Дейч, который и переведет пьесу Газенклевера, встречал приехавшего из Берлина в самом начале 1930 года Луначарского на Белорусском вокзале.

«Не успел он выйти из вагона, как очень оживленно сказал мне: „Ну, я привез вам подарок, который вы никак не ждали“.

Остановив носильщика, он открыл маленький чемодан и тут же на перроне, не обращая внимания на вокзальную суету, передал мне небольшую книжечку в сиреневой обложке. Это был литографированный экземпляр новой пьесы Вальтера Газенклевера „Napoleon greift ein“».

Пьесу Луначарский получил от самого автора, с которым встретился в Берлине. Прочел, видимо, в поезде, по пути в Москву. Ему понравилось.

Газенклевер участвовал в Первой мировой, получил ранение. Поначалу был настроен патриотически, потом стал противником войны, и, как пишут некоторые его биографы, даже симулировал психическую болезнь, чтобы вновь не оказаться на фронте.

Как поэт-экспрессионист он заявил о себе еще до начала войны, экспрессионистом остался и до конца жизни. Сам Луначарский считал экспрессионизм «крайней формой протеста интеллигентской богемы против германского буржуазного уклада», для него после войны характерными становятся «настроения отчаяния и отвращения к жизни».

Анатолий Васильевич – мастер пропагандистских штампов, ну так ведь он сам их и изобретал. Однако кое в чем он прав. Это только коммунисты всегда знают, что делать, а интеллигенция в годы Веймарской республики отчаянно рефлексировала. Или металась, кому как больше нравится. Газенклевер, человек с трагической судьбой, был именно таким интеллигентом. Он вкладывал в свои пьесы всю экспрессионистскую мощь. И немощь тоже…

Пьеса «Нашествие Наполеона» – вычурная и наивная. Читать ее я не порекомендовал бы, а с содержанием лучше всего ознакомиться по статье Луначарского. И описание полное, и оценки – сразу. Для тех, кто предпочитает «чистую картину», совсем коротко.

…Наполеон убегает из музея восковых фигур и оказывается в Европе 20-х годов ХХ века. Опускаем комические детали, почти сразу становится несмешно. Император сталкивается с империалистической действительностью. Главный отрицательный персонаж, кстати, некий американский миллионер Моррис, мечтающий превратить Старый Свет в «европейские Соединенные Штаты». Наполеон этому решительно воспротивится, после разных приключений предпочтет вернуться в музей, а там уже стоит новая восковая фигура. В общем, персонаж трагикомический…

Дейч пьесу перевел, Луначарский кое-что исправил и добавил. Поставили в нескольких театрах. Во МХАТЕ втором на читку пришел нарком иностранных дел Михаил Литвинов, большой друг Луначарского. Сам читал какие-то куски, причем с огромным удовольствием. А получили ли удовольствие зрители?

Правильным будет сказать мягко – пьеса Газенклевера производила противоречивое впечатление. Она была и сложной для зрительского восприятия, и не очень понятно «идеологически оформленной».

Критиковали же «Нашествие Наполеона» просто безжалостно. Все уже знали, что позиции Луначарского сильно ослабли. С какими-то из «обвинений» можно согласиться. «Скучноватый», «затянутый»… Справедливо, сам переводчик Дейч этого опасался. Дальше перед критиками открывался широкий простор.

Недостает «антиимпериалистической заостренности», «Наполеона сделали романтическим героем», «чуждая советскому зрителю пьеса» и так далее и тому подобное. Цитату одного из критиков приведу почти полностью: «…Внутренняя установка и внешняя форма комедии, пытающейся в сатирическом разрезе высмеять буржуазную Европу сегодняшнего дня, оказалась в корне порочной, бессильной, неспособной поднять сложный и тяжелый груз задач эпохи».

А ведь Газенклевер говорил о другом. Нравы современной Европы он, конечно, высмеивал, но и писал о том, что «тоска по сильной руке» жива. Просто тот Наполеон на эту роль уже не подходил.

Луначарский умрет в 1933-м. Сбежавший от фашистов Газенклевер покончит с собой в 1940 году в лагере для интернированных во Франции. Пьеса «Нашествие Наполеона» уйдет из репертуаров советских театров еще до смерти Луначарского. Наполеон в качестве основного героя появится на сцене еще очень нескоро.

…Великий актер Михаил Ульянов, по его собственному признанию, «бредил ролью Наполеона» с того момента, как прочел пьесу Фердинанда Брукнера «Наполеон Первый». Фердинанд Брукнер – псевдоним, который с 1928 года использовал Теодор Таггер, австриец по рождению, работавший в Германии. Брукнер – ровесник Газенклевера, он тоже антифашист, который вынужден будет покинуть нацистскую Германию. Начинал Брукнер, как и многие, с экспрессионизма, но, в отличие от Газенклевера, довольно быстро от экспрессионизма отошел.

Драматург Брукнер очень плодовитый, причем в основном он писал пьесы на исторические темы. Еще одно отличие от Газенклевера: его произведения с годами не так сильно потеряли в популярности. Некоторые из его пьес, в особенности «Елизавету Английскую», ставят до сих пор.

Наполеон – один из его «любимых» героев. Намеренно взял слово в кавычки, поскольку отношение к французскому императору у Брукнера непростое. В написанном в 1936 году «Наполеоне Первом» драматург относится к герою как минимум сочувственно, в «Героической комедии» (1942) он для драматурга уже просто тиран. Время было такое – отношение к историческим личностям быстро менялось.

Примечательно, что жанр обеих пьес определен как комедия, хотя смеяться там не над чем. Это скорее отношение самого Брукнеру к тому, что происходит в его пьесах, что-то вроде «от великого до смешного». Брукнер, на мой взгляд, хорош именно тем, что в его ранних пьесах (а «Наполеон Первый» как раз входит в их число) нет «окончательных приговоров». Он дает зрителю возможность задуматься, по крайней мере над вопросами «Когда что-то пошло не так?» и «Стоит ли увлекаться историческими аналогиями?».

Момент принципиально важный. Сам Брукнер, безусловно, обращается к истории неслучайно, его побуждает Жизнь, но конфликт между жизнью и историей для драматурга всегда не придуманный, не «актуализированный» современной повесткой, а конкретные люди в конкретной ситуации. Хотите что-то «додумать»? Дело ваше, не Брукнера.

«…Актера сама профессия делает субъективным и наделяет четкой позицией. Потому что наша профессия просто мертва, если она не омыта живой водой современности. Я сын сегодняшнего времени, с его тревогами, вопросами, проблемами, я полон ими. И могу на все смотреть только через призму этих чувств и знаний… Вот мне и показалось, что пьеса Брукнера дает возможность выразить мысль, тревожащую меня. Отвратительны деспотизм, тирания, возникновение бесчисленного количества так называемых „сильных личностей“, их бесовская жажда возвыситься над всеми, поработить, кем-то повелевать и диктовать свои условия».

Именно это и вдохновило Михаила Ульянова, которому предстояло сыграть Наполеона. Именно таким выглядел Наполеон в пьесе Брукнера? «Сильная личность»? «Бесовская жажда»? И так, и не так.

Брукнер с сожалением наблюдает за тем, как смелый и гордый «генерал от Революции» превращается во «властелина Европы». Главный конфликт в его пьесе – конфликт вдохновения и власти. Если он в чем-то и обвиняет Наполеона, так это в том, что он изменил самому себе.

Интересно, что в роли alter ego Наполеона выступает его жена Жозефина. Диалоги, кстати, прописаны великолепно. Жозефину как раз и возмущает происходящая с ее мужем трансформация, она не за власть, она – за вдохновение. Драматург придумал ход. Мы знаем, что Жозефина женщина отнюдь не большого ума, но ее здравомыслия вполне хватало для того, чтобы понимать: безудержная жажда славы может погубить ее мужа. У Брукнера она тонкий и дальновидный оппонент Наполеона, чего в истории быть просто не могло, а в пьесе – почему нет?

Полагаю, что это «противостояние» и привлекло внимание выдающегося советского режиссера Анатолия Эфроса. Снова воспользуюсь воспоминаниями Михаила Ульянова.

«Ольга Яковлева, одна из лучших актрис Театра на Малой Бронной, давно уже „болела“ Жозефиной… Давно и безнадежно „болела“. Но вдруг так сложился репертуар и так распорядился своими ближайшими постановками Анатолий Васильевич Эфрос, что появилась возможность начать репетировать пьесу, и кто-то подсказал ему, что, дескать, Ульянов вроде бы бредил этой ролью. А так как мы уже много лет договаривались что-то вместе сделать… то Анатолий Васильевич, вспомнив, вероятно, об этом, позвонил мне и предложил сыграть Наполеона в его спектакле, и я, естественно, с радостью, не веря в свое счастье, согласился…»

Выглядит все на редкость просто, но театр – нечто невероятно сложное. Я, скажем, совсем не поклонник Ольги Яковлевой, но для Эфроса она не просто любимая актриса, но и муза. Думаю, что и «Наполеона Первого» он решил поставить прежде всего для нее. А судьба-то у спектакля оказалось сложной.

Ульянов в одном из интервью назвал пьесу Брукнера «архисовременной». Актеры и режиссеры часто используют это слово, когда говорят о классике, пусть даже и не совсем старой, как «Наполеон Первый». Но что такое «архисовременная»? Новое прочтение? Чаще всего имеется в виду «новое прочтение», а иногда сама современность вдруг властно вмешивается в дела, казалось бы, сугубо театральные.

Михаил Ульянов вполне деликатно говорит о том, что в театре не очень-то любят «приглашенных звезд». Это правда, и это вполне нормально. Только приглашение Ульянова стало лишь частью недовольства.

В Театре на Малой Бронной происходило то, что кто-то впоследствии назовет «травлей Эфроса». Есть те, кто воздерживается от слишком резких выражений, но подтверждает: некий конфликт режиссера со значительной частью труппы был. Я бы не хотел давать никаких оценок, но отмечу кое-какие важные детали. Они как раз хорошо показывают, как искусство связано с современностью.

Драматические события в театре происходили как раз во время работы Эфроса над постановкой пьесы Брукнера. И Наполеон свою «роль» сыграл! Один из недоброжелатей Эфроса посоветовал чиновнице из Министерства культуры повнимательнее прислушаться к тому, что в спектакле Наполеон говорит о… Польше. На дворе начало 80-х, в Польше гремит профсоюз «Солидарность». Лех Валенса и его сторонники в СССР считаются ярыми «антисоветчиками». Что там говорит Наполеон? Да неважно, могут неправильно понять. Такое было время…

Спектакль Эфрос поставил, а вскоре – покинул Театр на Малой Бронной. «Наполеон Первый» долго на сцене не продержался…

К сожалению, видеоверсии постановки Эфроса нет. Режиссер скончался в январе 1987 года, когда перестройка только началась. А уже в новое для России время художественный руководитель театра Маяковского Андрей Гончаров решил возродить спектакль Эфроса «Наполеон Первый». Дань уважения великому режиссеру, память о нем…

Спектакль в 1992-м поставила ученица Эфроса Татьяна Казакова. Жозефину снова играла Ольга Яковлева, а Наполеона – талантливый Михаил Филиппов. Нового «Наполеона Первого» я видел.

Знатоки утверждают, что Яковлева играла Жозефину «по-другому». Что у Филиппова Наполеон не такой, как у Ульянова, я и сам догадался. Один из критиков метко заметил: «Его (Ульянова. – М. К.) Наполеон мог создать империю. Наполеон М. Филиппова смог ее потерять».

Спектакль хороший, а пьеса Брукнера… неплохая. И такой Наполеон имеет право на жизнь. Я вот считаю, что лучшая пьеса о Наполеоне та, в которой самого императора нет. «Ужин» Жана-Клода Брисвиля. Два действующих лица, Талейран и Фуше. Они встречаются вскоре после краха империи и разговаривают за ужином. Есть и совершенно изумительный фильм по пьесе, 1992 года, с Клодом Брассером в роли Фуше и Клодом Ришем в роли Талейрана. Посмотрите, о Наполеоне и его месте в истории вы узнаете гораздо больше, чем из пьесы Брукнера.

И напоследок. Угадайте, что сказал Андрей Гончаров о новой постановке произведения австрийца? «Очень современная»! Да кто бы сомневался! Великий дар Наполеона осовременит все что угодно…

Часть четвертая

Такое кино, сир!

Введение

У Наполеона был своеобразный ум. Перспективу он оценивал очень быстро и – не всегда правильно. Свежие идеи воспринимал критически. Если ему казалось, что в них есть элемент «фантастики», император, как правило, их отвергал.

Взять, например, технические новшества. Широко известна история о том, как он отказал американскому изобретателю Фултону. Я совсем не уверен в том, что идея создания подводной лодки, будь она реализована, помогла бы разбить англичан. Просто время субмарин как эффективного оружия еще не пришло.

Но факт остается фактом. Наполеон – человек довольно консервативный. Если он сам и сразу понимал практическую пользу чего-либо, император считал это стоящим делом. Если нет – понимать дальше отказывался. Потому я не могу представить себе, как бы он, скажем, отнесся к визиту братьев Люмьер с демонстрацией фильмов.

Беру на себя смелось предположить, что окно в новый волшебный мир Наполеона бы не сильно впечатлило. Перспектива какая-то… смутная. Как подводная лодка. Не поверил бы, а зря.

Знаете, сир, сколько вам, лично вам, посвящено фильмов? Около двухсот! Не считая тех, в которых вы выступаете в роли второстепенного персонажа. Да, с прискорбием признаем, что такое кино тоже есть. Любое кино есть, сир!

Хорошее и плохое, драма и комедия. Бонусом – возможность выбрать Жозефину по вкусу. Что? Не похожа? Не нужно придираться. Это же кино. Не стоило, сир, приказывать Дюроку выгнать братьев Люмьер. Не было такого кино? Значит, будет.

Пошутили – и хватит. Наполеон действительно один из самых популярных персонажей не только в истории, но и в кинематографе. Один из первых фильмов братьев Люмьер, кстати, назывался «Встреча Наполеона с Папой», и вышел он… в 1897 году! Первая киноэпопея о Наполеоне, в нескольких частях, появилась в 1903-м. В России первый фильм о французском императоре сняли в 1910-м.

Повторю еще раз: сегодня есть примерно двести картин «наполеониады». Императора сыграли Марлон Брандо и Дэвид Сюше, которого многие знают только по роли Эркюля Пуаро. Его не сыграл Джек Николсон, хотя очень хотел и долго готовился. Список звезд, выбранных на роли возлюбленных Наполеона, не менее внушительный. Грета Гарбо, Мишель Морган, Беата Тышкевич… Здесь император и правда затруднился бы с выбором.

Выбрать «то самое кино» про Наполеона тоже сложно. Историк имеет право высказывать мнение относительно трудов своих коллег. Для этого он изучал целую науку, называющуюся «историография». Кино – совсем другое дело. Здесь нет «войны идей», боевые действия идут исключительно в рамках вкусов и личных пристрастий.

Так что мой выбор может (да и должен) вызывать возражения, но я, по крайней мере, его сделал. Дальше – мнение историка, который очень любит кино. Не более того.

Глава первая

«Немой» Наполеон

…7 апреля 1927 года. Весь светский Париж устремился к зданию Оперы. Сегодня там премьера фильма, и какого! Самый дорогостоящий проект в истории немого кино! «Наполеон» Абеля Ганса. Точнее, «Наполеон глазами Абеля Ганса». Название именно такое, и это важно, мы скоро поймем почему.

Они увидят нечто невероятное. Они увидят нечто действительно новое и станут свидетелями начала драмы под названием «Как Абель Ганс не сумел доставить Наполеона с Корсики на остров Святой Елены». А ведь он собирался…

Эжен Александр Перетон, он же Абель Ганс, в начале 20-х годов прошлого века был режиссером с именем. Причем не только во французском, но и в мировом кино. На его счету несколько очень успешных картин, его любят критики. У Абеля Ганса репутация романтика и новатора. Неоднозначно? Продюсеры все равно дают деньги на его фильмы.

Под его Наполеона, например, создали целый финансовый конгломерат. Студии и компании из нескольких стран, солидные банкиры. Гансу выделили огромные по тем временам средства. И деньги, что случается совсем нередко, сыграют отрицательную роль. Но пока – премьера фильма. «Наполеон глазами Абеля Ганса»!

Каким же увидел Наполеона Ганс, а вслед за ним и зрители?

Для начала разберемся с «глазами». Сегодня мы говорим «авторское кино». Понимать необязательно, если что – эксперты объяснят. Однако Абель Ганс снимал исторический фильм. Он предвидел, что ценители «исторической правды» будут его упрекать, и защитил себя в первых же титрах. «Я так вижу», как мы знаем, лучшее оправдание для художника. Режиссер хотел сделать то, что хотел. И сделал.

…В 1915 году на экраны вышел фильм американца Дэвида Уорка Гриффита «Рождение нации». Абсолютный шедевр, возможно главная картина немого кинематографа. По словам авторитетного историка кино Жака Лурселля, именно «Рождение нации» навело Ганса на мысль создать нечто подобное. Новаторское, монументальное, эпическое…

После встречи с Гриффитом Абель Ганс понял, о ком он должен снять свой фильм на все времена. Конечно, о Наполеоне – что может быть более эпичным? Ганс никогда не говорил о том, что собирался превзойти американца, но, уверен, втайне надеялся. Замысел, по крайней мере, был просто грандиозным.

В апреле 1927-го, напомню, зрители увидели только первую часть саги о Наполеоне. Ее продолжительность – больше семи часов. Первоначально Ганс собирался сделать восемь частей, потом сократил число до шести.

Первая охватывает период от детства Наполеона и до окончания Первого итальянского похода. Вторая – приход Наполеона к власти, переворот 18-го брюмера. Третья – Аустерлиц. Четвертая – «русская кампания». Пятая – Ватерлоо. Шестая – Наполеон на острове Святой Елены.

Заметим, что сценарии были написаны ко всем шести частям. Более того, уже во время работы над первой Ганс начал переговоры относительно съемок остальных. Но по причинам, о которых пойдет речь ниже, режиссер смог сделать лишь первую часть. Именно ее и будут в дальнейшем называть «Наполеоном» Абеля Ганса.

Что получилось бы, если бы режиссеру удалось реализовать свой замысел полностью? Мы даже представить не можем. Скажу больше, я уверен, что и сам Ганс имел об этом очень смутное представление. Действовал по заветам своего героя: «Сначала нужно ввязаться в бой, а там посмотрим».

Вопрос вопросов – как все это показывать? Ганс в дальнейшем будет безжалостно сокращать первую часть, но он ведь все равно планировал в итоге показывать весь фильм, целиком. Хорошо, представим, что режиссеру удалось бы справиться с гигантоманией и «втиснуть» каждую часть, скажем, в три часа. Все равно получается восемнадцать часов. Кто смог бы выдержать такой марафон?!

Хронометраж «Нетерпимости» Гриффита – около трех часов. Картина имела успех, но считается, что именно после ее выхода на экраны голливудские продюсеры установили негласное правило: больше никаких «длинных» фильмов. Спустя сорок лет Стэнли Кубрик предложит владельцам студий свой вариант «Наполеона». Три часа на всю жизнь! И это станет одной из причин того, что замысел Кубрика не был реализован.

Что же касается Абеля Ганса… Зачем рассуждать гипотетически? Получилось то, что получилось. Не получилось из-за того, что получилось. Немудреная игра слов в общем-то все объясняет. Есть только первая часть фильма, и у нее будет своя судьба.

«Наполеон глазами Абеля Ганса». О, он много чего придумал, Абель Ганс! Конечно же, режиссер понимал, что «удерживать» внимание зрителя будет непросто. И соображения у него имелись.

«Зритель не должен быть зрителем, как раньше: это дает ему возможность сопротивляться и критиковать. Он должен быть участником, каким является в жизни, – в такой же степени, как и актеры. Особенности моей техники должны совершить это психологическое превращение, и тогда зритель начнет сражаться вместе с солдатами, страдать вместе с ранеными, командовать вместе с военачальниками, спасаться бегством вместе с побежденными, ненавидеть, любить…»

Как Ганс собирался превратить зрителей в участников? С помощью новаторских методов, разумеется, и об этом разговор будет отдельный. Но не только. Режиссер до предела насыщает фильм действием. Вводит вымышленных второстепенных персонажей. Разные судьбы, жизнь и людские страсти на фоне эпохи.

Наполеон, как мы знаем, главные годы Великой революции провел в основном на Корсике. Но Ганс мимо знаковых событий пройти не мог. В его фильме есть и убийство Марата, и свержение якобинцев. Шарлотту Корде, убийцу «друга народа», сыграла, кстати, жена режиссера Маргерит. Женщина с необыкновенно выразительным лицом. А сам Ганс «дал себе» роль ближайшего соратника Робеспьера, Сен-Жюста. Не очень у него хорошо получилось. Сен-Жюст закончил жизнь на гильотине в двадцать шесть лет, Гансу во время съемок уже было под сорок. Выглядел режиссер на свой возраст, никак не меньше.

И раз уж мы заговорили об актерах, то скажем и про исполнителя главной роли. Альбер Дьедонне, ровесник Ганса, должен был сыграть Наполеона и во всех оставшихся частях фильма. Так, по крайней мере, планировалось. Благодаря «Наполеону» Дьедонне станет звездой французского немого кино. В звуковом его карьера будет уже не столь успешной, и он просто в какой-то момент перестанет сниматься. «Фишка» актера – потрясающая мимика лица. Для «немого» Наполеона – то что надо. Он сыграл хорошо, и многие французы до сих пор считают его лучшим Наполеоном.

Однако «восхождение генерала Бонапарта» лишь вторая половина фильма. Первая – детство и ранняя юность. Юного Бонапарта играет Владимир Руденко. Французский актер русского происхождения. Сыграл просто великолепно! А «русская составляющая» фильма Ганса не ограничивается одним Руденко.

Один из спонсоров картины – банкир, русский эмигрант Владимир Венгеров. Другой эмигрант, звезда русского кино Иван Мозжухин, считался претендентом на роль Наполеона. Великий художник Александр Бенуа создал целую серию эскизов к фильму. Знаменитый оператор Николай Топорков – вообще одна из ключевых фигур в съемочной группе. Настоящее культурное наследие!

А фильм Ганса – точно веха в истории кино. Не из-за содержания, а благодаря форме. К содержанию претензии были, есть и будут. Сразу после выхода фильма, например, на режиссера ополчились «левые». Популярный писатель и кинокритик коммунист Леон Муссинак назвал картину Ганса «Бонапартом для неопытных фашистов».

Конечно, ведь Бонапарт у Ганса – это человек, который покончил с «издержками революции», установил порядок и принес нации покой. Посредством установления диктатуры. Никого не напоминает? Конец 20-х годов прошлого века – время смутное. И фашисты во Франции действительно частенько вспоминали о великом императоре.

Однако я бы не торопился обвинять Ганса во всех смертных грехах. Режиссер ни о каком «фашизме», уверен, не думал. И мы ведь не знаем, к каким выводам он пришел бы в самом конце. Наполеон «убил революцию»? Так он ведь и сам этого никогда не скрывал! Ганс излишне героизировал своего героя? А кто не поддастся подобному искушению?

Абель Ганс увидел Наполеона «своими глазами». Он не претендовал на историческую достоверность и всегда говорил только об образе. Когда речь идет об образе Наполеона, ты всегда уязвим для критики. Муссинак увидел в фильме одно, не менее уважаемый и куда менее политизированный кинокритик Лурсель – другое. И я соглашусь с Лурселем.

«Главная удача Ганса в том, что ему удалось возвысить действие до уровня бурного лиризма, когда напыщенный стиль, неотделимый от выбранной темы, превращается в визуальную поэзию и воплощается в причудливых изображениях, придающих повествованию космические масштабы».

Мудрено, конечно, так ведь у критиков по-другому не бывает, но мысль правильная. Романтик Ганс хотел заставить зрителя сопереживать, причем на протяжении нескольких часов. И он все время играет с эмоциями. Понижая и повышая их градус, показывая одновременно любовь и кровь, заставляя зрителя восхищаться и раздражаться. Насыщая фильм символами в виде орла, бури и тому подобного. Сегодня что-то выглядит немного наивным, но мы ведь не будем забывать о времени.

А теперь стоит поговорить и о том, как режиссер опередил время. Даже Муссинак не мог не признать очевидного.

«Пусть только не говорят, что этот вклад, эти методы, это мастерство бесполезны, ибо поставлены на службу ложной и опасной идее. Они полезны, ибо остаются этапом на пути прогресса кино, обогащают материал, совершенствуют технические возможности этого искусства».

Довольно скромное признание фантастических достижений Абеля Ганса. Великим его фильм о Наполеоне делает новаторство, причем в таких масштабах, каких в истории кино еще не было. Что-то он сделал не первым, но чтобы все вместе, сразу – Ганс первый. Уже только ради этого стоит посмотреть фильм. Держать в голове мысль «Сделано в 1927-м» – и испытать потрясение.

Перечисление новинок, да еще с комментариями, займет много места. Упомянем лишь некоторые. Полиэкран, камера-маятник, «субъективная камера»… Ганс устанавливал камеры на крупах лошадей, на стреляющих пушках, «раскачивал» их, помещал внутрь предметов… Еще использовал особый монтаж и тонирование пленки. Музыку! В общем, это надо видеть. И, повторю, обязательно помнить о том, когда режиссер сделал свой фильм.

Абель Ганс не жалел денег. В известном смысле это и погубило весь замысел. «Наполеон» не имел коммерческого успеха, и продюсеры больше не хотели связываться с Гансом. Хотя сам режиссер продолжал «подготовительную работу». Он, например, отправил два письма советскому наркому Луначарскому с просьбой оказать содействие в съемках «русской части» своего Наполеона. До конкретики дело не дошло, средств у Ганса все равно не было…

Некоторые историки кино пишут, что после провала «Наполеона» в прокате Абель Ганс чуть ли не влачил «полуголодное существование» и снимал «всякую ерунду». Не совсем так. Магия имени работала, просто ему не давали больших денег. А ему самому не давал покоя Наполеон…

В 1960-м на экраны выйдет, наконец, новый масштабный проект Ганса – «Аустерлиц». Картина будет иметь успех, кто-то до сих пор считает «Аустерлиц» едва ли не лучшим творением Ганса и образцовой для «кинонаполеониады» работой.

Не соглашусь. Неплохие батальные сцены, но в качестве сильно уступают тому, что сделает в «Войне и мире» и «Ватерлоо» Бондарчук всего через несколько лет. Ирония? В фильме Гитри, сделанном на несколько лет раньше, она была более тонкой.

Актеры? Да, звезды, конечно. Клаудиа Кардинале, Жан Маре, Витторио Де Сика… В роли Наполеона – французский актер Пьер Монди. До того снимался он в основном в комедиях, был малоизвестен, и карьера Монди пошла в гору как раз благодаря «Аустерлицу». Сыграл он неплохо, но – и это мое мнение – к числу выдающихся кинообразов его Наполеона не отнесешь.

И вообще, «Аустерлиц» Ганса – фильм, в котором всем и всегда чего-то недостает. Это, простите за тавтологию, его главный недостаток. Режиссеру очень хотелось сделать еще одно кино про Наполеона – он его сделал. Хотя настоящее кино у него уже было.

…Британский историк кино Кевин Браунлоу много лет потратил на то, чтобы отреставрировать фильм 1927 года. Сложная задача, ведь какие-то фрагменты уже были безвозвратно утеряны. Браунлоу помог и великий Фрэнсис Форд Коппола, и его отец, композитор Кармине Коппола, создавший музыкальное оформление.

24 января 1981 года в Radio City Music Hall в Нью-Йорке состоялась премьера. Ганс, которому было уже за девяносто, не смог на ней присутствовать. Картина закончилась, на сцену вынесли телефон. Зрителям сказали, что на другом конце режиссер. Он хочет знать, что они думают о его фильме. Абель Ганс услышал это. Приветственные крики и гром аплодисментов, продолжавшийся несколько минут…

Глава вторая

Саркастичный Гитри

«Источник нашей мудрости – наш опыт, источник нашего опыта – наша глупость».

Саша́ Гитри был мастером афоризмов. Особенно едко он шутил про женщин, и сейчас ему такие шутки дорого бы обошлись. Но в те давние времена женщины на Гитри не обижались, более того – они его обожали.

А как иначе? Гитри красив, харизматичен, умен и чертовски талантлив. В первой половине ХХ века он один из самых популярных людей во Франции. Гитри считался главным носителем особого «парижского духа». Ему все давалось легко, он мог написать пьесу за несколько дней. И почти всегда – успешную. Гитри создавал сценарии, сам снимал фильмы и играл в них. Саша́ Гитри любил, когда его называли «баловнем судьбы», да он им и был.

Александр Жорж-Пьер Гитри родился в 1885 году в Санкт-Петербурге. Его отец, Люсьен Гитри, был звездой Михайловского театра, и крестным отцом мальчика стал сам император Александр III. Потому Гитри и взял впоследствии псевдоним Саша́.

Семья вернулась в Париж (хотя Люсьен Гитри приезжал в Россию при первой же возможности), и Саша́, разумеется, захотел стать актером. При таком отце сделать это было непросто, всерьез его почти никто до поры до времени не воспринимал, и Гитри начал писать пьесы. В двадцать с небольшим! Сразу добился оглушительного успеха, и многие до сих пор считают, что Гитри в первую очередь драматург. Что не совсем справедливо. Гитри действительно мог абсолютно все. Он хорош и в театре, и в кино, и как драматург, и как актер. Феномен!

Но речь у нас о кино. Рассуждать о вкладе Гитри в развитие французского и мирового кинематографа мы не будем.

Он есть, и довольно значительный. Однако о том, как повлиял Гитри на создателя «Гражданина Кейна» Орсона Уэллса или почему его считают «примиряющей фигурой» во французском кино, лучше пусть критики рассказывают. Мы ведь говорим только о фильмах про Наполеона, а уж здесь Гитри сделал побольше многих. Возможно даже – всех.

Наполеоновская эпоха очень интересовала Гитри. Хотя правильнее, наверное, сказать по-другому. Гитри вообще любил историю, она его вдохновляла. Какие сюжеты! Такое не придумаешь. Или – чуть-чуть додумаешь. Зацепишься за фразу, поступок, событие и – voilа! Что-то в стиле Гитри. Может, гротеск, может, комедия положений. Иногда нечто вполне вроде бы серьезное, но сделанное не без лукавства.

Язвительность, сарказм, ирония – это Гитри. «Легкомыслие – первый шаг к мудрости», – так он говорил.

Впрочем, жизнь часто меняет философию. Кумир всей Франции, Гитри не покинул Париж в период немецкой оккупации. Он продолжал писать пьесы, ставить их и, как и прежде, наслаждался жизнью. Нет, он не сотрудничал с нацистами, позволял себе колкие выпады в адрес оккупантов и всегда помогал друзьям, оказавшимся в трудном положении. Однако в целом, как метко заметил один из критиков, «Гитри, со свойственным ему легкомыслием, продолжал жить так, будто войны нет».

А война была, и после ее окончания Гитри «предъявили счет». Он провел в тюрьме два месяца, но обвинения в его адрес доказаны не были. Хотя немало нашлось и тех, кто будет обвинять Гитри до конца его жизни. Саша́ Гитри обиделся… Он-то считал себя настоящим патриотом Франции, а его просто не поняли.

В общем, его творения послевоенного периода стали, скажем так, менее легкомысленными. Но – более язвительными. Гитри обращался к истории все чаще, и в этих обращениях «личный мотив» все заметнее. Гитри будто говорил: «Эй, соотечественники, посмотрите на наше прошлое! Там все непросто, видите, как черное становится белым и наоборот?»

Для подобного подхода наполеоновская эпоха – идеальное время. Потому мы и не будем подробно говорить о «забавной вещице» 1937 года, короткометражке «Что сказал Камбронн?». Хотя тем, кто чересчур серьезно относится к истории, посмотреть рекомендую. Шутить можно и нужно. Гитри умел это как никто.

Во время войны, в 1942 году, Гитри снял фильм «Удивительная судьба Дезире Клари», об одной из возлюбленных Наполеона, которая станет королевой Швеции. Однако тема «Наполеон и женщины в кино» заслуживает отдельного разговора, так что очередь до этой картины Гитри еще дойдет. Скажу лишь, что пока это совсем не тот Гитри, который сделает историю очень личной.

И вот наконец два послевоенных фильма Саша́ Гитри.

«Хромой дьявол», 1948 год. Первое большое кино, которое Гитри разрешили снять после короткого периода остракизма. В центре, как следует из названия, Талейран – любимый герой Гитри. Неслучайно, разумеется.

По моему мнению, это лучший из фильмов Гитри, посвященных наполеоновской эпохе. Он сделает еще и «Наполеона», о котором речь впереди, но «Хромой дьявол» гораздо интереснее. Обиженный на французов Гитри сказал все, что хотел. С помощью одного из самых противоречивых персонажей мировой истории – великого дипломата и гениального предателя. Или наоборот? От перемены мест эпитетов здесь мало что меняется. Талейран вызывает и презрение, и восхищение. Ах, как это нравится Гитри! Конечно же, он и сыграл «хромого дьявола».

С историей Гитри в фильме обращается весьма вольно. Не то чтобы уж совсем уходит от правды (да и где она там, правда, в истории), но акценты расставляет именно так, как нужно ему. Знаменитый афоризм Талейрана «Вовремя предать – значит предвидеть» у Гитри приобретает новый смысл. Он вроде не отрицает, что Талейран предавал, но создается впечатление, что делал это Талейран все же не из корыстных побуждений, а на благо Франции. Собственно, так всегда говорил и сам «хромой дьявол».

Еще Гитри придумал интересный и смелый ход. Актеры, играющие, соответственно, Наполеона, Людовика XVIII, Луи-Филиппа и Карла Х, исполняют также роли слуг самого Талейрана. По тем временам – вызов. Говорят, что это было едва ли не главной причиной того, что пьесу не разрешали экранизировать.

Гитри сыграл «хромого дьявола» блестяще. Если Флобер говорил, что «мадам Бовари – это я», то Гитри то же самое мог сказать про своего Талейрана. Вы меня презираете? Так и я вас тоже! И кто вы такие, чтобы судить меня? Знаменитый критик Жак Лурсель справедливо назвал фильм Гитри «выплеском чувств». С трактовкой образа можно не соглашаться. Я, например, чувства Гитри не разделяю, но фильм – очень хорош, хотя Наполеон в нем и не главный герой.

«Наполеон», 1955 год. Гитри не мог этого не сделать. Не снять на склоне лет наконец фильм о самом Наполеоне. Он сделал. Свой самый масштабный и дорогостоящий проект.

Гитри уже играл императора, но сейчас – не мог. Возраст неумолим. Он придумал, как не обделить себя вниманием. Выступил в роли рассказчика и одновременно участника событий. Кого? Да Талейрана, разумеется. Помогло ли это фильму? Не будем торопиться.

Гитри удалось то, что впоследствии смог повторить, и то не в таких масштабах, Сергей Бондарчук на съемках «Ватерлоо». Он привлек столько звезд, что просто дух захватывает. Из французских – практически всех. Жан Габен, Ив Монтан, Серж Реджани, Жан Маре, Даниель Дарье, Мишель Морган… Два великих американца – Эрик фон Штрогейм и Ор-сон Уэллс. Что говорить – Луи де Фюнес там даже в титрах не указан! Грандиозно!

Да, стоит сразу же предупредить любителей батальных сцен. По этой части ничего грандиозного в фильме нет. Пятьдесят всадников и с сотню пехотинцев, бегающих туда-сюда, похоже, в одно время года и в одном и том же месте, – все, на что сподобился Гитри. Выглядит как издевательство. Не сомневаюсь, он и издевался. Просто баталии ему совершенно неинтересны.

Люди – другое дело. В картине два Наполеона. «Молодой» и «старый». Первого сыграл Даниэль Желен. На мой взгляд – лучший «молодой» Наполеон из всех.

«Старого» (он так и именуется в титрах – vieux) – Раймон Пеллегрен. Актер был, однако, еще совсем не стар (тридцать с небольшим) и не так чтобы сильно известен. Мегапопулярным он станет уже в 60–70-е, а в начале 50-х Гитри рисковал. Многие критики считали, что Пеллегрен не справится с ролью. Пеллегрен справился. С тем Наполеоном, которого предложил ему сыграть Гитри, – точно.

По моему мнению, из всех «кинонаполеонов» Пеллегрен больше всего похож на «оригинал». Возможно, дело в глазах. Ведь, как мы знаем, взгляд Наполеона – нечто особенное. У Пеллегрена это особенное есть. Мягкость и сила. Род Стайгер в «Ватерлоо» глазами играет только обреченность. Пеллегрен – все. Он вполне мог бы стать лучшим из «Наполеонов», но ему помешал Гитри.

Почему? Я высказываю лишь собственные соображения. «Фига в кармане», которую спрятал Гитри после выхода из тюрьмы и держал ее там до самой смерти, – вот главная причина. До конца фильма мы так и не поймем – а как, собственно, сам автор относится к Наполеону?

Устами Талейрана Гитри произносит нечто уже нам до боли знакомое: «Да кто мы такие, чтобы судить о нем?» И «рассказчик Талейран» куда более интересен, чем Наполеон. Он живой, а Наполеон – почти памятник. Финальная сцена – нечто настолько непохожее на Гитри, что хочется спросить: где тот Саша́, которого мы знали? Откуда эта приторная сентиментальность?

Может, он хотел сделать прощальный подарок французам. Они бы не простили ему, если бы Ив Монтан не спел. Маршал Лефевр – спел. На этой высокой ноте можно заканчивать разговор о «кинонаполеониаде» Саша́ Гитри.

Глава третья

Испепеляющий фильм Анджея Вайды

Даже два классика – не гарантия успеха. В самом начале ХХ века Стефан Жеромский написал роман «Пепел», одно из главных произведений польской литературы. В 1965-м Анджей Вайда, в неполные сорок уже классик польского кино, снял по роману Жеромского фильм. Тоже «Пепел».

Мало можно найти других примеров того, насколько точно название соответствует духу и идее произведения. Короткое и страшное слово. Пепел. Не только метафора сожженной судьбы страны, но и гамма фильма. Черно-белого, с промежуточным серым. Как пепел, как нечто исчезающее под порывами мощнейшего из ветров – ветра истории.

Два классика – и самый сильный, на мой взгляд, антивоенный фильм про Наполеоновские войны. Хотя, скажу сразу, Вайда все же кое – что изменил…

…Период с 1956 по 1968 год часто называют золотым веком польского кино. С точками отсчета все понятно. В Польше, как и в СССР, началась оттепель, а закончилась она с подавлением «Пражской весны». Оттепели в соцстранах имели свои особенности. Скажем, в Польше в 1956-м, во время смены политического руководства, цензуры в кино, считай, и не было. Именно по этой причине Вайда смог снять знаменитый «Канал» – фильм о Варшавском восстании 1944 года. Спустя всего несколько лет появление такого кино станет невозможным, хотя «свободы» останется еще немало.

В политике польских властей появится то, что будут с иронией именовать коммунистическим национализмом. Явление весьма противоречивое, но позволившее тем же кинорежиссерам активно снимать фильмы, в которых обыгрывалась национальная и культурная самобытность поляков. С упором, разумеется, на отечественную классику.

Так появились «Крестоносцы» по Сенкевичу, снятые Александром Фордом, «Фараон» Ежи Кавалеровича по роману Болеслава Пруса, «Рукопись, найденная в Сарагосе» Войцеха Хаса, экранизировавшего роман Яна Потоцкого. По идее, в этом же ряду и «Пепел» Вайды, однако он выбивается, и сильно.

Можно сказать, что Вайда воспользовался возможностями, которые ему предоставили, и сделал совсем не то, чего от него ожидали. Тех же «Крестоносцев», один из самых кассовых фильмов в истории польского кино, всячески расхваливали, а Вайду подвергли резкой критике. До этого мы еще дойдем.

Почему сам режиссер выбрал именно Жеромского и его роман, который иногда сравнивают с «Войной и миром» Толстого? Общее действительно есть. Хотя бы то, что действие обоих романов происходит во время Наполеоновских войн. Да и «Пепел» Жеромского тоже эпопея. В остальном… Вроде бы герои обоих романов ищут ответы на «вечные» вопросы, только у Толстого они в основном «копаются в себе», а у Жеромского все практически сразу выходит на главный и крайне болезненный для поляков вопрос: что не так с их страной? Жеромский на него ответит, ответит по-своему и Вайда.

У Вайды уже были цветные фильмы, однако «Пепел» он решил сделать черно-белым. Существует, правда, и «экономическое» объяснение: цветная пленка в те времена в большом дефиците, и почти все «запасы» отдали Кавалеровичу на «Фараона». В любом случае хорошо, что так получилось. Черно-бело-серая гамма идеально подошла «Пеплу».

Все ждали, что Вайда обязательно пригласит своего любимца Збигнева Цибульского, главную звезду польского кино. Но герои Жеромского проходят путь от молодости до относительной зрелости. Цыбульскому уже тридцать семь – Вайда сделал выбор в пользу молодых и неизвестных. Дал две главные роли студентам. Богуславу Керцу двадцать два года, Даниэлю Ольбрыхскому и вовсе лишь двадцать лет.

Вайда рисковал. Молодость актерам сыграть было несложно, а вот зрелость… Получится. И у них, и у Вайды. Керц станет звездой, а Ольбрыхский – суперзвездой, преемником Цыбульского. Этот факт Вайда потом красиво обыграет в фильме «Все на продажу».

Итак, все как у Жеромского. Два молодых шляхтича, Ра-фал Ольбромский (Ольбрыхский) и Кшиштоф Цедро (Керц), вступают в наполеоновскую армию, чтобы сражаться за свободу Польши. Дальше начинается история геройства, обмана, разочарования, надежд. В Италии, в Испании, в России. Вместе с Наполеоном, вместе с поляками…

Обеспечить масштабность Вайде помогли. В том числе и товарищи по «социалистическому лагерю». Испанию снимали в Болгарии, в батальных сценах участвовали солдаты болгарской армии. Многие костюмы, военную форму удалось одолжить на «Мосфильме» (Бондарчук как раз снимал «Войну и мир»).

Сложности? Прежде у Анджея Вайды не было столь масштабных проектов, да еще с такими ресурсами. Некоторые польские критики посчитают, что у режиссера наступило что-то вроде «головокружения от успехов». Так думал и работавший с Вайдой ранее уже на нескольких фильмах Анджей Жулавский, в будущем тоже знаменитый режиссер. Жулавский рассказал, что Вайда, дескать, перестал советоваться с членами съемочной группы и оттого «Пепел» не получился столь успешным, как его прежние работы.

Честно говоря, я не очень хорошо понимаю упреки подобного рода. Если Вайда решил делать кино так, как он сам считает нужным, может, просто настал подходящий момент? Сам Жулавский ничьим мнением не интересовался, когда создавал откровенно провокационные фильмы. Имел право. Как и Вайда.

Я соглашусь вот с чем. Когда режиссер получает возможность не сильно себя ограничивать, то искушение «снять как можно больше» действительно очень велико. Вайда ему поддался, несомненно. Прежние его фильмы лаконичны и строго выстроены. «Пепел» – нет. И да, он кажется затянутым и довольно тяжеловесным.

С одной оговоркой. Затянутым он выглядит ровно до того момента, пока главные герои, Ольбромский и Цедро, не пересекут границу для того, чтобы присоединиться к наполеоновской армии. Дальше если «длинноты» и будут, то точно не раздражающие.

Отдельно стоит сказать о батальных сценах. Почти одновременно с «Пеплом» Вайды появится «Война и мир» Бондарчука. Батальные сцены советского режиссера буквально потрясут мир. Широко распространено мнение, что именно они и подарили Бондарчуку «Оскар». Непревзойденный мастер, правда. Хотя о фильме «Ватерлоо» мы еще поговорим.

Можно сказать, что таких ресурсов, как у Бондарчука, у Вайды не было. Но правильнее признать, что в особом виде режиссерского мастерства Вайда просто уступает. Однако в целом он сделал очень неплохие батальные сцены. За исключением разве что довольно театрального рукопашного боя с участием легендарного Домбровского. Атака улан при Сомосьерре и особенно уличные бои в Сарагоссе очень хороши.

При этом у Вайды есть свой стиль. Он выбирает деталь. Деталь придает сцене особый драматизм. Как сбившиеся в небольшой табун лошади у Сомосьерры. Скачущие непонятно куда, потерявшие всадников…

Сомосьерра – легендарное для поляков сражение. Выиграли его – ценой героических усилий и многочисленных жертв – именно «мои поляки». Так их, как мы уже знаем, назвал сам Наполеон. И совсем не случайно сцена под названием «Видение» идет в фильме сразу за Сомосьеррой.

Раненые, безрукие и безногие польские солдаты приветствуют Наполеона. Император (его сыграл Януш Закженьский) в фильме появляется всего-то пару раз, а слов и вовсе произносит с десяток. Да он не особо и нужен. Идея о том, что Наполеон обманул поляков, предал их, проходит сквозной нитью через весь фильм. Однако фильм-то о другом. О том, почему поляки сами готовы обманываться. О том, почему попытки возродить Польшу оказались даже более мучительными, чем ее потеря.

Ради того, чтобы люди это лучше поняли, Вайда сделал совсем не такой финал, как в романе Жеромского. В книге корпус Понятовского соединяется с Великой армией, впереди – поход в Россию. Воодушевленный Цедро видит Наполеона, проводящего смотр войск.

В фильме Наполеон покидает Россию после грандиозной катастрофы. Сани, снег, замерзшие тела. На звуки прямо из снега поднимается человек. Это Рафал Ольбромский. Император – вот он, совсем рядом. Но Ольбромский не может его видеть, он ослеп…

«Пепел» – фильм невероятно жесткий. Он как будто наполнен людьми, которые видят страшный сон и вырываются из него для того, чтобы увидеть нечто еще более страшное. Наяву.

В фильме есть то, что принципиально важно для поляков. И есть то, что заденет абсолютно всех. «Пепел» – сильнейший антивоенный фильм. Я часто говорю о том, что Наполеоновские войны имеют особую красоту. В «Пепле» ее нет. Ни геройства, ни благородства. Только война во всей ее омерзительности.

Хотел ли сам Вайда достичь именно этой цели? Не уверен. Он сделал кино, до предела насыщенное метафорами и аллегориями, он хотел, чтобы зритель не только сопереживал, но и размышлял. Ему удалось.

…Последнее, чего хотели чиновники, давшие добро на фильм, – чтобы он получился, как принято выражаться, неоднозначным. С «Крестоносцами» же все хорошо получилось. И патриотично, и без всяких там ненужных аналогий.

«Пепел» у одних вызвал разочарование, у других – откровенную неприязнь. В концепцию «коммунистического национализма» он совершенно не вписывался. Вайду начали обвинять в одном из самых страшных грехов – «искажении исторического прошлого». В социалистической Польше можно было изображать шляхтичей благородными, но чтобы польские солдаты и офицеры убивали детей, насиловали монахинь?!.

Вайда пытался оправдаться. Заявлял, что в его фильме только то, что было в романе Жеромского. Это не совсем так. К тому же все хорошо понимали, что по силе воздействия «важнейшее из искусств» заметно превосходит литературу. В обществе началась дискуссия, которая могла бы привести к печальным для режиссера последствиям.

Вайда переживет и дискуссию, и смутные времена, которые как раз тоже начались в польской культуре. Он много чего переживет.

…В 2000-м Анджей Вайда получит «Оскар» за «особые заслуги». В 2001-м я, в составе группы «старого» НТВ, приеду в Варшаву брать интервью у великого режиссера. Вайда хорошо знал русский, но давать интервью всегда предпочитал на польском. Разговор получился хорошим, а когда мы уже прощались, я набрался смелости и сказал Мастеру, что он сделал один из лучших исторических фильмов.

Вайда поднял бровь и посмотрел на меня с интересом.

– Ktуry? (Какой?)

– «Дантон».

Вайда улыбнулся.

– Tak? To dobrze. (Да? Это хорошо.)

Почему я не сказал «Пепел»? Потому что почти никогда не вру.

Глава четвертая

Стэнли Кубрик. Наполеон. Величайший фильм, который так и не был снят

Это не я придумал. Это – название книги, ставшей библиографической редкостью. Малый тираж и высокая (семьсот долларов) стоимость. Поклонники великого режиссера быстро ее раскупили. Книгу. Про. Неснятый. Фильм.

Лично я убежден, что Кубрик действительно бы сделал лучший фильм о Наполеоне. Гений с богатым воображением и скрупулезным вниманием к деталям… Конечно, он снял бы великое кино! Хотя и история о том, как Кубрик не снял своего Наполеона, очень впечатляющая.

Стэнли Кубрик был сильно увлечен Наполеоном. Он считал его самым интересным человеком в мировой истории и называл его жизнь «эпической поэмой действия». И Кубрику категорически не нравились те фильмы об императоре, которые он уже посмотрел.

Он раскритиковал и «немого» Наполеона Абеля Ганса, хотя многие критики считали его киноклассикой. Кубрик говорил, что в «Войне и мире» Бондарчука «есть несколько неплохих сцен», а вот о «Ватерлоо» советского режиссера высказывался крайне резко. Возможно, предчувствовал, что в судьбе его собственного Наполеона «Ватерлоо» Бондарчука сыграет роковую роль.

Принято считать, что о своем фильме про Наполеона Кубрик задумался еще на съемках знаменитой «Космической одиссеи», где-то в 1967-м. Это многое говорит о Кубрике. Он делает «кино на века», действительно культовый фильм, а размышляет уже о Наполеоне.

После выхода «Одиссеи» на экраны Кубрик занялся поиском средств. Дела сразу не заладились, и режиссер решил пока сделать что-то «по-быстрому» и за небольшие деньги. Так появился «Заводной апельсин». Фильм, который тоже будет иметь отношение к Наполеону! Страннейшим образом, но – да.

Кубрику очень понравилось работать с Энтони Берджессом, по роману которого был снят «Заводной апельсин». Настолько, что режиссер предложил Берджессу написать вариант сценария для его «Наполеона». Берджесс сделает, только… не то, как вежливо ответит ему Кубрик.

Берджесс не обидится и напишет роман «Наполеоновская симфония», который посвятит Кубрику. Что-что, а вдохновлять художников Наполеон умеет как никто!

Кубрик же, по свидетельствам очевидцев, был просто одержим идеей. Он тоже, как и Абель Ганс в свое время, думал, что снимет лучший фильм всех времен и народов. Он так и говорил. Здесь критики обычно начинают рассуждать о «схожести».

Дескать, Наполеон был одержим властью – и Кубрик тоже. Император любил манипулировать людьми – режиссер тоже знал толк в этом искусстве. Плюс мания величия, мизантропия, безжалостное отношение к солдатам (актерам)… В общем, почти братья.

Красиво, но насколько убедительно? Я крайне высоко ценю обоих – и Наполеона, и Кубрика – и считаю, что аналогии в данном случае не очень уместны. Зато я хорошо понимаю, что Наполеон мог привлекать Кубрика по многим причинам.

Режиссера восхищало, как император готовился к сражениям. Вот тут схожесть очевидна. То, как сам Кубрик проводил подготовительную работу, вызывает восхищение. Стэнли Кубрик – великий перфекционист. Он снимал фильмы подолгу, делал сотни дублей, доводя актеров до нервного срыва, а про его феноменальную страсть к деталям не знает только ленивый. Да, он сделал бы великий фильм о Наполеоне.

В вышеупомянутой книге, вышедшей уже после смерти Кубрика, его жена Кристиана и продюсер его последних фильмов Ян Харлан рассказывают именно о подготовке фильма, о том, что сделал Кубрик.

В одном из своих интервью Харлан говорит об очень важном отличии «Наполеона» от тех картин, которые уже снял Кубрик: «…Большинство из них было по романам, а тут речь шла об истории, которую он хотел точно воспроизвести». Кубрик, вообще-то, уже снимал историческое кино – «Спартака», но он сам сформулировал, в чем заключается разница между «Спартаком» и «Наполеоном». Первый – это как раз исторический фильм. Второй – биографический.

Тонкий нюанс! В «Спартаке» он легко мог отходить от того, что гордо именуется «исторической правдой». В «Наполеоне» все должно было быть по правде. Как человек, написавший книгу о великом императоре, могу сказать, что это задача практически невыполнимая. Наполеон – это слишком много разных «правд». Однако Кубрик, честь ему и хвала, попытался.

У него было свое видение. Он, конечно, не мог совсем уйти от некоей назидательности. Кубрик все же хотел показать, как «история Наполеона» соотносится с современностью. Это общая беда для всех, кто слишком увлечен личностью императора. Многие пытались сделать нечто подобное. Получилось бы у Кубрика? Мы не знаем. Но вот что гораздо важнее.

Он вовсе не собирался «осовременить» Наполеона, нет. Зритель сам должен делать выводы. Кубрика интересовало другое. Позволю себе процитировать человека, который точно знал что, – Яна Харлана.

«…Это самая потрясающая вещь в фигуре Наполеона: он был невероятно талантлив и добился невероятного успеха, а потом все это похерил, причем ему некого было в этом винить, кроме самого себя. Это общий знаменатель всех фильмов Кубрика. Важна была личность – то, как его погубили собственное тщеславие и сумасбродство, и поэтому это не только история военных кампаний, но и биография…»

Кубрик есть Кубрик. Даже его неснятый фильм породил множество легенд. В то, что еще в период работы над «Космической одиссей» он отправил помощника в поездку по «местам боевой славы», – верю. А вот в том, что он распорядился привезти ему образцы почвы с «поля Ватерлоо», – сомневаюсь. Никакого практического значения это не имело.

Неоспоримый факт. Режиссер действительно провел титаническую работу. Он сам изучил огромное количество литературы о Наполеоне, в том числе источников, собрал уникальный архив. Говорят, что на Кубрика работала группа из двадцати выпускников Оксфорда. В результате он создал гигантскую картотеку. Коробки с ярлыками производят сильное впечатление. Там все и про всех. Люди, погода, еда, одежда – да что угодно! Только фотографий натуры больше пятнадцати тысяч. Он хотел, чтобы получилось максимально правдиво, а нам остается лишь сожалеть о том, что у него не получилось.

Но Кубрик подготовился, и как!

Он очень ответственно подошел к выбору консультанта. В этом его принципиальное отличие от большинства из тех, кто делал «историческое кино». Кубрик привлек видного британского ученого Феликса Маркхэма. Очень уважаемого специалиста, настоящего знатока наполеоновской эпохи и автора одной из самых популярных биографий великого императора. Биография, написанная Маркхэмом, и ляжет в основу сценария.

Сам сценарий был готов к ноябрю 1968-го и представлен руководству студии MGM. Сто сорок восемь страниц текста для трехчасовой эпопеи. Подобный хронометраж сильно смущал кинобоссов. Кубрик, как обычно, стоял на своем. Он должен показать всю жизнь Наполеона. Это важно! К тому же удачные примеры успешных трехчасовых фильмов имелись, например «Унесенные ветром». Но аргументы Кубрика пока мало кого убеждали…

Режиссер продолжал работать. Опасения владельцев студий понять можно. Репутация Кубрика была хорошо известна. Сколько лет бы он потратил на своего Наполеона? А денег? Кубрик «искал решения»… И нашел их!

Он собирался проводить съемки не в дорогостоящих декорациях, а в настоящих замках и дворцах в европейских странах. С сохранившимися интерьерами и атмосферой. Более того, Кубрик уже даже договорился с некоторыми из нынешних хозяев. И «аренда замков» обошлась бы в гораздо меньшую сумму, чем студийные павильоны.

В поисках «максимальной достоверности» режиссер пришел еще к одной интересной идее. Значительное количество материала предполагалось снимать при естественном освещении или при свечах. И достоверность, и экономия!

Батальные сцены… Кубрик уже мастерски справлялся с ними в том же «Спартаке», но теперь совсем другое дело. Масштабы другие! Режиссер хотел сделать нечто грандиозное, достойное Наполеона.

Удивительная, конечно, вещь. Как я уже и сказал, фильму Сергея Бондарчука «Ватерлоо» предстоит сыграть особую роль в судьбе картины Кубрика. Советский режиссер создаст грандиозные батальные сцены. В том числе потому, что советское государство предоставит ему такие ресурсы, на которые на Западе не мог рассчитывать никто. Например, подразделения Советской армии. Кубрик понимал, что в таком фильме «уступить в количестве» – значит потерять в качестве. И высказался вполне определенно.

«Я не хотел бы использовать малое количество войск. Наполеоновские битвы – как огромный театр, где формирования двигались почти хореографическим образом. Я хочу запечатлеть эту реальность на пленку, а значит, необходимо с кропотливой точностью воссоздать все условия боя».

И Кубрик тоже нашел неплохое решение проблемы. Он обратился к «братьям СССР по социалистическому лагерю» – к румынам и югославам. Они готовы были предоставить в его распоряжение порядка тридцати тысяч солдат. Не бесплатно. По два доллара в день за каждого военнослужащего. И это все равно было совсем не так дорого, как если бы режиссер набирал массовку на Западе.

Но оставались еще мундиры, экипировка и прочее. Перфекционист Кубрик должен воссоздать все с абсолютной точностью. Румыны готовы были помочь и в пошиве костюмов, однако Кубрик придумал свое ноу-хау. «Настоящие» мундиры – не у всех. На тех, кто на дальних планах, мундиры из… плотной бумаги. Выглядело вполне правдоподобно. Пока мы говорим лишь о статистах.

Про кастинг, к сожалению, утверждать что-то «со всей определенностью» нельзя. В числе кандидатов на разные роли мелькали имена Питера O’Тула, Лоуренса Оливье, Ванессы Редгрейв, Алека Гиннеса и Бельмондо… Точно известно, что в качестве главной претендентки на роль Жозефины Кубрик рассматривал Одри Хепберн. Однако звезду «Римских каникул» и «Завтрака у Тиффани» сильно смущал «сексуальный подтекст».

Кубрик считал его очень важным и говорил о том, что «сексуальная жизнь Наполеона достойна пера Артура Шницлера». Австриец Шницлер был одним из его любимых писателей, и именно по его повести «Новелла о снах» режиссер снимет свой последний фильм, «С широко закрытыми глазами».

Что ж, страхи Одри Хепберн все равно остались лишь страхами. И в любом случае выбор актера на самую главную роль – дело куда более сложное. В сценарии имелась особая пометка: «Никаких звезд на роль Наполеона».

Вариантов было немало. Сначала Кубрик хотел отдать Наполеона англичанину Дэвиду Хеммингсу. Буквально только что, в 1966-м, вышел знаменитый фильм Антониони «Фотоувеличение», который сделал Хеммингса необыкновенно популярным. Сейчас очень трудно судить о том, насколько удачным стал бы такой выбор. Не думаю, что из Хеммингса получился бы хороший Наполеон. По большому счету роль фотографа в картине Антониони – лучшая в его карьере. И сыграл он ее в двадцать пять лет. Аргументы в его пользу были. Актер неплохой, модный, но пока не звезда. Значит, слишком уж внушительный гонорар ему платить не придется.

Кубрик действительно не хотел доверять своего Наполеона «звездам». Самый «старший» из претендентов, австриец Оскар Вернер, был, конечно, уже очень известным актером и даже получал номинацию на «Оскар», но от его кандидатуры Кубрик довольно быстро отказался.

Еще в список входили англичанин Иэн Холм (вы его точно помните в роли Бильбо Бэггинса в трилогии «Властелин колец»), Аль Пачино, который пока не сыграл в «Крестном отце»… Но вот появляется кандидат, который и станет основным претендентом. В 1969-м на экраны выходит фильм Денниса Хоппера «Беспечный ездок», быстро ставший культовым. Одну из главных ролей в нем сыграл Джек Николсон. Кубрик был впечатлен.

Николсон в роли великого императора! Мурашки по телу… Какой это был бы Наполеон! И актер очень хотел сыграть его. Перспективы затягивались туманом, да что там – они практически исчезли, а Николсон продолжал повторять в интервью: «Кубрик всегда может на меня рассчитывать».

Кубрик в 1980-м снимет «Сияние». Гениальное кино с гением в главной роли. Джеком Николсоном. А «величайший фильм всех времен и народов» так и не появится на свет…

Голливудские студии-монстры не захотели его финансировать. Наиболее распространенная версия – из-за провала в прокате картины Сергея Бондарчука «Ватерлоо». «Глупого фильма», как сказал Кубрик. О «Ватерлоо» мы еще поговорим, но факт остается фактом: еще одного провала точно никто не хотел.

Хотя, скорее всего, Кубрик немного опоздал со своим Наполеоном. Наступили новые времена. Печально известный «кодекс Хейса», свод морально-нравственных правил для американского кино, уже мало кого пугал, а потом, в 1967-м, и вовсе исчез. Кровь и насилие стали нормой. Зрителю понравилось. Какое уж тут «историческое кино»? Вдаваться в детали, разумеется, никто не хотел.

…От идеи снять «Наполеона» Кубрик не отказывался долго, вплоть до начала 80-х. Кое-какие наработки он использовал в «Барри Линдоне», фильме 1975 года. Появились даже слухи о том, что режиссер снимал сцены для «Наполеона» параллельно с «Линдоном». Возможно потому, что Кубрик говорил в интервью: «Мой следующий фильм будет о Наполеоне».

Нет, не будет. А я бы его посмотрел. С широко открытыми глазами…

Глава пятая

«Ватерлоо» Сергея Бондарчука

«Хозяин сидел, положив ноги на стол. На подошве одного из ботинок было выбито медными цифрами „42“ – размер его обуви. Кабинет роскошный, огромный. Под ногами – шкура белого медведя, на стенах – абстрактная живопись и фотографии членов семьи патрона. При нашем появлении глава фирмы не поздоровался, не пожал нам руки. Он сказал только:

– Ну, в чем дело? Зачем вы сюда приехали? Что вам здесь надо? Кто вас звал?»

Отрывок из воспоминаний прекрасного режиссера Эльдара Рязанова. Какое отношение он имеет к фильму Бондарчука «Ватерлоо»? Самое прямое! Человек, столь нелюбезно встретивший Рязанова и его коллег, – итальянский продюсер Дино де Лаурентис. Его компания осталась должна «Мосфильму» после съемок «Ватерлоо» довольно крупную сумму. На эти деньги Рязанов сделает фильм «Невероятные приключения итальянцев в России». Картина будет иметь успех и в СССР, и в Италии, а вот про «Ватерлоо» такого не скажешь…

Начиналось все просто замечательно. В 1969 году киноэпопея «Война и мир» получила «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке». Американских киноакадемиков сильно впечатлила масштабность фильма и в особенности грандиозные батальные сцены. Скажу сразу: как бы вы ни относились к творчеству Бондарчука, в том, что касается батальных сцен, он – великий мастер. После выхода на экраны «Войны и мира» в этом убедились все. В том числе и вышеупомянутый Дино де Лаурентис.

Дино де Лаурентис – знатное имя в кинематографе. Он продюсировал фильмы Феллини и Пазолини, Милоша Формана и Дэвида Линча. Работал в Италии и в Америке. Талантливый человек и большой босс. Потому-то он и встретил так нелюбезно Рязанова. Но чутье на таланты и предпринимательская жилка – все, что характеризует хорошего продюсера, – у де Лаурентиса были.

Именно он и предложил Бондарчуку снять «Ватерлоо». Трезвый расчет. Режиссер советский (немного экзотики), но уже признанный на Западе. Его успех – совсем свежий. Тема «Наполеона», опять же благодаря «Войне и миру», разогрета. Плюс батальные сцены. «Ватерлоо», считай, одна сплошная батальная сцена. Ладно, не совсем, но все же…

Хитрый де Лаурентис (а разве бывают другие продюсеры) прекрасно понимал, что вместе с Бондарчуком он получит от Советского Союза и фантастические ресурсы. Масштабы, правда, он не мог предположить даже в самых смелых мечтах, но сейчас пока не об этом.

Идея казалась привлекательной со всех сторон. И, что еще более важно, она заинтересовала и советскую сторону. Фильмы совместного производства с участием СССР (если речь не шла о странах соцлагеря) в те годы – большая редкость. «Ватерлоо» – отличная возможность укрепить международный престиж. К тому же де Лаурентис обещал (и в принципе сдержал слово) привлечь «любых звезд». А главным на площадке все равно будет советский человек.

Бюджет картины, по разным данным, от двадцати пяти до тридцати пяти миллионов долларов. Огромные по тем временам деньги! Де Лаурентис выделял свои, СССР – государственные. Только Бондарчуку в Советском Союзе позволяли «не мелочиться». Он все делал с размахом, и «Ватерлоо» исключением не стало.

Однако сразу обратим внимание на одну важную деталь. Предложение от де Лаурентиса Бондарчук получил в 1969-м. В 1970-м картина уже была готова. Режиссер снял ее за двадцать восемь недель. Сколько там Кубрик готовился к своему «Наполеону»?

Мне могут возразить: так здесь и ведь и задача более скромная. Соглашусь, но лишь отчасти. На мой взгляд, главная причина провала «Ватерлоо» заключалась в том, что фильм получился слишком поверхностным. Процитирую самого Бондарчука.

«„Ватерлоо“ дает возможность завершить тему Бородинского сражения, тему разгрома „непобедимой“ армии Наполеона, попавшей в ловушку в 1812 году в России. „Ватерлоо“ – антивоенная картина, и это, пожалуй, одна из главных причин, заставивших меня отложить прежние замыслы и снова „взяться за оружие“».

Вполне возможно, что, если бы режиссер изучил тему хотя бы вполовину обстоятельности Кубрика, он бы лучше понял, что такое Ватерлоо. Допускаю даже, что он даже убрал бы из картины бо́льшую часть антивоенной составляющей, которая выглядит довольно нелепо. И объема не добавляет, и целостности восприятия мешает.

Ватерлоо – одна из величайших драм, написанных самой историей. Я хорошо понимаю мотивы де Лаурентиса. Он-то предполагал, что фильм «вывезут» батальные сцены. Что ж, они великолепны, но – не вывезли. И замечательные актеры – тоже.

Есть такой злой анекдот.

– Почему «Война и мир» у Бондарчука получилась, а «Ватерлоо» – нет?

– Потому, что сценарий к «Войне и миру» писал Толстой, а к «Ватерлоо» – сам Бондарчук.

Доля правды в шутке имеется, и немалая. Создавал сценарий Бондарчук, конечно, не в одиночку, но в том, что он был главным, сомнений нет. Я не говорю о всякого рода фактических неточностях, это не самое важное. Не будем «искать блох». Свой ответ на вопрос «почему» дадим, как и положено, перед финальными титрами.

…Актерский состав очень хорош. Есть мегазвезда Орсон Уэллс, сыгравший Людовика XVIII. Есть просто звезды. Замечательный грузинский актер Серго Закариадзе в роли Блюхера, ирландец Дэн О’Херлихи, сыгравший маршала Нея. И конечно, два главных героя. Канадец Кристофер Пламмер – герцог Веллингтон и американец Род Стайгер – Наполеон.

Начну со своего любимого исторического персонажа, Веллингтона, а значит, с Пламмера. Большая слава придет к актеру довольно поздно, а в 1970-м звездой первой величины он еще не считался. В кино Железного герцога сыграли многие. Джордж Арлисс, например, первый британский актер, получивший «Оскара». Великий Лоуренс Оливье. Хью Фрейзер, прекрасно знакомый российскому зрителю по роли капитана Гастингса в сериале «Пуаро Агаты Кристи». Однако, по моему мнению, Пламмер – лучший из «Веллингтонов».

Я бы даже сказал – идеальный. Ироничный аристократ, сдержанный, крайне скупой на проявление чувств. Канонический образ. В рамках того, что предложили ему сценаристы и режиссер, Пламмер практически безупречен. Он мог бы сделать и больше, но он нигде не переигрывает. В отличие от Рода Стайгера.

Скажу сразу. Меньше всего в этом вины самого Стайгера. Он прекрасный актер, и его Наполеон очень сильный, только дальше начинаются но.

Род Стайгер – человек с непростой судьбой и сложным характером, что часто бывает взаимосвязано. В молодости он учился в знаменитой студии актера в Нью-Йорке по методу Станиславского. Когда Стайгер приехал в Голливуд, он сильно раздражал «старых звезд» желанием «вжиться в образ». Продюсеров игра «по методу» не сильно смущала, но Стайгеру не повезло с внешностью.

Живое лицо, но не красавец. Невысокий, грузный… В общем, Стайгер стал востребованным только в одном амплуа. Гангстера «нового типа». Злодея с «человеческим лицом». Стайгер даже в таком негодяе, как Аль Капоне, умудрялся найти что-то привлекательное.

Успех пришел, только актер был не сильно доволен, ведь он все время играл злодеев. Убедить продюсеров в том, что он способен на большее, Стайгер не смог. Тогда он совершает отчаянно смелый поступок. Уезжает в Европу, чтобы перезапустить карьеру. И ведь ему удалось! В Голливуд Стайгер возвращается «на коне», с репутацией актера, который может сыграть абсолютно все. В 1967-м он получит «Оскар», спустя еще два года – предложение сыграть Наполеона.

Вот мы и подошли к самому сложному. Многие любители кино считают Стайгера едва ли не лучшим «Наполеоном» в истории. Однако большинство критиков восторгов не разделяют. В СССР-то отзывы были исключительно положительными, однако на Западе…

Полным провалом «Ватерлоо» не называли, но неудачей – да. И было бы странно, если бы фильм ругали, а исполнителя главной роли хвалили. В общем, Стайгеру досталось. Созданный им образ Наполеона посчитали «плоским», манеру исполнения – «чрезмерно истеричной» и так далее и тому подобное. Заслужил ли Стайгер подобные обвинения? Серьезный вопрос.

Повторю, того Наполеона, которого ему предложили, Род Стайгер сыграл великолепно. Больного, страдающего… Трагического. «Мой Наполеон – потный, злой, изнывающий от страданий, небритый, невыспавшийся, грязный, – по существу, уже мертвый человек, который не желает умирать». Слова самого Стайгера. Во многом – справедливо. Только Наполеон – не мертвый. И даже не настолько сильно больной, каким его изобразил актер. Все не так просто.

Вот эту сложность не поняли ни Бондарчук, ни Стайгер. А зритель не понял, почему Наполеон проиграл Ватерлоо. Потому что болел? Или уже умер?

Моя личная и главная претензия к фильму «Ватерлоо». Он действительно очень поверхностный. Великолепные батальные сцены, а то, что между ними… Ужасные диалоги, избитые клише. Да, центральное противостояние в картине Наполеона и Веллингтона – понятный и оправданный ход. Но появляющийся пару раз на пару секунд Блюхер?! Ней, мотивы поступков которого совершенно неясны? Что, лучше было протягивать пресловутую «антивоенную линию», судьбу английского солдата, сыгранного Олегом Видовым?

Стайгер-то хорош, а вот его Наполеон – не очень. Потому что сценарий откровенно плох. Бондарчук хотел сделать антивоенный фильм? Только советские кинокритики посчитали «Ватерлоо» таковым. Западные, восхищаясь батальными сценами, нещадно критиковали советского режиссера за слишком упрощенный подход.

Бондарчук не понял – или не смог понять, поскольку слишком торопился, – всю сложность последнего сражения Наполеона. Взял самое известное, очевидное, добавил плохо прописанную антивоенную линию – все. Возможно, если бы мы увидели авторский взгляд на событие, это тоже бы не всем понравилось. Но это было бы по крайней мере интересно.

…Сергей Бондарчук – большой мастер. Одну вещь в своем «Ватерлоо» он сделал. Ни в одном из фильмов «кинонаполеониады» нет и, по моему мнению, не будет батальных сцен, подобных тем, что снял Бондарчук для «Ватерлоо».

Сегодня, в эпоху компьютерной графики, остается лишь руками разводить: как такое возможно? С талантами Бондарчука и тем, что он получил в свое распоряжение, очень даже возможно.

Никто не знает точно, сколько солдат-срочников «выделили» Бондарчуку. Точно – тысячи. Плюс конный полк. Обмундирование, пушки и прочее, прочее. Выстроенные на Западной Украине «замок Угумон», «ферма Ля-Э-Сент»… Дино де Лаурентис не мог поверить своему счастью. Вот это был размах! Сегодня такое точно не переплюнешь. Впрочем, ресурсы есть ресурсы, а мастер есть мастер. Кирасиры, кружащие у английских каре – просто до мурашек. Сегодня и всегда.

…А Стайгер был страшно разочарован. Ему казалось, что он сыграл свою лучшую роль, критики так не считали… Зря обижался. Критики ведь в первую очередь оценивают сам фильм…

Глава шестая

Дуэли Ридли Скотта

«Наполеон I, чья карьера очень похожа на поединок, в котором он выступал один против целой Европы, терпеть не мог дуэлей между офицерами своей армии. Воинственный император отнюдь не был головорезом и мало питал уважения к традициям.

Однако история одной дуэли, ставшей легендой армии, входит в эпос собственных Его величества войн».

С этих слов начинается повесть английского писателя Джозефа Конрада «Дуэль». В основе ее – реальная история многолетнего противостояния двух офицеров французской армии, Франсуа Луи Фурнье-Сарловеза и Пьера Дюпона де л’Этанга. Считается, что за двадцать лет они провели около тридцати поединков. Это уже не ненависть, а какая-то странная связь.

Легендарная дуэль вообще-то упоминалась как минимум в десятке литературных произведений. Но именно Конрад, изменив имена участников (на Феро и д’Юбера), сделал историю сюжетом своей повести. А потом Ридли Скотт снял по ней фильм «Дуэлянты».

…1977 год. Ныне всемирно известному режиссеру уже сорок лет, а на его счету… нет ни одного полнометражного фильма. Да, «Дуэлянты» – его дебют. Все неслучайно в этом мире, скоро мы в этом убедимся.

Сегодня Ридли Скотт имеет репутацию одного из самых жестких, авторитарных режиссеров. И это не врожденное, а благоприобретенное. В детстве Скотт был робок и застенчив, а природная скромность совсем не тот инструмент, с помощью которого можно сделать карьеру в кино.

Ридли Скотт учился на дизайнера, и до сих пор рисование – его главное увлечение. После окончания колледжа он начал плотно сотрудничать с BBC в качестве художника-постановщика, и однажды ему предложили снять эпизоды для шоу и сериалов.

Тут и выяснилось, что профессиональных навыков ему явно не хватает. Он не знал, как работать с актерами, терялся. Как-то прямо на съемках к режиссеру подошел Ян Хендри и отвел его в сторонку. Хендри долгое время был «сериальным актером», потом он уйдет в большое кино, и запомнят его по ролям в культовых фильмах – «Убрать Картера» и «Профессия: репортер». Хендри и дал Ридли Скотту полезный совет: «Не нужно быть таким тихим и все время оправдываться. Действуйте напористо, любое решение лучше, чем никакое».

Урок Скотт усвоил, а заодно и решил, что пора взяться за свой полнометражный фильм. Им и стали «Дуэлянты». А поскольку и сам Ридли Скотт со временем станет большой легендой, то разного рода маленьких легенд относительно его первого фильма хватает. Картину они не портят. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

…Вообще-то, Ридли Скотт собирался снять фильм о знаменитом «пороховом заговоре» 1605 года. Ему понравился сценарий Джеральда Вона-Хьюза. Однако идея «еще одного» произведения о Гае Фоксе не вдохновила владельцев студий. В запасе у Вона-Хьюза был еще один сценарий, на основе «Дуэли» Джозефа Конрада.

Ридли Скотту понравился и этот. Правда, они сразу же подвергли его серьезной переработке, еще до того, как показывать продюсерам. Начинающий британский режиссер понимал, что в Англии денег, скорее всего, ему никто не даст. Надо ехать в Штаты. Скотт поехал.

На что он рассчитывал? В основном – на свои достижения в рекламном бизнесе. Здесь у него было немало успешных проектов. В Америке такие вещи оценивались гораздо выше, чем на родине Скотта. И все равно оставалась большая проблема. Имя. В Голливуде не любили иметь дело с начинающими режиссерами, даже если им уже сорок.

Все предсказуемо – отказ за отказом. Помог Скотту его соотечественник, известный продюсер Дэвид Патнэм. Он не только согласился стать продюсером фильма, но и убедил руководство студии «Парамаунт» дать деньги. Дали меньше миллиона долларов. По разным данным, то ли восемьсот, то ли девятьсот тысяч. Для исторического фильма деньги просто смешные!

Согласно одной из легенд, боссы студии просто назначили ему исполнителей двух главных ролей. Нет, Скотту дали возможность выбрать. Из четырех кандидатов. Он выбрал Харви Кейтеля и Кита Кэррадайна. И пару месяцев занимался лишь тем, что уговаривал актеров сняться. Кэррадайн оказался более сговорчивым, а вот Кейтель долго сопротивлялся.

«В то время работать с режиссерами, снимающими рекламу, было стыдно. Это было табу. А я только что снялся в „Злых улицах“ и начинал обретать известность. И вот мой агент предлагает мне сняться у какого-то Ридли Скотта в фильме „Дуэлянты“. Он настоял на том, чтобы я посмотрел деморолик Ридли – несмотря на мое сопротивление и возможное осуждение коллег. Но, к моему огромному удивлению, его рекламные ролики оказались совершенно блистательными маленькими фильмами. Тогда-то я и усвоил урок: нельзя быть таким тупоголовым! И, чтобы не быть дураком, я снялся в первом фильме Скотта!»

Харви Кейтель. Суперзвезда. Один из любимых актеров Квентина Тарантино. В фильме «Дуэлянты» он сыграет Феро. Кэррадайн – д’Юбера. Двух офицеров наполеоновской армии, сражавшихся друг с другом при первой возможности.

Кино, конечно, отличается от повести. Многие считают Джозефа Конрада писателем, выразимся деликатно, скучноватым. И хотя «Дуэль» едва ли не самое динамичное из его произведений, Вон-Хьюз и Ридли Скотт изменили многое. Добавили, например, сцену дуэли в России в 1812 году, одну из самых драматичных в картине.

Пересказывать содержание я не буду. Отмечу лишь, что, на мой взгляд, это один из лучших фильмов об истории Наполеоновских войн. В тройку точно входит, наряду с «Пеплом» Анджея Вайды и «Наполеоном» Абеля Ганса. Сделан почти пятьдесят лет назад, а смотрится и сегодня просто великолепно.

Еще раз подчеркну, ресурсы у создателей картины были крайне ограниченными. Нет никаких «специальных декораций», все снималось либо «с натуры» (в основном во Франции), либо в сохранившихся по сей день сооружениях.

Детализация – прекрасная. Знатоки наверняка найдут к чему придраться, однако в целом уровень очень высокий. При том что художник по костюмам, Том Рэнд, тоже дебютант. К делу он подошел очень ответственно, что дало толчок успешной карьере именно в исторических фильмах. За костюмы к картине «Женщина французского лейтенанта» он даже получит номинацию на «Оскар».

Особо, конечно, стоит отметить человека, отвечавшего непосредственно за дуэли. Небольшой спойлер: в фильме «Дуэлянты» дуэлей, уж простите за тавтологию, много. При разных обстоятельствах, в разных местах. Не просто поединки, а настоящая философия. Манера боя, приемы – все раскрывает характер героев. Ничего случайного! Зрелище – завораживающее.

Как, где – все придумывали сценарист и режиссер. А непосредственно за поединки отвечал англичанин Уильям Хоббс. Выдающийся хореограф, прославившийся постановками боев в театре и кино. Хоббс умер в 2018 году, и последняя его работа – сериал «Игра престолов».

Стоит ли говорить о том, что Хоббса необыкновенно воодушевила перспектива сделать фильм про дуэли. «Просто мечта», – сказал он Ридли Скотту.

Кит Кэррадайн впоследствии говорил, что ничто не изматывало его так сильно, как занятия фехтованием под руководством Хоббса. Кейтель не хотел уходить с репетиций до тех пор, пока не повторит в точности то обманное движение, которое было фирменным знаком его героя, Феро. Двойную ложную атаку. Настоящие дуэлянты!

…Ридли Скотт снял свой первый полнометражный фильм. В сорок лет. Когда «Дуэлянты» были смонтированы и режиссер повез показывать его студии «Парамаунт», в Штаты, оказалось, что о нем просто… забыли. Деньги-то не ахти какие, что тут тревожиться?

Однако кино руководству студии понравилось. Как выразился один из боссов, «не ожидал, что оно получится таким интересным». Ридли Скотт в Каннах получил приз за «Лучший дебют». И путевку в «большую жизнь»? Не совсем так.

Сколько их было, «лучших дебютов» без серьезного продолжения… Через два года после «Дуэлянтов» на экраны выйдет «Чужой». Это будет сокрушительный успех! После Наполеоновских войн – кино про инопланетян. Как такое возможно?!

Да все возможно, если за дело берется Ридли Скотт. Некоторые критики утверждают, что Скотт, дескать, потому взялся за фантастику, что решил – у исторического кино нет перспектив. Ну конечно!

Потом он снимет «1492: Завоевание рая», и «Гладиатора», и «Последнюю дуэль». Опять дуэль?! Разумеется. Это же «фирменный знак» режиссера. В центре большинства его фильмов – жесткое противостояние главных героев. Неважно, где происходит действие. В Древнем Риме, на космическом корабле или в заснеженной России… Ридли Скотт меняет не жанры – он меняет миры.

«Мне нравится создавать миры. Думаю, если вы посмотрите на первые четыре моих фильма – „Дуэлянты“, „Чужой“, „Бегущий по лезвию“ и „Легенда“, – все они отдельные миры. Я думаю, что мне нравится делать именно это».

Как говорит – так и делает. На его счету с десяток фильмов, которые стали культовыми. А единственная его большая награда – та самая премия «За лучший дебют», за «Дуэлянтов» в Каннах. Не верите?

Орсон Уэллс не получил «Оскара» за фильм, который многие считают лучшим в истории кино, «Гражданина Кейна». Альфреду Хичкоку дали почетную статуэтку лишь под конец жизни, «по совокупности заслуг». У великого Стэнли Кубрика – только «Оскар» за визуальные эффекты в «Космической одиссее»!

Кстати, о последнем. Ридли Скотт никогда не скрывал, что творчество Кубрика оказало на него огромное влияние. В «Дуэлянтах» он использовал приемы визуализации из кубриковского «Барри Линдона».

Стэнли Кубрик, как мы знаем, очень хотел сделать фильм о Наполеоне. Ридли Скотт снял «Дуэлянтов» в сорок лет. Сейчас ему восемьдесят три. И он приступил к съемкам своего «Наполеона»! В главной роли – Хоакин Феникс. Это очень интересный выбор, как минимум. По слухам, Ридли Скотт собирается использовать какие-то наработки Кубрика.

Может быть, может быть… Хотя… Знаменитый оператор Славомир Идзяк, работавший и со Скоттом, и с Вайдой, и с Занусси, рассказал как-то такую историю про британского режиссера: «Ридли очень похож на ребенка – работа на кинопроизводстве ему напоминает развлечение с игрушками. Очень характерный ответ, который я как-то получал от него, когда представлял ему свои идеи – хотя, конечно, он с ними соглашался, – был таким: „О, это очень хорошая идея. Но знаешь, я предпочитаю свою“. Так он и работает».

С уверенностью можно сказать лишь одно. Дуэль в новом фильме Ридли Скотта точно будет. Та, о которой Джозеф Конрад сказал в самом начале своей повести. Про поединок Наполеона со всей Европой…

Глава седьмая

Еще один «самый дорогой»…

По странному совпадению или, во всяком случае, по совершенно для меня непонятной причине, в самом начале XXI века вышло сразу несколько «больших» фильмов о Наполеоне. То есть юбилеи, какие-то знаменательные даты – да, имели место. Но не было резкого всплеска интереса к личности императора, то есть того, что обычно называют «фоном». Оставался, конечно, сам Наполеон. Наверное, и этого достаточно для того, чтобы вдруг и сразу появилось несколько картин о нем.

В 2001-м – «Новое платье императора». Задорная смесь мелодрамы с комедией. Наполеон при поддержке верных соратников бежит с острова Святой Елены, добирается до Парижа, но ему никто не верит. Время такое – все больницы для душевнобольных переполнены «Наполеонами».

Редкий пример того, как довольно масштабный фильм об одном из главных национальных достояний Франции состоялся без участия французов. Может, оно и к лучшему. Картина точно не для любителей исторического кино. Наполеона сыграл англичанин Иэн Холм. Вы наверняка его помните, хотя бы по трилогии «Властелин колец» и «Пятому элементу» Бессона. Холм, между прочим, снимался в роли Наполеона несколько раз и справлялся неплохо.

В 2003-м – «Месье N». Это такая альтернативная версия последних лет жизни Наполеона. Святая Елена и еще… неизвестно где. Намеками. Во всяком случае, интересно. Местами даже очень. Француз Филипп Торретон, актер, активно занимающийся политикой, душу в роль Наполеона вложил, а дальше вы уж сами решайте. Англичанин Ричард Э. Грант в роли губернатора Хадсона Лоу просто великолепен. Лучшее киновоплощение «последнего врага» императора.

Фильм «Я и Наполеон» 2006-го стоит посмотреть хотя бы поклонникам Моники Беллуччи. Что? Нет, она, к счастью, играет не Жозефину. Наполеон снова в ссылке, правда на Эльбе, а не на Святой Елене. У него еще впереди Ватерлоо. Складывается впечатление, что каждый знаменитый французский актер должен хоть раз в жизни «побыть Наполеоном». В этой картине заветное желание выполнил Даниель Отой. Он и правда очень хороший актер. А сам фильм… Давайте я охарактеризую его одним словом. Изящный.

Есть, впрочем, в «кинонаполеониаде» начала XXI века одна работа, которая заслуживает отдельного разговора. Мини-сериал 2002 года «Наполеон». На тот момент – самый дорогостоящий сериал в истории европейского кино. Бюджет – больше сорока миллионов долларов. Потом его обойдут «Версаль» и «Вавилон-Берлин». Большие проекты о Наполеоне почти всегда дорогие. Хотя дорого – далеко не всегда хорошо. И это, на мой взгляд, тот самый случай.

Канадский режиссер Ив Симоно накануне съемок заявил, что, дескать, сделает нечто такое, что отобьет у других желание сделать фильм о Наполеоне в ближайшие годы. Амбициозное заявление со стороны человека, чье имя было известно лишь завзятым киноманам, да и то не всем. И я бы не стал сильно упрекать Симоно. Вины режиссера в том, что мне, как, впрочем, и многим, сериал не понравился, не так уж и много. Но обо всем по порядку.

Считается, что идейным вдохновителем нового масштабного проекта был один из его продюсеров, Жерар Депардье. Великий актер снялся во многих «околонаполеоновских» фильмах, некоторые из них и продюсировал. Он и сам наверняка с удовольствием сыграл бы Наполеона, но понимал, что внешне ну уж совсем не походит. И это именно Депардье найдет своего кандидата. А когда найдет – подготовка к съемкам резко ускорится.

Деньги – под Депардье или под Симоно, неважно – дадут. Великолепные актеры, что является несомненным достоинством картины, найдутся. Плюсы есть, однако минусов, по моему мнению, больше.

Ни в коем случае не стану уличать создателей сериала в «исторических неточностях». Во-первых, их не так уж и много, а во-вторых, вопиющих и вовсе нет. Странными мне кажутся и претензии тех, кто считает, что какому-то событию уделено слишком мало внимания, а что-то и вовсе не упоминается. Вот если бы Абель Ганс снял все шесть многочасовых частей своего фильма, то его можно было бы упрекать. Вся жизнь Наполеона в четырех сериях общей продолжительностью в триста шестьдесят минут? Недовольные всегда найдутся.

В основе сценария очень популярная книга писателя и историка Макса Галло о Наполеоне (он же был и соавтором сценария). Я с большим почтением отношусь к творчеству Галло, но не считаю, что из-под его пера вышла «лучшая биография Наполеона». Много слов – не гарантия объемности образа. Галло хорошо популяризирует как писатель и довольно быстро «теряет глубину» как историк.

И именно среди историков немало тех, кому сериал не понравился. Его подверг критике, например, крупнейший наполеоновед Жан Тюлар. У Тюлара, как и у любого ученого, занимавшегося Наполеоном, есть свое представление о том, каким должен быть император на экране. Оценивать кино под таким углом зрения точно не стоит. Никто никому ничего не должен, кино может быть либо хорошее, либо плохое. Именно кино.

Когда яркий, красочный фильм – а сериал такой, это нелепо отрицать – тебя не потрясает, значит, с ним что-то не так. Кино, в котором нет ни мощи Абеля Ганса, ни тонкости Гитри. Да и драматизма батальных сцен Бондарчука тоже нет. Есть локальные удачи, и их немало, но фильм не оставляет целостного впечатления. Почему? Ведь все вроде бы на месте, ан нет, постоянно чего-то не хватает.

Я выскажу собственное мнение. Дело в исполнителе главной роли. В масштабном проекте, посвященном жизни Наполеона от и до, вы должны принять актера. В сериале вы получили актера, которого a priori примут далеко не все. Некоторые – просто сразу отторгнут. Речь идет не об отсутствии внешнего сходства (об этой проблеме в кино мы еще поговорим) и не о стереотипах восприятия. Об ошибке. Или – о промахе.

Кристиана Клавье выбрал Жерар Депардье. Во время съемок сериала «Отверженные» Клавье поразил Депардье исполнением роли старого наполеоновского солдата, трагической. Тогда-то, как принято считать, будущий продюсер сериала и нашел «своего» Наполеона. Вряд ли столь малоизвестный режиссер, как Симоно, стал бы перечить такому авторитету, как Депардье. Он согласился.

Клавье сегодня называют «главным комиком современной Франции». Вполне справедливо. «Мне нравится смешить людей», – говорит Клавье. У него здорово получается. Изабелла Росселлини, сыгравшая Жозефину, никак не могла понять, почему едва ли не каждое появление Клавье на площадке вызывало смех у членов съемочной группы. Факт на самом деле очень красноречивый.

Клавье – пройдоха Жакуй в «Пришельцах», Астерикс в похождениях бравых галлов… Он умеет рассмешить. Только Депардье, игравший его друга Обеликса, умеет и многое другое. И Депардье, напомню, понимал, что ему не стоит играть Наполеона. Не похож. А Клавье – похож?

Простим ему и крючковатый нос, и карие глаза. Даниэль Отой, в конце концов, тоже не копия императора. Дело не в цвете глаз, конечно. Взгляд! Знаменитый взгляд Наполеона, повергавший людей в трепет. У Клавье его нет, а «сыграть» его он так и не сумел. У него… смеющиеся глаза, с этим ничего нельзя сделать.

Вот в Италии солдаты приветствуют своего генерала. Он тоже. Машет им рукой. Трепетом там и не пахнет. Ну нет у Клавье наполеоновской харизмы, нет! Может ли комик сыграть драматическую роль? Разумеется! Великий Бурвиль в детективе «Красный круг» – натуральный злодей, ни на секунду сомнения не возникает. Клавье старается, но – не может.

Главный герой безнадежно проигрывает «не главным». Джон Малкович не очень-то похож на Талейрана, а сыграл прекрасно. Жерар Депардье не имеет даже отдаленного сходства с Фуше, однако – веришь. Анук Эме в роли Летиции Бонапарт исключительно хороша. Коленкур в исполнении Хайно Ферха, Ланн (Себастьян Кох) – замечательные.

Жозефина в исполнении Изабеллы Росселлини просто выше всяких похвал! На мой взгляд – лучшая из «киношных» Жозефин.

Так что сериал стоит того, чтобы его посмотреть. Хотя бы из-за того, что там есть на кого посмотреть. Только вот с главным героем нехорошо получилось. В одном из интервью Клавье сказал: «В конце я был рад избавиться от всего этого. Необыкновенный опыт, просто невероятное приключение, но я был рад тому, что все закончилось».

Для Кристиана Клавье закончилось. И он снова снимается в комедиях. Его имя в титрах – гарантия успеха. Лучший комик современной Франции? Наверное, да. Но точно не лучший Наполеон.

Хотя режиссер Ив Симоно в чем-то оказался прав. В Европе давно уже никто не выступает с идеей создать новый большой проект о жизни великого императора. Впрочем, это лишь вопрос времени. Наполеон все равно вернется. Похоже, он сам до сих пор решает – где и когда.

Глава восьмая

Три истории про любовь

Итак, первый фильм о Наполеоне появился в 1897 году. А уже в 1909-м сразу два на тему, которая до сих пор сильно вдохновляет художников в широком смысле слова, – «Наполеон и женщины». Вот они – «Наполеон и императрица Жозефина» и «Наполеон и княгиня Хатцфельд».

Про Жозефину все знают, про княгиню Хатцфельд – почти никто. Была она супругой коменданта Берлина генерала фон Хатцфельда, которого обвинили в шпионаже и приговорили к расстрелу. Наполеон якобы простил его благодаря настойчивым просьбам княгини. Конец истории.

Меж тем киноэпопея про разных женщин и одного императора только начиналась. Фильмов – море, выбор – богатейший. Жены и возлюбленные, реальные и вымышленные, комедии и трагедии… В основном, конечно, мелодрамы.

Художественную, да и просто – ценность представляют далеко не все фильмы про Наполеона и его женщин. Обычное дело. Даже высоко чтимый мною Саша́ Гитри снял на эту тему далеко не лучшую из своих картин. «Удивительная судьба Дезире Клари» (1942) интересна прежде всего тем, что Наполеона там сыграл сам Гитри. Повторю лишь, что его Талейран был куда более впечатляющим.

Так что мой выбор снова удовлетворит не всех. Что ж, я не кинокритик. Как историк напомню, что женщин, которые сыграли действительно заметную роль в жизни Наполеона, всего четыре. Его первая возлюбленная и невеста Дезире Клари, главная женщина в его жизни Жозефина, императрица Мария-Луиза и графиня Валевская. Мать и сестер мы не трогаем, хотя и про них фильмов хватает.

«Дезире. Любовь императора Франции», США, 1954

Кино американское, в роли Наполеона Марлон Брандо. Великий и ужасный. Впрочем, пока не совсем. В занозу сами знаете где у всего Голливуда Марлон еще не превратился. Поговорка «Кто угодно, только не Брандо» появится позже, в конце 60-х.

Но Марлон Брандо уже звезда. После выхода на экраны фильма «Дикарь» в 1953-м даже суперзвезда. За роль в одной из картин, в которых он снялся в 1954-м, актер получит первого «Оскара». И это не история про любовь Наполеона, а драма «В порту». Все по справедливости.

«В порту» входит в список величайших фильмов в истории, а «Дезире: любовь императора», на мой взгляд, не войдет и в десятку лучших фильмов о Наполеоне. Но там есть Брандо. Великий актер в образе великого человека. Более чем достаточно для того, чтобы не пройти мимо.

В основе сценария «Дезире» – роман австрийской писательницы Анны-Марии Зелинко с одноименным названием. Хороший, живо написанный, некогда очень популярный, особенно у женщин. Это вполне объяснимо. Роман хотя и имеет «историческую основу», но в первую очередь он «любовный». История, рассказанная через любовь Дезире Клари и Наполеона, Наполеона и Жозефины, Дезире и маршала Бернадотта, будущего короля Швеции.

Много допущений, что для романа нормально. Слишком уж явных отступлений от исторической правды нет, неточностей – хватает. Причем в фильме их больше, чем в книге. А в целом… История про «простушку Дезире», которая стала возлюбленной Наполеона, была отвергнута, но вознаграждена судьбой титулом королевы Швеции, конечно, интересная. Хотя сама роль Дезире в истории и Анной-Марией Зелинко, и создателями фильма сильно преувеличена. Но не будем придираться.

Дезире сыграла англичанка Джин Симмонс. Советские зрители знали ее по роли рабыни Варинии в «Спартаке» Кубрика. Среди мегазвезд Симмонс не числилась. Как, впрочем, и исполнительница роли Жозефины Мерл Оберон.

Однако Оберон по крайней мере актриса с интересной судьбой. Одну деталь отметим отдельно. У Оберон очень выразительная внешность, особая красота. Она была на четверть индианкой, имела смуглый цвет кожи, от чего очень страдала. Изводила тонны грима, несколько раз отбеливала лицо, что привело к сильнейшей аллергии.

Для Жозефины-то смуглый оттенок кожи в самый раз. Внешне Мерл Оберон подходила для роли хорошо, а сыграла… В меру таланта, скажем так.

Талант же Марлона Брандо не соответствовал сценарию. То, что он слишком красив для Наполеона (довольно популярный упрек в его адрес), не столь уж важно. Брандо уже приобрел репутацию выдающегося драматического актера, но драмой «Дезире» можно назвать с очень большой натяжкой. Это, конечно, мелодрама. Просто не его жанр!

Мы помним Брандо по «Погоне» Артура Пенна, по «Крестному отцу» и «Последнему танго в Париже». Мы знаем, как одним движением глаз на крупном плане он мог ввергнуть нас в абсолютный восторг. Но не в роли Наполеона.

Выскажу парадоксальную мысль. Мне кажется, что самому Брандо было не очень интересно играть того Наполеона, которого ему предложили. Отказаться от роли он не мог, речь ведь шла о великом императоре. Однако его Наполеон точно не «великая» роль в его карьере. Брандо тут ни при чем, кино такое.

…Когда Стэнли Кубрик собирался сделать своего Наполеона, кандидатуру Брандо он даже не рассматривал. Как мы помним, он вообще не хотел снимать звезд. Выбрал лучшего и единственного настоящего друга Марлона Брандо, Джека Николсона. Тот еще не был звездой. А знаете, в фильме Кубрика и Брандо, и Николсон даже Жозефину сыграли бы – талант позволял. Шучу, конечно. Просто «Дезире» очень показательный пример того, что даже гении не могут сделать ничего, если делать не из чего. Но разве нам не интересно увидеть Брандо в роли Наполеона? «Дезире» – единственная возможность.

«Марыся и Наполеон», Польша, 1966 год

У многих из тех, кто родился и вырос в СССР, до сих пор сохранилось очень теплое отношение к польскому кино. Поляки, хотя и жили тоже в «стране победившего социализма», ухитрялись делать легкие, изящные, а часто и изысканные фильмы. Со вкусом свободы. Потому на недели польского кино рвались столь же яростно, как и французского и итальянского.

Про отношение поляков к Наполеону мы уже знаем. Настоящая страсть. Больше ничего не нужно объяснять. Фильмов о Наполеоновских войнах у поляков немало, фильмов про любовь еще больше. Есть и фильм про одну из историй любви императора. Снят шестьдесят лет назад, но и сейчас не выглядит устаревшим.

«Марыся и Наполеон»… Комедия с интересным приемом. Француз по имени Наполеон Беранже (!) приезжает в Польшу и встречает красавицу студентку Марысю. Француз с буйной фантазией, полька – с глубокими историческими познаниями. Они же – император Наполеон и графиня Валевская. Легко перемещаются во времени, есть две любви – в прошлом и настоящем. Важная деталь: истории в фильме отводится заметно больше экранного времени, чем современности.

Сделано остроумно и иронично. В Польше умели снимать такое кино. Все «преувеличения и допущения» абсолютно не вызывают раздражения, это большое искусство. Я, правда, помню тех, кто уже очень давно возмущался: а что там смешного, где юмор?

Что ж, это тот самый случай, когда, чтобы оценить фильм, нужна некоторая «подготовленность». Хотя бы минимальное знание того, что такое «польский вопрос» в политике Наполеона. Тогда шутки про Галицию или про то, как Марии Валевской поручают «спасти родину» становятся очень даже остроумными.

Актриса Беата Тышкевич – самая красивая из всех «Валевских» в кино. Факт. Лучшая? Вопрос вкуса. Меня могут упрекнуть в том, что я не выбрал другой фильм об истории любви польской аристократки и французского императора. Где Валевскую сыграла сама Грета Гарбо.

Да, было такое. В картине 1937 года «Завоевание». Гарбо, конечно, великая актриса, но для роли она не очень подходила. Дело не только в возрасте. В год выхода фильма Грете Гарбо тридцать два. Валевская умерла в тридцать один, а с Наполеоном познакомилась в двадцать один! Императора пленили «молодость и чистота». Такое, наверное, можно сыграть и в сорок, но Гарбо делает упор на драматизм. Можно сколько угодно спекулировать на теме – дескать, поляки всей шляхтой уговорили Валевскую «уступить императору». Только ведь она его действительно полюбила. Искренне. В этом нас Гарбо не убеждает. Я воспользуюсь привилегией автора – мне просто не нравится этот фильм, в нем явный переизбыток трагизма.

Если уж говорить о «лучшей Валевской», то, на мой взгляд, это Александра Мария Лара в сериале «Наполеон». Красавица Тышкевич, что называется, «на своем месте». Критиковать ее особо не за что.

А вот сыгравшего Наполеона Густава Холоубека можно только хвалить. Он прекрасный, тонкий актер, настоящая звезда польского кино! Критики, кстати, считают Холоубека едва ли не лучшим исполнителем роли булгаковского Воланда. Польская экранизация «Мастера и Маргариты» 1989 года неидеальна (такой нет до сих пор), но Холоубека и Анну Дымну в роли Маргариты оценивают очень высоко. Густав Холоубек – актер огромного таланта, и он, конечно, «переигрывает» Беату Тышкевич. Но красивым женщинам можно и нужно многое прощать.

В общем, «Марыся и Наполеон» – очень хороший фильм. Особенно для тех, кто способен относиться к истории с юмором…

Пара фильмов про Жозефину

Дезире Клари, Мария Валевская… Если уж этим «женщинам Наполеона» посвящен не один фильм, то что говорить о Жозефине. Только в эпоху немого кино с десяток. Продолжили и со звуком.

Какие великие любовные истории вызывают наибольший интерес? Антоний и Клеопатра, адмирал Нельсон и леди Гамильтон, Эдуард VIII и Уоллис Симпсон… Пара Наполеон – Жозефина все равно во главе списка. Заслуженно. А вот что касается фильмов…

Начну сразу с главного. Шедевром, на мой взгляд, не является ни один из них. А один из наиболее масштабных проектов, американский мини-сериал 1987 года «Наполеон и Жозефина: история любви», просто провальный. При том что Жозефина в исполнении Жаклин Биссет не так уж и плоха. Откровенно плох фильм.

Какая-то жуткая смесь мифов и правды, искажение фактов… Чего стоит одна только сцена ареста Робеспьера в его кабинете взводом солдат во главе с Баррасом! А яркое выступление генерала Бонапарта в защиту жертв террора прямо перед гильотиной? А нервные припадки с потерей сознания после разговора с одним из братьев? Я не против некой доли «художественного вымысла», но меру нужно знать.

Арманд Ассанте, сыгравший главную роль, один из худших Наполеонов в кино. Винить в том следует не актера, а создателей сериала. В первую очередь – сценариста Джеймса Ли. В общем, сериал «Наполеон и Жозефина» точно не тот фильм про любовь, который я бы порекомендовал. Я выбираю этот. Тоже сериал.

«Наполеон и Жозефина, или Власть желаний» (1979) – полностью французский проект. Жозефину сыграла Даниель Лебрюн. Внешне – самая похожая на императрицу актриса, что уже большой плюс. И практически идеальный для исполнения роли возраст – в момент съемок Лебрюн было около сорока. С Бонапартом Жозефина познакомилась в тридцать, в пятьдесят – умерла.

Наполеона сыграл Даниэль Месгиш. Очень хороший актер, который часто снимался в исторических фильмах. Его Наполеон… Скажем так, Шатобриан у него получится лучше, но в целом вполне достойный. Да и вообще у сериала немало достоинств.

По крайней мере, будущую императрицу Франции там сначала называют Розой, а не Жозефиной, как и было на самом деле. Французы куда более трепетно относятся к истории, чем американцы. Очевидных «ляпов» в фильме практически нет, допущения – в пределах допустимого. Эпоха воссоздана бережно, снято качественно.

Отмечу особо. Как правило, самое слабое место в фильмах о Наполеоне – ранний период его жизни, условно – до прихода к власти. «Революционные события» показываются схематично, упрощенно. В этом сериале Великая революция смотрится очень органично. Есть и несомненные актерские удачи. Жан-Поль Фарре в роли Робеспьера, превосходный Сийес, которого сыграл Вернон Добчефф.

И наверное, именно в этом фильме лучше всего подобраны актеры на роли членов семьи Бонапарта. Здесь я бы выделил Фабрицио Джовине (старший брат Наполеона, Жозеф) и Катрин Сальвиа (сестра императора Каролина, жена Мюрата).

Сериал стоит посмотреть, в отличие от практически одноименного американского. Хотя имеется и жирное но. Ищите женщину!

Внешнее сходство не всегда гарантия успеха. Даниель Лебрюн, правда, очень похожа на Жозефину. Однако Жозефина – яркая и эмоциональная женщина. Лебрюн же не хватает ни яркости, не страсти. Она проигрывает и Изабелле Росселлини, и даже Жаклин Биссет. Ты просто не веришь, что вокруг этой женщины могли кипеть такие страсти. А они ведь кипели…

Часть пятая

Смеяться с Наполеоном, смеяться над Наполеоном

Введение

С прискорбием приходится признать… Один из главных недостатков Наполеона – у него было плохо с юмором. Не так чтобы уж совсем, но слабовато, откровенно говоря.

С другой стороны, обладай он еще и прекрасным чувством юмора, сегодня мало кто оспаривал бы величие Наполеона. Шутка. Понравилась бы она ему? Трудно сказать. Наполеон вообще-то не любил, когда шутили про него или над ним. Хрестоматийная история – в мемуарах герцогини д’Абрантес, жены генерала Жюно. В доме своей матери она, будучи еще девчонкой, как-то сравнила молодого Бонапарта с котом. Тот не просто обиделся, но и долго напоминал ей о своем недовольстве.

В общем, юмор – это не его. Да и просто меткое словцо – тоже. Главное достоинство почти всех его афоризмов – «сказано Наполеоном». Достаточно, конечно, но разве можно сравнивать его, скажем, с Талейраном? А и не надо.

Просто в Талейране помимо других достоинств есть легкость. В Наполеоне легкости – как в сидящем на лошади кирасире. Такой человек. Тяжеловатый. Слишком серьезный, над таким посмеяться – одно удовольствие. Вся Европа потешалась над ним, потому что боялась и ненавидела. Он не смеялся последним оттого, что рассмешить его трудно. В нем даже сарказма, самого близкого родственника юмора, и то немного.

Не представляю, насколько это было сложно – разговаривать с Наполеоном. Однако разговаривали. Кто-то даже шутил. Многие до сих пор шутят. Вот что я скажу. И сам Наполеон по части юмора не силен, и юмор, связанный с императором, весьма своеобразный.

В большинстве исторических анекдотов о нем правды меньше, чем легкости в Наполеоне. Не в каждой шутке есть даже доля шутки. Вряд ли бы ему понравилось, что его именем назвали комплекс, а самые популярные «наполеоновские анекдоты» – про сумасшедших.

Но что есть, то есть. Есть много, очень разного. А поскольку восприятие юмора – вещь крайне субъективная, я сделаю простой выбор. Не о том, что смешно, а о том, что, на мой взгляд, интересно. Или само по себе, или в контексте истории. Иногда можно и посмеяться.

Глава первая

О пользе и вреде исторических анекдотов

«Однажды Наполеон хотел достать со шкафа какую-то книгу. Придворный решил помочь ему.

– Позвольте мне это сделать, ведь я выше вас.

– Не выше, а длиннее, – немедленно отреагировал Наполеон».

Едва ли не самый известный исторический анекдот про него. Существует в разных вариациях. Вместо придворного – генерал, вместо книги – карта.

Еще вариант – с продолжением: «Не выше, а длиннее, и я всегда могу ликвидировать эту разницу за счет вашей головы». Внушительнее, да? Та же история с конкретикой. Точно не книга, а карта. Время – накануне Первого итальянского похода. Генерал – Ожеро.

И что мы можем утверждать наверняка? То, что Ожеро был выше Наполеона. Где-то сто восемьдесят сантиметров с небольшим против ста шестидесяти девяти у Бонапарта. Как раз на голову. Ожеро – человек бестактный? О да! Настоящее «дитя парижских улиц». У маршала Ожеро неважные отношения с императором? Факт. И надо сказать, Наполеон имел достаточно оснований для того, чтобы не любить Ожеро.

Что мы имеем в результате? Ожеро идеально подходит для участия в подобном инциденте. Было, не было? Вполне могло быть. Вот только генерал Бонапарт вряд ли мог сказать другому генералу про «голову и разницу». К историческим анекдотам следует относиться с большой осторожностью. Разумеется, здесь об анекдотах мы говорим как о коротких занимательных историях, то есть в их первоначальном смысле. Смеяться совсем не обязательно, чаще всего – при всем желании не получится. Штрихи к портрету – так правильнее всего их воспринимать.

Однако штрихи-то действительно яркие, иначе что это за исторический анекдот? Сразу появляется проблема. Пара-другая таких штрихов – и портрет уже какой-то… назовем его мягким и всеобобщающим словом – другой.

В 1925 году англичанин Луис Коэн опубликовал книгу «Анекдоты о Наполеоне». Книга стала популярной, ее несколько раз переиздавали. Собрано в ней более трехсот как раз исторических анекдотов. Выбрал их сам Коэн.

«Неструктурированность отбора, отсутствие каких-либо фильтров придают портрету жизнеподобие и красочность. Человек раскрывается гораздо ярче, чем в самой добросовестной биографии, где неминуемо сказывается позиция автора текста».

Цитата принадлежит известному писателю Борису Акунину. В 2013-м он написал пост, наделавший немало шума. Наполеоноведы, да и просто поклонники императора, буквально пришли в смятение. Борис Акунин сказал, что он наконец понял, почему ему не нравится Наполеон. Луис Коэн открыл ему глаза. Точнее, собранные им анекдоты.

Не только «бонапартисты» задались вопросом «Что это было?». Неужели серьезный автор исторических романов может составить или изменить мнение об историческом персонаже на основании исторических анекдотов? Или, выражаясь современным языком, имел место некий тонкий троллинг?

Троллинг, особенно тонкий, – вещь довольно опасная. По той простой причине, что большинству людей свойственно не вдаваться в тонкости. И когда они видят «подборку с выводами» от популярного писателя, они скорее примут ее на веру, чем обнаружат хитроумный план.

Я гадать не буду, но использую «казус Акунина» как повод поговорить об исторических анекдотах о Наполеоне.

Во-первых, мы должны понимать, что практически любая подборка анекдотов о великих тенденциозна. Того же Коэна, например, вопиюще тенденциозна.

Во-вторых, хотя правды в исторических анекдотах больше, чем в обычных, но не всегда. Отношение к ним – это не игра в «веришь не веришь», наличие знаний почти всегда помогает почувствовать разницу между «могло быть» и «ни за что».

Для примера возьмем несколько анекдотов из подборки, сделанной Борисом Акуниным. Никакого троллинга, просто «удобства ради». Процитирую именно в том виде, в каком они приводились в вызвавшем большой резонанс посте.

«Во времена Итальянского похода генерал Буонапарте приударял за некоей мадам Тюрро и, желая ее развлечь, устроил экскурсию – продемонстрировал „настоящую войну“: велел войскам атаковать неприятельские позиции.

Потом со смехом рассказывал, что никакой пользы от этой атаки, конечно, не было и некоторому количеству солдат пришлось погибнуть, но зато дама была в восторге».

Подвергнем анекдот ревизии здравого смысла. Итак, речь идет о Первом итальянском походе, ведь здесь упоминается генерал Буонапарте. Тот генерал Буонапарте, который страстно влюблен в свою жену и не обращает внимания на других женщин. Об этом пишут практически все! Хорошо. Допустим, для некоей мадам Тюрро он сделал неожиданное исключение.

Однако есть кое-что даже поважнее любви. Бонапарт – человек чрезвычайно целеустремленный. Никто не отрицает, даже его противники. И какова же одна из главных его целей тогда, в Италии? Укрепить авторитет в армии, завоевать любовь солдат. Он просто так, ради забавы, посылает их в атаку?! Солдат Республиканской армии, свободных людей с развитым чувством собственного достоинства?! Он бы себя уничтожил. В момент!

Наконец, единственное, с чем Наполеон не шутил никогда, – это военные действия. И он позволил бы себе, по сути в начале карьеры, глупую, ничем не оправданную выходку? Тут впору задаться вопросом: человек, который готов поверить в подобное, хоть что-то знает о Наполеоне?

Вот кое-что посложнее, из того же списка. Снова – в первозданном виде.

«Известно, что после каждой битвы он непременно объезжал поле брани, разглядывая убитых. Считается, что таким образом полководец проверял эффективность действия артиллерии, своего любимого рода войск. Но, кажется, имелась и другая причина, вполне отвратительная. Барон Ларрей, лейб-хирург Бонапарта, был свидетелем того, как после такого зловещего осмотра император вернулся в лагерь с горящими глазами и потребовал немедленно доставить к нему женщину (этого обслуживающего персонала во французской армии всегда хватало)».

Выглядит император просто омерзительно… Поле брани он действительно объезжал. Версия про проверку «эффективности артиллерии» есть. Пусть так. Но есть и масса свидетельств того, что он и проверял эффективность работы медицинской службы. И проявлял заботу о раненых, в том числе солдат и офицеров противника. Лев Толстой, ненавидевший Наполеона, соврать не даст.

А как быть со «свидетельством» барона Ларрея, которого сам император называл самым добродетельным человеком из всех, кого он когда-либо встречал? Просто – следите за словами. Нигде и никогда великий хирург не говорил о том, что Наполеон получал «извращенное удовольствие от созерцания мертвых и раненых». Никто не говорит.

Но в историческом анекдоте должна быть некая цепочка. Из правды, полуправды и всего остального. На поле брани выезжал? Да. С Ларреем, главным врачом армии, там общался? Наверняка. Ларрей слышал что-то про какую-то женщину? Вполне возможно. Когда, при каких обстоятельствах? Это для создателя «исторического анекдота» уже совершенно неважно. Цепочка-то есть!

Посмотрите на нее со стороны. Император требует «доставить к нему женщину», из тех, кто «обслуживает армию». В связях Наполеон особо разборчив не был, но при этом человек он весьма брезгливый, с большой опаской относившийся к «любовным болезням». Не очень убедительный аргумент? Для меня – вполне.

Вот исторический анекдот, в котором Наполеон милее всех живых.

«Во время одной из военных кампаний камердинер Констан как-то крепко заснул в кресле императора, положив голову на письменный стол, заваленный бумагами и картами. Вдруг вошел Наполеон с маршалом Бертье и мамелюком Рустамом. Эти двое хотели разбудить спящего, но император им не позволил. Другого стула в комнате не было, и император присел на край походной койки, продолжая разговор с Бертье о завтрашней диспозиции. Тут им понадобилась карта. Тогда Наполеон подошел к столу и начал тихонько вытаскивать ее из-под локтя Констана, чтобы не разбудить его. Но тот проснулся, вскочил и стал лепетать свои извинения. Наполеон с улыбкой сказал: „Господин Констан, я очень сожалею, что вас разбудил. Простите меня“».

Хм… Одно из всем известных качеств Наполеона – он был чудовищно нетерпелив. Если появлялось важное дело или даже мысль, он начинал действовать немедленно и заставлял работать всех. Без сантиментов. Сам Констан вспоминал, что во время войны император будил его по десять раз за ночь – и не извинялся. А здесь – такая трогательная история. Особенно впечатляет момент, когда он «тихонько вытаскивал карту». Да если бы ему была нужна карта – он бы ее просто вырвал!

В общем, не верим. Однако есть знания, а есть и образ. У каждого – свой. Это нормально. Людей, чей Наполеон «взят у Толстого», переубедить крайне сложно и почти в любую «гадость» про императора они с охотой поверят. Я могу лишь подтвердить, что святым Наполеон точно не был, человеком «приятным во всех отношениях» тоже и совершил немало поступков, которые его, мягко говоря, не красят. Таких, каким прямая дорога в исторические анекдоты. В штрихи к портрету.

Но можно ли составить портрет лишь на основе анекдотов? Стоит хотя бы попробовать. Тему возьмем сложную и популярную – Наполеон и женщины.

Сегодня феминистки – едва ли не самые непримиримые противники Наполеона. Им есть за что не любить императора. Даже ненавидеть. Феминистки вполне способны на сильные чувства. А уничтожать Наполеона за его отношение к женщинам с помощью исторических анекдотов – задача совсем не сложная. Их много, причем разнообразных. Самое главное – большинство из них точно не выдумки, подтверждаются свидетелями.

«Однажды на приеме, император подошел к мадам де Линь и вдруг спросил у нее:

– Скажите, вы по-прежнему любите мужчин?

Тут же получил ответ:

– Да, сир, но только если они хорошо воспитаны».

Здесь положено восхищаться. Дескать, далеко не многие смогли так смело «поставить Наполеона на место». Спору нет, мадам де Линь сделала это очень изящно, только по большому счету она ничем не рисковала.

Именно из-за одного из недостатков Наполеона! Он не воспринимал женщин всерьез. Он относился к ним абсолютно по-корсикански. Женщина – либо жена в доме, либо любовница в постели. Он мог отличить глупую женщину от неглупой, но умные женщины вызывали у него раздражение. Особенно когда демонстрировали ум. Как? Зачем? Они ведь из другого мира!

Поборник равенства (а Наполеон считал, что равенство важнее свободы), он не считал возможным относиться к женщинам как к равным. Самая показательная, конечно, история его взаимоотношений с одной из умнейших женщин того времени – мадам де Сталь. Отдельный сборник исторических анекдотов можно составить!

…У них как-то сразу не заладилось. Ставшего популярным после итальянского похода генерала Бонапарта пригласили в салон. Там мадам де Сталь вела с мужчинами жаркий спор. Бонапарт в нем участия не принимал, сидел молча, неодобрительно поглядывая на происходящее. В какой-то момент Жермена де Сталь обратилась к нему.

– А вы, генерал, согласны со мной?

– Сударыня, я вас не слушал! Я вообще не люблю, когда женщины вмешиваются в политику.

– Вы правы, генерал! Но в стране, где женщинам отрубают голову, у них появляется естественное желание узнать – почему с ними так поступают?

Остры и ум, и язык! Наполеон таких женщин не любил. Жермену де Сталь даже побаивался. Не боялся, как утверждают некоторые, а именно побаивался. Никакой серьезной угрозы для себя он в ней не видел, но совершенно не понимал, как с ней себя вести. А непонимание – именно то, что всегда вызывало у него озабоченность.

И однажды он все же ответил мадам де Сталь так, как хотел. Ответ знаменитый, который сильно не понравился «королеве салонов» и стал оружием в руках современных феминисток. Про то, какую женщину он считает самой великой. «Ту, которая родила больше всего детей».

Сексист! Вот он, во всей красе! Одной этой фразы достаточно для того, чтобы сегодня делать далеко идущие выводы. Составить отдельную подборку исторических анекдотов про его «потребительское отношение к женщинам», про грубость, бесцеремонность, вообще легче легкого. Признаем, что в «женском вопросе» Наполеон весьма уязвим для критики. Однако и не забывать о том, что он все же человек своего времени, необходимо.

«Если женщина имеет право подниматься на эшафот, она должна и иметь право подниматься на трибуну».

Ничего не напоминает? Слова сказаны Олимпией де Гуж, задолго до Жермены де Сталь.

Во время Великой революции Олимпия де Гуж написала «Декларацию прав женщины и гражданки», она хотела равных прав для мужчин и женщин. Революционный конвент декларацию отверг! Не Наполеон – революционеры, которыми, в отличие от императора, принято восхищаться.

Это история, простыми в ней бывают только анекдоты. И Олимпия де Гуж закончила жизнь на эшафоте, а сильно раздражавшую его Жермену де Сталь Наполеон просто отправил в ссылку.

…На Святой Елене он вспоминал о ней почти с теплотой. «…Не могу назвать ее злой женщиной, но она была неугомонной интриганкой, обладавшей значительным талантом и большим влиянием». Видите, под конец жизни он начал признавать наличие талантов у женщин. Не смешно? Так ведь исторические анекдоты существуют не для того, чтобы посмеялся – и забыл…

Глава вторая

Кто такой поручик Ржевский?!

«Наполеон Первый был первым, кто стал считать себя Наполеоном».

Смешно… Только Наполеон вряд ли бы обрадовался, если бы узнал, что бо́льшая часть анекдотов с упоминанием его имени – про сумасшедших.

За это он должен отдельно «благодарить» психиатров, но есть и исторический факт. После того как императора отправили на Святую Елену, а особенно сразу после его смерти, соответствующие лечебные заведения были буквально переполнены «Наполеонами». Тогда и появились анекдоты «на тему»? Скорее всего, да.

Самое интересное – анекдоты про «сумасшедших Наполеонов» претерпели известную эволюцию. Один из последних: «Сейчас в психбольницах с Наполеонами плохо. Люди просто не знают, кто это». Метко, на правду похоже. Хороший анекдот. Мы-то знаем, что анекдоты обеспечивают бессмертие.

Наполеону относительно повезло: «веселые истории» о нем придумывают до сих пор. Однако, признаем, все меньше и меньше, да и качество страдает. Что ж, анекдоты рождаются «злобой дня», исторические персонажи всплывают в них по потребности.

Ладно, шутить про «комплекс Наполеона» можно практически вечно. Только вышеприведенный анекдот про «кто это», он ведь не на пустом месте возник. Если так дело пойдет и дальше, скоро все анекдоты про Наполеона станут историческими.

Теперь без шуток. Анекдоты изучают серьезные ученые. Выходят на уровень обобщения, вникают в особенности национального чувства юмора. Англичане и итальянцы, например, любят посмеяться над собой, а французы – нет. Неудивительно, что анекдоты про Наполеона у французов не так уж и популярны. А у кого популярны?

С гордостью – или удивлением – констатируем: у нас. С точки зрения разнообразия мы вообще вне конкуренции. Про войну 1812 года до сих пор придумывают.

«Когда зима в России выдается теплой и бесснежной, из могилы Наполеона доносятся крики: „Эх, сейчас бы, сейчас…“».

«Вчера смешал коньяк „Наполеон“ с коньяком „Кутузов“. Утром на себе ощутил всю тяжесть войны 1812 года…»

А ехидная сатира советских времен?

«Мюрат и Наполеон с трибуны Мавзолея смотрят военный парад.

Маршал обращается к императору:

– Да, сир, если бы у нас были такие ракеты и танки – мы бы покорили весь мир!

– Если бы у меня была такая газета, как „Правда“, никто бы и не узнал, что я проиграл Ватерлоо!»

Сейчас – самое интересное. Удивительное, невероятное… В какой еще стране один из самых популярных персонажей анекдотов в ХХ веке появился благодаря Наполеоновским войнам? Итак, рожденный в СССР поручик Ржевский.

Необыкновенная популярность анекдотов про Ржевского привела к неизбежному – о поручике стали рассуждать всерьез. Был ли у него прототип? Сколько в поручике Ржевском «правды»? И так далее и тому подобное. Людям интересующимся не скажешь: «Гусары, молчать!» Да и сам феномен Ржевского настолько поразительный, что особого внимания поручик, конечно, заслуживает.

Официальная версия. В головы Ржевский шагнул с экранов. В 1962-м появился фильм Эльдара Рязанова «Гусарская баллада», в котором лихого гусара Ржевского играл Юрий Яковлев. Кино снято по мотивам пьесы Александра Гладкова «Давным-давно» (1940). Самое массовое из искусств сделало свое дело – подарило персонажа анекдотов. Так уже было с Чапаевым, так будет со Штирлицем.

Только Чапаев и Штирлиц – герои советского времени. Более того, рядом с ними – люди из той же истории. С Чапаевым – Фурманов, адъютант Петька. Со Штирлицем – радистка Кэт и верхушка нацистской Германии. С поручиком Ржевским все не так просто.

Когда-то автор пьесы «Давным-давно» Гладков сказал, что Ржевский вышел из стихотворения Дениса Давыдова «Решительный вечер».

А завтра – черт возьми! – как зюзя натянуся,

На тройке ухарской стрелою полечу;

Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся

И пьяный в Петербург на пьянство прискачу!

Одно из трех четверостиший. Гусарство в чистом виде! Денис Давыдов, кстати, и сам гусар. И тоже – герой нескольких исторических анекдотов. Один из них, про Давыдова и Багратиона, настолько хорош, что я не откажу себе в удовольствии его привести.

Как-то Давыдов написал эпиграмму, в которой были такие строки: «…Багратиона нос вершком короче стал». Вскоре Давыдова назначили адъютантом к знаменитому генералу. Багратион, представляя его своему штабу, съязвил: «Вот человек, которому не понравился мой нос». Давыдов отшутился. Дескать, его собственный нос настолько маленький (что правда, судя по портретам), что он это все от зависти написал.

Багратиону понравилось. Настолько, что когда впоследствии кто-то говорил ему «Неприятель на носу!», генерал уточнял: «На каком? Если таком, как у Давыдова, значит – близко, а если таком, как у меня, то и спешить незачем».

Вот что такое прекрасный исторический анекдот! Анекдоты про Ржевского будут совсем другими. С точки зрения достоверности главное в них – он должен был быть гусаром и никем иным. Не кавалергардом же или каким-то драгуном. Не только в русской, но и во всех армиях того времени гусары – главные герои анекдотов и забавных историй. Да вспомним только бригадира Жерара Конан Дойла.

Поручик Ржевский? Только гусар! И анекдоты про него… гусарские. Об этом чуть позже, пока вернемся к серьезному.

Так был ли у него прототип? Упорно искали среди офицеров гусарских полков. Подсказка-то сама по себе хорошая, только эпизод из фильма для знатоков военной формы давно уже стал примером вопиющего ляпа. Ржевский говорит Шурочке Азаровой: «Мундир на вас, я вижу, Павлоградский».

А на Шурочке мундир Сумского полка! Важно? Для анекдотов – вообще ни разу. Самое смешное – в городе Павлограде установили памятник… поручику Ржевскому!

Кстати, мундир какого полка носит сам Ржевский – не очень понятно. И снова: это совершенно не важно для анекдотов. Правильнее, наверное, было искать прототип с точки зрения типажа. Выбор более чем богатый. Знаете, практически нашли!

Многие склоняются к тому, что прототип Ржевского – дворянин Сергей Ржевский, проживавший в середине XIX века в Веневском уезде Тульской губернии. В войне 1812 года он, правда, по возрасту участвовать не мог, но в остальном очень похож. Тот еще безобразник, хотя и только подпоручик! Выходки – поручик Ржевский бы одобрил.

Интересно, познавательно, но Ржевский, конечно, персонаж собирательный. Он хоть и из войны 1812 года, но и на самолете летал, а уж на поезде, как мы знаем из анекдотов, частенько ездил. Что с того? Гусаром-то он всегда оставался! Хотя и составлять представление о гусарах на основании анекдотов о Ржевском не стоит. Тем более что в боевых действиях поручик практически не участвует.

Анекдоты о Ржевском на войне – большая редкость. И, признаем, они не из самых смешных. Такой, например:

«Разговаривают три гусара.

– Я зарубил троих французов, – говорит один.

– А я – пятерых, – говорит второй.

– А я отрубил французу ногу, – говорит Ржевский.

– А почему не голову? – спрашивают остальные.

– Головы, в общем-то, у него уже не было…»

Исключение из правил вышеприведенный анекдот не только потому, что Ржевский воюет, но и потому, что анекдот не похабный. Наверное, девяносто процентов историй про Ржевского – из тех, что при дамах не рассказывают. И необязательно из-за «плохих слов», а из-за чудовищной скабрезности. Некоторые фразы из них превратились в афоризмы. С подтекстом, конечно. «Гусары денег не берут». «Господа гусары, молчать!» Это все благодаря Ржевскому, даже дамы знали.

Юмор грубый, но что требовать от настоящего мужского анекдота? Надо лишь признать, что многие из них были очень смешными. Примеры приводить не будем, подборки легко найти в интернете.

Так что же, в действительности поручик Ржевский имел мало что общего с Наполеоновскими войнами? Не стоит торопиться с выводами. Ржевский – нечто уникальное. Феномен!

Кто другие герои анекдотов с его участием? Шурочка Азарова из фильма «Гусарская баллада»? Да она почти в них не появляется! Рядом с поручиком – Наташа Ростова, Андрей Болконский, Пьер Безухов… Случилось что-то вроде «наложения». Почти сразу вслед за «Гусарской балладой» появилась эпопея Бондарчука «Война и мир». И voilа – «срослись» герои эпохи и переместились в пространство анекдота.

От истории, разумеется, там ничего и нет, зато все герои легко узнаваемые. В войне 1812 года им оставаться уже совершенно необязательно. Они уже в «мире поручика Ржевского». Как и загадочным образом попавший туда корнет Оболенский, персонаж из романса ХХ века. Ничего личного, просто «корнет Оболенский» и звучит хорошо, и званием ниже поручика. Такого наставлять по части нератных подвигов для поручика Ржевского то что надо.

И все же сам Ржевский – родом из тех войн. В фильме, пьесе, фольклоре – совершенно неважно. Важно то, что, повторю, он не имеет в ХХ веке аналогов. Это подтверждает вот что: Наполеон и все, что с ним связано, всегда было очень популярно в России. Пусть и с самим Наполеоном Ржевский так и не встретился.

…Хотя нет, встретился. В фильме «Ржевский против Наполеона», 2012 года. Как исторический анекдот – слабом, как просто анекдот – не очень смешном. Ржевский рассказывать его Пьеру Безухову точно не стал бы.

Глава третья

Не самый тонкий английский юмор

«Не для того ли пьют англичане, что вино у них дорого? Они любят хвастаться своим богатством. Или холодная кровь их имеет нужду в размягчении?»

«Письма русского путешественника» Карамзина – удивительное произведение. С эмоциональными писательскими оценками и тонким пониманием настоящего историка. Он приехал в Англию в 1790-м, прямо из революционного Парижа, и сразу же осознал: это другой мир.

Здесь тоже есть бедные и богатые, но поразило Карамзина другое. Людей с достатком в Англии гораздо больше, чем в континентальной Европе. Они живут лучше и уже поэтому – особенные. Многое замечал Карамзин…

«Брожу по улицам, любуюсь, как на вечной ярмонке (устаревшее „ярмарка“. – М. К.), разложенными в лавках товарами, смотрю на смешные карикатуры… и дивлюсь охоте англичан. Как француз на всякий случай напишет песенку, так англичанин на все выдумает карикатуру».

Как же они любили не столько посмеяться, сколько высмеять! Кого угодно, включая самих себя. Тонкий английский юмор? Как сказал об английской карикатуре тех лет Пушкин, «насмешка бешеная и площадная». Такая она и была. Расцвела пышным цветом в «георгианскую эпоху».

Особое время. От одной королевы до другой. От вечно несчастной Анны до ханжи и моралистки Виктории. Время Георгов! Иногда говорят: на смену хилым Стюартам пришли здоровые и жизнерадостные немцы из Ганноверской династии.

«Немецкую» тему карикатуристы, кстати, с удовольствием будут обыгрывать. В отношении к монархам у рисовальщиков никакой почтительности и в помине нет. Просто какой-то Charlie Hebdo, если сравнивать с известным современным журналом.

Георги и сами жили, и другим давали. Карикатуристам в том числе. Совсем не случайно, что как раз в середине XVIII века искусство «едких рисунков» переживает бурный расцвет. За неприглядным фасадом в виде повального пьянства, торжествующего адюльтера и безумных выходок скрывается нечто судьбоносное.

Важнейший этап того, что называют становлением британской демократии. Развитие парламентаризма, ослабление королевской власти, прогресс политических партий. Да, они еще не те тори и виги, какими станут в XIX веке, зато как они высмеивали друг друга! В памфлетах, газетах, а особенно – в карикатурах.

А какие мастера! Чарльз Уильямс, Исаак Крукшенк, Томас Роуленддсон… Однако сделать выбор на так уж и сложно. Есть среди английских рисовальщиков того времени те, чьи «антинаполеоновские» карикатуры не только выставлялись, как выразился бы Карамзин, «в эстампных кабинетах». Они стали знаковыми. О них знают и сегодня. И, что более важно, вряд ли забудут.

Начнем с великого насмешника, которого многие считают лучшим карикатуристом всех времен. С человека, который уменьшил Наполеона. С Джеймса Гилрея.

…Рисовать Гилрея нужда заставила. Семья бедная, чтобы избежать «лишних расходов», мальчика определили в ученики к граверу. Он не хотел. Занятие настолько ему не нравилось, что юный Гилрей просто бежал. Присоединился к труппе бродячих актеров, до изобразительного искусства добрел не сразу.

С талантом-то он родился, только понадобилось время, чтобы сам Гилрей понял, что талант этот у него есть и с его помощью он может зарабатывать на жизнь. Гилрей несколько лет проучился в Королевской академии художеств, пробовал себя в жанре исторической живописи, но в конце концов стал карикатуристом. Великим. Мастером такого масштаба, что его работы оказали влияние на Делакруа и Гойю. Популярность феноменальная!

Все совпало. Человек, талант, время. Гилрей родился в 1757-м, а умер в 1815-м. Ему было что нарисовать «на злобу дня». Он и нарисовал. Свыше тысячи работ! Он жил в правильное время и в правильном месте. И сумел стать первым среди лучших. При том что с большими странностями человек, как и положено большому художнику.

Гилрей не какой-то там «самородок-недоучка». Хорошо образован, даже латынь знает. Кто-то говорит, что, дескать, Гилрей сильно страдал из-за того, что не стал настоящим художником, что его не принимали в высшем свете. Возможно, любая точка зрения имеет право на жизнь. Однако Гилрей, надо отдать ему должное, никого и никогда из себя не изображал. Даже считающаяся почти обязательной для художников экстравагантность – совсем не его стиль.

Напротив, жизнь его, по крайней мере со стороны, поражала своей обыденностью. Худой, невзрачный человек в очках. Сидит в пивных, попыхивая трубкой. Пьет немного, в разговоры вступает редко. Из пивной идет домой, к мисс Ханне Хамфри.

Ханна Хамфри, владелица лавки, в которой и печатались, и продавались работы Гилрея, старше художника на одиннадцать лет. Самый близкий к нему человек, правильнее сказать – единственно близкий. Какие между ними отношения? Поверьте, это не так уж и важно. Дом Ханны – его дом. Они живут вместе, и карикатуры Гилрея продает Ханна Хамфри. Художника все устраивает? Здесь мы можем пуститься в рассуждения о том, что интроверта Гилрея на самом-то деле разрывали страсти, и, скорее всего, так оно и было, но нас ведь интересует результат. Потрясающие работы!

В карикатуре ведь важен не только рисунок, но и текст, и хлесткий заголовок. Гилрей может. Все может. А уж главного для карикатуриста качества – едкого сарказма – у него даже в избытке.

Работы Гилрея особенно хороши из-за его «чересчур», из-за умения так переходить грань, что это и шокировало, и восхищало. Огромный спрос, что характерно – и у высших, и у низших классов. Хотя скорее предназначены для высших. А с низшими как? Пусть и не все понятно, но все равно смешно. Достаточно. Кто может – и тонкости оценит.

У Джеймса Гилрея нет ни политических пристрастий, ни симпатий и антипатий. Свои, чужие… Достается от него всем. Предлагает художник всегда одно – злой цинизм. Тоже вполне достаточно. Если талантливо. Талант Гилрея никогда не оспаривался.

Сколько тем подбрасывает ему жизнь! А тут еще и Французская революция начинается, и Наполеоновские войны… Стоит ли говорить о том, что Наполеон Бонапарт стал для Гилрея одним из «любимых» персонажей.

…Многие считают, что именно Гилрей придумал сначала выражение, а потом создал образ. Little Boney! «Малыш Бони». Все англичане так и станут его называть. Мясники и извозчики – в пивных, герцог Веллингтон – в письмах. Little Boney! Покровительственно и с легким презрением. Наполеону не понравилось. Сильно. Он еще не знает, что готовит для него Джеймс Гилрей, пока Бонапарт готовится к вторжению в Англию.

…Они испугались. Пока политики и военные вовсю преуменьшали саму угрозу, Гилрей пошел другим путем. Он уменьшил Наполеона. Глупо утверждать, что он сделал это первым. Изображать своих врагов лилипутами – традиция давняя. «Маленькие Наполеоны» уже тоже были. Вопрос здесь исключительно в эффекте, а эффект появился благодаря исключительному таланту Джеймса Гилрея.

…Карикатура появилась 26 июня 1803 года. Художник Гилрей вспомнил великого писателя Джонатана Свифта, его знаменитое «Путешествие Гулливера». Процитировал его почти дословно. Карикатура должна быть с «поясняющим текстом».

Король Георг III рассматривает стоящего у него на ладони Наполеона Бонапарта… в подзорную трубу (он, кстати, и правда был близорук). Minimum minimorum! Меньше меньшего. Король говорит: «…Вы – маленький отвратительный гад, самый зловредных из всех, какие когда-либо ползали по земле».

Гилрей едва ли не впервые изобразил Георга III в «приглядном виде». Король, человек весьма своеобразный, все равно остался недовольным: «Это совсем неправильно. Такие парики с таким мундиром не носят!»

Всем, кроме Георга, понравилось. Не то слово, как понравилось. Гилрей создаст еще немало «антинаполеоновских карикатур», но эта, конечно, главная. И если Наполеон и не любил кого-то из англичан больше Уильяма Питта – младшего, то точно Джеймса Гилрея.

Признаться, было за что. Наполеон, как мы не раз говорили, абсолютно нормального для своего времени роста, но миф о «коротышке» появился еще при жизни императора. Во многом, конечно, благодаря знаменитой карикатуре Гилрея. Наполеона-то видели немногие, а карикатуру Гилрея, считай, весь мир. По крайней мере – в ее вариациях. Гилрей ведь вдохновил многих поиграть в игру «Уменьши Наполеона».

…Совсем немного Джеймс Гилрей не дожил до Ватерлоо. Да если бы и дожил, уже ничего бы не нарисовал. За четыре года до смерти художник ослеп и впал в полубезумное состояние. Лишившаяся основного источника доходов Ханна Хамфри оставалась с ним до конца. Какие-то люди, впервые приезжавшие в Лондон, приходили к ней в лавку и спрашивали: «Нет ли новых карикатур?» Предприимчивая миссис Хамфри предлагала им посмотреть альбомы со старыми. За умеренную плату…

Если Гилрей среди английских карикатуристов той эпохи, безусловно, «номер один», то Уильям Эльмс, наверное, и в первую пятерку не войдет. Впрочем, Эльмс – яркий пример того, что в историю можно войти и благодаря всего одной работе.

…Вторжения после Трафальгара англичане уже не боялись, но за войной с Наполеоном продолжали следить. Воевали и сами, на Пиренеях, но ситуацию оценивали, как всегда, трезво. Надежда была на других.

Вся Европа надеялась. И вот Наполеон отправился в Россию! Тех, кто полагал, что именно в России и случится долгожданная катастрофа, было совсем немного. В том числе и потому, что европейцы, признаем честно, о России мало что знали. Сам Наполеон, как выяснится, мало что знал. А ведь его предупреждали! И про дороги рассказывали, и про холода.

Про холода, кстати, в Европе что-то слышали. В Англии – точно, благодаря развитой морской торговле. Плавали, знали. Но холодов пока нет, а война уже есть. Она тоже началась в июне 1812 года. Война Англии с США. Широкая общественность воспринимала ее неоднозначно, патриотические настроения поднимали с помощью «русской экзотики».

Казаки! Скоро это слово узнают все европейцы, но первыми плодотворно разрабатывать тему начали англичане. Казаки – отличные персонажи для карикатур. Что-то очень русское. Дикое и свирепое. Французам, по крайней мере, точно не понравятся. Казаки появляются как некий образ и в Англии сразу становятся популярными.

Про подвиги атамана Платова толком не знают, так ведь и слухов достаточно. А по слухам, казачий атаман обещал отдать тому, кто доставит ему голову Бонапарта, дочь, да еще и с солидным приданым. Появилась miss Platoff. Считается, что едва ли не первая карикатура с ней как раз принадлежала Уильяму Эльмсу.

«Призовая дочь Платова», мешки с деньгами у ее ног, куда-то несущиеся казаки, испуганный Наполеон, говорящий «Бог мой, пора бежать отсюда!». Да он, собственно, уже и бежит, причем на ногах у императора что-то сильно похожее на коньки. По льду, по холодку? Пока – только намек.

Поздней осенью 1812-го Великая армия еще вполне боеспособна. Эльмс продолжает разрабатывать «казачью тематику». Эта карикатура пользуется большим успехом – «Казачьи забавы, или Как Платов охотится на французского зверя».

Зачем Эльмс воткнул в казачьи шапки перья, непонятно, наверное для красоты. Не будем придираться к карикатуре. Отметим две интересные детали. На Наполеона уже охотится и сама мисс Платофф (видимо, боится засидеться в девках), но главное – пейзаж. Никакой зимой и не пахнет, условия и для охотников, и для «зверя» вполне комфортные.

Известно, что Европа узнала о том, что французов в России погубили холода, благодаря знаменитому 29-му бюллетеню Великой армии. Император продиктовал его 3 декабря, опубликовали бюллетень спустя две с небольшим недели. Слухи о том, что армию Наполеона бьют не только русские, но и снег, и метели, и другие «проказы матушки-зимы», ходили, но никаких конкретных подтверждений пока не было.

Тем не менее 1 декабря 1812 года появляется тот самый генерал Мороз. General Frost. На карикатуре Уильяма Эльмса, благодаря которой он и вошел в историю. Ее полное название – «Генерал Мороз бреет малыша Бони». «Малыш Бони», как мы помним, изобретение английское, оно в обиходе уже давно, что же до всего остального…

Кто придумал генерала Мороза? После фатального поражения Наполеона в России начался бесконечный спор. Генерал Мороз ведь, вообще-то, появлялся и раньше, только мало кто об этом помнил. Эльмс, может, и не был «первопроходцем», но именно его карикатуру запомнили все. Потому что у него получилось. Зло, интересно.

И его генерал Мороз – персонаж с историей. Им ведь с давних времен детей пугали. «Оденься потеплее, а то Джек Фрост тебя заморозит!» Джек Фрост! Он же Ледяной Джек, он же Старик Зима… Много у него разных имен, леденящим холодом веет от всех.

Считается, что появился он в Скандинавии. Логично. Край льдов и морозов, по мнению европейцев. Там родился, везде пригодился. Непослушных детей ведь нужно пугать и в Англии, и в Германии. Это в России дети мороза не боялись. А взрослым он даже помогал. Не раз, и не два. Так считают многие.

Джек Фрост превратится в генерала Мороза, генерал Мороз – в легенду. В том числе с помощью Уильяма Эльмса. Ведь в скандинавской мифологии Ледяной Джек не был чудовищем, а у Эльмса генерал Мороз – настоящий монстр.

До чего же страшен! Голый (ему-то мороз не страшен), звериный оскал. «Головной убор» – что-то вроде айсберга, увенчанного Полярной звездой. Наполовину, причем нижнюю, медведь. Пресловутый «русский медведь» как образ, кстати, тоже придуман англичанами. Еще в первой половине XVIII века. Так что половина медведя появилась неслучайно.

Конструкция карикатуры сложная, что характерно для англичан. Со временем тексты на карикатурах сократятся до минимума. Рисунок и, возможно, пара хлестких фраз. Часто одна. В «золотой век» на карикатурах много слов. Текст позволяет «дошутиться» и «доязвить».

Злые буквы вылетают у генерала Мороза отовсюду. Из ноздрей – напоминания о севере, изо рта – устрашающие обещания. «Хотел захватить мою страну, так, да? Я побрею тебя, заморожу и закопаю в снегу, маленькая ты обезьянка!»

Форменное издевательство! Особенно угроза «побрить». Насильственное бритье считалось чем-то крайне унизительным. Стоящий по колено в снегу, посиневший от холода Наполеон страшно испуган. «Умоляю тебя, мой брат генерал, пощади! От твоих щипков у меня уже зуб на зуб не попадает, не губи. Ты и так уже почти уничтожил меня…»

Главное – увидено, основное – прочитано, но в карикатуре про Фроста все не так уж и просто. Детали, всегда детали.

По правую руку от генерала Мороза горит Москва, по левую – нетронутый войной Санкт-Петербург. На что намекает Эльмс? Просто демонстрирует знание географии? Это так, пустяки. А вот и нечто весьма примечательное.

С Наполеоном-то, похоже, генерал Мороз расправляется в одиночку. Русских солдат, да даже казаков, на карикатуре нет. Французские есть, их топчет генерал своими медвежьими лапами.

Конечно, можно сказать, что для карикатуриста преувеличение – почти норма. Однако многие увидят умысел. Возможно, даже злой. Не русская армия и не «дубина народной войны» погубили французов, а он, генерал Мороз.

Полагаю, что сам Эльмс вряд ли над этим задумывался. Он ведь, как мы помним, и казаков рисовал. Но получилось то, что получилось. Достаточно для жарких споров. Будет подходящий повод – поспорим.

…Природа появления мифов удивительно разнообразна. Иногда может картины, а то и карикатуры хватить. Считается же, что Антуан Гро создал «легенду Аркольского моста». Что Гилрей – придумал «маленького Бони», а Эльмс – «генерала Мороза». Ничего страшного в этом нет. Сила искусства велика, но и знания – тоже сила.

…Уильям Эльмс нарисовал чуть больше сорока карикатур. «Генерал Мороз» – самая известная из них. Гилрея англичане называют величайшим из карикатуристов. «Пикантные картинки» Роулендсона, рисовавшего карикатуры исключительно ради денег, и сегодня пользуются большим спросом. Эльмс… Придумал «Мороза», которым можно было пугать не только детей. У него получилось.

Глава четвертая

От Гвоздилы и Долбилы до Венецианова и Теребенёва

Граф Федор Васильевич Ростопчин, бывший московский градоначальник, по-французски говорил так же, как по-русски. Под конец жизни немало лет провел в Париже, где писал заметки исключительно на языке тех, кого он столь страстно не любил. Как сказал Вяземский, «складом ума и остроумием… чистый француз… Французов ненавидел и ругал на чистом французском языке».

В русской истории конца XVIII – первой четверти XIX века Ростопчин – один из самых противоречивых персонажей. Кто-то считает его шутом, кто-то – практически гением. Наполеон назвал его «Геростратом» и обвинил в поджоге Москвы, а Белинский и Герцен восхищались им. Насчет московского пожара до сих пор не все ясно, но то, что Ростопчин был пионером агрессивной пропаганды, – факт.

«Господи помилуй! Да будет ли этому конец? Долго ли нам быть обезьянами? не пора ли нам опомниться, приняться за ум, сотворить молитву и, плюнув, сказать французу: сгинь ты, дьявольское наваждение! ступай в ад или восвояси, все равно, только не будь на Руси!»

Сгиньте? Так они, вроде, еще и не пришли. Нет, они уже здесь! В 1806–1807 годах Ростопчин создает два произведения – «Мысли вслух на Красном крыльце» и «Ох, французы!». В них он решительно протестует против «тлетворного французского влияния». Против «заезжих» и моды на них. Остроумно, метко, духоподъемно. Книги стали популярными, они в полной мере созвучны времени.

А Ростопчин… Позднее, уже в середине XIX века, его объявят «галлофобом», что не совсем соответствует истине, для нас же важно другое. К войне 1812 года Ростопчин едва ли не самый подготовленный к ней идеологически человек. И появление знаменитых «ростопчинских афиш» – нечто абсолютно закономерное.

Равно как их стилистика. Лубочные картинки, мещанин Корнюшка Чихирин… Информационная война началась! Пора, пора высмеивать Наполеона и его армию. Корнюшка Чихирин только речи толкал, а ратник Гвоздила и милицейский мужик Долбила уже бьют «басурман».

Первые карикатуры – анонимные, выполнены в нарочито грубой манере, сопровождены намеренно безграмотными подписями. Народность! Чуть позже за дело взялись и профессиональные художники. Прежде всего те, которые жили и работали в Петербурге. Москва находилась практически в эпицентре боевых действий, творчеством в «спокойной обстановке» здесь не займешься.

В столице и сложился триумвират создателей замечательных карикатур 1812 года. Алексей Гаврилович Венецианов, Иван Алексеевич Иванов и Иван Иванович Теребенёв. На троих они создали около двухсот сатирических листов. «Гвоздили» Наполеона и французов, прославляли героизм русского народа. В обстановке всеобщего патриотического подъема их работы приобрели необыкновенную популярность.

Разумеется, на работавших в жанре карикатуры русских художников того времени оказали большое влияние англичане, те же Гилрей и Роулиндсон. Один из рисунков Венецианова практически скопирован с английского «первоисточника». Ничего особо зазорного в том нет. В Британии богатейшие традиции, а в России карикатура пока на начальном уровне. Опыта работы в гротеске мало.

Но и самобытность есть! В том числе потому, что на территорию Туманного Альбиона Наполеон не вторгался, рисунки Гилрея и Элмса – от головы, русских – еще и от сердца.

…Карикатурой раньше всех занялся Венецианов. Намеревался даже специальный журнал издавать. Ударить сатирой по недостаткам современного ему общества. Кое-что сделал, но понимания, а тем более одобрения, не встретил. Рисовать, к счастью, не перестал.

Венецианов, например, продолжил начатую Ростопчиным борьбу с «тлетворным французским влиянием». Создал целую серию сатирических листов. «Деятельность француженки в магазине», «Французское воспитание» и другие. Едко, подчас весьма метко. Однако главное, конечно, карикатуры, посвященные войне 1812 года.

Триумвират… Венецианов, Иванов, Теребенёв. Художники, связанные личной дружбой и общим делом. По стилю, впрочем, отличаются.

Венецианов, заслуживший признание как мастер жанровых сцен, картин на тему крестьянского быта, пожалуй, наиболее «народен». Неслучайно одна из самых известных его карикатур – «Крестьянин Иван Долбила».

Тот самый Долбила, который уже появлялся в ранней лубочной картинке. Повторение? Лишь отчасти. Здесь Долбила уже победитель. Колет вилами французского офицера, как сноп. И пояснительная надпись соответствующая: «Постой Мусье, не вдруг пройдешь! здесь хоть и мужички да… Русские. Вот и вилы тройчашки пригодились убирать, да укладывать, ну Мусье! Полно вздрагивать!»

Редкая для Венецианова вещь. Как правило, на его карикатурах нет «больших» сопроводительных текстов. А Иван Иванов вообще их избегал. Ограничивался просто названиями. Художественная сторона для него была важнее. Среди участников триумвирата его работы, пожалуй, наиболее сложные по исполнению. Часто – многофигурные композиции, что для боевых листков, вообще-то, редкость.

Гравер и иллюстратор книг, Иванов, в отличие от Венецианова, а тем более Теребенёва, не владел в полной мере искусством карикатуры. Юмора мало, политической заостренности – тоже. Однако особая привлекательность в них есть. И как минимум две работы Иванова приобрели большую популярность. «Наполеон формирует новую армию из уродов и калек» и «Хлебосольство – отличная черта в характере русского народа».

Но самый талантливый и интересный из русских карикатуристов той эпохи – Иван Иванович Теребенёв. Прожил он короткую жизнь, но какой же яркий след успел оставить в искусстве!

Теребенёв – ученик скульптора М. И. Козловского, одного из создателей знаменитого памятника Суворову. До войны 1812 года Теребенёв занимался исключительно скульптурой, несколько его работ украшают фасад здания Адмиралтейства в Санкт-Петербурге. А после вторжения Наполеона в Россию активно занялся карикатурой. И на совершенно новом для себя поприще добился большого успеха.

Почему многие, включая меня, считают Теребенёва лучшим карикатуристом эпохи «войны двенадцатого года»? Не потому, что сделал он больше других, хотя это действительно так. Вопрос в том, как он это сделал. Знаменитый русский ученый, филолог А. Х. Востоков написал о Теребенёве, что все его скульптуры «прославили его не столько, сколько сочиненные и гравированные им… карикатуры, кои по справедливости заслужили, чтобы публика отличила их и за рисунки и за изобретением между всеми порожденными сим временем произведениями площадного русского художества».

Под «площадным» Востоков подразумевал искусство массовое, доступное для широких слоев, в том числе и для простого народа. Иванов не считал нужным «опускаться» до пояснений. Венецианов полагал, что хлесткого рисунка с небольшой «расшифровкой» вполне достаточно. Теребенёв думал по-другому.

«Теребенёвские листы» ближе всего именно к той карикатуре, которая главенствовала в те времена. Когда литературная часть не менее важна, чем сам рисунок. Как раз в «литературе» Теребенёв намного талантливее и Венецианова, и Иванова. Придумывал именно то, что надо. Иногда даже в стихах.

Вот его карикатура «Французский вороний суп» и такие вот сопроводительные строки.

Беда нам с великим нашим Наполеоном!

Кормил нас в походе из костей бульоном;

В Москве попировать свистел у нас зуб:

Ни тут-то! – Похлебаем же хоть вороний суп!

Не изысканно? Зато в точку. В нарочито народной манере, что, повторю, вызывало живой отклик. У всех!

Или популярная карикатура «Пастух и волк». В центре – бородатый пастух, держит в правой руке волка с головой Наполеона. Валяется на земле мундир, в ужасе разбегаются какие-то французские офицеры. Подпись: «Радуйтесь, пастухи добрые, уж вы больше не потерпите недочета в ваших овечках. Зверь обнаружен. Он был страшен только пока не умели за него взяться. А я попросту, как в старине бывало, приноровился и схватил, и как хочу, так теперь и поворочу».

Прекрасно Теребенёв «приноровился» к требованиям, которым должна была отвечать по-настоящему хорошая карикатура. Венецианову не хватало едкости, Иванову – юмора, у Теребенёва есть все.

Мне, например, больше всего нравится карикатура «Ретирада французской конницы, которая съела своих лошадей в России». До чего же остроумно! Сюжет известный, но Теребенёв отлично посмеялся. Кавалерия императора бежит из России… Во главе маршал на игрушечной лошадке. Драгун – на трубе. Замыкает процессию старик, скачущий на костыле и несущий, видимо, последнюю лошадиную ногу.

Драматично и… смешно. Даже пояснения не нужны. Выдумщик Теребенёв, большой выдумщик, как и положено хорошему карикатуристу. И в то же время злободневность в его работах едва ли не на первом месте. Гораздо чаще, чем других художников, Теребенёва на создание очередного листа вдохновляла сама военная жизнь.

Например, в газетах написали о том, что отряд французов, отправленный на Калужскую дорогу, бросился грабить деревню, а находившуюся при них пушку оставили в поле. Что произошло дальше? Сметливый и храбрый крестьянин увез французскую пушку в русский лагерь! Теребенёв нарисовал. Его карикатуры из партизанской серии часто основаны на реальных событиях, хотя необязательно.

Одну из самых популярных карикатур Теребенёва обычно называют «Русская пляска», под этим названием она стала известна и в Европе. Отплясывающий что-то залихватское, действительно русское, Наполеон. Крестьянин подстегивает его кнутом, молодой парень играет на дудке. Подпись: «Не удалось тебе нас переладить на свою погудку: попляши же, басурман, под нашу дудку!»

Теребенёв так впечатлил европейцев, что «Русскую пляску» скопировал один из самых известных английских карикатуристов, Джордж Крукшенк. Вот это признание! Крукшенк скопирует, с незначительными изменениями, и еще несколько карикатур Теребенёва. Те, что были с Наполеоном в качестве героя.

«Наполеонов» у Теребенёва много. Из входивших в триумвират художников он рисовал французского императора больше всех. Зло и смешно получалось. Неизвестно, видел ли его карикатуры сам Наполеон, как работы Гилрея, но ему бы наверняка не понравилось. Особенно если бы подписи перевели.

Форменное издевательство! Карикатура «Угощение Наполеону в России». Император – в бочке с надписью «Калужское тесто». Русский солдат вбивает ему в глотку «вяземский пряник», мужик-ратник потчует сбитнем, «вскипяченным на московском пожарище». Казак еще и перцу подсыпает. Угостили так угостили!

Свое добро тебе приелось,

Гостинцев русских захотелось.

Вот сласти русские! Поешь, не подавись!

Вот с перцем сбитенек, попей, не обожгись!

И в России, и в Европе большой успех имела карикатура Теребенёва «Нос, привезенный Н-ом с собою из России в Париж». Довольно сложная, здесь без пояснений не обойтись. Наполеон с каким-то нелепым носом, несколько докторов и маршал Бертье. Доктора спорят, нужно «подрезать» нос или нет. Последнее слово за Бертье. «Мы напишем, что он у вас вырос от ранних морозов и гололедицы». Образы – выразительные, сатира – острая.

Да, Иван Иванович Теребенёв – лучший карикатурист той эпохи. Правильнее даже сказать – единственный настоящий карикатурист. Он в полной мере постиг весьма непростое искусство, и именно по этой причине его копировали. В Англии, в Германии. А в России теребенёвские карикатуры появились на продукции фарфоровых заводов.

…Говорят, что в 1814 году Теребенёв задумал новую скульптурную композицию. Он ведь все же скульптор. Гравюру «Освобождение Европы» многие считают чем-то вроде эскиза. Вполне возможно. Но 16 января 1815 года Теребенёв скончался. От простуды, всего-то в тридцать четыре года…

Поздние историки искусства, в том числе столь авторитетные, как В. А. Верещагин, найдут самые разные недостатки в карикатурах Венецианова, Иванова и Теребенёва. Верещагин вообще напишет, что работы Теребенёва вряд ли можно считать «остроумными». Зря он так. В середине XIX века в витрине одного из петербургских книжных магазинов выставили несколько карикатур Теребенёва. Толпы собиралась! Люди останавливались и… смеялись.

Часть шестая

Легенды маленькие

Введение

– Сударь, – спросил парикмахер, – а как император держался на лошади?

– Плохо. Он не умел падать. Поэтому он никогда не падал.

Из беседы брадобрея с солдатом – ветераном наполеоновской армии в «Отверженных» Гюго. Изумительно! Отличный пример для пресловутой цепочки. Наполеон действительно довольно скверный наездник – правда. Не умел падать с лошади? Что-то похожее на легенду. Никогда не падал? А вот и легенда…

Эта книга – про образ Наполеона. О чем должны быть ее заключительные части? О них, конечно. О легендах и мифах.

Он «коротышка»? А правда, что до конца жизни он говорил по-французски с ужасным акцентом? Что панически боялся кошек? Как он умер? Его убили англичане? Так он все-таки хороший или плохой?

…Доказательство фантастической популярности Наполеона. По части легенд и мифов в мировой истории мало кто с ним сравнится. При том что он не из «древних времен» – с момента его смерти прошли лишь два века. Последний из тех, кто видел императора, умер и вовсе лет сто назад. Кстати, а кто этот последний? Есть разные варианты. Как же так? А с Наполеоном по-другому никак. Добро пожаловать в мир легенд!

Я мог бы долго объяснять разницу между мифами и легендами. Вообще-то, она есть. Но попробуйте навскидку определить, чем «золотая» и «черная» легенды о Наполеоне отличаются от «апологетического» и «антибонапартистского» мифов? По большому счету ничем.

Я упрощаю? Да, и делаю это вполне намеренно. Это не игра слов, а игра со словами. Легенды, мифы… Все давно уже вопрос веры и отношения. Есть легенды маленькие, есть большие. Больших – две, маленьких много.

Большие – системообразующие, маленькие… В основном те, о которых принято писать в связи с юбилеями, в изданиях, обычно называемых «желтыми». Про нос Сфинкса. Про то, что он не любил белый цвет. Про кошек, наконец.

Впрочем, маленькие легенды на то и маленькие, чтобы на какие-то не обратить внимания. Так что упомянем некоторые. Для полноты картины, не более того.

…Кстати, кошек боялся не Наполеон I, а его племянник, император Наполеон III. Да кто его помнит?! Поменяйте порядковые номера, появится легенда…

Глава первая

«Двойник»

– Это экспресс до Парижа?

– Если бы! Со всеми остановками!

Дилижанс трогается, и мы видим названия остановок. Брюссель, Ватерлоо… Неинтересно? Не спешите с выводами. Пассажир, задавший вопрос, не кто иной, как сам Наполеон, бежавший с острова Святой Елены. Фильм «Новое платье императора», 2001 год.

Из всех маленьких легенд про Наполеона, эта, про успешный побег, моя самая любимая. Она – про чудо, а что может быть лучше чудес?

…Его охраняли три тысячи солдат. Сторожевые вышки, круглосуточные патрули, постоянное сопровождение. Десять боевых кораблей несут вахту. Тысяча километров до ближайшей суши! Чудеса случаются? А почему нет?

Вот нам рассказывают, что в каких-то «архивах» содержатся сведения об удачных побегах со Святой Елены солдат-дезертиров и даже рабов. Мне еще нравится такой замечательный аргумент. Наполеон, дескать, сумел же разработать и сохранить в тайне план побега с Эльбы, что мешало ему это повторить? И расстояние не смущает, и тот неоспоримый факт, что бегство с Эльбы – просто цепь счастливых случайностей. Как подобное можно спланировать? Действительно, чудо.

Хотел ли он сам бежать со Святой Елены? Конечно, такие мысли не могли не приходить к нему в голову. Как иначе? Губернатор Хадсон Лоу якобы дважды сообщал в Лондон о «перехваченных планах побега». Планов никто не видел, так что Лоу, скорее всего, «страховался». Наполеону на острове действительно жилось несладко, в Англии и в Европе об этом знали. Лоу просто обязан был придумывать истории о готовящихся побегах.

Что касается реальности… Император был достаточно умен для того, чтобы не рассматривать подобную идею всерьез. А самое главное – и в этом я убежден – прекрасно понимал, что ничем хорошим его «возвращение» не кончится.

Однако «легенда о чудесном спасении» есть, и жива она до сих пор. Разумеется, наиболее широко она была распространена в первой половине XIX века, когда рассказы о «бегстве» считались достойным и интересным развлечением.

Помните, как легко повелись чиновники уездного города N в «Мертвых душах» на версию о том, что Чичиков – переодетый Наполеон? Даже отчаянному вралю Ноздреву поверили с охотой. Начали приглядываться – а ведь точно, похож! Сама идея носилась в воздухе. И в России, и во Франции.

Сколько разных вариантов, да каких интересных! Есть и книги историков, которые считаются достаточно «серьезными».

Несерьезно все это! Однако про «живучую» легенду я все же расскажу. Только по одной причине. Она вдохновила создателей вышеупомянутого фильма «Новое платье императора». Это очень хорошее и необычное кино. Хотя из истории в ее «классическом варианте» авторы взяли лишь имя одного из героев – Эжен. А история такая. Про двойника императора.

Не отрицаю, что «двойники» вполне могли бы быть. Не его стиль, на мой взгляд, но в окружении Наполеона имелись люди, которые убедили бы его в том, что иметь двойников не так уж и плохо. Повторю: не уверен, но допускаю.

Обычно говорят о четырех двойниках. Двое якобы погибли при загадочных обстоятельствах, один оказался никуда не годным, а вот четвертый… Звали его Франсуа-Эжен Робо. Служил Робо в императорской армии, вернулся после Ватерлоо в родную деревню, Балейкур.

Немного странно, не правда ли? По идее, двойники вроде должны находиться где-то рядом с оригиналом и их нужно беречь. Этот же капрал и жизнью рисковал на поле брани, и удалился бог знает куда. Не будем придираться. Легенды создаются не для того, чтобы портить их «неудобными вопросами». Тем более что легенд о «спасении» не одна и мы говорим лишь о самой известной. Должны мы знать лишь то, что Робо был сильно похож на Наполеона и в полку его даже называли «Императором». Вполне достаточно.

Итак, в 1818 году к деревенскому дому Робо подъехала роскошная карета. Не какая-то там неприметная бричка. Кто сидел в карете, зачем он приехал? Якобы вернувшийся со Святой Елены адъютант Наполеона генерал Гурго. Что? Гур-го хоть и покинул остров, но во Францию приехал только в 1821-м? Да хватит уже портить легенду! Про Гурго-то никто не утверждает наверняка!

Продолжим. Через несколько дней Эжен Робо исчезает вместе с сестрой. Сестру потом нашли в Нанте, где жила она в неподобающей происхождению роскоши. Откуда деньги? Брат оставил. Сам он нанялся служить на флот и куда-то уплыл.

В общем, произошла замена. Место императора на Святой Елене занял его двойник. Дальше в «классической» легенде и в фильме, снятом по мотивам романа Симона Лейса, появляются различия.

Согласно легенде, вскоре после исчезновения Робо в итальянской Вероне появляется некий книготорговец Ревар, удивительно похожий на императора. В кинокартине Наполеон после ряда приключений оказывается во Франции. На Святой Елене император стал каким-то забывчивым, в Вероне Ревар – необыкновенно молчаливым, в Париже Эжен Ленорман (Наполеон) тщетно пытается наладить связь с «бонапартистским подпольем».

В легенде самое любопытное – аргументы сторонников. С чего это вдруг Святую Елену стали один за другим покидать те, кто вслед за императором отправился в ссылку? Почему Наполеон, будто специально, начал провоцировать своих тюремщиков? А зачем к острову подходил быстроходный американский парусник, за которым точно бы не смог угнаться ни один из английских кораблей? Как получилось, что к больному императору его мать и ее брат, кардинал Феш, послали совсем неопытного врача, у них что, денег не было? Наконец, его знаменитая посмертная маска. Ну совсем ведь не похож!

«Правильно» заданные вопросы могут посеять сомнения в любой душе. Когда дело касается Наполеона – в особенности. Один вопрос, другой… И кто-то начинает думать: а ведь и правда, что-то здесь не так…

Есть у меня один аргумент. Убийственный. Завещание Наполеона, написанное им в последние месяцы жизни на Святой Елене. Я уверен: никто, кроме него самого, не смог бы это сделать. Все, конец легенде.

Легенде о том, как 5 мая 1821 года на Святой Елене умер Эжен Робо, а в сентябре того же года торговец Ревар покинул Верону. Оставил своему компаньону Петруччи письмо для короля Франции и – исчез навсегда. Вам интересно, куда делся Ревар? Мне – не очень.

А кино… Кино очень хорошее. Понравится даже тем, кто не сильно любит Наполеона. Йен Холм в роли императора просто изумительный, один из лучших «кинонаполеонов». Хотел бы обойтись без спойлеров, но не получится.

…В Париже император поселился у вдовы одного из своих «связников», Николь. Нормальная, вполне себе буржуазная жизнь налаживалась. Он был доволен ею до тех пор, пока не пришло сообщение о смерти «поддельного» Наполеона. Это привело его в бешенство. Как так? Ведь настоящий – он!

Сердобольная Николь обращается к знакомым врачам. Один из них поздним вечером отводит Эжена Ленормана в психиатрическую лечебницу. Там «Наполеонами» забит весь двор…

Выглядит все совсем не анекдотично, а очень даже трагично. В ужасе император бежит прочь, возвращается домой. На следующий день у него назначена встреча с последним «тайным контактом» в Парижском гарнизоне.

…Он обращается к дежурному офицеру.

– У меня сообщение для сержанта Жюстена Бомеля. Скажите ему, что Эжен Ленорман мертв…

Офицер с невозмутимым видом записывает сказанное в журнал.

– Нет, не так. Скажите ему – Эжен Ленорман переехал.

В хорошей истории всегда должно оставаться место надежде.

Глава вторая

«Убили!»

Это одна из самых древних наполеоновских легенд, она родилась в тот день, когда он умер. Жизнь императора была «необыкновенным романом», а смерть… Она должна была стать «загадкой», «тайной». Просто обязана. А 5 мая, спустя и сто лет, и двести, в СМИ, и не только «желтых», должны появляться материалы с заголовками «Тайна смерти Наполеона». Раскрыта, приоткрыта. Прочтут, послушают. Легенды тем и хороши, что живут практически вечно.

Императора убили! Версия идет на ура, ведь звучит. Хотя, как в детективах с участием инспектора Коломбо, преступник был вроде бы известен с самого начала. Англичане, кто же еще. Поиски доказательств растянулись на века…

Загадка «Кто и как убил Наполеона?» никогда меня особо не интересовала. Да и на Святой Елене он фактически уже не жил, а доживал. И именно это по-настоящему ужасно. Звезда великого человека закатилась в спускавшихся на поле Ватерлоо сумерках 18 июня 1815 года. На Святой Елене он проведет еще шесть лет, но, когда он умрет, Талейран скажет: «Это уже не событие, а просто новость».

Цинично и… необыкновенно точно. Умел Талейран как никто. Однако многих до сих пор волнует «загадка смерти», что вполне объяснимо. Тех, кто обвиняет англичан, тоже хватает.

…Он так и велел написать в завещании: «Я умираю преждевременно, вероломно убиваемый британской олигархией и ее палачом…» Как следует понимать Наполеона? Да как захотеть. Мне кажется, что, хотя и есть здесь зловещее слово «преждевременно», император обвинял англичан в том, что они сделали его жизнь невыносимой, тем самым – убивая.

Это правда, и, на мой взгляд, поведение англичан во всей истории со Святой Еленой – самый настоящий позор. Где знаменитое джентльменство? Нет его! Наполеон назвал губернатора Лоу «палачом», но Лоу-то действовал по инструкциям, полученным с самого верха. Даже горячо любимый мной герцог Веллингтон повел себя в той ситуации, мягко говоря, не очень красиво.

Оправдания для жесткой линии в отношении «узника Святой Елены» найти можно. Понять – да, простить – нет. Позор, джентльмены, позор! Вы точно ускорили смерть Наполеона, но убийство…

О содержании завещания императора еще никто не знал. О том, что его «вероломно убивали», естественно, тоже. Наполеон умер?! Как?! Быть такого не может! Его убили! Кто? Здесь сомнений нет с самого начала. Попробуйте разубедить ветерана Великой армии. Англичане! Уверены в этом были не только солдаты и офицеры. Теперь – «метод Коломбо». Пора доказывать вину.

…Одной из самых популярных книг, написанных о Наполеоне в последние пятьдесят лет, является совместная работа Бена Вейдера и Дэвида Хэпгуда со все говорящим названием – «Кто убил Наполеона?» Переведена на многие языки, тиражи – огромные.

Канадец Бен Вейдер – личность весьма неординарная. Пионер бодибилдинга, сделавший огромное состояние на стремлении людей к физическому совершенству. Человек, который открыл миру Арнольда Шварценеггера. При этом он был президентом Международного наполеоновского общества, награжден орденом Почетного легиона за вклад в изучение эпохи Наполеона. Бодибилдинг для Вейдера – бизнес, а император французов – истинная страсть.

Бена Вейдера всегда интересовала пресловутая «загадка смерти Наполеона». Бо́льшая часть его исследований посвящена именно этой теме. Да, многие ученые считают канадца «несерьезным». Так, популяризатором-самоучкой, от чего его книги менее популярными не становятся. «Кто убил Наполеона?» стала настоящим хитом.

Почему нет? Написана, благодаря журналисту Хэпгуду, бойко. Научная основа имеется, вывод – сенсационный.

В общем, отличный пример того, как нужно создавать легенды.

Помог авторам книги швед Стен Форсхувуд. Дантист по профессии, историк по призванию. Не буду больше иронизировать. Форсхувуд много сил и времени потратил на то, чтобы доказать – Наполеон был отравлен. Мышьяком. Собственно, это и есть самая распространенная версия «убийства императора». Можно сказать, основа основ.

Кем? Вейдер и Хэпгуд считают, что «исполнителем» был человек из ближайшего окружения Наполеона. Даже называют его имя. Хотите узнать – прочтите книгу. Она по крайней мере очень увлекательна. Что же до всего остального…

Допустим, что кто – не столь уж и важно. Признается сам факт отравления мышьяком. Сейчас и я признаю страшное. Оснований для спекуляций на тему смерти Наполеона более чем достаточно.

Известно, что накануне своего отречения, в начале апреля 1814-го, император совершил попытку самоубийства и принял яд. Эту историю подвергают сомнению, но я, например, не сомневаюсь. Обстановка, обстоятельства… Именно такие, когда Наполеон вполне мог пойти на подобный шаг.

Отмечу особо: мы так до сих пор и не знаем точно, какую именно отраву выпил император. Цианистый калий? Нечто на опиумной основе? Мышьяк? Разница, наверное, есть, но главное – яд. Организм Наполеона с ним справился, а как быть с последствиями? Обошлось? Самое время засомневаться.

В своей книге про Ватерлоо я пытался не спекулировать на теме болезненного состояния Наполеона. Однако не констатировать, что оно имело место, не мог. Было. То, что император временами будто отключался, тоже. Необъяснимые приступы апатии у очень энергичного человека.

И да, периодические боли в боку, субфебрильная температура – весь «набор», свидетельствующий как минимум о явном дискомфорте, был. Очевидцы подтверждают. Все легко можно объяснить нервным напряжением и чудовищной усталостью. Ни один врач возражать не станет.

Но можем ли мы говорить о признаках какой-то болезни? Со всей определенностью – нет. О «последствиях отравления»? Тоже нет. Есть лишь основания для довольно простого умозаключения.

На Святую Елену император уже прибыл не в лучшем состоянии. Он сильно сдал физически, он явно ослабел. И отныне ему придется жить в состоянии психологического дискомфорта. Просто потому, что он пленник. Он в тюрьме, хотя и называется она «ссылкой».

Наполеон потом жаловался, что климат Святой Елены «добивает его». Климат премерзкий, однако он наверняка лучше бы переносил и резкие перепады температур, и пронизывающий ветер, если бы не тот нервный стресс, из которого он практически не выходил.

И вот что не оспаривает никто. На протяжении всех шести лет пребывания на острове здоровье императора ухудшалось непрерывно. Его лечили. Хороший, по мнению самого Наполеона, ирландский доктор Барри О’Мира. Плохой, как почему-то думают почти все, последний врач императора Франсуа Антоммарки.

Не думаю, что Антоммарки был так уж плох, а О’Мира – столь уж хорош. Они делали все, что могли. Только сама медицина в те времена могла еще очень немногое. Просто представьте себе уровень диагностики – без УЗИ, рентгенов и прочего. Все «на слово» да «на глазок». Не потому ли одна из версий – Наполеона «залечили»? Оснований хватает. Не буду говорить, что кто-то сделал это намеренно. Только спустя годы врачи, которые изучали прописанные императору лекарства и «медицинские детали», ужаснутся. А стоит ли?

В любом случае никакой ясной картины нет. С историей болезни все непонятно, а тем более с историей отравления. При раке желудка больные худеют, при длительном употреблении мышьяка – полнеют. С Наполеоном все странно. Он то худел, то полнел. И постоянно пребывал в болезненном состоянии. Почитайте те же мемуары доктора О’Миры. В какие-то дни император просто не мог встать с кровати. Задолго до смерти!

С начала 1821 года он был уже совсем плох, 5 мая – скончался. Появилась официальная версия.

…Терапевт из Франсуа Антоммарки, может, и так себе, а вот патологоанатом он по тем временам очень даже неплохой. С большим опытом, полученным во время работы во Флоренции. Вскрытие проводил он. Вместе с Антоммарки – несколько английских врачей. Известно, что у них есть некие инструкции, полученные от губернатора Лоу. В заключении не должно быть никаких намеков на «плохой климат и условия содержания».

Что ж, с точки зрения «большой политики» вполне оправданно. Полагаю, что на сей счет у Лоу даже имелись и распоряжения из Лондона. Про «следы отравления» никто не намекал. Подчеркиваю, вскрытие делал Антоммарки – человек, который приехал на остров по рекомендации матери Наполеона и ее брата кардинала Феша. Англичане только наблюдают.

В итоге – общего заключения нет. Есть четыре разных документа. Один – от Антоммарки, три – от англичан. Британцы тоже не сумели договориться! И никто не взял на себя ответственность высказаться со всей определенностью. Однако вариант «рак желудка» – основной. У Антоммарки есть предположения о «дурном влиянии климата», у англичан – нет.

Есть основания не доверять так называемой официальной версии? Вопрос риторический. Разумеется. Что насчет «загадок» и «тайн»? Они обязательно будут, если речь идет о смерти Наполеона.

Сам Наполеон, например, считал, что его губит тот же недуг, который свел когда-то в могилу его отца, то есть рак желудка. Говорил об этом.

Впрочем, император не врач, а с врачами действительно не очень хорошо получается. Пора переходить к мышьяку.

…Легенды только тогда становятся материальной силой, когда они превращаются в «гипотезы с доказательствами». Про то, что императора отравили, стали говорить сразу после его смерти. И слово «мышьяк» позвучало тоже практически сразу. Логично, ведь в те времена это самый популярный яд. Однако появления «доказательств» пришлось ждать очень долго.

Представил ли их уже упоминавшийся швед Стен Форсхувуд? Если хотите узнать детали, снова порекомендую книгу «Кто убил Наполеона?». Совсем коротко. Форсхувуд стал проводить экспертизы волос Наполеона. Следы мышьяка найдены! Дозы в разы превышают… А что именно?

Началась «суета вокруг мышьяка». Как он попал в организм императора? Его добавляли в пищу «отравители»? Все дело в обоях, которыми была обклеена комната Наполеона в Лонгвуде? А может, его отравили сразу после Ватерлоо?

Версию про мышьяк опровергали бесчисленное количество раз. Она все равно живет. Более того – появляются «новые повороты». Казалось бы, есть простое решение. Эксгумация! Бен Вейдер, кстати, в свое время предлагал французскому правительству полмиллиона долларов, чтобы покрыть расходы по вскрытию саркофага. Французские власти отказались (уже не в первый раз), и, на мой взгляд, поступили абсолютно правильно.

В покое Наполеона никогда не оставят, но по крайней мере прах императора покой заслужил.

…Я ни в коей мере не сомневаюсь в том, что ссылка на Святую Елену и условия, в которых он содержался, ускорили смерть Наполеона. Плохое лечение? Вполне возможно. Отравление? Выскажу лишь свое мнение.

Англичанам это было не нужно. Они вели себя не по-джентльменски, но убить? Я просто не представляю себе, что лорд Ливерпуль или, скажем, Веллингтон могли отдать подобный приказ. А «проявлять инициативу» Хадсон Лоу не стал бы. Ни за что! Человек он злой и мелочный, сделал все, чтобы «отравить жизнь» Наполеону, но убивать?!

Лоу – служака, который очень ответственно отнесся к возложенной на него миссии. Он прекрасно понимал, что это его звездный час. Зачем Лоу убивать Наполеона? Ведь только живой император продлевал звездный час.

…Никто не «убивал» Наполеона. Он умер в пятьдесят один год. И скорее всего, от той же болезни, что и его отец в тридцать восемь лет, а любимая сестра Полина – в сорок четыре. Рак желудка.

Он страшно боялся, что болезнь передается по наследству. Боялся не за себя – за сына. Потому и просил доктора Антоммарки при вскрытии обратить особое внимание на желудок.

Сын императора, «Орленок», умер совсем молодым, в двадцать один год. От туберкулеза. И конечно, сразу же появились слухи о том, что Наполеона II… отравили! Только сейчас в это уже почти никто не верит…

Глава третья

«Красный человек»

…Старик Гогла хотел было рассказать собравшимся про битву под Шан-Обером (так у Бальзака, речь, видимо, идет о сражении при Шампобере – М.К.), но его предложение решительно отвергли. Нет, про императора! Про императора! Краткую историю Наполеона Гогла, ветеран императорской армии, излагал в родном местечке уже много раз, но недостатка в желающих слушать ее снова и снова не было.

«Видите ли, Красный человек был вроде как бы его воображение, а многие говорят, будто он служил ему гонцом, чтобы сообщаться с его звездой. Я этому никогда не верил; а вот что Красный человек являлся – это уж истинная правда, потому как сам Наполеон рассказывал о нем и говаривал, что Красный человек приходил к нему в трудные минуты и прятался в Тюильрийском дворце, на чердаке».

В «Сельском враче» Бальзака старый солдат рассказывает все как было. Если бы ветеран не упомянул про Красного человека, его бы просто не поняли. Великая история величайшего из людей – и без мистики? Никак не получается. Красный человек или кто-то в этом роде необходим! Именно в армии, кстати, миф (или легенда) пользовались наибольшей популярностью. Гогла, например, рассказывал о Красном человеке очень изобретательно.

Наполеон от мистики был далек. Он даже не был суеверным, хотя он корсиканец. Они-то люди необыкновенно суеверные, а император – нет. Рационалист, как и всякий, кто в юности вдохновлялся идеями просветителей. Только он сам человек действительно необыкновенный. Солдаты, да и не только они, считали, что кто-то Наполеону помогал. Так появилась легенда о Красном человеке.

Вообще-то Le Petit Homme Rouge, «маленький красный человек», появился якобы не при Наполеоне, а гораздо раньше. И не в росте дело, а в функции. Призрак или сам дьявол – вопрос предпочтений. Точно в красном плаще и по традиции предвестник несчастья. Обитал правда где-то в районе Тюильри, но появиться мог где угодно. Точно – в красном плаще и всегда – предвестник беды.

Встретил его как-то король Генрих IV и вскоре был убит фанатиком. Замечали его и накануне казни Марии-Антуанетты. С таким лучше не сталкиваться, но с Наполеоном получилось по-другому. То есть беду Красный человек в конце концов накличет, однако поначалу помогал, довольно долго помогал. Советами.

В «классическом» виде история о Красном человека представлена, например, в Bonapartiana Кузена д’Авалона, сборнике исторических анекдотов о Наполеоне, вышедшем в 1829 году. Если она и отличается от «солдатских рассказов», вроде повествования Гогла, то не очень сильно.

…Впервые человек в красном плаще предстал перед Наполеоном в Египте. А где же еще? Вышел то ли из одной из пирамид, то ли с горы Моисея спустился. Генерал Бонапарт проезжал мимо с группой офицеров, Красный человек сделал ему знак подойти.

Где-то они уединились, час беседовали, все уже забеспокоились. Потом генерал появился, с весьма довольным видом. И – пошло-поехало. Одна победа за другой.

Что же там произошло, в тени пирамид? Был заключен некий тайный договор, сроком на десять лет, с возможностью продления. С очень странным условием. Если Наполеон будет следовать советам Красного человека, то все у него будет хорошо.

Очень похоже на сделку с дьяволом, но, повторю, весьма оригинальную. Чтобы дьявол ограничивал свои договоры «сроком действия»? Продлевал их, а так и случится? Впрочем, много требовать от легенды нельзя.

Дальше появляются интересные детали. Совет совершить государственный переворот Бонапарт получает, конечно же, от Красного человека. Только появляется он почему-то в зеленом плаще, по одной из версий. По другой – Красный человек не только приходил пообщаться лично, но и оставлял послания. Предупредил первого консула, что он «будет больше, чем король», в записке.

Гогла рассказывал «по классике». Во второй раз Красный человек пришел к Бонапарту накануне Маренго, приободрил его традиционным «все будет хорошо» – и завтра, и в ближайшее время. Станет он императором и так далее и тому подобное. Иногда, правда, Гогла от «классики» отступал. Додумал встречу Красного человека с императором сразу после коронации. Несколько часов просидели, обсуждали дела на будущее.

Забыли мы про время. Срок действия договора истекал в 1809 году. И вот, накануне тяжелейшего сражения при Ваграме, Красный человек появился снова. С претензиями! Наполеон якобы перестал его слушаться. Император то ли уговорил «демона» дать ему еще пять лет, то ли сам Красный человек предъявил нечто вроде ультиматума: «Даю тебе пять лет, ты либо покоришь Европу, либо перестанешь воевать!»

Все, все не случайно. К датам еще вернемся.

От народа кое-что постоянно добавляется. Гогла утверждает, что и насчет похода в Россию Красный человек якобы Наполеона предупреждал – не надо. Так ведь надо не надо, а договор-то пока действует!

Движемся к роковой развязке. Срок действия соглашения истекал 1 апреля 1814 года. Человек в красном плаще пришел заранее. Потребовал у камердинера встречи с императором. Они встретились. Разговор шел на повышенных тонах. Красный человек упрекал Наполеона в том, что он его не слушался, император просил продлить договор. Безуспешно, судя по тому, как развивались события дальше.

Некоторые на этом легенду о Красном человеке заканчивают, кто-то – продолжает. Логично, ведь было еще и чудо из чудес – триумфальное возвращение Наполеона. Как сказал старик Гогла, «…ну кто бы еще мог захватить целую империю, только шляпой помахав?».

Говорят, что Красный человек дал императору еще один шанс, прямо перед битвой при Ватерлоо. Только непонятно – какой. О чем еще можно было договариваться? Да это не столь уж и важно.

…Красный человек как предвестник беды из французской истории не исчезнет. Являлся он и герцогу Беррийскому за день до того, как тот был смертельно ранен ремесленником Лувелем. И Людовику XVIII накануне его смерти. Пропал окончательно в 1871-м, в трагические для побежденной пруссаками Франции дни.

Честно говоря, без Наполеона человек в красном плаще не так интересен. А вот именно эта легенда хороша. Она очень складная. Да, пожалуй, самое подходящее слово.

Я часто ссылался на старого почтаря Гогла, персонажа, придуманного Оноре де Бальзаком. Только Бальзак и мог его придумать. А еще – придумать за Гогла.

История про Красного человека и Наполеона получила довольно широкое распространение в 1814 году, вскоре после первого отречения Наполеона. Неужели грандиозная эпопея закончилась? И без всяких объяснений? Народ не понимал. Народ, как и Гогла, будет отказываться поверить в смерть императора. Но и с жизнью нужно было что-то делать, не Вальтера Скотта же им читать. Скотт к тому же британец.

Кто придумал или реанимировал легенду о Красном человеке – неизвестно. Знали бы, она уже народной легендой не была бы. Народную легенду устами Гогла рассказывает и Бальзак. В ней ей все, что положено. Правда, вымысел, восхищение и чертовщина. И глава называется соответствующе – «Наполеон народа».

Заметим, что Гогла, не раз упомянувший Красного человека, отнюдь не склонен объяснять победы и поражения Наполеона пресловутыми «договорами». Он скорее верит в знаменитую «звезду Наполеона». Как верил и сам император. И с историей «заката звезды» все обоснованно. По датам – не придерешься. Хотя что-то можно додумать. Додумывали, Красный человек в этом смысле очень удобен.

Складная и очень понятная легенда. Жизнь Наполеона и правда похожа на чудо. Неужели обычный человек мог совершить нечто подобное? Кто-то явно ему помог. Почему бы не человек в красном плаще? Но и здесь Наполеон велик! Он ведь душу не продал, он договаривался. И позволял себе не слушаться самого… Красного человека.

Немного мистики никому из великих не вредило. Однако история о Красном человеке, она ведь про необыкновенное тщеславие и непомерную гордыню. Они и погубили Наполеона? Да. Только и породили его – тоже. А умением договариваться он никогда не отличался.

…Они специально собирались послушать байки старых солдат. Почтарь Гогла был в особом почете. Только услышать они хотели одну и ту же историю. Ту, про императора. Рассказывал Гогла обстоятельно, никто и слова не пропускал.

«Красный человек перешел на сторону Бурбонов, как есть он мерзавец!»

Собравшиеся кивали в знак согласия. Не возразишь…

Часть седьмая

Легенды большие

Введение

«История его завершилась, и началась эпопея…»

Так сказал Шатобриан, человек, который приложил руку к созданию сразу двух больших легенд о Наполеоне.

Легенды. Или мифы. Между ними, как я и говорил, вообще-то есть разница. Только суть у них одна. За или против. А слово «легенда» мне нравится гораздо больше, чем «миф». «Золотая» и «черная» легенды… Звучит!

Однако легенды ведь создают и развивают люди. В разные эпохи, под влиянием вполне конкретных событий. Люди отвечают на вызовы времени с помощью Наполеона. И мы-то знаем, что один и тот же цвет можно создать с помощью разных красок.

Как там сказал Шатобриан? «Началась эпопея»? «Золотая» против «черной»… Эпопея, а если хотите – война. В которой нет победителей и побежденных и мирные договоры не подписываются. Так, случается иногда временное затишье. Он воевал, теперь воюют за него. Или против. Все как положено, только без жертв.

Воюют везде, но мы ограничимся только Францией. Конечно, для многих европейских государств Наполеон тоже часть истории. Там тоже вспоминают об императоре по самым разным поводам. Только во Франции он без всяких «тоже». Здесь он участник нескончаемого спиритического сеанса. Дух его вызвали один раз, в 1821-м, и… С тех пор сами и задают вопросы, сами и отвечают на них.

Что еще бывает на спиритическом сеансе? «Доска Уиджа» с цифрами и словами «да» и «нет»? Очень, очень похоже. Меняем «да» и «нет» на «за» и «против». Дальше будем разбираться с цифрами и людьми.

В этом нелегком деле мне помогала доктор исторических наук Наталия Таньшина. Большой специалист как раз в вопросе о больших наполеоновских легендах.

Глава первая

Его собственная легенда

Император всем в помощь! Наполеон успел-таки позаботиться и о создателях легенд о нем. На острове Святой Елены сделал свою собственную. Что-то вроде хрестоматии для приверженцев и «черной», и «золотой». Такое возможно, если речь идет о Наполеоне.

…С легкой руки знаменитого французского историка Жана Тюлара императора начнут называть «гениальным пиарщиком». В сочетании с эпитетом «гениальный» ничто, казалось бы, не должно казаться обидным. А кажется. Слово «пиарщик» уже в XXI веке так сильно себя дискредитировало, что звучит уничижительно. «Гениальный» не спасает. Не будем придираться к словам. Или… будем?

Наполеон первым из правителей в новое время не только в полной мере оценил возможности пропаганды и не просто начал использовать ее в своих целях, а стал с ней работать. Всерьез, по-умному.

Наполеон был не только «убийцей» Французской революции, но и ее сыном. Он хорошо помнил, как звучало слово. Как люди готовы были идти на смерть за символ. Как газеты и прокламации выводили на улицу тысячи граждан.

Сила! Она может высоко поднять. Или уничтожить… Это Наполеон тоже понимал с самого начала. Он станет использовать слово, он будет ограничивать свободу слова. Плохо? Да. Но он помнил. И разве Робеспьер когда-то не приказал своему бывшему другу Демулену уничтожить тираж его газеты? Только Робеспьера считают великим революционером, а Наполеона – деспотом.

«Гениальный пиарщик»? Что ж, как сказал Бурьенн, Наполеон постоянно заботился о том, чтобы «слава он нем никогда не умолкала». Дошло до того, что в новом катехизисе 1806 года император практически уподоблялся Богу. Все так.

Все было. Но было и то, что до сих пор называют «великой славой Франции». Как говорил сам Наполеон, «лучший оратор в мире – успех». Пиарщик? О, ему, по крайней мере, было что пиарить. Даже Тюлар не смог бы это отрицать.

Закончим «игру в слова» цитатой Жермены де Сталь, женщины очень умной и проницательной, к тому же противницы Наполеона.

«Я видела людей весьма достойных уважения, видела также людей жестоких, но в впечатлении, которое Бонапарт произвел на меня, не было ничего, что могло бы напомнить мне тех или других. Я заметила довольно скоро, в различных случаях, когда я встречала его во время пребывания в Париже, что его характер нельзя было определить словами, которыми мы привыкли пользоваться; он не был ни добрый, ни злой, ни кроткий, ни жестокий в обыденном смысле. Подобное существо, не имеющее себе равного, было более чем обыкновенный человек; его фигура, его ум, его язык носят на себе печать чуждой природы…»

«Более чем обыкновенный человек» – все, что нужно понимать в Наполеоне. От того и появилось так много легенд. И только одна из них создана им самим от начала и до конца.

«В конце концов император принял решение и в субботу, 8 сентября (1815 года. – М. К.), пригласил меня в свою каюту и впервые продиктовал некоторые изложенные выше подробности осады Тулона».

…«Мемориал Святой Елены» графа Лас Каза был опубликован в 1823 году. В течение восемнадцати месяцев Лас Каз, отправившийся в ссылку вместе с императором, практически ежедневно записывал все, что рассказывал ему Наполеон. Предисловие к своей книге Лас Каз завершает словами: «Итак, отныне личность и характер Наполеона открыты для всего мира».

Мир встретил «Мемориал» с восторгом. Популярность – необыкновенная! Знаменитый русский литератор (и один из основателей Русского исторического общества) П. А. Вяземский считает, что «Мемориал» входит в число «важнейших книг столетия».

«Отныне личность и характер Наполеона открыты»? Это как посмотреть.

Лас Каз не единственный, кому Наполеон рассказывает. Есть еще, например, ирландский доктор Барри О’Мира. Он тоже опубликует воспоминания, «Голос с острова Святой Елены», причем практически одновременно с Лас Казом. Но при жизни О’Миры «Голос» не пользовался такой же популярностью, как «Мемориал». Прежде всего потому, что у Лас Каза – монументальный труд, почти сразу превратившийся в нечто вроде Библии для бонапартистов.

Меж тем я бы больше доверял доктору-британцу, чем аристократу-французу. Хотя бы потому, что с О’Мирой Наполеон беседовал, а Лас Казу вещал. Никакого отрицательного смысла я в это слово не вкладываю. Оно просто вполне подходящее.

«Карьере моей не хватало несчастья! Если бы я умер на троне, в магии всемогущества, я бы для многих создал сложности. Ныне же, благодаря постигшему меня несчастью, обо мне могут судить по-новому…»

…Еще на борту «Беллерофона», во время ожидания, Наполеон обратил внимание на то, что Лас Каз ведет дневник. Попросил дать ему прочитать записки, императору понравилось. Посчитал, что подобная работа будет «скорее интересной, чем полезной». Слово за слово, теперь уже Лас Каз предложил императору поделиться воспоминаниями, Наполеон согласился. И сразу же сказал, что это будет «благом для страны».

К делу император отнесся очень серьезно. Следил за последовательностью, редактировал отрывки. Беру на себя смелость утверждать, что он даже готовился. Хотя правильнее сказать – обдумывал то, что собирался рассказать. Когда речь идет о «благе страны», по-другому нельзя. Вот что получилось в итоге.

Еще раз повторю самое главное: «легенда с острова Святой Елены» создана самим Наполеоном. Она о том, каким император хотел остаться в памяти потомков. Хотите верьте, хотите нет, но это – слова Наполеона. Разве не интересно понять логику или природу его правды?

Во-первых, мы понимаем, что ни на какое чудо Наполеон больше не рассчитывал. Он знал, что закончит свои дни именно здесь. Потому и начал создавать свою историю.

Во-вторых, я практически уверен в том, что сам он с определенного времени был убежден: именно так все и было. Пусть он создал мини-легенду, но ведь он никогда не «путался в показаниях». Выбрал то, что его вполне устраивало, потом – поверил. Один из наиболее ярких примеров – история его знакомства с Жозефиной. С какого-то момента Наполеон стал рассказывать ее именно в таком виде. Сомневающихся хватает. Да и я в их числе! Однако я практически уверен в том, что сам Наполеон уже не сомневался. И повторял – слово в слово.

В-третьих. Давайте, как делают многие, сопоставлять даты, приводить факты – в общем, стараться «подловить» Наполеона. Поймали! И… Что? От даже придуманной им легенды он не становится ни лучше, ни хуже. Он сам сказал Лас Казу на Святой Елене, что «каждый прожитый здесь день избавляет меня от клейма тирана, убийцы, бессердечного человека». Император ошибался. «Мучеником» его считают далеко не все.

Однако для меня гораздо важнее то, что он по большому счету не оправдывается. Да, признает, что в Испании следовало бы вести себя по-другому. Но в целом подход такой: что сделано, то сделано. Даже в истории с казнью герцога Энгиенского! Говорит – поступил бы так же.

И объяснения становятся не столь уж и значимы. Он признает то, что ему ставят в вину. Тем, хотя бы отчасти, обезоруживает критиков? Спорный вопрос. В большинстве случаев он не уходит от ответственности, хотя гораздо любопытнее, когда он ее с себя снимает.

Пример примеров, конечно, Ватерлоо. История битвы в его изложении совсем не красит императора. Здесь ему верить совсем нельзя, но понять – очень легко.

Рана еще не зажила, Ватерлоо – это же практически «вчера». Ждать от него «объективности» нельзя. Лет через десять после битвы он бы, возможно, рассуждал о ней по-другому. Хотя… Не факт. И по-своему он был не совсем справедлив и по отношению к самому себе. Говорил же Наполеон, что поражение в битве при Ватерлоо перечеркнуло значимость всех его предыдущих побед. Нет, не перечеркнуло. Но сам тон рассуждений – очень показательный.

…«История с острова Святой Елены» – его история. Сколько в ней достоверного? Главное-то в другом. Потомкам он оставил память о человеке. Правда, полуправда, неправда… Всё – его.

Легенда? Но какая! Конечно, чтобы оценить ее по достоинству, нужно быть подготовленным. И – непредвзятым. Вот тогда вы его поймете. Одного из величайших людей в истории, который изо всех сил старается остаться Наполеоном. Рассуждений о правде и неправде много. История Наполеона, созданная им самим, – одна. В этом ее значение. Конец легенде. Его собственной легенде. Пора начинаться эпопее.

Глава вторая[1]

Смерть императора. Рождение легенд

«Я слышала, как разносчики газет кричали на улицах: „Смерть Наполеона Бонапарта за два су! Его слова генералу Бертрану за два су! Разочарования мадам де Бертран за два су!“ – и это производило на улицах эффект не больший, чем сообщение о потерявшейся собаке».

Слова написала в своем дневнике хозяйка одного из популярных салонов, мадам Адель де Буань.

«Это уже не событие, а просто новость», – так отреагировал на сообщение о смерти Наполеона Талейран.

Сын одного из приближенных императора, Шарль де Ремюза, вспоминал: «Кроме моей бедной матери, проплакавшей весь день… это событие почти не произвело впечатления на мое окружение… ни мои друзья, ни я сам не думали, что произошло важное событие, и, может быть, нам казалось, что завершение этой эпопеи, наконец, избавит нас от ее героя».

Как такое возможно?! Англичане, его главные враги, потрясены гораздо больше. В Лондоне после появления специальных афиш многие облачились в траур. Они все же джентльмены, отдать дань таланту и смелости для них в порядке вещей.

А вот французы, которых он так любил… С одной стороны, признаваться сейчас самим в любви к императору – опасно. С другой… Они не забыли о нем, но шесть лет он был где-то очень далеко, на скалистом острове посреди Атлантики. Они почти ничего не знали о «другом Наполеоне». Потом он взял и умер.

С великими почти всегда так. Чтобы вспоминать про жизнь, нужно сначала осмыслить смерть. Не такое уж и простое дело. В случае с Наполеоном – особенно. Одна из уцелевших бонапартистских газет написала: «…Его посмертная слава еще не настала, и мы даже сомневаемся, что сейчас это время пришло».

Что ж, ждать осталось недолго. И «славы», и «позора». Наполеон умер, да здравствуют легенды о нем! Он умер и теперь не может изменить ничего.

Только смерть делает человека «настоящим мифологическим персонажем». Сюжет жизни завершен – обдумывайте, додумывайте, придумывайте.

Да, он успел подарить миру свою легенду. Ту самую «историю с острова Святой Елены». Она ведь появится уже после смерти Наполеона. Знаете, что произойдет? Ее будут активно использовать все творцы «мифов» о Наполеоне. Хотел он этого или нет, императора уже никто не спрашивал.

Итак, пришло время больших легенд. Справедливости ради отметим, что «эпопея» (еще раз вспомним Шатобриана), по сути, началась еще при жизни Наполеона, в тот момент, когда император отправился в ссылку на Святую Елену. Он жив, но его… нет. Как такое может быть?!

…Простые люди никогда не забывали об императоре. Настанет время – и левые интеллектуалы скажут, что действовал-то Наполеон «всегда в интересах буржуазии». Народ, похоже, этого не понимал. Особенно бывшие солдаты Великой армии.

«Старые ворчуны», прошедшие от Лиссабона до Москвы, помнившие Аустерлиц и Йену. И совсем еще не старые «Марии-Луизы», те, кого фактически мальчишками призвали защищать Францию в 1813–1814 годах. «Пушечное мясо», говорите? Про это они тоже не знали. Наполеон для них – Бог! Даже для тех, кто верил еще и в Иисуса.

В 1816 году два ремесленника из Бове были арестованы за то, что хотели назвать своих сыновей именами Поль-Жозеф-Наполеон и Луи-Анри-Наполеон. В 1819-м некий печатник Манжен в Нанте чуть было не лишился и работы, и свободы из-за желания дать новорожденному сыну имя Наполеона.

Дети? В ту войну им играть не разрешают. Они придумывают. Изображают солдат Древнего Рима, а потом… выбирают короля. Вы же помните титул сына Наполеона? Дети!

Для них делают специальные сладости. В 1817-м арестовывают кондитера – продавал шоколадные фигурки императора.

Хотя кондитер, скорее всего, еще и вел себя вызывающе. Ведь в «экономику» Бурбоны практически не вмешивались. Есть спрос – будет и предложение. Необыкновенной популярностью пользуются «табакерки с секретом» – портрет Наполеона либо на обратной стороне крышки, либо спрятан в двойном дне. Особый смысл – император «в основе всего».

Ликер «Ватерлоо» и одеколон «Вода герцога Рейхштадтского» продаются, ликер «Эликсир Святой Елены» в Лионе полиция запретила. Изъять, запретить – можно, но что делать с настроениями?

Да, поклоняться Наполеону во времена Реставрации опасно, но очень многие не боятся. У них ведь отняли не только императора. Их изгнали из армии, прежнего почета нет и в помине. Тех, кто побывал под Москвой или Ваграмом, трудно испугать. У них есть свои праздники, и они их отмечают. 15 августа – день рождения императора. 2 декабря – день коронации. Есть и те, кто вспоминает о Наполеоне каждый день.

Вот они, в парижском кафе «Ламблен» в Пале-Рояле. Армейские усы, длинный потертый редингот, трость, сапоги, высокая шляпа с широкими полями. В бутоньерке – красная лента. Разговаривают о былом и не только. Очень даже «не только».

Таких отставников, собирающихся в кафе и трактирах, во Франции полно. Готовые заговорщики! А многие из них и были настоящими заговорщиками.

В полиции они числились как «политически неблагонадежные», находились под наблюдением.

Есть и те, кого называют «цветочными бонапартистами». В заговорах они, может, и не участвуют, но отношение – демонстрируют. Фиалки и красные гвоздики считаются «цветами Наполеона». Увидите человека с прикрепленной к шляпе гвоздикой, знайте: он в любой момент готов крикнуть «Vive l’Empereur!».

Сотни тысяч людей! Они ждут возвращения Орла или прихода Орленка. 7 июля 1821 года правительственная газета Journal de Dйbats сообщает о смерти Наполеона на Святой Елене…

Префект Верхней Марны доносил, что жители деревень и маленьких городков утверждают, будто новость о смерти Наполеона, появившаяся в газетах, сфабрикована его врагами.

«…Никто не убедит его в том, что император умер; он уверен в том, что Наполеон томится в плену по милости англичан». Так пишет Бальзак о старом солдате в своем «Сельском враче». Пишет о тех, кто станет первосвященниками нового культа. О живых носителях легенды. Той, которую назовут «золотой». Сам Бальзак станет одним из ее создателей. А Шатобриан успеет приложить руку к созданию и «черной», и «золотой». Такое случалось во Франции, особенно в период Реставрации (1815–1830).

Для «больших» легенд – время наиважнейшее. Особенно для «черной». Всерьез «очернительством» Наполеона ее адепты смогли заняться только после возвращения Бурбонов во Францию. Да и то император своими «Ста днями» сильно повлиял на процесс «формирования и развития». Но она появилась, иначе просто не могло быть.

Все началось с многочисленных памфлетов. Жанра, в котором прямолинейность всегда ценилась больше, чем изысканность. «Узурпатор», «убийца» – весь стандартный набор. Немного абсурда. Про итальянскую армию, целиком состоявшую из уголовников. Про «несостоявшийся» брак с дочерью Людовика XVI, ради которого он был готов вернуть во Францию Бурбонов… И Антихрист, разумеется. Франция ведь по-прежнему страна крестьянская, крестьянам нравятся истории про Антихриста. Во Франции они, конечно, не поверили в них с той же легкостью, как их собратья по социальному статусу в России, однако – работало.

Одного Антихриста мало. Французы ведь «развращены» Просвещением и Революцией. Требовалось и что-то более изысканное. Люди нашлись.

Жан де Лакретель, историк и публицист, которого, кстати, сам Наполеон сделал академиком в 1811-м. Во времена Революции был «умеренным», при Империи – просто профессором истории, в 1814-м стал преданным сторонником Людовика XVIII. Последовал за королем в Гент во время «Ста дней».

В первые годы Реставрации Лакретель много писал о Наполеоне. Создал классический «антимиф», в самом прямом смысле слова. Можно сказать – вывернул наизнанку традиционные одежды. И военный Наполеон, дескать, совсем не такой талантливый, каким его считают, как правителю ему «недоставало блеска», а деятельность его была «бесцельной». В целом довольно умеренно, но Лакретель – один из первых историков, занявшихся «антимифом».

…В какой-то момент это станет «классикой жанра». Бывшие соратники Наполеона, подчас довольно близкие к нему люди, начнут активно «очернять» императора. Первопроходец здесь – аббат де Прадт, родственник любимца Наполеона, Дюрока. Император возвысил аббата, даже сделал его посланником в Варшаве. С миссией де Прадт справлялся плохо, его отозвали, и он превратился в лютого врага Наполеона.

В 1815-м де Прадт написал мемуары, пользовавшиеся большой популярностью. Откровения сильно обиженного человека. «Его гений одновременно годился и для мировых подмостков, и для сцены балагана; он носил королевскую мантию, накинутую на костюм Арлекина… Изощренный софист, способный кардинально менять позицию, он был сделан совсем из другого теста, чем обычные люди». Хоть это признал…

Вообще-то, вплоть до смерти Наполеона и еще пару лет после «черная» легенда не была слишком уж «агрессивной». Возможно, дело в том, что сам король Людовик XVIII – человек довольно мягкий и больше всего на свете хотел покоя. Против «нехороших слов» в адрес Наполеона он не возражал, но и «разнузданные кампании» не инициировал.

Кроме того, у истоков «черной» легенды стояли не какие-то там оголтелые реакционеры, а настоящие властители дум, причем не только Франции, но и всей просвещенной Европы. Уже много раз упоминавшийся Рене де Шатобриан. Бенжамен Констан, едва ли не главный в те времена теоретик французских либералов. Либералы, как бы они ни назывались, просто обязаны ненавидеть Наполеона. Ведь он посягнул на свободу! Началось с Констана, продолжается до сих пор. Исключения крайне редки.

Шатобриан – классик французского романтизма, не либерал, а вечно сомневающийся консерватор. В этой книге ему уже посвящена отдельная глава, сейчас мы лишь отметим, что противоречивое отношение писателя к Наполеону совсем не умаляет его роли одного из творцов «черной» легенды (как потом и «золотой»).

Многие считают Наполеона тираном. Однако образу «классического тирана» он явно не соответствует. Он не был ни злым, ни жестоким, ни мстительным. Тем, кто в этом сомневается, полезно вспомнить о Бенжамене Констане.

Слова «незаслуженно забыт» точно про Констана. Мало кто сделал для развития идеологии либерализма столько, сколько в свое время Констан. Особенно в том, что касается идей свободы, политической и личной. Разумеется, Констан жестко критиковал Наполеона. Называл его «деспотом» и, что вызывало особое недовольство императора, сравнивал его с Нероном.

Наполеон отправлял и Констана, и его подругу, госпожу де Сталь, в ссылку, где они успешно продолжали очернять императора как могли. Вернувшийся в Париж в 1814-м Констан написал сразу несколько статей, которые входят в золотой фонд «черной» легенды. Естественно, Констан предпочел спрятаться в провинции, когда Наполеон бежал с Эльбы.

Что же сделал император? Он велел разыскать Констана для того, чтобы тот стал автором новой конституции. Это многое говорит о Наполеоне и кое-что – о создателях «черной» легенды. И Шатобриан, и Констан – люди без твердых убеждений. В ту эпоху ими вообще мало кто мог похвастаться. Время «настоящих ненавистников» еще не пришло. А смерть Наполеона вообще сделала «голоса против» почти неслышными. Смерть и появление его собственной последней легенды. «Мемориала Святой Елены».

Вы знаете, что именно после прочтения «Мемориала» Шатобриан отбросил «черную» легенду и занялся «золотой»? Столь сильным было впечатление! Примерно то же произойдет и с Виктором Гюго. Заметим, что оба – романтики. Они, романтики, и создадут новую «золотую» легенду. Беранже, Дюма, Гюго, де Мюссе, Шатобриан…

Трагическая смерть сделала Наполеона идеальным романтическим героем. Не только во Франции, где его имя было под запретом, но и во всей Европе. Наступил золотой век «золотой» легенды? Не все так просто, хотя с «черной» в тот период дела действительно обстояли не очень хорошо.

Это может показаться странным, ведь вслед за Людовиком XVIII к власти пришел ярый реакционер Карл Х. Что-то запрещать он, разумеется, мог. И запрещал. И преследованиям подвергал. Но загнать в подполье идеи уже было трудно. Практически невозможно.

Моральная победа пока за романтиками и Наполеоном. Последнему, слегка перефразируя Дюма, все же удалось «превратить скалу в пьедестал славы».

Пожалуй, единственным серьезным достижением «черной» легенды в те годы можно считать лишь скандальные мемуары бывшего секретаря Наполеона Бурьенна, опубликованные в 1829 году. Смесь правды, полуправды и откровенной лжи. Сильно ли они навредили «светлому образу» Наполеона? Как обычно, кто хотел – поверил. Но нельзя не признать, что воспоминания очень близкого к Наполеону человека пользовались большой популярностью. И все же черное пока не слишком заметно в сиянии золотых лучей.

…В 1827 году в австрийском посольстве в Париже случился грандиозный скандал. Четыре маршала Наполеона пришли на прием, а представили их не по титулам, например «герцог Тарентский» или «герцог Далматский», а по фамилиям – «маршал Макдональд», «маршал Сульт».

Император ведь даровал титулы в честь побед над австрийцами. Маршалы отреагировали, но лучше всех это сделал Гюго.

И мне ли, мне ль молчать! Я сын того, чье имя

Навек прославлено делами боевыми,

Я слышал плеск знамен, что вьются, в бой летя!

Над люлькою труба мне пела об отваге,

Мне погремушкой был эфес отцовской шпаги

Я был уже солдат, хоть был еще дитя!

Нет, братья, нет! Француз дождется лучшей доли!

В походах вскормлены, воспитаны на воле,

В болото жалкое мы свергнуты с вершин.

Так пусть же, честь страны лелея в сердце свято,

Сберечь отцовский меч сумеет сын солдата,

Отчизны верный сын!

«Ода Вандомской колонне». Монументу, сделанному из австрийских и русских пушек, захваченных в битве при Аустерлице. Наполеона с колонны убрали в 1814-м. А стихотворение Гюго превратилось чуть ли не в политический манифест.

Символы! Французы оценили их значение еще в годы Революции. От такого идейного наследия Наполеон никогда не отказывался. Вернуть Вандомскую колонну? Ждать осталось недолго. Скоро к власти придет человек, который сделает «золотую» легенду частью официальной идеологии.

Глава третья

Луи-Филипп, Тьер и возвращение Наполеона

…Выражение лица его было надменным, как у настоящего аристократа, а речь витиеватой, как у хорошего адвоката. Сказал то, что от него ждали.

«Я убежден в том, что все, кто замышлял или будет замышлять против суверенитета народа, заслуживают казни. Руководствуясь чувством долга, ничем больше, я голосую за казнь».

Восторженные крики! «Йgalitй! Йgalitй!» («Равенство! Равенство!») Так называли этого человека – «Филипп Равенство», «Филипп Эгалите». Некогда герцог Орлеанский, кузен короля, только что приговорил к смерти своего брата. Он был невероятно популярен, представитель младшей ветви Бурбонов, ставший революционером. Погубил Филиппа Эгалите его собственный сын, герцог Шартрский. Он оказался замешанным в заговоре генерала Дюмурье, сам бежал, а отца арестовали. 6 ноября 1793 года казнили. Филипп вел себя в высшей степени достойно, и даже ненавидевшие его роялисты признали: «Жил как собака, а умер – как подобает потомку Генриха IV».

История не закончена. Герцог Шартрский станет новым герцогом Орлеанским, а в 1830 году, под именем Луи-Филиппа, и королем французов. Это он вернет во Францию останки Наполеона. А ведь Луи-Филипп никогда особо не симпатизировал императору, Великую революцию так и просто ненавидел. Но к власти пришел в результате революции и получил (здесь он похож на своего отца) прозвище «король баррикад». Все же поразительная у Франции история в XIX веке!

…Вообще-то, правильнее называть Луи-Филиппа I «королем буржуа». Хотя бы потому, что окончательно вернувшийся во Францию в 1820 году герцог Луи-Филипп Орлеанский очень правильно себя вел. В политику не лез, занимался предпринимательством и, будучи одним из богатейших людей страны, держался скромно. Прекрасный семьянин, ходит по улицам Парижа пешком с портфелем в руках. Как он стал королем? Признаем, довольно случайно.

…Cлавные традиции «уличных боев» французы не забыли. Карл Х своей ультраконсервативной политикой раздражал практически всех, и в июле 1830-го Париж вдруг покрылся баррикадами. Революция! Вот только вождя у нее не было. Пришлось искать. Так у Франции появился «король баррикад», который, по правде говоря, на баррикадах ни разу и не был.

Когда что-то получается слишком легко и просто, это часто плохо заканчивается. Как раз случай Луи-Филиппа. В начале правления он был необыкновенно популярен, с ним связывали большие надежды, а закончится все очередной революцией. Но перед нами не стоит задача оценивать причины краха Июльской монархии. Нечто чрезвычайно важное Луи-Филипп сделал, а как оценивать его поступок, зависит от того, какая легенда вам больше нравится, «золотая» или «черная».

«Король буржуа» при всех его недостатках – они, безусловно, имелись – был неглупым и проницательным человеком. Он действительно пришел к власти во многом случайно. Он знал о том, что многие французы сожалели, что на престол вступил не сын «великого Наполеона», а «всего лишь» сын Филиппа Эгалите.

Великий Генрих Гейне, в то время проживавший в Париже, писал: «За пределами Франции не имеют никакого представления о том, как еще сильно привязан к Наполеону французский народ… Наполеон – это для французов магическое слово, которое электризует и оглушает их».

Луи-Филипп-то как раз все понимал. И решил укрепить свой режим с помощью… страсти к Наполеону. Это было и хитро, и умно. Повторим, сам Луи-Филипп никогда не числился среди поклонников Наполеона, но его расчеты полностью оправдались. Постепенно возрождая культ императора, король говорил французам: «Я помню о великой славе, мы будем достойными ее». И – сработало, да еще как!

28 июля 1833 года, в третью годовщину Июльской революции, торжественно открывают Вандомскую колонну с новой статуей императора. Луи-Филипп присутствует на церемонии. Наследник «великой славы»? По крайней мере, человек, который хочет вернуть ее символы. Наполеон популярен – и король вместе с ним. Отметим несомненное достоинство Луи-Филиппа: он, особенно в начале правления, прислушивался к советам «знающих людей». Считается, что совет относительно Вандомской колонны ему дал Адольф Тьер.

Тьер – один из самых ярких политиков XIX века и, возможно, лучший историк среди политиков. Его монументальный труд «История Консульства и Империи» считается эталонным. А накануне Июльской революции Тьер был просто известным журналистом и автором популярной «Истории Французской революции».

Все, все неслучайно. Там, в его книге, герцог Шартрский (король Луи-Филипп) выглядел весьма неплохо. Может, король это запомнил? Наверняка, но доверие Луи-Филиппа Тьер завоевал по многим причинам. В том числе потому, что Тьер, будучи журналистом, прекрасно изучил общественный нерв. Путь Тьера в политике сложен, извилист, да и с Луи-Филиппом они в какой-то момент рассорятся, но считается, что в начале 30-х именно Тьер убедил короля: нужно «возвращать» Франции Наполеона, пора снова сделать его «легитимным», возвести в Пантеон национальной памяти. Это сделает легитимной и власть самого Луи-Филиппа. Не то чтобы преемственность, но что-то на нее похожее. Так король Луи-Филипп I стал возрождать культ императора Наполеона I.

Вандомская колонна в 1833-м, Триумфальная арка – в 1836-м. На арке – барельефы с изображением всех побед Наполеона и имена прославленных полководцев. В 1837-м в Версале появляется Галерея сражений. Тридцать три полотна! Некоторые – кисти Ораса Верне, ярого поклонника Наполеона.

Да что Версаль! Гейне пишет, что в каждой крестьянской хижине есть портрет, точнее, лик императора.

На небывалую высоту имя Наполеона возносят литераторы. Стендаль, Бальзак, Дюма, Гюго, Беранже… В театрах Парижа во времена Луи-Филиппа шло около девяноста пьес, посвященных Наполеону.

Еще музыка Берлиоза, необыкновенно популярные «эпинальские картинки» (деревянные гравюры) и нечто принципиально новое – «наполеоновский туризм». Места памяти! Самый популярный маршрут – «полет Орла». Поход Наполеона к Парижу в 1815-м. Предприимчивый хозяин одной из таверн вывешивает на двери табличку: «Здесь отдыхал Наполеон. Приходите и вы выпить за него». Приходят, выпивают… И Шатобриан, и Гюго. В Гренобле ворота, через которые въехал в город в марте 1815-го император, превращаются в главную городскую достопримечательность. Сейчас, правда, ворот уже нет.

Никогда больше «золотая» легенда не будет сверкать так ярко, а ведь еще не случилось самое главное.

…Тьер давно уже говорил об этом королю. Маленький человек с очень большими амбициями. Необычный, по-своему выдающийся. Хотя бы потому, что Тьер-историк очень сильно влиял на Тьера-политика. Он был не просто восторженным поклонником Наполеона, таких немало. Тьер понимал, что ключевое событие в истории Франции – Революция. Но наивысшим воплощением ее идей Тьер считал как раз правление Наполеона. За это его будут нещадно критиковать, причем историки, талант которых зачастую и близко не стоял рядом с талантами Тьера.

Но мы не будем заниматься вопросами историографии. Тьер, как его ни критикуй, человек на редкость дальновидный. И, невзирая на все его «зигзаги» в политике, с определенными принципами. Во всяком случае – по отношению к Наполеону.

Наполеон для Тьера – герой Франции номер один. Непоколебимое мнение историка. Тьер-политик – главный среди тех, кто убеждает короля в том, что возрождение культа Наполеона укрепит его собственный авторитет. Сторонников идеи много, но голос Тьера звучит громче всех. Признаем, о собственном рейтинге Тьер тоже не забывал.

Луи-Филипп колеблется… Тьер – нет. А в Палате депутатов уже свыше тридцати петиций в пользу возвращения останков императора!

1 мая 1840 года, в день национального праздника Июльской монархии, Дня святого Филиппа, король принимает в Тюильри министров и неожиданно обращается к одному из них: «Господин Тьер, я хочу сделать вам подарок в праздничный день. Вы хотели привезти во Францию останки Наполеона. Я согласен. Переговорите по этому поводу с британским правительством…»

Все, началось! Переговоры ведет посол Франсуа Гизо, вечный оппонент Тьера. Задача оказалась не очень сложной. Глава британского внешнеполитического ведомства лорд Пальмерстон посчитал, что подобная акция даже может дестабилизировать внутриполитическую ситуацию во Франции. Имел основания. Только все получилось ровно наоборот.

Франция впала в состояние патриотической эйфории! Что-то невообразимое! Кто, где, когда?

Сначала решили вопрос с «где», ведь после возвращения праха императора его должны были сразу перезахоронить. И возникла некоторая путаница со словами. Наполеон в завещании говорил о прахе, но понятно, что речь идет об останках. Слово императора и сейчас почти закон. Говорят о «прахе».

Так где его хоронить? Предлагались разные варианты. Вандомская колонна, Пантеон, Марсово поле, церковь Мадлен… В итоге остановились на Доме инвалидов. Логично, ведь Наполеон – в первую очередь полководец.

Кто? Почетную миссию возложили на одного из сыновей короля, принца Жуанвильского, командовавшего, как говорили, «самым красивым кораблем французского флота», «Бель Пуль». С ним вместе на Святую Елену отправляются и те, кто когда-то был здесь вместе с императором. Лас Каз – младший, Бертран, Гурго…

«Бель Пуль» приплывает к Святой Елене в середине октября 1840-го. Одно несчастье по дороге все же случилось. Лас Каз специально купил (за тысячу семьдесят один франк!) дагерротипный аппарат. Представляете, у нас могли бы быть фотографии Наполеона! Хотя уже неживого. Может, и к лучшему, что аппарат сломался?

Как они волновались, когда английские солдаты достали из земли гроб, когда снимали крышку! Потом все наперебой делились впечатлениями, в которых фигурировало самое странное из сравнений – «как живой». «Спокойное лицо», «гладкий лоб», «нежные руки»… Все это тоже станет частью «легенды».

…В истории редко что происходит «по плану». «Бель Пуль» отправился на Святую Елену за Наполеоном, вернулся с ним, а во Франции и в Европе много чего произошло. Очередной этап Восточного кризиса с крайне неприятными для Луи-Филиппа последствиями, осложнение франко-немецких отношений (Рейнский кризис). Тьера отправят в отставку! При Луи-Филиппе «ходить во власть» он больше не будет. Премьером стал один из маршалов Наполеона, Сульт. А корабль плывет…

Французы пребывают в состоянии повышенной чувствительности. Неудачи во внешней политике воспринимаются крайне болезненно. Merde! При нем такого не было! Что? Не помним! Да когда же он вернется наконец?!

…Он возвращается. 30 ноября 1840 года «Бель Пуль» заходит в гавань Шербура. Погода мерзкая, но корабль встречают тысячи людей. Теперь так будет на всем пути императора до Парижа. Возвращение Человека и Легенды… С этого момента легенда приобретает новое качество. Какой культ без мавзолея или гробницы? Гюго пишет поэму «Возвращение останков» и – отправляет ее Тьеру с сопроводительным письмом.

«Настоящая поэма – та, которую вы только что сотворили… восхитительная поэма в действии…»

Тьер, конечно, сам мечтал руководить церемонией и специально «приурочил» ее к открытию осенней сессии Палаты депутатов. Но… Организацию король, вполне возможно намеренно, поручил вечному противнику Тьера, Гизо. Формально – министру иностранных дел, фактически – главе правительства. Вот ведь были времена – Гизо, как и Тьер, прекрасный историк! Восторженным поклонником Наполеона он, правда, не был, но, как и Тьер, считал его правление кульминацией Революции. «Это многое значит, быть сразу национальной славой, гарантией революции и принципом власти», – писал Гизо.

Возвращение останков Наполеона – не про революцию и не про власть, а именно про славу. Франции отчаянно не хватало славы, так пусть хоть ее великий символ будет в Париже.

15 декабря 1840 года – день необычайно холодный. Накануне ночью температура опускалась до минус пятнадцати! Парижане не испугались. По разным подсчетам, на улицы вышли от шестисот до восьмисот тысяч человек. Не пришел почти никто из дипломатов, не захотели участвовать в мероприятии «один узурпатор хоронит другого узурпатора». Впрочем, хитроумный выход найден. Дипломаты арендуют дома на Елисейских полях или «идут в гости». Туда, где можно просто с балкона наблюдать за происходящим. Так и сделал австрийский дипломат Рудольф Аппоньи.

«То, что мне показалось самым важным, я даже скажу, самым поразительным, – это ужасная толпа, следовавшая за кортежем и двигавшаяся от моста Нейи до Триумфальной арки, толпа, похожая на вертящийся, бурлящий поток, из которого доносились крики, песни, брань. Ничто не могло противостоять неудержимому любопытству этой движущейся массы. Взводы линейных войск, Национальной гвардии, солдаты… ограждения и наспех, с неверным расчетом установленные помосты были опрокинуты, сметены и истоптаны десятками сотен тысяч ног мужчин, женщин, детей, составлявших единое тело, снабженное миллионом глаз. Эта нового вида гидра растянулась до площади Людовика XV, где она разделилась, чтобы потом рассеяться и растечься по саду Тюильри, по набережным и по улицам, стремясь укрыться от лютого холода».

Холод энтузиазм не остудил. А сама церемония… Она была слишком помпезной и слегка вульгарной. Императору бы понравилось. Погребальная колесница, гигантские гипсовые статуи. Гюго, столь страстно желавший возвращения, мероприятие резко раскритиковал. Сказал, что в нем «не было правды», а потому и выглядело оно «фальшью и надувательством».

«Правительство как будто испугалось вызванного им призрака. Показывая Наполеона, оно в то же время старательно скрывало его, намеренно оставляя в тени все, что было или слишком велико, или слишком трогательно… Императорский кортеж, долженствовавший быть всенародным, ограничен одним военным, настоящая армия подменена Национальной гвардией, собор – домашней капеллой Инвалидов, наконец, действительный гроб подменен пустым ящиком».

Особое недовольство великого романтика почему-то вызвал белый конь, покрытый фиолетовым крепом, которого многие приняли за настоящего коня Наполеона, «не соображая, что если б он прослужил Наполеону хоть только два года, и то ему теперь было бы целых тридцать лет – возраст почти невозможный для лошади».

Жестокий вывод – «монументальная галиматья».

Гюго прав и… не прав. Форма в тот момент была не столь уж и важной. Важнее другое. Королевская семья, принимавшая участие в церемонии, по свидетельствам очевидцев, проводила часы ожидания, вообще не вспоминая об императоре. Когда принц Жуанвильский прибыл наконец во Дворец Инвалидов, он сказал своему отцу королю: «Сир, я представляю вам тело императора Наполеона». «Я принимаю его от имени Франции», – ответил Луи-Филипп.

Король сказал именно то, что надо было сказать. Это Франция приняла Наполеона. Не все хотели, но – пришлось. У легенды появился фундамент из благородного камня. Еще одна основа. Как мы увидим дальше, не только для «золотой» легенды, но и для «черной».

…Главный идейный вдохновитель «возвращения», Тьер, занялся наукой. Газеты сообщали, что он подписал с издательством договор на написание «Истории Консульства и Империи». Уникальный для того времени. С такими правами автора, которые никому и не снились. И с гонораром в полмиллиона франков! Оно того стоило, вплоть до последнего сантима. Классика «золотой» легенды!

Луи-Филиппу акция не сильно помогла. Хотя правильнее сказать так. С церемонией захоронения останков король исчерпал «наполеоновский ресурс» поддержки. Случилась беда. Его начали сравнивать. С чего начиналось, тем и заканчивалось.

В 1830 году многие сожалели о том, что на престол не взошел сын Наполеона. В 1832-м Орленок умер. К концу 40-х Июльская монархия окончательно разонравилась французам. Многие уже тоскуют по настоящей империи. Как звучит слово! Только теперь – никаких «суррогатов». У Наполеона еще остались родственники.

…Луи-Филипп был последним королем в истории Франции. Пришло время последнего императора.

Глава четвертая

Первый и Третий

Они подозревали, но все равно не очень верили. 2 декабря… Священная дата для бонапартистов. В этот день в 1804-м Наполеон короновался. Спустя ровно год, 2 декабря 1805-го, победил при Аустерлице. Поздней осенью 1851-го почти все говорили о готовящемся перевороте. Ожидали, что совершит его не кто иной, как действующий президент, Луи Наполеон.

2 декабря – дата подходящая, но как-то все слишком очевидно. Нет, не станет. А он так и сделал. Совершил государственный переворот. В священный для бонапартистов день, 2 декабря. 1851 года. И стал императором Наполеоном III.

Управление империей (Второй) было тоже почти «семейным» делом. Законодательный корпус долгое время возглавлял герцог де Морни, единоутробный брат императора. Министром иностранных дел был граф Валевский, сын самого Наполеона. Император – племянник Наполеона, сын его младшего брата Людовика.

Есть, правда, нюанс. Злые языки любят обзывать их всех «бастардами». Что ж, Валевский действительно внебрачный сын императора. А де Морни рожден от внебрачной связи падчерицы Наполеона Гортензии с генералом Флао. Добавим, что Флао считается внебрачным сыном Талейрана. Вот такие нравы…

Что касается самого императора Наполеона III, то стоит все же говорить о «досужих домыслах». Брак его отца Людовика с Гортензией Богарне был и правда несчастным, и своего младшего сына, Шарля Луи Наполеона (будущего императора), младший брат Наполеона не очень-то привечал, но пусть слухи останутся слухами.

Точно известно – Наполеон Бонапарт был очень привязан к старшему из сыновей Людовика и Гортензии, Наполеону Луи Шарлю, и даже объявил его наследником престола, однако мальчик умер в возрасте пяти лет, отчего Наполеон сильно расстроился. А вот про его чувства по отношению к человеку, который станет Наполеоном III, мы почти ничего не знаем.

Да не так уж это и важно. Достаточно того, что он – племянник Великого Наполеона. Он был обречен на сравнения. Виктор Гюго вообще превратил сравнения в нечто, уже подобное развлечению. Это Гюго поспособствовал тому, что Наполеона III стали называть «маленьким племянником большого дяди», а чаще всего просто «Наполеоном малым».

Что роднит дядю и племянника больше всего? Наличие «легенд». Есть у обоих! У Наполеона III, правда, с «золотой» не очень сложилось… Зато «черная» весьма богатая.

Взять, например, ту же историю с сомнительным происхождением. Сколько сил и времени потрачено на то, чтобы доказать: отцом Луи Наполеона был не Людовик Бонапарт, а кто-то другой. Его секретарь Деказ или (эта версия тоже популярна) голландец-адмирал Вергюэлль. Тему активно эксплуатировали вплоть до середины ХХ века. «Бастард» – значит, никаких прав на престол у него и не было…

Вот сильный аргумент: совсем он не похож на дядю внешне. Если сравнивать карикатуры – да, ничего общего. Дядя – «злобный карлик», а племянник – какой-то попугай с огромным носом и не задорно-гусарскими, а какими-то нелепыми усами. Совсем непохожи, ничего общего!

…В сравнении познается не все. Многие французы и сегодня оценивают Наполеона III слишком упрощенно, и для большинства соотечественников племянник, в отличие от дяди, символ позора. Однако следует признать, что в истории и Франции, и Европы Наполеон III – фигура очень даже самостоятельная. Просто ему и повезло, и не повезло с родственниками. Точнее, с одним.

Признаем честно, когда Луи Наполеон начинал свой «путь наверх», ничего, кроме громкого имени, он предложить не мог. Но и сказать, что к власти он пришел только благодаря имени, тоже нельзя. Он совсем неглупый и хорошо образованный человек. И конечно же, хотел быть похожим на своего дядю. А был ли? Кое в чем – да.

В склонности к авантюризму, в готовности рискнуть. Они оба – не фанатики идей. Только Наполеон I всегда сам решал, что и когда изменить в идеологии, а Наполеон III зачастую реагировал на изменение обстоятельств. Вот чего племяннику категорически не хватало, так это харизмы. У дяди-то она имелась в избытке. Магнетизм! Наполеон I даже молчал внушительно. Наполеон III просто предпочитал помалкивать.

Немногословный, довольно замкнутый человек. «Когда он говорит, то лжет, а когда молчит – что-то замышляет». Первая часть утверждения многих его современников, мягко говоря, несправедлива. «Лживым» Наполеон III не был и обычно говорил то, что думал. Но говорил и правда мало. Возможно, потому, что за свою жизнь он действительно не раз участвовал в разного рода заговорах. В любом случае «маленький племянник большого дяди» – человек незаурядный. И немало сделавший для своей страны.

«Разве французы устраивают революции зимой?» Луи-Филипп I был искренне удивлен. Оказалось – устраивают. И в феврале 1848-го «короля баррикад» свергли. Возрождение культа Наполеона тоже сыграло против него. Во Франции теперь полно бонапартистов, и старых, и молодых. У них есть лидер. Принц Луи Наполеон. Путь от Второй республики до Второй империи будет пройден очень быстро.

Император Наполеон III изменит облик Парижа, создаст то, что назвали «социальной империей». Скажем просто. О народе он заботился гораздо больше своего дяди. Историки до сих пор спорят, насколько искренним он был в своих заботах, но вряд ли стоит оспаривать то, что основы социальной политики современного французского государства заложены именно Наполеоном III. Это он запретил работать в выходные и праздничные дни, принял закон о пенсиях и учредил трудовые инспекции. Все правда. Однако пора возвращаться к легендам.

«Золотую» легенду о великом дяде Наполеон III развивал довольно скромно. Оно и понятно. Здесь не как в случае с Луи-Филиппом, прямая конкуренция. В общем, не забывал, но ограничивался в основном «разовыми акциями».

В 1854 году, например, инициировал издание переписки своего дяди, исключив из нее документы, которые могли бы спровоцировать «ненужную полемику».

В 1857-м учредил медаль Святой Елены, которой награждали ветеранов, причем не только французов, но и иностранцев, сражавшихся под знаменами французской армии.

В 1861-м прошла торжественная церемония открытия саркофага Наполеона I. Однако большой заслуги присутствовавшего на церемонии Наполеона III в сооружении саркофага нет. Решение принималось еще при Луи-Филиппе, камень для его изготовления, так называемый Шокшинский кварцит, Франции подарил русский император Николай I. Строительство надолго затянулось, и лишь по этой причине Наполеон III оказался «причастен» к большому событию.

Все ожидали пышных мероприятий в связи со столетием со дня рождения Наполеона, в 1869-м. Нет, никакой помпы. Многие будут даже упрекать императора за это. Мы – не станем. Наполеон III начал осуществлять переход во внутренней политике от авторитарной империи к либеральной. Пышные торжества выглядели бы просто неуместными. Да и погубит Наполеона III, как и его дядю, не внутренняя политика, а внешняя.

И здесь, хотя сравнения более чем уместны, очень легко почувствовать разницу. Оба, и дядя, и племянник, любили порассуждать о мире, и оба – много воевали. Причем Наполеон III тоже довольно успешно. Кончилось же все для обоих плохо.

Однако Ватерлоо пусть и было трагедией, но достоинство и даже гордость сохранились. Что говорить, и поход в Россию, самую настоящую катастрофу, Наполеону Первому как-то «простили». Во всяком случае, память о Великом императоре от этих поражений пострадала не сильно.

А вот сокрушительное поражение во франко-прусской войне, катастрофа под Седаном стали символом позора и унижения. Навсегда. Император, который не только потерпел сокрушительное поражение, но и оказался в плену. Как?!

Несчастный Наполеон III… Какая «золотая» легенда?! Только «черная», чернее не бывает. Парадокс, однако, заключается в том, что не имевший никакого отношения к Седану Наполеон I благодаря своему племяннику получил столько черной краски в «плохую легенду» о себе, что наверняка изумился бы, узнав об этом.

Нахал! Склепался ты, раб и слуга порока,

Отродье случая, с великим сыном рока!

Ты свой бесстыжий лоб воткнул в его венец!

Рукою шутовской ты взял тот бич, наглец,

Что королям грозил, меняя ход столетий…

Виктор Гюго, «Наполеон III». Простой посыл, у Гюго – перманентный. Как «жалкий пигмей» может сравнивать себя с Великим? Позор тому, кто допускает подобные сравнения! В 1852-м отправившийся в изгнание Гюго напишет свой знаменитый памфлет «Наполеон малый». Десять изданий! Из Бельгии во Францию – главная контрабанда. Немыслимая популярность! Талантливо и чрезвычайно жестко, даже жестоко.

Гюго, сам того не желая, тоже приложит руку к развитию «черной» легенды. Очернял-то он Наполеона III, а получится все равно нехорошо. В том же 1852-м появляется и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Автор – Карл Маркс.

Как считалось, один из лучших исторических трудов основоположника научного коммунизма. Посвященный французской революции 1848–1849 годов и государственному перевороту 1851-го. В нем содержались идеи, имевшие эффект отложенного действия. В том, что касается «черной» легенды Наполеона I. Без предварительных замечаний здесь никак не обойтись.

Начнем с того, что Марксу сильно не нравился Наполеон III. В каком-то смысле император Франции «срывал» его планы. Маркс надеялся на «пролетарскую революцию», а Наполеон III создал «социальную империю» и заметно улучшил жизнь «могильщика буржуазии». Выражаясь современным языком, «отбирал протестный электорат». Вообще революция 1848–1849 годов развивалась совсем не так, как хотелось Марксу. А он очень хотел, чтобы его теории получили практическое воплощение «еще при жизни». Потому он и объявит Парижскую коммуну примером «диктатуры пролетариата», хотя она таковой и не являлась. В умении выдавать желаемое за действительное марксистам, как и ленинцам, равных нет.

Как и в искусстве выходить на уровень обобщения. «…Если императорская мантия падет, наконец, на плечи Луи Бонапарта, бронзовая статуя Наполеона низвергнется с высоты Вандомской колонны». Заключительные слова в «Восемнадцатом брюмера».

Бедная Вандомская колонна! Мало кто знает о том, что император Наполеон III в 1863 году собирался заменить статую Наполеона копией, а оригинал отправить в Дом Инвалидов. Ближе к гробнице и для «сохранности».

Не зря беспокоился! Декретом Парижской коммуны Вандомская колонна объявлена «памятником варварству, символом грубой силы и ложной славы». И 18 мая 1871-го повалена на землю при скоплении народа. Восстановят уже при Третьей республике…

Но вернемся к Марксу. В своем «лучшем историческом труде» о Наполеоне I он говорит очень мало. Однако высказывает мысль, которая в развитии «черной» легенды сыграет огромную роль. Двух императоров, Первого и Третьего, Маркс объединяет с помощью явления. Именуемого бонапартизмом.

Вообще-то, все «чеканные» определения бонапартизма – про «лавирование», «диктатуру крупной буржуазии», «реакционно настроенное крестьянство» и так далее – принадлежат не Марксу, а Ленину. Маркс обрисовал бонапартизм в общих чертах, Ленин, со свойственной ему прагматичностью, придумал универсальную формулировку. Можно сказать, для всех и для каждого. Дело было сделано.

Бонапартизм… Как это обычно и бывает у «классиков», есть в их теории и интересные, и меткие рассуждения. Но эта часть книги – про «легенду», а к легенде бонапартизм имеет прямое отношение. Если мы признаем, что в основе легенды простое деление на «за» и «против», то нельзя и не признать, что бонапартизм придал осмыслению легенды некий новый объем.

По факту – «против», но с какой необыкновенной возможностью для маневра! Ведь кто только не попадал под обвинения в бонапартизме, перечислять – страницы не хватит. Однако начало начал-то всегда одно. Он. Наполеон. И вот что можно сказать со всей определенностью – некоторые из «сравнений» император просто не заслужил. Ни жизнью, ни деятельностью. Однако теперь он обречен на них еще и бонапартизмом.

Наполеона по понятным причинам не любят все левые. При этом далеко не все из них в своей нелюбви опираются на бонапартизм. Но, например, несколько поколений советских историков вынуждены были писать о Наполеоне в строгом соответствии с «единственно верным учением». А СССР стал страной, в которой обвинения в «бонапартизме» превратились в нечто обыденное. Причем с крайне неприятными для «отечественных Бонапартов» последствиями.

Оставим в покое политику, вернемся к историкам.

«Маркс и Энгельс пережили Вторую империю, но им, конечно, и этого жестокого эксперимента не требовалось, чтобы отчетливо понять, до какой степени бонапартизм, как система внутренней и внешней политики, может быть в обстановке быстро развивающегося в XIX веке капиталистического строя только реакционным и может держаться только на безудержном насилии, на систематическом обмане масс и, при удобном случае, на военных авантюрах».

Фрагмент из «Заключения» в книге замечательного ученого Е. В. Тарле о Наполеоне. «Заключения», которое выглядит будто какой-то чужеродный элемент. Ведь общее впечатление от книги такое: Тарле с трудом скрывал свое восхищение Наполеоном. Оно все равно «прорывалось», за что академика подвергли жесткой критике. Хотя в заключении все «правильно». Там даже текст такой, что кажется, будто он написан другим человеком.

И за что же критикуют Тарле, причем до сих пор? За то, что он «поддался влиянию наполеоновской легенды»! Позволим себе тогда процитировать Маркса. В предисловии к немецкому изданию «Восемнадцатого брюмера» 1869 года Маркс утверждает, что его пророчества «уже сбылись». Что «…французская литература с помощью оружия исторического исследования, критики, сатиры и юмора навсегда покончила с наполеоновской легендой».

Навсегда! Нужны ли здесь какие-то комментарии?

Для современной историографии бонапартизм в толковании Маркса и Ленина – просто одна из теорий. Так и должно быть. Но какая влиятельная, причем до сих пор!

Плох Наполеон или хорош, но не нужно обижать его подчас совершенно нелепыми сравнениями. В свое время непримиримый враг Наполеона, австрийский канцлер Меттерних, призывал отказаться от «параллелей», которые наносят существенный вред истории. Нельзя рассуждать о человеке, «отделяя его от рамок, в которые он был помещен, и от совокупности обстоятельств, которые на него воздействовали».

И это Меттерних говорил именно про Наполеона. Причем «Восемнадцатое брюмера» Маркса он вряд ли читал, а до появления ленинских «За деревьями не видят леса» и «Начало бонапартизма», к счастью, не дожил. Сказал «от души», что с ним случалось крайне редко. Впрочем, начало «новой истории Наполеона» Меттерних все же застать успел…

«Люди часто несправедливы к тем, кто сделал для них много хорошего», – написал двадцатичетырехлетний принц Луи Наполеон. Его случай? Что ж, он и правда сделал немало хорошего. Однако и плохого – тоже. Как и его дядя. Только в памяти все равно остался дядя, а не племянник. В отношении Наполеона III «черная» легенда сработала на все сто процентов. По-человечески его жаль…

Кому и как остаться в истории – решают люди. Потомки, современники… Гюго обожал Наполеона I и ненавидел Наполеона III. Что с того? А вот нелюбовь Маркса к племяннику аукнулась и дяде.

Интересно, как бы отреагировал Наполеон на то, что его сравнивали… скажем, с Троцким и Пиночетом?

Глава пятая

Наполеон и республиканцы. От Тьера до де Голля

Де Голль уже ушел в отставку. И из всех своих бывших соратников он чаще всего встречался с Андре Мальро. Министром культуры в нескольких правительствах де Голля. «Присутствие рядом со мной моего гениального друга, поборника высоких предначертаний, создает у меня впечатление, что я застрахован от посредственности». Да уж, сам Мальро посредственностью точно не был. Писатель, интеллектуал. Про таких говорят – «властитель дум».

…Они любили поговорить. С чего началась та беседа, мы не знаем, но по ходу ее де Голль вдруг спросил у Мальро: «Что для вас значит император?» Мальро ответил: «Очень великий ум и очень маленькая душа». Де Голль отреагировал моментально: «Для души у него не было времени…»

Разговор продолжился. Де Голль вспомнил о другом великом деятеле, Людовике XIV. «Он оставил Францию меньшей, чем ее нашел, да… Но это как с Версалем: его надо было создать. Нельзя торговать величием».

Де Голль знал, о чем говорит. В ХХ веке он отберет у Наполеона звание «величайшего из французов». Кто-то считает – на время, многие полагают, что навсегда. Сегодня есть и немало тех, кто уверен: оба недостойны. Что ж, торговать величием, может, и нельзя, а менять представление о том, кого считать великим, очень даже можно.

…Держать в плену низвергнутого императора Наполеона III пруссакам было совершенно не нужно. После подписания мирного договора они его отпустили. «Маленький племянник большого дяди» уехал в Англию, где и скончался 9 января 1873 года. Вместе с ним умерли и «мечты об империи».

Отныне – да здравствуют республики! Так, во множественном числе. Республик будет много, и у каждой – свой Наполеон. У некоторых даже не один. Сейчас мы поймем почему.

Поразительная все же страна Франция. Постоянно опровергала все стандарты! Первым премьером Третьей республики становится Адольф Тьер. Некогда монархист и убежденный противник республиканцев. Это Франция. Здесь если кого-то подобным и удивишь, то не очень сильно.

Тьер, как мы знаем, большой поклонник Наполеона. Вернет культ императора? Не торопитесь с выводами. Это Франция.

Хотя… Именно во времена последних республик сформировалось нечто похожее на некий государственный подход к Наполеону. Его можно назвать практическим. О Наполеоне вспоминают или забывают, исходя из потребностей. Ситуация, амбиции политических лидеров… Без особых истерик. Шума иногда больше, иногда меньше. Так было, но, похоже, сейчас ситуация может и измениться. О прогнозах будет отдельный разговор. Пока вернемся в Третью республику.

Тьер… Противоречивый политик и великий историк. Вот что неслучайно! Как раз начиная с Третьей республики основные битвы «вокруг Наполеона» уже будут происходить не в литературе, а в истории. Это тоже довольно «практично». Как бы жестоко историки не воевали друг с другом, жертв на такой войне не бывает, да и, признаем честно, сводки с места боев обычно изучают лишь те, кто в них и участвует.

Еще из республиканской практики. «Юбилейный Наполеон». Со времен революции, как мы уже не раз говорили, у французов очень трепетное отношение к символам. Со знаковыми датами, связанными с именем Наполеона, все происходило так. Чем дальше – тем символичнее.

Отмечать? Не отмечать? Если отмечать – в каких масштабах? Все смешалось! Здесь и общественное мнение, и большая политика. Апогея «суета вокруг юбилеев» достигнет уже в XXI веке. В XIX и самом начале ХХ века все еще было более-менее просто.

Страшное поражение в войне 1870–1871 годов помогло французам вспомнить о великом императоре. Возрождать культ Наполеона в полном объеме было бы как-то странно, но что мешает активно использовать имя и образ?

Республика предлагает французам не Наполеона, погубившего республику, а «народного императора» и главного творца национальной славы. Для страны, охваченной реваншистским пылом, то что надо. О настоящем реванше сейчас нечего и думать, но можно хотя бы ощущать себя наследниками великих побед.

А победы-то были не только военными. Наполеон спас страну от хаоса! Образ «спасителя» создается и официальной пропагандой, и многими историками. Жан Тюлар напишет, что Наполеон превратился в «архетип спасителя». Надолго ли?

В 1903 году скончался поляк Винсент Маркевич. Ему было уже за сто, именно его считают последним ветераном Наполеоновских войн. Свидетелей эпохи больше нет. Всего год спустя вместо празднования столетия со дня основания империи Наполеона – шумная кампания в честь заключения «сердечного согласия», союза с главным врагом империи, Британией. Ради «вызовов времени» можно иногда и забывать о символах.

Потом началась Первая мировая. В этой войне французы победили, но какой ценой! В стране, как и во всей Европе, развивается мощное пацифистское движение, а для большинства ветеранов Великой войны Наполеон точно не герой.

В 1921-м – столетие со дня смерти императора. Историки, разумеется, о нем вспомнили, но власти отреагировали довольно сдержанно. Выпустили памятную медаль. Надолго – единственную. Вплоть до конца 50-х никаких медалей больше не будет.

Однако в недавно появившемся кинематографе Наполеон – герой популярный. Про знаменитый фильм Абеля Ганса в этой книге отдельная глава. Но вот что стоит добавить. Интерес к «Наполеону» Ганса подогревался не столько героем, сколько овладевшей всеми страстью к кино. Зрителям обещали что-то необыкновенное, но вытерпеть многочасовую сагу они были еще явно не готовы. Даже про Наполеона.

Вообще, 20–40-е годы ХХ века для легенд об императоре – время какое-то… Назовем это «неопределенностью». Мир стал совершенно другим. Появился Советский Союз. Страна победившей революции, которую, как и французскую, тоже назвали Великой. Большевики сразу же начали сравнивать две революции и внимательно приглядываться к «претендентам в Бонапарты». Появился особый, «советский», бонапартизм, который в действительности имел мало общего и с классической трактовкой Маркса, и тем более с самим Наполеоном.

Французы же не то чтобы совсем забыли про императора, но заметно к нему охладели. Чему, конечно, сильно поспособствовали события уже Второй мировой войны.

Коллаборационист маршал Петен и идеологи режима Виши любили проводить параллели с 1799 годом. Дескать, они, как и Наполеон, «спасли Францию». Не добавило популярности ни Петену, ни Наполеону.

Не будем забывать и о немцах. Те, кто создавал Третий рейх, просто не могли не вспомнить о великом императоре. Это же образец «сильной личности»! Знаменитый фильм Абеля Ганса вызвал в Германии больший ажиотаж, чем во Франции. В 1927 году публицист Вернер Хегеманн напишет, что немцы «очарованы Наполеоном».

Очарованы… Только чувства у них противоречивые. Восторг и ненависть, все вместе. Были болезненные поражения, была и победа в 1815 году. Мы проиграли войну в 1918-м, но ведь реванш возможен? К истории нужно относиться практично. Наполеон? По потребностям, по потребностям…

В конце 20-х годов появляются сравнительные биографии Наполеона и Гитлера. Некоторые из них изымаются из продажи после поражения немцев под Москвой в 1941-м. Ненужные аналогии, совершенно ненужные.

Впрочем, все это мелочи по сравнению с тем, что произошло в связи с очередным юбилеем. 1940 год. Столетие со дня перезахоронения праха Наполеона. Париж оккупирован немцами, и проводить торжественные мероприятия могут только они.

Точно неизвестно, посоветовал ли кто-то Гитлеру или инициатива исходила лично от него. Мы знаем лишь, что Гитлер был большим поклонником Наполеона. Странно, если бы не был. Здесь даже объяснять ничего не нужно. Однако заниматься разного рода спекуляциями на тему «Наполеон и Гитлер» мы не будем. Просто признаем тот факт, что сам поиск «сравнений», «мистических совпадений» и прочего слегка разнообразил «черную» легенду о Наполеоне. Но легенда – она и есть легенда.

В общем, в 1940-м Адольф Гитлер решил сделать подарок французам. Воссоединить отца с сыном. Из Австрии в Париж перевезли останки Наполеона II и в ночь с 14 на 15 декабря 1940 года сына перезахоронили рядом с отцом. Мероприятие горячо поддержал посол Отто Абец, которого вишисты называли «самым влиятельным немцем во Франции».

Однако конфликт все равно случился! Коллаборационисты – люди тоже чувствительные. Отто Абец попытался уговорить правительство переехать в Париж вслед за «останками». Петен категорически отказался.

Гитлер хотел польстить самолюбию французов, но уж в чем в чем, а в символах они разбирались отлично. Никакого восторга «подарок фюрера» не вызвал. Парижане горько шутили: «Вместо угля нам привезли пепел», «Нам вернули мертвого узника вместо узников живых»…

…Война и оккупация закончатся, в 1966 году президент де Голль, вызвав бурю возмущения, распорядится возложить венок к могиле маршала Петена, чье имя стало символом предательства. «И все же, был Верден», – ответит де Голль своим критикам. Напомнит, что именно под руководством Петена была одержана главная победа Франции в Первой мировой. Победа, которая, по словам де Голля, «…не может быть ни забыта, ни оспорена Родиной».

Это – подход де Голля. Человека, который руководил Францией много лет и основал ныне здравствующую Пятую республику. Человека, который отберет у Наполеона славу «величайшего из французов». Человека, у которого было свое отношение и к истории страны, и к ее национальным героям.

…Побывавшему на одном из первых представлений «Орленка» Ростана Шарлю де Голлю не было и десяти. Впечатление – сильнейшее! «На всю жизнь», как потом признавался сам де Голль. И всю жизнь де Голлю, в той или иной форме, приходилось «иметь дело с Наполеоном». И как военному, и как политику. Как человеку, наконец.

«Когда я хочу узнать, что думает Франция, я спрашиваю себя». О, под этими словами де Голля и Наполеон подписался бы! Их тоже часто сравнивают, и мы снова обойдемся без сравнений. Просто признаем, что между голлистской сагой и наполеоновской легендой есть немало общего. И мы ведем речь о двух великих французах, из которых только один имел мнение о другом. Сейчас слово «великий» придется в разных вариантах повторить, но без этой тавтологии никак не обойтись.

«Франция не может быть Францией без величия», «Величием нельзя торговать». Это для де Голля не громкие слова. Однако, когда однажды его спросили, а считает ли он кого-то образцом для подражания, де Голль ответил примерно так. Дескать, раньше он думал, что Жанна д’Арк и Бонапарт, а потом понял, что «мало себя знал».

«Военная хитрость» большого политика. Де Голль понимал, что за полтора века отношение французов к Наполеону сильно изменилось. Для многих он как минимум фигура неоднозначная. Потому даже о величии стоит говорить аккуратно. Что, собственно, де Голль и делал.

В публичных выступлениях о Наполеоне он вспоминал не часто. В довоенные времена предпочитал больше рассуждать о военных талантах (восхищался) и сохранял некую дистанцию по отношению к Наполеону-правителю. В годы президентства развивал исключительно тему величия. Не Наполеона – страны. В том числе с помощью императора.

Есть, однако, один важный нюанс. Де Голль, в отличие от Наполеона III, совершенно не боялся сравнений с Наполеоном I. А зачем? Он тоже национальный герой, причем – де Голль это знал – даже более популярный, чем Наполеон. Парадокс: какое-то время именно популярность де Голля и сохраняла интерес к Наполеону. Не «академический», а общественный. Было это тогда, когда французам еще нравились рассуждения де Голля о величии.

…К двухсотлетию со дня рождения Наполеона де Голль планировал грандиозные мероприятия. Юбилей – в августе 1969-го, а в апреле де Голль ушел в отставку. По иронии судьбы – после провала попытки реформировать созданный Наполеоном Сенат.

Годом раньше, весной 1968-го, во время «студенческой революции», демонстранты несли плакаты «Де Голля – в архив!». В архив, в архив… Вслед за Наполеоном. Де Голль – последний национальный герой Франции. Он умер полвека назад, с тех пор – никаких героев.

Точнее, они есть, и в немалом количестве. «Короли стадионов», рок-звезды, актеры… Это нормально. Ненормально, когда отношение к героям прошлого постоянно меняется в угоду конъюнктуре. Прежде всего – политической. Де Голлю еще относительно повезло, Наполеону не повезло совсем.

Глава шестая

От Помпиду до Макрона. Тяжкое бремя выбора

Это было в последний раз. Когда президент Франции много, хорошо, а главное – практически без всяких там «но» говорил о Наполеоне. Президента звали Жорж Помпиду, и он пришел на смену де Голлю. Временно исполнявшего обязанности президента (кстати, дважды) Поэра мы в расчет брать не будем.

Незадолго до своей отставки де Голль поссорился с Помпиду, что не помешало последнему стать преемником генерала и верным продолжателем «дела де Голля». Не без некоторых особенностей, однако в целом Помпиду – наследник де Голля.

И от плана отметить двухсотлетие со дня рождения Наполеона масштабно новый президент не отказался. Сорок только основных мероприятий! Еще множество акций на местах. Настоящий «год Наполеона»! Начался, по иронии судьбы, 28 апреля 1969-го, в тот самый день, когда де Голль объявил о своем уходе. Закончился в декабре перенесением останков сына Наполеона из часовни в крипту.

Много всего, но главное, конечно, две речи Помпиду. Первая официальная поездка президента на Корсику. 15 августа 1969 года, в день рождения Наполеона, в Аяччо, Помпиду дважды говорит об императоре. Сначала – в мэрии, потом – на площади Шарля де Голля, перед статуей Наполеона и его братьев. Все, все символично…

Жорж Помпиду любил напоминать о своем «крестьянском происхождении», был прост в общении и частенько обсуждал с поварами Елисейского дворца рецепты блюд. Близок к народу, в отличие от того же Голля. При этом Помпиду – блестящий филолог, знаток и покровитель искусства. И очень дальновидный политик. Он знал, что и как говорить о Наполеоне. Он сказал. Собравшаяся на площади в Аяччо огромная толпа – услышала.

«За несколько лет, почти за несколько месяцев, первый консул создал современное французское государство». Президент ясно дал понять, что Наполеон для него – не только человек Революции, но и человек порядка и государственной власти.

Помпиду – филолог. Он знал толк в цитатах и умело их использовал. Вы считаете, что Наполеон «отобрал свободу»? Вам ответит сам император.

«Люди, упрекающие меня в том, что я не дал французам достаточно свободы, забывают, что в 1804-м, когда я надел на голову корону, девяносто семь французов из ста не умели читать и знали только свободу безумия».

Помпиду говорил о Наполеоне и – вместе с ним. В конце, как и положено, про величие.

«Гений Наполеона определяет нашу историю и предвосхищает будущее Европы. Это ему мы обязаны учреждениями, которые и сегодня, претерпев неизбежные изменения, составляют основу нашего государства. Это ему французы обязаны национальным единством… Наша слава принадлежит только Франции, и нет имени более славного, чем имя Наполеона. Выйдя из ниоткуда, преодолев все, он стал всем».

Вот так. Все поняли, кто для Помпиду главный национальный герой. Это было в последний раз… В последний раз президент Франции в публичном выступлении фактически признался в любви к Наполеону. Сказал, что «Наполеон – наше все». Наступали другие времена… Времена, начало которых приблизил сам Помпиду.

…Из-за этого они и поссорились с де Голлем. В мае 1968-го генерал не хотел «разговаривать» со студентами, а Помпиду – поговорил. Он бывший преподаватель Сорбонны, он умел общаться с молодежью. Он говорил и договорился. И со студентами, и с профсоюзами. Помпиду приобрел популярность, что не понравилось де Голлю. Дружбе конец, а о том, что закончилась одна эпоха и началась другая, Помпиду и сам еще не знал.

Он будет одним из самых успешных президентов в истории Франции, при нем в стране начнется мощный подъем, произойдет модернизация экономики. Однако и идеи, и общественное сознание тоже обновятся. Можно сказать – радикально.

Ну какой из Наполеона герой для бунтарей из Сорбонны?! Из Сорбонны, в которой в 1969-м нет ни одной кафедры, специализирующейся на истории Консульства и Империи. Спасибо Жану Тюлару, он хоть и разоблачит «миф о спасителе», но наполеоноведение – спасет.

А студенты… Студенты подрастут. Некоторые даже будут стесняться того, что в их комнатах когда-то висели портреты Мао и Пол Пота. Кто-то и де Голля «простит». Но чувства по отношению к Наполеону останутся прежними. Левые интеллектуалы сформируют другую моду. На ненависть к императору.

«Золотая» легенда практически исчезнет, а «черная», напротив, расцветет. Начинается «эпоха большой нелюбви»? По сути, да. С середины 70-х годов и в школах, и в университетах Наполеона изучают очень мало. О том, чтобы им «гордиться», речи вообще не идет. Чем дальше – тем хуже. Для Наполеона.

Государственная политика? Помпиду действительно последний, кто призывал никогда не забывать о том, что именно Наполеон – создатель современного французского государства. Его преемники если и упоминают об этом, то либо осторожно, либо с оговорками. Многое, конечно, зависит и от личного отношения.

Валери Жискар д’Эстен, например, президент Франции с 1974 по 1981 год, никогда не говорил публично о своей страсти к Наполеону и не считался его «восторженным почитателем». Однако поддержал решение Министерства культуры устроить в залах Людовика XV в Фонтенбло музей Наполеона и его семьи. А уже выйдя в отставку, д’Эстен вообще сделал нечто, как минимум необычное для президента.

Написал книгу «Победа Великой армии», роман-утопию. Наполеон уходит из Москвы на месяц раньше, чем было в реальности, и… Захотите – прочитайте. Ее перевели на русский язык, сам д’Эстен приезжал презентовать ее в Москву, где признавался в любви к Толстому и ко всему русскому.

А в одном из интервью во Франции д’Эстен завил, что книгу он написал «от скуки». Скука, конечно, стимул мощный. Однако что-то же сподвигло президента заняться темой Наполеона? Критики считают, что он хотел представить миру свой «идеал императора». Пацифиста и европейца. А кто-то полагает, что д’Эстен тайно восхищался Наполеоном.

Где здесь истина? Не так уж и важно. По-настоящему важно лишь то, что президентство д’Эстена – некая точка отсчета. Политики начинают говорить о Наполеоне крайне осторожно. И по возможности – меньше. Личные пристрастия никто не отменяет, но тенденция очевидная.

На посту президента д’Эстена сменяет Франсуа Миттеран. Социалист, убежденный республиканец. Уж он-то обязан высказаться со всей определенностью! Нет.

Миттеран и человек умный, и политик на редкость одаренный. Каким-то удивительным образом ему удалось быть и противником, и последователем де Голля. Он объединялся с коммунистами в тактических целях и при этом говорил соратникам: «Однажды французы поблагодарят меня за то, что я избавил их от коммунистической партии». Немного похоже на «бонапартизм» в его классическом понимании, не так ли?

О самом Бонапарте Миттеран предпочитал просто не вспоминать. Он вообще по возможности дистанцировался от «исторических параллелей». И тем не менее сам сравнений с Наполеоном не избежал! А придуманная французским актером Патриком Себастьеном сценка «Миттеран и Наполеон» стала мегапопулярной.

Совсем кратко. Миттеран там выполняет некую волю императора, перестраивает Париж. Над знаменитой пирамидой перед Лувром французы много и охотно смеялись, а ведь инициатором ее сооружения был именно Миттеран. Как здесь не связать Миттерана с Наполеоном? Да, еще шляпа! Мягкие черные шляпы Миттерана для его поклонников почти то же самое, что наполеоновские двууголки для «бонапартистов». Правда, на аукционах стоят значительно дешевле.

Стоит признать, что и правоцентристу д’Эстену, и социалисту Миттерану в известном смысле повезло. На период их президентств не выпали «большие наполеоновские юбилеи». Когда нужно делать или не делать, говорить или недоговаривать. А вот их преемникам, Жаку Шираку (1995–2007), Николя Саркози (2007–2012) и Франсуа Олланду (2012–2017) пришлось пройти суровые «испытания торжествами».

И какими! Даты – одна грандиознее другой. Юбилеев – на пятнадцать лет! Подарок для историка. Ничто не позволяет оценить состояние «наполеоновской легенды» так хорошо, как взгляд на торжества со стороны. Но, прежде, чем посмотреть, стоит немного поговорить. О ситуации. О том, с каким Наполеоном пришла Франция к началу XXI века.

В 2000 году, по результатам опроса, проведенного по инициативе очень авторитетного журнала L’Histoire («История»), Наполеон в списке великих деятелей Франции занимает второе место. На первом – де Голль. Видимо, пора принять как данность. Не де Голля, а тот факт, что лидером Наполеон, скорее всего, уже никогда не будет. И речь мы пока ведем не о сегодняшнем дне, а о том, как воспринимали императора на рубеже веков.

В культуре он по-прежнему необыкновенно популярен. Здесь де Голлю до него как до Луны. Не будем обижать генерала. Просто как персонаж Наполеон значительно богаче. Писатели и кинематографисты его в покое вряд ли оставят. Вопрос лишь в акцентах.

К началу XXI века уже было ясно, что «черная» легенда работает более эффективно, чем «золотая». Да и где там она, «золотая»? Другие времена, другие люди. Сколько поколений сменилось уже после 1968 года? Сколько появилось тех, кто считает, что Наполеоном нельзя гордиться? Тех, для кого определения «деспот» и «убийца» просты и понятны и на этом уровне «понимания» они и предпочитают оставаться? Ни шагу в сторону! Таких много, очень много.

Совсем скоро произойдет нечто невероятное. К Наполеону будут лучше относиться за пределами Франции. Действительно, удивительная страна…

Де Голль и Помпиду тоже были республиканцами, но они как-то находили место для Наполеона. Даже, в общем-то, правильное. Они не стеснялись называть императора создателем современного французского государства, а в конце ХХ века наступило время «стыдливого отношения» к Наполеону, «юбилеи» нам это хорошо покажут.

Итак, тяжкое испытание для республиканских лидеров – как отмечать двухсотлетие создания Империи?

Президент Франции – Жак Ширак. Совсем не поклонник Наполеона, предпочитал не говорить о нем. Пришлось. Учитывая общественные настроения, Ширак поступает мудро. Называет наполеоновский «Гражданский кодекс» «актом рождения современной Франции». Не придерешься. «Отец» не Наполеон, как у Помпиду, а кодекс. Логика есть.

А то, что премьер-министр в правительстве Ширака Доминик де Вильпен автор нескольких книг о Наполеоне, – просто совпадение. Случайное? Сами решайте. Когда де Вильпена спросили, кого он считает моделью для подражания, он назвал три имени. Среди них – графа де Лабедуайера. Адъютанта Наполеона, расстрелянного после «Ста дней» за «измену» королю Людовику XVIII. Такой выбор многое говорит о де Вильпене.

Премьер Ширака тоже не может не учитывать политическую конъюнктуру. Считается, что именно де Вильпен поспособствовал тому, чтобы мероприятия, связанные с двухсотлетием Империи, получили некий «размах». Ширак хотел чего-то более скромного. Однако «праздники» не закончились, и дальше де Вильпен вел себя в строгом соответствии с «линией партии». Происходило же нечто фантасмагорическое.

Империя империей, а что делать с юбилеями знаменитых сражений? Им ведь тоже по двести лет. Идут подряд, практически нон-стоп.

Октябрь 2005-го. Трафальгар. Отмечают, в грандиозных масштабах, англичане. Кто же еще? В присутствии королевы Елизаветы II. Французы присылают делегацию! И даже авианосец «Шарль де Голль»! Жаль, что мы не узнаем, как бы отнесся к такому мероприятию сам де Голль.

От одного юбилея до другого – всего ничего. 2 декабря 2005-го – годовщина Аустерлица, самой славной победы Наполеона. Мероприятия проводит Чешская Республика. Из официальных представителей Франции – только министр обороны. Президент уехал по делам в Африку, премьер… Тоже нашел дела поважнее.

Известный журналист Ален Дюамель публикует вызвавшую большой резонанс статью под очень символичным названием – «Катастрофа Аустерлица». Дюамель категоричен: такое отношение к исторической памяти – вот что, по его мнению, действительно постыдно. «Жак Ширак и Доминик де Вильпен являются воплощением… истинно французской черты потери самоуважения». Про «самоуважение» будут еще очень много говорить.

…Ставшего президентом в 2007-м Николя Саркози журналисты, особенно иностранные, поначалу очень любили сравнивать с Наполеоном. Поводы, правда внешние, были. Даже его жена, Карла Бруни, ласково называет супруга «мой Наполеон»… Небольшой рост, быстрый шаг, нервные жесты, желание реформировать Францию… Говорят, что подобные сравнения льстили самолюбию Саркози. Но не более того.

В своих выступлениях он предпочитал цитировать Жана Жореса (социалиста) и генерала де Голля (консервативного реалиста), на Наполеона практически не ссылался. Саркози, наверное, самый яркий пример того, что нынешние французские политики соревнуются не с Наполеоном, а с де Голлем. Пока получается не очень хорошо. Зато удобно «забывать о Наполеоне» или вспоминать о нем только в самом крайнем случае. Когда придет очередной юбилей, например.

…Двухсотлетие войны 1812 года резко оживило интерес к Наполеону. Такое событие! «Начало конца» империи. Величайшая ошибка императора. Оживились в первую очередь писатели и историки.

Президент Франции в тот момент – социалист Франсуа Олланд. Второй президент-социалист Пятой республики. Первому, Миттерану, сильно проигрывает. По результатам опроса общественного мнения, Олланд – самый непопулярный президент Франции по итогам первых ста дней работы.

На эти сто дней приходится и его отказ принять участие в торжествах, посвященных двухсотлетию Бородинской битвы. Жискар д’Эстен, бывший президент, поехал, а Олланд – нет.

В 2015-м – юбилей Ватерлоо. Европейцы отнеслись к событию мудро. Как к чему-то общему, имевшему большие последствия для всего континента. Французы отказываются приехать! Под тем предлогом, что они, дескать, «не празднуют поражения». То есть Трафальгар можно, а Ватерлоо – нельзя.

Где здесь логика?! Не нужно ее искать. Похоже, наполеоновское наследие оказалось для французских властей непосильным бременем. Они не очень понимают, что с ним делать. Это непонимание началось задолго до того, как появилась «культура отмены» и споры о Наполеоне перешли в новую плоскость.

Как отмечать двухсотлетие империи? Задача… Впрочем, скоро сам Наполеон задаст Франции и миру такую задачу, устроит такой экзамен, что результаты его до сих пор неизвестны. А ведь условия казались такими простыми!

В 2019-м – двести пятьдесят лет со дня рождения, в 2021-м – двести лет со дня смерти. Его жизнь. Раньше выбирали между «золотой» и «черной» легендами. Он в любом случае оставался в истории. Теперь появился новый выбор?

Глава седьмая

ОСТАВИТЬ ЗАБЫТЬ ОТМЕНИТЬ

…Великого писателя Мориса Дрюона пригласили на это шоу в качестве почетного гостя. Весной 2005-го на телевидении выбирали «величайшего француза всех времен». Идею позаимствовали у соседей, ВВС уже делало программу «Сто величайших британцев». Всех честно предупреждали, что шоу не претендует на роль «истины в последней инстанции». Так, субъективное мнение нескольких тысяч человек. Не более того.

Дрюон пришел в ужас от результатов голосования! Де Голль первый. Хорошо. Наполеон… Шестнадцатый! Его обошли не только Мари Кюри, Мольер и Виктор Гюго, но и Жак-Ив Кусто, и Эдит Пиаф, и актер и комик Фернандель. Дрюону, мастеру исторического романа, это не показалось забавным. Однако мэтр проявил сдержанность, сказал лишь, что люди, похоже, не очень хорошо понимают «разницу между величием и знаменитостью».

Интересно, узнал ли Дрюон о том, что когда он в январе 2003-го приехал в Россию, людей больше всего поразило то, что писатель-то, оказывается, еще жив! Они обменивали полученные за сдачу макулатуры талоны на его книги «сто лет назад», он для них почти как Дюма. Дрюону было восемьдесят три, когда он посетил Москву. Умер он в девяносто, в 2009-м. Дрюон не дожил до того времени, когда люди не то что плохо понимали, в чем разница между величием и знаменитостью, они вообще перестали что-либо понимать. Относительно Наполеона – точно.

…Все началось гораздо раньше появления пресловутой «культуры отмены». И творцы этой культуры уже были, только о них еще мало кто знал. Осенью 2005-го французский историк Клод Рибб опубликовал книгу с говорящим названием – «Преступление Наполеона». Вот с такими словами прямо на обложке: «За 150 лет до Гитлера один диктатор, не колеблясь, раздавил своим сапогом часть человечества. И это не Гитлер, а его модель, Бонапарт. Как бесчинства этого деспота – женоненавистника, гомофоба, антисемита, расиста, фашиста, антиреспубликанца, который ненавидел как французов, так и корсиканцев, вплоть до настоящего времени не замечались широкой общественностью? Почему часть Франции, в XXI веке, пытается превратить „мясника“ черных в национального героя?»

Ничего особо нового. Подобные обвинения в адрес Наполеона звучали и раньше, и с Гитлером его частенько сравнивали. Однако Рибб, что называется, удачно выбрал момент. Французы как раз обсуждали, отмечать ли им юбилей Аустерлица или нет. Рибб впоследствии с гордостью заявлял, что это он «свернул программу торжественных мероприятий».

Да нет, конечно. И вообще, настоящее время Рибба еще не пришло. Абсурдная идея историка о том, что Наполеон собирался устроить «геноцид черных» на Гаити, многим так и показалась абсурдной. Всего через несколько лет к словам Рибба прислушаются, и еще как. Но тогда, в 2005-м, «признаки будущей бури» замечали лишь единицы.

Наша «буря» – это отношение к Наполеону. И вот что происходило.

В конце нулевых развернулась большая дискуссия на тему «Каким должен быть школьный курс истории?». Споры разгорелись вокруг предложенной Министерством образования новой программы. По сути – уже инструкций, что и в каком объеме преподавать. В тонкости мы вдаваться не будем, но отметить некоторые важные детали стоит.

Изучение и истории Революции, и Империи заметно сокращено. С двенадцати учебных часов до восьми. Сам Наполеон «урезан» почти до минимума. Предлагается говорить лишь о его роли в создании гражданских институтов, а военные достижения не трогать. Если только изучать факультативно. Там было еще много и другого интересного, однако именно новый «Наполеон для подрастающего поколения» вызвал самую острую реакцию.

Историк Димитри Казали прямо заявил, что Наполеона «выкинули из учебников истории». Что он вообще не понимает такого подхода – «чтобы никак не задеть никого, чтобы угодить интересам некоторых слоев населения». За это Казали придется извиняться. Скоро. Очень скоро.

Однако внимание к проблеме историк привлек и, что делает ему честь, защищать Наполеона продолжил. В 2012-м, в связи двухсотлетием похода императора в Россию, Казали дал большое интервью, в котором обозначил основные «болевые точки».

1. О Наполеоне современные французы знают крайне мало. Особенно молодежь. Что, по мнению историка, относительно новый феномен.

2. В целом фигура Наполеона вызывает негативное отношение. В том числе из-за активности «ряда общин» и значительной части интеллектуалов, считающих Наполеона тираном.

Казали привел очень показательный, по его мнению, пример. Единственная битва Наполеона, о которой во Франции знают все, – Ватерлоо. Фатальное поражение императора…

«Это пример современного подхода к истории во Франции, культивирования чувства вины и раскаяния. Во Франции мы готовы говорить о наших поражениях, но предпочитаем молчать о наших победах. Это типично французский подход. Мы находим особое удовольствие в том, чтобы испытывать сами к себе отвращение, ненавидеть нашу собственную историю. А ведь у нас исключительная история. Людовик XIV, Наполеон Бонапарт… Это триумф политкорректности и благонамеренности во французском обществе».

Сказал Казали, в общем-то, все. Напомним – еще в 2012 году, еще до того, как «культура отмены» расцвела пышным цветом. Возможно, историк чересчур эмоционален и не совсем справедлив, но он отметил нечто очень важное. Не только власти, но и сами французы не очень хорошо понимали, что им делать с Наполеоном. И одно из решений – просто забыть о нем – стало казаться кому-то вполне разумным. А кто-то уже решил и не забыть, и не простить…

И вот наступил 2019 год. Двести пятьдесят лет со дня рождения Наполеона. Говорят, что французам нравится отмечать юбилеи, только кратные столетиям. Хороший повод особо не напрягаться. А напрячься-то все равно пришлось! В 2019-м – другой мир. С MeToo, BLM… Новая реальность. Пора искать новое место и для Наполеона.

Историки радовались. «Наполеон возвращается!» – заявил летом 2019-го Пьер Бранда. Историки – такой народ. Живут, как правило, в отрыве от реальности. Часто выдают желаемое за действительное. Они готовились к юбилею, они возлагали на него большие надежды.

Президентом страны уже был Эмманюэль Макрон. Которого, по традиции, тоже иногда сравнивают с Наполеоном. Только не будем вспоминать про Брижит Макрон и Жозефину! По крайней мере, Макрон неплохо разбирается в наполеоновской тематике, и в 2017 году он сам «поработал гидом» для американского президента Трампа во Дворце Инвалидов.

Это произошло почти в самом начале его президентства, и общественность внимание обратила. Ведь Макрон стал первым главой государства с конца XIX века (1896), кто посетил могилу Наполеона. С официальным визитом. Сигнал? Многие именно так и подумали.

Вот президент, который гордится нашей историей, не занимается самобичеванием! Что ж, сравнение с тремя предшественниками по части отношения к национальной истории Макрон явно выигрывает, но влиянию политической конъюнктуры подвержен и он.

Нет, Макрон никаких мероприятий, приуроченных к юбилею Наполеона в 2019-м, не отменял. И программу не сокращал. Только странной она была, эта программа. Праздновала, по сути, только Корсика. И если в 1969-м Жорж Помпиду приехал в Аяччо, то Макрон в 2019-м – нет. Президент предпочел отправиться в Прованс, где отмечали семьдесят пятую годовщину высадки здесь союзников во время Второй мировой.

В день рождения Наполеона он благодарил африканских солдат, участвовавших в освобождении Франции. «Без них мы не были бы сегодня свободными гражданами». О Наполеоне, естественно, он не сказал ни слова. Выглядело бы странно. Однако есть вопрос предпочтения, на что сразу же обратили внимание.

На Корсику прибыл глава Сената. Однако прямые включения французских телеканалов в тот день практически все из Прованса. В Аяччо будто происходил какой-то местный праздник… Второе лицо в государстве, Жерар Ларше, выступил с очень короткой речью. Признал, что Республика многим обязана Бонапарту. Мэр Аяччо Лоран Марканжели решил пойти дальше. «Республика сильна тогда, когда она признает всю свою историю. Наша страна не должна стыдиться своих поражений в войнах и не должна сожалеть о тех, в которых она победила».

Корсиканцы – люди горячие, с обостренным чувством справедливости. Они-то отметили день рождения своего великого земляка как надо. Искренне, мощно. Но Марканжели открыто сказал то, о чем думали не только корсиканцы. Неужели пришло время, когда Наполеоном будут не гордиться, а стыдиться его?

Пришло. Только выбор не «или – или», а куда более сложный. Сбрасывать с пьедесталов, причем в самом прямом смысле, будут не только Наполеона, но и Джорджа Вашингтона, и Христофора Колумба… Забыть? Слишком мягкое наказание. Посмертный приговор – вычеркнуть из истории! Чума на все их дома! Символично, что «культура отмены» расцвела в тот момент, когда человечество столкнулось со страшным вызовом. Коронавирусом.

…2021 год. На дворе – пандемия и карантинные ограничения. Болезнь, смерть… И мы вдруг видим, что смерть Наполеона, со дня которой минуло двести лет, волнует многих едва ли не больше, чем то, что происходит за окном.

«Он был расистом, сексистом, деспотом, милитаристом, колонизатором, но все это обычно замалчивается. Вокруг столько ностальгии по былому величию Франции, что ему все спускают с рук. Пора покончить с этим ослеплением!» – негодовала известная феменистка и политолог Франсуаза Верже.

Кто там раньше создавал «черную» легенду о Наполеоне? Да они просто дети! Против императора единым фронтом выступили борцы с расизмом, феминистки, пацифисты…

«…Легион врагов… столь же решительных, как европейская коалиция при Ватерлоо…» – отмечала газета Le Parisien.

О, как они хотели устроить Наполеону еще одно Ватерлоо!

За императора заступились историки. Один из них, Тьерри Ленц, так и назвал свою опубликованную в 2021-м книгу – «За Наполеона». Ленц подчеркивал наиважнейшую вещь. Задача историков, вообще-то, не защищать, а изучать, но в данном случае речь уже идет о национальной истории. Ее как минимум стоит сохранять.

«Люди прекрасно знают, что он восстановил рабство, – писал Ленц, – но разве можно свести Наполеона только к этому?»

Очень даже можно, как выяснилось. Из всех обвинений, которые выдвинули против Наполеона спустя двести лет после его смерти, самое страшное (и самое громкое) – в расизме. Стоит ли объяснять почему?

Оправдать Наполеона здесь вряд ли получится. Он действительно восстановил рабство в колониях. Только он наверняка даже не задумывался о том, к каким роковым последствиям для него это приведет. «Расовыми проблемами» он занимался примерно месяц. Решал практическую задачу. Сахар тогда – как нефть сегодня. По сугубо экономическим причинам Наполеон решил, что иметь дело с рабовладельцами надежнее.

Слабое оправдание? Наверное. Только даже при огромном желании нельзя найти в поведении Наполеона бытового расизма. И почему для его ярых критиков двести лет он был просто «убийцей» и «деспотом», а совсем недавно превратился еще и в «расиста»? Почему именно сейчас он стал едва ли не главным «сексистом» в истории?

Есть очень простой ответ на эти вопросы. Потому что он – Наполеон. Он сделал столько хорошего и плохого, что составить суждение о нем на основании пары-тройки фактов не составит особого труда. Потому что сам он больше и богаче, чем любая легенда о нем. Хоть «черная», хоть «золотая». Потому что даже то, что со стороны выглядит полным абсурдом, вдруг может засверкать золотым, поразить черным и бог знает чем еще.

Одна из «юбилейных историй». Поразительная. Апофеоз!

В рамках приуроченных к юбилею мероприятий Музей армии организовал выставку современного искусства под названием «Наполеон? Еще!» (Napoleon? Encore!) Помимо всего прочего, на ней еще была работа скульптора-акциониста Паскаля Конвера Memento Marengo («Вспомни о Маренго»). Об одном из самых знаменитых сражений Наполеона Бонапарта скульптор предложил вспомнить так.

Прямо над саркофагом Наполеона была подвешена сделанная из пластика 3D-копия скелета любимого коня Наполеона, Маренго (Тюлар, правда, утверждает, что Маренго вовсе не был его любимцем). Еще на стадии обсуждения идеи арт-инсталляции разразился грандиозный скандал. Французы в соцсетях в выражениях не стеснялись: «Что они курили?», «Конь в инвалидах, осел в Елисейском дворце!», «Это шутка?»…

Нет, не шутка. Историки, во всяком случае, отнеслись к происходящему очень даже серьезно. Уже упоминавшийся Тьерри Ленц написал: «Вопрос заключается не в том, нравится нам это или нет, а в том, должны ли мы уважать национальный некрополь в Соборе инвалидов». Пьер Бранда развивал ту же мысль: «От возвышенного до смешного один шаг. С пластмассовым скелетом лошади Маренго, инсталлированным скульптором Паскалем Конвером не только над гробницей императора, но и рядом с могилами Фоша и Вобана, речь идет уже не о смехе, но о шокирующем гротеске. Невозможно все это оправдать современным искусством…»

Спор сразу получился каким-то совсем не искусствоведческим. Хотя те, кто хотел, вдоволь отшутились над тем, что и два столетия спустя Наполеон ухитряется «ограничивать свободу творчества». Паскаль Конвер заявил, что его идея заключалась лишь в том, чтобы очеловечить «всадника» (то есть Наполеона) и «пространство». Вполне возможно, именно этого он и хотел. Он художник и имеет полное право видеть так, как видит. Искусство может – и даже должно – провоцировать.

Дело-то было совсем в другом. Память о Наполеоне – вещь для французов болезненная. В тот год, в той ситуации – особенно болезненная. И искусство сразу перевели и в историю, и, разумеется, в политику. Сам художник, кстати, тоже очень быстро сориентировался.

В большом интервью, за неделю до юбилея, Конвер заявил: «Двухсотлетие Наполеона разбудило старых демонов нации, разделенной на почитателей и хулителей Наполеона, а краеугольным камнем этого конфликта на сей раз стал вопрос о восстановлении рабства Наполеоном в 1802 году». Всего несколько месяцев назад он говорил, что вообще не разбирается в наполеоновской эпохе! Так хорошо разобрался, что интервью дал Le Nouvel Observateur (L’OBs). Популярному еженедельнику социал-демократического направления. Когда левые были за Наполеона? А сейчас у них есть новое оружие против императора.

L’OBs c большой радостью оседлал коня из пластика. Главный материал номера начинался со слов: «Разве это неуважительно, разместить кости над костями?» Сколько сарказма, сколько выпадов в адрес «старой гвардии», которая «перешла в наступление»! Это не страшно, но вот что показательно. Знаете, какие ссылки дает еженедельник во вставках «Что почитать?» в интервью Конвера? «Наполеон и восстановление рабства», «Наполеон – расист?»…

L’OBs ответила главный редактор Histoire Magazine Сильви Дюто: «…Речь идет не о художнике, а о том, кто заказал ему эту работу для данного места и времени. Сомнительна символика не объекта, а принципа. Это забвение исторического персонажа, который, в этой странной взаимосвязи с предметом современного искусства, лишается своего сакрального и исторического измерения, становясь простым предметом искусства. Речь идет о том, чтобы стереть человека, стереть Наполеона, стереть Историю».

Нет, журналисты не зря назвали эту историю «вторым Маренго». Помните, битву Наполеон почти проиграл, лишь приход генерал Дезе изменил все. А кто может помочь императору сегодня? Президент?

С начала 2021 года Франция в ожидании. Страсти кипят, Макрон – молчит. Спекуляций хватает. Он не захочет рисковать в предвыборный год! Он сделает как Ширак! Проигнорирует мероприятия. Но Ширак – не президент Ширак, а Жак Ширак – не любил Наполеона. Как поступит Макрон?

10 марта официально подтверждено: Эмманюэль Макрон примет участие в поминальной церемонии. Массовых мероприятий нет, вмешалась пандемия. Теперь новый вопрос: что скажет президент?

…Двадцатиминутная речь. 5 мая 2021-го. Зал Французского института, тот самый, где Наполеона Бонапарта когда-то принимали в академики. Все неслучайно. Макрон понимал, что сейчас он будет говорить не только о прошлом, но и о будущем. И поступил очень мудро. Среди тех, кого позвали на церемонию, большинство – лицеисты. Макрон обращался к ним.

Им он сказал, что Наполеон не только часть французской истории, «это часть нас самих». Главные слова… Макрон говорил взвешенно и сбалансированно, он очень хорошо подготовился. В его речи есть и «черная» легенда, и «золотая». Макрон сказал о Наполеоне, что он мог быть и «мировым разумом Гегеля, и демоном Европы». И все же… Стало понятно, почему он не отмечал стопятидесятилетие Парижской коммуны, за что его критиковали левые.

Макрон показал, кто ему нравится больше. Он смелый человек, потому что демонстрировать сегодня во Франции симпатию к Наполеону чревато. Последние слова в речи Макрона и вовсе вызвали возмущение у многих.

«Солнце Аустерлица все еще сияет! Да здравствует Франция, да здравствует Республика!»

Может, и зря он вспомнил про Аустерлиц… А может, совсем не зря… Про роль символов в истории Франции Макрон тоже не забыл. Из института он отправился в Дом инвалидов, где возложил венок к могиле Наполеона. Ровно в 17 часов 49 минут. Через двести лет после того, как сердце Наполеона перестало биться…

Эпилог

Нескромное обаяние Наполеона

«Бог воюет на стороне тех, у кого лучше артиллерия».

Один из его лучших афоризмов. Емко. Достойно. Точно. Наполеон, как я уже говорил, совсем не король афоризмов. Но иногда у него получалось. С глубоким смыслом.

«Лучше артиллерия» – про обычную войну? Или это что-то универсальное? Время показывает, что правило работает и в войне идей.

«Моя слава в том, что она будет жить вечно». Тоже его слова. Напыщенно, высокопарно. По-наполеоновски. Про пушки, конечно, лучше. Но и со славой он не ошибся.

…Его обаяние не было скромным, он вопиюще нескромен. Настолько нескромен, что в мировой истории он второй по популярности после Иисуса Христа. Когда сегодня я слышу призывы вычеркнуть Наполеона из истории, мне хочется спросить: а что делать с тысячами книг и картин, с сотнями фильмов? Он там прочно поселился. Вот в романе Толстого Наполеон не главный герой. Но уберите его – и не будет ни войны, ни мира. Сам Толстой считает императора «ничтожным», но вертится-то все вокруг него!

У историков все вертится вокруг двух легенд. «Черной» и «золотой». Я, конечно, слегка утрирую, но примерно так и происходит. Кто-то говорит о том, что сейчас он наконец-то сотворит объективную историю. И все будет «объективно» ровно до того момента, когда придется ответить на вопрос вопросов – «Так ты за или против?» Что? Возникли проблемы? Добро пожаловать в «черную» или «золотую»! И не захочешь, а все равно запишут.

Писателям, художникам, кинорежиссерам, конечно, проще. Они не обязаны быть объективными. Скорее наоборот. И «попасть в легенду» они тоже не боятся. Более того, в создании легенд они, конечно, легко переигрывают историков. Волшебная сила искусства!

«Воображение правит миром…» Мой любимый афоризм императора. Эта книга – про Наполеона, созданного воображением. И я могу с уверенностью констатировать, что ни один персонаж в мировой истории не заставлял воображение других людей работать столь напряженно, как он. Вот его истинное величие. Захотите поспорить – не получится.

«Черная» легенда? «Золотая»? Ему-то все равно. Нам – нет. Так было и… Будет?

Когда-то давно Шатобриан сказал, что человечеству придется пройти через испытание «деспотизмом его памяти». Его, Наполеона. Хотите – объявляйте его «деспотом» и бог знает кем еще. Но что делать с памятью? Даже если его попытаются вычеркнуть из истории, Достоевский и Гюго, Байрон, Пушкин, Давид и многие, многие другие не дадут. И дело не в том, что на его стороне и сейчас артиллерия лучше. Просто и те, кто палят по нему, в действительности – салютуют. Наполеон ведь умер не от скромности, не стоит об этом забывать…

Список литературы

Аверченко А. Собрание сочинений: в 6 т. М., 2007.

Байрон Дж. Г. Собрание сочинений: в 4 т. М., 1981.

Бальзак О. Собрание сочинений: в 24 т. М., 1960.

Березина В. Н. Энгр. M., 1977.

Бернар С. Моя двойная жизнь. М., 1995.

Булгаков Ф. И. Ж.-Л. Э. Мейссонье и его произведения. СПб., 1897.

Буриенн Л.-А. Записки г. Буриенна, государственного министра, о Наполеоне, директории, консульстве, Империи и восстановлении Бурбонов: в 5 т. СПб., 1834–1835.

Вайда А. Кино и все остальное. М., 2005.

Вейдер Б., Хэпгуд Д. Кто убил Наполеона? М., 1991.

Верещагин В. 1812. Наполеон в России. М., 2011.

Верещагин В. В. Воспоминания сына художника. М., 1982.

Верне О. При дворе Николая I. Письма из Петербурга. 1842–1843. М., 2008.

Гейне Г. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1956.

Герцогиня Абрантес. Записки о Наполеоне: в 2 т. М., 2013.

Гитри С. «Мемуары шулера» и другое. М., 1999.

Гортнер К. У. Великая актриса. Роман о Саре Бернар. М., 2021.

Гюго В. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1972.

Дайчес Д. Сэр Вальтер Скотт и его мир. М., 1987.

Дейч А. И. Франсуа-Жозеф Тальма. М., 1973.

Дейч А. И. Голос памяти: театральные впечатления и встречи. М., 1966.

Державин К. Театр французской революции. 1789–1799. Л.-М., 1937.

Де Сталь Ж. Десять лет в изгнании. М., 2017.

Добровольский Т. История польской живописи. Вроцлав, 1975.

Драгомиров М. И. Избранные труды. М., 1956.

Драгомиров М. И. Разбор романа «Война и мир» с военной точки зрения. М., 2021.

Дубровский А. М. Власть и историческая мысль в СССР (1930–1950-е гг.). М., 2017.

Дунаевский В. А. Советская историография новой истории стран Запада, 1917–1941. М., 1974.

Дюма А. Собрание сочинений: в 12 т. М., 1976–1980.

Дюма А. Шевалье де Сент-Эрмин: в 3 т. М., 2006.

Дятлева Г. В., Ляхова К. А. Мастера исторической живописи. М., 2001.

Герман М. Ю. Давид. М., 1964.

Елисеева Т. Н. Режиссеры польского кино / авт. – сост. Т. Н. Елисеева. М., 2007.

Жеромский С. Избранные сочинения: в 4 т. М., 1957–1958.

Зорин А. Л. Жизнь Толстого. Опыт прочтения. М., 2020.

Игнатченко И. В. Адольф Тьер: судьба французского либерала первой половины XIX века. М., 2017.

Каганович А. И. И. Теребенёв. М., 1956.

Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. СПб., 2014.

Клейст Г. Драмы. Новеллы. М., 1969.

Конан Дойл А. Собрание сочинений: в 8 т. М., 1966.

Конради К. О. Гёте. Жизнь и творчество: в 2 т. М., 1987.

Кузнецова Э. В. Исторический и батальный жанр. Беседы о русской и советской живописи. М., 1982.

Куриев М. М. Это N. М., 2020.

Лас Каз. Мемориал Святой Елены: в 2 кн. М., 2010.

Лас Каз. Максимы и мысли узника Святой Елены. СПб., 1995.

Левицкий Д. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко. М., 1999.

Ленц Т. Наполеон: «Моя цель была великой». М., 2003.

Луков В. А. Эдмон Ростан. Самара, 2003.

Луначарский А. В. Собрание сочинений: в 8 т. М., 1967.

Лурселль Ж. Авторская энциклопедия фильмов. Т. I–II. СПб., 2009.

Мазинг Г. Ю., Ерусалимчик Л. Ф. Березина, год 1812-й. Минск, 1991.

Майорова Р. О., Скоков Г. К. История мировой живописи. Французская живопись конца XVIII – начала XIX века. М., 2009.

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М., 1986.

Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. М., 2021.

Миллер Р. Приключения Конан Дойла. М., 2012.

Моруа А. Три Дюма. М., 1993.

Моруа А. Байрон. М., 1986.

Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго. М., 1982.

Моруа А. Прометей, или Жизнь Бальзака. М., 1990.

Муссинак Л. Избранное. М., 1981.

Олдридж Д. Последний взгляд. М., 2011.

Пирсон Х. Вальтер Скотт. М., 1983.

Прокофьев В. Н. Теодор Жерико. 1791–1824. М., 1963.

Пушкин А. С. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1981.

Реизов Б. Творчество Бальзака. М., 1939.

Робб Г. Жизнь Гюго. М., 2016.

Ростан Э. Пьесы. М., 1983.

Садуль Ж. Всеобщая история кино: в 6 т. М., 1963.

Скотт В. Жизнь Наполеона Бонапарте, императора французов: в 2 т. М., 1995.

Сорель А., Вайнштейн С. Мадам де Сталь. М., 2018.

Стендаль. Собрание сочинений: в 12 т. М., 1978.

Страхов Н. Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. Киев, 1862–1865.

Тайяндье Ф. Бальзак. М., 2013.

Таньшина Н. П. Наполеон Бонапарт: между историей и легендой. СПб., 2020.

Тарле Е. В. Наполеон. М.,1957.

Театр Анатолия Эфроса. М., 2000.

Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х – 1953). М., 2016.

Толстой Л. Н. Собрание сочинений: в 12 т. М., 1987.

Троцкий Л. Д. Революционерам. Антология позднего Троцкого. М., 2022.

Турчин В. С. Теодор Жерико. М., 1982.

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М., 2017.

Ульянов М. Работаю актером. М., 1989.

Успенский В. Анатомия смеха. Английская карикатура XVIII – первой трети XIX века. М., 2016.

Федоров А. В. Польский альбом. Заметки о кино. М., 2021.

Цвейг С. Три певца своей жизни. М., 1992.

Цвейг С. Бальзак. М., 1962.

Цвейг С. Борьба с безумием. М., 1996.

Цветаева А. Воспоминания. М., 1984.

Цветаева М. Собрание сочинений: в 7 т. М., 1997.

Черненко М. М. Анджей Вайда. М., 1965.

Чертанов М. Конан Дойл. М., 2008.

Чертанов М. Марк Твен. М., 2012.

Шад М. Бонапарты. М., 2008.

Шатобриан Р. Замогильные записки. М., 1995.

Шнаппер А. Давид. Свидетель своей эпохи. М., 1984.

Шопп К. Александр Дюма. Гений жизни. М., 2014.

Эккерман И. П. Разговоры с Гёте. М., 1981.

Элиот Т. Избранное. Религия, культура, литература: в 2 т. М., 2004.

Alexander R. S. Bonapartism and revolutionary Tradition in France: the Fйdйrйs of 1815. Cambridge University Press, 2002.

Allan S. (ed.), High J. L. (ed.). Inspiration Bonaparte?: German Culture and Napoleonic Occupation (Studies in German Literature Linguistics and Culture Book 225). Camden, 2021.

Ashton J. English Caricature and Satire on Napoleon I. In Two Volumes. Leopold classic library, 2016.

Baehr P. R., Richter M. (ed.). Dictatorship in history and theory: Bonapartism, Caesarism, and Totalitarianism. Cambridge, 2004.

Bainbridge S. Napoleon and English Romanticism. Cambridge, 1995.

Bйnйdite L. Meissonier. Paris, 1910.

Bessy M., Chirat R. Histoire du cinйma franзais: encyclopйdie des ёlms. Paris, 1987.

Beylie C. Une histoire du cinйma franзais. Paris, 2005.

Bluche F. Le Bonapartisme, collection Que sais-je? Paris, 1981.

Bordes P. Jacques-Louis David: Empire to Exile. Yale, 2007.

Broers M. Europe After Napoleon: Revolution, Reaction and Romanticism, 1814–1848. Manchester, 1996.

Bryant M., Heneage S. Dictionary of British Cartoonists and Caricaturists, 1730–1980. L., 1994.

Burgees A. Napoleon Symphony. L., 1974.

Buzzi G. Victor Hugo. Paris, 1968.

Carruthers H. A. Napoleon on Campaign: Classic Images of Napoleon at War. L., 2014.

Castle A. (ed.). Stanley Kubrick’s Napoleon: The Greatest Movie Never Made. N.Y., 2011.

Castle A. (ed.).The Stanley Kubrik Archieves. Cologne, 2016.

Choisel F. Bonapartisme et gaullisme. Paris, 1987.

Clayton T., O’Connell S. Bonaparte and the British: prints and propaganda in the age of Napoleon Paperback. L., 2015.

Colombani F. Marlon Brando: Anatomy of an Actor. N.Y., 2012.

Crow T. Restoration: The Fall of Napoleon in the Course of European Art, 1812–1820 (The A. W. Mellon Lectures in the Fine Arts, 64). Princeton, 2018.

Cuff P. A Revolution for the Screen: Abel Gance’s Napoleon. Amsterdam, 2015.

Darnton R. The Devil in the Holy Water, or the Art of Slander from Louis XIV to Napoleon (Material Texts). University of Pennsylvania Press, 2011.

De Pradt D. Histoire de l’Ambassade dans le Grand Duchй de Varsovie en 1812. Paris, 2018.

Eitner E. Gйricault: His Life and Work. London, 1983.

Gotlib M. The Plight of Emulation. Ernest Meissonier and French Salon Painting. Princeton, 1996.

Grunberg G. Napolйon Bonaparte: Le noir gйnie. Paris, 2015.

Guitry S. If memory serves: Memoirs of Sacha Guitry. Whiteёsh, Montana, 2007.

Harding J. Sacha Guitry: the Last Boulevardier. N. Y., 1968.

Harrington P. British Artists and War: The Face of Battle in Paintings and Prints, 1700–1914. L., 1993.

Harvey A. D. English Literature and the Great War with France: An Anthology and Commentary. L., 1981.

Hazareesingh S. The Legend of Napoleon. L., 2004.

Hollier D (ed.). A New History of French Literature. Harvard University Press, 1998.

Hornstein K. Picturing War in France, 1792–1856. Yale, 2018.

Humbert J.-M. Йdouard Detaille: l’hйroпsme d’un siиcle. Paris, 1979.

Hungerford C. C. Ernest Meissonier: Master in His Genre. N.Y., 1999.

Hutchinson T. Rod Steiger: Memoirs of a Friendship Hardcover. N.Y., 2000.

Jaques S. The Caesar of Paris: Napoleon Bonaparte, Rome, and the Artistic Obsession that Shaped an Empire. N.Y., 2018.

Jellinek G. History trough the Opera Glass: From the Rise of Caesar to the Fall of Napoleon. L, 2004.

Johnston O. W. The Myth of a Nation: Literature and Politics in Prussia under Napoleon. Camden, 1989.

Jospin L. Le Mal napolйonien, 2014.

Jourdan A. Mythes et lйgendes de Napolйon. Paris, 2004.

Kagan N. The Cinema of Stanley Kubrick. N.Y., 1989.

Kern E. Napolйon. Deuх cents ans de lйgende. Histoire de la mйmoire du Premier Empire. Paris, 2016.

Lentz T. Napolйon et la France. Paris, 2015.

Lentz T. Bonaparte n’est plus! Paris, 2019.

Lentz T. Pour Napolйon. Paris, 2021.

Mann W. J. The Contender: The Story of Marlon Brando. N.Y., 2019.

Marcus G. H. (ed.). The Second Empire – Art In France Under Napoleon III. Philadelphia, 1978.

Masson F. Edouard Detaille and his work. Paris, 1891.

Mather R. The impact of Napoleonic Wars in Britain. L., 2014.

Mauduit Х. L’homme qui voulait tout: Napolйon, le faste et la propagande. Paris, 2015.

Olszański K. Wojciech Kossak. Warszawa, 1972.

Padiyar S., Shaw P., Simpson P (ed.). Visual Culture and the Revolutionary and Napoleonic Wars. Philadelphia, 2016.

Pichichero C. L. The Military Enlightenment: War and Culture in the French Empire from Louis XVI to Napoleon. N.Y., 2017.

Rйgis M. David: l’art et le politique. Paris, 1984.

Sagne J. Gйricault. Paris, 1991.

Sargent G. H. The French Revolution and Napoleon in Literature and Caricature. L., 2013.

Siviter C. Tragedy and Nation in the Age of Napoleon. Oxford, 2020.

Spencer – Smith J., Usherwood P. Lady Butler: Battle artist. L., 1987.

Tulard J. La vie quotidienne des Francais sous Napoleon. Paris, 1983.

Tulard J. Dictionnaire Napolйon. Paris, 1999.

Wesling M. W. Napoleon in Russian Cultural Mythology. Oxford, 2001.

Zamoyski A. Napoleon: The Man Behind the Myth. N.Y., 2019.

Примечания

1

В седьмой части этой книги главы 2–7 написаны в соавторстве с Н.П. Таньшиной.

Content

Мурат Магометович Куриев
РазNообразный Наполеон

Предисловие

Часть первая Слова, слова…

Введение

Глава первая Французы. Эффект сопричастности

Глава вторая По ту сторону Ла-Манша

Глава третья Наполеон и немцы

Глава четвертая Из России

Часть вторая «Красочный Наполеон»

Введение

Глава первая Французское наследие

Глава вторая Что нарисовали союзники и противники?

Глава третья Маленькая Великая армия

Часть третья Наполеон и Мельпомена

Введение

Глава первая Свой репертуар Наполеона

Глава вторая «Легенда всегда берет верх над историей»

Глава третья Маленький театр Аркадия Аверченко

Глава четвертая Наполеон на советской сцене

Часть четвертая Такое кино, сир!

Введение

Глава первая «Немой» Наполеон

Глава вторая Саркастичный Гитри

Глава третья Испепеляющий фильм Анджея Вайды

Глава четвертая Стэнли Кубрик. Наполеон. Величайший фильм, который так и не был снят

Глава пятая «Ватерлоо» Сергея Бондарчука

Глава шестая Дуэли Ридли Скотта

Глава седьмая Еще один «самый дорогой»…

Глава восьмая Три истории про любовь

Часть пятая Смеяться с Наполеоном, смеяться над Наполеоном

Введение

Глава первая О пользе и вреде исторических анекдотов

Глава вторая Кто такой поручик Ржевский?!

Глава третья Не самый тонкий английский юмор

Глава четвертая От Гвоздилы и Долбилы до Венецианова и Теребенёва

Часть шестая Легенды маленькие

Введение

Глава первая «Двойник»

Глава вторая «Убили!»

Глава третья «Красный человек»

Часть седьмая Легенды большие

Введение

Глава первая Его собственная легенда

Глава вторая Смерть императора. Рождение легенд

Глава третья Луи-Филипп, Тьер и возвращение Наполеона

Глава четвертая Первый и Третий

Глава пятая Наполеон и республиканцы. От Тьера до де Голля

Глава шестая От Помпиду до Макрона. Тяжкое бремя выбора

Глава седьмая ОСТАВИТЬ ЗАБЫТЬ ОТМЕНИТЬ

Эпилог Нескромное обаяние Наполеона

Список литературы

Примечания