Бруен Кен

Священник

Кен Бруен

Священник

Посвящается Дуэйну и Мередит Сверчински, душе Филадельфии, а также Тому и Десу Кенни, сердцу племен.

Ан Сагарт[1]

…Священник

Те Благословенные Руки

Помазанные маслом

Последнего исцеления

Таинство религии

Уже десятилетиями

Набожно верили в тебя

Твои пальцы касались плоти

Невинных

Поверивших

В слова, растерявшие весь смысл, кроме изнасилования

И содомии

Проповеди

Далекие от Горы

Любых ритуалов

Ты охотился на

Тела еще

Незрелые

Чтобы надругаться

Над храмами вчерашнего детства

Хищник в благочестии

Осквернитель

От креста

Той самой паствы

Что ты защищал

Порочны заповеди

Что ты

Передал нам

В прахе

Первая буква твоего имени

Отсылает к твоему призванию

Вырвано из священного текста

Красное хлещет из твоих уст

Чтобы изрыгнуть

П… педо…[2]

1

Растраченное -

это не всегда

худшее,

что остается позади

КБ

Что я лучше всего помню о психиатрической лечебнице

психушке

дурке

доме для душевнобольных,

так это как черный спас мне жизнь.

Чтоб в Ирландии?.. Черный спас жизнь? Как бы, можете себе вообще такое представить? Признак новой Ирландии и, возможно, — только возможно, — показатель смерти старого Джека Тейлора. Действительной вот уже пять месяцев, когда я сидел развалившись в кресле с ковриком на коленях и таращился в стену. Ждал приема лекарств, мертвый во всем, не считая формальностей.

Хоть отмывай.

Черный наклонился надо мной, тихо постучал по голове, спросил:

— Йо, бро, есть кто дома?

Я не ответил, как не отвечал все последние месяцы. Он положил мне руку на плечо, прошептал:

— Сегодня в Голуэе будет Нельсон, mon[3].

Mon!

Во рту стояла сухость, всегда, от высокой дозы. Я прохрипел:

— Какой еще Нельсон?

Он посмотрел на меня так, будто мне еще хуже, чем он думал, ответил:

— Мандела, mon.

Я с трудом приподнял разум из ямы с гадюками, которые так меня и поджидали, и выдавил:

— А меня… это… колышет?

Он задрал свою футболку — с камерунской командой — и я отшатнулся: первый удар реальности, той реальности, от которой я бежал. Грудь израненная, жуткая, с суровыми рубцами. Все туловище бороздили белые, да, белые шрамы. Я охнул, вопреки себе вспомнив о своей человечности. Он улыбнулся, сказал:

— Меня собирались депортировать, mon, вот я себя и поджег.

Он достал из джинсов зажигалку и пачку «Блю Силк Кат» на десять штук, сунул сигарету мне в зубы, запалил, сказал:

— Теперь ты тоже куришь, бро.

Бро.

Вот это вдруг пробилось и глубоко меня тронуло. Начало процесс возвращения. Он тронул меня за плечо, сказал:

— Ты уж оставайся тут со мной, mon, слышал?

Я слышал.

Приехала тележка с чаем, он взял две чашки, сказал:

— Я навалю сахару — раскочегарим тебя, распалим твое моджо.

Я охватил руками чашку, почувствовал слабое тепло, рискнул глотнуть. Хорошо — сладко, но уютно. Он пристально наблюдал за мной, спросил:

— Возвращаешься, бро? Возвращаешься оттуда?

В крови побежал никотин. Я спросил:

— Зачем? Зачем мне возвращаться?

Большая улыбка, невозможно белые зубы на фоне черной кожи. Сказал:

— Mon, пока ты там сидишь, прогораешь зря.

Так все и началось.

Я даже ходил в больничную библиотеку. За ней присматривал старик лет под семьдесят, в черных штанах и черной толстовке. Сперва мне показалось, что у толстовки белый воротник, но потом я, к своему ужасу, разглядел, что это перхоть. У него был вид священника, важное выражение, словно он прочитал руководство для библиотекарей и принял близко к сердцу. Только здесь во всей округе стояла тишина, не слышался тихий страх, такой очевидный в других комнатах.

Я решил, что он священник; он уставился на меня и сказал:

— Ты думаешь, что я священник.

Он говорил с дублинским акцентом, а в нем всегда есть нотка агрессии, словно их раздражают калчи (деревенские олухи) и они готовы к битве с любым простолюдином, что посмеет бросить им вызов. А вопросы дублинцы всегда воспринимают как вызов. Я тогда еще не привык общаться с людьми. Помолчишь с мое, слушая только белый шум, разучишься говорить словами. Впрочем, после всего, что я перенес, я уже ничего не боялся и не сдулся бы перед каким-то придурком. Отрезал:

— Эй, я о тебе вообще не особо думал.

Пусть знает голуэйских. Хотел-то я сказать скорее: «Блин, шампунь от перхоти купил бы, что ли», — но уж бог с ним. Он хохотнул, словно приглушенный баньши, сказал:

— Я параноидный шизофреник, но не волнуйся, принимать таблетки я не забываю, так что здесь ты в сравнительной безопасности.

Внимание привлекало слово «сравнительно». Он взглянул на мое запястье — пустое — и сказал:

— Уже столько времени? Пора заправиться кофеином. Без меня чтоб не воровал — я пойму, я пересчитал все книги дважды.

Мне бы и в голову не пришло красть книжки, но раз уж угрожает дублинец? Ассортимент состоял из Агаты Кристи, кратких содержаний от «Ридерз дайджест», Сидни Шелдона и трех Джеки Коллинз. На отшибе стоял очень древний томик, словно пацан, которого не отобрали в команду. Я взял. Паскаль, «Мысли».

Украл.

Даже не думал, что вообще его раскрою.

Ошибался.

Я отказался от лекарств, начал гулять по округе — хромая нога ныла после стольких месяцев бездействия. Чувствовал, как глаза возвращаются из своих взглядов-на-тысячу-миль, поближе от тех мертвых краев. Через пару дней меня вызвали в кабинет психиатра, к женщине лет шестидесяти по имени Джоан Мюррей. Лишнего веса у нее хватало, но она умела его носить, а руки у нее были кожа да кости. Кладдахское кольцо[4] на безымянном пальце левой руки, с сердцем внутрь.

— Ты меня удивил, Джек, — сказала она.

Я ответил натянутой улыбкой — как когда впервые надеваешь форму гарды[5]. У такой улыбки нет никакой связи ни с юмором, ни с теплом, зато полно — с враждебностью. Психиатр откинулась, размяла пальцы, продолжила:

— Здесь чудес не бывает. На меня не ссылайся, но здесь — здесь чудеса умирают. За все свои годы не видела такого возвращения, как у тебя. Что произошло?

Мне не хотелось говорить правду — боялся сглазить. Ответил:

— Мне сказали, наши продали Дэвида Бекхэма.

Она рассмеялась, ответила:

— Сойдет. Я связалась с бангардой[6] Ни Иомаре — это она тебя привезла, до сих пор интересовалась твоим состоянием.

Ни Иомаре. Или Ридж[7], если в переводе. Дочь старого друга, вынужденная союзница в ряде дел. Наши отношения были колючими. злобными, враждебными, но необъяснимо долговечными. Как брак. Цапались, словно крысы в западне, вечно огрызались и скалились друг на друга. Как объяснить динамику или неблагополучность нашего союза? Может, с этим как-то связан ее дядя, Брендан Смит. Он был моим периодическим другом, надежным источником информации и когда-то — полицейским. Его самоубийство потрясло нас обоих. Теперь уже она вопреки себе стала моим источником. Я помогал ей показаться в лучшем свете перед начальством, и, может, мое участие в ее жизни поддерживало жизнь его духа. Она тоже была одиночкой, изолированная от своей сексуальной ориентации, вечно настороже. Не имея других, мы цеплялись друг за друга — не то партнерство, о котором мы оба мечтали. Ну или что уж там: просто мы оба настолько странные, настолько не такие как все, что больше никто не мог нас вытерпеть.

— Помнишь, как сюда попал? — спросила психиатр.

Я покачал головой, спросил:

— Можно закурить?

Она встала, подошла к шкафу, достала тяжелую цепочку для ключей и открыла его. Хотите знать саундтрек психушек — это звон ключей. И низкий стон разлагающегося человеческого духа, перемежаемый вздохами пропащих. Она достала пачку «Б энд Н», сняла целлофан, спросила:

— Пойдут?

А что, есть выбор?

— От них кашель, — ответил я.

И она снова рассмеялась. Спички нашла не сразу, но наконец закурила мне, сказала:

— Ты алкоголик, Джек, и уже был у нас раньше.

Я не ответил.

А что тут скажешь? Она кивнула, словно хватило и этого подтверждения, продолжила:

— Но в этот раз ты не пил. Удивлен? По словам гарды Ни Иомаре, ты уже какое-то время чистый. После смерти ребенка…

Я прикусил фильтр, поставил ее слова на паузу.

«После смерти ребенка».

Я видел эту сцену с ужасной четкостью. Мне поручили Серену Мей, ребенка с синдромом Дауна моих друзей Джеффа и Кэти. Эта девочка — только она чего-то стоила в моей жизни. Мы сблизились; ей нравилось, когда я читал ей вслух. Стоял душный день, я открыл окно на нашем втором этаже. Недавнее дело меня измочалило, я был весь в себе. Девочка выпала в окно. Тихий вскрик — и нет ее. После этого мой разум просто отключился.

Я взглянул на психиатра. Она добавила:

— Ты ходил по пабам, брал виски, пинты «Гиннеса», аккуратно расставлял и просто смотрел на стаканы.

Она помолчала, чтобы до меня дошло, что я не пил, и потом:

— Сюда тебя привезла твоя бангарда.

Она подождала, и тогда я сказал:

— Какой жуткий перевод выпивки.

Ни смеха, ни даже улыбки. Спросила:

— Какие у вас… отношения? С ней.

Я чуть не рассмеялся, хотел ответить «охрененно агрессивные». Но попробуй это еще сходу выговори. Когда я не сказал ничего, она продолжила:

— Ты покидаешь нас завтра. За тобой приедет Ни Иомаре. Ты готов выписываться?

Готов ли?

Я затушил сигарету в медной пепельнице. На ней в центре был питчер, надпись

ГАА, ЕЖЕГОДНЫЙ СЪЕЗД.

Сказал:

— Готов.

Она смерила меня взглядом, затем:

— Я дам свой номер телефона и рецепт на слабое успокоительное, чтобы продержаться первые дни. Не стоит недооценивать, как трудно возвращаться в мир.

— Не буду.

Она покрутила колечко, сказала:

— Тебе стоит записаться в АА.

— Ага.

— И не ходить по пабам.

— Так точно, мэм.

Слабая улыбка. Она встала, протянула руку, сказала:

— Удачи, Джек.

Я пожал руку, ответил:

— Спасибо.

Уже был на пороге, когда она добавила:

— Я болею за Ливерпуль.[8]

Я чуть не улыбнулся.

Тем вечером я впервые по-настоящему ужинал в людях. Атмосфера в столовой стояла приглушенная, почти религиозная. Длинные столы, почти под сотню пациентов. Прелести транков. Я взял тарелку с сосисками, картофельным пюре и черным пудингом. Чувствовал вкус, почти наслаждался, пока не включили телевизор. Он висел над залом на стальных кронштейнах, прикованный. Что? Кто-то сопрет, что ли? Церемония открытия Паралимпиады в Ирландии. И волна головокружения, когда на экране появилось лицо ребенка с отклонениями. Причина, почему я здесь. Я отодвинулся от стола, поднялся. Подошла женщина со спутанными черными волосами и сгрызенными до крови ногтями, спросила:

— Не будешь доедать?

Трепет в груди. Струйка пота по спине, рубашка промокла. Серена Мей, единственный лучик света в моей темнеющей жизни.

Мертва.

Три года от роду и погибла, потому что я расклеился, не уследил. Когда я рванул прочь из столовой, какой-то пациент окрикнул:

— Эй, зря еда пропала!

А мне в ужасе показалось, он сказал: «Она упала».

На следующее утро я собрался к отъезду. В наплечной сумке — брюки, одна рубашка и четки.

Ирландский набор для выживания.

А, ну и Паскаль.

Я пошел искать того черного, поблагодарить за помощь. Хотел подарить пачку на двадцать сигарет. Психиатр дала их вместе с успокоительным. Черный стоял в общей комнате, таращился в газету. Говорю «таращился», а не «читал», потому что газета была вверх ногами. Я уже узнал, что его зовут Соломон, и окликнул:

— Соломон.

Без ответа.

Я подошел, повторил. Он сполз по стене. Медленно поднял глаза и спросил:

— Я вас знаю?

— Да, ты вытащил меня обратно, помнишь?

Предложил сигареты, а он капризно ответил:

— Не курю, шеф.

Я хотел коснуться его руки, но он вдруг издал пронзительный вопль и сказал:

— Отвали, белыш!

Потом, через несколько месяцев, я звонил в больницу, спрашивал, можно ли его навестить, и узнал, что пришли документы на его депортацию — правительство высылало по восемьдесят неграждан в день. Взяв две сырых простыни, накрахмаленных тем утром, он повесился в прачечной.

Новая Ирландия.

2

«Я утруждаю себя ради него» — в этом суть уважения к другому человеку.[9]

Паскаль, «Мысли», 317

1953. Дом пастора католической церкви в Голуэе.

Священник снимал ризу, служка ему помогал. Священник поднял бокал вина, сказал:

— Попробуй, ты хорошо себя вел.

Семилетний мальчик побоялся отказаться. Вкус был сладкий, но в животе началось теплое свечение.

Попе было больно, и священник дал ему полкроны. Потом, уходя, священник прошептал:

— Не забывай — это наш маленький секрет.

Монашка собирала ноты. Она любила этот утренний час, когда солнце струится через витраж. Душная ряса давила, но она терпела ради душ в Чистилище. На последней скамье она нашла бумажку в десять евро, почувствовала искушение забрать и потом пировать мороженым. Но, перекрестившись, сунула в ящик для бедных. Бумажка скользнула легко, потому что ящик стоял пустой; кто нынче дает милостыню?

Она заметила, что дверь в исповедальню приоткрыта. Поцокала языком с дрожью раздражения. Отец Джойс вышел бы из себя, если бы увидел. Он страсть как любил порядок — командовал в церкви как в армии, божественном войске. Монашка спешно подошла и толкнула дверь, но та не поддалась. Уже не на шутку рассердившись, она поспешила в соседнюю дверь и заглянула через решетку. Ее крик слышали даже на Эйр-сквер.

На полу исповедальни лежала отрубленная голова отца Джойса.

Давно уж нет страны святых и ученых. В эпоху угасающего благополучия уже не считались национальным ужасом ограбления священников, изнасилования монашек. Они были на подъеме. Из-за потока скандалов, захлестнувшего церковь, люди утратили веру в то единственное, что еще казалось неуязвимым.

Но обезглавливание отца Джойса потрясло даже самых зачерствевших циников. Редакторская колонка «Айриш Тьюнс» начиналась так:

Мы погрузились во тьму.

Главный дублинский наркобарон объявил вознаграждение за поимку убийцы. Премьер-министр на пресс-конференции просил о спокойствии и понимании.

Куда там…

Ридж приехала на желтом «датсуне». Увидев мое выражение, спросила:

— Что?

И мы вернулись к нашим обычным агрессивным отношениям. Наши редкие моменты теплоты можно пересчитать по пальцам одной руки — и все-таки мы без конца пересекались, все-таки наши судьбы, хотели мы или нет, необъяснимо сплелись. Я улыбнулся, спрашивая себя, куда делись элементарные приличия, простое «Привет, как дела». Спросил:

— Машина… новая?

Она носила маленькие жемчужные сережки, как все бангарды. Вблизи лицо ничем не привлекало, но шарма придавали живые глаза. Как обычно, одета чуть лучше нищебродов — самую капельку. Преданный клиент «Пенни». Белые хлопковые джинсы и красная футболка с цифрой 7 на левой груди. Я ненадолго задумался, вдруг это знак, указание, на что ставить в лотерее. Обычно за одну цифру дают пять к одному. Отмахнулся — суеверие, проклятие моего народа.

Вы никогда — повторяю: никогда — не увидите, чтобы ирландец прошел под лестницей или не скрестил пальцы во время матча по херлингу[10]. И неважно, во что там веришь, — это генетическое, так же привычно, как поминать Бога всуе. Чушь, конечно, но деваться некуда. А она тут же вскинулась, огрызнулась:

— Издеваешься?

Имея в виду свою ориентацию. Она была лесбиянкой.[11] Я вздохнул, закинул сумку на плечо, сказал:

— Ну на хрен, лучше попутку поймаю.

— Не смей ругаться, Джек Тейлор. А теперь сел быстро в тачку.

Я сел.

Почти десять минут мы ехали молча. Она свирепо сменяла передачи, потом:

— Мне было интересно… После… того, что случилось… эм-м, ты ходил по пабам?..

Она помолчала, пропуская трейлер на съезд, продолжила:

— Но не пил?

Я проверил свой ремень безопасности, спросил:

— И в чем вопрос?

— Ну, произошло ужасное, ты брал выпить… почему так и не притронулся?

Я уставился в лобовое стекло, подождал, потом:

— Не знаю.

И правда не знал.

Если ответ ее и устроил, по лицу было не сказать. Затем:

— Значит, у тебя успешный случай.

— Что?

— Ты не пил. Ты алкоголик — раз не пьешь, значит, успех.

Ошеломленный, я не мог понять, что она говорит.

— Хрень какая-то.

Она полыхнула глазами в лобовуху:

— Я уже просила не выражаться. В АА говорят, если не притрагиваешься к стакану, ты победил.

Я дал повисеть этому в воздухе, заметил у нее на приборке крест Святой Бригитты, спросил:

— Ты в АА?

Ни разу не видел, чтобы она напивалась. Обычно брала апельсиновый сок, а один достопамятный раз — винный коктейль, что бы это ни значило. Конечно, знал я и монашек-алкоголичек, а они вообще в закрытых орденах! Живое доказательство, что чего-чего, а стойкости у алкоголиков не занимать.

Ее уголки губ поползли вниз — это всегда к беде, — и она фыркнула.

— Поверить не могу. Джек Тейлор, ты самый безголовый человек, что я встречала. Конечно я не в АА… вообще не соображаешь?

Я закурил, несмотря на большую надпись на приборке:

НЕ КУРИТЬ

Не

Просьба не курить.

А прям приказ.

В ответ она открыла окна, впустила все ветра, включила кондиционер и моментально нас заморозила. Я затянулся, проныл:

— Я же из больницы. Будь человеком, — и пустил окурок в окно.

Она их так и не закрыла, сказала:

— У меня мать в АА… про моего дядю ты и сам знаешь … У меня это выкашивало поколения. До сих пор выкашивает.

Этого я не ожидал, но теперь понимал ее немного лучше. Дети алкоголиков растут быстро — быстро и злобно.

Выбора-то особо нет.

Мы въезжали в Оранмор, когда она спросила:

— Кофе будешь?

— Да, неплохо бы.

Если я решил, что она смягчилась, скоро понял свою ошибку:

— Платишь сам.

Ирландки умеют обломать. Она свернула к большому пабу на углу — довольно неожиданно в свете нашего разговора. Зал был просторный, плакаты на стенах рекламировали:

Микки Джо Харт

The Wolfe Tones

Трибьют-группа Abba

Я содрогнулся.

Мы сели за столик у окна, где солнце грело лица. Черная пепельница объявляла:

Craven «A»[12]

Это сколько ж ей лет?

Подошел грузный старик лет шестидесяти, прохрипел:

— Доброго вам утречка.

Ридж натянуто улыбнулась, я кивнул.

— У вас есть травяной чай? — спросила она.

Мне хотелось спрятаться. Мужик посмотрел на нее… типа… она это серьезно, с таких козырей заходит?

— Есть «Липтон».

— Без кофеина?

Бедолага взглянул на меня. Я ничем помочь не мог. Он вздохнул, ответил:

— Выжать могу — чайный пакетик, в смысле.

Ридж не улыбнулась, сказала:

— Будьте добры, в стакане, с долькой лимона.

— А мне кофе, с кофеином, в чашке… пожалуйста, — сказал я.

Он широко ухмыльнулся, утопал. Ридж с подозрением поинтересовалась:

— Это что еще было?

Я решил ее побесить, ответил:

— Мужская тема.

Она закатила глаза:

— А что — нет?

Как заведено в ирландских пабах, за барной стойкой сидела стража — старики под шестьдесят с видавшими виды кепками, видавшими виды глазами, полупустыми пинтами. Они редко переговаривались и начинали свой караул сразу после открытия. Я никогда не спрашивал, чего они ждут, — вдруг ответят. Если когда-нибудь стражи уйдут, как обезьяны с Гибралтара, пабы закроются. Работало радио, и мы услышали о большой облаве полиции на наркоторговцев в Дублине. Сами месяцами закупались у дилеров, а теперь пришло время их брать. Все из-за скандала, когда по телевизору показали, что дилеры открыто толкают на улицах — прямо не Темпл-Бар, а касба. Нарик ширялся на глазах у полицейского в форме. На каждом шагу продавали крэк.

— Господи, когда начинается крэк, кончается страна, — сказал я.

Какая ирония для народа, придумавшего слово «крэк»[13] — теперь у него появился куда более зловещий оттенок.

Она как будто не услышала, потом:

— В Голуэе не лучше.

— Будто я не знаю.

Она поигралась с серебряным кольцом на правой руке, спросила с каким-то нервным видом:

— Слышал про священника?

Вопрос повис, как дурное знамение.

Как знамение времени.

Ирландия — страна вопросов и очень, очень редких ответов. Мы славимся тем, что отвечаем вопросом на прямой вопрос. Будто врожденная опаска: никогда не подставляйся. И при этом выигрываешь время, успеваешь обдумать последствия.

Мы бы наверняка разбогатели, но никогда не были спонтанными. Вопросы — всегда что-то подозрительное. Годы британского правления, годы «да» на вопросы, которые обычно задавал солдат, приставив тебе ствол к башке, породили некую осторожность. Сказать по правде — как иногда и говорят, — на самом деле мы хотим отбрить сразу двумя вопросами.

Первый: «Почему интересуешься?»

Второй и, пожалуй, более важный: «А твое какое дело?»

Когда вижу карту острова для, скажем, туристов, там обязательно прямо посередке есть огромный лепрекон или арфа. По-моему, нужно быть честнее и поставить огромный вопросительный знак — пусть народ знает, что их ждет.

Классические ирландские вопросы, — это, конечно, «Когда возвращаешься?» в разговоре с вернувшимся эмигрантом и почти ежедневный: «Не слышал, кто умер?»

Естественно, и я не сразу ответил на вопрос Ридж. Особенно в нынешнем климате. Сейчас, если речь о священниках, хорошего не жди — уж точно не духоподъемную историю о страдальце, который пятьдесят лет провел в какому-нибудь далеком племени, пока его не съели. Нет, все будет плохо — плохо и скандально. Что ни день, то новые откровения о злоупотреблении положением. И не сказать, что мы привыкли. Духовенство, его чистая история всегда будут занимать в нашей психике особое место, но вот их непогрешимому праву на доверие, уважение и — да — страх пришел конец. Да уж, их время было, да, как сказали бы американцы, «типа, вообще прошло».

Прошло безвозвратно.

3

Veri juris.[14] — Его у нас больше нет; существуй оно, мы не считали бы мерилом справедливости нравы нашей собственной страны.

Паскаль, «Мысли», 297

Мы были на той дороге, что вела уже в Голуэй. Слева виднелся океан, как всегда, вызывавший у меня тоску — по чему, сам не знаю. Молчание в машине давило, и Ридж очень агрессивно включила радио.

Джимми Норман и Олли Дженнингс привычно разбирали на двоих

Спорт

Политику

Музыку

Craic.

Я возвращался домой.

— Вот моя любимая песня, — сказал Джимми.

И Шанья Твейн завела Forever And For Always. Мне нравилась строчка про «никогда не подведет». Не знаю ни единого человека, кто думал бы так обо мне.

Много лет назад, глядя на кассете концерт Брюса Спрингстина, я видел, как Патти Скалфа не отрывает от него взгляда, полного восхищения и гордости, замешанного на любви. В ужасный момент ясности я понял, что на меня так не смотрел никто. И пробормотал: «Страшное знание о гневе Господнем». В пабе пришлось буквально встряхнуться, чтобы выгнать демонов из головы. Должно быть, это отразилось на лице — глаза Ридж смягчились, редкое дело. Она спросила:

— Джек, ты как?

Джек! Не иначе как дьяволу ребро сломали.

Я не ответил, и на один безумный миг казалось, что она протянет руку и коснется меня. Потом она сказала:

— Джек, в Голуэе многое изменилось.

Я вырвался из сентиментальных размышлений:

— Да?

Будто мне не насрать.

Она сделала вдох, затем:

— Твои друзья, Джефф и Кэти — она вернулась в Лондон, а он… Ну… он запил.

Родители погибшего ребенка. Мои друзья. У Джеффа были проблемы с алкоголем, как и у меня. Я мог бы расспросить подробнее, узнать голые факты, но раз он запил, ответ тут может быть только один. И это я отложил, спросил:

— А как миссис Бейли?

Хозяйка отеля, где я проживал. Старше восьмидесяти, истинная леди.

Ридж помолчала, потом:

— Отель продали… А она… умерла месяц назад.

Прямо под дых.

Как нож под ребро. Когда-то, давным-давно, отходя от белой горячки, я бормотал: «Все мертвы — по крайней мере, о ком вообще стоит говорить».

Ридж сменила тему:

— Моя подруга сняла квартиру в «Гранари», знаешь, где это?

Конечно. Я же голуэец, как не знать. Старый зерновой завод «Бридж Миллс», переделанный, как и все вокруг. Под люксовые квартиры. Выходящие на Кладдах-Бейзин, на бухту. Главным образом я знал, что они сто́ят, как нога и рука. Я спросил:

— И чем это интересно?

Не смог скрыть горечь: все-таки миссис Бейли была моей опорой в жизни. А Ридж рассказывала чуть ли не с увлечением.

— Она прожила там всего неделю, как тут у нее заболела мать и пришлось уехать в Дублин.

Я закурил новую сигарету, выпустил дым из ноздрей, сказал:

— Как это ни увлекательно, меня бы зацепило больше, если б я ее хотя бы знал. Суть-то в чем?

На лице Ридж мелькнул гнев. Она не стала его подавлять, ответила:

— Невыносимый, как всегда.

Не знаю, кто это сказал, но сейчас это точно подходило.

«Если человека часто ставят на место, он становится этим местом».

Я потянулся и приготовился подняться, и она сказала:

— Погоди… ладно?

Я погодил.

— Я же помочь тебе хочу, — продолжила она.

Не смог удержаться, огрызнулся:

— А я просил?

Старик за стойкой опасливо к нам присмотрелся. Очевидно, докатилась волна враждебности. Ридж встала, мы вышли. На улице она вручила мне связку с двумя латунными ключами и серебряным медальоном святой Терезы. Я улыбнулся — не мог удержаться. Другие народы хватаются за оружие, мы — за святыни. Она тоже улыбнулась.

— Купила в «Новене».

Я позвенел ключами:

— Видать, от Царства небесного.

— Не совсем… От квартиры «Фёрбо» в «Гранари», где живет моя подруга. У тебя есть три недели, придешь в себя.

— Я несколько месяцев провел в психушке. Куда уж больше приходить в себя?

У нее ответа не было.

Страх накрыл, как только мы доехали до Боэрмора, с кладбищем слева от меня. Я отвернулся. В голове начал разворачиваться Tom Traubert’s Blues Тома Уэйтса… «пьяный и раненый».

Господи.

Когда-то я был женат на немке, хоть и недолго. На стене ее лондонской квартиры висел Рильке.

Не ходи назад.

Будь между мертвых. Мертвые не праздны.[15]

Я не раз с горечью думал: да уж, не праздны — заняты тем, что меня преследуют.

Стихотворение называлось «По мертвой подруге реквием».

— Голуэй изменился даже за короткое время твоего отсутствия, — сказала Ридж.

Выглядел он как обычно — негостеприимно.

— «Изменился» — не значит к «лучшему», — сказал я.

Словно мне наперекор, когда мы доехали до Эйр-сквер, вышло солнце. Озарило всю округу, людей в парке, даже пьянь — и та повеселела. Пока мы стояли на пешеходном переходе, текли потоки рюкзачников. Ридж это не впечатлило.

— Нас только что признали по голосованию самым грязным городом в Ирландии.

Я, как местный, не удивился — редкие урны, кажется, служили только унитазами, — но мне не понравилось, что об этом знает вся страна. Может, исторически моему городу пришлось непросто, но это мой единственный город. Лучше всего эти противоречия передавала песня Джонни Дьюхана Just Another Town. Я ответил:

— Самый грязный? Причем они вряд ли о мусоре.

Это она пропустила мимо ушей.

— Обезглавили священника.

Я не удержался, продолжил:

— Странно, что только сейчас.

Несколько лет назад студенты обезглавили статую Патрика О’Коннэра[16]. Может, это заразно. Мы проехали свежеотремонтированный отель «Большой южный», повернули направо, мимо «Скеффингтон-Армс» — им тоже устроили подтяжку лица. Старые лица остались только у местных. Мое пренебрежение задело ее, и она притормозила, сказала:

— Я его знала.

Что тут остается? Пробормотал глупое извинение, но без толку. Она отрезала:

— «Извини»! Господи, вечно ты извиняешься, но сам хотя бы раскаиваешься?

Раскаиваюсь ли?

Я подумал о сигарете, но Ридж и так была на взводе. На юг мимо «Мунс», затем длинный крюк мимо университета — и снова я отвернулся. Опять тяжелое прошлое. Пора, как Боно, постоянно носить темные очки. Увы, они ослабляют только свет, а не память. Мы приехали на Доминик-стрит, она показала на переулок за «Аран Трэвел»:

— Идешь туда, «Гранари» будет слева. «Фёрбо», твоя квартира, — на верхнем этаже. Боюсь, лифта нет.

Мне не раз доставалось, в том числе клюшкой от хоккея по колену. Осталась хромота — пусть теперь не такая яркая, но все-таки заметная. Я повернулся к ней.

— Я очень благодарен, но не могу не спросить: почему? Почему ты мне помогаешь?

Она закусила нижнюю губу.

— Мне может понадобиться одолжение, и скоро. А квартира пустует. И подруге на пользу, и тебе нужно место — тут нет ничего сложного.

Если я в чем-то и был уверен, так это что сложно обязательно будет. И спросил:

— Что еще за одолжение?

Она уже заводила машину, бросила:

— Не сейчас.

Я остался на улице, покинутый, как всегда, с наплечной сумкой у ног, глядя, как она разворачивается у канала, исчезает на западе. Так и не оглянулась.

Да и зачем?

Квартира «Фёрбо» меня изумила. Верный себе, я твердо решил не изумляться. В конце концов, что это? Очередное временное пристанище.

Тут я ошибся.

Квартира была великолепная. Отделка сосной, высокие потолки, истинный люкс. Крышу поддерживали балки, придавая домашнее ощущение. Своя лестница. Я-то, конечно, ожидал всего один этаж. На первом этаже находились спальни — да, во множественном числе, — потом по лестнице в широкую гостиную, окруженную огромными окнами. Я охнул, сказал:

— Твою ж мать.

Лучше всего оказался вид. Через Кладдах, на лебедей и Голуэйскую бухту во всем его великолепии. Я влюбился. И было все, что надо: полотенца, утюг, видак, посуда и записка о том, что мусор забирают ежедневно. Открыл холодильник: молоко, масло, курица, два стейка, мясо на кости.

Это уже, видимо, Ридж.

Я заварил кофе и опустился в тяжелое дубовое кресло перед самым большим окном, расслабился и глазел на виды. Почувствовал подступающее расслабление и медленно выдохнул. Я и не замечал, что все это время задерживал дыхание. Под рукой на столике — телефон, и я бы позвонил, если бы было, кому.

4

Ведь никому не придет в голову ставить капитаном судна знатнейшего из пассажиров!

Паскаль, «Мысли», 320

Священникам приказано избегать детей

Священников оскандалившейся епархии предупредили, чтобы они избегали контакта с детьми на публике. В правилах поведения епархии Ферса говорится, что духовенство и добровольцы не должны находиться наедине с детьми в машине, здании или закрытой комнате.

«Дейли Миррор», 26 июня 2003

Дело священника не отпускало, и я спросил себя:

— А мне-то что?

У меня со священниками не лучшее прошлое, но если растешь католиком, то деваться от них некуда. Спорь сколько хочешь, но они тебя держат крепко, и, может, мой интерес к убийству возник из-за отца. Он всегда уважал духовенство. Не любил — кто его любит-то? Но говорил:

— У них непростая работа, а наша работа — поддерживать их.

Я теперь в это не верил, но все еще верил в него и поэтому решил ознакомиться с делом. Как знать, вдруг добьюсь хоть чего-то, чем бы он гордился.

Самообман? А то. Но в этом я лучший, да и чем черт не шутит, вдруг еще верну какую-никакую долю самоуважения.

Я прочесал библиотеки, собрал всю предысторию, какую мог. Читал, пока глаза не заболели, и узнал то, что узнала полиция.

Ничего.

Остановило это меня?

Хрена с два.

Будь все просто, я бы и не забивал голову. А теперь решил держаться до конца. Знай я тогда, куда меня заведет это решение — в самую глубину ирландской души, — остановился бы?

Скорее всего, нет.

Раньше же не останавливался.

Та задолбавшая присказка о тех, кто забывает прошлое и вынужден его повторять, — это про меня придумали. Знай я о мучениях прошлого, утраченной любви, унижении, стыде и самой странной дружбе на всем божьем свете, что ожидали меня впереди, поступил бы иначе?

Сказал бы, заглянув в будущее:

— Нет, я пас, спасибо, но лучше уж приберегу ту каплю здравого смысла, что у меня еще осталась.

Увы, я бы все равно встал на путь к несчастной участи.

Почему?

Да потому что я дурак, и что хуже — упрямый.

Сестра Мэри Джозеф переживала. Настал ее день рождения, семьдесят лет, и, хоть она никогда и никому об этом не говорила — ради душ в Чистилище, — каждый год все же позволяла себе одну слабость — «Хаген-Дас», вкус «клубничный пирог», большое ведро, которое съедала в один присест. В этом году она слишком нервничала, чтобы лакомиться. Она знала о маленьких искушениях отца Джойса и видела, как плачут служки, в очевидном ужасе, но не говорила ни одной живой душе. Она же монашка, это не ее дело.

Когда маленькие искушения отца Джойса стали страшнее и непристойнее, пришлось закусить язык и молиться о наставлении. Она не могла выступить против священника, это неслыханно, и потому боролась с совестью, закрывала глаза на состояние служек. Теперь, после убийства отца Джойса, задумалась, не придет ли безумец и за ней. Она брала тяжелые четки и часами стояла на коленях, но страх и трепет все равно только росли. Той ночью в постели она плакала по мальчикам и заодно по напрасной трате мороженого, медленно таявшего у нее под кроватью. Так и слышала, как оно журчит.

Я стоял на мосту Сэлмон Уэйр, в семь вечера. Вечернее солнце отбрасывало лучи над водой. Вид пробуждал тоску — по чему, я никогда не знал и, видимо, не узнаю.

Может, покою.

Стоишь на этом мосту и чувствуешь энергию города. В моей юности он еще был деревней — ты знал всех и, что важнее, все знали тебя. А значит, как говорят в Ирландии, знали все твое. Если у тебя брат в тюрьме — знали. Если сестра — монашка в Англии, знали. Настоящая провинция со всеми вытекающими, и дурным, и хорошим. Не поссышь без того, чтобы об этом не прослышали соседи. Но это прививало и заботу. Когда семья в беде, соседи собирали помощь. Тогда не было домов престарелых, куда можно сослать больных и престарелых родственников. Сейчас-то эта индустрия на подъеме.

Теперь я могу пройти по главной улице и не узнать ни единого человека. Первым делом замечаешь море приезжих. В детстве я ни разу не видел черного лица вне страниц «Нэйшнл Джиогрэфик».

Еще более многообещающим было то, что в городскую управу избиралась черная женщина из Нигерии. Надеяться ей было не на что, но вы только дайте срок. Мне это поднимало дух.

Я увидел человека в черном, который ковылял, как подбитая ворона, с развевающимся позади него дымом. На миг решил, что мне мерещится — в больнице я сидел на сильной дури, побочные эффекты неизбежны, и ни одного — хорошего.

Протер глаза и понял, что это священник. Да не какой-нибудь, а мой заклятый враг отец Малачи. Мало кого я ненавидел так же.

Католику, чтобы ненавидеть священника, нужен особый повод. Говорят, в аду для их ненавистников уготовано особое местечко. Тот, кто отхватил голову священнику, не просто поджарится. Из него сделают шашлык.

У меня с матерью всегда были мучительные отношения — она мучила меня. И в ее паршивой жизни всегда присутствовал отец Малачи — ворковал и умасливал, подталкивая к новым высотам набожности. Читай — ко вмешательству в чужие жизни. То, что я пьяница и неудавшийся полицейский, подпитывало ее ежедневное мученичество. А он разжигал в ней веру, так что у нас с ним было немало эпических столкновений. Обычно последнее слово оставалось за ним, и почти всегда: «Прости тебя Господь, потому что только он может».

Мило, а?

Выглядел он как обычно — словно его мариновали в никотине. Последний из истинных курильщиков, запаливал одну за другой и даже не замечал, что курит. Это для него стало так же естественно или противоестественно, как моргать. Его лицо покрывали глубокие морщины, а глаза были воспаленные. Его окружала аура отчаяния — а может, это мне бы так хотелось.

— Надо же, это наш отважный Тейлор.

И понеслось.

«Кому это надо?» — подумал я. Ответил:

— Иди в жопу.

Скажешь такое священнику — и ты уже проклят, но в моем случае куда уж больше? Дьявол и так зацепил меня крюком за задницу. Я немножко разбирался в философии — сказать по правде, я в чем угодно немножко разбирался. Ускользала от меня, как говорят янки, общая картина.

Так вот Серен Кьеркегор говорил, что бытие человека на земле — это находиться меж неразрешимыми конфликтами.

Этот гад как знал про меня.

Малачи уставился на меня, и я рявкнул:

— Что?

— Мне нужна твоя помощь.

Я рассмеялся вслух — не тем смехом, у которого есть хотя бы отдаленная связь с юмором или теплотой, а тем, который слышишь в психбольнице, рожденным из чистейшего отчаяния.

— Что, поймали за разграблением ящика с благотворительностью? — спросил я.

Он оперся на поручни моста, словно ноги подкосились, сказал:

— Я серьезно. Тот бедняга, которого обезглавили?.. — и замолчал.

Я покачал головой:

— Даже не начинай, это не мое дело. Как по мне, мало вас обезглавливают.

Он подобрался, двинулся было прочь:

— Поговорим, когда протрезвеешь.

— А я не пью, — расхохотался я.

А жаль.

Он помолчал, потом:

— Почему ты никогда не обращаешься ко мне как положено?

— Чего?

— Я священник, ты должен звать меня святым отцом.

— Ты мне не отец. Боже упаси, чтобы ты хоть кому-то приходился отцом. Какой крест на шею.

Если б он назвал меня «сын мой», я бы там же на месте скормил его лососю под мостом. Я и не знал, что скоро вся моя жизнь будет связана с динамикой отношений «отец и сын» — или лучше сказать, с их неблагополучностью?

Помните Кэта Стивенса, очень успешного автора песен и исполнителя, который вернулся к исламским корням и сменил имя? Заново выпустили его классическую песню, «Отец и сын». Можно сказать, надо мной издевалась сама судьба, но разве я к ней прислушался? Хрена лысого.

Слева от меня виднелся собор. Какая ирония — раньше там находилась городская тюрьма. Дальше стоял университет, и случайный ветер доносил оттуда выходки студентов. Если смотреть вниз, в воде виднелся лосось, плывущий против течения, прямо как я. Новое процветание нашей страны принесло и обязательное загрязнение, так что рыбу протравило насквозь, прямо как мою душу. У меня обязательно хотя бы немножко повышается настроение при виде красивого лосося, который чуть ли не волнуется против течения. Так и хочется стать поэтом.

Прохожий сострил:

— Не делай этого, завтра будет новый день.

Я подумал, что неплохо бы получить об этом расписку.

Все прям такие шутники, а в Голуэе их больше чем обычно. Я вздохнул. Закурил сигарету от коробка с безопасными списками, бросил спичку с моста и смотрел, как она летит к воде. Видел трех славных лососей, как они легко шевелят жабрами. Загрязнение убивало их все больше и больше.

Подошли, слегка мотыляя, двое. Я узнал их по пабу Джеффа. Обычно я киваю, здороваюсь — не слишком сближаясь. Правила поведения в пабах: видишь человека двадцать лет, но за все время и парой слов не перекинешься.

Теперь правил не было.

Потому что они шли под мухой. По ту сторону «Гиннеса» с «Джеймисоном» вдогон, как раньше пил я сам. Первый — в чумазом аранском свитере, добродушный пьяница: пара пинт — и ему каждый друг. Второй — дело другое. В футболке команды Мэйо, злой и на взводе. Бухло лишь оправдывало гнев, который он испытывал всегда.

— Тейлор! Я уж думал, ты из страны уехал, — сказал Аран. Другой обжег меня взглядом.

— Залег на дно, — ответил я.

Мэйо как будто хотел сплюнуть, набрал полный рот харчи, прополоскал, потом сказал:

— Скорее, зашкерился.

Я знал, к чему все идет, повернулся к нему, спросил:

— Это что значит?

Он сплюнул рядом с моим ботинком, посмотрел на Арана, решил, что в безопасности, сказал:

— Ты убил ребенка и зассал появляться перед людьми.

Я врезал ему в грудину, повыше сердца. Этому приемчику меня научили на улицах Армы, активист «Шинн Фейн»[17]. Бей от ног, вкопавшись ступнями, и легко, чтобы удар летел почти лениво, с максимальной силой. Его рот приоткрылся в виде «О», и он повалился на колени с остекленевшими глазами. Я с трудом удержал ногу от встречи с его головой. Господи, так хотелось добить.

Аран был в шоке, пробормотал:

— Господи, Джек.

Теперь по имени? Насилие порождает уважение.

Я щелкнул сигарету с моста — крутой или как? Уложил мужика, не выпуская сигареты, должно же это хоть кого-то впечатлить? Развернулся и пошел себе. Насилие уже вытекало, сочилось из пор. На Эйр-сквер пришлось присесть, когда неизбежно накрыли трясучка и ощущение слабости. На другой стороне площади я видел «Скефф», словно маяк. Мог бы зайти, вдолбить большого ирландского, расслабиться. Я чуть не улыбнулся. Сам только что вдолбил маленькому ирландцу.

На следующее утро я проснулся в изумлении от того, что трезвый. О, выпить-то хотелось, и ужасно, — навсегда утонуть в «Джеймисоне». Поднялся и пытался понять, что еще за хренов шум меня окружает. И тут понял — вода, словно электричка в отдалении. Я вырос в Голуэе, между каналами, в упор к океану, но никогда его не замечал. Старое здание завода и близость усилили шум. Он утешал — как молитва, которая скоро обязательно будет отвечена. Я принял душ, побрился, надел чистую белую рубашку, более-менее новые джинсы, которые не помнил, чтобы покупал, и заварил кофе с дымком. Сел с чашкой за стол. Если бы пошел к окну, пропал бы на часы, глазея на бухту. У вида имелся снотворный, гипнотизирующий эффект, — практически целебный, визуальная терапия.

Вспомнил вчерашний инцидент и впредь решил поумерить гнев, по возможности. Иначе я только и буду что избивать людей. Как заново войти в жизни и вести себя так, будто мне этого правда хочется? Прошлые годы я был недоделанными частным сыщиком, искал людей, разгадки, в основном подпитываясь алкоголем. Раз за разом окунался в ужас, катастрофы, терял всех, кого любил. Список моих мертвецов занял бы всю стену. Потешил себя этой безумной затеей — взять красный фломастер, записать всех. Передернулся и тут же вскочил, отталкивая их.

Включил радио — как раз под новости. Главной был Джордж Бест. И пары месяцев не прошло после пересадки печени, а он снова пил. Операция продлилась тринадцать часов, потребовалось сорок пинт[18] крови. Уже давно началось бурное возмущение из-за того, что алкоголику делают пересадку. «Столько людей заслуживает ее намного больше». Старые споры, всегда взрывные… «Зачем помогать алкашу, если он просто снова будет пить?»

Разные эксперты делились своими взглядами/мнениями, почему он ведет себя так безумно. Весь репортаж излучал недоумение из-за его поступка. Я прокричал:

— Да вы что, охренели? Он алкоголик, нашли, блин, тайну!

Осознал, что опасно впадаю в ярость. В больнице проходили обязательные собрания АА. Меня, хоть я и был без пяти минут паралитиком, туда прикатывали. Вспомнился их наказ: не будьте слишком злым, слишком одиноким, слишком усталым.

Выключил радио, сделал пару глубоких вдохов, потом взял ручку с бумагой и расписал свои финансы. Решил, что хватает на несколько недель, если не есть, отсюда вывод:

Работать.

Потом добавил:

Жить.

Представил себе рекламу в газете, типа:

Пьяница

Возраст — полтинник

Недавно выписался из психбольницы

Ищу оплачиваемую работу

Да, покатит.

Взял предмет 8234 — всепогодную полицейскую шинель, — и направился на выход. У меня не было плана, а это само по себе целая новая страна. Начинало моросить, и я задрал воротник; колено не ныло, так что хромота не бросалась в глаза. И все же я не торопился, перешел канал, вышел на Ки-стрит с дикого конца. «Дикого» в том смысле, что здесь валилась с ног большая часть гуляк. Перед «Джурис» узнал жестянщика, который недавно остепенился. Переехал из трейлера в дом. Нацепил блестящую черную куртку, черные волосы сочились гелем. Эти куртки встречались на каждом шагу — их провезла в страну семья румын. Его лицо было темно-смуглым, морщинистым от стихий и курева. Он пошел рядом со мной, пробормотав ирландское благословение:

— Сочувствую горю.

Тут что угодно на выбор. Смерть матери, трагедия Джеффа и Кэти или мое собственное жалкое существование. Я решил не уточнять, сказал:

— Спасибо, Мик.

Он сунул руки глубоко в карманы, сказал:

— Просто хур[19], скажи?

Этого было маловато для выводов, и я спросил:

— Что именно?

— Опять нас обошли, всего на одно жалкое очко.

Херлинг.

Я даже и не знал, что Голуэй играет, вот ведь выпал из жизни? В лечебнице у спортивного канала аудитория маленькая — в основном там народ по мыльным операм. Сразу видно, что пациентов держат на слабых дозах. Я исполнил ирландский танец, спросил:

— Нормально держишься?

Это ловко охватывает

Семью

Работу

Здоровье.

Он похрипел, как на заказ, вынул правую руку из кармана, коснулся Чудесного медальона[20] на шее, сказал:

— Легкие шалят, курево совсем меня добило.

— Пластыри не пробовал?

Он пожал плечами в ответ на такую глупость:

— Придумали бы пластырь от бухла.

Я подумал, что «Антабьюз» примерно для того и существует, но сказал:

— Тоже мысль.

Он остановился, наморщился, сказал:

— Блин, вот если б был пластырь, скажем, от виски, тогда просто прифигачил — и считай что выпил, и бутылку покупать не надо.

Я улыбнулся, а он сказал:

— На этом можно неплохо заработать.

Мне показалось, когда компании уже нацелились на подростков, предлагая воду с привкусом алкоголя и всяческие разновидности «привлекательной» выпивки, стране уже хватает методов нажраться, но вслух ничего не сказал. В Ирландии молчание считается согласием. Он спросил:

— Слыхал про отца Джойса?

— Да.

— Голову отрезали, бедолаге.

Тут прибавить было нечего, и я ответил дежурное:

— Земля ему пухом.

Мик не удержался:

— Или… стекловатой.

Потом, словно чтобы загладить, добавил:

— Прости меня Господи.

Мы дошли до «Книжного магазина Кенни» с ирландской литературой в витрине. Я не читал много месяцев — может, сейчас смогу.

— А мужик, который задушил старую монашку, помнишь, два года назад? — спросил Мик.

Такое забудешь. Я кивнул, и он продолжил:

— Дали пожизненное. Я видел его вчера по телику — ни капли не раскаивался.

Ирландия изменилась до неузнаваемости. В моей молодости духовенство считалось неприкасаемым. А теперь словно открылся сезон охоты. Я спросил:

— А тот синоптик с TV3… он еще на месте?

Синоптик, добившийся невозможного: у него ирландская погода выглядела вполне прилично.

Мик был в восторге. Я попал в цель; спросил:

— Нравится? Скажи, охренеть одаренный.

Главная ирландская похвала, редкая. Синоптик говорил с фарсовой американской подачей, очеловечивал прогноз. Да, лить будет, но не так уж плохо, не то что в Англии. Да и чем вам погода не угодила? Дождь так и так пойдет, это же Ирландия, он наш по праву рождения, от него трава зеленее, а нам всегда есть на что пожаловаться.

Я спросил, при деньгах ли он, и он заверил, что да, но потом серьезно добавил:

— Это не мое дело, но могила твоей несчастной матушки в шокирующем состоянии.

Мне туда не хотелось, я сказал просто:

— М-м.

Он подбирал слова как можно аккуратнее, но есть темы, которые не обойдешь, как ни старайся. Он продолжил:

— Я знаю, тебе… было… плохо… Но, знаешь, люди-то говорят.

Будто мне не насрать.

— Ценю твою заботу, — ответил я.

Соврал.

Он еще не закончил:

— У меня кузен Томас занимается могилами, золотые руки. Я бы мог поговорить.

Я согласился, потянулся за кошельком. Он отмахнулся, сказал:

— В другой раз сочтемся. Ты всегда был другом нашему брату.

Возможно, моя лучшая эпитафия.

5

Причина вещей. Нужно иметь понимание более тонкое и судить обо всем сообразно ему, но говорить надо так, как говорит народ.

Паскаль, «Мысли», 336

Через неделю я пошел на собеседование, на работу охранником. Сам знал, как это нелепо звучит: берусь присматривать за зданиями, когда за собой присмотреть не могу. Как любила говаривать моя мать, когда я стал полицейским:

— Он! Полицейский! Да он за мышью на перекрестке не уследит.

Должен признать, этот образ всегда вызывал у меня улыбку, — совсем не то, что она планировала. В Ирландии главный грех, пожалуй, — мыслить не по чину. Как говорится, «берега попутать». Она следила, чтобы я в него не впадал.

Охранное агентство находилось позади церкви святого Августина, рядом с единственным голуэйским секс-шопом. Так и подмывает сказать — держи пороки поближе. Да, был у нас и первый секс-универмаг. Они пришли вслед за большими мальчиками — «Макдональдсом», «Ривер-Айлендом», «Гэпом». Не знаю, о чем это говорит, кроме как о прибыльности, но все они любители легкой наживы.

Пекло так, что раскалывались камни. Европу накрыла аномальная жара, Англия изнемогала от температуры под сорок, Тони Блэр тоже чувствовал запах жареного, по-прежнему обещая «найти оружие массового уничтожения». У нас, в Ирландии, было свое оружие массового уничтожения.

Алкоголизм.

Я пришел в белой рубашке с короткими рукавами, темно-синем галстуке со слабым узлом — беззаботный штришок, — черных отутюженных штанах, приличных черных слипонах. Всё — из магазина «Винсент де Пол», обошлось в девять евро. Женщина за кассой подняла рубашку на просвет, оценивающе взглянула на меня, сказала:

— Вам очень пойдет.

Ну, как минимум впору.

Туфли малость жали, но в целом ежедневный уровень дискомфорта

Физического

Психического

И/или

Духовного

не хуже привычного.

Было время, когда мне повышал настроение Томас Мертон. Больше нет. Устарел из-за разъедающего отчаяния. Туфли преувеличивали мою хромоту. Может, меня возьмут из жалости, будто инвалида. Все, что я знал об охранных агентствах, я в основном почерпнул у покойного друга Брендана Кросса. Он однажды сказал:

— Если можешь стоять, можешь быть и сторожем.

Я спросил:

— И все?

— Неплохо, если тебе младше семидесяти.

Тому, кто меня собеседовал, явно было за шестьдесят. Очевидно, он насмотрелся плохих боевиков, потому что в уголке рта у него торчал обрубок сигары. Пока он говорил, медленно им крутил:

— Вижу по резюме, что вы служили в полиции.

Я кивнул, не вдаваясь в подробности. То, что меня оттуда погнали, говорит не в мою пользу.

Он покряхтел на разные лады — то ли в одобрении, то ли нет, я не понял. Сказать, что выглядели мои бумаги подозрительно, не сказать ничего. Он вздохнул, спросил:

— Когда можете приступать?

— Эм-м…

— Сегодня свободны?

Я был свободен каждый день, но, блин, еще не подготовился морально. Ответил:

— Я пока переезжаю, можно со следующей недели?

Наконец он посмотрел на меня. Я надеялся, что белая рубашка делает свое дело, и сказал:

— У вас будет время проверить рекомендации.

Моими рекомендателями значились Ридж и врач, который однажды починил мне сломанные пальцы. Он ответил:

— Да все равно.

Я понял, что собеседование окончено, встал, сказал:

— Благодарю за уделенное время.

— Да-да.

Я ушел с мыслью:

«Теперь у меня есть работа? Так просто?»

Решил заглянуть в церковь Августина, поставить свечку за всех своих мертвецов. Раньше ходил за этим в аббатство, но они больно задрали цены. Расценки за карточки службы[21] заоблачные. В церкви я окунул пальцы в купель, перекрестился, произнес In ainm an Athair — «Отче наш» на ирландском. Как раз заканчивалась служба, народу было прилично. Я направился к святилищу святого Иуды в конце, положил денег в ящик. Жаль, что свечи электрифицировали. Нажимаешь кнопочку — и загорается огонек. Обидно. Сам процесс выбора свечи, зажигания, был целым ритуалом утешения, древним, как бедность. Что дальше? Интернет-доступ? Сидишь дома, зажигаешь свечку на сайте. Я выбрал место сверху справа, нажал на кнопку, не включилось. Ткнул еще в три кнопки. Никак. Надеялся, что это не дурной знак, встал на колени и произнес:

— За упокой душ безвременно усопших.

Почувствовал себя лицемером. Подошла старушка, бросила монеты в ящик, нажала на кнопку — вспыхнул весь верхний ряд. Она была в восторге. Я хотел возмещение. Может, я не ту сумму положил, должна быть конкретная, или у них специальное предложение, десять огоньков всего за 9,99 евро? Слишком сложно. Я ушел, не чувствуя никакого удовлетворения.

Встал на ступеньках с солнцем на лице, услышал:

— Мистер Тейлор? Матерь божья, вы ли это?

Джанет, горничная, повариха и на дуде игрец в отеле «Бейли». Она всегда выглядела не младше миссис Бейли — должно быть, под девяносто. Казалась такой хрупкой в своей шали из Коннемары. Эти шали шили вручную, передавали от матери к дочери, — живой лоскут истории.

— Джанет, — сказал я.

И она подошла, обняла со всей силы, сказала:

— Мы слышали, вы в психушке.

Осеклась, покраснела, исправилась:

— Святые угодники, то есть в больнице.

Я тоже ее обнял:

— Был, но теперь я в порядке.

Она отпустила меня, сказала слова, лучше всего подходящие на звание ирландского благословения:

— Дайте-ка на вас взглянуть.

Века заботы в паре слов. И они действительно просят лишь взглянуть — но с нежностью, теплотой.

— Совсем отощали, — сказала она.

Я улыбнулся, спросил:

— Как вы?

Ее лицо загорелось, прямо как верхний ряд свечек. С радостью в глазах она воскликнула:

— Разве не здорово?

Что?

Что-то я не понял, сказал:

— Что-то я не понял.

Она приблизилась, словно всюду подслушивают — а в Ирландии наверняка так и есть, — и чуть не прошептала:

— Я о нашем наследстве.

На моем лице отразилось непонимание, и она добавила:

— У миссис Бейли не было детей и близких. Поэтому она завещала деньги мне, а перед смертью, земля ей пухом, сказала, что оставляет вам маленькую квартиру и деньги.

Я оторопел, лишился дара речи. Джанет покопалась в новенькой кожаной сумочке — как я подозревал, плод наследства, — нашла визитку, вручила:

— Это стряпчий, ему не терпится с вами поговорить.

Я прочитал имя:

Теренс Браун

Семейный стряпчий

Сказал:

— Я позвоню.

Джанет улыбалась, но продолжила с печалью в глазах:

— Миссис Бейли сказала, вы ей очень помогали, и переживала о том, где вам жить.

— Где ее похоронили? — не мог не спросить я.

— Форт-Хилл, рядом с мужем.

В Голуэе три кладбища: Боэрмор, Рахун и Форт-Хилл. На первых двух у меня были друзья и родные. На третьем уже хоронят редко — нужно быть очень старым голуэйцем. Даже после смерти есть категории. Джанет посмотрела на новенькие золотые часы:

— Мне пора, мистер Тейлор, надо готовить ужин мужу.

Я никогда его не встречал, но спросил:

— Как он поживает?

Ее ответ хранил всю обыденную теплоту и ласку ушедшей эпохи — что чуть ли не брошенный вскользь в своей простоте.

— А что ему сделается? У нас есть «Скай Спортс», он не перетрудится.

Еще раз обнялись — и она пропала. Я не сказал, что мы еще увидимся: наши отношения не требовали обещаний. Встряхнулся, удивляясь своему дню. Еще не полдень, а у меня уже есть работа, возможно, дом и даже деньги в перспективе. В первую очередь захотелось это отметить, а я всегда знал только один способ.

Выпить.

Я вышел на Эйр-сквер, сел рядом с фонтаном, подставился солнышку, гадая, кого за все это благодарить.

Площадь бурлила.

Рюкзачники

Офисные работники

Дети

Будущие хулиганы

Алкоголики

Бомжи.

Было время, когда в плане выпивки пасть ниже «Бакфаста» было некуда. Он стоял ненамного выше мета, излюбленный выбор забулдыг… дешевый и действенный. В последнее время подростки обнаружили, что если мешать его с «Ред Буллом» и каплей сидра, то можно накидаться. Из-за новой популярности у него подскочила цена. Под своей скамейкой я насчитал сразу четыре пустые бутылки. Пил ли я его когда-нибудь сам?

Несомненно.

Рядом с платными туалетами собралась стайка пьющих. Мужчины и женщины, в обносках, грязные, подавленные. Время от времени они отправляли посланца — «клянчить». Правила стаи простые: с пустыми руками не возвращайся. Рядом на скамейке сидел один из их числа, понурив голову. Дрожь различалась даже на расстоянии. Он покачал головой, и от чего-то в его манере у меня похолодело сердце. Я встал, двинулся к нему. Стая, завидев меня, выслала навстречу разведчика.

— Не будет мелочи на чашку чая, сэр?

Я отмахнулся, и он вильнул от меня влево, к парочке немцев, уткнувшихся в карту.

Я встал над мужчиной, спросил:

— Джефф?

Без ответа, затем голова медленно поднялась — когда-то красивые длинные волосы теперь спутанные, немытые. Губы в язвах, у левого глаза — блекнущий фонарь. Обдало смесью мочи, сырости и тлена. Он сфокусировался, прохрипел:

— Джек?

Хотелось его обнять, отмыть, одеть в чистое.

— Чем тебе помочь, друг? — спросил я.

Не услышал ответа и наклонился. Изо рта у него несло, как от дохлой лошади. Он пробормотал:

— Иди в жопу, Джек Тейлор.

Я отшатнулся, и он попытался выпрямиться, потом сплюнул мне рядом с ногой, сказал:

— Убил мою золотую девочку.

6

Между нами и адом или небом — только жизнь, самая хрупкая вещь на свете.

Паскаль, «Мысли», 213

Странное дело. Вчера ночью мне снилась Ридж, причем, как ни больно признаваться, в — боже мой — романтическом сне. Охренеть, да?

Во сне она была в моих объятьях, и я сжимал ее крепко, как четки. Она подняла лицо для поцелуя, и потом… О боже, я проснулся виноватым, радостным, запутавшимся, злым — обычный утренний багаж. Хуже того — я по-прежнему чувствовал ее в руках, мне ее не хватало. Другого такого жалкого дурака еще поискать. Кажется, я даже покраснел, заметив, как счастлив.

Из всех возможных извращенных мыслей эта была среди худших. Я что? Влюблюсь в ту единственную, кто мне недоступна во всех отношениях? В эти недолгие мгновения я ненавидел себя больше обычного, а у меня и так заполнена квота ненависти к себе. Я твердо решил давить этот безумный порыв и тушить при каждой возможности. Так и представлял ее лицо в том случае, если мне хватит безумия поделиться с ней этим ненормальным сном: жалость и отвращение. Этот образ быстро развеял всю любовь.

В общем, перенервничал, вот и всех делов.

Я взял словарь, нашел нужное слово — и да, подходило.

Вооруженный, я произнес его вслух:

— Это не более чем аберрация.

Помогло?

Ну да, прям.

Есть одно средство от большинства болезней, верный метод сбить себя с небес на землю, и он такой ирландский, что похож на клише или хуже того — ирландский анекдот.

Это кладбище.

Форт-Хилл близко к докам. Глянешь на север — до «Рэдиссона» рукой подать. Перед входом на кладбище расстилается шоссе Лох-Аталия. Я принес цветов — красных и белых роз, — застенчиво сунув их в сумку. Стоял очередной чудесный день. Такими темпами, глядишь, у нас еще получится какое-никакое лето. Конечно, дождь всегда где-то рядом, но все-таки впадаешь в ложное чувство безопасности. Только купишь летние обновки — и нате, тут же зима посреди июня. У нас в Ирландии есть все времена года, просто разом в один день.

Я шел среди могил, пока не увидел маленькую табличку с надписью

Миссис Бейли

Камень можно поставить только через год, если его вообще поставят. В округе лежали увядшие венки. Я добавил свои мятые розы — хотя бы краски оживят. Никогда не знал, что делают у могил. Встают на колени или так и торчат с мрачным видом? Или что? Я пробормотал:

— Вы были настоящей леди настоящей породы.

Считается за молитву? Это хотя бы правда. Я увидел, как приближается фигура в черном, и сказал:

— Священник на девять часов.

Когда он подошел, я увидел, как он затянулся сигаретой и отправил окурок в скопление надгробий. Самому жуть как хотелось закурить, но казалось, что на кладбище это неприлично. Я узнал его — отец Малачи, постоянный спутник моей матери.

В Ирландии есть некоторые… хотя о чем это я? Вся страна под завязку набита странностями. Среди них — уникальный феномен «женщина/священник». Женщины определенного возраста — обычно старше пятидесяти — усыновляют священника, становятся его постоянной спутницей, и никого это не смущает. Попробуйте так взять к себе монашку. Предполагается, что между ними все совершенно прилично. Сказать по правде, отношения и правда редко выглядят романтическими, но мне почем знать? Я только знаю, что это общепринято.

Одни женщины заводят питомцев, другие предпочитают одомашненных священников. Малачи был с моей матерью не разлей вода. И они точно соглашались в одном: что я

Неудачник

Пьянь

Оболтус

Мерзавец.

Так более-менее расцвела дружба.

Не видел его с того вечера на мосту и, если честно, вряд ли хоть раз вспомнил. Этого здоровяка снова окружала никотиновая дымка. Никогда не видел настолько преданного своему делу курильщика. Причем не сказать, чтобы сигареты приносили ему удовольствие. Наоборот, они словно подливали масла на его и так короткий фитиль. Смотреть, как он закуривает, было жутко, глаз не оторвать. Он затягивался с яростью — скулы выпирали, глаза чуть не проваливались в голову. Антитабачное лобби могло бы ставить его на свои плакаты, всех бы отвадил.

— Тейлор, — сказал он.

Я решил обратиться по полному имени, произнес с каплей издевки:

— Отец Малачи.

Удивил его. Он был в обязательном черном, над тяжелым черным свитером торчал воротник. С него ручьем лился пот.

— Я и не знал, что здесь твоя территория, — сказал я.

Очевидно, мы собирались делать вид, будто встречи на мосту не было. Меня это устраивало — в чем-чем, а в отрицании я силен.

— Я видел, как ты пришел.

— И что, проследил? Слежка священника — не уверен, что это хорошо, не говоря уже о том, что малость необычно.

Что бы там с ним не творилось, он откровенно нервничал.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.

В точности как в прошлый раз.

Эти слова его чуть не задушили, пришлось цедить их меж зубов. Я не собирался упрощать процесс, промолчал. Оставил, как говорят психологи, черную дыру — пусть сам заполняет. Однажды полицейский в штатском мне сказал, что молчание — лучший инструмент допроса. Люди его терпеть не могут, им обязательно надо заполнить пустоту.

И он заполнил.

Нашарил сигареты, закурил, спросил:

— Можно тебя угостить?

И увидел мое лицо. Он — тот, кто годами порицал меня за выпивку, — попытался исправиться, сбился, добавил:

— Я имею в виду, чаем… или кофе. Можно сходить в «Рэдиссон», хороший отель.

А еще у них запрет на курение. Сфера обслуживания как раз вела тяжелую битву с правительством. С 1 января 2004 года курение запрещалось в пабах, ресторанах, общественных местах. Сфера обслуживания заявляла, что запрет в первых двух прикончит туризм, не говоря уже о местной индустрии. Курильщики не могли себе представить, чтобы пойти в паб без никотина, и зареклись выходить из дома.

Когда мы садились в девственно-чистом салоне, Малачи так и не выпустил сигарету из рук. Подошел официант, бросил на нее взгляд, не стал качать права. Осталась еще какая-то власть у священников. Мы попросили кофейник. Малачи добавил:

— Молодой человек, еще положите печенье на тарелку, чтобы голой не казалась.

Молодому человеку было по крайней мере тридцать пять.

Я никогда не присматривался к Малачи, никогда не задумывался о его возрасте или внешности. Поразительно осознавать, что из-за презрения игнорировал человека во всех отношениях. Теперь я предположил, что ему под шестьдесят лет, а судя по бледности, выражению глаз — лет тяжелых, без исключения. Пышные волосы, тронутые сединой, давно не мытые. Руки землекопа, как у персонажа из книги Патрика Макгилла[22]. Голуэйские старожилы назвали бы его беконом с капустой, да еще с вагоном картошки, сочащейся маслом. А он бы прибавил к этому тарелку тушеных яблок, галлон густого заварного крема. Такие, как он, прокладывали дороги Англии.

Кофе принесли с тарелкой печенья «Рич Ти».

— Надеюсь, свежие, — рявкнул Малачи.

Официант кивнул, слишком ошалелый, чтобы отвечать. Малачи взял счет, изучил, произнес:

— Хосподи.

Я было полез за кошельком, но он не дал, достал смятую бумажку, вручил. Официант еще постоял, на что-то надеясь, но чаевых не дождался. Я разлил нам кофе — аромат был вкусный и крепкий.

— Молока? — спросил я.

Малачи закидывал печенье в рот, не гася сигарету. Так и хотелось спросить: «Не завтракал, что ли?»

Но у нас хватало трений. Он спросил:

— Слышал об отце Джойсе?

Обезглавленный священник. Я кивнул, он сказал:

— Жуткое дело.

Это еще мягко сказано. Он уставился в пустоту, потом вдруг зашел с другой стороны:

— Каково было в… эм-м… больнице?

Я знал, что у него на языке так и вертится «психушка». Ответил:

— Тихо. Там на удивление тихо.

Он рискнул взглянуть на меня, потом — взять еще печенье, сказал:

— Всегда их боялся, думал, там лютый крик.

Я подумал, ответил:

— Да не, крик был, но тихий. Чудеса медицины. А мне там дали то, чего я хотел больше всего, — полную отключку.

И тут я осознал, что, как теперь выражаются, «делюсь» — причем с тем, кого презираю. Не то что я бы стал делиться с кем-то другим. Прошлые годы уничтожили почти всех, кого я знал, друзей и родных. Чтобы об этом забыть, одной отключки мало. К своему удивлению, я спросил:

— Ну а каково быть священником?

Не знаю, политкорректно ли это, можно ли задавать такие вопросы, но мы теперь оба зашли на незнакомые территории. Он доел печенье, утерся рукавом, сказал:

— Это работа. И выбирал ее не я.

Тут уж остается спрашивать дальше, вытаскивать на свет все.

— А разве не наоборот должно быть? Это тебя должны… как ты сказал, выбрать?

Пошла вторая сигарета. Меня курить не тянуло с самой нашей встречи — Малачи действовал лучше пластыря. Его смех был полон злобы и гнева — не самая простая смесь.

— Моя матушка, упокой Господь ее душу, пылко мечтала, чтобы я стал священником. Думала, это благословение для семьи.

Выражение «почернел от гнева» всегда казалось, ну, просто выражением. А тут, клянусь, его лицо стало что твоя грифельная доска. Я попытался сменить тему, спросил:

— Чем я могу помочь?

Он вырвался из той бездны, которую видел перед глазами, коснулся опустевшей тарелки, как слепой, — в поисках крошек или надежды, уж не знаю. Я узнал этот огромный голод, жажду, что подчеркивает пустоту внутри. Свою я заполнял выпивкой — не помогло. Может, его метод — никотин. Он сказал:

— Архиепархия очень встревожена последствиями дела отца Джойса. Ходили слухи о… домогательствах.

Я вздохнул. Страна еще оправлялась после пяти лет ужаса из-за количества священников, обвиненных, арестованных и осужденных за потрясающе жестокое обращение с детьми. Дело за делом уровень детских страданий оказывался все невообразимей. Самый известный из них — отец Брендан Смит, осужденный и скончавшийся в тюрьме, — во время чтения приговора повернулся к телекамере с лицом без всяких признаков раскаяния. Его похоронили ночью, что само по себе уже вердикт. Другой священник, тоже осужденный, показал камерам, когда его упаковывали в полицейскую машину, два пальца. Не нужен эксперт, чтобы представить уровень народного возмущения.

Я все это вспомнил, спросил:

— И что, по-твоему, я-то могу?

Теперь он занервничал, заерзал на стуле.

— Ты уже добивался успеха, раскрывал дела. Находил… разгадки.

Я только что нашел работу, а то и настоящее жилье, непридуманное наследство. Чего мне еще не хватало? Я спросил:

— А что полиция?

Он покачал головой.

— Это должно оставаться в секрете. Не хватало еще громкого расследования.

— Но оно-то наверняка уже ведется.

Он обратился ко мне с мольбой:

— Джек, отца Джойса в прошлом … обвиняли… в растлении. Мы не хотим выносить этот сор из избы.

Надо же, как сказал. Церковь и раньше покрывала виновных, винила обвиняющих и переводила преступников в другой приход. Поручала потенциальному чудовищу новую и ничего не ведающую паству.

— У тебя есть имена обвинявших? — спросил я.

Он достал из кармана листок, положил на стол:

— Я знал, что ты поможешь, Джек.

— С чего ты взял, что помогу, — огрызнулся я.

Мне показалось, я заметил редкую улыбку, но она пропала раньше, чем я успел отреагировать. Я взял листок — три имени с адресами, — спросил:

— Допустим — только допустим, — я найду убийцу, даже докажу его вину. Что потом?

Малачи уже стоял.

— Мы передадим его властям.

Ничто в его глазах не убедило, что в этом есть хоть доля истины.

Мы вышли, солнце уже забралось высоко. Я обернулся к нему, сказал:

— Не умеешь ты врать.

— Что?

Его выражение уже подтверждало мою догадку:

— Не при чем тут архиепархия, да и с чего бы. Это все ты.

Он вперился взглядом в свои туфли, потом:

— Я боюсь.

— Чего?

Мне показалось, он вот-вот начнет задыхаться.

— Меня обвиняли… Два года назад… В той же гадости.

На лбу выступил пот, накопился, медленно побежал тонкими ручейками по лицу, словно бусины четок, только в два раза значительней. Его трясло.

— Быть священником — как быть распятым без креста, ты сам понимаешь: терзает столько желаний…

У слова «желания» чувствовались такие тяжелые сексуальные коннотации, что я отшагнул, пытаясь вместить в голову, что он… занимался этим с мальчиками.

Он отчаянно затараторил.

— И да, правда, иногда видишь мальчика… невинность, они же как ангелы… Но Богом клянусь, могилой покойной матушки, я ни разу к ним не прикоснулся, даже волосы не ерошил. Видишь отца с сыном, он ерошит ему волосы — и в этом нет ничего особенного, но если мы, хоть раз… протянем руку, пригладим хоть на миг — о Господи Иисусе, нельзя. Дашь слабину раз — и уже не остановишься.

Из него вырвался всхлип, и я спросил себя, вдруг и он хотя бы раз так и сделал. Я обвинил его со сталью в голосе.

— Тварь, ты это делал, да? Трогал мальчика, да?

Его перекосило от скорби. Сигарета выпала из губ, он обернулся ко мне с чистым адом в глазах, протянул руку. Я рявкнул:

— Даже не думай. Оторву по локоть — я-то тебе не служка.

Еще не видел такого чистейшего и тотального страдания, как в его лице, а знает Бог, я повидал его в самых разных обличьях. Он сказал — нет, даже взмолился:

— Джек, клянусь всем святым: может, я об этом и думал, но никогда — и гореть мне в аду вечно, если говорю хоть слово лжи, — я никогда этого не делал.

Теперь уже я закурил, не предложил ему, не убрал сталь из голоса, спросил:

— И?

— Меня оправдали. Мальчик забрал обвинения, но дурная слава остается. Если убийца охотится на священников, которые… понимаешь?

Это нужно было сказать — и я сказал.

— Если он охотится на педофилов.

Он отпрянул, словно получил пощечину, потом:

— Да.

Я двинулся прочь.

— Ты поможешь, Джек? — окликнул он.

Я не знал.

Я даже не знал, верю ли ему.

7

Och ocon… это по-ирландски и в грубом приближении означает «Горе мне». Песня моей жизни.

КБ

Служка спрятал десять шиллингов от священника под матрас. Мать нашла, обвинила в краже. Он объяснял, пытался объяснить, что с ним сделал священник. Она взяла розгу и безжалостно его выпорола с криком:

— Если еще раз такое скажешь, голову тебе оторву, понял?

Теренс Браун, стряпчий.

Он смахивал на хорька с анорексией.

Причем будто это знал и ждал, когда об этом скажешь ты.

Я не сказал.

Его контора находилась на Лонг-Уок, с Атлантическим океаном за окном. Отчетливо доносился вопль чаек — меня от него всегда тянет плакать, пуститься в дорогу или все сразу. Он сидел напротив за большим столом, и я огляделся, остановив взгляд на чу́дной статуе бронзовой армии. Повергающей в трепет своими суровостью и величием.

— Джон Биэн, — пояснил он.

Я кивнул. Сам-то никогда не гнался за материальными благами. Будешь пить всю жизнь — единственной целью и истинным лечением похмелья станет наличка. Он пошуршал бумажками на столе. сказал:

— Мы уже подумали, вы и вовсе не покажетесь.

Я улыбнулся как умел — на собеседовании вот помогло.

— Я был занят.

Он откинулся на спинку, кожаное кресло скрипнуло. По крайней мере, показалось, что кресло, — если это его спина, хана мужику. Он сложил пальцами шалаш и прибавил к жесту «м-м-м-м». Я заинтриговался — так в юридических школах учат? А то это популярно у

Банкиров

Психиатров

Суперинтендантов полиции.

В двух случаях наблюдал то же самое у психопатов. Прочистив горло, он сказал:

— Что ж, хотите ознакомиться с своей ситуацией?

— Было бы здорово.

Не этого ответа он ожидал, но его желания невысоко стояли в моем списке приоритетов. Он начал:

— Миссис Бейли была чрезвычайно практичной женщиной. Как ни странно, живых родственников у нее нет.

Позволил себе улыбочку, показав желтые зубы и скоростную рецессию десен. Не сказать, чтобы прям усилил харизму. Затем:

— Полагаю, она их всех пережила. Если не брать небольшие пожертвования в благотворительность, она не могла передать состояние родным. Возможно, поэтому заверить завещание не составило труда.

Я ждал — если не терпеливо, то хотя бы с терпеливым видом.

— Вдобавок к значительной сумме денег она завещала вам небольшую квартиру на Мерчантс-роуд. Верхний этаж, очень простая — но, надо ли говорить, очень востребованная в плане расположения. Если захотите продать, могу порекомендовать хорошую фирму.

Я вперился на него глазами, сказал:

— Продавать не собираюсь.

Стряпчие — не любители скоропалительных решений: с ними на комиссии не заработаешь. Он терпеливо и величественно улыбнулся, сказал:

— Вы ее еще не видели.

Мне нравилось над ним издеваться:

— Давайте ключи, я это быстренько скорректирую.

Я думал, ему понравится «скорректирую». Не угадал. Он вздохнул, передал ключи с адресом на большой бирке, сказал:

— Если сообщите банковские реквизиты, я договорюсь о переводе средств.

Пауза.

— У вас же, разумеется, есть банковский счет?

Как тут не восхититься этим самодовольным гадом. Я назвал ему реквизиты. Он сказал:

— Жилье зарегистрируют на ваше имя. Если позволяет график, загляните на следующей неделе, я подготовлю документы вам на подпись.

И все.

Я знал, что он смотрел на меня свысока, но, черт, не он один. При расставании мы не пожали руки. Я направился в «Моча Бинс», решил отметить большим капучино. Может, вишневый маффин, да и вообще ни в чем не буду себе не отказывать. Пришел — и да, все занято. Пришлось делить столик с женщиной средних лет, уткнувшейся в «Айриш Таймс». Заголовок вопил об очередном скандале в Церкви. В Дублине на пятерых священников завели дело из-за обвинений в растлении. Что ни день, новые открытия. Подошла официантка, спросила с американским акцентом:

— Как сегодня ваши дела, сэр?

Господи, так и обдала позитивом. У нее был бейджик — Дебби. Я решил, что мне не пригодится, пренебрег маффином, сказал:

— Большой капучино, пожалуйста, без шоколадной крошки.

Мой выбор словно привел ее в восторг, она спросила:

— Что-нибудь поесть? Булочку только что из печи?

Женщина с газетой улыбнулась, я ответил:

— Нет, но спасибо за предложение.

Я задумался о Малачи, о цене, которую платил за прошлые расследования. Смогу ли расплатиться на этот раз? Я не знал. В организме разрасталось какое-то чувство, и я наконец узнал в нем шок.

Шок от возвращения в игру. Адреналин бил ключом.

Женщина отложила газету, спросила:

— Вы в отпуске?

— Нет, я родом из Голуэя.

Она задумалась, потом:

— Настоящий местный. Практически вымирающий вид.

Мы и правда стали городом, где поди еще найди местного. Принесли мой кофе, я отпил, гадая, будет ли такой дружелюбной эта незнакомка, если я ни с того ни с сего заявлю, что только что из дурки. Она встала, сказала:

— Хорошего вам дня.

И была такова.

Стоило ли подкатить? Древний вопрос, а ответ — слишком поздно.

Позже я отправился на Мерчантс-роуд, посмотреть новый дом. Здание понравилось сразу. Гранитный фасад, окна выходят на маленькие балкончики. Зашел, поднялся по лестнице и нашел свою дверь — свою квартиру! Спальня, гостиная, кухня, хоть и все небольшие. Высокий потолок, создававший иллюзию пространства. Мебель — старая, но долговечная, — кровать, а в сундуках — посуда. Квартира казалась необжитой, будто только дожидалась. Я открыл окна и молча благословил миссис Бейли.

Я сходил в кино на «Прощай, Берлин», по дороге домой купил кебаб и свернул в переулок, ведущий к «Гранари». Мой разум мотался между радостью от волшебного фильма и одиночеством от покупки одного билета. Мало что подчеркивает одиночество, как кинотеатр. Они созданы для компании — там даже есть места для поцелуев… блин.

Кассир спросил:

— Сколько?

Печальный рефрен:

— Один.

Мой ответ словно отдался эхом в фойе, отскочил от постеров и подсветил компании в оживленных разговорах. В соседнем окошке билеты разлетались как горячие пирожки. «Терминатор 3»… может, популярности фильму прибавило заявление Арни, что он будет баллотироваться в губернаторы Калифорнии. Киоск с закусками стоял забитый под завязку — мега-ведра попкорна, большие «колы». Я прошел мимо.

В общем, когда из темного подъезда моей квартиры вышел мужик, я чуть кебаб не уронил.

— Давай деньги, — сказал он.

— Хорошо, — пробормотал я.

Переложил кебаб в левую руку, врезал правой. Второй легко бы со мной справился — я о двоих нападающих и не подумал. Но не успел он замахнуться, как кто-то выскочил из переулка, протаранил его плечом. Я обернулся, пытаясь понять, что вообще происходит. Над вырубленным мужиком стоял парень лет двадцати, в спортивном костюме.

— Пнуть для добавки? — спросил он.

— Я бы пнул.

Он и пнул.

— Ты еще, блин, кто такой? — спросил я.

Несостоявшиеся грабители стонали, и я вдруг заметил их обувь — тяжелую и черную. Такие носит только одна банда на свете. Полиция.

— Я Коди, — сказал парень.

Я потряс головой. И что, это что-то значит?

— Хочешь кебаб? — спросил я.

Он продемонстрировал в улыбке блестящие белые зубы:

— С удовольствием.

И все это время я себя спрашивал:

«На фига на меня нападать полиции, если только не для предупреждения?»

Когда мы зашли, он одобрительно присвистнул, сказал:

— Ну и хата.

Он говорил с американским акцентом, но я-то ирландец, я различил перелив. Хороший акцент, но фальшивый. Я принес тарелки, разрезал кебаб напополам, спросил:

— Что будешь пить?

Он стоял у окна, глазея на виды, ответил:

— Бурбон, лед, стакан пива.

Я улыбнулся — так натурально у него получалось.

— Есть чай, вода, кофе, — сказал я.

— Чай пойдет.

Пока заваривался чайник, я оценивал гостя. Высокий, спортивное сложение. Когда он повернулся ко мне, лицо оказалось что надо: карие глаза, прямой нос — только рот портил картину. Тонкие губы словно добавили наспех. Светлые волосы, уложенные в подражании стилю восьмидесятых, известному как маллет. Очевидно, он не слышал о нем приколов и насмешек, а может, слышал, но не смущался. Я поставил тарелки, он сел, сказал:

— Ты неплохо справляешься для старика.

Я пропустил это мимо ушей. А что, спорить с щенком, что ли? Но он, кроме того, что вогнал меня в депрессию, еще и напомнил о хромоте. Наверное, решил, что я ходячая развалина, — но все-таки спас мою задницу, тут спору нет; о втором грабителе я и не подумал. Он бы меня прижал. Теперь за мной был должок, и я сказал:

— За мной должок.

Он схватил свою порцию кебаба, отхватил немалый кусман, прожевал с открытым ртом — не самый милый вид, но, опять же, я ему был обязан. Он отмахнулся, ответил:

— Ерунда, чувак.

Чувак… Господи.

Я сел напротив, почувствовал, как по спине пробежала дрожь, понял, что будут трястись руки. Он заметил, сказал:

— Шуганули, да?

Я не думал, что нужно отвечать. Он кивнул, сказал:

— Выпей чего-нибудь, придешь в себя.

Для меня это скорее верный способ оказаться не в себе. Да я бы и сам продал душу за «Бушмиллс», «Джеймисон», фальшивое тепло, чтобы озарить кишки.

— Не можешь, а? — добавил он.

Вспыхнул старый гнев.

— Это что еще значит? — спросил я.

Он сидел как ни в чем не бывало, жевал, поднял левую руку в жесте, будто пьет, потом закатил глаза, сказал:

— Одной всегда мало, да… так оно бывает?

Чистое безумие алкоголизма. Будь в квартире бутылка, я бы выпил целый стакан, а потом вышвырнул его в окно. Но взял себя в руки, попробовал заново:

— Мне повезло, что ты проходил мимо.

Он поднял брови, переспросил:

— Повезло? Везение тут не при чем.

Я не понял, сказал:

— Я не понял.

— Я за тобой следил, Джек.

Имя. Я представлялся? Нет, точно нет. Он показал на мою половину кебаба, спросил:

— Будешь?.. А то лежит такой одинокий.

Я встал, пододвинул к нему тарелку, спросил:

— Завтрак пропустил, что ли?

Затем, стараясь успокоиться, тихо произнес:

— Зачем ты за мной следил?

Он потянулся к еде, и я, напугав нас обоих, гаркнул:

— Оставь ты жрачку в покое!

Он шутливо вскинул руки:

— Эй! Полегче, здоровяк, выдохни. А то еще инфаркт схватишь. Блин, можно чуток потише?

Пока он говорил, я подумывал о том, чтобы броситься через стол и забить хренов кебаб ему в глотку. Оперся на край стола, сказал:

— Коди или как там тебя, слушай сюда. Кто ты, сука, такой, зачем за мной следил и откуда знаешь, как меня зовут? Как думаешь, получится ответить?

Мои сигареты лежали на столе. Он открыл пачку, достал «Зиппо», закурил, сказал:

— Пытаюсь бросить, но как после хавчика без никотинового кайфа?

Увидел мое выражение, ухмыльнулся:

— Оки-доки, пора колоться. Чувак, я твой главный фанат, много о тебе читал, — он помолчал, словно подыскивая слова. — Как там бишь… «Мне нравится твой стиль»? Другими словами, Джек, я хочу стать частным сыщиком. Хочу быть твоим напарником. Что скажешь, хочешь объединиться?

Я молча смотрел на него, потом расхохотался. Коди не понравилось, что над ним смеются, он возмутился:

— Я серьезно, чувак. Я следил за твоей карьерой. Будем работать вдвоем, порядок наведем.

Четкий слоган, хоть на футболке пиши. Я ответил:

— Говори, кто ты, и живо.

Интонация намекала на насилие, которое чуть ли не каждый божий день крылось под самой поверхностью.

Он заметил.

Выпрямился, вытер рот, начал:

— Окей. Я — как ты, Джек. Молодая версия, но в остальном — копия. Я вырос в паре улиц от тебя, в той же поганой нищете. Лучшая посуда — единственная посуда, знакомо?

Я все еще переваривал «молодая версия». Когда стукнет пятьдесят, — и стукнет с силой, — и кто-нибудь скажет о твоем возрасте, готовься к бою. Нутром чуешь, что дальше комплиментов не жди.

Он продолжал:

— И, понимаешь, я, как и ты, люблю книжки. Все время читаю — о преступлениях, да? У меня двести книжек о преступности — и я прочитаю их все. И — а, да, я еще лебедей кормлю. Хотел даже устроиться в полицию, но меня не взяли.

Его охватило уныние. Я рявкнул:

— Почему?

— Почему лебедей кормлю?

Блин, я словно зубы вытягивал, причем очень упрямые. Вздохнул, сказал:

— Нет, почему тебя не взяли в полицию?

У него снова загорелось лицо.

— У меня нога больная, левая, на футболе травмировал, и разве не странно, что у тебя… эм-м…

— Хромота.

— Эм-м… правая нога, твоя… травма от клюшки. Скажешь, это не судьба?

Херня это какая-то, думал я. Он все говорил:

— В школе я учился так себе. Не люблю власть, а твой папа — он знал моего, они были в одной церковной общине.

Тут я его подловил. Сказал:

— Мимо, приятель. Мой отец никогда не состоял в комитетах, особенно церковных. Если б ты еще сказал — мать, был бы ближе: она там практически прописалась, чуть ли не монашка.

Я почувствовал старую горечь, старую обиду на нее, как подступившую к горлу желчь. Он это переварил, продолжил:

— Ну, по-моему, они были знакомы. Короче, у нас столько общего, что нам надо работать вместе.

— И как именно?

Он уже вскочил, мерил шагами комнату, весь гудя от возбуждения.

— Я буду работать на улицах, а ты будешь, типа…

Он поискал нужное слово, и я подсказал:

— Кумекать?

— А?

— Сопоставлять улики.

Он решил, что я издеваюсь, но все-таки продолжил, с неуверенностью в глазах.

— Эм-м, ну да, стратегия и все такое. Я-то, как ты уже видел, больше по практике.

Он так размечтался, что я решил его не обламывать, сказал:

— Почему бы и нет?

Он не поверил своим ушам, буквально лишился дара речи. Я сказал:

— Я переезжаю в новую… хату… на Мерчантс-роуд — можешь приходить отчитываться туда. А пока — вот твое первое… эм-м… задание.

Он огляделся, спросил:

— Ты переезжаешь отсюда?

— Слишком броско. Нельзя же привлекать к нам внимание.

Он оценил «к нам», сказал:

— Понял.

Потом, будто репетировал, выпалил:

— Мне деньги не нужны. Я, как бы, готов работать…

— Безвозмездно.

— Безвоз… чего?

Нога ныла, хотелось прилечь.

— Вот что ты должен сделать.

Он стал весь внимание, наморщил лоб.

— На площади сидит компания алкоголиков, кучкуются рядом с туалетами…

— Я их знаю, — встрял он. — Хочешь, чтобы я работал под прикрытием, внедрился к ним. Не буду бриться и…

— Заткнись.

Как щеночка пнуть. У него было такое обиженное выражение, что я сказал:

— Первым делом тебе надо научиться слушать. Ты слушаешь?

Он кивнул с несчастным видом. И где я этого набрался? Продолжил:

— Там есть мужик — длинные седые волосы в хвосте, зовут Джефф, — он сидит на отшибе от остальных. Я хочу, чтобы ты узнал, чем он занят, и — вот что самое сложное — как спасти его с улицы.

У него накопилась куча вопросов, но я опередил, спросил:

— Как думаешь, справишься?

— Да, шеф.

— Ладно, телефон есть?

Он назвал мобильный и домашний номера. Предупредил, что домашний — его родителей. Я побоялся спрашивать, не с ними ли он живет. Хотя бы визитку не дал, но и это может быть вопросом времени. Перед уходом он вдруг меня обнял. Я и вправду терял хватку — такого уж никак не ожидал.

— Страшно представить, какая из нас получится команда, — сказал он.

Тут я был целиком солидарен.

Мои сны были аляповатыми — макабрическая смесь из кебабов, безголовых священников, церкви без свечей и кладбища с пинтами «Гиннесса» на могилах. Очнулся я задыхаясь, весь в поту, пробормотал:

— Господи.

И потащился в душ. Включил кипяток, словно пар может стирать воспоминания. Аппетита на было, но я затолкал в себя сухой тост, заварил кофе. Курить не хотелось, но все равно достал сигарету. Зависимость просыпается раньше человека, нетерпеливо ждет, говорит: «У меня тут мучения простаивают».

Надо было серьезно поразмыслить. От дела с Коди разило до небес. Пока я проигрывал события в голове, меня вдруг осенило: «А что, если… Господи, а что, если он сам прислал грабителей, спланировал всю историю, сговорился с полицией?»

В таком случае я бы из благодарности согласился почти на все, что он попросит, например на партнерство. Я никогда не работал в паре. Мое призвание — волк-одиночка. Как тут не спросить себя: с чего я согласился?.. Ну, не считая благодарности. От скуки? От пофигизма?.. Я и сам не знал.

Зато знал, что он не тот, кем кажется, роль наивного пацана ему не шла. Но решил ничего не делать, иначе как разоблачить его цель? Держи друзей близко, а врагов — еще ближе, так ведь говорят? Одно точно — он мне не друг. А враг ли, я уже скоро узнаю.

Потом подумал: почему нет? Как минимум будет интересно.

Такие-то мысли чуть и не доведут меня до смерти.

8

Отцы опасаются, как бы сыновняя любовь не изгладилась.

Паскаль, «Мысли», 93

Включил радио, к черту тишину. Новости. Техасский юрист обнаружил ватиканский документ. На латыни; он назвал его планом обмана и укрывательства. Шестьдесят девять страниц, с печатью Папы Иоанна XXII, в 1962-м его разослали всем епископам в мире.

Это ж сколько за марки отвалили.

В документе содержались указания, как негласно обращаться с жертвами домогательств. Ирландским епископам велели сохранять наивысшую секретность. За нарушение молчания грозило отлучение. Жертв, когда он пожалуются, надо было принудить к обету молчания.

Я оделся, вышел. Проявилась хромота: все-таки три лестничных пролета — это не шутки. Купил газету в магазине через улицу, женщина сказала:

— Хорошее утро.

Я не стал спрашивать, для чего хорошее, а то вдруг еще ответит. Поднялся обратно, сел у кона и начал читать. Ватиканские откровения попали на передовицу. Документ под названием Crimen sollicitationis[23] — инструкция на случай домогательств — касался развратных действий священника с членом его паствы в исповедальне.

Бросил читать, заварил кофе, вспоминая, что отца Джойса обезглавили как раз в исповедальне. Чтобы отрубить голову, нужна всепоглощающая ярость. Меня пробила дрожь.

Я с неохотой вернулся к газете.

Описывалось в документе и «самое худшее преступление», то есть непристойный акт священнослужителя с «детьми любого пола».

Читает ли это сейчас убийца?

От слова «дети» внутри все перевернулось, но дальше было хуже. От следующих слов меня замутило.

«…или животными (скотоложство)».

Епископам предписывалось расследовать дела «как можно деликатнее… хранить вечное молчание… И всем соблюдать строжайшую секретность, считая это тайной Святой палаты».

В мае 2001 года Ватикан разослал епископам письмо с четким указанием, что инструкции 1962 года все еще в силе.

Газету я отложил, окруженный тьмой. Зазвонил телефон, я аж подскочил. С сердцем не на месте схватил трубку:

— Да?

— Джек Тейлор, это Ни Иомаре.

— Ридж.

Не услышал ее обычного раздражения из-за английской версии имени. Спросил:

— Что случилось?

— Можем пересечься? Надо поговорить.

— Конечно. У тебя все в порядке?

— Не знаю.

Тут я распознал ее интонацию, какой еще никогда не слышал — страх. Спросил:

— Что-то случилось?

— Я буду в «Южном» в полдень. Придешь?

— Конечно, я…

Щелк.

Отель «Большой южный» внизу Эйр-сквер полгода стоял закрытым на ремонт. Я знал швейцара дольше, чем мы оба были готовы признать. У него было красное лицо, расширенные вены человека, который пьет ежедневно. Но он умудрялся не вылететь с работы, а это уже побольше, чем получалось у меня. Он приветствовал меня по-голуэйски:

— Как оно, Джек?

За все наши годы мы так и не определили это ускользающее «оно». Возможно, оно всеохватно. Я исполнил свою роль, ответил:

— Вроде ничего.

Он раскинул руки, показывая на перемены, спросил:

— Что думаешь?

Я мало что думал, выглядело все примерно так же, но ответил:

— Хорошо постарались.

Он просиял, словно лично надзирал за работами. Мы в Ирландии никогда не упускаем незаслуженных похвал. Зовем это честностью. Швейцары, таксисты, бармены — все они лучшие источники информации. Я наклонился поближе, чтобы вызвать заговорщицкую атмосферу, сказал:

— Страшное дело, что случилось с отцом Джойсом.

У него загорелись глаза. Скандал… почти не хуже полбутылки «Джеймисона» в заначке.

— А ведь он сюда захаживал.

Я спросил с мрачным видом:

— Значит, ты его знал?

Глупее наблюдения не придумаешь, зато в правильном направлении. Он возбужденно взял меня за руку, отвел от двери:

— Приходил каждую пятницу в пять, хоть часы сверяй.

Вскинул правую руку, ткнул пальцем в дальний угол.

— Всегда один и тот же столик, большой стакан ирландского, пинта «Гиннеса». Однажды там уселись какие-то американцы. Я их пересадил.

Он уставился на меня, ожидая вердикта по его поступку.

— Молодец, — сказал я.

Достал пару банкноту, сунул ему, спросив:

— А куда он ходил во время ремонта?

Он посмотрел на меня, как на ненормального:

— А я почем знаю?

И ушел.

Что я узнал? Хер да ни хера. Сам сел в углу, пожалел, что не могу взять ирландского с пивом. Заказал кофейник и стал следить за дверью. Через полчаса появилась Ридж. Пришла в белой футболке, коричневых джинсах, сандалиях, всем видом заявляя: «Эй, все круто, меня ничего не парит».

А вот ее лицо говорило совсем другое: тревожные морщины на лбу, губы угрюмо поджаты. Я встал навстречу, но ее это не впечатлило. Села, сказала:

— Задержалась в пробке.

Я показал на кофейник:

— Уже остыл, могу попросить еще…

Она покачала головой, поступила как все полицейские — зафиксировала все выходы, окна, количество людей. Это впитывается в подкорку, разучиться невозможно. Она начала:

— Я никогда тебе не рассказывала, что хотела стать медсестрой? Поступала в полицию, но, если бы меня не взяли, следующий вариант был — медсестра.

Так говорила — можно подумать, мы постоянно беседуем о личном. Конечно, мы многое прошли вместе, но не по своему выбору.

— Нет, не рассказывала, — ответил я.

Она ковыряла ремешок часов — единственный признак ее волнения.

— Для подготовки я устроилась соцработницей для престарелых. Одна старушка жила в Россавилле, очень обеспеченная, но такая сучка.

От ее слов так и полыхало ненавистью. Ридж словно вернулась в прошлое. к той тетке. Хотелось крикнуть: «Давай, так ей! Не держи в себе!»

Она продолжила:

— Как только меня приняли в полицию и назвали дату, когда явиться на учебу, я пошла сказать той старой жучке, что больше к ней не приду. Она и слышать не хотела. Знаешь, что ответила?

Я понятия не имел, покачал головой.

— Тебе платят, чтобы заботиться обо мне.

Ридж чуть не улыбнулась от воспоминаний, сказала:

— А я ей: еще такой чек не выписали, чтобы вы меня заботили.

Я гадал, как это связано с тем, что ее пугает. Она сказал, словно читая мои мысли:

— Это никак не связано с тем, о чем я хотела поговорить.

Видимо, я сидел с недоумевающим видом. Пытался изобразить сочувствующую аудиторию, и она добавила:

— Я хотела, чтобы ты понял: заботит меня только полиция. Иногда кажется, больше у меня ничего другого и нет.

Будто мне надо это объяснять. День, когда меня турнули из органов, — один из самых черных в моей жизни. То и дело слышно, как говорят: «Я не то, чем зарабатываю на жизнь». Сразу видно, что они не из полиции. Уровень самоубийств среди копов в отставке выше крыши, потому что нельзя просто перестать быть копом. Все, что во мне есть, выросло из времен службы. Я так и не оправился после увольнения. Все катастрофы, одна за другой, коренились в той утрате.

— Я понимаю, — сказал я.

Подождал, пока она дозреет сказать, что хотела. Затем:

— За мной следят.

Я не знал, чего ожидать, но это застало меня врасплох. Не сразу осмыслил, потом сказал:

— Рассказывай.

Она сморщилась, чуть не зажмурилась — ей требовались нечеловеческие усилия, чтобы об этом рассказать.

— В последние недели я чувствую слежку. Потом ночные звонки, никто не отвечает, а когда набираю 1471, вызов заблокирован. Моя квартира — в ней кто-то побывал. Ничего не взяли, просто кое-что передвинули по мелочи. А вчера пришло вот что.

Она достала из джинсов сложенный конверт. Я изучил — ее имя и адрес (на ирландском), отправлено в Голуэе предыдущим днем. Я достал единственный листок, прочитал

Молись

Сука

И все.

И первой мыслью было:

«Коди?»

Неужели он морочит голову и мне, и Ридж?

9

Атеизм свидетельствует о силе ума, но лишь до известной степени.

Паскаль, «Мысли», 225

Июль 1968, «Австралийский католический реестр», отец У. Данфи

Было бы чрезвычайно глупо отрицать, что многие священники — возможно, даже большинство, — стар и млад, весьма озабочены своим положением в Церкви. Священник считает, что больше не имеет власти. Его прежнее общественное положение в пастве потеряло немалую долю блеска.

Я пригляделся к конверту, но он больше ни о чем не говорил.

— Есть догадки, кто это может быть?

Она покачала головой. Подмывало сказать: «Я попрошу своего коллегу разузнать».

Но она была слишком потрясенной для шуток. Я не понимал, чего она хочет от бывшего алкоголика, только что из дурки. Впрочем, и этого не сказал, продолжил так:

— Может, я пару дней присмотрю за твоим домом, проверю, вдруг кто появится?

Она посмотрела на меня, спросила:

— А ты можешь? Это же как вернуться на прежнюю работу, а для тебя это большая травма.

Тут не поспоришь, и я ответил:

— Я буду только наблюдать. Будет наводка — скажу тебе, дальше действовать будешь ты.

— Еще как, сука, буду.

Ее напор ошеломил нас обоих. Ридж, не понаслышке знакомая со вспышками гнева, редко срывалась на мат и теперь зажала рот, словно сдерживала целый поток, потом сказала:

— Не люблю, когда страшно.

Я чуть не рассмеялся, но взял себя в руки, спросил:

— Брось, Ридж, а кто любит?

Она взяла кофейник, покачала, налила себе, покружила чашку и вернула на стол.

— Ты хоть представляешь, каково мне, женщине, в полиции? В их пиаре сплошной позитив о том, что мы неотъемлемая часть. А на самом деле мы с подозреваемым никогда не встречаемся с клюшкой наперевес в темном переулке, чтобы «порешать по старинке».

Побывав на обоих концах клюшки, как в переулках, так и вне их, я спросил:

— А ты этого хочешь? Поймать какого-нибудь гада в подворотне, преподать урок хоккея?

Она даже не стала отвечать, продолжила:

— А уж о гомосексуализме и говорить нечего. Борюсь с дискриминацией каждый божий день — бангарды еще хуже мужиков. Но я такая, какая есть; чем хочу заниматься. Если меня будут пугать еще и вне работы, я не смогу продолжать.

Я решил, что сейчас не время комментировать ее ориентацию, и спросил:

— А почему ты так уверена, что угрозы не связаны со службой?

Она с ужасом посмотрела на меня:

— О нет, тогда я вообще не выдержу. Он не может быть из полиции, понял? Не может быть гардом.

Я не стал придираться, сказал со всей уверенностью, которой у меня не было:

— Я разберусь.

Когда она оживилась в ответ, добавил:

— И вообще, к кому еще ты можешь обратиться?

Решив, что капелька взаимности не повредит, достал листок с тремя именами от отца Малачи, положил на стол, спросил:

— А можешь пробить для меня этих ребят?

Она с недоверием взяла список:

— Ты же не… ты над чем-то работаешь.

Я ничего не выдал на лице, возразил:

— Нет-нет, просто обещал другу их проверить, это по вопросу страховки.

Она не повелась, сказала:

— Ты для этого не готов.

Я потянулся за списком, огрызнулся:

— Ладно, забей.

Она сложила бумажку:

— Посмотрим, что найду.

Чтобы сменить тему, рассказал о миссис Бейли, наследстве, жилье на Мерчантс-роуд. Она позволила себе слабую улыбку, сказала:

— Заслуживаешь же ты чего-то хорошего в жизни.

Удивила — ничего теплее я от нее еще не слышал.

— Мне приятно, что ты рада.

Она уже вставала, готовая уходить, и я почувствовал, что наши отношения наконец начали понемногу куда-то продвигаться.

— Я не сказала, что рада, — ответила она. — Я сказала, что ты это заслужил. Но видит Бог, ты это не заработал.

Как я сказал… понемногу.

Ридж снимала дом в Пальмира-парке, по дороге в Солтхилл. Я не знал, сколько смогу наблюдать за домом незамеченным. Если сидеть в машине, рано или поздно кто-нибудь да вызовет полицию. Торчать прямо на улице — не вариант. Напротив был дом с табличкой «гостиница». Решил рискнуть, позвонил в дверь. Открыла старушка лет шестидесяти, приветливая и скромная. Я-то оделся на выход — блейзер, белая рубашка, галстук, — сказал ей, что пробуду в городе неделю, есть места?

— Вас послал Господь, — ответила она.

Явное преувеличение, но все же в мою пользу. Я спросил:

— Много клиентов?

Она воздела очи горе, ответила ирландским выражением:

— Когда кончаются скачки, мы на Квир-стрит.[24]

Ирландцы произносят «квир» как «квэйр», и это никак не связано с геями — чисто ради звучания, чтобы придать округлость и полноту. Нам нравятся слова на вкус — покатать их во рту, дать им расцвести в полную силу.

Я поступил по-умному: достал кошелек, сунул ей деньги в руки, сказал:

— Подыщете комнату с видом на улицу?

Она уставилась на деньги, сказала:

— Берите какую хотите, у нас не было ни единого грешника с воскресенья.

Теперь каверзный момент. Я попробовал:

— Я часто буду сидеть у себя. Пишу путеводитель для совета по туризму, поэтому много бумажной работы. Иногда я буду в разъездах, тогда мое место займет ассистент, молодой человек, очень презентабельный.

Это ее не смутило, спросила насчет питания. Я ответил, что чайник закроет все потребности. Звали ее миссис Тайрелл, вдова, а ее дочь Мэри помогала с гостиницей и училась в колледже. Потом миссис Тайрелл закатила глаза, пояснила, что Мэри учится по специальности «искусство», воскликнула:

— Искусство… Я хотела, чтобы она пошла на естествознание, таких с руками открывают, но она и ухом не повела. Парни да пабы, вот и все, что ее волнует. Жаль, за это диплом не дают.

Я улыбнулся, она спросила:

— Когда вас ожидать?

— Понедельник — нормально?

Ее устраивало, она согласилась. Мы пожали руки, я вышел. Теперь я оказался в сюрреалистическом положении жизни на три дома — что может быть безумней? Выйти из психбольницы и жить в трех местах одновременно — есть в этом какая-то сумасшедшая логика, верно?

Я прошел до набережной, на ходу меньше чувствуя боль от хромоты. Замешкался, не поверив своим глазам. Двое полицейских на горных велосипедах! Шлемы, леггинсы, полный набор. Остановилась еще старушка, сказала:

— Вы только гляньте на них!

Ей, должно быть, было семьдесят — с перманентной завивкой, которую выдают вместе с пенсией, и широкими голубыми глазами, углубленными возрастом. Чистый голуэйский акцент — такой редко где теперь услышишь. Смесь здравого смысла и озорства, жесткость сглажена скоростью гласных — услышав ее, я затосковал по детству, которого у меня никогда не было. Спросил в местном духе:

— Когда начался этот крэк?

Она проводила их глазами до Граттан-Роуд, где они свернули к Кладдах, сказала:

— Несколько месяцев назад. Об этом писали в газетах — что велосипеды помогут бороться с преступностью

— И что, помогли?

Вопрос был несерьезный — просто ирландское масло, чтобы разговор не затух. Она посмотрела на меня как на дурачка:

— Представляете, чтобы они так гонялись за лихачами? Напьется подросток сидром, гонит на угнанной машине за сто, а они висят на хвосте… на велосипедах?

Та еще картина. Она добавила:

— Да они локтя от задницы не отличают.

Хуже оскорбления не бывает. Она присмотрелась ко мне, спросила:

— Мы не знакомы?

Я протянул руку:

— Джек Тейлор.

Она взяла мою руку обеими своими, спросила:

— У тебя же недавно мать умерла?

— Да.

— Ах, упокой Господь ее душу, она была святой.

Я постарался не выругаться. Ярлык «святой» обычно лепят, когда понятия не имеют о человеке. Она пробормотала что-то еще, я не расслышал. На жуткий миг показалось, будто она начала молитву по четкам, потом:

— Отмучилась.

Я кивнул, не зная, что ответить членораздельного.

— Весь город скатился в ад, — сказала старушка. — Тому бедному священнику вовсе голову отрубили.

Я сказал, что это и в самом деле ужасно, просто невероятно, и приплел клише про пути господни. Это ее как будто встряхнуло. Она повторила за мной:

— Неисповедимы… Ничего неисповедимого тут нет, я знаю, кто это сделал.

Может, я раскрою дело, не отходя от автобусной остановки. Поторопил:

— Правда?

— Да эти понаехавшие, привезли в приличную страну свое вуду и языческие ритуалы.

— А.

Подъезжал автобус, она ему помахала, сказала:

— Попомни мои слова, еще узнают, что это сделал черный.

Садясь, добавила:

— Я помолюсь за твою матушку, несчастное создание. Все в опасности даже в собственной постели …

Полицейские на велосипедах. В моем детстве Голуэй больше смахивал на деревню, чем на город. Как минимум по менталитету. Наш район патрулировал один гард, Хэннон, — на велосипеде, причем даже с корзинкой. Покупал себе продукты, потом катался по улицам, задерживался с кем-нибудь поболтать. Сидел на велике, встав одной ногой на землю, с застегнутыми концами штанин, чтобы не попали в цепь. Преступность была почти на нуле — убийство попадало в заголовки по всей стране на многие недели. Сейчас за цифрами не успевают.

У нашего священника тоже был велосипед, он на нем ездил за приходским сбором. Его слово было закон — побольше власти, чем у любого полицейского. Кто бы тогда предсказал, как низко они падут?

Я вышел на набережную Солтхилл, на усиливающийся солнцепек. Европа страдала от невозможно высокой температуры, кое-что перепало и нам. Прошел мимо девушки в шортах и майке. Красная, как рак, — я уже видел облезающую кожу. Хотел было посоветовать прикрыться, но она поймала мой взгляд, возмущенно уставилась. Я промолчал.

Солтхилл была забита людьми, мороженщики гребли деньги лопатой. Минздрав просил об осторожности, уже пошла эпидемия солнечных ударов. Просить ирландцев беречься солнца так же странно, как бекон без капусты. Многие соблюдали ирландскую моду для жары: мешковатые шорты, белые ноги и сандалии. Даже хуже, если это вообще возможно: сандалии — с толстыми шерстяными носками.

Стоя над пляжем, я видел многие акры кожи белой и еще белее, на которую словно никогда не падали лучи солнца. Охватил порыв выпить холодную пинту лагера, да чтобы за краешек стакана цеплялись капли влаги, вдоль стенки плясали пузырьки. Два, три стакана — и в следующие десять минут настало бы нечеловеческое облегчение. Я развернулся и направился в город, промо́кнув от пота насквозь.

Остаток дня провел за бурной деятельностью. Покупал с доставкой стулья, стол, книжный шкаф, электрический чайник, постельные принадлежности. Провел телефон и электричество. Встретил соседа, он спросил:

— Переезжаете?

Глядя на меня так, будто не верил своим глазам.

— Да, — ответил я.

Он сделал глубокий и — да — злой вздох, сказал:

— У нас тихий дом.

И скрылся раньше, чем я ему треснул. А что? Похоже, что я буду вечеринки закатывать? Да пошел он.

К девяти вечера я практически въехал. Телефон работал, я умудрился получить всю мебель и — лучше всего — не выпить ни глотка. Позвонил Коди, договорился встретиться на следующее утро. Я переночевал в «Гранари», держась подальше от окна — этот вид засел в самой моей душе, я бы не выдержал прощального взгляда. В постели в десять, видел сны о священниках на велосипедах, хлещущих лагер.

Проснувшись, собрал немногие пожитки, ступил за порог и, как настоящий мачо, не оглянулся — ни разу.

10

Противоречия, презрение к нашему существу, нелепая смерть, ненависть к нашему существу.

Паскаль, «Мысли», 157

— Джеффа нет.

Я встречался с Коди в новой кофейне в «Джурис». На виду стояло меню авторских коктейлей. Коди пришел в светло-коричневой кожаной куртке и футболке с надписью

Мы зажигаем.

Волосы залиты гелем, а начал он с реплики выше. Не успел я ответить, как он сказал:

— Его не видели пять дней. Хотя он был в их компании, на самом деле он там посторонний.

Хотел спросить, а кто нет, но Коди продолжил:

— Я искал в обществе «Саймон», в больницах, даже в морге, но его — ни следа. Его паб, «У Нестора», выставлен на продажу. Тот, кто там работал, не видел твоего друга много месяцев.

«Твоего друга» — это задело. Кто-кто, а друг из меня вышел не ахти. Коди добавил:

— Его жена, Кэти… в Голуэе…

Он помолчал, подождал моей реакции, а не дождавшись, продолжил:

— Я раздал денег алкашам, оставил свой номер, сказал, дам еще, если будут новости.

Подумал, потом:

— Но бомжи, пьянь, — у них не самая лучшая память.

Меня впечатлила его тщательность, что у него все схвачено.

— Хорошо поработал.

Он самоуверенно улыбнулся:

— Я прирожденный детектив.

Официантка спросила, что будем, и Коди ответил:

— Черный кофе, целый кофейник, — правильно, Джек?

— Почему нет?

Он достал из куртки визитку, вручил мне.

Примерно такую:

Тейлор и Коди

Расследования

По поводу разводов не обращаться.

И пять — я посчитал — телефонных номеров. В верхнем правом углу было что-то подозрительно напоминающее холмсовскую шляпу охотника за оленями. Я надеялся, что ошибаюсь. Он следил за моим выражением, не утерпел, выпалил:

— Тебя я поставил первым, раз ты старший, и видишь — строчка про разводы показывает, что мы мелочью не занимаемся, только крупняк.

Я не мог подобрать слова, чтобы передать свое изумление.

— У тебя… нас… пять номеров?

Он покачал головой, сказал:

— Не, у меня только мобильный, но выглядит неплохо, да и тебе тоже нужен мобильный.

Я протянул визитку ему. Он ответил:

— Не-не, у меня еще пятьсот таких же. Эта тебе, первая из-под пресса. Это — тот самый момент.

Я боялся, что он сейчас объяснит. Объяснил.

— Тот самый момент… Джек… когда ты вышел на удар, когда то, что ты звал розыском, стало профессиональным предприятием.

Принесли, слава богу, кофе, спасая меня от отзыва. Коди просиял девушке улыбкой. Хотя бы визитку не дал — пока, — сказал:

— То что надо.

Я протянул ему конверт, сказал:

— Ты заслужил.

Он взял, сунул в куртку, сказал:

— Я пока не ожидал зарплату.

Пока?

Он налил кофе, поднял чашку, произнес тост:

— За тебя, малыш.[25]

Я попытался притвориться, что он этого не говорил, перебил с:

— У нас новое дело.

Дело.

Ну вот, сказал; что, так уж плохо? О да. Пока меня не стошнило от очередного клише Коди, я расписал слежку за Ридж, гостевой дом, где мы поселимся на следующую неделю. Если до этого он сиял, то теперь прямо-таки горел.

— Работа под прикрытием, обожаю! Нам понадобятся камера и, конечно, фастфуд. Наружка — это просто ад, нужно поддерживать уровень сахара.

Как будто ему не впервой. Я побоялся поднимать этот вопрос, просто сказал, что сам беру понедельник и вторник, а он может пойти в следующие два дня и потом мы оценим ситуацию. Он снова наливал себе кофе — еще больше кофеина в и так уже бушующую топку, — и сказал:

— Так точно, капитан.

Я уставился на него.

— Коди, пообещай мне одно.

— Слушаю, капитан!

— Не смей называть меня капитаном и каким угодно синонимом.

Странное дело: той ночью мне приснилось, что Коди — мой сын, а я этому рад. Проснувшись, я помнил сон во всех подробностях. Тряхнул головой, спросил самого себя:

— Да что с тобой?

Замечтался?

Отсутствие детей — бремя, которого даже не замечаешь. Отмахиваешься, говоришь «Какой из меня родитель» или бормочешь о потере свободы. Но где-то в недрах предательской человеческой психики ноет утрата. Самая жуткая боль — скучать по тому, чего у тебя никогда не было и, хуже того, не будет. Сердце хочет того, чего никогда не получит. Хотя чтобы в этом признаться, мне надо выпить, и много, но я боялся закончить как консул из романа «У подножия вулкана» Лаури — красочного портрета алкоголизма в самой истинной и свирепой форме. Что, закинув меня в яму, за мной следом закинут дохлого пса. Этот воображаемый дохлый пес выл во многих моих худших кошмарах.

Раннее утро — время голых фактов, и я осознал, что да, вижу в Коди замену сына и только поэтому так грубо с ним обхожусь. Только поэтому никогда не посмею с ним сблизиться.

Все, с кем я сближаюсь, гибнут.

Вспомнилось, как Коди спросил:

— А эта женщина — Ридж, да? Твоя главная любовь?

О боже, я думал, лучше уже не будет, но он только разогревался. Я покачал головой:

— Вряд ли.

Он покивал.

— Я тебя понимаю, Джек. Мы с тобой одной крови, поем один гимн.

Ну все, хватит. Я сорвался:

— Это что еще значит?

Он поднял правую руку, сложил пистолет большим и указательным пальцами, спустил курок, сказал:

— Мы с тобой, Джек, не из тех, кто задерживается на одном месте. Не говорю, что у нас фобия привязанностей, но вокруг широкое море, нас тянет закидывать удочки.

Закидывать удочки.

Я его такими темпами пристрелю. Смесь Опры и Джерри Спрингера — есть ли гибрид страшнее? Я потянулся за счетом, уже не мог вытерпеть, но он оказался быстрей, перехватил его и подмигнул. Если мне хватит дурости вести вместе с ним наружку, я ему врежу. Я решил послушаться инстинкта, наклонился, спросил:

— А как относишься к сталкерам?

Если он и был виновен, то умело это скрыл. Впрочем, оторопел от вопроса, потом он прошипел:

— Отбросы общества.

Я ткнул ему пальцем в грудь, сказал:

— И не забывай об этом.

На улице я встряхнулся, чтобы избавиться от осадка встречи. Моим худшим страхом было, что это заразно и я сам заговорю в таком же стиле. Американское телевидение привило нашей молодежи извращенный язык Гомера Симпсона, Эминема и MTV. Одной из самых популярных передач в стране был «Фактор страха», не говоря уже о таких копиях, как «Джо Миллионер». Результат — от нового языка скулы сводит. Возможно, в этом и цель.

Остаток дня я наводил порядок дома. Периодически осознавал, что квартира действительно принадлежит мне. Наконец я попал в мир если не стабильности, то хотя бы обеспеченности. Хотелось позвонить стряпчему. уточнить, что это не ошибка, что ничего не случится. Позвонил я Ридж, спросил:

— На работе?

— Выходной.

Голос у нее был вялый, так что я спросил:

— Эй, не хочешь пообедать?

— Не голодная.

Потом, не успел я ответить:

— Те твои три имени?

— Да?

— Кое-что накопала.

— Прекрасно, ну и… не хочешь кофе или еще что?

Без ответа, потом:

— Я приеду в «Гранари».

Упс.

— Эм-м, я переехал.

Оживление в ее голосе — как и сарказм.

— Не угодило, что ли?

Фух. И трудно же ее полюбить. Когда говорят о бой-бабах, видимо, имеют в виду ее.

— Я же тебе говорил, что мне повезло, помнишь? — сказал я.

Услышал вздох, потом:

— Проехали.

Ну на фиг, подумал я, чуть не крикнул:

— Так мы встретимся или как?

— «Максуигган», восемь, без опозданий.

Щелк.

Квартира уже была на что-то похожа. Все главное на месте — не хватало только книг. Что бы я ни терял — а я, знает Бог, потерял очень многое, — свое подобие библиотеки пронес до сих пор. Как и всепогодная полицейская шинель, они были частью моей территории, частью меня.

Или нет?

Без книг в Голуэе.

Уже несколько месяцев не открывал ни одной. После смерти ребенка все потеряло смысл. На миг меня охватило отчаяние как редко когда, мрачный леденящий голос окликнул:

— Зачем вообще стараться?

Я заставил себя сдвинуться, включил новый телевизор и — ну вы подумайте — реклама «Гиннеса»: почти идеальная в своей черноте пинта, кремовая шапка влечения и соблазна. Два мужика в баре треплются перед нетронутыми стаканами. Охренели, что ли? Болтают… когда могут пить. Я чуть не закричал:

— Пейте уже!

И одернулся, сказал себе:

— Блин, возьми себя в руки.

Принял душ с кипятком, чтобы сжечь свою одержимость. Будто это возможно.

Когда я приехал, Ридж уже сидела в «Максуиггане». Перед ней — миниатюрная бутылка красного вина. Таких хватает ровно на бокал с четвертью — я знаю, сам проверял. Алкаши лучше всех знают, сколько умещается в бутылке, — всегда мало. У них, как у хорошего бильярдиста, на уме всегда следующая. А то, что перед тобой, уже было и прошло. Я взял «колу», сел напротив Ридж, спросил:

— Давно ждешь?

— А тебе не все равно?

Вот же язва? Господи, уже пошло-поехало. Хотелось крикнуть: «Конечно все равно!», но решил отказаться от этого удовольствия, влил половину «колы» себе в стакан, рискнул:

— Сланжа.

— Да-да.

Она положила на стол листок. Два имени.

Том Рид,

4, Шанталла-плейс

Голуэй

и

Майкл Клэр

56, Лонг-Уок

Голуэй

— А третий где? — спросил я.

Она посмотрела на меня, сказала:

— Умер пять лет назад. Двое оставшихся — один подыскивает вышибал для ночных клубов, другой, Майкл Клэр, — инженер. Чем они тебя заинтересовали? Никакой уголовки, на вид — образцовые граждане. Хотя не знаю, совпадение или нет, что оба — холостяки чуть старше сорока?

Я не удержался:

— Это Ирландия, холостяки — местная особенность ландшафта.

Она скривилась, добавила:

— И обычно живут с матерями.

Она допила вино. Никогда не видел, чтобы она допивала. Обычно брала, только чтобы на столе что-то было. Я спросил:

— Будешь еще?

Она вскочила:

— Сама возьму.

И взяла. Вернувшись, тут же налила, сделала увесистый глоток. Не успел я опомниться, как с языка сорвалось:

— Ты бы поосторожней.

Казалось, она меня ударит, но она взяла себя в руки, сказала:

— И это ты мне говоришь? Дожили. Мне до твоего уровня еще далеко.

Туше!

Но я решил это так просто не спускать, сказал:

— Я-то в этом плане — твой лучший знакомый. Не хочется в ад — осмотри территорию с заключенным.

Она подняла бокал, откровенно мне назло, сказала:

— Будем.

Я стерпел, сказал:

— Я кое-что организовал, чтобы поймать твоего сталкера.

Она в ярости бросила:

— Не зови его так.

— Сталкером? Чего? Да ладно, разве это не политкорректное название?

Она встала:

— Моим сталкером. Никогда — понял? — никогда не смей звать его моим…

И в ярости ушла. Хотелось крикнуть вслед:

— Пей сколько хочешь, лучше характер не станет!

Во второй бутылке еще оставалась капля вина, чтобы едва покрыть донышко бокала, придать мне чуточку сил, которых я жаждал всем своим существом. Подошла барменша, протирая столы, спросила:

— Допили?

— О да.

11

И всегда ему противоречу.

До тех пор, пока он не постигнет,

Что он есть непостижимое чудовище.

Паскаль, «Мысли», 420

Я решил сперва проведать Тома Рида — это он находил вышибал для ночных клубов. Еще один признак, как изменилась Ирландия. В моей молодости вряд ли на всю страну нашелся бы хоть один вышибала. Теперь они были почти в каждом пабе, клубе, отеле. Для них даже школу открыли. Я не шучу. Звучит нелепо, но существовал годичный курс. Среди предметов — управление толпой и мастерство разрядки ситуаций. Видимо, если подведет все это, можно вернуться к основам и просто выбивать дурь. Чтобы не возникло заблуждений, будто это всего лишь направление охранного бизнеса, курс значился под названием «Развлекательная сфера». Когда грянет 1 января с запретом на курение в пабах, клубах, тюрьмах и больницах, вышибалам будет мало одних навыков общения.

Я направлялся по Мэри-стрит, когда рядом тормознул «даймлер». Я хромал себе, готовясь ко встрече с Ридом. Уже более-менее решил не начинать с «Давай сразу к сути, это ты отрубил голову отцу Джойсу?»

Передняя и задняя двери открылись, вышли двое очень крупных мужиков, перекрыли мне дорогу. Я подумал: «Ой-ой».

Их обувь… Полиция. Сразу видно. Тяжелые черные хреновины с толстыми подошвами. Мало что найдется лучше, чтобы отпинать кого-нибудь как надо. Искал, проверял, не нашел. Первый мужик сказал:

— Тейлор.

Явно не вопрос. Второй окинул меня взглядом, не оценил, сказал:

— В машину.

Я огляделся, не увидел никого, кто бы мог возмутиться. Первый добавил:

— К суперинтенданту на пару слов.

Что-то подмывало спросить: «Вряд ли ласковых?»

Все-таки выбрал:

— Мне сейчас не очень удобно.

Второй улыбнулся:

— Мы не отнимем у тебя много драгоценного времени.

Читай: садись в машину, сука.

Я сел.

Второй влез сзади меня, водитель поправил зеркало, вернулся в трафик. Сидевший рядом со мной пользовался лосьоном после бритья — ведрами. Я не сразу опознал бренд… потом… «Брют». Блин, я и не знал, что его еще выпускают. Может, он его хранил, скупив весь рынок. В начале семидесятых это был главный аромат. Продавался в характерном зеленом флаконе с серебряным медальоном, — мужики за него хватались, как за благословение. Женщинам всегда приходилось непросто, но та эпоха «Брюта» наверняка стала одним из самых черных пятен истории. Потом он взял и пропал.

Я взглянул на левую руку мужика. Обручальное кольцо. Может, жена решила, что с таким ароматом он точно не загуляет. Мы проехали Милл-стрит, я спросил:

— Мы не в участок едем?

И никто не ответил. Если меня собирались утопить в бухте, то после «Брюта» и это будет облегчением. Мы проехали через Солтхилл, мимо Блэкрока, свернули в гольф-клуб. Остановились, мужик впереди сказал:

— Выходи.

Я вышел, водитель бросил:

— Он ждет в баре.

Я посмотрел на мужика сзади, на водителя, спросил:

— Вам платят за вредность?

Проблеск улыбки, потом окно поднялось. В детстве я бывал здесь не раз — искал мячики для гольфа. Обычно меня отсюда гоняли. Мне здесь было не место — и никогда не будет. Я вошел мимо множества мужиков в ярких свитерах, которые громко говорили что-то вроде «бёрди… с четырех ударов… игл» так, будто это прям что-то значит. Нашел бар, и там за столиком у большого окна сидел Кленси. В свитере в ромбик и — я клянусь — кравате. Никто, абсолютно никто не носит краваты, кроме Роджера Мура и редких масонов. Даже Эдвард Хит умудрился от них отучиться. Джон Мейджор хотел носить, но духу не хватило.

На Кленси были штаны для гольфа — такие блестящие, которые натирают бедра и скрипят на ходу. Слипоны из кордовской кожи. Лицо багровое, плотное, откормленное. На голове, когда-то полной волос, зачес привлекал внимание к растущей лысине. Перед ним — кофейник, одна чашка.

Я подошел, чувствуя себя бедным родственником, чья единственная задача — клянчить. Он уставился на меня, сказал:

— Садись.

Я сел.

Мы побуравили друг друга взглядами, как полагается мачо. Не сказать, что в мои времена в полиции мы были большими друзьями. Я вылетел, его повысили. В голове заиграла перевернутая версия гимна «О, благодать». «Был жив и чудом стал мертв».

О да.

— Нога так и хромает, нормально не встает, — сказал он.

Я улыбнулся, подумал: «Игра началась».

Ответил:

— У меня это хотя бы видно.

Появился официант, спросил, нужно ли суперу подлить кофе, потом посмотрел на меня. Кленси сказал:

— Он не член клуба.

Это их обоих весьма повеселило. Я подождал, и он достал из кармана визитку, метнул на стол. Я увидел:

Тейлор и Коди

Расследования

По поводу разводов не обращаться.

— Это прикол? — спросил он.

— Для Коди — нет.

— Открываешь бизнес — лучше обзаведись лицензией.

— Так точно.

Он взял кофейник, налил себе чашку, добавил сливок, сахар, отпил, сказал:

— Ах… замечательно.

Потом:

— Я удивился, когда тебя выпустили из психушки. Уж думал, мы от тебя избавились.

Это я оставил без ответа. Хочет играть грязно — пусть хоть весь изваляется. Из коридора его позвали на игру. Я сказал:

— Ты уж не опаздывай из-за меня.

Он приготовился подняться, сказал:

— Убитый священник — даже не думай в это соваться.

Я поднял руки, сказал:

— С какой стати?

Он мощно отрыгнул, сказал:

— Послушай, Тейлор, и послушай внимательно. Я знаю о тебе все. Говорят, этот ненормальный отец Малачи, который наверняка жарил твою старушку, попросит тебя о помощи.

Хотелось сбить эту наглую улыбку с его рожи, спросить, правда ли, что его мама была общегородским аттракционом. Сказал:

— Если так много знаешь, почему упустил, что у нас с Малачи терки? Не такие, как у нас с тобой, но суть ты понял.

Он наклонился, обдав запахом мяты изо рта:

— А насчет работы охранником можешь забыть. Я им сказал, что с тобой связываться не стоит.

Наблюдая, как меня это тряхнет, он произвел контрольный выстрел, который придерживал до конца.

— А если твоя фирма хочет что-то расследовать, испытать твои навыки дедукции, то у меня кое-что есть.

Ничего хорошего я не ждал, но спросил:

— Да? И что же?

Он выпрямился во весь рост, расправил плечи — перед зеркалом репетировал, — сказал:

— Из канала выловили алкаша. Мы только поняли, что ему было лет пятьдесят. Тебе ничего не говорит? Может, раскроешь для нас, упростишь нам жизнь?

У меня заколотилось сердце. «Джефф», — подумал я.

Стараясь ничего не выдать в голосе, спросил:

— Как ты тогда понял, что это алкаш?

Он выждал, потом:

— По вони.

Как бы сказали американцы, моя тачка уже свалила. Я прошел вдоль подъездной дороги клуба с гудящей головой, думая только одно: «О Боже, если Бог вообще есть, пусть это будет не Джефф».

Остаток утра выяснял, где тело. Утомительно, раздражающе, но главным образом — мучительно. В полпятого был в городском морге, наконец получив разрешение увидеть труп. Я стоял перед металлическим столом с телом, накрытым простыней, в окружении стен казенно-зеленого цвета, не в себе от запахов, настоящих и воображаемых. Санитар нетерпеливо спросил:

— Готовы уже?

Нотка жалобы, но, как бы ни хотелось, избить его было нельзя. Я кивнул, и он, словно какой-то третьеразрядный художник, театрально сдернул простыню — его главный трюк для вечеринок.

Я крепко зажмурился и взмолился, по старинке торгуясь по-католически, прошептал:

— Боже, если это не Джефф, больше никогда не буду курить. Даю слово.

А что у меня еще оставалось? Да и это предложение даже в лучшие времена жалкое, подозрительное. В детстве, если чего-то хочешь — чего-то невозможного, например, нормального отношения матери, — идешь в аббатство, ставишь свечу и торгуешься. Говоришь Пресвятому Сердцу: «Если мама не будет ругаться, я не стану ненавидеть людей».

И тому подобная фигня.

Никогда не помогало. Презирала меня до последнего злобного вдоха — тоже достижение. Я вспомнил Джеффа, его любовь к той девочке, как его глаза загорались от ее улыбки. Вспомнил и его лицо, когда он понял, что переломанное тельце на дорожке — его дочь. И лежала она там — с вывернутой головой, лужицей крови под ухом, — потому, что его лучший друг, я, не уследил.

В нашу самую первую встречу таблички его паба гласили: «"БАД ЛАЙТ" НЕ НАЛИВАЕМ». Он был моего возраста и всегда носил жилет, черные джинсы 501, как Спрингстин, и завязывал длинные седые волосы хвостом. Я был полицейским — меня учили выбивать дурь из мужиков с хвостами. Так и писали в руководстве, раздел № 791: «Мочите хиппи, студентов, леваков».

Ему легко давался крутой вид — настоящий, никакой показухи. Я познакомил его с Кэти Беллингем, бывшей панкухой из Лондона, которую занесло в Голуэй, когда она завязала с героином. Таким уж космополитским стал наш город. Кто бы мог предвидеть. Она вышла за него, словно в каком-то романе Джейн Остин от Хантера С. Томпсона.

И, вопреки всему, у них все получилось, и родилась маленькая девочка. Я любил их и завидовал всей душой. У них было то, что я мог только смутно представить, — и я же разбил это вдребезги. Джефф был не просто моим лучшим другом, но, возможно, и единственным.

Кулаки крепко сжались. Я впился ногтями до крови и радовался слабому сигналу боли. Санитар вышел из себя, бросил:

— Так знаете его?

Он жевал «Джуси Фрут», обдавая тошнотворным запахом. Я опустил взгляд, сделал неровный вдох, помолчал, должно быть, минут пять, приходя в себя, затем:

— Нет. Нет, не знаю.

Он стиснул жвачку передними зубами, сказал:

— Никто никогда не знает алкашей, настоящие отбросы.

— Что с ним будет?

Щелкнул жвачкой на длинном языке, ответил:

— Мы их сжигаем.

Господи.

— Раньше хоронили на кладбище для нищих, но в городе кончается место.

Я не на шутку обозлился:

— Надо же, люди только о себе и думают.

Он взглянул на меня со слабым интересом:

— В каком смысле?

— Умирают… занимают ценную землю.

Он хрипло сглотнул, сказал:

— Сарказм, да?

— Или что-то в этом роде.

— Да ничего, мне часто достается, люди так злость выпускают.

Я развернулся к нему, спросил:

— А ты что, психолог, что ли?

Он высокомерно ухмыльнулся:

— Я знаю людей.

— Ну, мертвых-то точно знаешь много.

Он пожал плечами:

— Работа такая.

Я двинулся на выход, бросил:

— Талант зарываешь. По таким, как ты, плачет соцработа.

Он крикнул мне вслед:

— Возьми и мне один!

— Что?

— Ну, ты же выпить идешь, да?

Не успел я ответить, как он добавил:

— Паб через дорогу? Самое унылое место во всей стране. Туда ходят родственники… Да уж, музыку там не послушаешь, ищи место повеселее.

— И зачем мне это?

Он уставился на меня — с безмолвным «дурак, что ли», — потом:

— Тебе же повезло. Жмурик — ты его не знал.

Жмурик.

Серьезно хотелось его отметелить; цитируя мою мамашу: «Таких бить не устанешь». Сказал:

— И это, по-твоему, «повезло»?

Он пожал плечами. Никогда не попадаюсь на этот жест — верю, что его репетируют, подыскивают точную высоту.

— Странный ты, — сказал он.

Я не удержался:

— Ты бы в хороший день меня видел.

На улице я обмяк всем телом. И не замечал, в каком напряжении держался. Тот паб находился почти через дорогу. Я надеялся, никогда не узнаю, что для меня настанет раньше, паб или морг. В ответе — целый пласт ирландской психики. Теперь я заключил сделку с Господом — и Он откликнулся, так что пить мне было нельзя, не сейчас… Боже, только не сейчас.

Я сдвинулся с места, стараясь не оглядываться через плечо. Проходил магазин «Эйдж Концерн» и, чтобы отвлечься, заглянул. Чуть ли не в трансе взял «Дискман». Для дисков я опоздал, «Айподы» навсегда останутся для меня загадкой. Купил — и девушка за кассой сказала:

— Не забудьте наушники.

— А, точно.

Ей и двадцати не было, и все же чувствовалось у нее природное сострадание, ранившая в самое сердце открытость. Затем, к еще большему моему смятению, она продолжила:

— У вас наверняка и батареек нет. Придете домой — и ни одной, обидно-то как.

Она бросила взгляд на покупателей, потом пододвинула по стойке две батарейки. Я был готов поклясться, что она мне подмигнула, но, наверное, это я уже размечтался. Сказал:

— Вы замечательный человек.

Она не приняла это всерьез, ответила:

— Идите вы. Вы бы видели меня дома — я ходячий кошмар.

Разве такие короткие встречи не уравновешивают ежедневную отвратность жизни? Может, в точности измерить трудно, но всего один мимолетный миг дает силы продолжать.

Я не слушал музыку уже очень, очень давно. Для этого нужна душа. Моя усохла, когда ребенок вышел в окно. У Джеффа, похоже, тоже. Я добрался до Шоп-стрит, зашел в «Живаго». Диклэн Макэнти все еще был на месте, встретил меня с:

— Господи Боже, воскрес.

Будто я был в настроении. Он правильно понял мое выражение лица, сказал:

— Тебе Джонни Дьюхана, как обычно?

— Все, что есть его.

Я огляделся, увидел новые альбомы, в том числе… Эммилу Харрис, Уоррен Зивон. Взял обоих.

— Умер две недели назад, — сказал Диклэн, постукивая Зивоном по стойке.

— Что?

— Да, записывал этот альбом, уже зная, что ему недолго осталось. Слушать больно.

Заворачивая, добавил:

— Джонни Кэш тоже умер.

Господи, а я отстал от жизни, пора газеты читать или новости смотреть, что ли.

Диклэн выдал сдачу, спросил:

— Ты как? Что-то ты очень тихий.

И я ответил:

— Дома я просто ходячий кошмар.

На следующий день скончался Роберт Палмер — все мерли как мухи. У него новый альбом не вышел. Если бы хотелось всерьез обжечься, всегда можно было послушать Джонни Кэша и Hurt.

Я выгорал.

12

Мы беззаботно мчимся к пропасти, держа перед собой какой-нибудь экран, чтобы ее не видеть.

Паскаль, «Мысли», 183

27 июля 2003 года, газета «Айрленд он Сандей»

«Если бы он выпустил тысячу пуль где-то по пятьдесят центов каждая, это все равно слишком малая цена за человека, который вложил столько сил в полицию».

Коллега бывшего комиссара полиции Пэта Бирна, отметившего свой уход на пенсию в ти́ре «Феникс-Парк».

Сестра Мэри Джозеф наконец расслабилась. Никто не арестовал ее в связи с убийством отца Джойса и никто не задавал вопросов… она посмела надеяться, что ее молитвы услышаны. Похоже, тот, кто убил беднягу, за ней уже не придет. И в любом случае, твердила она себе вновь и вновь, она ничего плохого не сделала — хотя в глубине души знала, что допустила страдания мальчиков. Сколько молитв она ни читала и сколько доводов ни придумывала, голос в голове не прекращал свой рефрен… «Ты знала, ты знала, что несчастных созданий жестоко растлевают — и ничего не сделала. Это грех неисполнения долга, ты так же грешна, как и отец Джойс».

Но в основном она пристыженно утешалась тем, что ее не разоблачили, ни в чем не обвиняли. Один мальчик в слезах умолял ее о помощи. Сперва она пыталась подкупить его шоколадкой, но он при виде сладости смертельно побледнел, чуть не упал в обморок, и тогда она сделала ему выговор и, прости ее Боже, надрала уши. До сих пор так и видела его личико, слышала ужасные слова: «У меня из попы идет кровь».

Она произнесла вслух: «О, пресвятая Богоматерь, избавь меня от этой муки». Мальчик поселился в ее снах, только плакал теперь кровью.

У нее начали выпадать волосы, и она понадеялась, этого наказания будет достаточно. Главной любовью ее жизни, не считая Иисуса, был отец — и ей было страшно от мысли, что ему за нее стыдно. Она пала на колени, начала «Ar nathair»… («Отче наш…»)

Я позвонил Джо Райану — знакомому со времен в полиции. Он работал журналистом и, хотя общались мы приветливо, друзьями не были, даже не близко. Он ответил на втором гудке, и я приступил к обычным полуприветливым формальностям, пока он не перешел к делу:

— Ну, хотел-то чего?

Я изобразил обиду, а он добавил:

— Кончай уже, что надо?

Я вздохнул, спросил:

— Ты не знаешь парня по имени Коди? Лет двадцать, недоделанный американский акцент и…

Он перебил. Если ты какое-то время живешь в Голуэе, Джо тебя знает.

— Сейчас у всех пацанов такой акцент, но да, этого знаю, сын Лиама Фаррахера. А что?

Он был журналистом, так что я решил запутать его правдой:

— Он хочет стать моим напарником — готов? — по частному сыску.

Я услышал его смех, потом он сказал:

— Ну точно пацан Лиама. Он парень неплохой, но — как сейчас модно говорить? — ищет себя.

Я дал повисеть очевидному каламбуру насчет сыска, потом спросил:

— Что он за человек? Ну кроме того, что странный.

Новый смешок, потом:

— Он увлекался компьютерами и, как я слышал, неплохо справлялся, но, очевидно, ищет себе приключений, вот и прицепился к тебе.

Я пропустил это мимо ушей и наконец спросил:

— Значит, на его счет можно не волноваться, он не псих, ничего такого?

Джо выждал, потом:

— Как мне кажется, в двадцать они все сумасшедшие.

На самом деле я хотел спросить: «Можно ли ему доверять?» И спросил:

— Можно ли ему доверять?

Он снова рассмеялся:

— Господи, Джек, ну у тебя и вопросы, ты в курсе? Ты бы хоть огляделся. Это новая Ирландия — никто не верит ни в правительство, ни в церковь, о банках даже говорить нечего — они нас грабят среди бела дня и не скрывают. Единственное, чему сейчас доверяют люди, — это деньги. Жадность — новая духовность. Хочешь кому-то доверять — найди щеночка и колоти каждый день. Любить он тебя не будет, но доверять ты ему хоть обдоверяйся.

При всем цинизме, всех лжи и коварстве, что я повидал, этот натиск застал меня врасплох. Обыденная злость, такое простое пренебрежение к целому народу — эй, это же моя фишка, это я тут обиженный на жизнь.

— Это уже как-то слишком, не думаешь? — возмутился я.

Джо теперь смеялся вовсю.

— Нам хана, Джек. Мы говорим как недоделанные американцы, отъедаемся до ожирения, пьем до слепоты и растлеваем детей направо и налево. Теперь единственная религия — «своя рубашка ближе к телу», и если ты всерьез спрашиваешь, можно ли доверять какому-то пацану, скажу так: поручи ему черную работу, не потянет — увольняй к чертовой бабушке. Это новая динамика, и давай я тоже скажу по-американски… Играй или вали, чувак.

Он сделал глубокий вдох и наконец выпустил последний залп по моему самому слабому месту.

— Чего ты вообще забиваешь голову? Он же тебе не сын.

И повесил трубку — ни тебе «до свидания», ни «счастливо», ни старого ирландизма «смотри под ноги».

Видать, это и есть новая динамика.

Я не понял, помогло это или нет. А? Решил выбрать цинизм. Пусть Коди еще побегает. Уволить его к чертовой бабушке я всегда успею — или, как теперь скажут, уволить на хер?

Очередная ошибка с моей стороны.

В понедельник я начал наблюдение за домом Ридж. Дни оглушающей скуки. Сперва домохозяйка меня проведывала. Стук в дверь, ничего ли не нужно — чай, кофе, газету?

На третий раз я ответил резким «Что?»

Оставила в покое. Дочку, студентку Мэри, представила во вторник. Есть на что посмотреть: с длинными рыжеватыми волосами, со всей уверенностью новой Ирландии — 100-процентной наглостью и околонулевыми навыками.

— А чем конкретно вы занимаетесь? — уточнила она.

Могла бы сделать неплохую карьеру в полиции. Я выдал ей свою хлипкую байку. Не поверила ни слову, сказала:

— По-моему, это очень странно.

Но вмешалась ее мать, памятуя об авансе за неделю:

— Ну все, Мэри, оставь мистера Тейлора в покое.

Она нехотя оставила, но взглянула напоследок так, словно предупреждала: «Я буду наблюдать за тобой».

Хотелось сказать, что это цитата из Стинга, но промолчал. Я ходил к Чарли Бирнсу, воссоединился с Винни и накупил шесть книжек. Они стояли нечитанными на столе, свет из окна отбрасывал тень на обложки. Можно подумать, на слежке будет куча времени для чтения. Ни одного тома не открыл. В больнице я довел чуть ли не до совершенства искусство сидеть смирно. После морга и облегчения от того, что нашел там не Джеффа, мне казалось, что у меня должок перед Богом. Молитва услышана, а значит, отныне заработала система торга. Заречься пить я не мог, потому что уже несколько месяцев не брал в рот ни капли. Так что пошел в аптеку, за пачкой никотиновых пластырей. Шел уже третий день, и, хоть начался синдром отмены, он оказался не таким сильным, как я ожидал. Пачку с оставшимися сигаретами я убрал под матрас. Если совсем припрет, под рукой найдется мятое скомканное решение. Послушал Уоррена Зивона — ну, один трек. Он знал, что умирал, помнил это и я, услышал Knocking On Heaven’s Door как никогда раньше. Песня порвала меня в клочья, и я понял, что уже не смогу ее слушать.

Попробовал Эммилу. Название альбома Stumbling Into Grace — «Ввалиться в благость» — казалось уместным. Никак иначе я благость явно никак не обрету. Во втором треке, «Я буду мечтать», чувствовалась неслабая щепотка Ирландии, причем не только в тексте, — печаль веков. Четвертый, «Время в Вавилоне», звучал как диагноз современной американской психике, но это я, может, уже слишком вчитываюсь. Потом — «Сильная рука», посвящение Джун Картер, приторнее не бывает, и все же духоподъемно в меланхоличном стиле.

Может, сказались музыка, уединение, долгие пустые часы, но, как я ни старался, не мог выкинуть из головы Серену Мей, дочь Джеффа. Сильнее я уже никого полюбить не смогу. Я следил за ней, но отвлекся — и она выпала в окно. Три года от роду. Мой разум закрылся, отказывался показывать хаос, наставший после.

Я вспомнил миссис Бейли, наши разговоры. Никогда, ни разу она не теряла в меня веру. Знает Бог, сам я ее терял то и дело — когда тонул в бутылке, получал по шее, разрушал все, к чему прикасался. Так ни разу и не назвала меня по имени. Я скорбел по ней.

С ужасом осознал, что больше переживаю за людей на кладбище, чем за живых, а это обычно значит, что либо ты зажился на этом свете, либо Господь ведет нешуточную вендетту и не собирается прекращать. А переводилось все это в гнев — в ослепительную, всепоглощающую, белую боль ярости. Врезав тому мужику на мосту, на самом деле я испытал чуть ли не высвобождение. Лишь огромными усилиями заставил себя его не добивать, а ведь хотелось — до сих пор. Классическое определение депрессии — это ярость, обращенная внутрь, так что, судя по всему, я родился в депрессии. Но все, на этом, сука, хватит. Больше не уйду в эту сточную муть под названием депрессия, когда лучший момент любого дня — заползти в постель. А самый худший, конечно, — когда просыпаешься, а тебя поджидает черная туча, и ты говоришь: «Снова-здорово».

Я был котлом, который ждал спички. Просто, сука, молился о ней. В глубине души я знал, что сосредоточился на этом сталкере, радовался его появлению. Чем больше думал, как он достает Ридж, тем больше кипел. Хотелось его поймать — не ради нее, а чтобы освободить торнадо внутри. И запугивания я тоже ненавижу. Какой-то урод шныряет во тьме, следит невидимым за женщиной, — о боже, как же хотелось до него добраться.

Я отлично понимал, что отложил дело отца Малачи в долгий ящик, убеждал себя, что как раз направлялся к одной из жертв отца Джойса, когда копы утащили меня к Кленси. Решил продолжить, когда в середине недели меня подменит Коди.

А между тем время ползло, я сходил с ума.

Хотелось взять и вдарить, пробить кулаком окно. Ни следа сталкера. Я видел, как Ридж уходит на работу, потом возвращается в конце смены. Выглядела она при этом усталой и даже с похмелья — уж я-то разбираюсь.

Наконец настала среда, появился Коди с рюкзаком и беспечным настроем. Я познакомил его с хозяйкой, и он ее напрочь обаял. Приволок яблочный тарт из «Пекарни Гриффина» — такой свежий, что аромат наполнил весь дом. Хозяйка не могла нарадоваться.

— О, обожаю яблочный тарт.

Он произвел на свет пачку сливок — и покорил ее окончательно. Сказал:

— Как же без сливок, правильно я говорю?

Она — клянусь — залилась румянцем, ответила:

— Мне нельзя. Надо же следить за фигурой.

Когда я утащил Коди, она еще ворковала. Он тут же обратился в профессионала, сказал:

— Мы его поймаем, да?

— Уж я надеюсь.

— Джек, брось, что за негатив. Приучись говорить: «Я могу и я сделаю».

Он же это, сука, не всерьез? Я спросил:

— Ты это всерьез?

— Это аффирмация, Джек. Я это всегда по утрам повторяю: «Каждый день я во всем становлюсь лучше…»

Я поднял руку:

— Господи, хватит, понял я.

Обескуражил его, но ненадолго:

— Мне помогает.

Он оглядел комнату, увидел диски, спросил:

— Что слушаем?

— Эммилу Харрис, Уоррен Зивон.

— Кто?

У меня не было ни терпения, ни желания объяснять, так что я собрался на выход. Он достал коробочку в подарочной упаковке, вручил.

— Что это? — спросил я.

— Подарок в честь нашего партнерства.

Я снял бумагу и обнаружил мобильник.

— Заряжен, с деньгами, готов к рок-н-роллу, — сказал он.

Я пробормотал что-то вроде благодарности, он ответил:

— Не за что.

Я посмотрел на него — этого молокососа, полного идеалов и энтузиазма, — спросил:

— Как далеко ты готов зайти?

— Зайти?

— Если мы его поймаем, как далеко ты готов зайти, рискнуть?

Он засомневался, хотел ответить правильно, сказал:

— Мы, эм-м, сдадим его.

Мой голос сочился ядом.

— В смысле… полиции сдадим? Так ты думаешь?

— Эм-м, наверное.

Я покачал головой, и он спросил, уже с ноткой отчаяния:

— А ты как думаешь, Джек? Ты же профи.

Хотелось его помучить. Черт, кого угодно хотелось помучить, ответил:

— Подсказать, да?

Он подождал. Вся прыть, что он набрал после общения с домохозяйкой, сдувалась, и он кивнул с тревогой на лице.

— Я найду клюшку и надену на нее стальные ободья, чтобы у нее был правильный «вших». Улавливаешь?

Он уловил, но не поверил, сказал:

— В смысле — изобьем его?

Я выждал, потом ответил:

— Считай это аффирмацией.

Когда я уходил, в прихожую вышла хозяйка, проворковала:

— Какой замечательный мальчик, он ваш сын?

Я отрекся от него.

По дороге в город я чувствовал себя так, словно вышел из тюрьмы. Хромота не беспокоила — отчасти благодаря тому, что я разминал ногу, несколько дней меряя шагами комнату. Меня догнал потрепанный мужичок, спросил:

— Помнишь меня, Джек?

Все приличия у меня уже вышли, так что я ответил:

— Нет.

Он остановился, дал себя рассмотреть. Метр семьдесят, быстро лысеет, жидкие глазенки и красное лицо алкоголика. В сером кардигане, застегнутом до шеи, штанах, блестящих от постоянного ношения, слипонах с дыркой в боку левого. Сказал:

— Мятный… Мятный Грей.

Будто кто-то вылетевший из «Поп-идола», а потом я вспомнил — из школьных времен, а прозвище — из-за сладостей, которые он жевал на регулярной основе. Два его передних зуба почернели — не просто сгнили, а почернели, как уголь. Словно читая мои мысли, он сказал:

— Уже годами не ем леденцы.

— Рад видеть, — сказал я.

Не смог заставить себя назвать его по прозвищу. Годы приносят если не зрелость, то хотя бы повышенное чувство нелепого.

— Слыхал о клариссинках? — спросил он.

Я надеялся, их не сожгли или что похуже. Казалось, в эти дни можно ожидать уже чего угодно. Этот закрытый орден существовал на пожертвования. В черную годину пятидесятых они звенели в колокольчик, когда голодали, и тот звон передавал все страшное и стыдное, что есть в нищете. Кто бы тогда предсказал Кельтского тигра[26]? Прошли те дни, когда священники обивали пороги, просили приходской сбор, а люди выключали свет в напрасной надежде убедить священника, будто никого нет дома. А я еще удивляюсь, откуда во мне столько ярости.

— Они перешли в онлайн, — сказал он.

Я думал, ослышался. Он имел в виду «линейный танец»? Монашки уже водят машины, выступают по телевизору…

Потом он добавил:

— У них свой сайт.

— Да ты шутишь — у клариссинок?

— Вот тебе крест, в новостях рассказывали.

Я покачал головой, спросил:

— А как… в смысле… давать им милостыню?

Он выдал мега-ухмылку с черными зубами во всей красе:

— Они принимают все крупные кредитные карты.

Остановился у бара «Бэл», сказал:

— Я сюда.

Я полез за мелочью, но он ответил:

— Не надо, Джек, сегодня день пособия. Но спасибо.

Тут он совсем выбил меня из колеи, развеял немногие оставшиеся иллюзии. Он рассмеялся, сказал:

— Будь у меня сайт, ты бы мне скинул пару фунтов с карты.

Я неубедительно хихикнул, признался:

— У меня ее и нет.

Он показал большие пальцы, сказал:

— Зато сердце у тебя золотое, это лучше любой карты.

Такое дорогого стоит.

Я вдруг, подчиняясь порыву, направился в Шанталлу, проверить Тома Рида, который занимался вышибалами. Задумался, бывает ли такое призвание: просыпаешься однажды утром и со всей уверенностью знаешь, что твоя миссия — поставлять вышибал миру. Дом нашел без труда — двухэтажка с ухоженным садом. Сделал глубокий вдох, постучался.

Время шоу.

Момент, который я всегда любил и ненавидел, не зная до конца, как поднять тему — прямо спросить: «Ты убийца?»

Открыла девушка. Лет двадцати, растрепанная, спросила:

— Да?

— Том дома?

Она гаркнула через плечо:

— Том!

И удалилась.

Я слышал звонки телефонов — бизнес шел бойко. Появился коротышка — лысый, грудь колесом, спортивные штаны и, я не шучу, розовая футболка с логотипом «МЫ ЗАШИБАЕМ»:

— Да?

Я протянул руку.

— Я Джек Тейлор. Вы не могли бы уделить мне время?

— Что-то продаете?

Была не была. Я сказал:

— Это по поводу отца Джойса.

На его лице промелькнула чистая мука — кровоточащая голая боль, а за ней — усталость. Он вздохнул.

— Опять эта хрень.

Я попытался изобразить сочувствие — не самая моя сильная сторона, я сразу смахиваю на мошенника, — сказал:

— Я понимаю, вам должно быть сложно.

Он пристально ко мне присмотрелся, спросил:

— Тоже жертва?

Я понял, что он о растлении, ответил:

— Нет.

Он склонил голову набок, сказал:

— Значит, ничего ты не понимаешь.

Пораздумал, затем:

— Ладно, выделю пять минут. Девушка — моя секретарша, она сейчас по уши в продажах.

Я зашел и прикрыл за собой дверь. Он провел меня на кухню, заваленную папками и бумажками. Я спросил:

— Дела, видимо, идут хорошо?

— Да, полный дурдом. Все планирую снять офис, но кто в Голуэе может его себе позволить? Кофе будешь? Есть только быстрорастворимый.

— Мой любимый.

Пока закипал чайник, он спросил:

— Пьешь?

Скорее утверждение, чем вопрос. Я попробовал изобразить негодование, и он сказал:

— По глазам вижу, по затравленному виду — мне это знакомо. И не только это, вспоминать не хочется.

Он всыпал порошок в чашки, влил воды, сказал:

— Молоко кончилось, вообще все кончилось, кроме спроса на персонал. То есть вышибал, если по-нашему.

Мне стало интересно:

— Как ты попал в такой бизнес?

Он предложил жестом сесть. Я сел, он устроился на стул напротив, сказал:

— А ты как думаешь? Сам был вышибалой, устал, что мне все в лицо плюют, если не чего похуже, решил подняться выше. Семь лет назад, когда город гулял вовсю. Будь ты помоложе, мог бы пристроить и тебя на этот вечер.

Вряд ли, если об этом прослышит Кленси.

— Почему? — спросил я.

Он отпил кофе, сказал:

— Выглядишь дуболомом.

Я решил не развивать тему, не спрашивать, что конкретно он имеет в виду. Явно ничего хорошего.

— Меня попросили расследовать смерть отца Джойса.

Снова та мимолетная боль. Он встал, подошел к раковине, с силой вымыл чашку, сказал:

— То есть обходишь тех немногих, кому хватило смелости заговорить. Трое набрались духу — из множества. Кто тебе платит? Церковь? Нам они точно ни хрена не платят. Но это пока. Правительство тоже пытается нас задвинуть — это, видимо, уже узаконенное жестокое обращение. Единственная сочувствующая судья, Ле Фой? Ее ушли.

В его словах были злость, сила, словно остудившие воздух. Пытаясь разрядить обстановку, я сказал:

— Ты преодолел… эм-м… свое прошлое. В смысле, живешь дальше, даже неплохо.

Он грохнул кулаком о стол, спросил:

— Ты-то, сука, откуда знаешь? Видишь тут жену, детей, что-нибудь нормальное? Я сидел на всех таблетках в мире, облысел в девятнадцать. Знаешь, что я делаю на досуге?

Он произнес это слово со всем презрением, на какое был способен, продолжил:

— Гуляю по сраной набережной. Ни с кем не разговариваю, ни с единым человеком. Смотрю телевизор. Комедии — «Сайнфелд», «Друзья», «Саус Парк», «Гриффины» — и знаешь, что? Никогда не смеюсь, ни разу. А «Отец Тед» — это я вообще никогда смотреть не буду, никогда не найду в священниках ничего смешного. Я умер много лет назад, но тело еще ходит, — вот что оборжаться, да? О семье и говорить нечего. Всегда думал, что у меня будет сын, сейчас бы он унаследовал бизнес. Но благодаря святому отцу, этому извращенцу, я сдохну один. У человека должен быть сын, вот в чем истинный грех.

Я не нашелся, что ответить, и он спросил:

— Хочешь спросить, не я ли его убил… За этим пришел, да? Думаешь, еще сто человек не хочет спросить у меня то же самое? Он трахал меня десять раз в неделю, пока кровь из задницы не шла. Начал, когда мне было девять. Когда я рассказал матери, она выпорола меня так, что я ходить не мог.

По его лицу градом струился пот, розовая футболка промокла насквозь. Он не останавливался:

— Иногда для разнообразия он вставлял мне в рот. Думаешь, мне его жалко? Я тебе скажу, о чем жалею, — что ему башку отрезали. Не с того начали.

Я встал, спросил:

— Не налить воды?

Он выдохся, весь обмяк, покачал головой:

— Ты пойдешь к Майклу?

— Да.

Он слабо и криво улыбнулся:

— Майкл тебе понравится, он держится лучше.

Хотелось взять его за плечо и сказать — что сказать? Что все будет хорошо? Будет как угодно, но точно не хорошо. Я сказал:

— Спасибо, что поговорил, и за кофе…

Он как будто не слышал. Когда я уходил, спросил:

— Знаешь слово «глухарь»?

Когда я кивнул, сказал:

— Это он и есть. Дело глухое, как в танке.

Потом добавил:

— Если все-таки найдешь того, кто это совершил, сделай одолжение?

— Да?

— Пожми ему от меня руку.

В тот вечер, по причудливому совпадению, на «Скай Ньюс» сообщили о стрельбе из машины в маленькой деревушке в Саффолке, предположительно — из-за разборок вышибал. Стрельба из машины… американизируемся на глазах.

Переключился на местные новости. Полиция остановила лихачей. У угонщиков, подростков в балаклавах, обнаружили

Два меча

Шесть строительных ножей

Бейсбольные биты

Канистру бензина.

Сладость или гадость.

13

Развлечение.

Коль скоро люди не могут победить смерть, нищету, невежество, то чтобы стать счастливыми, они решили об этом не думать.

Паскаль, «Мысли», 168

У меня теперь был свой мобильный — и да, Коди, включенный. Номер знали только двое — Коди и Ридж.

Вряд ли будет сильно мешать? Сказать по правде, мне он даже нравился. Маленький, серебристый, компактный, на вид как гильза. Я все еще носил пластыри, но старые привычки умирают с боем. Я хлопал по карману и принимал телефон за пачку сигарет.

— Поставь рингтон, — посоветовал Коди.

Я не понял, о чем это он, но звучало так, будто о походе к проститутке.

— Что-что выбрать?

— Твой личный звонок. У меня стоит Franz Ferdinand, но ты можешь поставить, не знаю, Бейонси или Black Eyed Peas.

Я так подозревал, что Джонни Дьюхан там не предлагается, сказал:

— Меня устраивает просто звонок.

Хоть убей, не мог уложить эту концепцию в голове. Компании продают тебе мелодию? То вышибалы, то вот это, куда катится страна? Господи.

Я представил себе церковь, где никто не выключил звук и целый оркестр популярных песенок поет в унисон. Кто знает, может, так и хор заменят.

Коди твердо настроился меня просвещать, спросил:

— У тебя же есть интернет?

— Угадай, блин, с трех раз.

После Тома Рида я дошел до канала, смотрел на уток. И скоро, конечно, на темноту. Закрыл глаза, представил, как мимо проплывает тело Джеффа. Каждую ночь на неделе полиция вытаскивала кого-нибудь из воды, в основном — слишком поздно. Диапазон — все городское население. В воду бросались

Студенты

Пьяницы

Сумасшедшие

Одинокие

Девушки

Больные

Здоровые.

Так споем же песню каналов: отдайте ваших бедных и отверженных.

Ни одного священника.

Пока.

Зазвонил телефон, аж сердце в пятки ушло. Я взял трубку, услышал Коди, спросил:

— Что?

— Просто проверяю, босс.

Босс.

— Есть новости? — спросил я.

— Нет, сэр, но у меня все под контролем, ушки на макушке.

Похоже, ему это нравилось, и я удивленно спросил:

— Тебе это нравится?

— Блин, еще как.

Каждый раз, когда казалось, что я в нем разобрался, открыл очередную частичку, он поднимался на новые уровни клише.

— Не звони с отчетами каждый час, понял?

— Радиомолчание, пока не будет объявлен код «красный»?

— Вот именно.

Хотел уже отключиться, когда он спросил:

— А что думаешь о Мэри?

— О ком?

— Дочке хозяйки. Красотка, да?

Я отключился.

Он ее заслуживал.

Сказать по правде, я ревновал.

Утром субботы я позвонил Коди. Ждал целую вечность, наконец:

— Да…

Даже проснуться не успел. Я решил подзакрутить гайки. В смысле, когда ты начальник, это уже твой нравственный долг. Рявкнул:

— Дрыхнешь?

Не успел он ответить, как я услышал смех, женский, и он сказал:

— Эм-м, я перезвоню…

Не перезвонил.

Я шел по утреннему рынку. Был яркий день, вокруг толкучка, хотя ирландцев немного, тем более голуэйцев. Пара из Дании продавала жаренные на гриле колбаски — аромат обволакивал толпу. Я бы соблазнился, если бы не целая очередь. Вместо этого я разглядывал витражные изображения Кладдаха.

И продавец сказал:

— Отпущу по хорошей цене, гав.[27]

Гав!

Господи, Камден-Лок — и вдруг на западе Ирландии. Я заинтриговался, спросил:

— Лондонец?

— Джорди.[28]

— А, понял.

И, хоть убей, больше в голову не лезло ничего, кроме пастушьих пирогов и прочих стереотипов на тему джорди.

— Я здесь уже пять лет, — сказал он.

Привел меня в чувство, и я с огромной оригинальностью спросил:

— И как, нравится?

Он ответил взглядом, полным недоумения, сказал:

— А что тут может не нравиться? Пабы, craic.

Казалось, надо что-то ответить, но зазвонил телефон, и он сказал:

— Вовремя.

Я ответил, готовый устроить Коди разнос, услышал:

— Джек?

— Ридж…

Она плакала, насколько это для нее возможно, сказала:

— Моя машина, она скомпрометирована.

Вместо того чтобы спрашивать, что это значит, сказал:

— Ты где?

— На парковке у собора.

— Жди там, я от тебя в пяти минутах.

Пробиваясь на выход с рынка, заметил в продаже футболки с надписью:

Будет и на твоей улице праздник.

Но нескоро.

Аминь.

Торопясь по Маркет-стрит, заметил газетный заголовок:

И смех, и рейх

Арнольд-таки стал губернатором Калифорнии. В нижней части страницы говорилось, что английская футбольная команда угрожает забастовкой, а если они откажутся ехать в Турцию, вылетят из «Евро-2004». Ирландия через несколько дней играла решающий матч против Швейцарии. Я все это переварил, подумал: «Возвращаюсь к жизни», — какой бы причудливой она ни стала. Перешел мост Сэлмон Уэйр, как раз когда рыбак выловил большую рыбу. Было больно видеть, как такому прекрасному образцу размозжили голову камнем. Cловно дурной знак.

Ридж сидела на низкой ограде вокруг парковки. Кончилась служба, я видел, как люди макают пальцы в святую воду, крестятся, «In anim an Athair… Во имя Отца».

Английский перевод просто не подходил — не мне, не сердцу, где это действительно важно.

Ридж курила.

Я бы меньше удивился, если бы она размахивала обрезом или занюхивала кокс. Подумал: она теперь что, собирается перенимать мои зависимости одна за другой? На ней были белая толстовка, выцветшие джинсы и старые «рибоки». Лицо — измученное.

— Ты в порядке? — спросил я.

Вот можно ляпнуть что-нибудь глупее?

И получил по заслугам.

— А ты, блин, как думаешь?

Ткнула пальцем, сказала:

— Там.

Не глядя на машину, добавила:

— Двери открыты, и… эта хрень… на заднем сиденье.

Я опасливо подошел, с измочаленными нервами на пределе. К рулю была приколота записка:

Ты блудница вовилонская

Твой час близок.

Улика. Он безграмотный.

Зазвонили колокола. Господи, нашли время.

Не спрашивай, по ком…

Я и не спрашивал.

В голове, незваный и уж точно нежеланный, звенел Уоррен Зивон, Knocking On Heaven’s Door.

Особенно просьба снять нашивки.

О да.

На заднем сиденье лежали трусики. Я достал ручку, приподнял их, увидел все еще влажную сперму. Разум фиксируется на деталях, мелочах, чтобы закрыться от реальности. Спереди трусики были расшиты маленькими сердечками, и это меня обожгло, как кислота в кишках. На полу валялся пакет «Супермак». Я достал его, положил в него трусики, убрал в карман. Зазвонил телефон. Я ответил резким «Да?»

— Джек, это Коди. У меня отличные новости.

Неужели нам повезло?

— Говори.

Он словно не мог подобрать слов, а потом:

— Мы с Мэри стали встречаться.

Я даже отвел телефон от уха, словно тот меня дурит, потом процедил:

— Ты, сука, прикалываешься, что ли?

Он неправильно меня понял, с чего-то взял, что я рад, восторгался:

— Скажи, невероятно? Мне с ней так повезло.

Ридж таращилась на карман, куда я убрал мятый пакет, потом, словно назло, закурила снова, выпустила дым в мою сторону. Я бросил Коди:

— Я тебе скажу, что невероятно. Пока ты там обжимался со своей…

Слов не хватало. Потом я сосредоточился, чувствуя, что мозг накалился добела:

— …Красоткой. Пока ты там фигней маялся, сталкер влез в машину нашего объекта.

Я услышал резкий вдох, потом:

— Влез… что… Я?..

— Херня. Ты уволен.

И сбросил звонок.

Ридж изобразила нечто, что в других обстоятельствах сошло бы за улыбку, спросила:

— Ты кого-то увольняешь — я что-то пропустила? С каких пор ты начал нанимать людей, не говоря уже о том, чтоб увольнять?

Я отмахнулся, спросил:

— Давно здесь поставила машину?

Она затушила сигарету об ограду — короткими резкими ударами, отражавшими ее состояние, — сказала:

— Я ходила на службу.

Пауза.

Чего-то ожидала? Насмешки, удивления? Я промолчал — и сам когда-то посещал службы. Она продолжила:

— И когда вернулась, обнаружила… сообщение… и если ты не заметил, он разбил окно.

Да, это я упустил.

Она уставилась на мой карман, спросила:

— Собираешь улики для… чего, теста ДНК?

Хотелось влепить ей пощечину, кому угодно, сказал:

— Я тебя кое о чем попрошу.

Она подождала, барабаня пальцами по ограде. Хотелось сказать: «Сперва — давай все-таки, блин, повежливей».

Выбрал:

— Повспоминай, кого ты арестовала за последние годы. Особенно тех, кто тебе угрожал, кто готов отомстить.

Она встала.

— Будто это поможет. Что, думаешь, те, кого я закрывала, вежливо со мной общались? Боже, ты сам был копом — они все угрожают, или ты уже забыл?

Двинулась прочь, и я спросил:

— А как же машина?

Не сбиваясь с шага:

— В жопу машину.

Пожилой прихожанин, шагая мимо, взглянул на меня, бросил:

— Ну и леди нынче пошли, что за выражения.

— Поверьте, это не леди, — сказал я.

14

Вечное безмолвие этих бесконечных пространств меня пугает.

Паскаль, «Мысли», 206

1957. Голуэй, неделя перед Пасхой.

На десять шиллингов от священника мальчик купил себе гору шоколадок. Сидя на унитазе с разбросанными у ног фантиками, он чувствовал, как внутри все переворачивается, потом к горлу подступила рвота. Он чуть ли не радовался — хоть отвлекло от кровотечения в заднем проходе. С растущей тошнотой потянулся за новым батончиком, запихал себе в рот. Иногда это помогало не думать о воскресенье, о службе, о том, что будет потом. Шесть недель назад мать спросила, от чего он откажется на пост, он ответил «от шоколада» и начал неудержимо хихикать.

Потянулся за новым батончиком.

Я перечитал кучу детективов. Особенно люблю про частных сыщиков. Все алкоголики — обреченные романтики, а идея чужака-одиночки, который идет наперекор всему, — это прямо как в кино: «Как его не полюбить».

В таких книжках обожают слово «неотступный». С этим словом в уме я продолжал вести дело священника. Пришло время встретиться со вторым подозреваемым — инженером Майклом Клэром. Я неотступно прошерстил телефонный справочник, нашел его компанию, позвонил и наткнулся на секретаршу. Очень веселую — настолько, что я заподозрил сарказм. Примерно так:

— Офис Майкла Клэра, могу вам чем-то помочь?

Ее голос лучился позитивом, подразумевавшим, что помочь она была бы прямо-таки счастлива. Прикалывается? Единственный англицизм, который в Ирландии переняли охотно, — угрюмость. Обычно если звонишь в компанию, слышишь:

— Что?

Будто ты их от любовных ласк оторвал.

Поэтому я немного сбился с мысли, пробормотал, что я друг менеджера вышибал Тома Рида, он сказал, что мне сможет помочь мистер Клэр. Она сказала:

— Вы не могли бы немного подождать, я проверю его график?

Не мог бы?..

Затем:

— Мистер Клэр свободен в полдень. Можно записать ваше имя, пожалуйста?

— Джек Тейлор.

— Вам удобно в полдень, мистер Тейлор?

Я заверил, что удобно, и она закончила на:

— Будем вас ждать.

«Доброго дня» не добавила, но подразумевала.

Как же мы американизируемся.

Время еще было, и я снова попробовал послушать музыку. Нацепил наушники, поставил Джонни Кэша. Его гранитный голос — древний, как камни в Коннемаре. Потом песня Nine Inch Nails — Hurt.

Ох блин.

Убийственный текст, его истина резала по всему, что во мне осталось живого. Реабилитированным алкоголикам трудно слушать песню Кристофферсона One Day At A Time. Как нож по сердцу. Каждый раз, как слышишь, думаешь: «Господи Иисусе».

И не от почтения.

О Hurt нужно в обязательном порядке спрашивать на входе собраний АА:

— Имеет ли для вас значение эта песня, кромсает ли вас?

Нет — гуляй отсюда.

Она раскрывала целые коридоры боли — смерти Шона, владельца «У Грогана», Брендана Кросса, бывшего копа; жестянщиков, всех шестерых; моих родителей; Уоррена Зивона; и, о боже, Серены Мей.

И это еще не все. Поэтому когда Джонни едко завел об империи из грязи, пришлось сорвать наушники. Руки тряслись. Я пенял на никотиновые пластыри. Сижу весь в пластырях, трезвый и охреневший. Снова ходил в «Эйдж Консерн», выложил тридцать евро — целое состояние для благотворительной комиссионки, — и облачился в свой улов. Черный пиджак, белая футболка, черные джинсы, «тимберленды».

Посмотрелся в зеркало.

Сборная солянка.

Если нравится образ «гробовщик закупается в "Гэпе"», то нормально. И все-таки это на окраинах респектабельности, но с намеком, что я свой, крутой. Как мы себя только не обманываем каждый, сука, день. Альтернатива — не вставать с кровати, заряженный пистолет под подушкой. В порыве экстравагантности купил лосьон после бритья «Поло». Ну, продавщица была миленькая, а я дурак, все ради любви, почему нет? «Брют» у них кончился, а то иначе кто знает? Побрызгал — он жег, как сволочь. Я был готов к расследованию, пах если не как роза, то явно как человек, не оторванный от реальности.

Без понятной причины на ум пришла строчка: «Дитя есть отец человека».

Это еще что за херня?

И что важнее — чья? Теннисона, Браунинга — в общем, кто-то из британских тяжеловесов.[29]

Офис Майкла Клэра заходился в здании «Дун-Энгус» в конце Лонг-Уок. Более престижного адреса не найти — прямо напротив моего стряпчего. Слыхали — только что из дома для помешанных, а туда же: мой стряпчий. Это здание говорило… деньги, деньги, деньги.

Куча денег.

Лонг-Уок — один из моих любимых маршрутов. Проходишь под Испанской аркой, потом вдоль воды, на другой стороне — Кладдах. Место отмечает Пирс Ниммо. Перед тобой лежит Голуэйская бухта, почти различимы Аранские острова. Если когда-нибудь повезет или всерьез разбогатею, туда и соберусь — хотя бы устроить базу. Крики чаек, запах океана, дышится большими глотками и хочется вознести молитву благодарности. Для артистов должно быть обязательным жить там — оазис души. А уж если день солнечный, то, Пресвятый Господи, ты словно избран.

И день был очень солнечный.

Здание оказалось сплошь стеклом и светом, так и колыхалось, словно мираж.

Девушка на стойке — молодая, красивая, — чирикнула:

— Доброе утро.

— Еще какое. Я Джек Тейлор, к мистеру Клэру.

Ее явно обрадовала моя цель, она сказала:

— Присаживайтесь, сэр, я ему позвоню. Не хотите ли чаю, кофе?

— Эм-м, нет, не надо.

Через пять минут меня провели в кабинет Клэра. Декор дзенский — никаких наворотов, все по-спартански. Очередная скульптура Джона Биэна — бронзовый бык. Меня он заворожил. Так и хотелось сказать: у моего стряпчего похожая штуковина.

Обычно я не разбираюсь, красив мужчина или нет — мужики это считывать не умеют.

Теперь разобрался.

Он был великолепен и сам это знал. Копия Майкла Лэндона из «Маленького домика в прерии». Который еще снимался в том тошнотворном сериале про ангела, как «Уолтоны», но с крыльями. Майкл Клэр был высоким, загорелым, в нешуточно дорогом костюме. Должно быть, уже пятьдесят, но на вид больше сорока не дашь.

Вот гад.

Он протянул руку:

— Нравится бык Биэна? Опишите одним словом.

— Эм-м, смелый?

Ему понравилось, он улыбнулся, не опуская руки, спросил:

— Мистер Тейлор, секретарша может вам что-нибудь принести?

Я взял его руку — и он чуть не раздавил мне пальцы. Привычка мачо, борьба за превосходство.

— Нет, спасибо, она уже предлагала, и, пожалуйста, зовите меня Джек, — сказал я.

Он был рад, по крайней мере с виду, освободил мою искалеченную руку, зашел за тяжелый стол, сел, улыбнулся, снова взглянул на быка:

— «Смелый» — интересное описание этого произведения, но ты здесь не для того, чтобы обсуждать искусство… Итак, Джек, — я в таком случае Майкл. Чем могу помочь?

С чего бы он так любезен? Должен же понимать, что я расследую убийство священника, а значит, он подозреваемый. Его акцент не был откровенно британским, но где-то в том районе. У ирландцев есть ворчливое название «отполированный».

— Я говорил о смерти отца Джойса с Томом Ридом, — сказал я.

Он качал головой с обреченным лицом, сказал:

— Бедняга Том, жаль его.

— Да? Почему?

Майкл улыбнулся — прекрасные зубы, белые, ровные, блестящие. У меня тоже прекрасные зубы, но не свои.

— Брось, Джек, этот человек — тяжелый случай, — сказал он.

Я удивился, выдал это, сказал:

— Мне показалось, он вполне держит себя в руках.

Майкл терпеливо улыбнулся — мое любимое выражение, сразу завожусь, — сказал:

— Как легко тебя задурить.

Задурить? Меня-то?

Не успел я ответить, завизжал мой телефон. Я скривился, как когда чуешь лошадиный навоз, пробормотал:

— Надо было выключить.

Он пожал плечами.

— Ответь, а я пока организую нам кофе.

Он вышел из офиса, и я сказал:

— Да?

— Джек, это Коди. Не бросай.

— Что тебе надо?

Я ответил с гранитом в голосе. Он заметил, выпалил:

— Я его нашел.

Возбужденно, ликующе, радостно. Я спросил:

— Кого нашел?

— Сталкера. Я его нашел.

Я был изумлен, но признался ли в этом?

Не-а.

Сказал:

— Ну и что, теперь все из тебя тисками вытягивать?

Его радость поостыла.

— Прости, я… эм-м… Его зовут Сэм Уайт, живет на Сент-Патрик-авеню…

Помолчал, подождал. Я рявкнул:

— Возраст, род занятий?

— А, да, двадцать восемь, безработный… и живет один.

— Уверен, что это он?

— На сто процентов.

— Ладно, сегодня вечером встречаемся в пабе «У Ричардсона» в семь. Сможешь найти?

Я слышал его обиду.

— Да, да, смогу, — сказал он.

Я сбросил звонок.

Жесткий до конца.

Майкл Клэр вернулся с двумя дымящимися чашками, вручил одну мне, сказал:

— Решил, ты не из тех, кому нужны блюдца.

Понимай как хочешь. Алкоголики страшатся блюдец, ложек — всего, что выдает дрожь в руках. Сами посмотрите, как ложка выделывает джигу, а блюдце — полное фанданго. Или он принял меня за невежду, непривычного к этикету? Или, блин, может, так действительно проще.

Он улыбнулся, словно читал мои мысли, спросил:

— Молоко, сливки, сахар?

— Черный — отлично.

Так и было.

Я попытался вернуться к теме, спросил:

— Ты говорил, Том не совсем… в себе?

Он разглаживал морщинку на брюках, сказал:

— А ты не отступаешь, да? Как говорится, сразу к делу? Я занятой человек, да и у тебя… — он показал на телефон, — …активная жизнь. Давай не будем ходить вокруг да около. Просто спрашивай.

И я спросил:

— Ты имеешь какое-то отношение к… к… кончине… отца Джойса?

Он словно распробовал слово «кончина», покатал в мыслях. Такой вопрос должен бы разжечь

Гнев

Возмущение.

По самой меньшей мере — желание выставить за порог.

Но он откинулся на спинку кресла, помассировал затылок, уставился в потолок. В помещении что-то возникло. Я не настолько вычурный, чтобы назвать это холодком, но температура точно упала. Он спросил:

— Никогда не занимался йогой, Джек?

Мое имя в его устах звучало как ругательство, а дружеский, почти шутливый тон пугал, застал меня врасплох. Я запнулся, потом:

— Нет, не хватает терпения.

Тогда он быстро распрямился — одним текучим движением, — сказал:

— А стоит. Ты очень напряженный — можно сказать, накрученный.

Как на такое ответить? Я не знал. Он окинул меня взглядом, сказал:

— Ответ на твой вопрос — да.

Дело раскрыто.

Если бы было так просто. Да, будто мне повезет. Послужишь в полиции — запомнишь правило: человек признается сходу — ловить нечего. После резонансного убийства копов заваливают признаниями. А я уже нутром понял, что Клэру нравится трахать мне мозг. По лицу видно. Кроме того, когда признаются легко, часто прикрывают настоящего преступника. Мать признается, чтобы спасти сына; ну или отец.

Перевод: легкое признание равно бред собачий.

Можно сворачиваться, звать полицию.

Он поднялся — сплошь деловая эффективность — спросил:

— Что-нибудь еще?

Я встал озадаченный и растерянный, выдавил:

— Так ты признаешься?

Он поднес палец к губам, произнес:

— Ш-ш… ш-ш…

Потом всмотрелся в меня, словно изучал некий образчик, причем не самый интересный, и сказал:

— Реалполитик.

Причем даже с немецкой гортанностью. Когда я уставился на него пустым взглядом, он добавил:

— Возможно, тебе ближе выражение «самый сок» в том смысле, как его употребляют американцы. Позволь кратко обрисовать, как все устроено, мальчик мой.

От снисходительности в «мальчике моем» я закипел, гнев нарастал градус за градусом. Он продолжал:

— Власть — вот топливо, на котором все работает, с которым все улаживают. Я играю в гольф с твоим старым другом суперинтендантом Кленси, а он, боюсь, от тебя не в восторге. Считай гольф нашей версией масонства: кто играет вместе, спасает друг другу шкуру. Теперь примени воображение — можешь? Можешь выйти за свои крошечные рамки? Вообрази порочную троицу — Церковь, полиция и я fein (сам): мы хотим видеть, как этот город растет, у нас на него большие планы, и ты думаешь, мелкая помеха вроде мертвого священника, в любом случае уже опозорившего Церковь, сумеет — как бы выразиться — раскачать лодку?

Он издал короткий смешок — скорее лай, причем бешеный, — затем:

— Во время крупных строек — и не заблуждайся, Тейлор, этот город еще станет культурной столицей Европы, — обязательно, если простишь меня за небольшой каламбур, катятся головы.

Он помолчал, влюбленный в собственную речь, в грядущие проекты великой важности, а потом подбавил в голос гранита, спросил:

— И ты думаешь, что недоделанный следователь, сыщик-алкаш, частный, сука, детектив, ищейка хренова, — Господи Всемогущий, ты думаешь, такое пустое место, как ты, остановит поток? И ведь тебе, если не ошибаюсь, одно предупреждение уже сделали.

Так называемое ограбление перед квартирой «Фёрбо», полицейская обувь — теперь все зловеще складывалось.

Я был зол как никогда. Даже не из-за оскорблений — а они мимо не прошли, уж не извольте волноваться, — но из-за того, что он правда верил, будто может просто идти по головам. Вот это действительно довело меня до кипения. А когда кипишь, ты в одном шаге от сердечного приступа. Я пробормотал:

— Сволочь, думаешь, меня так просто запугать?

И да, сам знаю, слабовато.

Завизжал его телефон — по крайней мере, так мне показалось, — и он сказал:

— Свободен. Будь хорошим мальчиком, иди упейся, это у тебя получается лучше всего.

Поднимая трубку, он достал из пиджака бумажник, бросил через стол двадцатку:

— Вот, угощаю.

Еще чуть-чуть — и я бы его заставил ее сожрать.

Встал, пошатываясь, словно только что закинулся «Джеймисоном», и вышел таким взбешенным, что аж слезы из глаз.

На улице пришлось глубоко продышаться, чтобы приглушить гнев. Думаю, только через десять минут я вернул подобие самообладания, а потом зачем-то оглянулся на здание.

Он стоял перед стеклянным окном с очередной скульптурой Биэна за спиной, «Эллис-Айленд», и смотрел глазами безжизненными, как стекло между нами. Потом развернулся на каблуке и пропал.

15

Все люди по природе своей ненавидят друг друга.

Паскаль, «Мысли», 451

Я отправился на Эйр-сквер со слабой надеждой найти Джеффа. Может, он вернулся к алкашне. Солнце вошло в ирландский режим, игралось с нами: то светит — снимаешь пиджак, думаешь: «Ох, ну слава богу», — а как видит, что ты поверил, пропадает и морозит тебя ветром просто назло. Однажды жестянщик мне сказал:

— То, что в Ирландии люди кончают с собой, Джек, при такой-то суровой погоде, — никакая не загадка. Загадка — почему так мало.

Поди поспорь.

Вовсю шла реновация. Деревья пропали, как и приличия, рабочие уже раскопали парк, врубая отбойные молотки в зеленую свежую почву. Тут явно имелась глубокая метафора, но было слишком грустно ее формулировать. Я занял одну из немногих оставшихся скамеек и наблюдал за стайкой алкашни, сгрудившейся, словно перед матчем по регби. Если Джефф среди них и был, я его не видел. Подошла женщина, и что-то в наклоне ее головы показалось знакомым. Среднего роста, пепельно-каштановые волосы, робкая походка, как у человека, которого ограбили и он так и не оправился. Ее лицо — о боже, я знал это лицо.

Кэти.

Какая же у нас с ней история. Она — панк-рокерша, которую занесло в Голуэй, с чертовским голосом и совершенно адской героиновой зависимостью. Она завязала, помогла мне в одном деле, потом я познакомил с Джеффом.

Они женились, родили Серену Мей, а я все на хрен запорол.

Я не видел ее с похорон девочки и, слава богу, не помнил, что она мне сказала, если вообще сказала.

Первым порывом было бежать, и как можно быстрее, но ноги стали ватными. Она стояла передо мной, буравя взглядом. Если в ее глазах что-то и пылало — а там точно горело что-то темное, — то явно не прощение.

— Джек Тейлор, — сказала она.

Думаю, она недавно перевалила за тридцать, но выглядела на все пятьдесят, с глубокими морщинами под глазами и у губ. Тот, кто сказал, что скорбь облагораживает, никогда не терял ребенка. Я встал, и она процедила:

— Вежливость вспомнил? Или хочешь сбежать?

Если бы только мог.

— Кэти… — начал я.

И больше не шло ни слова. Столько книжек перечитал — все зря. У моего любимого Мертона наверняка найдется целая поэма о такой великой печали, но в тот день он мне не помог.

Она напирала на меня — по-другому не скажешь, — встала лицом к лицу.

— Как ты, Джек? Выпиваешь, а?

Ни к чему было говорить, что я бросил, ни к чему вообще было говорить, но я наконец выдавил:

— Прости, ты не представляешь, я…

Хотел сказать, что меня месяцами держали в лечебнице, что я каждый миг несу крест из-за ее мертвой девочки, что я не могу смотреть на детей без того, чтобы душа не разрывалась.

Не сказал.

Может, вздохнул. Точно хотел, и рыдать хотел, пока не пересохнут все слезы в мире.

Ее язык тела был, мягко говоря, воинственным, и оделась она по случаю. Черный кожаный жилет, черные треники, черные кроссовки и чернейшее выражение лица. Спросила:

— Язык проглотил? Никаких мудрых цитат, никаких философских бредней из твоих таких важных книжек, которые ты читал, когда должен был следить за моей девочкой?

Господи.

Ее акцент.

Когда мы познакомились, она говорила с лондонским — острые углы, наглость в каждом слоге, и мне это нравилось — так необычно, так, ну… в ее духе. Одна из редких настоящих бунтарей, что я встречал. Ее выпендреж был реальным, если это не слишком ирландский парадокс. Тогда она как раз бросила героин и была комком обнаженных нервов. А ее певческий голос, голос темного зачарованного ангела, не столько испортился, сколько осквернился.

Затем она вышла за Джеффа, влилась в местную жизнь. Стала ирландкой больше нас амих. Не то что начала носить шали, но почти. Переняла брог[30], чрезвычайно пугающий, — помесь, не Великобритания и не Эйр, а какой-то исковерканный театральный ирландский.

Теперь от него не осталось и следа.

С удвоенной силой вернулась лондонская жесткость, грубая интонация с такой горечью, что хреначит тебе прямо по зубам.

В отчаянии я спросил чуть ли не самое худшее, что только можно. Даже сейчас поражаюсь глубине своей пошлости. Спросил:

— Как у тебя дела?

С души воротит.

Она издала резкий смешок, пропитанный гневом и лютостью. Повторила:

— Как у меня дела?

Дала осмыслить, просмаковать мерзотность вопроса. Затем:

— Ну, давай посмотрим: с тех пор как я похоронила дочь и потеряла мужа, дела у меня… просто зашибись. Вернулась в Лондон, эту дыру, вернулась на героин, любовь мою, и старалась сдохнуть как можно быстрее, но эй, знаешь, что?

Она подождала, будто я имею понятие, малейшее представление, к чему она клонит, потом добавила:

— У меня было просветление — ну знаешь, как Опра рассказывает. Я представила тебя в Голуэе — как ты хлобыщешь пиво, читаешь книжки свои, — и меня это зарядило. Я завязала и поставила себе задачу: найти моего мужа. Или, скорее, заставить тебя найти моего мужа. И вот главный прикол: я научилась стрелять. Шмаляла, чтобы не шмаляться. Ты же умеешь искать, да, Джек? Такая у тебя работа. Так найди моего мужа. А я пока поищу ружье. Только у меня маленькая проблемка: не умею поднимать ствол высоко. Когда целюсь в голову, то и дело бью ниже. Ты-то в этом разбираешься, да, Джек? В низости.

Голос ее был льдом, сочился таким холодом, что и у трупа побегут мурашки. А у меня в голове вертелась только песня Элвиса Костелло, «Мой прицел точен».

Теперь она добавила:

— И знаешь, что? Не найдешь его — живым, конечно же, — я тебя убью. Как вы, ирландцы, любите говорить: «Какая жалость». Так вот, какая жалость, Джек, что у тебя нет ребенка. Мы бы рассчитались в легкую. Ты забрал у меня дочь, так что…

Дала осознать эту отвратительную угрозу во всем ее беспримесном зле, затем очень разговорно, прозаически даже, добавила:

— Ты всегда любил театральность. Ну, так вот тебе спектакль. Подними голову, видишь крыши? Я буду там, целиться в то, что у тебя сходит за твое каменное поганое, сука, сердце. К тому времени я уже научусь целиться как надо. А теперь — хорошего тебе дня, счастливо.

Возможно, за всю жизнь ничто так не леденило мою душу, как ее задорная нотка под конец.

16

«Звучала эхом боль всех лет».

Bewitched, КБ

Кристина Агилера на церемонии награждения скинула костюм монашки, поразив публику.

Господи.

Под вечер я сходил к человеку по имени Кертин — старик под семьдесят, из вымирающей породы. Он делал клюшки для херлинга. Проживал в Проспект-Хилл, держал магазинчик без вывески — ему реклама уже не требовалась. Я приветствовал его, и он не сразу настроил зрение, спросил:

— Молодой Тейлор?

Благослови его боже.

Он вытачивал клюшки из ясеня, неделями корпел над каждой. Я назвал ему все параметры, где главным было то, что ирландцы зовут податливостью — как клюшка гнется, что придает ей тот самый «вших». Либо это слышишь, либо и говорить не о чем. Он меня послушал-послушал, потом:

— Будет через месяц.

Не хотелось давить на мастера, но…

— Мне нужно уже сейчас.

Он пришел в ужас, вскинулся:

— Тогда иди в спортивный магазин.

Наконец выдал клюшку из, как он считал, неудавшихся образцов. Я еще больше обесценил его искусство, попросив надеть железные ободья на конец. Когда расплачивался, он взглянул на меня с неподдельным разочарованием:

— Молодой Тейлор, в тебе умер хороший игрок.

Только хороший?

— Не великий?

Он отвернулся, сказал:

— Керров в мире единицы.

Возможно, лучший игрок нашего времени.

Перед встречей с Коди я позвонил отцу Малачи, сказал:

— Дело закрыто.

— Что? Ты сдаешься?

Я скривился.

— Я нашел убийцу.

Звонил ему с мобильного. Стоя перед «Пекарней Гриффина», манившей ароматами свежего хлеба, хоть аппетита и не было. В ближайшем магазине одежды играли Black Eyed Peas. Черт, да они везде играли, целую вечность проторчали на первой строчке чартов. Песня — «Где любовь?»

За этим не ко мне.

Только намного позже узнал, что это песня об 11 сентября. Группа просуществовала с 1998 года, доказывая, что иногда стойкость окупается. Стоило бы и мне брать пример.

— Кто он? — спросил отец Малачи.

— Встретимся, тогда скажу.

Мы договорились на полдень следующего дня. Он закончил на:

— Поверить не могу, что ты нашел эту мразь.

Вот тебе и священник!

Причем произнес c роскоммонским акцентом. Прибавил слову дополнительное измерение, не оставляющее сомнений в смысле.

Люди вокруг обсуждали недавний кошмар в Лимерике. В городе разгорелась война племен/банд. Обвиняемого в убийстве сенсационно оправдали — парня чуть старше подростка. Дело против него развалилось — согласно распространенному мнению, из-за «запугивания свидетелей». Парень, выйдя из здания суда, приветствовал СМИ двумя пальцами.

Почти равный интерес представляло поражение Ирландии в матче с Австралией в четвертьфинале по регби. Кит Вудс, капитан, в слезах объявил об уходе из спорта.

Тяжелые времена.

А скоро станут еще тяжелее.

У себя в квартире я принял душ, заварил сразу две ложки кофе, оделся к бою. Положил клюшку в наплечную сумку, надел черную футболку с выцветшим логотипом:

«Никс» надирают задницу.

Не совсем по-голуэйски[31], но причем тут вообще логика? Черные штаны, черные ботинки. Ради ностальгии, ради уверенности — предмет 8234, полицейская шинель. Когда-то женщина бросила ее в огонь, от нее до сих пор тянуло дымком. Теперь это казалось уместным.

Темнело. Я посмотрелся в зеркало, увидел угрюмое лицо, бешенство в глазах — все как и хотел.

Когда мы встретились, Коди нервничал. Он пришел в спортивном костюме, кроссовках и замшевой куртке. Глаза бегали.

— Рад видеть, Джек, — сказал он.

— Ага, конечно.

Я посмотрел на него, спросил:

— Как ты его нашел?

Он начал взбудораженно, довольный своей изобретательностью:

— Мэри, дочка хозяйки, и я…

Вдруг он словно всерьез смутился, но продолжил:

— Мы, ну знаешь, дурачились у нее в спальне, и тут я краем глаза заметил мужика, который ошивался у дома твоей подруги.

Я поражался. Когда я в его возрасте дурачился с девушкой, не видел краем глаза ничего, смотрел во все глаза только на нее. Он продолжил:

— Я встал, Мэри рассердилась, пришлось на нее шикнуть. Глупо, да? Будто он мог меня услышать.

Он подождал какую-нибудь похвалу, но я промолчал, и он продолжил:

— Я смотрел, как он дважды прошел мимо ее дома, и по наклону головы как-то догадался, что он не просто так прогуливается. Потом он так воровато огляделся — и я понял, понял, что это он, даже вскрикнул. Мэри еще спросила: «Кто?»

Он перевел дыхание, заново переживая погоню:

— Я влез в джинсы, сказал, что мне пора. Она повозмущалась, но я сказал, что все компенсирую. Ходил за ним два дня, по пабам, букмекерам и, конечно, три раза — к дому твоей подруги. Он даже ручку дергал, и я разглядел его лицо, его выражение. Я тебе отвечаю, Джек, полное… ненависти и… похоти. Я сразу понял, что это он.

Классическая процедура слежки из сериалов про копов. Сказал ли я ему, что он молодец?

Нет.

Он взглянул на мою сумку, я сказал:

— Там переговорщик.

Подождал, чтобы он спросил, но он сказал:

— Этот Сэм Уайт уже приставал к женщинам, даже доходило до суда, но пострадавшая забрала заявление.

Я кивнул, и он спросил:

— Мы на него заявим?

Я чуть не рассмеялся.

— Мы об этом уже говорили, забыл? Я спрашивал, готов ли ты сделать то, что нужно сделать.

Он угасал с каждой секундой. Решимость, на которой он продержался до этого момента, быстро сдувалась.

— Но, как бы, полиция, ну… — начал он.

— Хрен гну.

Свирепей, чем я хотел, и увидел, что он испугался. Я оттаял, хотя ненамного.

— Полиция, возможно, — подчеркиваю, возможно, — сделает ему предупреждение. А потом что? Он повысит ставки и причинит реальный ущерб.

Коди пошел ва-банк.

— Что ты сделаешь… с… ним?

Я тронулся с места, сказал:

— Сделаю предупреждение, но убедительное.

Раньше Сент-Патрик-авеню представляла собой переулок, соединяющий церковь и Эйр-сквер, — компактные домики, где жили настоящие голуэйцы. Как и все остальное, теперь они рассеялись и пропали. Я мог бы назвать жильцов каждого домохозяйства. Кому они теперь нужны?

Теперь здесь таунхаусы.

Господи.

Сидишь в дорогом отеле, какой-нибудь говнюк в еще более дорогом прикиде впаривает своей телке:

— На выходные у меня есть хата на Сент-Патрик-авеню.

Так и хочется вскочить, взять его за галстук от Армани, проорать:

— Ты знаешь, что случилось с теми, кто там жил?

И даже если колошматить его до Рождества, он так и не поймет, о чем я говорю. И не проникнется.

Дом Сэма Уайта находился на середине улицы, в окне — свет.

— Он дома, — сказал я.

Коди выглядел так, словно того гляди сдристнет. Я спросил:

— Хочешь уйти?

Мысль явно была заманчивая, но он дернул себя за волосы, сказал:

— Нет, я, эм-м… мы же сдержимся, да?

Какое замечательное слово. Я его распробовал, покатал у зубов, потом:

— Когда он дрочил в ее трусы и подкинул их на заднее сиденье машины, пока она была в церкви — на службе, чтоб его…

Пришлось сделать глубокий вдох, затем:

— Думаешь, он проявил сдержанность, а? Так ты это называешь?

Коди покачал головой — само уныние.

Я постучал, услышал, как выключают телевизор. Дверь открылась. Ему было под тридцать. Высокий, бритый, в майке и трениках, босой, с давно нестриженными ногтями. Сложен как спортсмен, явно качался. Приличное лицо портил кривой нос, светло-голубые глаза с легкой воспаленностью.

— Чем помочь? — спросил он.

Дублинский акцент, не северной стороны, а скорее краев позажиточней, к югу от Лиффи — почтовый район Дублин 4, где-то там.

— Не покажете вашу лицензию на телевидение? — сказал я.

Он тут же разозлился.

— Я безработный.

Я бросил на Коди многострадальный взгляд, будто мы это слышим уже в сотый раз, спросил:

— А я спрашивал о роде занятий?

— Нет… но…

— Тогда покажите документы на соцобеспечение. Может, вы имеете право на бесплатную лицензию.

Посмотрел с дружелюбием. Мы синие воротнички, в одной лодке. Намекнул, что сделаю ему поблажку. Он поубавил гнев, хоть и ненамного. Был из тех, кому нравится поддерживать огонек, кто думает, что наглость поможет пробиться через большинство ситуаций.

— А это не может подождать, не знаю, до завтра? Там сейчас «Топ оф зе Попс», — сказал он.

Я посмотрел на Коди, потом с голосом, полным воодушевления:

— О, а я бы глянул. Как думаешь, Мисси Эллиот будет первой? Этот ее риверданс, которому она научила черных детишек, — здоровский же?

Он растерялся. На его взгляд, я был староват, но чтобы модный? Не успел он сообразить, как я уже заходил:

— Ты дуй за документами, а мы пока присмотрим за теликом.

Он двинулся по коридору, не понимая, как его обошли, но смиряясь. Коди закрыл дверь, посмотрел на меня, произнес одними губами: «Мисси Эллиот?» Я свернул в гостиную. Холостяцкая берлога, откидное кресло, как у Чендлера и Джои в «Друзьях», банках «Бада» на подлокотнике, таблоиды по всему столу, футбольная сборная Ирландии по гэльским играм в рамочке на стене. Полки, забитые кассетами, дисками и автожурналами, — но ни одной книги.

Телевизор был с широким экраном, которые стоят руку да ногу. Я расстегнул сумку, пока Коди трясся позади, достал клюшку, перехватил покрепче. Был уже на замахе, «вших» начал свою песню, когда Сэм вернулся. Экран с грохотом раскололся. У него отпала челюсть. Я сказал:

— Видать, узнаем, кто будет первым, на следующей неделе.

Затем развернулся и вторым ударом выбил из-под него ноги. Коди вскинул руку. Я не обратил внимания. Сэм на полу, застонав, выдавил:

— И это из-за лицензии на телик?

Я чуть не рассмеялся. Вместо этого двинул ему в лицо ботинком, сломал нос, дал прочувствовать. Затем поднял его, пихнул в кресло. Ему в рот заливалась кровь. Я гаркнул Коди:

— Тащи тряпку, твою мать.

Он двинулся на кухню. Я присел, сказал:

— Ты уже догадался, что я человек нервный, поэтому, когда задам вопрос, имей это в виду.

Я достал из сумки канистру, облил его бензином, потом взял одноразовую зажигалку. У него округлились глаза.

— Соврешь хоть раз — поджаришься, понял? — сказал я. Он кивнул.

— Почему терроризируешь полицейскую Ридж? — спросил я.

Щелкнул для пробы зажигалкой, выскочил яркий огонек. Весь дрожа, он сказал:

— Она арестовала меня за то, что ссал на улице. В суде сказали, будто это обнажение в публичном месте. Влепили штраф в пятьсот евро и клеймо «сексуального преступника».

Я уставился на него, сказал:

— Еще раз к ней подойдешь, я тебя убью… веришь?

Он кивнул. Я дал ему пощечину, еще разок, пожестче, добавил:

— Вслух.

— Клянусь, господи, в жизни к ней не подойду.

Я выпрямился, убрал клюшку и канистру в сумку, похлопал по его лысине, сказал:

— Обзаведись уже лицензией.

Развернувшись, чуть не столкнулся с Коди, который держал пачку салфеток.

— Они ему не понадобятся, мы закончили, — сказал я.

Коди глянул на развалину в кресле, потом последовал за мной.

Я тихо закрыл входную дверь и быстро двинулся по улице, забыв о хромоте. Коди, догоняя, спросил:

— Ты его убил?

17

Нет учения, более сообразного человеку, чем это, которое открывает его двойную способность — принимать благодать и утрачивать ее.

Паскаль, «Мысли», 524

Члены АА меня бы поняли, ничего непостижимого тут нет. Без алкоголя и без программы. Я занимался, как они это называют, «протрезвлением на одной наглости». По сути, трезвый алкаш.

Как я запомнил всю эту хрень?

А как можно не запомнить?

Рядом с моим новым домом, на углу, где Эйр-сквер сталкивается с Мерчантс-роуд, — новый алкогольный. Я велел Коди возвращаться домой — скоро поговорим. Сам зашел прямо в магазин. Приезжий спорил с менеджером, заявлял, что дал пятьдесят евро, а не десять. Я уставился на верхнюю полку, где мне пели этикетки. Похоже, окончание спору за стойкой не угрожало, поэтому я сказал приезжему:

— Вы проходите?

Он развернулся, готовый бить, глянул мне в лицо, предпочел бежать.

Менеджер проводил его взглядом, пробормотал:

— Сволочь.

Потом мне:

— Спасибо, что выручили.

Молодой, лет двадцать, а уже пронизан цинизмом. Я кивнул, сказал:

— Дайте-ка бутылку «Эрли Таймс» и дюжину банок «Гиннесса».

За бурбоном ему пришлось тянуться, достал, посмотрел на этикетку, сказал:

— Никогда не пробовал.

Сейчас, что ли, начнет?

Когда я не ответил, он продолжил:

— Так, и дюжину «Гиннессов».

Упаковал в целлофановый пакет, сказал:

— За все покупки дороже сорока евро положена бесплатная футболка, можете взять.

Увидев, что я отчего-то не вне себя от везения, он сунул футболку в пакет, сказав:

— Наверное, вам большая.

Я расплатился, спросил:

— Ты тут на полную ставку?

— Господи, нет, учусь на бухгалтера.

Я забрал сумку.

— Это тебе подходит.

Уже на улице услышал:

— Я вам не пробил пакет.

За два года после введения сборов проблема мусора в стране уже уменьшилась наполовину. Я пробормотал:

— Отлично.

Прислонившийся в подъезде мужик спросил:

— Не поможете человеку?

Я отдал ему футболку.

Потом перед глазами возникло лицо Джеффа, и я развернулся, сказал:

— Тебе только что улыбнулся боженька.

Вручил всю сумку с выпивкой… Уже прошел пол-улицы, когда услышал его окрик:

— Уж скорее дьявол!

Разве с этим поспоришь?

Я и не стал.

Я мерил шагами квартиру. Все еще не отошел. Адреналин не развеялся, вечный гнев не утолился. Я скинул шинель, поставил диск.

Приготовил реквизит и освещение.

Если не получается слушать музыку трезвым, придется учиться.

Вот, сука, и начну.

Пусть сентиментально, искусственно, виновато… но буду скорбеть. Если тебя не трогает Джонни Кэш, у тебя уже трупное окоченение. Врубил на полную — Джонни во всей его хрипоте. Обозрел квартиру. Новый музыкальный центр — когда это я купил? И где? Шкафы, забитые книгами благодаря Винни… это как получилось?

Можно жить в отключке и трезвым — наследие пьяных лет. Можно бросить пить, но так и не протрезветь. Оглядывая свои владения, я произнес вслух:

— И что все это дает?

The Dandy Warhols — с чего они заиграли в голове? Адреналин бежал, раскрывая информационный хайвей моего разума. Хлынул поток бесполезных данных — пассаж, заученный в годы подготовки в Темплморе:

17 августа 1922 года отряд гражданской полиции под командованием старшего суперинтендант Маттиаса Маккарти, расположенный в Дублинском замке, выстроился на нижнем плацу для смотра депутатом нижней палаты Имонном Дагганом, министром внутренних дел.

На следующий день в «Айриш Таймс» сообщили:

«Вчерашняя небольшая церемония стирает последние следы прежнего режима… Судьба Ирландии — в руках ирландцев. Если эти люди будут служить новой Ирландии, придерживаясь лучших традиций Королевской ирландской полиции, страну ждет успех».

В первые дни учебы я заучил эти слова из гордости. Они говорили о профессии, которую я хотел уважать и поддерживать. Помню, как повесил статью из «Айриш Таймс» на стену. Радовала сердце каждый раз, когда читал, помогала чувствовать, что я — часть страны, заметная сила, действующая во благо народа.

Господи.

Диск доиграл.

Покачал головой, зная, что если гляну в зеркало, то увижу в глазах надгробия. Слушал музыку, чтобы окунуться в забытье, а сам встретился с мертвецами. Все свои — и вдобавок почему-то те, кого я никогда не знал. Джеймс Ферлонг, военный корреспондент «Скай», сделал один фальшивый репортаж после многих лет опасной работы и не смог жить со стыдом. Меня размазало то, что его нашла в петле дочь с синдромом Дауна. Я спросил Бога:

— И где же та сраная радость, что Ты обещал? Где счастливые времена, на которых я был так сдвинут?

Список усопших продолжался. Один из The Righteous Brothers, Джун Картер и Дэвид Хеммингс, который в конце шестидесятых приехал в Голуэй сниматься в «Альфреде Великом», — только что после триумфа в «Фотоувеличении», на тот момент самый сексуальный человек на планете. Фильм считается величайшим провалом своего времени, но любим в городе, которому принес немалый доход.

Встал, заставив себя отбрасывать тени, выбрал REM, сборник Best of, шестой трек, Losing My Religion, про то, что он в углу.

Я двигался в танце Стайпа. Что может быть печальней? Мужику полтинник, его память неотступно терзают обломки разрушенной жизни, танцует на верхнем этаже квартиры над Голуэйской бухтой, зная каждое слово песни наизусть, думая:

«Бойлермейкер».

Это бурбон с пивом — извращенное представление об американской мечте.

Очередной глоток жалости к себе, очередной диск.

Спрингстин с его Thunder Road. По оценке Ника Хорнби, он ставил эту песню 1500 раз.

Что?.. Еще и считал?

Кричал припев, что-то про то, что поездка не бесплатная.

Будто я не знаю.

Затем, как классический детектив — Meeting Across The River, строчка о том, что носишь пистолет, как друга.

Потом я сидел в кресле, оглядывал пустую квартиру, призраков всего, что я когда-либо знал. Блин, неужели самоубийство — так уж плохо?

Потихоньку подбираемся.

Брюс закончил песней Тома Уэйтса Jersey Girl, и я подпевал, уже тише, чуть не плача по девчонке из Джерси, которую не встречал и не встречу, никогда. И сделал то, о чем пьяные потом всегда жалеют, клянутся, что не сделают, но, как бы, куда без этого. Взял трубку — одиночество души молило о человеческом голосе, — настучал кнопки, услышал Ридж:

— Да?

Неуверенно.

Я сказал:

— Это Джек.

Никаких радостных возгласов.

Тогда добавил:

— Больше проблем не будет.

Ошарашена.

— Ты его нашел?

— Да.

— И кто… он?

— Зовут Сэм Уайт. Ты брала его за отправление естественных потребностей в общественном месте.

Я был доволен этаким оборотом, только слегка поскользнулся на «Сэме». «С» — они сволочи, всегда подводят, когда ты взбудоражен. Наверняка казалось, что я пьян.

Она покопалась в памяти, затем:

— Он! Так вот кто это был?

— Больше нет.

— Ты его избил?

— Да.

— Сильно?

— Легендарно.

Я подождал, гадая, сорвется ли она, обвинит ли в самоуправстве, спросит, на что нужна полиция. Она сказала:

— Хорошо.

Я ожидал благодарности, хотя бы признательности, но она сказала:

— Ты какой-то странный.

— Да? Интересная штука — насилие, после него легко разучиться вести задушевные беседы.

— Тебя не тронули?

— Не там, где заметно.

Она распробовала эту фразу, потом:

— В каком смысле?

Я мог бы дать речь о том, что насилие убивает частичку души, что вред другому человеку сокращает твою человечность, но такое не скажешь, не показавшись мудаком, поэтому ответил:

— Ты умная, сама догадаешься.

Со сталью в голосе:

— Не надо со мной в таком тоне.

Грохнула трубкой.

Бог не помогает тем, кто помогает полиции.

В голове засела речь Клэра, его снисхождение, его оскорбления — и пришлось разжимать пальцы, горевшие в стиснутом кулаке. В последний раз, когда я был так зол, я пробил дырку в стене и сломал себе запястье.

На следующий полдень встретился с Малачи в «Большом южном». Он сидел с кофейником, под тучей никотина.

— Господи, ужасно выглядишь, — сказал он.

Мне понадобился целый кофейник, чтобы выползти на улицу, и я сорвался:

— Тебе-то что?

Он задумался. Я взял одну его сигарету, он сумел промолчать. Я вспомнил, что все еще с пластырем, сунул сигарету обратно в пачку. Без преамбулы изложил ход следствия — от встречи с менеджером вышибал до признания Майкла Клэра в убийстве отца Джойса. Не сказал, что не поверил в его версию. Закончив, откинулся на спинку, спросил:

— Что будешь делать?

— Делать?

— Он убил твоего друга, священника… пойдешь в полицию?

Малачи вытряхнул последние капли из кофейника, сказал:

— Я проведу по нему службу.

Я не поверил своим ушам, спросил:

— Прикалываешься, что ли?

Он посмотрел в свой дневник, помычал, сказал:

— Утренняя служба в семь. Придешь?

Я встал:

— Значит, пусть живет, так, что ли?

Он сидел с выражением, которое я могу назвать разве что смиренной терпимостью, — никогда у него такого не видел.

— Теперь это в руках Божьих, — сказал он.

Хотелось взять его за его белый воротник и тормошить, пока не задребезжит.

— Клэр сказал мне о порочной троице — Церковь, полиция и он. Надо было и тебя добавить — тебя будто не волнует, виновен он или нет, лишь бы уберечь свою шкуру.

Он вздохнул.

— Джек, они строят будущее. Маленькие люди вроде нас с тобой только подчиняются, а общую картину видят они.

Хотелось избить его до полусмерти. Я встал и впервые в жизни почувствовал желание плюнуть на человека — просто набрать полный рот и харкнуть на его застиранный костюм. Хочешь плюнуть на священника — ты в такой заднице, что даже дьявол слегка ошарашен. Я сумел все это обуздать и ответил:

— Я бы сказал, Бог тебя простит, но, по-моему, даже Он засомневается. Ты унылый гондон, и знаешь, что? Мне кажется, ты тоже лез к детям.

И ушел. Паб Джеффа, «У Нестора», находился всего в паре сотен метров — как же туда тянуло. Я взглянул на Эйр-сквер, на собравшихся алкашей, прошептал:

— Где же ты, друг?

Я сидел с диетической «колой» «У Фини», когда пришел Коди. Я поднес палец к губам, сказал:

— Ни слова о «коле». Ты меня еще плохо знаешь, чтобы иметь мнение, тем более которое что-то для меня значит.

Он сделал глубокий вдох, сказал:

— Мой отец всегда обращался со мной, как с умственно отсталым, говорил, я ничего не добьюсь, что я жуткое разочарование, и, знаешь, с тобой я почувствовал себя кем-то.

Его голос дрогнул, и я было думал — заплачет, но он сдержался, взял себя в руки, почти, продолжил:

— Глупо звучит и, сам знаю, типа, странно, но я думал, ты тот отец, о котором я мечтал.

Не успел я ответить, как он закончил скороговоркой:

— Но я не могу выдержать твоей ярости, жестокости, поэтому я увольняюсь. Иначе, боюсь, стану таким же.

Хотелось крикнуть: «Увольняешься? Ты охренел вконец?»

Он встал, сказал:

— Прощай и… эм-м, благослови тебя Господь.

Я проводил его взглядом и, богом клянусь, казалось, он хромает.

18

Потом бросают горсть земли на голову — и дело с концом.

Паскаль, «Мысли», 210

Та ночь останется одной из самых странных в моей странной жизни. Я заварил крепкий кофе — отличная мысль, когда хочется уснуть, а мне уснуть хотелось, блин, навечно. Но музыка, мания насилия и раскаяние зацепили крепко, так что я ставил все грустные песни, какие были, а была у меня их целая уйма. Кофеин растопил топку безумия, и клянусь, из-за этой эмоциональной бури, волны чистых чувств у меня пошли галлюцинации.

Я видел за окном своего отца с Сереной Мей на руках.

Представьте, что бы со мной было от алкоголя, если меня так унесло только с кофе, пусть и литрами. В пять утра мой живот взревел «довольно», и меня стошнило, а потом, выжатый, я упал на кровать и спал, как обезумевшее животное.

Оклемался утром, несчастный, как жестянщик в брюхе чудовища. От одежды разило до небес, а я мучился от того самого эмоционального похмелья, о котором говорят реабилитирующиеся алкоголики. В одном они точно правы — это мерзость. Я уже скучал по Коди. Этот пацан — Господи, чуть не сказал «мой пацан», — достучался до меня, и стоило бы исправить хотя бы это. Но конкретно тогда мне нужны были душ, никакого кофе и много молитв.

Я попал в мир чистого безумия. Состояние, когда веришь, будто ты в своем уме. В дверь колотили — не вежливо стучали, а явно били с силой. Блин, я был готов к драке, если только это не полиция. Раскрыл дверь.

Когда я только переехал, меня остановил один из жильцов, предупредил: «У нас тихий дом».

Я был в ярости. Снова он. Около тридцати, в зеленом кардигане с пуговицами, рубашке и галстуке, тяжелых темных брюках и тапочках, в металлических очках, придававших вид нациста.

— Что? — спросил я.

Он отступил на шаг. Мой вид не воодушевлял. Мятый блейзер, грязные штаны и наверняка глаза сумасшедшего. Он взялся для уверенности за свой галстук, сказал:

— Такой уровень шума, как был у вас вчера ночью, недопустим.

Я схватил его на галстук, подтащил к себе, проревел:

— А ты еще, сука, кто?

Слюна попала ему на кардиган. Он был в ужасе, глянул на слюну на плече, пролепетал:

— Я Тони Смит. Глава комитета жильцов.

Уроды вроде него омрачали всю мою жизнь. Вечно прятались за комитетами да организациями. Мое дыхание затуманило его очки. Я прошипел:

— Вали на хрен отсюда. Я переехать не успел, а ты мне уже на мозги капал. Ну вот, теперь прорвало. Еще раз увижу — все кости тебе, сука, переломаю… а если подумаешь позвонить в полицию…

Я сделал паузу — не столько для эффекта, хотя и он не повредил, но в основном чтобы перевести дыхание, — затем:

— Я сам был копом, а мы своих не трогаем.

Отпустил его галстук, он отпрянул.

— Еще раз начнешь стучать — надеюсь, у тебя будет что-то получше наглости. А теперь сдристни.

Грохнул дверью перед его унылой рожей, грудь вздымалась от адреналина и сердцебиения. На кухне налил стакан воды, опустошил наполовину. Меня уже понесла лавина безумия.

Почему?

Потому что я псих, у меня об этом и справка есть. Потому что меня бесил Майкл Клэр, и бесил сильно. Будь я поспокойнее, я бы, как говорится, выдохнул — выдохнул весь гнев, жил бы дальше. Не сейчас.

Зазвонил телефон. Взял трубку:

— Да?

— Джек, это Ридж.

— И что?

Вот это настрой, заодно и ей войну объявить. Сперва она не нашлась, что сказать, потом:

— Ты в порядке?

— Лучше не бывает. Может, я сейчас на пике хреновой формы.

Негодование в ее ответе:

— Ты пьешь. О пресвятая Богоматерь, поверить не могу.

— Эй, Бог тут не причем, это касается только дьявола, и хочешь верь, хочешь — нет, но я не пил. Собирался, чуть уже не налил, но нет, не пил… Молодец какой, а?

Тогда она глубоко вздохнула, чуть ли не обреченно, сказал:

— Нам надо найти тебе помощь.

Это меня разъярило — хотя я от чего угодно мог вспыхнуть. Повторил:

— «Нам»! Кому это нам? Ты не лучше меня, Ридж, — у нас никого нет. Но вот ты помочь мне можешь.

— Чем?

— Не лезь не в свое дело.

И хоть раз для разнообразия трубку бросил я.

Когда алкоголик входит в раж, это удивительное зрелище. Как жертва аварии, которая тут же выбегает на дорогу. Обычно гнев держится недолго, а я сжигал адреналин и агрессию уже больше часа, в ударном буги. Вдруг выдохся и заполз в кровать прямо в рваном блейзере.

Следующие несколько дней были кошмаром в неоне, освещенные ужасом, пронизанные болью. Все слилось в одно пятно из сна и пробуждений, обильного пота, ледяной трясучки и периодических галлюцинаций, только без выпивки. Слабый, как котенок, я умудрился помыться, одеться, заглотить еду, даже не почувствовав вкус. Повесил себе на дверь меню минимального выживания: есть, пить воду литрами, мыться, не терять злость.

Если это что-то и показывает, то в первую очередь совершенно напрасную жизнь.

Хотелось бы сказать, что у меня получилось, что я нашел метод не пить и функционировать.

Но нет.

Жить одному — важный фактор на дороге к безумию; кто поспорит? Держась подальше от зеркал, я мог обитать в мире иллюзий. Не так-то просто бриться, не глядя на отражение.

Так что забил на бритье.

Нужно было молоко, пошел через улицу в магазинчик, державшийся на последнем издыхании, пока со всех сторон теснили девелоперы. За стойкой стоял мужик в тюрбане. Ирландцы все больше и больше уходили на второй план. Мы не заговорили, только присмотрелись друг к другу с опасливым подозрением. Хотелось спросить: «Нормально к вам относятся?»

Но не хотелось знать. Мы ко своим-то относимся как к говну, с чего вдруг перед приезжим расстилаться? В больницах люди целыми днями дожидаются очереди на каталках — и это когда нас объявили четвертыми в мире по богатству. В магазинчик зашел старичок, купил таблоид, кивнул мне. Я буркнул, не приглашая к разговору.

Когда вышел, он меня догнал, спросил:

— Это вы тот самый Тейлор?

Я был настроен на драку, сказал:

— И что?

Если он и заметил враждебность, она его не смутила:

— Видел вас недавно с молодым человеком. Это ваш сын?

Господи.

И я сказал:

— Да, мой сын.

Он широко улыбнулся:

— Вылитая ваша копия.

И ушел.

Самое странное — меня это обрадовало.

Поди пойми.

Но снова в квартиру, в деменцию.

Я знал, что выгляжу как говно. Теперь буду выглядеть как говно с бородой.

Изредка я безумно хохотал и сам себя пугал до жути. Когда пугаешь сам себя, живешь на планете уже совсем новой тьмы.

Привык бормотать «Майкл Клэр», словно проклятую мантру. Меня веселило, когда тяга выпить казалась нестерпимой. Где-то в больном воображении — и воспаленном к тому же — я приравнивал это к искуплению за смерть ребенка. В звенящих снах ко мне не раз приходили Кэти и Джефф, говорили: «Детоубийца».

Падение Майкла Клэра не вернет девочку и не исцелит Джеффа, но, может, хоть в одной темной области развеются тени — а может, и нет.

Я начал изучать свою добычу в библиотеке, нашел старые газетные подшивки и за многие часы наткнулся на него много раз. Меценат, часто появлялся на благотворительных мероприятиях. А самое важное, я узнал, что у него есть сестра Кэтлин, она же Кейт. Одинокая, проживает в Солтхилле, а кроме этого, ничего раскопать не удалось. Ну я и подумал: холодный обзвон, почему нет? Прикупил в «Эйдж Консерн» одежку и был готов к выходу. Светло-голубой пиджак, белая футболка и туфли на мягкой подошве. Хромота расшалилась как никогда. Наверняка в связи с гневом — а что вообще не в связи с гневом? Выпил энергетик — какую-то фигню, которая обещает восстановить духовный и физический баланс, — и решил пройтись к ней пешком. Морской воздух будет на пользу, ветерок обдует лицо. Я выбрал Граттан-роуд, и кое-кто по пути здоровался, но я притворялся, что не слышу. Вспомнилось, как менеджер вышибал говорил, что ходит по набережной и не заговаривает ни с одной живой душой. Теперь я его понял. Мелькнула мысль, что мы встретимся, но нет.

Кейт проживала в новом жилом квартале рядом с Блэкрок-Тауэр. Здание выглядело ярко, дорого, рядом с домофоном — список имен. Вот и она: «К. Клэр». Нынче слишком опасно вешать на подъезде женское имя. Признак упадочных времен. Я позвонил и спустя секунду услышал женский голос.

— Да?

— Простите, что беспокою, но я бы хотел поговорить о вашем брате Майкле. Если позвоните Тому Риду, он за меня поручится. Меня зовут Джек Тейлор.

Молчание, и я уж думал — нет, не вышло. И тут:

— Это вы спасали лебедей?

Боже, это когда было. Мою фотографию печатали в газетах, мне дали награду за отвагу. Ужасно стыдно и совершенно необязательно. Я ответил:

— Эм-м, да.

Домофон зажужжал, дверь открылась. Ее квартира находилась на втором этаже, и она ждала у двери, уже с готовой улыбкой. Высокая, в районе пятидесяти, что в нужном освещении сойдет за тридцать пять — в основном благодаря воспитанию, уходу и деньгам.

Первым же делом заметил ее руки — неестественно крупные для женщины и грубые, будто она всю жизнь мыла посуду, в чем я сильно сомневался. Она перехватила мой взгляд:

— Стыжусь их, но я работаю с лошадьми. И от них тоже есть польза — нужны очень сильные руки, чтобы удержать лошадь, которая не хочет удерживаться.

Позже я разглядел в этой фразе самые разные смыслы. Тогда оставил без комментариев.

Черные волосы до плеч, голубое платье, замечательно подчеркивающее формы, и без пяти минут заурядное лицо. Она протянула руку:

— Рада познакомиться со спасителем лебедей.

Я взял руку, почувствовал силу и решил не разубеждать ее в своем героизме. Она пригласила меня внутрь, и я сразу увидел на стенах фотографии лебедей в Кладдах-Бейзин, со всех ракурсов. Одна была особенно эффектная, в сумерках, и лебеди приобрели чуть ли не мистическое свойство.

— Ого, — сказал я.

Она рассмеялась, согласилась.

— Великолепные создания.

Квартира была обставлена просто, но элегантно: вкус и деньги придавали комфортную, расслабленную атмосферу. Она показала на кресло, я сел. Она нервничала, а я осознал, как давно не видел ни одну женщину даже отдаленно привлекательной. Совершенно закрылся от этой стороны жизни, не ожидая, что буду скучать. На столике рядом со мной стоял маленький серебряный лебедь — изящно сделанный, каждая черточка на месте. Почти как настоящий.

— Один из пары, — сказала она.

Посмотрела на него, затем:

— Заказывала мастеру на Ки-стрит. Вообще-то заказывала сразу пару. Вы знаете, что лебеди остаются в паре на всю жизнь, неразлучны?

На языке вертелся очевидный вопрос, почему этот-то один, но она меня опередила:

— Второго я отдала… Ну, просто отдала. Ошибка, теперь сама понимаю, но тогда это казалось… правильным.

Спросила:

— Вам что-нибудь налить?

Упрощала для меня процесс. И я сказал:

— Пожалуй, стакан воды.

Она сказала, что себе, пожалуй, плеснет капельку виски с содовой, хотя обычно алкоголь ее не интересует. Пришлось подавить вопль: «Заткнись ты на хрен! Пей, не пей — только Христом Богом прошу, хватит об этом говорить». Ответил вежливой улыбкой — той, которая говорит «о, у всех свои недостатки».

Она взяла бутылку «Блэк Бушмиллс» — и я чуть не сломался. Господи, сливки среди алкоголя, пьется как мечта.

— Майкл убил бы меня даже за мысль добавить воды, — сказала она. — Говорит, женщины не умеют пить хороший виски.

Слова «Майкл» и «убить» в одном предложении напомнили, зачем я пришел, и я почувствовал, как надо мной зависла волна депрессии. Она вручила мне тяжелый стакан «Уотерфорд» с водой. Я поднял его и сказал:

— Сланжа.

Удостоился небольшой улыбки в ответ, потом она спросила.

— Так что насчет Майкла?

Я перебрал пару окольных тактик, но она не напоминала человека, к которому можно подольститься, и просто сказал:

— Его имя всплыло в связи с убийством отца Джойса.

Если ее это потрясло, она это умело скрыла. Выражение лица не изменилось. Она поставила стакан на столик, спросила:

— А в чем ваш интерес, мистер Тейлор? Сомневаюсь, что вы тут по долгу службы.

Ее голос напоминал голос Майкла: капля английского акцента, но более культурное произношение.

— Мое дело — вычеркнуть Тома Рида и Майкла из расследования, — сказал я.

Она всмотрелась мне в глаза, спросила:

— Вас кто-то нанял?

Теперь пришлось врать:

— Церковь стремится очистить имена бывших служек, чтобы не марать их репутацию, и без того запятнанную в глазах общества.

Мне казалось, это довольно правдоподобно. Она не отводила глаз, и это уже начинало смущать. Спросила:

— Вы встречались с Майклом?

Я ответил «да» и что он очень помог. Она встала, сказала:

— Очень в этом сомневаюсь, мистер Тейлор.

Чем застала меня врасплох и добавила раньше, чем я ответил:

— У Майкла… проблемы. Думаю, по самой древней на свете причине — отцы и дети. Он так хотел впечатлить нашего отца — но, увы, у него так и не получилось, а трагедия в том, что он еще старается. Он верит, что если дотянет этот город до богатства и процветания, то отец наконец его одобрит. Отец мертв уже двадцать лет.

Я поднял стакан, чтобы выиграть время, солидно отпил и почувствовал, как по горлу струится гладкая чистота, сказал:

— Вы поддерживаете с ним контакт?

Она провела рукой по волосам, выглянула в окно, откуда открывался славный вид на бухту, сказала:

— Мы потеряли Майкла в десять лет, когда его погубил… тот… священник. К нашему стыду, мы ему так и не поверили. Мать даже жестоко его лупила за то, что он сказал правду; мы не меньше этого… священника… виновны в том, во что превратился Майкл. В детстве мы с ним были не разлей вода, везде ходили вместе, все делали вместе, но главным нашим развлечением было кормить лебедей. Мы часами любовались этими чудесными созданиями.

Затем она села, продолжила:

— Не знаю, зачем вам все это рассказываю. Может, потому, что вы спасли лебедей, а может, мне просто это нужно. Те серебряные лебеди — я заказала их на двадцать первый день рождения Майкла, последняя отчаянная попытка воссоединиться. Он их вернул — сказал, что ненавидит эту мерзость.

Тут мне кое-что вспомнилось:

— Но его офис выходит на Кладдах-Бейзин. Если он их так ненавидит, там бы устроился в последнюю очередь?

Она вздохнула, затем:

— Он выкупил контору своего партнера, которая уже там находилась. С коммерческой точки зрения логичней было не переезжать. В любом случае Майкл их не видит. Он с десяти лет видит мир не так, как мы с вами.

Я не мог не спросить — и рискнул.

— А как по-вашему, что он видит?

Она задумалась.

— Думаю, он видит нашего отца, строгий взгляд. Мой отец ненавидел священников, был категорически против того, чтобы Майкл стал служкой, но так уж хотела мать. Ирландки и священники…

Она замолчала, и я мог бы подхватить: «Кому вы рассказываете. У меня самого мать была с этим поганцем Малачи».

Вместо этого я представил себе Майкла.

Вспомнил, как приходил к нему, как потом он стоял у окна: глаза как стекла, смотрят внутрь.

Ее стакан опустел, и я спросил, не подлить ли ей еще. Она ответила:

— Нет, это не решение.

Мог бы поведать ей историй из этой горячей точки, в пользу ее довода. Решил сказать правду:

— Майкл заявил, что это он убил отца Джойса.

Ее глаза снова обратились к моим — и их настолько переполняла тоска, что хотелось ее обнять, но я, конечно, остался сидеть, а она сказала:

— Хотите, чтобы я это подтвердила, я права, мистер Тейлор? Для этого вы пришли.

Хотелось прокричать, что да, именно для этого, но в жопу Майкла, в жопу их всех. Хотелось сдаться — они слишком сильны. Она чуть ли не шептала, пришлось придвинуться:

— Позвольте рассказать вам историю, мистер Тейлор. Три мальчика, растленные священником, выросли и вместе набрались сил обвинить этого человека, эту религиозную икону, в надругательстве. Затем Майкл становится влиятельным бизнесменом, важной фигурой в обществе, играет в гольф с лидерами. Ему приходится сменить имидж — по крайней мере, внешне.

Она замолчала, на миг подняла глаза, словно что-то услышала — возможно, голос десятилетнего мальчика, — потом добавила:

— Но как себя ни меняй, сомневаюсь, что можно окончательно сбежать от прошлого.

И близко не угадала. Я спросил:

— Вы думаете, Майкл…

Она меня перебила:

— Наша семья всегда славилась охотниками. Вы любите стрелять, мистер Тейлор?

Такого вопроса точно не было в списке тех, что я ожидал. Что на это сказать? Что когда растешь в бедности, пострелять удается разве что на игровых автоматах? Я уж хотел предложить ей поучить Кэти, помочь с прицеливанием, чтобы та знала, как брать выше, но вместо этого сказал:

— Нет, не назвал бы это среди своих достижений.

Пусть горечь пропитает слова — и она это заметила. Ее глаза исполнили небольшой танец, затем она сказала:

— Я занимаюсь стрельбой, мистер Тейлор, на спортивном уровне. Если бы кто-то тронул моего Майкла, мне бы ничто не помешало найти их всех и перестрелять, как паразитов.

Я чуть не рассмеялся. Это она мне угрожает? Потом она тихо вздохнула, сказала:

— Думаю, вам пора, мистер Тейлор. Я устала.

В камине горел огонек. Он придавал комнате откровенно фальшивый уют. Я заметил у камина аккуратные поленницы и топорик. Хотел спросить, сама ли она рубит дрова. Она подошла к огню, подложила полено, а я в это время — сам не знаю, зачем — стырил лебедя. То ли назло, то ли из чистого каприза, то ли просто взял и украл.

На пороге я попытался найти слова, чтобы задержаться, но ничего не шло на ум. Хотел осмелеть, спросить: «Майкл никогда не брал у вас топорик?»

Но я уже был в коридоре, и она закрыла дверь.

Очень тихо.

19

Ожидание — один из величайших источников страданий.

Буддистская поговорка

Нашел новый паб. По необходимости искал что-нибудь неприметное. Часто слышал об «У Койла», в заднице Доминик-стрит. Чуть ли не городская легенда, со своей безнадежной репутацией. Слухи говорили, он никогда не закрывается — просто в полночь прикрывает двери, поддерживает тела на плаву. С утра двери распахиваются — и входит рассветная партия живой мертвечины. Единственное требование — деньги. Драки, ссоры, безумие не запрещались. Не одобрялись только приличия и гражданская сознательность — то есть столпы общества или вообще какая-либо принадлежность к обществу.

Последний порт захода перед улицей или могилой.

Когда туда занесло меня, никто не возражал. Пустой стул за стойкой — если не с моим именем, то как минимум под мое состояние.

Добро пожаловать в ад.

В свой первый сеанс я узнал немало лиц — лиц исчезнувших людей. Знакомых по школе, тех, с кем рос и кого давно считал мертвыми. В каком-то смысле не ошибался. Пока я заказывал большой виски, кое-кто помахал, хоть и слабо. Я услышал «Джек… Тейлор», и, может, вообразил «Что так долго-то?» Бармен/владелец Торгаш раньше был боксером и теперь выглядел так. будто не выиграл ни один бой. Кличка была связана с тем, что за деньги он бы продал что угодно, кого угодно, когда угодно. Он сюда явился не заводить друзей и не добиваться популярности, заботили его исключительно деньги.

Здоровый, лысый, с мертвыми желтыми глазами, он взглянул на меня, сказал:

— У нас только один виски — домашний. Идет?

«Домашний» может значить что угодно, от небрендового до самопала. Я кивнул, выложил деньги на стойку, и он налил, поставил передо мной. Мой рука тряслась, но как без этого. Я знал, что если глотну, то улечу со стула: 50 градусов крепости и на вкус как скипидар. Он спросил.

— Вкус устраивает?

На миг меня лишила речи сама близость спиртного, и он добавил:

— Будто тебе не насрать на вкус.

Клянусь, отходя, он усмехнулся. Там было написано, что в купаж добавлен потин — и я охотно верил. Над головой висело густое облако дыма, стены пожелтели от никотина. Здесь новый запрет на курение в пабах и т. д. мало что изменит. Я рискнул оглядеться, увидел бывшего копа, но сам он уже не видел ничего, сидел с нокаутированным выражением человека, который не встанет после десяти. Я ушел от стойки. За покоцанным столиком было свободно, я сел. Казалось, атмосфера попахивает дурдомом — то же ощущение глухого отчаяния. Парень напротив меня спросил:

— Как дела?

С намеком на вызов. Я взглянул на него, не торопясь, все делая медленно. Ему могло быть хоть двадцать, хоть шестьдесят, глаза — в расфокусе.

— Неплохо, — ответил я.

Похоже, он принял это за приглашение, подтащил стул и присоединился:

— У меня проблема с азартными играми.

Я чуть не рассмеялся, но сдержался, мрачно кивнул. Он показал на человека в углу, спросил:

— Видишь того?

Вспомнилась песня REM.

Я обозначил, что вижу, и он, все еще не сводя взгляда с человека в углу, сказал:

— Раньше был священником.

Я чуть не спросил: «И что случилось?»

Но вопрос был лишний как никогда. Парень рассмеялся — пронзительное хихиканье, не совсем истерика, но докинь еще подвывание — и будет самое оно, сказал:

— Да уж, был… так сюда и попадают.

Тут не поспоришь. Он уставился на меня, в голос вкралась жесткость:

— Ну а твоя история? Кем был ты?

Весь напрягся. Скакнул от дружелюбия к агрессии в долю секунды. Я спросил, подпустив твердости в свой голос:

— А разница?

Он громко хохотнул, потом резко встал, словно услышал боевой клич, и целеустремленно промаршировал прочь.

Когда я через некоторое время собрался на выход, Торгаш заметил:

— Так и не прикоснулся к стакану.

Чуть ли не с дружелюбием. Я спросил:

— Ночью открыты?

Он пристально всмотрелся в меня, и я уж задумался, не переступил ли какую-нибудь негласную черту. Он ответил:

— Так тебе скажу: будешь ночью проходить мимо — постучи, посмотрим. Такой ответ пойдет?

Я кивнул и ушел.

Той ночью мне снился отец. Он сидел на стуле на кухне, рыдал, рыдал, без слов, просто горестный плач. Я проснулся — меня это напугало больше полноценного кошмара. Он был сильным человеком во всех смыслах этого слова, и я не помню, чтобы он хоть чего-то боялся. Не то что мачо-козлина, но все, что подкинет жизнь, встречал без шума и пыли. Что бы ни случилось, он всегда был если не готов, то хотя бы способен с этим столкнуться. Впрочем, у него, как и у всех, имелась свое слабое место, понятный ему одному закидон. У него — задняя дверь. Мы жили в муниципальном доме в террасе, с садиком сзади. Моя мать сходила с ума по свежему воздуху. В принципе сходила с ума, но свежий воздух был ее любимым методом раздражения. Зима на дворе — а она распахнет все окна нараспашку и помоги тебе боже, если закроешь хоть одно. Отец терпел молча, как и большинство ее выходок, но задняя дверь была исключением. Он на стенку лез, как видел ее открытой. Единственная его иррациональная привычка, что я видел. Мать, понятно, вечно ее открывала, а он тут же закрывал. Одна из сценок назревающей войны, которую влечет брак, — войны без слов, но с намеками. Вечер, она — на службе в церкви, перед уходом оставляет дверь открытой. Стоит матери пропасть с глаз, как он не то чтобы хлопал, но точно закрывал с силой. С ним у меня всегда были замечательные отношения, мог общаться и спрашивать о чем угодно, он никогда меня не перебивал. Теперь-то я понимаю, какое-то это редкое благословение. Тем вечером я спросил:

— Зачем тебе так надо закрыть дверь?

Он тогда курил, не часто — просто пару «Вудбайнов» после работы. Если закончит пачку из десяти за неделю, для него это уже перебор. Он достал пачку, медленно вытянул сигарету, зажег кухонной спичкой — длинной такой, в форме свечки. До сих пор помню аромат сигареты и серы, словно запах безопасности. Посмотрел на меня, сказал:

— Оставишь заднюю дверь открытой — придут грызуны.

И я чуть не рассмеялся. Это запомнилось больше всего — как я подавляю распирающее желание заржать, — и благодарю бога тысячу раз, что не заржал. Отец был таким мрачным, что я понял: он нисколько не шутит. Больше мы об этом не заговаривали.

В вечер после его похорон пришли соседи, пили «Джеймисон», ели фруктовый кекс, вспоминали его. Меня отправили спать сразу после того, как они ушли. Пока я лежал, ошарашенный от его потери, услышал, как мать распахивает заднюю дверь, и возненавидел ее лютой ненавистью. Должно быть, я задремал, потому что сперва слышал ее крик словно издалека, потом сел — и вдруг она ревет как банши. Спустился я не сразу. Она стояла на стуле с чистым ужасом на лице. И вопила:

— Крыса, я такой большой никогда не видела. Прям вбежала — по-моему, она под столом.

Я притворился, что ищу, но главным образом просто со стуком закрыл дверь. Обернулся к ней на стуле, и она спросила:

— Ушла?

Перевел глаза на дверь, сказал:

— Я ничего не вижу.

И лег спать. Не знаю, сколько она там еще простояла, да и знать не хочу. Знаю только, что с тех пор задняя дверь навсегда осталась закрытой. Вскоре после этого я купил свою первую пачку «Вудбайнов», на десять штук. Не знаю, какую тут вывести мораль или мудрость, только знаю, что, как и говорил папа, рано или поздно приходят паразиты.

Я, конечно, понимаю: можно сказать, с тех пор я так или иначе только и делаю, что закрываю двери.

Душевное состояние, которое можно назвать лишь диким, как-то так в книгах о реабилитации описывают трезвого алкоголика. Печально, но правда.

Я был у себя в квартире, пытался стряхнуть остатки сна об отце. Меня разбудил громкий измученный вопль. Я вскочил, полный ужаса, гадая, что же должно случиться с бедолагой, чтобы он так кричал, потом почувствовал слезы на щеках и понял, что это был я сам. Сомневаюсь, что бывает стресс хуже.

Маленького лебедя я носил с собой в кармане, как дурацкий талисман. Решил нанести повторный визит Тому Риду, вышибале. Он показался довольно общительным, и мне хотелось узнать, как он отреагирует на признание Майкла Клэра. Если кто-то его и знает, то это Том.

По пути я накупил кофе, молока, печенья. На подходе к его дому слышал, как визжат телефоны, так что бизнес все еще шел бойко. Позвонил, открыла все та же растрепанная девушка. Я сказал:

— В этот раз я не с пустыми руками.

Она махнула мне рукой внутрь и поспешила к трубке. Том был на кухне, и если он и оценил гостинцы, то не сказал.

— Надеюсь, ты не против, просто хотел спросить пару мелочей, — сказал я.

Выглядел он устало, ответил:

— А пачка молока и печенье, значит, дают на это право?

Голос на грани враждебности, и я попробовал еще раз:

— Может, к кофе?

Без ответа.

Я попытался подкинуть плохое клише из киношек.

— Я не вовремя?

Не сработало.

Он вздохнул, словно выпустив задержанный воздух, спросил:

— А когда вообще вовремя?

Не успел я возразить какой-нибудь глупостью, как он обвиняюще заявил:

— Ты ходил к Кейт.

— Эм-м, да. Не стоило?

Он был в белой рубашке, по которой плакала стирка — и не одна, — и в голубых штанах, широковатых в талии. Он их подтягивал, но ситуацию это не спасало. Я не знал, как перевести беседу на более дружеский тон, сказал:

— Шел тут по набережной, думал, тебя встречу.

— Я там больше не прохлаждаюсь, у меня бизнес, — огрызнулся он.

Потом словно что-то взвесил про себя.

— У нас с Кейт своя история.

Я ничего не выдал на лице, заметил:

— Замечательная женщина.

Теперь он принялся заваривать кофе — вскипятил чайник, насыпал горки гранул по чашкам, добавил воды, протянул чашку мне и пригласил жестом сесть. В течение всей этой бурной деятельности он молчал, а я был не прочь подождать. Он сделал глоток, затем:

— Несмотря на свою травму, я правда был готов с ней рискнуть, но она сдвинулась на другом.

Что тут скажешь? «Облом»? Я кивнул, и он добавил:

— Как строить отношения с женщиной, влюбленной в своего брата?

А.

Он продолжил:

— В детстве они были неразлучны. Ближе не бывает. Потом отец Джойс начал…

Он побарахтался в поисках слова, и хотелось помочь, как бывает, когда кто-нибудь заикается, а ты знаешь, что тебе лучше промолчать. Наконец он выбрал:

— …свою деятельность, и Майкл стал потерян для нее, для всех. Она так и не бросила надежды вернуть его внимание — блин, что может быть печальнее? Много лет спустя, когда мы стали встречаться, на самом деле она только хотела подобраться ближе к Майклу. Другая ее страсть — лошади, она их обожает: однажды видел, как она объездила дикую кобылу. Руки — ты заметил? Господи, душу бы отдал, чтобы их коснуться.

Он казался опустошенным, зафиксированным на прошлом. Чтобы вернуть его, я сказал:

— Майкл заявил, что это он прикончил отца Джойса. Как думаешь, правда?

Эта возможность его не смутила. Он подумал, потом ответил:

— Он способен — сука, да и я способен, — но чутье подсказывает, что это не он.

Видимо, проявилось мое скептическое отношение к его чутью, и он добавил:

— Плюс давным-давно, когда мы с Майклом еще выживали с помощью выпивки — о да, когда-то мы с ним пили вместе, — мы целый вечер размышляли именно об этом, об убийстве мрази, и обсуждали, как бы это сделали. Я сказал, что сжег бы его, да, чтобы он почувствовал ад так же, как я все эти годы, но Майкл сказал, что утопил бы — потому что Джойс лишил его лебедей, любви к воде. Кладдах-Бейзин — он бы привел его туда и убил рядом с теми самыми птицами, которых по его милости и лишился.

Я вспомнил, как чуть не сжег сталкера, выражение лица Коди после. Том потер лицо, словно его уже много лет ничто так не выматывало, как это погружение в прошлое, — да может, так и было, — и сказал:

— А ты правда принял все это близко к сердцу.

Я признался, что дело меня не отпускает, не расстанусь с ним, пока не узнаю ответ. Он спросил:

— Ты разговаривал с сестрой Мэри Джозеф?

— С кем?

— Не хотел ее называть, потому что, несмотря ни на что, она мне, как бы, нравилась. Но она была у Джойса домохозяйкой, секретаршей и всем подряд — и знала, знала, чем он занимается, но молчала. Часто спрашиваю себя, как она живет с этим теперь.

— И где ее найти?

Он посмотрел на меня так, будто это дурацкий вопрос:

— В церкви, где же еще? Если только не умерла, но я бы, по-моему, тогда знал. Да, сходи к ней, это она знает, где все тела, если простишь за такой каламбур. И мороженое ей принеси, она сладкоежка.

При этом в уголке его губ промелькнула слабая улыбка, и я удивился его готовности прощать, сказал:

— Удивляюсь твоей готовности прощать. Это, конечно, нечто.

Его глаза вспыхнули, он спросил:

— А я сказал, что простил? Ненавижу долбаную суку. Надеюсь, она там спилась.

Он встал:

— И еще одно. Странно, но что теперь не странно?

Он словно еще посомневался, раскрыть это или нет, затем:

— Кейт — она любит лебедей, много чем занимается ради их безопасности, но… при этом она охотница.

Я не уловил мысли, спросил:

— Охотится на лебедей?

И получил в ответ взгляд максимального раздражения. Он рявкнул:

— Башкой-то подумай, конечно не на лебедей. Стреляет фазанов и любую дичь, которая движется.

Я ему не поверил, промямлил:

— Я не… эм-м… верю.

Он серьезно всмотрелся в меня, потом воскликнул:

— Господи, ну и дурак же ты. Ты точно детектив? Она сама себе дрова рубит, чтоб ты знал. Она шутки не шутит, настоящая дикарка, и да, любит охоту. В следующий раз, когда захочешь ее разговорить, попроси показать ее ружье — сразу увидишь, как она загорится.

Он выдохнул. Его лицо посерело — объяснение потребовало немалых усилий. Я спросил:

— Бренди не налить?

Надеясь, что он согласится и я к нему присоединюсь. Он покачал головой, потом ядовито хмыкнул:

— Тебе, похоже, самому бы не помешало.

Допрос — или как, блин, назвать то, чем мы занимались, — окончен. Я ответил:

— Ну, есть такое, тяжелое выдалось время.

И проклинал себя за то, что вообще пытался оправдаться, особенно перед таким, как Том. Он проводил меня до двери и, когда я прощался, долго смерял взглядом. Я уж думал, предложит АА или как-нибудь посочувствует. Он сказал:

— Иди через Кладдах-Бейзин, так быстрее.

Раздерганней, чем хотелось бы признать, я направился на свою полуденную остановку — в «Койл». Торгаш кивнул, не сказал ни слова, просто налил большой виски, пододвинул по стойке. Я положил деньги рядом со стаканом и сел за столик, подальше от бармена. В тот день мне желчи уже хватало, а если на что-то и можно рассчитывать, так это что Торгаш нальет желчи с горкой.

Обнаружил, что сел рядом с бывшим священником, подумал: «Вот черт», хотел уже уйти, когда он зашевелился:

— Не пнете меня по правой ноге?

Я думал, что ослышался. Переспросил:

— Пнуть по правой ноге?

— Да, пожалуйста, она затекла, ничего не чувствую.

Он говорил как задушенный — то ли из-за операции, то ли из-за курева, то ли из-за всего сразу. Я несильно пнул, и он покачал головой. Я понимал, насколько безумной стала моя жизнь. Сижу в пабе, пинаю священника — и хуже того: потому, что он сам так попросил. Ударил посильнее, и он кивнул, сказал:

— Да, начинаю чувствовать.

Лицо, изуродованное временем: торчащие скулы, запавшие глаза, серая бледность, как после смерти. Его глаза, под красным, когда-то были голубыми, теперь — затравленными.

— Позвольте купить вам освежиться? — спросил он.

Господи, мы где, на карнавале, что ли? Я сказал, что мне не надо, и он протянул дрожащую руку, вся кожа в пятнах, сказал:

— Я Джеральд.

Я взял руку. Кожа на ощупь была тонкая, как пергамент. Аккуратно ее пожал, ответил:

— Я Джек.

Перед ним были полный стакан домашнего и пачка «Плеерс». Он хрипло закашлялся, сказал:

— Тебе уже говорили, что я священник.

Я с трудом его слышал и наклонился поближе — от него исходили запахи древесного дыма и одеколона, не без перегара, конечно. Я признал, что да, говорили, и он добавил:

— Всем новеньким рассказывают. Кажется, мной тут хвастаются.

Он чуть улыбнулся, словно его это весьма забавляет. Потянулся за сигаретами, но не дотянулся, и я ему помог, закурил одну за него. Он спросил, не буду ли я. Я сказал, что все еще с пластырями, и пошутил за свой счет:

— Только поглядите, я тут в конце дороги, а туда же — бросаю курить.

Он всерьез задумался — или заснул, — потом спросил:

— Ты веришь в зло, Джек?

Я огляделся, не слышат ли нас, но никто не обращал внимания, так что я сказал:

— Я его видел лично.

Он обернулся ко мне, сказал:

— Да, в самом деле видел. И обжегся?

Я ответил правду:

— Обжегся, до сих пор больно.

— Один раз я присутствовал на экзорцизме, — сказал он.

Я сомневался, что мне хочется это выслушивать. Хватало своих демонов без того, чтобы выслушивать истории о личной встрече с ними. Он помолчал, потом сказал:

— Ты меня удивляешь, Джек. Большинство людей забросало бы меня вопросами.

Я взвесил слова, затем:

— Вот в чем штука: если я что-нибудь спрошу, смогу ли потом жить с ответом?

Его лицо сморщилось в улыбке искренней радости:

— Как славно. Из тебя бы вышел метафизик.

Он сделал маленький глоток, и я рискнул:

— Экзорцизм прошел успешно?

Это его словно встревожило, затем:

— Мальчик говорил, его подчинили голоса. После он сказал, что подчинил их сам. Ты бы назвал это успехом?

Так сразу это не переваришь, но потом я сказал:

— Ну, это явно прогресс, только для кого? — а сам, отвечая, понял, что есть только три места, способствующие подобному разговору:

Пабы,

Психлечебницы,

Религиозные места.

Джеральд поднял правую руку, подержал, и тут я понял, что он сигналит Торгашу.

— Эй, я сам принесу, — сказал я.

Он покачал головой:

— Незачем, я единственный клиент, которого он обслуживает за столиком, потому что мучается от страха. Считает, что если вырастит личного священника, пусть и убогого, то будет спасен, грешный олух.

И точно, Торгаш подскочил в мгновение ока, спрашивая голосом, которого я никогда не слышал:

— Что будешь, Джеральд?

— Два стакана твоего лучшего — один для моего товарища.

Торгаш странно посмотрел на меня, словно оценил заново, пошел за выпивкой. Мой первый стакан так и стоял, как первородный грех. Джеральд сказал:

— На том экзорцизме со мной заговорил демон. Хочешь знать, что он мне сказал?

Я решил, что выдержу:

— Да.

— Он сказал, что убьет меня.

Я не впервые сделал неверный вывод, спросил:

— Поэтому ты оказался здесь?

Он ответил смехом, скатившимся в мокротный вопль, потом:

— Господи Боже, нет. Демон — отец лжи. Я здесь из-за выпивки.

Торгаш вернулся с двумя смертельными дозами. Джеральд достал пачку, и Торгаш забрал три банкноты, сказал:

— Спасибо, святой отец.

Я чуть сдвинул свой стакан, сказал:

— Будем.

Он кивнул:

— Средство от зла простое, но такое тяжелое.

Я надеялся уже пойти, и, чтобы ускориться, спросил:

— И какое же?

— Любовь

Бред какой. Видимо, он почувствовал мое разочарование, сказал:

— Я ни разу за весь свой срок здесь, ни разу не спрашивал, как сюда занесло человека, но тебя, Джек, хотел бы спросить, если ты не против.

Против ли я? Ну, может, чуть-чуть, но что мне терять? Сказал:

— Я убил ребенка.

Он простонал в настоящей боли, его лицо исказилось, и я уж думал, что вызвал инсульт, но он взял себя в руки, сказал:

— Какое страшное бремя.

Мы недолго посидели в молчании. Довольно неловком, но нагруженном смыслом, и наконец он произнес:

— Есть ответ.

Я твердо возразил:

— Нет, Джеральд, ответа нет.

Он словно этого ожидал, сказал:

— Простить себя, вот в чем спасение.

Разочаровал. Какое унылое бородатое клише. Я ожидал чего-то получше, но, что ни говори, он всего лишь священник.

— Я тебя разочаровал, да? — спросил он.

— Есть немного.

— Мне действительно жаль, больше мне сказать нечего. Тебе наверняка известны слова «Придите ко Мне, и Я успокою вас»[32]. Увы, это ложь.

Я встал, сказал:

— Мне пора. Может, еще увидимся.

Его глаза закрывались, и я понял, что он вот-вот уснет. Он пробормотал:

— Правая рука дьявола.

Я чуть не фыркнул:

— Откровение Иоанна?

— Нет, Стив Эрл.

20

Священник — волк в овечьей шкуре.

Старая поговорка

Поэты и демоны, отцы и дети. История моей жизни, и не знаю, верил ли я в тех или других. Я шел по Доминик-стрит, когда пошла убогая слабосильная морось и не могла определиться, то ли еле капать, то ли влить. Было время, когда я читал Луиса Макниса и знал «Осенний дневник» наизусть… строчки возвращались, как… пули с забытой войны. Что-то там о загнанных лицах и прилагательное surly — «смуро».

Долгое время я путал рифму surly с «херлинг»… в свете моей недавней деятельности — совсем другое оружие. Хромая по улице, я бормотал строчки под нос… другие взрывались в уме… гнилые кишки… Знаю, там были эти слова.

Потом со стороны канала появился Коди. Прямо у воды была большая табличка с надписью

Самаритяне, мы здесь для вас

то есть если они не помогут, то следующая остановка — река?

Он нервничал, спросил:

— Можем поговорить?

Я посмотрел на него, позволил себе расслабиться, потом протянул руку:

— Я был не прав и хочу… извиниться.

Он просиял и начал возражать, что мне не за что извиняться, разве мы не друзья и напарники? Я уже начал жалеть. Он сказал:

— Джек, она вернулась.

Сделал глубокий вдох, потом затараторил:

— Мужик, которого ты просил найти, Джефф? Алкоголик… в смысле… эм-м… твой друг. Его жена — Кэти? — вернулась из Лондона, в основном ночует в Розин. Постоянно напивается, говорит, что приехала пристрелить тебя, и еще говорит, теперь, когда у тебя есть сын, она даже может поквитаться. Что это значит? У тебя есть сын?

Я уклонился от вопроса о сыне и, чтобы отвлечь, рассмеялся, сказал:

— Скажи ей, пусть встает в очередь. Я с ней уже сталкивался, и… не сказать, что мы помирились.

Зазвонил его телефон, он тут же оробел. Я сказал:

— Давай, я потом позвоню.

Я услышал: «Мэри a gra (любовь)» — и позавидовал.

От радости, что он вернулся в мою жизнь, я чуть не сказал: «Счастливо, сынок».

Когда поворачиваешь на мост О’Брайена, на углу есть турагент. Я заглянул в витрину: особые предложения на Канары, Барбадос, куда угодно. Пришлось побороть желание ворваться, взять первый попавшийся рейс в теплые страны и свалить на хрен. Поклялся двинуть в Америку, как только вся эта ситуация закончится. Деньги были, теперь осталось только найти силы.

Уставший, с обволакивающим свирепым утомлением, направился к себе в квартиру — завалиться на боковую, попытаться на миг забыть священников, убийц, монашек и мороженое. Хохотнул вслух, снова себя до ужаса напугав, когда осознал, что у меня складывается неплохая кантри-песня — на мелодию «Цыгане, бродяги и воры»…

Дома принял душ, сделал сэндвич с жареным беконом, помидором и майонезом, намазал жирно и густо, как в деревне, и получил столько же удовольствия, сколько страна получала от многочисленных судов.

Перед тем, как упасть в постель, позвонил Малачи. Гудки шли целую вечность, и вот наконец-то:

— Что?

Ворчливо, неприветливо, враждебно. Я спросил:

— Разве так разговаривают с прихожанами?

— Кто это?

— Джек Тейлор.

Не рад меня слышать. Каков сюрприз.

— Что надо?

С ним-то я справляться умел.

— Когда запахло жареным и понадобилось раскрыть дело, ты пел по-другому.

Он поворчал, потом обвинил:

— Ты не пришел на службу.

— Чего?

— Я говорил, что проведу службу по бедняге, напавшему на отца Джойса.

Я ушам своим не верил:

— Напавшему? Да он ему башку на хрен отчекрыжил.

Услышал вдох, потом:

— Не ругайся по телефону.

Как об стенку горох. Его можно весь день забрасывать оскорблениями — он и бровью не поведет. Священников этому учат, теологией называется. Я решил перейти к делу, сказал:

— Мне нужно одолжение.

Его интонация тут же отяжелела от злорадства, сарказма.

— Святые небеса, великий Джек Тейлор просит об одолжении. Я думал, ты никогда и никого ни о чем не просишь?

Ох, обязательно быть таким козлом? Я взял себя в руки, спросил:

— Можешь организовать встречу с монашкой?

Он рассмеялся:

— Монашка тебя не спасет, парень.

Вот попадись он мне… Тогда так:

— Сестра Мэри Джозеф, знаешь такую?

— Конечно знаю, я же священник. У нас что, очень большой город? Это еще не Нью-Йорк, мы своих знаем.

— Устроишь с ней встречу?

Я слышал подозрение во вдохе. Он рявкнул:

— Зачем?

— Я мало что знаю об отце Джойсе, хочу увидеть всю картину.

Он фыркнул. Не шучу. Я думал, это просто выражение, что фыркают только лошади, но нет, он правда изобразил это отвратительное «фр-р-р»… А потом сказал:

— Ты же заявил, что дело закрыто. Убийца признался, все кончено. Зачем снова мутишь воду?

Я досчитал до десяти, потом:

— Не устроишь встречу, я замучу такую бурю, что все газеты узнают, будто ты знаешь убийцу и… что бы им сказать?.. Да, что ты отслужил по нему службу. Посмотрим, как епископу понравится читать про тебя за яичницей утром.

Я слышал, как он закурил. Его гнев так и чувствовался. Он сказал:

— Завтра утром, после десятичасовой службы, я отведу тебя к ней. И послушай-ка, следи за собой. Если узнаю, что ты ее огорчил…

Теперь уже я рассмеялся:

— Ты как две капли воды напоминаешь Кленси, главаря копов.

Малачи сменил интонацию:

— Замечательный человек. Жаль, ты не хочешь на него равняться.

— Ох, и почему я не удивлен, что вы с ним друзья-приятели?

Он это переварил, потом нанес свой удар:

— Попроси своих приятелей алкоголиков держаться подальше от моей церкви. Это вам не притон.

Зацепил. Я не имел ни малейшего понятия, о чем он, но что-то подсказывало — мне это не понравится. Спросил:

— Ты это о чем?

— Ха, да тот малый с хвостом, с которым ты общался, — он еще женился на девице из Англии, — ночевал на пороге церкви.

Джефф.

Меня словно ураганом накрыло. Слыша дрожь в своем голосе, я спросил:

— Куда он ушел?

Теперь Малачи торжествовал:

— А мне почем знать? Я вышвырнул его отсюда к дьяволу, сказал, что в Фэйр-Грин есть совершенно приличная богадельня.

Щелк.

Бросил трубку. Я нашел номер общества «Симон» в Фэйр-Грин, дозвонился, спросил, у них ли Джефф. Они были очень любезны, но через них проходит столько народу, что точно ответить не могли, а когда я его описал, сказали, что нет, никого похожего в последнее время не видели. Я обзвонил больницы, другие ночлежки — один хрен. Заполз в постель в черном отчаянии.

Рано поутру залил в себя кофе — разжег огонек, раскочегарил топку, державшуюся на последнем издыхании. Ненавижу сладости, но сахар придал энергии. Принял душ и оценил скорость роста бороды, не глядя себе в глаза и на большую часть лица. Вынужденные извращения безумного рода. У бороды имелся прогресс, чего обо мне не скажешь.

Одеваться на выход для монашки? Я знал, что главное — не запугать, выглядеть почти что священником с примесью бухгалтера. Значит, черный пиджак, беловатая рубашка, слабо завязанный галстук. Не хотелось показаться, будто я пришел собирать для чего-нибудь деньги. Это уже по их части. Черные туфли было бы неплохо отлакировать, я обошелся плевком да полотенцем. С виду ничего. Не великолепно, но сойдет.

Начал действовать кофеин. У меня шел всего второй день, когда я мог пить настоящий кофе; привкус кофе без кофеина — ад на колесиках. И я вышел за дверь — это тоже физические упражнения. Дошел до «Рош», блуждал по проходам, пока не нашел мороженое. Черт, ну и ассортимент. Ненавижу выбор, я в нем путаюсь. В детстве мороженного было шиш да маленько. Может, разве что на первое причастие. На выбор — ванильное или ванильное. Когда к рожку добавили шоколадную крошку, в городе только об этом и говорили. В «Вулворте» их выставили на особую витрину, назвав «99». Я спросил отца, почему они так называются, и он ответил, что из-за шоколадной крошки это уже не стопроцентное мороженое. Объяснение ничем не хуже других.

Это было все, что есть на земле от рая. Помню, как дал себе клятву: когда вырасту, буду жить только на картошке фри и «99». Мы звали фри «чипсами» — да и до сих пор зовем. Все остальное скатилось к чертям.

Пока я бился над дилеммой, подошла Лиз Хэккет — завсегдатайница «Рош». Родом из Вудки, она воплощала в себе все самое лучшее от Голуэя: дружелюбная, теплая, любопытная, но без навязчивости. Она сказала:

— Джек Тейлор, ты ли это?

Не бывает более ирландских или приветливых вопросов. Я согласился, что это я, и она сказала:

— Я и не принимала тебя за любителя мороженого.

Это с чего бы?

Я кивнул, потом объяснился:

— Это не для меня, а для монашки.

Для нее это прозвучало так же странно, как и для меня, но она это умело скрыла, и я спросил:

— Какой вкус понравится монашке?

Лиз взглянула на витрину и спросила:

— А из какого она ордена?

Сперва решил, она шутит. Не шутила, и я спросил:

— А в чем разница?

Она заговорила терпеливо, будто я не виноват в своем невежестве:

— Сестры милосердия любят пломбир. Сестры Введения — они любят шоколадное, а закрытые ордена непривередливые.

Я был потрясен:

— И откуда ты столько знаешь?

Она смиренно улыбнулась:

— Когда ты в закрытом ордене, мороженое — это очень серьезное дело.

Поскольку я не представлял, из какого ордена сестра Мэри Джозеф, отталкиваться было не от чего. Глянул на американский бренд «Бен энд Джерри», сказал:

— Что-нибудь поярче.

Лиз засомневалась:

— Ты уверен?

Нет, но фиг с ним, что она — пожалуется? И что мне с того, понравится ей или нет? Приди в себя, Джек.

После недолгой дискуссии Лиз заявил, что, если бы брала для себя, угостилась бы «Хаген-Дас», вкус «клубничный пирог», и не успел я спросить, как она добавила:

— Производители искали какое-нибудь экзотичное название и в итоге выбрали «Хаген-Дас». Это ничего не означает.

Теперь я знал об этом слишком много. Поблагодарил Лиз, и она добавила:

— Береги себя, хорошо?

Сохрани ее Господь, добрую душу.

21

Я только знаю

Сердце существует

Благодаря тому

Что не смеет потерять.

«Страх», КБ

По Сент-Патрик-авеню, мимо дома сталкера, я шел с неким трепетом, чуть ли не ожидая, что он сейчас выскочит. Но все было спокойно, если не в Багдаде, то хотя бы на улице. Перед церковью глянул на часы — десять двадцать пять, — и заметил человека, сидевшего у стены. Малачи бы это не понравилось. Светило солнце, но в воздухе разлилась прохлада. Парень в джинсе, с красным платком на шее, обозначавшим, что он француз или юродивый, оторвался от книжки, когда увидел, как я подхожу, и сказал:

— День добрый, приятель.

Австралиец.

Я кивнул, и он поднял книжку — «Артемис Фаул» Оуина Колфера:

— Чертовская книжка.

— Тебе тут не холодно? — спросил я.

Не то чтобы меня это волновало. Он потянулся, сказал:

— Мне? Не чувствую. В Ирландии разве бывает холодно?

Я отработал для совета по туризму, сказал:

— Специально — нет.

Он убрал книжку:

— Надо заморить червячка. Порекомендуешь место?

— «Пакен», на Форстер-стрит, там большие порции с жареным мясом.

Он облизал губы, потер ладони:

— Красота, вот это по мне. До встречи, приятель.

И ушел с платком, развевающимся на ветру, напомнив мне о слухе, что следующим летом в Голуэй приедет Боб Дилан. Вот за его концерт я бы отвалил немалые деньги. Он мне нравится, потому что старше меня. Пока Боб обгоняет по возрасту, мне еще рановато на погост. Служба закончилась, наружу побежал ручеек, в основном — старики не в самом приподнятом расположении духа. Видать, Малачи — не самый харизматичный проповедник. Прошло десять минут, и я уже начал переживать, что мороженое растает. Малачи появился в туче дыма и ворчания, прошел мимо и, когда я не последовал за ним, развернулся и гаркнул:

— Идешь или нет?

— А мы больше не здороваемся, не прикидываемся приличными людьми?

Он выкинул сигарету и тут же закурил новую, сказал:

— Мне сегодня не до приличий.

— Ну вы подумайте.

Я пошел рядом, и мы направились к Колледж-роуд. Он бросил взгляд на пакет из «Рош», сказал:

— Надеюсь, там не алкоголь.

— Там мороженое — и это не твое дело.

Он уставился на меня:

— Пол-одиннадцатого, кто ест в такой час?

Хотелось отодрать его за уши. Сказал:

— Я слышал, она любит полакомиться.

Он не ответил. Мы остановились у дома на полпути по холму, и он спросил:

— Может, бросишь уже это дело?

Я ответил правду. Как говорил Шон Коннери, дальше — уже их проблемы.

— Не могу.

Он вставил ключ в дверь, сказал:

— Что ж, я буду присутствовать… во время… допроса. Помни, ей уже за семьдесят.

Я схватил его за руку, не стал разбавлять гнев в голосе:

— А ты помни, что священнику отрубили голову, а она о нем все знала. И нет, присутствовать ты не будешь. Опять тебе газетчиками пригрозить?

Мы вошли в маленькую комнату с большим изображением Пресвятого Сердца на стене. На деревянном полу — ни пятнышка, аж сияет. Он крикнул:

— Сестра, мы пришли!

Предупредил меня:

— Помни о манерах.

Я услышал тихие шаги — и вошла монашка. Настолько монашковая, что прям карикатура. В тяжелой рясе, с большим серебряным распятьем, фигура на кресте — в лютых мучениях. Ряса спадала до самых туфель — крошечных, черных и кожаных, почти как у танцоров риверданса. Лицо — без морщин, прекрасная кожа и беспокойные голубые глаза. Слегка сутулая, с крошечной улыбкой, в которой явно ощущался страх.

— Доброе утро, сестра, — сказал Малачи. — Это Джек Тейлор, он займет пару минут вашего времени.

Меня поразил его голос: не просящий, а добрый, словно он разговаривает с отсталым стеснительным ребенком. Она посмотрела на нас, потом спросила:

— Не желаете чаю? У меня стоит чайник и есть содовый хлеб, с пылу с жару.

Чтобы позлить Малачи, чуть не попросил большой «Джеймисон», но он сказал:

— Я буду в другой комнате. Позовите, сестра, когда закончите.

Как только она поняла, что останется наедине со мной, на ее лице вспыхнула тревога. Он пронзил меня взглядом, пригладил ее по руке и ушел. Я выждал еще секунду, потом предложил ей промокший пакет, сказал:

— Мне сказали, вы такое любите.

Она взяла пакет, не заглянула:

— Не стоило волноваться, но благослови вас боже. Присаживайтесь, пожалуйста.

Я присел. Она осталась на ногах, готовая бежать.

— Вы знали отца Джойса? Хорошо знали? — спросил я.

К чему ходить вокруг да около: времени в обрез, Малачи мог в любой момент передумать. Она поморщилась, подтвердила. Прятала от меня глаза, чем очень раздражала, так что я решил быстро поставить ее на место, прошелестел:

— И вы знали, что он делает с мальчиками, служками?

Монашки врут? Почему бы и нет, но вот возможность им наверняка представляется не часто. Она глубоко вздохнула, кивнула. Я ожидал оправданий. Очевидно, она тоже следовала правилу Шону Коннери. Я подбавил в голос стали:

— И ничего не сделали. Позволяли ему ломать жизнь молодым людям и — что, просто смотрели?

Грубее, чем хотелось. Ее чуть не перекосило, я увидел слезы в уголках глаз, но на мне это не сработает. Я добавил:

— По кому плачете, по себе или по отбросу, который звал себя священником?

Теперь она взглянула на меня с намеком на гнев в голубых глазах, сказала:

— Тогда все было иначе, поймите…

Я отрезал:

— Ну-ка, сестра, не надо мне говорить, что делать. Поздно вы опомнились поучать.

Она отпрянула, словно от моей злости нужно было отодвинуться физически. Знает Бог, я слишком часто подчинялся гневу, и последствия были жестокими. Горящий гнев вел меня почти всю жизнь, но раскаленная добела враждебность к этой старухе показалась чем-то новеньким, и ее обуздать не получалось. Хотелось пробить ее духовную броню, заставить признаться в своем соучастии.

Я нарочно понизил голос, чтобы не ворвался Малачи. Я еще не закончил с божьим одуванчиком, ни в коем случае. Чуть не сплюнул ей:

— Когда полиция расследовала убийство, не почувствовали желания к ним обратиться?

Она перекрестилась, словно это ее защитит, пробормотала на ирландском: «Mathair an Iosa…» Мать Иисуса. Ответила:

— Я была не вправе.

Я во всей красе показал ей отвращение на лице, спросил:

— А когда мальчики, уже взрослые, пожаловались на священника, когда заявили о растлении, тогда вы не подумали заговорить — или тоже были не вправе?

Она мучилась. Мне было все равно, я продолжал:

— Один мальчик, который любил кормить лебедей, — не могли утешить хотя бы его?

Ее глаза рыдали, тело беззвучно содрогалась, она сказала:

— Бедняжка, такой маленький. Я предлагала ему шоколадку.

Я взорвался.

— Шоколадку! Господь всемогущий, вот так великодушие! И ведь помогло, да? Я бы сказал, сразу все и исправило. Когда священник насиловал его снова, он мог думать о шоколадке, верно?

Слово «насиловать» чуть не изничтожило ее на месте, на лице возник чистейший ужас, словно она заново переживает то мгновение, словно по-прежнему его видит. Может, так и было.

— Он так отреагировал, словно упадет в обморок, — сказала она. — Трясся всем телом, глаза запали…

Я перебил:

— Но вы-то смогли об этом забыть, просто жить дальше, как обычно, полы натирать, цветочки на алтаре расставлять — заниматься действительно важной хренью?

Я услышал шаги отца Малачи — время вышло. Она сказала:

— Я вижу этого мальчика каждый день своей жизни.

Затем, словно в нее вошел Святой дух, у нее закатились глаза, как у пророков или у ольстерских политиков в раже, произнесла:

— Обезглавливание… посмотрите в Библии… Саломея, женщина… вы ищете женщину.

Я отвернулся, пробормотал:

— Гореть вам в аду.

Она сидела, понурив голову, показала на уже подтекающий пакет «Рош»:

— Спасибо за это.

Когда Малачи переступил порог, я сказал тихо — для нее, только для нее:

— Да подавитесь.

На улице Малачи спросил:

— Ну, получил, что хотел?

Я чувствовал себя грязным. Сострил:

— Кажется, все прошло неплохо.

Он закурил, уставился на меня, потом:

— Никогда не был о тебе высокого мнения, но и никогда не считал тебя антицерковником.

На такое ответа у меня не было, спросил сам:

— Не знаком с отцом Джеральдом? — и описал его.

Он пренебрежительно отмахнулся:

— А, пропойца, забулдыга, синяк — как ты, одним словом.

Когда я не повелся на провокацию, добавил:

— А ведь был просто блестящим. Служил в Ватикане, мог бы далеко пойти — даже до красной шапки. Но что-то случилось. Поговаривали об экзорцизме, но я в это не верю. Как и ты, он сам все просрал. Пьянь — их не спасти, они уже в руках Дьявола.

Я слишком устал, чтобы воевать до конца, только спросил:

— Никогда не слушал Стива Эрла?

22

Vidëte an mentiar.[33]

Паскаль, «Мысли», 811

Когда миссионеры прибыли в Африку, у них была Библия, а у нас была земля. Они сказали: «Вознесем молитву». Мы закрыли глаза. Когда мы открыли их, у нас была Библия, а у них — земля.

Это сказал архиепископ Туту о милой исторической иронии в своей стране.[34] Вспомнить бы это, когда Малачи обвинил меня в антиклерикализме.

Было время, когда я имел дело с девушками в прачечной Святой Магдалины. Тогда я почти регулярно посещал службы и, если не ошибаюсь, не пил и не курил… Господи, что со мной случилось? Служба дарила регулярный комфорт — такая чужеродная деятельность, что я обретал в ней почти что покой. В Ирландии, когда происходит событие поразительного масштаба, мы говорим: «Наверное, дьяволу ребро сломали».

Похоже, его ребра срослись. Монашка упомянула Библию — что ж, тьма действительно накрыла землю, в наш дом пришла чума.

От разговора с монашкой — и разговора жесткого, — я воспарил, но наступает и отходняк, когда я не мог не спросить себя:

— Ну поиздевался над старой монашкой, и какого черта это было?

Ответ был/есть… гнев.

Еще пара минут — и я бы уже набросился на нее с кулаками. Господь всемогущий, как низко я пал? Что дальше, грабить одиноких стариков у них дома? Надо было выпить, и срочно. Услышал свое имя — и появился Коди с большим бумажным пакетом с логотипом «Браун Томас». Это говорило о немалых деньгах.

Он чуть не пролепетал с застенчивым видом:

— Надеюсь, это не перебор, но в «БТ» была распродажа, а у меня завалялась пара фунтов. Купил вот для тебя.

Умирая от стыда, сунул мне пакет и сказал:

— Только не злись.

И смылся.

Это была коричная кожаная куртка, с кучей карманов, причем на переднем было написано… «Босс».

Никогда еще не был так близок к тому, чтобы разрыдаться на улице. Разрыдаешься на улице в Ирландии — подумают: «Что-то рановато начал».

К черту сраный график, это ЧП. Я двинул в «Койл», но отвлекся — встретил Бобби, человека, которому помог давным-давно. Не помню, чем именно, но выглядел он вечно благодарным, схватил за руку, сказал:

— Обязательно заходи на стаканчик.

Мы наткнулись на «О’Нотон» — не из моих обычных точек. Никаких претензий, вообще-то в его пользу говорит многое — старый, колоритный; беда в том, что я знаю слишком много завсегдатаев — не лучшая ситуация для пьяницы. Анонимность, даже в родном городе, нужно лелеять, есть возможность отвоевать свой уголок — хватайся обеими руками. Не успели войти, как уже поднялся чуть ли не хор «Здорово, Джек». Бобби взял две пинты стаута, по «Джеймисону», и я решил испортить день. Мы перешли в кабинку, подальше с глаз, и чокнулись. Я снова не притронулся к выпивке, только смотрел. Бобби, уже под мухой, да не под одной, не заметил. Сказал:

— Я выиграл в лотерею.

Он был моего возраста, подточенный потином, букмекерскими конторами и женой с пилой вместо языка. Из-за блеска в правом глазу казалось, будто он то и дело подмигивает, и это смущало даже в лучшие времена. Пара стаканов — и начинаешь подмигивать в ответ.

Я не знал, сколько Бобби выиграл, но предположил, что немало, судя по тому, как разные люди заглядывали за перегородку и спрашивали:

— Как поживаешь, Бобби? Не хочешь пинту, не хочешь картошки, орешков?

И от него пахло деньгами — той неуловимой аурой победителя: если подберешься поближе, зазнакомишься, кто знает, вдруг и к тебе прилипнет.

Он лучезарно улыбнулся с белой пеной на губе от «Гиннесса». Он знал, что я все понял, сказал:

— Говнюки, раньше бы в мою сторону и не взглянули.

— Лучше человека для такой удачи не найти, — сказал я.

И кажется, всерьез, но с удачей никогда не знаешь — вдруг все-таки злишься самую капельку, что она досталась не тебе. Он щедро отпил, отрыгнул, спросил:

— У самого как с деньгами, не сидишь на бобах?

Потом рассмеялся:

— О бобах от Бобби, шутка на миллион — упс, опять каламбур, два по цене одного.

Я вежливо посмеялся, намекая, что пора бы проехать эту очень несмешную заминку, сказал:

— Нет, все в порядке, спасибо, что спросил.

Он помрачнел, и я уж испугался, что обиделся. Он придвинулся:

— Не хочу, чтобы слышали эти клоуны, но тут один тип грозится с тобой расправиться.

Я скрыл тревогу, спросил:

— Кто, почему… а главное, где?

Почувствовал его дыхание — виски, стаут и… сыр? Он сказал:

— Какой-то дублинский гусь, говорит, найдет винтовку помощнее и прикончит тебя.

Так по-американски, что я рассмеялся и ответил:

— Да я его знаю, извращенец, который приставал к моей подруге. Он только лает, бояться нечего.

Бобби не согласился, озабоченное выражение не пропало.

— Господи, Джек, когда речь заходит о винтовках, лучше клювом не щелкать.

Меня это не на шутку развеселило.

— Пабная болтовня. Я переживаю только из-за тех, кто ничего не говорит, а винтовку находит. Вот тут стоит призадуматься.

Бармен незваным принес новый поднос с выпивкой. Так оно и бывает, когда срываешь большой куш, — люди знают, что ты не против. Бобби сменил тему, спросил:

— Тебе интересно, сколько я выиграл?

Интересно ли?

— Только если сам хочешь сказать.

— Три четверти лимона…

Я присвистнул. Он заслужил. Бобби из тех, у кого в кармане мышь повесилась, последний хрен без соли доедал, прятался от домохозяина, жил в долг, от получки до получки.

Я порадовался за него. Он спросил:

— Угадай, сколько человек сделала миллионерами Ирландская лотерея?

Я не представлял, но он ожидал ответа, попытки. Поляну накрывал он, так что я предположил:

— Эм-м… сто?

— Восемьсот пятьдесят. Ой, восемьсот пятьдесят и три четверти, если считать меня.

Что тут скажешь? Сказал очевидное:

— Ни хрена себе.

Он был в восторге, выхлебал чуть ли не половину новой пинты, сказал:

— Газета опросила победителей — и угадай, сколько из них рады, что победили?

Сложный вопрос.

— Да все рады, гондоны везучие.

Ему это понравилось, правильный ответ — в том смысле, что его он и ожидал. Воскликнул:

— Почти никто. Говорят, она им жизнь сломала. А знаешь, почему?

Это я уже знал.

— Родственники.

Он удивился, махнул «Джеймисона», чтобы перегруппироваться, потом:

— Ты прав. Начались трения.

И я не мог не спросить:

— А у тебя начались… трения?

Он понурился и чуть не расплакался, сказал:

— У жены через две недели случился сердечный приступ, вот же херня?

Это еще мягко сказано.

— Как она теперь? — спросил я.

— Схоронили.

Господи.

— В очень дорогом гробу, хотя какая, к черту, разница, — добавил он.

Тогда мы помолчали, глядя на нашу выпивку, размышляя о тяготах судьбы, несправедливости жизни. Потом он просветлел, сказал:

— А я на Багамы еду.

— Молодец.

— Хочешь со мной?

Еще бы. Сказал:

— Боже, я бы с удовольствием, но у меня тут дела. Впрочем, предложение отличное.

Он посмотрел в свой пустой стакан, потом:

— Так и не соберусь, наверное. Никогда нигде не был, что я там буду делать?.. Пить… Я и тут пить могу — и тут хотя бы знаю, что пинту не разбавят.

Мудрость веков.

Пришло мне время уходить. Разговор зашел на территорию серьезной сентиментальности и лучше уже не станет, так что я поднялся:

— Миллион благодарностей. Ой, точнее, три четверти.

Это ему очень понравилось, он даже пожал мне руку, сказал:

— Ты всегда мне нравился. Джек, даже когда был копом.

Я взглянул на свою нетронутую выпивку. Мне и впрямь пора лечиться.

Уходя, увидел, как завалилась веселая компания, присоединилась к нему, рассказывая, что он лучше всех на свете.

Переходя мост Сэлмон Уэйр, вспомнил его старое название — мост Вздохов, потому что находился на пути из суда в бывшую тюрьму. Я добавил и свой тихий вздох к предыдущим поколениям. В немалой степени помог маленький серебряный лебедь, чьи очертания я нащупывал в кармане.

На следующий день мне стало плохо. Нельзя быть ирландцем, выругаться на монашку и потом не страдать. К тому же никуда не делся вечногорящий гнев на Майкла Клэра и — как там это зовут американцы — его дизреспект.

Все еще надеясь найти Джеффа, я пристроился на скамейке на Эйр-сквер — кожа поскрипывала от новизны, справа шебуршалась пьянь, готовясь подскочить к какой-нибудь доброй душе.

Эйр-сквер: вся моя история и история города в одном месте. В 1963 году отец поднял меня повыше, чтобы увидеть Джона Ф. Кеннеди, когда они с Джекки проезжали в процессии. В той самой машине, в которой он в последний раз проедется в Далласе. Ирландцы его обожали. Он словно сиял — может, так и было, — и как бы теперь ни полоскали его имя, он навек в нашем пантеоне. Однажды слышал, как старушка из Кладдаха сказала:

— Его нимб до сих пор светится.

Лишь Биллу Клинтону достанется та же доля ирландского сердца.

В Средние века здесь был всего лишь лужок перед главной стеной. Площадь назвали в честь мэра, который в 1710 году передал землю городу. Теперь здесь находится Кеннеди-парк.

Я таращился на фонтан цвета ржавчины, построенный в честь пятисотлетия включения в город. Паруса на нем символизировали рыболовные гукеры, на которых выросла торговля города. Это всегда веселит американцев, которые говорят: «Хукерс!»[35]

Прибавьте то, что мы зовем сигареты fags[36] — и для них это, с позволения сказать, все равно что хук справа. За мной находилась дверь Брауна, семнадцатый век, — напоминание о четырнадцати племенах, когда-то правивших городом.[37]

Может, самая моя любимая достопримечательность — пушки времен Крымской войны. Торчат, как наблюдатели от ООН, бесполезные и очевидные, ничему не служат. Статую нашего поэта Патрика О’Коннэра, тоже любителя сборищ, собирались переносить. Округу планировали обновлять, а Патрика обрекали стоять на стройке восемнадцать месяцев, одинокого и забытого, как все приличные поэты. Он писал на ирландском, чтобы его точно никто не прочитал. Мимо прошла женщина с девочкой. Женщина взглянула на меня и улыбнулась. Девочка крикнула мне:

— Жене своей улыбайся!

Даже в таком возрасте ирландки бойкие, слова поперек не скажешь. Им смолоду приходится учиться, как справляться с мужской угрюмостью. Я потер пластырь на руке, удивляясь, что при своем бремени так ни разу и не закурил. Неприятно называть это чудом, но это и впрямь удивительно. Приблизился человек в очень потертой кожаной куртке. На безумный миг померещилось, что это та куртка, которую я привез из Лондона и которую украли давным-давно. Тряхнул головой, как из-за миража. Он меня узнал, остановился.

Торгаш. Владелец-бармен «Койла».

Будто встретить вампира в полдень. Его лицо было рябым, как у алкоголика. Черный галстук, белая рубашка, черные брюки — почти респектабельный вид, пока не встретишься взглядами и не увидишь угасшую жизнь.

— Как дела? — спросил я.

Напомнил сам себе Джои из «Друзей», а это сходство не очень рекомендуется, если ты ирландец. Он окинул меня взглядом. Если ему что-то и понравилось в увиденном, показать он этого не показал. Спросил:

— Присяду на минутку?

Я подвинулся, он сел. От него пахло хмелем и ячменем — как и положено в барном ремесле. Сунул руку в карман, извлек трубку, кожаный кисет с табаком и неторопливо раскурил, довольно вздохнул. Аромат был сладкий, но не приторный, и он пояснил:

— «Клан».

Марка.

Уставился на мою куртку:

— Немало фунтов отвалил.

— Евро.

Он был не из тех, кто любит, когда его поправляют, и я это запомнил. Он ответил:

— Евро, фунты, какая в жопу разница.

— Сын подарил? — сказал я.

Застал его врасплох, он задумался, потом:

— У меня семьи нет, не хотел расставаться со свободой. И чем он занят, твой парнишка?

«Мой парнишка».

Не моргнув глазом, ответил:

— Компьютерами увлекается.

Он пробормотал, что за ними, мол, будущее, но без особого убеждения.

Мы помолчали, оглядывая площадь, потом он сказал:

— А я с похорон.

Что объясняло костюм. Я откликнулся, как ирландец:

— Кто-то близкий?

Он был не из тех, кто отвечает быстро. Словно поискал скрытый смысл, потом:

— А кто — близкий?

Я пожалел, что не курю, спросил:

— Друг?

А сам думал — чего я не заткнусь? Он не отвечал целых пять минут. Я знаю, считал каждую неловкую минуту. Потом:

— Клиент.

Я удивился и понимающе буркнул. Он повернулся ко мне:

— А ты его знал.

— Да?

— Священник, Джеральд.

И я вспомнил, как Джеральд говорил: «Правая рука дьявола».

Охватило жуткое ощущение — хотя, может, и просто желание выпить.

— Сочувствую, — сказал я.

Он кивнул, словно ничего другого и не ожидал, потом:

— Гады не хотели его хоронить, пришлось мне раскошелиться.

Я догадался, что он говорит о церкви, сказал:

— Это ты молодец.

Он встал, вытряхнул пепел из трубки, постучал ею о скамейку, сказал:

— Иди ты.

Мы оценили этот перл со всех сторон. Потом он смерил меня взглядом, сказал:

— А ты, конечно, квэр.

Не в смысле «гей», а скорее в биэновском[38] смысле «странный». Не успел я, так сказать, ответить на вызов, как он спросил:

— Что за человек ходит в паб, отваливает хорошие деньги за виски, а потом не пьет ни капли?

Хотелось мне объяснять ему свои терки с Богом?

Нет.

Когда он понял, что ответа не дождется, пожал плечами:

— Мне-то что.

И ушел.

Хотелось крикнуть вслед: «Спасибо, что поделился».

Но я боялся, что он вернется. Просидел еще двадцать минут. Тот священник мне очень понравился. Одна встреча — и уже казалось, я давно его знаю. Попытался подыскать молитву. Подошел алкаш, я дал ему десять евро, решил, что это самая лучшая молитва из всех.

На следующее утро встал спозаранку, достал телефонный справочник и позвонил Майклу Клэру. Ответила женщина.

— Майкл Клэр, инженеры, чем могу помочь?

— Я бы хотел поговорить с Майклом, пожалуйста.

Манеры — так манеры.

— Можно передать, кто звонит?

— Отец Джойс.

Если она и узнала имя убитого, то скрыла, сказала:

— Секундочку, пожалуйста.

Потом, словно спохватившись:

— Святой отец.

Заговорил он с опаской в голосе:

— Алло?

— Майк, это Джек Тейлор.

Секунда, потом:

— А, частный сыщик… Вот это про отца Джойса — это что было? Ирония?

— Я не по части иронии.

Он с облегчением выдохнул

— Так что там, Тейлор?

— А как же «Джек»?

— Слушай, Тейлор, я человек занятой, а ты, очевидно, дурачок. Либо к делу, либо…

— Хочу угостить тебя обедом.

— Что?

— Как, не прочь пообедать?

Он изможденно спросил:

— С какого черта мне с тобой обедать?

Пора спустить старину Майкла с небес на землю:

— Встречался тут с твоей сестрой.

Шумный вдох, потом ощутимая ярость.

— Не суйся, сука, к моей сестре.

Это я пропустил мимо ушей, продолжил:

— И вот главный прикол. Если не придешь, я сделаю пару звонков, скажу твоей вежливой секретарше, что ее начальник отхватил священнику голову, и еще знаешь, что? Поговорил тут с монашкой, и она навела на мысль: может, священника на самом деле убила твоя сестра?

Он затих, потом согласился выпить тем вечером в «Складе Бреннана», в полседьмого, и грохнул трубкой. Телефон почти сразу зазвонил. Винни из книжного магазина Чарли Бирнса.

— Джек, мой старый segotia[39], это Винни.

— Как поживаешь, Винни?

— Хорошо. Почему звоню: пришла партия новых книжек, куча всего о преступлениях, и среди них — Дэвид Гудис, Дэн Симмонс и другие шедевры.

Я был изумлен.

— Я думал, Гудиса достать невозможно?

— Еще бы, но ты же нас знаешь, мы любим сложности.

— Прекрасно, скоро буду.

— Не торопись, я для тебя отложу.

Мрачное совпадение, что эти книжки прибыли в такое время теней. Из-за напряжения я не мог читать — или прочитать особый смысл в этом событии. Жизнь стала такой непредсказуемой, что странное стало нормой.

В 1953 году в возрасте тридцати трех лет, после плодотворной карьеры автора палпа, Дэвид Гудис вернулся в Филадельфию, жить с родителями. Практически стал затворником.

Его образ жизни — необычнее не бывает. В Калифорнии снимал диван в доме друга за четыре доллара в месяц и периодически ночевал там, когда выходил на поиски. Искал он толстых черных проституток, которым платил, чтобы они его унижали. Снашивал костюмы до дыр, потом красил их в синий и носил дальше. Опередил ресайклинг на годы.

Была у него привычка: снимать красный целлофан с упаковок сигарет, запихивать в нос и прикидываться, будто у него идет кровь. Что, блин, не странно, скажете? И потом еще выл от боли. Короче говоря, в «Койле» его бы приняли как родного.

И это писатель с шестилетним контрактом с «Уорнер Бразерс», первый роман издал в двадцать один год, а в двадцать восемь лет его самую знаменитую книгу, «Черная полоса», купили для экранизации с Богартом и Бэколл.

После смерти отца Гудис начал сходить с ума по-крупному. Когда умерла и мать, он уже был безнадежен, потерян. Судился с продюсерами «Беглеца», решив, что они украли его произведение. Закончил дни в лечебнице и скончался в сорок девять.

23

Удивительная вещь христианство: оно требует от человека признать свою низость и даже мерзость.

Паскаль, «Мысли», 537

Я каждый день старался слушать новости, держаться за реальность: если я еще знаю, что происходит, значит, не совсем пропал.

Ирландия гордилась своими

Уверенностью

Осознанностью

Современностью.

За границей у нас был имидж крутой прогрессивности. Мы, выражаясь терминами культуры, стали тусовым местом. Пока мы воображали, что далеко ушли от провинциального, закрытого, местнического общества темных лет, события напоминали, что уходили мы вовсе не так быстро, как думали.

То, что произошло в тот день, поражало воображение.

Санинспекторы, осматривая дом, обнаружили женщину, скончавшуюся в постели. Мало того что она умерла год назад, но и ее сестра спала в той же кровати! Сказала, что ничего не заметила, решила, ее сестра просто приболела. Брат, проживавший в том же крохотном домишке, заявил: «Я думал, она притворяется».

На фотографии бедняжки во всех газетах можно было видеть выражение древнего недоумения — как у тех орд, что отплыли в Америку на «плавучих гробах» во время голода.

Не знаю насчет моего корабля, но моя борода продвигалась. Седая и клочковатая. Я сказал себе, что похож на художника, пробормотал:

— От слова «худо».

На встречу с Майклом Клэром надел новую куртку от Коди, белую рубашку с галстуком — слабо завязанным, чтобы показать небрежность, — и почти чистые белые штаны. Только еще яхты не хватало — и вот вам настоящий мудак, разве что бокал «Пимма» в руку для полного сходства. Штаны были слегка коротковаты, так что я надел ботинки побольше, надеясь компенсировать.

Не вышло.

Побрызгался лосьоном «Поло» — если не презентабельным, то хотя бы душистым. Спросил себя, зачем встречаюсь с ним второй раз. Он и так уже сознался, но только мне одному. Хотелось, чтобы он сознался публично. Тогда бы я плюнул в глаза всей их порочной троице, показал бы и Кленси, и Церкви, и Малачи. Моим оружием стала Кейт. Если он решит, что я разглашу подозрения насчет его сестры, он примчится ее спасать. Менеджер вышибал сказал, он ради нее пойдет на все. Я ни разу не верил, будто монашка публично заявит, что женщина способна на обезглавливание. Но убедить требовалось только Клэра.

По дороге я встретил румына Чаза. У нас были неровные отношения. В редкие встречи я давал ему пару евро, пока, по его словам, он не встанет на ноги. Он обожал эту фразочку и лепил ее куда ни попадя. Я столкнулся с ним рядом с «Причалами», откуда доносилась громкая музыка. На слух — будто панк-версия Galway Bay, то есть на шаг за территорию членораздельности. Он энергично меня приветствовал.

— Джек, рад тебя видеть!

Так и не скажешь, входит он или выходит. Он прожил в Голуэе пять лет и уже освоил ту форму ирландо-английского, который не всегда просто разобрать.

— Чаз, — сказал я.

На страшный миг показалось, что он меня обнимет, обозначив, что все-таки выходит из паба — или просто европеец. Так что я быстренько сунул ему пару банкнот. Пряча их, он сказал:

— Ах, Джек, ты хорош, ты же знаешь, я сочтусь.

Да уж.

Потом он наклонился ближе:

— Я тут слышал, ты в запое.

Перед тем как я расстался с деньгами, он бы об этом и слова не сказал, а теперь терять или приобретать ему было уже нечего. Я спросил:

— Хоть кто-нибудь видел, как я подношу стакан к губам?

Это уже слишком тяжело, слишком интеллектуальный вопрос, так что он его проигнорировал. Как я уже говорил, он провел в Ирландии пять лет и наловчился играть в словесные пикировки. Он оглянулся на «Причалы», спросил:

— Не хочешь пропустить сейчас по одной, угощаю?

И ведь не врал. Он бы угостил, а потом ушел в туалет, чтобы расплачивался я.

— С удовольствием, но меня ждут, — ответил я.

Он не поверил ни слову, взглянул в сторону Испанской арки, сказал:

— Говорят, ты бухаешь в «Койле».

Я не отрицал и не подтверждал. Он взял меня за плечо:

— Осторожней, друг мой, это скверное место.

Притих, потом:

— А откуда у тебя вдруг сын?

Я пожал плечами:

— Чего только народ не придумает.

Он это переварил, потом спросил, знаю ли я, что скоро депортируют восемьдесят восемь приезжих и останавливаться на этом не собираются.

Я сказал, что не слышал, спросил:

— А ты — ты есть в списке?

Он пожал плечами:

— Все мы в списке.

Это для меня уже было малость глубоко, и я попробовал по-другому:

— Ты здесь законно?

Он разозлился, чуть не взвился, ответил:

— Я встаю на ноги.

Мне нравился «Склад Бреннана». Атмосфера высшего класса, но без претензий, и место всегда найдется. Раньше здесь буквально был склад. По необъяснимым причинам, построив отель, сохранили и название. Сперва люди путались, но теперь название встроилось в городскую жизнь.

Майкл Клэр сидел за столиком у двери — в очередном внушительном костюме и, если это вообще возможно, еще красивее. Я почесал свою куцую бороденку и почувствовал себя охламоном. Он сидел, вытянув ноги, с виду — спокойный как удав. Я подошел, спросил:

— Давно ждешь?

Он показал на стакан с какой-то розовой жидкостью, сказал:

— Еще не успел добраться до «Кампари» с содовой.

Видимо, пинта «Гиннесса» к его костюму не идет. Я взял диетическую «колу» и присоединился к нему. Окружение было полной противоположностью «Койла», но не я. Он изучил меня, мою бороду, мои усталые глаза, сказал:

— Поздно ложимся, а?

И что мне теперь, покаяться? Я промолчал, он спросил:

— Как там новая квартирка?

Туше.

Не успел я сформулировать ответ, как пришла семья, заняла столик прямо перед нами. Молодые родители с двумя мальчишками лет десяти. Майкл отпил свою жидкость для полоскания, не отрывая глаз от семьи. Я растерялся. И с чего мне начать?

В мыслях план казался хорошим. Всего-то надо пригрозить тем, что я продолжу донимать его с сестрой, и вуаля — он согласится признаться, сообщить миру, что он — убийца священников. Теперь это казалось вершиной глупости.

Рядом с этим уверенным в себе светским львом моя решительность пошатнулась. Один мальчишка достал шоколадку, начал пихать кусками в рот. Клэр вперился в него взглядом, словно загипнотизированный. На лбу возникла испарина, кровь буквально отлила от лица.

— Ты как? — спросил я.

Он издал слабый всхлип — этот звук я никогда не забуду. Потом у него закатились глаза. Так внезапно, драматично, что я так и сидел, пока не понял, что он упал в обморок. Я придвинулся. ослабил его галстук. похлопал по лицу. Он простонал и детским голоском пролепетал:

— У меня попа болит.

— Сиди тут, — сказал я.

Пошел и попросил бренди, вернулся, поднял его голову, поднес к его посиневшим губам, с хлюпаньем залил. Семья таращилась с распахнутыми ртами. Женщина что-то прошептала мужу, они встали и свалили к черту. Из-за бренди к его лицу начала понемногу возвращаться краска, он выпрямился.

— Может, посидишь с опущенной головой, — предложил я.

Он отмахнулся:

— Прихожу в себя. Через минуту буду в порядке. Не смей втягивать мою сестру, я на все пойду, чтобы ее защитить.

Приходил в себя.

Я не на шутку смутился. Если у него бывает такая реакция на людях, что он переживает в одиночестве? Совесть умоляла: «Он уже настрадался — и сейчас страдает. Оставь ты его, блин, в покое».

Какое бы справедливое возмездие я для него ни замышлял, как оно сравнится с той ценой, что он уже заплатил? Он уже почти стал обычного цвета. Спросил:

— Ну, Джек, о чем ты хотел со мной поговорить?

Я покачал головой:

— Уже неважно.

Он поднял бровь.

— Странный ты человек, Джек. Я-то думал, начнешь давить, попытаешься вынудить… как бы выразиться… выйти на публику? Ради нее я бы согласился на все. За ее безопасность я жизнь отдам.

Мой стакан был пуст, как и сердце. Я тешил себя мыслью пойти взять еще. Он улыбнулся, и я спросил:

— Откуда знаешь, где я живу?

Он коротко улыбнулся, без тепла, сказал:

— Ты проверял меня, приперся, сука, к моей сестре — думаешь, я ничего не предприму?

В голове звенели слова монашки. Пожилые в таких случаях говорят: «Как бес вселился», — а мой единственный знакомый экзорцист скончался, так что я выпалил:

— А сестра убьет за тебя?

Он протяжно вздохнул, покачал головой, потом сказал:

— Думаю, да, — но не она убила священника. Она сильная, но это ты и так знаешь, видел ее руки. Она могла бы отомстить монашке. Я всегда думал, что и отомстит, но только со своим любимым ружьем… А вот я, если бы что-то замышлял против бессердечной суки, утопил бы ее на хрен.

Эти тихие слова леденили кровь.

Я затосковал по «Койлу». «Склад Бреннана» — не мой мир. Он спросил:

— Ты пришел нагруженный, Джек? С прослушкой?

Мой черед улыбаться, пусть и горько:

— Так только в кино бывает. Но да, я нагруженный, просто не в том смысле.

Уже хотел встать, взять еще «колу», когда он сказал:

— Та монашка?

Я притворился, что не расслышал, потянул время:

— Что?

— Священник, Джойс, он был главный, но она… она всем занималась, следила за ризницей, знала, как все устроено. Черт, да и сама устраивала.

Я не сразу понял, к чему он клонит, потом спросил:

— Она знала, что происходит?

Он кивнул — картина обреченного смирения, — сказал:

— Сестра Мэри Джозеф — она обожала мороженое. Я обращался к ней за помощью, представляешь?

Он не ожидал ответа, я не стал и стараться. Он продолжал:

— Будто она согласилась бы предать своего кумира. Уши мне надрала. А мороженое — она жить без него не могла. Видимо, если отказаться от всех удовольствий, накал концентрируется в том немногом, что остается.

Кто я такой, чтобы об этом спорить? Он спросил:

— Помнишь, ты сказал «смелый»… когда был у меня в кабинете и описывал бронзового быка?

Я кивнул, вспомнив красивую работу Джона Биэна. Он спросил:

— Думаешь, есть еще в мире смелость?

Я так не думал, но, чтобы что-то сказать, ответил:

— Ну, наверное. Когда делаешь то, что не хочешь, что должен был сделать давным-давно.

Он над чем-то раздумывал. Потом:

— У меня была мечта: великий город на Коррибе, город племен, равный любому другому на земле. Отец мной бы гордился — но знаешь, что, Джек?

Я не знал, так что ничего и не сказал. Он продолжил:

— Каждая великая мечта требует великих жертв, и чтобы исполнить ее, гореть ради ее воплощения, — для этого может понадобиться человеческая жизнь. Думаешь, это возможно? А если при этом спасешь и свою сестру — это же стоит жизни, как думаешь? Если монашка выступит с заявлением, сестре конец. Отец никогда меня не любил, но на смертном одре заставил пообещать, что я любой ценой буду следить за ней.

Хотелось бы, чтобы я сказал что угодно другое, но, о боже ты мой, вот что я сказал:

— Твой отец умер.

Он мог бы ответить:

— Не для меня.

Но это уже, пожалуй, фантазия. Только знаю, что его речь еще обожжет мою душу.

Я поднялся — пора убираться, — и он уставился на меня, а потом:

— Как думаешь, Джек, в других обстоятельствах мы бы могли стать друзьями?

Ну на хрен, я ответил правду:

— Нет.

Он протянул руку — скорее в надежде, чем в ожидании, — сказал:

— Удачи, Джек.

Потом:

— Куртка хорошая. «Хуго Босс», да?

Я принял его руку, почувствовал сырость от волнения, сказал:

— И тебе удачи.

Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Для меня уже, кажется, поздно, но спасибо, ценю.

24

Благочестие отличается от суеверия.

Паскаль, «Мысли», 255

Монашку заманили обещанием пожертвования для Церкви. Ее задушили в машине — много времени не потребовалось: казалось, она практически смирилась, не сопротивлялась, словно ждала этого как епитимьи.

Убийца пробормотал:

— Обязательно надо было сказать о моей сестре, да? Ваши всегда думают, что могут уничтожить кого угодно.

Ранним утром он отвез ее тело к Испанской арке. Тогда там было тихо, никого, вся ночная жизнь — за водой, на Ки-стрит. На них обратили внимание только лебеди, словно он пришел их покормить. В каком-то смысле так и было.

Он опустил ее в воду, и из интереса подплыли четыре птицы. Он недолго смотрел, как она опускается под поверхность, пока лебедь короткими злыми движениями щипал ее рясу.

Потом быстро отвернулся, сел в машину, уехал из города.

За Спиддалом стояла гранитная стена, постоянная в тюремные времена и до сих пор прочная, как ненависть. Он ускорился, видя не стену, а великий город, свой город — может, и бронзовую статую Джона Биэна в честь его основателя, подлинного императора, отдавшего за это жизнь, за сияющий свет во тьме Европы. Он прокричал:

— Император мороженого!

Машина врезалась на скорости больше ста шестидесяти километров в час, разбудив людей на километры вокруг.

Я листал книжки, которые дал Винни. Давно уже не просматривал его ассортимент, и среди детективов обнаружилось вот что: «Когда ты в последний раз видел своего отца» Блейка Моррисона.

Я отобрал стихи и пытался читать, но какого поэта, какие вещи? Не помню. Помню, решил, будто нашел решение для страхов. Отдал должное литературе и не признавал двойную тоску в сердце, по ребенку и — да, прошепчи ее имя… Ридж. Все так и снилась. Казалось, из-за этих снов я и чувствовал себя нездоровым, выжатым, охрипшим. Купил «Найт Нерс», аптекарь предупредил:

— Не мешайте с этим алкоголь.

Ого, правда, что ли?

Что может быть более ирландским.

Слег с тяжелым гриппом. Не говорю, что в связи с поэзией, но книги опасны — спросите любое быдло.

В начале я и понятия не имел, куда меня заведет расследование, кроме как в доки. Переживал эмоциональный срыв, будто наблюдал из-за стекла. Ничего особо не отмечал — просто зритель разворачивающихся событий, которые я бессилен изменить.

Может, нет худа без добра. Однажды слышал, как тетка в Кладдахе орала:

— А можно мне хоть раз добро без худа?

От полного угасания меня спас Коди. Пришел ко мне, размахивая билетами.

— Взял места на трибуне на матч.

Матч.

Прославленный херлинг. Не хотел идти, но Коди сказал:

— Стыдно признаться, но я мало что понимаю в херлинге. Объяснишь?

И я пошел, и день был отличный.

Я и «отличные дни» редко встречаемся в одном предложении, не то что в одном районе. День был из тех роскошных, ясных, свежих, когда думаешь, что все будет хорошо — не чудесно, но как надо. Матч прошел на ура. Мы орали как ненормальные, купили шарфы и носили с гордостью, ели жареное мясо в «Галеоне» — одном из последних настоящих кафе в стране.

Когда я собрался домой и Коди сказал, что день был прекрасный, райский, могучий, я его чуть в сердцах не обнял. Понял, что пелена спала. Ослеплявшие меня психические створки раскрыты, снова струится свет.

Что запомнилось в том дне — как я видел на матче отцов с их сыновьями и чувствовал себя среди них своим. Как ни больно говорить, но это прямо-таки пьянило.

В подъезде я встретил грузчиков, а потом жильца, который меня доставал. Он пытался скрыться с глаз. Я спросил:

— Что происходит, брат?

«Брат» — это чисто из вредности. Он пытался расправить плечи, но его выдало выражение — смесь страха и трепета.

— Я переезжаю, — сказал он.

Я не унимался.

— Почему?

Он чуть не взорвался от возмущения, но сдулся, сказал:

— Округа уже не та, что прежде.

Я предложил донести коробку, которая была у него в руках, но он в нее вцепился, как в четки на поминках. Заорал чуть ли не в истерике:

— Ваша помощь мне вообще не нужна!

Я улыбнулся ему на ходу, добавил:

— Шли открытку, как доедешь.

Он уставился на меня, и я добил:

— Будет тебя не хватать, брат. Таких тусовщиков еще поискать.

Дал себе новое задание: найти Джеффа и, может, набраться смелости поговорить с Кэти. Это займет мысли. Потом позвонил Ридж и уговорил встретиться за кофе.

Встретились в «Яве», на нейтральной территории. Меня изумило, как хорошо она выглядит в голубом спортивном костюме, как сияют ее глаза и волосы.

— Dia go glor (Слава Богу)… выглядишь отлично.

Она улыбнулась:

— Я кое-кого встретила.

Ей понравилось слышать ирландский, ее родной язык. Она присмотрелась ко мне — а ирландки видят тебя насквозь, — сказала:

— Ты трезвый.

— По крайней мере, сегодня.

Хотел добавить присказку «Еще одна попытка, еще один провал», но больно жалобно звучало. Мы неожиданно прилично поговорили, потом она призналась:

— Никогда не думала, что еще смогу с кем-то встречаться.

И я был рад, искренне. Ее острые углы почти сгладились. Она наклонилась ко мне, сказала:

— Я проверяла… сталкера… Его однажды взяли за владение винтовкой большой мощности, но дело не приняли в суде.

Я пожал плечами:

— Он в прошлом. Его нешуточно спустили с небес на землю. Такие, как он, уходят на дно.

Ее это не то чтобы убедило, она сказала на ирландском:

— Bhi curamach (будь осторожней).

На улице мы встали, удивленные своей близостью. Нарастал холодный ветер. Она заметила:

— Скоро зима.

— Подумаешь, — сказал я.

И она рассмеялась. Потом мы чуть не обнялись.

— Увидимся, Ни Иомаре, — сказал я.

Она кивнула.

— Неплохо бы.

Я шел, набирая скорость, оставляя ее позади. Жутковатый момент: в голове пел Exsultet[40] священник, которого я однажды слышал в Крайстчерче… а женщина позади меня говорила:

— Хосподи, как чудесно-то.

В следующие пару дней не выходил из дома, отключил телефон, не смотрел новости и не слушал радио. Просто хотел отдохнуть, попробовать набраться сил. Занырнул в чтение. Дэвид Гудис, конечно же. Нашел в пачке от Винни Юджина Иззи — его «Вторжения»[41] были втиснуты между «Черной полосой» и «Любимой женщиной Кэссиди».

Если какой-нибудь нуарный автор и умирал нуарной смертью, то это он. Его нашли в Чикаго свисающим из окна четырнадцатиэтажной офисной высотки, в бронежилете. В его карманах были

Кастеты

Баллончик слезоточивого газа

Письма с угрозами от группы боевиков.

Двери в квартиру заперты, рядом со столом лежал заряженный пистолет. Почти как уютный английский роман, но на этом сходство заканчивалось.

Я понимал его паранойю.

В моей руке был маленький серебряный лебедь.

Во вторник утром, в день святого Антония, — стук в дверь. Думал не обращать внимания, но если это Ридж… к черту, встал, открыл. Мужик с посылкой, нешуточно запыхавшись, прохрипел:

— Блин, тяжелая бандура… А уж лестница у вас?..

Помолчал, спросил:

— Вы Джек Тейлор?

— Да.

— Ну слава богу. Охренел бы нести это в другой дом.

Он вручил посылку — и не врал, увесистая. Я поставил ее, а он достал бумажку, попросил:

— Распишитесь.

Я расписался.

Он утер лоб, и я предложил что-нибудь ему налить, копаясь в кошельке в поисках чаевых. Он пожал плечами, сказал:

— Не надо, потом буду ссать целую неделю

Этого мне знать уже не хотелось. Чаевых он тоже не взял:

— Лучше клариссинкам отдайте.

Я хотел сказать, что у них теперь свой сайт, но он уже похрипел себе обратно. Я закрыл дверь, поставил посылку на стол, достал нож, разрезал, отступил.

Бронзовый бык Джона Биэна.

Не сразу заметил под копытами быка белую открытку. Там говорилось готическим шрифтом:

МОНАШКА

НО

СМЕЛАЯ

25

Все люди неизбежно безумны, так что не быть безумцем означает только страдать другим видом безумия.

Паскаль, «Мысли», 414

Малачи пришел ко мне в гости, и сказать, что я был в шоке, не сказать ничего.

— Слышал, у тебя новое место, и купил тебе крест святой Бригитты для сохранности дома.

Я предложил чай, он огрызнулся:

— Чай — и это, по-твоему, гостеприимство? Не слышал, как надо принимать гостей?

Я обжег его взглядом, сказал:

— Здесь выпивки нет.

Он закурил, не спрашивая разрешения, хотя я все еще ходил с пластырями. Потом его взгляд остановился на маленьком серебряном лебеде, угнездившемся на шкафу.

— Господи, как ты это достал? — спросил он.

Я не понял, спросил:

— Что… о чем ты?

Он побледнел — не так-то просто с такими багровыми щеками, — сказал:

— В руке отца Джойса, когда нашли его тело… он сжимал… эту штуковину.

Комната пошла кругом, голову переполняли выводы. Таких было всего два, оба — у Кейт. Пришлось присесть, сделать глубокий вдох, потом я спросил:

— Монашка, сестра Мэри Джозеф, она цела?

Он разозлился:

— Дурень, ее нашли в канале. Видимо, упала, когда кормила лебедей.

Была не была:

— Майкл Клэр?

— Он… — голосом, полным желчи, Малачи ответил: — Врезался на машину в кирпичную стену. Скатертью дорожка.

И в один миг все стало ясно. Майкл Клэр расправился с монашкой, но Кейт… Кейт расправилась с отцом Джойсом. Сил ей хватало, а лебедь — поэтический символ возмездия? Своя версия признания — не миру, а Майклу. А может, дело в беспечности. Когда рубишь человеку голову, ясно соображать не будешь.

— Я бы хотел остаться один, — сказал я.

— Что? Я только вошел. Не хочешь, чтобы я благословил комнаты?

Я встал:

— В жопу себе засунь свои благословения.

Он думал было закуситься, но ответил:

— Вот просто не можешь общаться прилично, да?

Ивлин Во однажды сказал:

«Вы не представляете, насколько я был бы вреднее, если бы не был католиком».

Ответил я словами из Оруэлла:

— Нельзя быть по-настоящему католиком и по-настоящему взрослым.

В Голуэе ни в кого не стреляют — в смысле, так просто не бывает. По крайней мере, пока. Вроде как скоро откроется «Старбакс», а значит, возможно все, но стрельба — нет. Дайте годик, там поглядим.

Мы недалеко от границы и, конечно, теоретически можно представить, что в ясную ночь донесется выстрел.

Но это уже натяжки, и чем-чем, а верой в несбыточные фантазии Ирландия не славится. От знания, что Кейт охотится на фазанов, что сталкера однажды арестовали за владение винтовкой и что Кэти грозится по пабам меня убить, я не стал ходить с оглядкой на крыши. Так радовался своей трезвости, свободе и даже отказу от курения, что оружие далеко опустилось в списке приоритетов.

Я был знаком с ним не понаслышке, но находился явно не в том регионе, где о нем стоит волноваться.

Недавно Ридж благословила меня: «Bhi curamach».

Это значит «будь осторожней»… Жаль, я ее не послушал.

Ранним утром я вышел на прогулку — под «ранним» имеется в виду пол-одиннадцатого, — размять свою хромоту. Прогулялся через город, в голову взбрело увидеть океан. Взглянул на часы и понял, что автобус отходит в следующие десять минут. Почти перешел Эйр-сквер, как откуда ни возьмись появился Коди, пошел со мной слева, сказал, косясь на кожаную куртку:

— Ты у нас босс.

Я улыбнулся, и он добавил:

— У меня для нас отличная идея.

Я ее так и не услышал.

Я вспоминал отца, время, когда мать опять взялась за свое, устроила сыр-бор из-за арендной платы или еще чего. Отец мне тогда прошептал:

— Она желает добра.

Меня никогда не перестанет удивлять, как мы из-за этого самообмана готовы прощать самое отвратное поведение, и я ни хрена не верю в это самое их злонамеренное «добро». Но вот они зависят от нашего прощения и получают свое право продолжать цикл замаскированных злодеяний. Коди, думая, что я не обращаю внимания, передвинулся вправо от меня, закрывая солнце.

Я услышал треск, будто от поминаемого в таких случаях автомобильного глушителя.

Кто-то закричал:

— Господи, снайпер!..

В то самое место, где был я, где теперь шел Коди, попала пуля. Прямо ему в грудь. Второй выстрел прорвал отверстие дюймом выше, и я вспомнил Кэти, ее слова:

— Когда целюсь в голову, то и дело бью ниже.

И ведь я как раз в Кеннеди-парке, думал я. Мужчина кричал:

— Вызовите скорую!

Кровавые брызги на моей блестящей куртке.

Потом другой голос, озабоченный, понимающий:

— Нет, вызовите… священника.

Вот вам ирония. Мог бы рассмеяться, рассмеялся бы, только в горле встал ком. Хотелось сказать:

— Испортили день как гром среди ясного неба.

Я присел рядом с Коди, его кровь сочилась через мои пальцы. Женщина позади причитала: «О господи Иисусе». Начала массировать мне плечо — это бесило, и сильно. Рука Коди слегка стиснулась — пытался сжать мою, но силы уходили.

В моих глазах стояли слезы. Сперва принял за кровь, но потом понял, что это слезы. Женщина все еще сжимала мое плечо, и я слышал, как она кому-то говорит — вроде бы слышал, как она говорит: «Это его сын». Только знаю, что она без конца разминала мне плечо.

Примечания

1

Священник (ирл.)

2

Священник на английском — priest (на букву «п»).

3

Mon — «друг» на ямайском патуа.

4

Кладдахское кольцо — тип традиционного ирландского кольца, которое носят в знак дружбы или обручения. Кольцо на левой руке с сердцем, повернутым к обладателю, считается обручальным.

5

Гарда — ирландская полиция.

6

Бангарда — женщина-полицейский. Термин, отмененный в 1990-м ради гендерно-нейтрального «гарда», но в народе применяемый до сих пор.

7

Горная гряда.

8

Дэвид Бекхэм играл за «Манчестер Юнайтед».

9

Здесь и далее в пер. Э. Линецкой.

10

Херлинг — ирландский хоккей на траве.

11

В 70-х лесбиянки в Великобритании жили бедно, с продовольственным талонами и старыми машинами, из-за чего сложились соответствующие стереотипы.

12

Марка сигарет, выпускающаяся с 1921 года.

13

Имеется в виду слово craic, означающее «веселье», «развлечение» или «интересный разговор» (также относится к рубрике «Сплетни» в новостях).

14

«Об истинном праве…» (лат.) — начало цитаты из Цицерона («Об истинном праве и подлинном правосудии мы не имеем твердого и четкого представления; мы довольствуемся тенью и призраками»).

15

Пер. Б. Пастернак.

16

Патрик О’Коннэр (1882–1928) — ирландский писатель и журналист, в основном писавший на ирландском.

17

«Шинн Фейн» («мы сами», ирл.) — название разных ирландских организаций, в прошлом — радикальных и военных, в настоящем название относится к левой политической партии.

18

1 британская пинта ≈ 0,568 литра.

19

Hoor (ирл.) — проститутка, ругательство в целом.

20

Чудесный медальон, он же медальон Непорочного Зачатия — медальон связи с воспоминанием видения Пресвятой Девы Марии католической святой Екатерине Лабуре в ночь на 18 июля 1830 года. По мнению католиков, дает заступничество Девы Марии.

21

Mass cards — карточки, после покупки которых в церкви служат молебен.

22

Патрик Макгилл (1889–1963) — ирландский журналист, поэт и романист, известен как «поэт землекопов» — среди прочего потому, что и сам работал землекопом.

23

Преступление домогательства (лат.)

24

Идиома, означающая неприятности. Queer — среди прочего «странный», «гей».

25

Here's looking at you, kid — классический тост из фильма «Касабланка» (Casablanca, 1942).

26

Кельтский тигр — термин, происходящий от названия «экономические тигры» (азиатские страны с резким скачком экономики) и относящийся к Ирландии 1996–2007 годов.

27

Guv — сокр. от governor, букв. «губернатор», британское обращение.

28

Джорди — прозвище жителей городской агломерации Северо-Восточной Англии Тайнсайд.

29

Из эпиграфа My Heart Leaps Up (1802) Уильяма Вордсворта.

30

Брог — ирландский акцент.

31

New York Knicks — нью-йоркская баскетбольная команда.

32

Парафраз Матф. 11:28.

33

Взгляните на меня, если я лгу (лат.)

34

На самом деле фраза принадлежит Джомо Кениате, президенту Кении (архиепископ Тут — из Южной Африки). Пер. В. Измайлов.

35

Hookers среди прочего означает «проститутки».

36

Fag среди прочего означает «педик».

37

Отдельно стоящий фасад дома 1607 года, принадлежавший семье Браунов, поселившихся в Ирландии в XII веке. Они были одной из 14 семей низких ирландских классов, которые разбогатели на торговле и позже получили прозвище «племена Голуэя».

38

The Quare Fellow («Странный малый») — пьеса крупного ирландского драматурга Брендана Биэна (1923–1964).

39

Друг (ирл.)

40

Exsultet — праздничная молитва из пасхального богослужения.

41

Invasions, 1990.

Content

Бруен Кен Священник

Кен Бруен Священник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания