Энн Уолберт Бёрджесс

Желание убивать. Как мыслят и действуют самые жестокие люди

Ann Wolbert Burgess with Steven Matthew Constantine

A Killer by Design: Murderers, Mindhunters, and My Quest to Decipher the Criminal Mind

Copyright © 2021 by Ann Burgess

© Богданов С. М., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

* * *

Работа Энн Уолберт Берджесс по изучению поведения преступников оказала глубокое влияние на ФБР. Из всех коллег, с которыми я работал, Энн — одна из самых умных и жестких. Она помогла нам разобраться в сознании серийных убийц и научила расшифровывать их поведение.

ДЖОН ДУГЛАС, бывший криминальный профайлер ФБР, автор бестселлеров «Убийца сидит напротив», «Сексуальные маньяки», «Проникнуть в мысли ВТК»

Удивительная книга, в которой по полочкам разложена вся природа убийц и насильников. Показан полный психологический портрет, который сделан экспертом криминального профайлинга. Когда читаешь, понимаешь, чем живут эти люди, какие они, каким было их детство и что привело их к преступлению. Ощущение, что это ты, как читатель, беседуешь с убийцей вместо автора. Книга реалистичная, захватывающая и шокирующая. Рекомендую всем любителям криминального жанра!

ЕКАТЕРИНА КАЛАШНИКОВА, криминальный журналист, блогер @katerina_tarantino_, автор книги «Записки криминального журналиста»

* * *

Памяти Роберта Кеннета Ресслера, Роберта Роя Хэйзелвуда и Линды Литл Холмстром

От автора

В начале я хотела бы предупредить читателей о возможных негативных реакциях, которые могут возникнуть из-за историй, описанных в этой книге. Речь идет о насильственных действиях, убийствах, похищениях, сексуальном надругательстве, домашнем насилии (в том числе над детьми и животными), сексизме/женоненавистничестве, расизме… Если вам кажется, что описание подобных вещей может нанести ущерб вашему психическому здоровью, я бы посоветовала вам отказаться от прочтения.

Эта книга — рассказ о моей совместной работе с сотрудниками правоохранительных органов, в ходе которой мне приходилось общаться с жертвами страшных преступлений и жестокими преступниками. Диалоги в книге абсолютно документальны — это практически дословные расшифровки диктофонных записей, стенограмм и протоколов. В случаях, когда такие источники отсутствовали, я воспроизводила диалоги, исходя из своих воспоминаний.

Что касается отдельных, тяжелых для читательского восприятия фрагментов, то я не приукрашивала действительность и в то же время не стремилась к сенсационности. Передо мной стояла цель достоверно передавать ход событий, с тем чтобы обеспечить максимально полное понимание истинного характера этих преступлений и причиненных ими страданий. Всей душой надеюсь, что эта книга будет способствовать сохранению памяти о жертвах страшных преступлений, о которых я расскажу на этих страницах.

Вступление

Все начинается с проверок

Я внимательно рассматривала одну за другой три стопки фотографий, разложенные на столе. Каждая состояла из стандартного криминалистического набора общих, средних и крупных планов. В первую группу — под названием «Дэнни 21.09» — входили фото, сделанные в мирной сельской глубинке штата Небраска. Однако едва ли не идиллический пейзаж служил лишь фоном. На самом деле объектом внимания было безжизненное тело на обочине проселочной дороги, частично скрытое высокой травой. Это был труп ребенка или, скорее, подростка, неестественным образом изогнутый назад. Запястья рук были привязаны к щиколоткам, из одежды были лишь темно-синие трусы. Крупные планы показывали изувеченное тело мальчика: полностью развороченная ударами ножа грудь, глубокая резаная рана в области затылка, спутанные волосы, покрытые засохшей кровью и грязью. Вокруг тела роились мухи.

Закончив с первой стопкой и приступив к следующей, обозначенной «Кристофер 05.12», я испытала своего рода дежавю — настолько схожей с предыдущими была картина на этих фото, сделанных только вчера. Второй погибший, по возрасту и внешнему виду схожий с первым, был обнаружен в том же районе сельской глубинки. Сходство деталей было просто поразительным. Правда, во втором случае осень сменилась зимой, и бледная кожа мальчика была припорошена снегом, скрывающим раны и черты лица. На крупных планах были видны лужи замерзшей крови возле головы и живота погибшего. Еще ужаснее выглядели два фото, сделанные при вскрытии тела. Первое показывало глубокую резаную рану: нож вонзили в заднюю часть шеи, после чего с силой провели им к правой части подбородка. На втором были семь рваных ран на животе и груди погибшего. Нанесли ли их беспорядочно или с каким-то особым умыслом, понять было невозможно.

Это происходило в начале 1980-х годов. В то декабрьское утро я, в компании пятерых коллег, находилась в большой переговорной, скрытой в недрах Академии ФБР в Куонтико, штат Виргиния. В этом подвальном помещении, именуемом «бомбоубежище», не было ни фотографий на стенах, ни телефонов и вообще ничего, что могло бы отвлечь внимание. Единственное небольшое окошко из армированного стекла выходило в безлюдный коридор с пустующими служебными помещениями. О существовании этой части территории Академии знал очень ограниченный круг лиц. В ней располагался Отдел поведенческого анализа ФБР (ОПА), и такая обособленность служила нам ежедневным напоминанием о специфике нашей работы. Мы охотились на серийных убийц. А именно: изучали их, пытались понять их образ мысли и находили способы обезвреживать их максимально быстро. Для этого мы применяли новаторский метод «криминального профайлинга», который в то время воспринимался большинством наших коллег по Бюро с разной степенью скепсиса или пренебрежительности. Но критика критикой, а значение имеют только результаты. И мы были полны решимости доказать, что на самом деле наши подходы могут быть очень и очень эффективными.

В то зимнее утро мы собрались именно для криминального профайлинга. Накануне вечером спецагент Роберт Ресслер, срочно выехавший в Небраску, отправил факсом каждому члену небольшого коллектива отдела обзорную справку о деле. Когда ранним утром мы появились в переговорной, на столе уже лежали все необходимые материалы. Это были досье по делу, патологоанатомические заключения, показания свидетелей, рисунки художника-криминалиста, списки подозреваемых и те самые фото, с которыми я только что ознакомилась. Массив информации выглядел впечатляюще и в то же время приводил в ужас.

По крайней мере меня. Хотя я работала в ОПА уже несколько месяцев, и даже несмотря на мою ведущую роль в разработке методологии профайлинга, агенты держались от меня на расстоянии. Они не очень понимали, зачем я здесь. Да, меня пригласили в отдел в качестве эксперта по виктимологии[1] и насильственным преступлениям на сексуальной почве, и я знала, что за это меня здесь уважают, но тем не менее считают посторонней, ресурсом на самый крайний случай. Пусть я и специалист, но точно не агент. Но это наше утреннее совещание могло изменить ситуацию. Впервые меня привлекли к работе над свежим делом. Это была проверка — смогу ли я работать совместно с агентами, стать членом их сплоченного узкого круга. Впрочем, были и другие аспекты. Я была единственной женщиной в ОПА и одной из очень немногих в преимущественно мужском мире Академии ФБР. И я чувствовала, что являюсь объектом самого пристального внимания. Поэтому мне отчаянно хотелось проявить себя.

С момента, когда ты входишь в двери Бюро, тебя начинают проверять на прочность. Даже несмотря на то, что ты уже принят на работу благодаря профессиональным знаниям, талантам и сильным сторонам. Но, как бы то ни было, судить тебя будут не по ним, а по твоим ошибкам. Так уж здесь заведено. Оценивать людей по вероятности их неудач — жесткий и в какой-то мере умаляющий их достоинство подход, но он эффективен. И те, кто выдерживает и проходит через череду испытаний под невероятным давлением, становятся посвященными. Именно так было с пятью агентами, в компании которых я была тем утром. И именно этого я хотела для самой себя.

Итак, отрешившись от монотонного гула предположений и атмосферы беспокойного ожидания, я собиралась с мыслями и заново сосредоточилась на сериях фотографий. Я понимала, что в каждой есть незаметные на первый взгляд детали и скрытые подсказки, от которых зависит успешное раскрытие этого дела.

— Ну что, Энн, как у тебя дела? — Вопрос застал меня врасплох. Я положила все фото, кроме одного, на стол и обернулась, чтобы посмотреть, кто его задал. Это был агент Джон Дуглас.

— Хорошо, — сказала я. — Кто бы это ни сделал, он становится увереннее. Взгляни на эти раны. — Я вручила Дугласу фото груди второго погибшего. — Это уже не хаотичные удары. Он наносил их более обдуманно.

Дуглас кивнул. Я понимала, что его не интересовала ни фотография, ни то, что я о ней думала. Он хотел проверить, как я справляюсь со страшными подробностями этого дела. На моей памяти это было не впервые. Как и Бюро в целом, Дуглас и остальные агенты постоянно проверяли своих коллег на слабину, причем совершенно не скрывая этого. Кстати, одним из любимых тестов Дугласа был человеческий череп, выставленный на всеобщее обозрение на его рабочем столе. Если зашедший в его кабинет человек старательно отводил от черепа глаза, то тест считался проваленным. Единственным способом пройти его было обратить на это украшение стола мимолетное внимание и как ни в чем не бывало перейти к своему делу.

Я прошла этот тест на череп, равно как и целый ряд других. На самом деле к моменту этой встречи с Дугласом в бомбоубежище я уже показала себя достаточно неплохо, чтобы заслужить грамоту за подписью и.о. директора ФБР Джеймса Маккензи и быть официально зачисленной в штат ОПА. Но даже такой беспрецедентный шаг Бюро не вполне убедил моих коллег. Им требовалось доказательство того, что я — женщина и человек со стороны — способна выдержать зрелище самого жестокого насилия.

Успешное прохождение этого последнего экзамена означало, что я смогу принять участие в проекте Дугласа и Ресслера, которым они без особой огласки занимались с начала этого года. Их захватила одна идея, противоречившая сложившейся практике следственной работы. На протяжении десятилетий правоохранители списывали некоторые преступления на акты чистого безумия, которые не подлежат никаким рациональным объяснениям. Но Дуглас и Ресслер считали иначе. Они хотели расспросить осужденных убийц относительно мотивов их поступков и, таким образом, получить возможность радикально изменять ход следственных действий и использовать против преступников их же психологические особенности. В Бюро идею о неофициальных беседах с осужденными серийными убийцами поддержали. Но ни Дуглас, ни Ресслер не обладали обширными познаниями в психологии. Для осмысления полученных данных им требовалась помощь с формализацией подходов и систематизацией методов сбора информации. И тут появилась я.

Будучи профессиональным психиатром, доктором наук, я разбиралась как в психологических особенностях опасных индивидов, так и в том, что нужно сделать для превращения такого рода путаных и неупорядоченных материалов в стандартизированное исследование. К тому же я несколько лет работала с жертвами сексуального насилия. Но самое главное, я хорошо сознавала, что стоит на кону, и понимала, какое серьезное значение эта работа может иметь для общества в целом. Она могла спасти бесчисленное множество людей от причинения им столь же ужасающих травм, как моим бывшим пациентам. Она могла открыть новые горизонты понимания психологии преступников и совершить невиданную доселе революцию в деле борьбы с преступностью.

Глава 1

Вам звонят из ФБР

С вои первые шаги на пути познания жестокой стороны человеческой природы я делала в качестве аспирантки, изучающей патронаж психически больных. Меня увлекало человеческое сознание, его устройство и то, каким образом неуравновешенности в нем приводят к самым острым формам поведенческих расстройств. Но в 1970-х годах, когда неотъемлемой частью нашей культуры являлся откровенный сексизм, мужчины-руководители обычно пренебрежительно отзывались о моем интересе к мотивам таких аномалий в поведении. Они называли его «преходящим», «любопытным» или, что еще хуже, «очаровательным». В те времена женщины, выбиравшие карьеру в патронаже, должны были соответствовать стереотипному представлению о «прислуге» — кукольный вид, белоснежное платье и идеально накрахмаленный чепец. Критерием их ценности было умение безупречно исполнять указания врача, а вовсе не способность приносить пользу самостоятельно. Однако меня это не устраивало.

Из этого, наверное, понятно, что я была не из тех, кто облегчает себе жизнь. Вдобавок к возникшим передо мной культурным препятствиям мне пришлось свыкнуться с фактом того, что в те времена психиатрический патронаж был по большому счету никому не известной концепцией. Этот предмет стал обязательной частью профессиональной подготовки медсестер лишь в 1955 году, когда после окончания Второй мировой войны появилась необходимость оказания помощи ветеранам армии с психическими отклонениями. Добавьте к этому то, что диплому медсестры присвоили максимально возможный уровень всего за пару лет до моего выпуска из университета, и получится, что я принадлежала к очень небольшому числу специалистов в крайне малоизученной области.

Первый опыт оказания помощи пациентам с психическими нарушениями я получила на преддипломной практике в государственной больнице Спринг-Гроув в штате Мэриленд. Психиатрические отделения были переполнены, финансирование было недостаточным, так что я получила полную свободу работать «с любыми пациентами, которым могла хоть чем-то помочь». Поначалу меня заинтересовали психически нездоровые женщины. Довольно быстро я узнала, что подавляющее большинство этих пациенток не были психически больными от рождения и не заболели в раннем возрасте. Дело в том, что многие находящиеся здесь женщины подверглись сексуальному насилию. Над ними надругались, их стигматизировали[2], а потом вынудили справляться с травмирующим опытом самостоятельно. А нередко было и так, что их еще и обвинили в подстрекательстве к нападению на самих себя. Когда выносить все это становилось невозможным, несчастные оказывались в психиатрическом отделении.

Особенно мне запомнилась одна пациентка. Она целыми днями ходила взад и вперед по длинным больничным коридорам, потирая руки и бормоча себе под нос что-то нечленораздельное. Ее звали Мария, и ей было немного за двадцать. Узнав, что ее изнасиловали, муж сразу же развелся с ней самым беспощадным образом. Желая помочь девушке, я ходила рядом с ней в надежде, что в один прекрасный день она откроется мне. Так продолжалось несколько недель, пока однажды, догнав ее в коридоре, — она все время ускоряла шаг, — я не придвинулась поближе, чтобы услышать, что же она бормочет. Мария посмотрела мне прямо в глаза и с ненавистью прошипела: «Прекрати ходить за мной следом, чертова рыжая сука».

Я остановилась как вкопанная. После слов Марии до меня кое-что дошло. Вплоть до этой минуты мне как-то не приходило в голову, что два человека могут интерпретировать одно и то же совершенно по-разному, в зависимости от противоположных реалий сознания. В моем понимании я подбадривала Марию, предлагая ей свое общество. А для Марии мои неустанные попытки сближения выглядели едва ли не прямой агрессией.

Я поняла, что такая динамика, только в куда более высокой степени напряженности, является одним из ключевых элементов насильственных взаимодействий. Сосредоточившись на переживаниях жертв, я не учла того, что в нападении всегда присутствует еще одно лицо, которое я не считала заслуживающим внимания в силу его бесчеловечности или извращенности. Теперь мне было совершенно ясно, что если я хочу полностью понимать природу преступления, то должна видеть в жертве и преступнике две стороны одной и той же медали. Я должна знать, почему преступники вели себя именно так и что происходило в их сознании, когда они вершили свои чудовищные акты насилия.

Этот случай с Марией стал поворотным пунктом в моей карьере. Я переключилась с работы с психически нездоровыми пациентками на пациентов-мужчин из отделения судебной психиатрии. Там они дожидались судебного рассмотрения своих дел. Многие из обитателей мужского отделения совершили тяжкие преступления вроде сексуальных надругательств или изнасилований, и по этой причине даже врачи не обращали на них особого внимания, и уж точно никто и никогда не разговаривал с ними об их преступлениях. Но как раз поэтому они и вызывали у меня еще больший интерес. Я хотела узнать, что они думают о своих преступлениях и о своих жертвах, и понять, какие выводы можно сделать из того, что услышу от них. Внесу ясность: исправление этих мужчин не входило в круг моих интересов. Для меня они были не более чем источником информации, которая впоследствии может оказаться полезной для оказания помощи жертвам подобных преступников. Терять мне было нечего, и я начала серию встреч с этими людьми. В своих опросах я делала акцент на детстве и истории взросления, что позволяло плавно перевести их к подробным рассказам о совершенных преступлениях.

Мой интерес и мои подходы оказались явным сюрпризом для мужчин, с которыми я беседовала. Ведь с момента поступления в отделение к ним относились как к отщепенцам. В то же время, по мере того как они делались откровеннее и постепенно оживляли в памяти подробности своих преступлений, становились заметными общие для всех них поведенческие особенности. Так, у всех была одна и та же привычка внимательно следить за тем, как я реагирую на откровенные рассказы о совершенных ими актах насилия. Им было интересно, содрогнусь я или нет. Это выглядело какой-то странной одержимостью контролем. И несмотря на то, что все они считались психически нездоровыми, я понимала, что дело не в этом, а в чем-то еще. И это что-то заслуживало более подробного изучения.

Мне казалось, что я нахожусь в шаге от постижения важнейшей идеи, которая поможет разобраться в динамике взаимоотношений жертв и преступников.

Между тем мои коллеги не проявили ни малейшего интереса к моей деятельности. Они считали сексуальное насилие проблемой маргинальной части общества или «женскими делами», которые неприлично обсуждать, — как будто мужчины были тут вообще ни при чем.

Однако такая точка зрения полностью расходилась с фактами.

Изнасилование было одним из четырех видов тяжких насильственных преступлений, преобладавших в США: за один только 1970 год было зарегистрировано 37 990 случаев. Эту масштабную проблему усугублял дефицит доступных методов психологической помощи пострадавшим.

«Вы не понимаете, — говорила я каждый раз, когда коллеги отмахивались от меня. — Ведь это возможность объяснить уникальный тип человеческого поведения, который до сих пор не изучался. Это — научная терра инкогнита и возможность сделать нечто, что будет в равной степени важно и практически полезно». Ответы всегда звучали примерно одинаково: «Оставь ты эту тему. Не стоит ради этого рисковать своей научной карьерой».

Мне просто не верилось! Эти профессионалы, многие из которых были моими друзьями, коллегами, наставниками и признанными авторитетами в области психиатрии, как будто сговорились увековечить именно то социальное предубеждение, которое я хотела разоблачить. Либо они не понимали, либо не хотели понимать.

* * *

В моей же жизни понимание этого сыграло определяющую роль. Когда стало ясно, что мои коллеги по работе в больнице никогда не осознают, насколько важно подробно рассмотреть этот тип поведения, я ушла, чтобы заново начать карьеру в науке. Я понимала, что пациенты нуждаются в индивидуальной помощи, но мне хотелось произвести изменения на системном уровне. Я хотела разрушить преграды, мешающие жертвам насилия получать необходимую им профессиональную помощь и поддержку. Уход в науку был следующим шагом на пути к этому. Я продолжила исследования с целью более полного понимания психологии людей, совершающих насильственные преступления на сексуальной почве. А еще это давало возможность изменить глубоко укоренившиеся в нашей культуре представления о виновности жертвы, которые способствовали росту количества таких преступлений. Если благодаря моим пациенткам в больнице Спринг-Гроув я поняла, насколько важно видеть в жертве и преступнике две половины единого целого, то мои тамошние пациенты-мужчины показали мне, какими далеко идущими последствиями на самом деле чреват элемент контроля. Причиной того, что столь немногие женщины решались сообщать о своей психологической травме или обсуждать ее, был контроль или, скорее, недостаток уверенности в себе. Контроль был причиной, по которой на протяжении десятилетий не встречали критики совершенно неприемлемые психоаналитические воззрения на сексуальное насилие. В них превалировала идея о том, что преступление провоцируют одежда женщины, ее поведение или ее фантазии. Контроль порождал социальное предубеждение, а социальное предубеждение не позволяло обнажать всю эту проблему. В конечном счете никто и никогда не интересовался мнением самих жертв.

Такими соображениями руководствовались мы с социологом Линдой Литл Холмстром, начиная междисциплинарный исследовательский проект по теме реакции жертвы на изнасилование. С Линдой я познакомилась вскоре после получения должности преподавателя психиатрического патронажа в Бостонском колледже. Целью нашего исследования было получение более глубокого понимания эмоционально травмирующих последствий сексуального насилия, которые обычно длятся значительно дольше физических. Мы надеялись, что это исследование не только поможет клиницистам распознавать и оценивать признаки связанных с изнасилованием психологических травм, но также будет способствовать более широкому распространению сервисов помощи для пострадавших. Работали мы в следующем порядке: каждый раз, когда в приемное отделение городской больницы Бостона поступала жертва изнасилования, триажная[3] медсестра звонила нам с Линдой, и мы сразу же приезжали побеседовать с пострадавшей. Этот подход существенно отличался от типичных методов того времени. Вместо привлечения большой группы исследователей для обследования жертв мы с Линдой встречались с пациентками с их согласия, обычно уединившись за закрытыми дверями их больничных палат. Жертвы делились своими историями, а мы, в свою очередь, предоставляли им экстренную психологическую помощь. Именно тогда впервые прозвучало понятие «травматический синдром изнасилования». Это психологические страдания, которые испытывает жертва непосредственно после акта насилия. И, что еще более важно, этот подход сработал. В итоге мы проинтервьюировали 146 человек в возрасте от трех до семидесяти трех лет и собрали 2900 страниц заметок для классификации, анализа и интерпретации. Благодаря нам эти жертвы обрели голос.

В 1973 году в журнале American Journal of Nursing мы опубликовали наши результаты в статье под названием «Жертва изнасилования в отделении неотложной помощи». А через год продолжили начатое, опубликовав в журнале American Journal of Psychiatry статью «Травматический синдром изнасилования». После этой публикации наша аудитория расширилась за счет специалистов в области психиатрии. Один из важнейших выводов нашего исследования состоял в том, что изнасилование больше связано с властью и контролем, чем с половым актом как таковым. Это новаторское понимание опыта жертвы произвело мощный резонансный эффект. Оно способствовало систематизации удостоверения травм потерпевших на новом уровне осмысления и появлению запроса на перемены в соответствующих направлениях работы правоохранительных органов, учреждений здравоохранения и судебной системы. При этом резонанс нашего исследования оказался значительно более широким, чем я могла предвидеть. Его волны не только перевернули системные представления о сексуальном насилии, но еще и коренным образом изменили ход моей карьеры. Именно после этого исследования и публикации его результатов на меня обратило внимание ФБР.

* * *

Дело в том, что во второй половине 1970-х годов в ФБР уже начали реагировать на резкий рост количества преступлений на сексуальной почве. Одной из задач Бюро было выявление новых тенденций насильственной преступности и противодействие им. Поначалу это выглядело так: сотрудникам учебного отдела Академии ФБР была поставлена задача обучить персонал полицейских управлений страны более глубокому пониманию и способам работы с преступлениями этого типа. Считалось, что эта тенденция, как и любые другие, носит временный характер. Но проблема была в том, что в Академии не знали о сексуальном насилии ровным счетом ничего. Никто из сотрудников не имел специальных знаний или практического опыта, которые позволяли бы обсуждать темы сексуальной агрессии, изнасилования, убийств на сексуальной почве или виктимологии.

Но, невзирая на этот дефицит знаний, учебный отдел получил дополнительную директиву, из которой однозначно следовало, что отныне сексуальное насилие становится обязательной частью любых программ обучения. В 1978 году недавно приступивший к работе в ОПА агент Рой Хэйзелвуд ознакомился с директивой и кратко обрисовал этот новый для себя учебный вопрос в ходе тренинга по проведению переговоров об освобождении заложников для сотрудников полицейского управления Лос-Анджелеса. Но затем, сознавшись в своей недостаточной осведомленности о виктимологии сексуального насилия, он сразу же перешел к другим учебным темам. Поступать подобным образом ему случалось и раньше, и никаких вопросов это не вызывало. Однако на сей раз получилось иначе. По окончании тренинга к Хэйзелвуду подошла сотрудница управления, по выходным подрабатывавшая медсестрой в приемном покое местной больницы. Она сказала, что прочитала статью, в которой рассказывалось о физической и психологической природе сексуального насилия, и думает, что приведенные в статье данные могут быть полезны в расследованиях подобных дел. Хэйзелвуд заинтерсовался. Он увидел в этом возможность поглубже разобраться в проблеме, которую, судя по всему, никто в ФБР не понимал. Он попросил эту сотрудницу сообщить подробности и неделю спустя получил от нее копию статьи, соавтором которой была я.

Примерно тогда же, осенью 1978 года, я была полностью сосредоточена на своей новой научной работе и преподавании. Дело было в середине сентября, семестр только что начался, и я с головой погрузилась в разработку темы психосоциальных рисков возвращения к работе людей, перенесших острые сердечно-сосудистые заболевания. В дверь моего кабинета постучали, и на пороге появилась моя ассистентка с сообщением, что мне звонят.

— Тебе не трудно будет принять сообщение? Я очень занята, — сказала я, не поднимая головы.

Она некоторое время постояла в нерешительности, после чего тихо сказала:

— Наверное вам все-таки стоит поговорить с ними. Это из ФБР.

Тут, разумеется, мне пришлось отвлечься.

Голос на другом конце провода четко и отрывисто проговорил:

— Добрый день. Это старший специальный агент Рой Хэйзелвуд. Я говорю с профессором Энн Берджесс?

— Да, — ответила я.

— С той самой Энн Берджесс, которая написала статью «Жертва изнасилования в отделении неотложной помощи»?

— Именно.

— Отлично. Надеюсь, я не очень помешал. Хотел поподробнее поговорить с вами о вашей работе, — сказал он.

Постепенно манера разговора Хэйзелвуда начала меняться. Сухой официоз уступил место учтивости и щепетильности. Я бы даже назвала его тон дружелюбным. Он тщательно подбирал слова в своих длинных неспешных фразах, как будто не решаясь прямо сказать, что конкретно понадобилось от меня организации, которую он представлял. Наконец он решился:

— Видите ли, даже ФБР иногда, хотя и в редких случаях, бывает нужно обратиться к внешней экспертизе, чтобы расширить свой кругозор. Вот и сейчас мы решили обратиться к вам для того, чтобы получить консультацию по теме, которой была посвящена ваша статья. Мы в Бюро ограничиваемся статистикой, которая помогает оценить масштаб проблемы. А вот вам удалось докопаться до человеческой составляющей происходящего, и мне было бы интересно узнать, как у вас это получилось. Не согласитесь ли вы приехать в Куонтико с лекциями о ваших исследованиях? Думаю, нашим агентам было бы очень полезно получить от вас ценные знания о виктимологии и насильственных преступлениях на сексуальной почве.

Я была в нерешительности. До сих пор я выступала с рассказами о своих исследованиях в основном перед женщинами — медсестрами и сотрудницами центров помощи жертвам изнасилования.

Они были восприимчивы к этой теме и соотносили себя и с моей работой, и со мной. Они понимали, почему студенткой я пулей проносилась через Бостонский городской парк, чтобы успеть в общежитие до наступления темноты.

И что еще более важно, понимали, как мне было страшно, когда однажды вечером я еле-еле сумела освободиться от приставаний неожиданно выбежавшей мне наперерез группы подростков.

Я не была уверена в том, что мужская аудитория будет реагировать аналогичным образом.

Какое-то время я колебалась, но в конечном итоге любопытство взяло верх.

— Хорошо, агент Хэйзелвуд. Пришлите мне детали факсом. Мне интересно, как агентов ФБР учат анализировать преступления на сексуальной почве.

* * *

Со своей первой лекцией в Академии ФБР я выступала перед аудиторией примерно из сорока агентов-мужчин.

По большей части они выглядели точно такими же, какими их изображают в кино: брутальные подтянутые парни с короткими стрижками в практически одинаковых накрахмаленных голубых рубашках.

Вели они себя тоже соответствующим образом: как по команде расселись по своим местам и вооружились блокнотами и ручками.

Преисполненная оптимизма, я начала свою лекцию с вопроса:

— Что вам известно о виктимологии в случаях изнасилования?.

Некоторые потупились, другие делано заулыбались, но никто так и не ответил на вопрос.

Моя иллюзия о высокоинтеллектуальных фэбээровцах рассыпалась в прах.

— Дело в том, что традиционно ее считали обусловленной сексом, — сказала я. — Но на самом деле это не так. Изнасилование — акт власти и контроля. Жертвы понимают это, и именно по этой причине многие из них не готовы рассказывать о пережитом. Они чувствуют себя беспомощными, обессиленными и опозоренными. Над ними надругались в самом прямом смысле этого слова. А в тех редких случаях, когда жертвы все же решаются что-то сказать и попросить о помощи, это бывает обусловлено робкой надеждой на то, что им помогут вернуть то, что было утрачено, разрушено и осквернено. Вот что вы должны знать об изнасиловании. Потому что в случае, если жертва захочет дать показания, самым главным на свете для нее будет то, как вы на это отреагируете.

Оторвав взгляд от своего конспекта, я увидела, что все они выпрямились на своих стульях. Похоже, мне удалось завладеть их вниманием.

— Хорошо, давайте рассмотрим несколько примеров, — предложила я. Включив проектор, я вывела на экран серию фотографий — окровавленное нижнее белье, перевернутые вверх дном спальни, крупные планы женских лиц в ссадинах и кровоподтеках. Кое-кто из агентов делал записи, но большинство просто вглядывались в свидетельства жестоких преступлений. Теперь никто уже не улыбался.

Первая лекция прошла довольно успешно, и вскоре меня пригласили вести регулярные занятия. Если не считать нескольких секретарей и делопроизводителей, я была единственной женщиной в стенах здания Бюро. А с учетом моей области знаний можно было только представить, какие слухи ходили обо мне как о новом эксперте ФБР по сексуальному насилию. Но Хэйзелвуд старался, чтобы у меня не возникало никаких проблем. Он находил время, чтобы объяснить мне тот или иной нюанс культуры Бюро и поинтересоваться моим мнением о делах, по которым работали он и его коллеги. Обычно мое общение с сотрудниками происходило в форме короткой беседы на абстрактные профессиональные темы. Но были и примечательные исключения.

Однажды агент Хэйзелвуд познакомил меня с двумя своими коллегами — Робертом Ресслером и Джоном Дугласом.

— Им хочется побольше узнать о ваших исследованиях, — сказал он перед тем, как мы вошли в лифт, который повез нас в подземные помещения Академии. — Они заинтересовались вашей работой, потому что… — он замялся, но вскоре продолжил: — Вообще-то я, наверное, не должен был этого говорить, но у них есть один проект, который, возможно, будет вам интересен.

Хэйзелвуд был прав. Я сразу же нашла общий язык с Ресслером и Дугласом. Отчасти потому, что меня не смущали разговоры о насилии, и потому, что оказалась в числе немногих, кто выказал неподдельный интерес к их работе.

— Мы называем это исследованием криминальной личности, — сказал Дуглас. — Однажды мы были в командировке, и Боба посетила идея поездить по тюрьмам и пообщаться с сидящими там серийными убийцами. У нас было много случаев преступлений без видимых мотивов, и мы подумали, что никто не сможет пролить свет на эти преступления, кроме самих преступников. Мы смогли поговорить со всеми — от Эдмунда Кемпера[4] и Серхан Серхана[5] до Ричарда Спека[6].

— Но куда сложнее разобраться в том, о чем эти записи говорят на самом деле. Пока это просто коллекция интервью, — продолжил Ресслер. — Вот поэтому-то нас и зацепили рассказы Хэйзелвуда о вашей работе. Может быть, ваши методы как-то пересекаются с тем, в чем мы пытаемся разобраться? Как думаете?

Заинтересовавшись, я согласилась прослушать записи разговоров с заключенными прямо сейчас.

Это было сродни тому, чтобы подслушивать самые откровенные речи человеческого отребья. Раз за разом я нажимала кнопку паузы, чтобы перевести дух, и снова включала запись. Они были так высокомерны, эти убийцы! Но их рассказы так завораживали, от них было трудно оторваться. В то же время эти интервью были плохо структурированы и не опирались ни на одну из общепринятых научных методик. В них полностью отсутствовали плановый подход и расчет на последующий анализ. Похоже, ставилась одна-единственная цель: разговорить убийцу. Тем не менее я была впечатлена. Ресслер и Дуглас провели поведенческое исследование совершенно нового типа. Так я им и сказала на нашей следующей встрече:

— Это может вывести на совершенно новое понимание поведения преступников. Насколько мне известно, никто никогда не пытался разобраться в причинах, по которым серийные убийцы убивают. А ведь выводы могут быть весьма существенными.

— Я так и знал, — улыбнулся Дуглас, посмотрев на Ресслера.

Но тот не спешил радоваться. Он пристально смотрел на меня.

— Что именно в этом есть? По мне, так это просто болтовня кучки психов, фантазирующих на тему собственных преступлений, и не более того. Я что-то не понимаю?

— Пока в этих записях очень многого не хватает — сведений о семье, воспитании, истории преступлений, — ответила я. — Но все это можно исправить, если формализовать ваш подход и определиться с подходящей методологией. Чтобы создать основу для сравнения этих интервью между собой, вам нужен некий базовый вопросник. Вы должны отнестись к этой работе как к настоящему научному исследованию — с реальными целями по сбору данных и их анализу. Это единственный способ разобраться в том, что движет убийцами. И еще вам нужно опубликовать свои результаты, чтобы и другие могли проделать такую же работу.

В завершение нашего разговора Дуглас спросил, буду ли я им помогать.

* * *

Благодаря специфике их работы у Ресслера и Дугласа уже был доступ к уголовным делам серийных убийц, совершавших еще и акты сексуального насилия. Задача состояла в том, чтобы определиться с корректным комплексным подходом, который выдержит жесткую проверку специалистов ФБР. На самом деле Ресслера уже вызывали к директору Бюро Уильяму Уэбстеру, который попросил объяснить суть исследования криминальной личности. Внимательно выслушав подчиненного, Уэбстер заявил, что он не потерпит никаких исследований «на коленке». Ресслер уверил его, что их группа настроена очень серьезно.

Я же тем временем прекрасно понимала, что нас ждет. Скептическое отношение моих коллег-ученых, с которым я столкнулась в своих исследованиях по теме изнасилования, подготовило меня к любым формам бюрократического надзора и контроля. Я понимала, что наш проект воспримут как вызов сложившемуся порядку вещей. Над нами будут посмеиваться, нам будут чинить препятствия и надеяться, что мы потерпим неудачу. На взгляд подавляющего большинства людей, убийцы — просто ненормальные. Вот и все. Не надо искать какие-то подтексты, не надо пытаться извлекать уроки, и все усилия, потраченные в этом направлении, будут считаться потраченными даром. Но все это не имело для меня никакого значения. Я знала, что в психологии не бывает простых истин. И, что еще более важно, я знала, что качественное исследование всегда проливает свет на реальное положение вещей.

Моей главной заботой на тот момент было сделать нашу работу более удобной, то есть ее следовало разделить по меньшей мере на три четко обозначенные части. Для начала мы анализируем интервью с осужденными преступниками и стараемся объяснить на первый взгляд безмотивные преступления. Затем мы анализируем материалы дел тридцати шести серийных убийц, чтобы попробовать увязать информацию об их детстве, воспитании и личных особенностях с паттернами их преступного поведения. И наконец, мы создаем основу для построения психологического портрета преступника. Каждая из этих частей очевидным образом увязана с другими.

Пока же было непонятно, сколько времени потребуется Ресслеру и Дугласу, чтобы начать полностью доверять мне. Дело в том, что даже попросив меня помочь, в моем присутствии они тщательно подбирали слова в разговорах о жертвах и неохотно делились подробностями жестоких преступлений. Я не понимала, стараются ли они таким образом защитить меня или же защищают свои интересы.

Я решила придерживаться взятого курса и сосредоточилась на том, что могла контролировать. Поскольку интервью были главным инструментом сбора информации для этого исследования, имело смысл разработать методологию их проведения. Задача состояла в том, чтобы узнать о серийных убийцах как можно больше, сосредоточившись на трех главных моментах: почему эти люди убивали, что они думали о своих актах насилия и как эволюционировала их агрессивность. Для начала я разработала формуляр, состоявший из 488 пунктов для описания каждого преступника. Они касались всего: от анкетных данных до особенностей выбора жертв, мотивов и тактики нападений и множества других криминалистических подробностей. Этот инструмент был создан по аналогии с тем, который незадолго до этого выпустил мой коллега Ник Грот и который он использовал для исследования мотивов осужденных насильников из тюрьмы Сомерс в штате Коннектикут. Но главное отличие моего инструмента заключалось в том, что его должны были использовать не ученые, а агенты ФБР.

В результате этот шаблон для сбора информации получился обманчиво незатейливым. Он выглядел как вопросник и воспринимался как вопросник, но его реальной задачей было незаметно направлять беседу в том направлении, которое было необходимо сотруднику Бюро. Таким образом можно было получить нужную нам информацию, а не просто любую, которой решит поделиться преступник. Это был ключ к проникновению в сознание серийного убийцы с целью понять, как оно устроено и в чем состоят его отличия от сознания, например, простого воришки или законопослушного гражданина. Я постаралась выстроить вопросы так, чтобы поддерживать основной упор на рассказах обследуемого о своих преступлениях, истории его агрессивного поведения и воспоминаниях из детства о зарождении фантазий и мыслей о жесткости.

Параллельно мы изучали официальные рапорты о преступлениях, судебные фотографии, отчеты судмедэкспертов, результаты психологических освидетельствований и информацию о жертвах. На основании этих материалов можно было определить, насколько представления преступника соответствуют фактуре дел, и предъявлять ему любые несоответствия и расхождения.

В итоге мы разработали научный подход к классификации качественной и количественной информации, которую впоследствии можно было использовать для изучения психической организации особо жестоких преступников. Иначе говоря, это был способ расшифровки личностей убийц. Способ использовать против них их собственный разум.

Новости о том, что в Отделе поведенческого анализа ведутся новаторские исследования криминального поведения, распространились по Куонтико со скоростью лесного пожара. Некоторые группы в ФБР презрительно отзывались о нашем исследовании как о забаве кабинетных детективов или в лучшем случае как о ненадежном методе, неспособном конкурировать с работой полевых агентов. Впрочем, другие признавали практическую применимость нашей аналитики и хотели увидеть результаты ее работы. Предоставив фактические примеры, наглядно свидетельствующие о ценности нашей работы, мы смогли бы склонить мнение Бюро в свою пользу. И здесь вступал в игру третий этап исследования криминальной личности — собственно психологическое портретирование, или профайлинг. Он устранил бы разрыв между наукой и реальной действительностью. Профайлинг позволит агентам раскрывать сложные дела быстрее, чем прежде.

Соответствующие данные уже были собраны в ходе нашего исследования, нужно было только переработать их таким образом, чтобы превратить наше понимание психологии преступника в детальный план определения мотиваций и отличительных особенностей серийного убийцы.

Мы понимали, что этот метод должен быть простым для понимания, но при этом высокоэффективным инструментом. Мы назвали его процессом формирования психологического портрета преступника и разбили на пять последовательных этапов:

Исходные данные профайлинга. На первом этапе главное внимание уделяется сбору информации. Она включает в себя анализ места преступления (вещественные доказательства, имеющиеся свидетельства, расположение тел, орудия преступления), экспертные данные (причина смерти, ранения, прижизненные и посмертные половые акты и ранения, патологоанатомическое заключение, результаты лабораторных исследований), предварительный полицейский рапорт (общая информация, время совершения преступления, кто заявил о преступлении, социально-экономическая обстановка в районе, уровень преступности) и фотографии (аэрофотосъемка, место преступления, жертва).

Моделирование процесса принятия решения. На втором этапе рассматриваются вид убийства и характерные особенности, основной умысел, риски жертвы, риски преступника, эскалация событий, длительность периода совершения преступления и факторы местности.

Аналитичекая оценка преступления. На третьем этапе внимание направлено на реконструкцию данного преступления, классификацию преступления как организованного/дезорганизованного, смешанного, выбор жертвы, способы контроля над жертвой, последовательность событий, элементы инсценировки, мотивацию и динамику взаимодействия на месте преступления.

Психологический портрет преступника. На четвертом этапе создается обобщенный психологический портрет преступника. Определяются его физические особенности, привычки, пред- и постпреступное поведение. Следствию предоставляются рекомендации по сужению круга подозреваемых лиц.

Следственные действия и задержание. Здесь подразумевается совместная работа с местными правоохранительными органами по установлению личности преступника и его поимке.

Последний элемент пазла придумал Дуглас. Он решил, что лучшим способом продемонстрировать эффективность процесса профайлинга будет попросить местные правоохранительные органы прислать справки о их самых сложных нераскрытых делах об убийствах, с тем чтобы наша команда поработала над ними. Он особо подчеркнул, что ОПА должен быть в постоянной готовности прийти на помощь следственным органам на местах. «В этом и заключается весь смысл нашей работы, — сказал он. — Мы можем помогать акцентировать разыскные мероприятия на наиболее вероятных подозреваемых и предлагать проактивные методы выявления преступников».

Обилие ответов, посыпавшихся из полицейских участков в разных уголках страны, говорило само за себя. Только за первые два месяца ОПА получил несколько десятков дел. И поскольку это количество продолжало прибывать, нашей команде пришлось ввести правило, согласно которому местные правоохранительные органы обязаны расследовать дело самостоятельно на протяжении как минимум трех месяцев, прежде чем обратиться за помощью в ФБР. Тем не менее дел, присланных нам на рассмотрение, более чем хватало. Пора было приниматься за эту работу.

Над каждым делом тщательно работала команда из восьми человек с участием 3–6 сотрудников ОПА. Одновременно рассматривалось сразу несколько дел. Ситуация осложнялась тем, что профайлинг был всего лишь частью нашей исследовательской работы, которая, в свою очередь, составляла незначительную часть наших обязанностей. Исследования приходилось втискивать в перерывы между лекциями, выездными семинарами, участием в расследованиях и всем остальным, чем Бюро считало необходимым нас загрузить. Еще одной проблемой было введенное Дугласом и Ресслером жесткое правило: никто не имел права начинать профайлинг, не получив от местных следователей всю информацию, которой они располагали. С учетом неотложного характера дел о серийных убийствах и вероятности повторных нападений дожидаться ее поступления было трудно. Но это было правильно как методологически, так и с точки зрения соблюдения принципов нашей работы. Кстати, одного сурового взгляда Ресслера или Дугласа было более чем достаточно, чтобы человеку больше не пришло в голову отклониться от установленного порядка действий.

Несмотря на все препятствия, работу в выходные, бессонные ночи, когда мы все же собирались для работы над психологическим портретом, работа спорилась. На каждое расследование назначался ведущий сотрудник, который заранее получал для ознакомления все необходимые материалы. В предельно сжатой форме он представлял дело остальным собравшимся.

После этого начинался собственно профайлинг. Команда перебирала все нити дела: улики, оставленные на месте преступления, характерные особенности жертвы и нюансы нападения. Таким образом, мы получали возможность увидеть этот случай глазами преступника и приступить к подробнейшему описанию этого человека. Мы могли сосредоточиться на уникальных особенностях его личности и поведения, чтобы представить себе неизвестного подозреваемого и его следующие шаги. Говоря простым языком, профайлинг был нашим способом мысленно проложить себе путь в сознание преступника.

Атмосфера этих совещаний была оживленной, описания яркими, а споры горячими. Они всегда заканчивались составлением подробного психологического портрета, который ведущий сотрудник мог отослать органу правопорядка, попросившему нашей помощи.

В числе самых первых дел было одно особенно чудовищное, которое поступило из Небраски. Оно привлекло внимание начальника ОПА Роджера Депью, который сразу же вызвал Ресслера и велел ему отправляться на место первым же авиарейсом. К этому моменту от руки серийного убийцы погибли уже два ребенка. Никаких зацепок у местных следователей не было. Однако из присланных ими фото с мест преступлений и патологоанатомических заключений со всей очевидностью следовало одно: этот убийца становится все более жестоким и уверенным в своей безнаказанности. Если его не остановить, вскоре появится третья жертва, затем четвертая, а потом их будет становиться все больше и больше. Время шло. Нужно было ускоряться.

Глава 2

Бомбоубежище

«Рано или поздно каждый серийный убийца делает ошибку. Просто никогда не знаешь, что это будет за ошибка», — сказал Ресслер после пропажи первого мальчика из Небраски. Я не впервые слышала от него эти слова. Собственно говоря, в тот или иной момент их произносили все сотрудники. Это был местного рода афоризм, прописная истина, к которой они прибегали в особо тяжелых случаях. И мне кажется, что это корпоративное иносказание оптимизма и эмоциональной поддержки помогало, обнадеживало. Но в то же время мне казалось, что это еще и своего рода оправдание, неявное признание нашего недостаточного контроля над смертельно опасными ситуациями. Это беспокоило меня и вместе с тем мотивировало работать над тем, чтобы изменить ситуацию. И я знала, что профайлинг может дать нам преимущество над преступниками, поможет изменить ход игры. Нам больше не придется дожидаться, пока серийный убийца совершит ошибку. Мы сможем вычислить его еще до того, как он пойдет на новое преступление. Как раз об этом я размышляла тем декабрьским утром, когда Ресслер попросил меня присутствовать на совещании по делу в Небраске. Его просьба застала меня врасплох.

В отделе я занималась исследовательской работой и разработкой методов профайлинга, но не была агентом и никогда не спускалась в бомбоубежище для встреч по активным делам. Но ему нужна была помощь для того, чтобы разобраться с этим делом, прежде чем случится еще одно нападение.

Настрой Ресслера передался всем, кто собрался тем утром на совещание. Войдя в бомбоубежище, он сразу же погасил верхний свет, подошел к проектору и обратился к присутствующим: «Итак, включаем мозги. Этот урод охотится на детей. И я не хочу, чтобы пострадал кто-то еще. Известно о двух его жертвах, но, возможно, их было и больше».

* * *

Ранним воскресным утром сентября 1983 года тринадцатилетний Дэнни И. вышел из дома, чтобы, как обычно, доставить газеты жителям городка Бельвью, штат Небраска. За окнами было еще темно. Стараясь не шуметь, Дэнни пробрался по коридору мимо родительской спальни и вышел из дому. Мальчик покатил свой велосипед к выезду со двора дома. Вдалеке мелькнул свет автомобильных фар. На часах было пятнадцать минут шестого. Дэнни подъехал к круглосуточному магазинчику, взял предназначенную ему пачку газет и поехал развозить их по своему обычному маршруту.

Пару часов спустя отца Дэнни разбудил телефонный звонок. Это был старший бригады разносчиков газет.

— У меня тут жалобы на недоставку. Можете позвать к телефону Дэнни? — проворчал он.

— Не может такого быть, — ответил отец Дэнни и крикнул: — Сынок, ну-ка подойди!

Из комнаты мальчика не доносилось никаких звуков. Отец постучал в дверь, потом подождал пару секунд и снова крикнул:

— Дэнни!

И на этот раз ответа не последовало. Дэнни в комнате не было. И его велосипеда тоже. Обеспокоенный отец мальчика сел в машину и отправился по маршруту доставки. Для начала он поговорил с продавцом круглосуточного магазина, потом проехал мимо нескольких домов и, наконец, обнаружил прислоненный к забору велосипед сына. Но самого Дэнни нигде не было. Едва початая аккуратная пачка газет так и лежала в холщовой сумке, притороченной к велосипедному багажнику. И тогда отец Дэнни вызвал полицию.

Местные следователи без промедления организовали поиски. Полицейские прочесывали окрестности и методично обходили все дома. Они тщательно исследовали велосипед Дэнни, но никаких повреждений или следов борьбы не обнаружили. Они связались со всеми родственниками и друзьями мальчика, но никто не знал, где может находиться Дэнни. Один из опрошенных сказал, что видел неподалеку от места обнаружения велосипеда незнакомую машину, и описал человека, который вышел из нее и что-то высматривал на улице. Но никаких характерных деталей или зацепок в этой информации не было. Дэнни как будто растворился в воздухе.

Следователи расширили зону поиска, и через двое суток труп мальчика был обнаружен в густой траве у обочины проселочной дороги. Его запястья и щиколотки были связаны за спиной. Рот заклеен скотчем. Тело было изуродовано: страшная резаная рана на плече, лицо в кровоподтеках, глубокая рана на ноге, иссеченная ударами ножа шея и многочисленные ножевые ранения в грудь. Мальчик был раздет до трусов, остальную одежду так и не нашли.

По заключению патологоанатома, смерть Дэнни наступила в результате потери крови от многочисленных колото-резаных ран. Крестообразные ранения спины и ног были, по всей видимости, нанесены посмертно, а их конфигурация могла что-то символизировать. С другой стороны, изрезать тело могли и просто ради садистского удовольствия, на что указывало полное отсутствие части плоти на плече погибшего. Признаков сексуального надругательства не было. Преступник практически не оставил никаких улик. Правда, в рапорте было отмечено, что жертву связали очень необычным шнуром с голубыми вплетениями, которые стали заметны только после срезания пут с щиколоток и запястий мальчика.

По просьбе руководителя оперативного отдела ФБР в Омахе Ресслеру поручили подготовить предварительный психологический портрет преступника. Ресслера неприятно поразила схожесть этого случая с двумя другими, находившимися в поле зрения ФБР. Это были нераскрытые дела, связанные с убийствами мальчиков примерно такого же возраста, как и Дэнни. Годом раньше в окрестностях Де-Мойна воскресным утром тоже пропал мальчик, развозивший газеты. Его так и не нашли. Во Флориде исчез его сверстник, приехавший вместе с матерью на уличную ярмарку. Спустя несколько дней его голову нашли в канале. Несколько очевидцев рассказали, что некий мужчина выходил с этим мальчиком с ярмарки, посадил его в машину с номерами другого штата и уехал. Но никто не опознал этого мужчину и не запомнил номера автомобиля. Расследование вскоре заглохло.

Поговорив со следователями из Небраски, побывав на месте преступления и ознакомившись с документами по делу, Ресслер решил, что Дэнни скорее всего стал жертвой серийного убийцы. Исходя из этого, в своем предварительном психологическом портрете преступника он описал убийцу как мужчину не старше двадцати пяти лет, который, по всей вероятности, знал Дэнни и считал убийство актом доминирования и контроля. Отсутствие следов полового насилия говорило о том, что преступник не интересуется сексом, по крайней мере, в обычном понимании этого термина. Вполне возможно, что он вообще асексуален. На тот момент в распоряжении Ресслера было не слишком много информации, поэтому в этом первоначальном психологическом портрете он исходил в основном из возраста жертвы, низкого уровня преступности в данной местности и типологии известных серийных убийц с аналогичными жертвами.

Свой анализ Ресслер представил сводной оперативной группе с участием полицейских, военных и сотрудников местного отдела ФБР. В опыте работы всех, кто присутствовал, столь жестокого детоубийства не было. Но все понимали, что тесная координация усилий и совместное использование экспертных знаний дают реальную возможность раскрыть это дело.

* * *

— К сожалению, из этого первоначального психологического портрета следует очень немногое. — Ресслер снова включил верхний свет. — Описание носит слишком общий характер. Белый молодой человек, работает в этих местах, возможно, участвует в каком-нибудь общественном объединении, чтобы считаться своим. Информации для работы было совсем немного. Кое-что делалось, конечно: экспертизы, полиграф для очевидцев, словесные портреты каких-то людей, которые могли быть поблизости в момент похищения. Но, в общем и целом, это ничего не дало. Вот такой у нас случай номер раз. Дэнни. Вопросы?

Первым заговорил Хэйзелвуд:

— А кусок плоти, срезанный с плеча мальчика, его нашли или нет?

— Не нашли, — ответил Ресслер.

— А какого он был размера?

— Примерно с долларовую монету[7]. — Ресслер на мгновение задумался. — Такой очень аккуратный срез, типа как кусок колбасы отрезали, что ли.

— Послушай, Боб, — подключился Дуглас. — А обочина дороги — это только место сброса тела или и место убийства тоже?

— Достаточно четко установлено, что эта дорога была только местом сброса тела, — ответил Ресслер. — Если точнее, то на теле были отпечатки мелкого гравия, которого вообще не было на поле, где его обнаружили. Жертву либо убивали на гравии, либо оставили там на некоторое время, а потом перевезли на это поле.

У меня появилась идея.

На фотографиях было видно, что труп лежит у дороги фактически незамаскированным. Судя по всему, его сбросили в большой спешке. А спешка чревата ошибками.

— А следы шин проверяли? Экспертизу делали? Мне кажется, от тела избавлялись впопыхах.

— Следы протектора были слишком нечеткими. А отпечатков обуви не было вообще. Похоже, преступник просто притормозил у обочины, скинул труп и поехал дальше.

Поднял руку агент Кен Лэннинг:

— А что касается веревки с цветными вплетениями. Это что-нибудь дало? На конечностях жертвы были следы от нее?

— Хороший вопрос. На руках и ногах погибшего не обнаружили никаких следов того, что он оставался связанным достаточно продолжительное время. Даже трава оставила более глубокие следы, чем шнур. Саму веревку отправили на экспертизу, но она не совпала с уже известными образцами.

Лэннинг хотел было продолжить, но его перебил Дуглас:

— А как бы ты охарактеризовал погибшего? Пассивный? Агрессивный? Упорный?

— Такой типичный крепкий паренек со Среднего Запада. Ничего необычного. При обыске в его комнате не нашли ни наркотиков, ни чего-либо, указывающего на такого рода занятия, — ответил Ресслер.

— А что насчет орудий убийства? — спросила я. — Что-то есть по поводу типа ножа?

— Ранения были глубиной от трех до трех с половиной дюймов[8]. Скорее всего это был какой-то охотничий нож. Без зазубрин, не обоюдоострый, ничего в этом роде. Такой можно без проблем купить в магазине, — сказал Ресслер.

— Я бы хотел обратить ваше внимание на велосипед, потому что это деталь, которую стоит выделить. Заметьте, его не бросили на землю, а аккуратно прислонили к забору. О чем это может говорить? Что мальчик знал этого типа? Или ему угрожали пистолетом? Налицо какой-то личностный аспект, очень важный в плане контроля. Это заметно по жестокости нападения и по тому, как мальчика связали. Но сексуального надругательства не было. Итак, что же происходило в течение двадцати четырех часов между похищением и смертью этого парнишки?

— Аккуратнее, Боб, — сказал Дуглас. — Ты немного забегаешь вперед, это уже профайлинг. Мы пока не знаем, было в этом что-то личное или нет.

Ресслер сделал паузу. Было слышно легкое жужжание неоновых ламп.

— Да, пожалуй, ты прав, — признал он. — Давайте перейдем ко второму убийству. Поговорим о том, что произошло в прошлую пятницу. — Он зарядил в проектор новую кассету слайдов и включил его. — Вы убедитесь, насколько похожи жертвы, насколько похожи места сброса трупов и насколько похожи ранения. Вообще в этих случаях очень много общего. Просто второй еще тяжелее.

* * *

Тринадцатилетний Кристофер У., сын офицера командного состава авиабазы Оффатт, был похищен около половины восьмого утра в пятницу, 2 декабря. Высокий и худой как тростинка, Кристофер был новеньким в этом районе и еще не успел обзавестись друзьями. Но в городке, находящемся всего в миле от авиабазы и населенном в основном военными, его знали как сына одного из старших офицеров. Неподалеку от этой авиабазы, расположенной к югу от Омахи, практически рядом с Бельвью, один из свидетелей и видел Кристофера, разговаривавшего с каким-то мужчиной. Этот свидетель находился достаточно далеко и не смог дать точных описаний этого человека, кроме того, что он был белым и «молоденьким». А еще он обратил внимание, что собеседники выглядели замерзшими. Кристофер забрался на заднее сиденье машины неизвестного без малейших признаков принуждения или борьбы. «Я решил, что мальчику просто предложили подбросить его до школы», — рассказал свидетель. Это был последний раз, когда Кристофера видели живым. Через три дня его труп нашли в месте, очень похожем на место обнаружения предыдущей жертвы. В те выходные по всему штату прошли сильные снегопады, и труп Кристофера обнаружили по чистой случайности. Компания охотников выехала за город пострелять тетеревов. Припарковав свою машину у обочины, мужчины заметили две цепочки следов, уходивших от дороги, и только одну в обратном направлении. Пройдя по следам около 150 ярдов[9], они наткнулись на тело, которое еще не замело снегом.

Приехавшие на место полицейские сразу же связали это убийство с предыдущим. Как и Дэнни, Кристофер был раздет до трусов. На теле были аналогичные раны в области груди и живота, шея перерезана ударом ножа от задней части к подбородку. Возможно, это была попытка отрезать голову. Никаких признаков полового акта не было и в этом случае.

При всей схожести жертв и мест обнаружения тел имелись и три заслуживающих внимания отличия. Во-первых, одежда второго погибшего была аккуратно сложена стопкой всего в паре футов от его тела, тогда как одежду первой жертвы так и не нашли. Во-вторых, при последнем по времени нападении не использовались веревки. И в-третьих, согласно предварительному заключению судмедэкспертизы, Кристоферу нанесли значительно больше посмертных ножевых ранений.

* * *

— Вот что мы имеем, — начал свой доклад Ресслер. — Подробности продолжают поступать, и появился еще один свидетель, которого нужно опросить. Но на данный момент это все, что известно опергруппе. Местная полиция хочет запросить помощи у жителей через телевидение и газеты. Организована горячая линия, по которой можно сообщить информацию о подозрительных лицах, вроде данных номерных знаков или примет. Кроме того, общественность попросили оповещать обо всех, кто заговаривает с детишками или подкарауливает их. Вопросы?

— Ты сказал, что одежда была аккуратно сложена. Можешь показать этот слайд еще раз? — попросил Дуглас.

Ресслер пощелкал переключателем проектора.

— Вот он. Видно не очень хорошо. Но вещи скорее уложили, чем просто побросали друг на друга. Не то чтобы очень аккуратно, но именно уложили. Это примерно так, как складываешь вдвое пиджак, а не просто кидаешь его в сторону. Кстати, обратите внимание, в каком порядке укладывали одежду и обувь жертвы.

— Есть признаки удаления органов? — спросил Лэннинг.

— Нет, — покачал головой Ресслер. — Просто ножевые ранения. Может показаться, что их наносили в каком-то определенном порядке, но на самом деле резали, просто чтобы резать.

— Ну не знаю, — возразил Лэннинг, — выглядит слишком похоже на предыдущую жертву. Я бы сказал, что это ритуал какой-то. Проявление ярости.

— Давайте-ка вернемся назад на минутку. — Ресслер прокрутил несколько слайдов. — Мы попросили наших парней ознакомиться с судмедэкспертизами по первой жертве. По ранениям ничего нового, зато они дали другую интерпретацию отсутствующего куска плоти на плече мальчика. Обнаружен отпечаток зуба. Правда, крохотный, но они сделали вывод о том, что это увечье могло быть прикрытием для фетишистского укуса.

— А что насчет виктимологии? — спросила я. — Важно учитывать характерные черты жертв и то, чем они могли привлечь к себе преступника. Но ни на одном из этих фото толком не видно их лиц. Они ровесники, а внешне они похожи?

— Да, очень похожи, — ответил Ресслер. — Что же касается виктимологии, то тут есть о чем поговорить. Этот тип преступника выбирает легкую добычу. Но, что примечательно, он нападает не на девушек, а на юношей. Я считаю, что выбор мальчиков в качестве жертв характеризует его как личность. Этот тип труслив. Ну да, ну да, понимаю, это звучит необъективно. Давайте уже приступать к профайлингу.

Это и было главной целью нашего совещания. Все собравшиеся уже ознакомились с делом, изучили справочные материалы. Нам всем предстояло максимально сузить круг подозреваемых. Каждый из сотрудников привносил в этот процесс свои уникальные аналитические наработки и идеи, помогающие создать психологический портрет неизвестного преступника. Я считала такое сочетание науки и искусства нашим преимуществом, хотя кое-кто в Бюро именно к этому и придирался. Профайлинг не называл имя виновного лица, но использовал все возможные средства доказательств для создания подробного и точного описания подозреваемого, включая возраст, расовую принадлежность, физические данные, род занятий, уровень образования, хобби.

В деле из Небраски мы исходили из самого первого психологического портрета, в котором Ресслер уже сделал вывод, что род занятий убийцы подразумевал его непосредственное общение с юношами, возможно, в качестве футбольного тренера или вожатого отряда бойскаутов. А неуклюжее использование ножа для удаления следов укусов, по мнению Ресслера, говорило о том, что убийца был знаком с криминалистикой по меньшей мере в том объеме, как это описывается в детективной литературе. Мы также согласились с тем, что убийца одержим контролем и наверняка пристально следит за новостями, чтобы понять, как его описывают в средствах массовой информации. К этому мы добавили базовые демографические характеристики, очевидным образом вытекавшие из наших исследований серийных убийц. Он был белым, поскольку серийные убийцы обычно убивают в пределах их расовой принадлежности; молод, поскольку выбор юных жертв свидетельствует о сексуальной незрелости; а чрезмерная степень насилия говорила о чувствах собственной неполноценности и злобы на окружающий мир.

Однако решающая роль в психологическом портрете всегда принадлежит мельчайшим и самым неочевидным деталям. Нужно было сосредоточиться именно на них. В итоге наше описание неизвестного преступника выглядело следующим образом:

«Белый мужчина в возрасте около двадцати лет. Его машина в хорошем состоянии и достаточно презентабельная, чтобы его жертвы спокойно садились в нее. В силу близкого с жертвами возраста в общении с ними он способен излучать уверенность в себе и быть непринужденным в разговоре. Но это деланая уверенность, что очевидным образом следует из заранее спланированного характера его нападений: для контроля над жертвами убийца запасался веревками. Но та поспешность, с которой он избавлялся от тел, напротив, свидетельствует о недостатке опыта и волнении преступника.

Использование веревок наталкивает на мысль о сексуальном характере этих преступлений, что согласуется с отсутствием обычных признаков прижизненного или посмертного сексуального надругательства. Элемент связывания веревками характерен для установления сексуального контроля. В свою очередь, неспособность довести дело до конца говорит о сексуальной незрелости, недостатке опыта и паранойе. Агрессивность ножевых ранений свидетельствует о фрустрации[10] и озлобленности убийцы. Из этого следует, что убийцей движет стремление воплотить некую сексуальную фантазию, вероятно, основанную на его травмирующем сексуальном опыте в детском возрасте. Повадка совершать похищения по утрам указывает на рабочую профессию, к примеру, низкоквалифицированного автослесаря, работающего в ночную смену. Это, в свою очередь, свидетельствует о высоких умственных способностях и образовании на уровне средней школы. Он не женат, ему некомфортно рядом с женщинами, он неопытен в сексуальном плане. Преступник эмоционально недоразвит и импульсивен. Он из местных. Зациклен на мальчиках и, вероятно, занимается чем-то, что позволяет ему часто пересекаться с ними, например, на занятиях любительским спортом или чем-то подобным. Мужчина живет один в съемной квартире. Читает детективные журналы как своего рода порнографию. Возможно, в несовершеннолетнем возрасте попал на учет в полицию в связи с сексуальными домогательствами к своим ровесникам-мальчикам. Он нелюдим и хотел бы уехать из этих мест, но не может сделать это из-за ограниченных возможностей трудоустройства. Он набирается уверенности в своих силах и, скорей всего, подставится благодаря последующему рискованному поступку».

Мы особо отметили, что в относительно близком будущем этот убийца нападет снова. Местные полицейские и слышать об этом не хотели, поскольку были потрясены тем, что уже случилось. Но мы сочли своим долгом поставить их в курс того, что могло произойти с высокой долей вероятности. Кроме того, преступник уже продемонстрировал, что его навыки прогрессируют. А с учетом приближения рождественских праздников и зимних школьных каникул дети станут уязвимее для нападений. Заманчивых возможностей у преступника будет слишком много, чтобы не воспользоваться ими.

В последующие недели следователи установили целый ряд подозрительных лиц. В их поле зрения, в частности, оказался педофил, принуждавший мальчиков к сексу в своей машине. Его арестовали и впоследствии осудили, но он не был связан с делом о гибели Дэнни Э. и Кристофера У. Декабрь прошел без происшествий. Начало января тоже.

Но вот утром 11 января, в день возобновления школьных занятий, воспитательница одного из детских садов обратила внимание на подозрительный автомобиль, медленно разъезжающий по парковке. Она вышла на улицу и начала было записывать его номера, но водитель внезапно выскочил из машины и пригрозил убить ее, если она не отдаст ему эту бумажку. Женщине удалось оттолкнуть водителя, она забежала в здание сада и позвонила на горячую линию, про которую узнала из новостей. За это время мужчина успел скрыться.

Полицейские и агенты ФБР по штату Омаха отреагировали практически молниеносно. Они обнаружили машину на стоянке близлежащего автосервиса и установили, что ее арендовал сотрудник авиабазы Оффатт. Его собственный автомобиль находился на ремонте в том же автосервисе. В салоне его машины агенты смогли рассмотреть веревку, похожую на найденную на первой жертве. Они связались со службой безопасности авиабазы и попросили немедленно предоставить им доступ в квартиру владельца машины, техника по имени Джон Джозеф Жубер IV. Получив санкцию на обыск и арест, они обнаружили в доме еще один моток такой же веревки, большой охотничий нож и несколько десятков зачитанных до дыр детективных журналов, в одном из которых была загнута страница с рассказом об убийстве мальчишки-газетчика. Эти находки полностью соответствовали нашему описанию, равно как и сам Жубер — слабого телосложения белый мужчина двадцати одного года от роду.

Как выяснилось, Жубер был низкоквалифицированным сотрудником авиабазы — занимался техобслуживанием несложного оборудования. Трудился в основном в ночную смену. Кроме того, он был заместителем вожатого бойскаутского отряда при авиабазе.

На допросе Жубер сначала отпирался, но затем дрогнул под давлением улик. Когда следователи предъявили веревку из его машины и сказали, что она совпадает с найденной на первом погибшем мальчике, Жубер пояснил, что получил ее в подарок от вожатого бойскаутского отряда. Затем он сказал, что хочет переговорить с этим вожатым. Для нас это стало удачной возможностью применить тактику допроса, в рамках которой страхи подозреваемого развеивает появление человека, которому он доверяет. Мы организовали эту встречу, и после продолжительной беседы с вожатым Жубер последовал его совету и сознался в убийствах Дэнни Э. и Кристофера У. Он сказал, что убивал их вскоре после знакомства. Жубер также признался, что никогда не вступал в половую связь по обоюдному согласию, но мальчики возбуждали его сексуально. Кроме того, он мастурбировал, читая в детективных журналах статьи о доминировании, власти и контроле.

Признания Жубера стали дополнительным подтверждением точности созданного нами психологического портрета. Как мы и предсказывали, он был эмоционально недоразвит, сексуально амбивалентен и импульсивен. Это со всей очевидностью проявилось в его подробном описании убийства Дэнни:

— Чтобы сделать это, я поставил будильник на половину шестого утра. Сел в машину, подъехал к магазину и увидел там парнишку. Он разносил газеты. Я поехал за ним. А пока ехал, решил схватить его, засунуть в багажник и куда-нибудь увезти. Подошел к нему сзади, накрыл рот рукой и говорю: «Не шуми». Потом заклеил ему рот пластырем и связал руки за спиной. Подумал, что здесь у меня ничего не получится… Приехал на проселок и остановился. Вытащил его из багажника и велел снимать рубашку и штаны. Помню, сдавил ему горло руками. Он высвободил руки и старался остановить меня. Я сказал: «Спокойно» — и вытащил нож. Это был филетировочный нож[11].

Далее Жубер описал, как ударил Дэнни ножом в грудь, послушал, как тот кричит, а потом начал не торопясь наносить все новые и новые удары с нарастающим сексуальным возбуждением.

В признаниях Жубера не было ни намека на эмоции, пока он не коснулся темы глубокой раны на левом бедре Дэнни.

— Это чтобы скрыть след укуса. Мне было важно убивать этих мальчиков точно по инструкции. Все должно было делаться правильно, — сказал он. Затем Жубер подчеркнул, что, убивая Дэнни, не испытывал никаких чувств, а просто воплощал тщательно отрепетированную фантазию. После убийства приехал в Макдоналдс с руками по локоть в крови, зашел в туалет, помылся там, потом заказал себе завтрак и поел. Затем приехал к себе домой, упал в кровать и от души поспал пару часиков. — И добавил: — Понимаю, это звучит дико бесчувственно.

Жуберу было свойственно многое из того, что характерно для других серийных убийц, которых я изучала во время моих тогдашних исследований. В известной мере исследование биографии Жубера помогло мне удостовериться в том, что я предполагала изначально: формирование серийного убийцы происходит в соответствии с определенной логикой. Это не череда чистых случайностей, а скорее сложная конструкция, в которой переплетаются воспитание, индивидуальность и психотип. Все это, вместе взятое, заставляет его реагировать на определенные триггерные ситуации бесчеловечным насилием. И Жубер был типичным примером.

Его родители развелись, когда он был еще совсем маленьким. В поисках работы мать переехала с ним в штат Мэн. В тринадцатилетнем возрасте Жубер совершил свою первую серию насильственных деяний. Сначала он пырнул отверткой шестилетнюю девочку, катавшуюся в парке на велосипеде. Спустя несколько недель ударил ножом проходившую мимо 27-летнюю женщину. Еще через два месяца он порезал горло девятилетнему мальчику поделочным ножом. Мальчик остался жив, но на двухдюймовую рану пришлось наложить с десяток швов. Так раздраженный и обозленный Жубер давал волю своим чувствам.

По его словам, жестокие фантазии одолевали его всю жизнь. Самая первая на его памяти относилась к шестилетнему возрасту. В ней он подкрадывался сзади к своей няне, набрасывал на ее шею удавку и душил до смерти. Жубер сказал, что мысленно воспроизводил эту фантазию в разных подробностях вновь и вновь, вплоть до своего первого убийства. Он не помнил, когда объектами его страсти стали мальчики, а не женщины. Но он знал, что фантазии подходят ему больше, чем реальная действительность. Реалии состояли из разочарований и запретов. А фантазии позволяли дать волю воображению.

После ареста Жубера проводивший его обследование психиатр указал: «Настолько полная отрешенность от эмоциональных переживаний позволяет предположить наличие у него определенного рода хронического диссоциативного процесса[12]. Я полагаю, что внутренне он смутно отдает себе отчет об этом изъяне, и отчасти эти убийства были попыткой испытать сильные эмоции».

Жубер считал свои фантазии способом забыть об эпизодах бытового насилия, свидетелем которых он был в детстве, включая многочисленные случаи рукоприкладства между отцом и матерью. С тех пор Жубер прибегал к фантазированию каждый раз, когда ощущал стресс: «Подумаю о всяком таком, и мне становится легче. Я понял, что это улучшает настроение, и со временем это вошло в привычку». Он поделился своими соображениями о возрасте жертв: «С одиннадцати до тринадцати лет я был очень несчастным. Выбор мальчиков такого же возраста был как бы покушением на самого себя».

Я позаботилась о том, чтобы включить в наше исследование серийных убийц некоторые другие детали личности Жубера, показавшиеся мне интересными. Во-первых, психиатрическое обследование показало, что он обладает и высоким коэффициентом умственного развития, и отличной памятью. Во-вторых, его пересказ событий был настолько объективен, беспристрастен и точен, что казалось, будто он вспоминает о просмотре захватывающего фильма, а не о своих ужасающих преступлениях. И, в-третьих, как его мысли, так и действия были на редкость хорошо структурированными.

Мой главный вывод состоял в том, что Жубер был умным, дотошным и высокоорганизованным индивидом, практически неспособным проявлять эмпатию. В то же самое время он в достаточной мере сознавал свои особенности, чтобы понимать, что они изолируют его от общества. В попытках преодолеть эту эмоциональную разобщенность с миром мужчина создавал эти свои изощренные фантазии. Впрочем, ему это показалось недостаточным. Чтобы испытать хоть какие-то реальные эмоции, Жуберу потребовалось причинять боль другим. Сближаясь со своими жертвами и заставляя их испытывать страдания, он паразитировал на чувствах, которых сам был лишен уже очень давно.

* * *

Для Дугласа, Ресслера и меня дело Жубера знаменовало собой поворотный момент в работе. Применив наши научные наработки в методике составления психологического портрета преступника, мы сделали следующий важный шаг. Мы наглядно показали, что нереализованный потенциал практического профайлинга помогает даже в самых неотложных случаях. Мы доказали, что даже находясь в начальной фазе своего развития, профайлинг может быть невероятно эффективным инструментом. В том числе даже в сложных условиях межведомственного расследования с привлечением ресурсов федерального и местного уровней. Профайлинг работал.

Ресслер сразу же начал использовать дело Жубера в своей преподавательской работе в Академии. Во время одной из первых таких лекций сотрудник полиции из Портленда, штат Мэн, обратил внимание на сходство между случаем в Небраске и одним его нераскрытым делом. В разговоре с Ресслером после занятий он рассказал, что это дело было заведено, когда Жубер еще жил в Мэне, за три месяца до его трудоустройства на авиабазу. Ресслер согласился, что эти случаи слишком похожи, чтобы проигнорировать этот факт. Из документов следствия он узнал, что 22 августа 1982 года, то есть почти за год до убийства Дэнни, был обнаружен труп одиннадцатилетнего Рикки Стетсона с ножевыми ранениями и следами удушения. Однако самым интересным были заметные на фотографиях следы укусов на ноге погибшего, которые преступник, судя по всему, попытался скрыть несколькими крестообразными надрезами. Ресслер использовал этот факт, чтобы доказать возможную причастность Жубера к убийству Стетсона.

Дело Жубера оказалось важным и в более широком контексте. В средствах массовой информации его окрестили «Вудфордским слэшером[13]» по названию округа штата Небраска, где произошли убийства. И это был первый случай, когда в их поле зрения оказалась деятельность Отдела поведенческого анализа. Кроме того, наш успех привлек благосклонное внимание директора ФБР Уильяма Уэбстера, который в своем благодарственном письме отметил важную роль профайлинга в раскрытии этого дела.

Эта публичная демонстрация поддержки стала огромным шагом вперед к признанию значимости ОПА для ФБР в целом. Впрочем, сторонники традиционных подходов по-прежнему считали профайлинг кабинетным занятием, не оказывающим реального влияния на раскрытие преступлений. Но даже самые упорные оппоненты не могли отрицать наши недавние успехи. Мы применили профайлинг, чтобы оградить бесчисленное множество детей от преступных посягательств. И это было лишь начало. На 1980-е годы пришелся невиданный пик активности серийных убийц. Случай Жубера послужил не более чем намеком на эту волну насилия. Наша работа только начиналась.

Глава 3

Профайлинг профайлеров

В самом начале, когда я только училась сочетать научную работу с новыми обязанностями сотрудника ОПА, регулярные перелеты из Бостона в Вашингтон казались мне путешествиями между двумя мирами. Я как будто перевоплощалась из кроткой ученой дамы в бесстрашную участницу яростной битвы с преступностью. Вдобавок ко всему об этой моей второй ипостаси знали очень немногие. Я хотела держать свою молодую семью подальше от чудовищных подробностей дел, которыми занимались в ОПА. Но такое разделение давалось непросто.

Я никогда не знала, зачем мне звонят агенты. Порой это могло быть что-то элементарное, а порой настоятельная просьба «прибыть сюда как можно скорее». Мне приходилось держать себя в постоянной готовности, поскольку, что бы ни происходило в моем обычном мире, такие звонки агентов часто оборачивались вопросами жизни и смерти.

Я завела себе дорожную сумку с самым необходимым, которая оказалась очень востребованной. Мне звонили, я хватала ее и неслась в аэропорт, чтобы улететь первым рейсом. По приземлении меня всегда ждала неприметная черная машина с водителем. Во время долгого пути в Академию я успевала просмотреть материалы дела и комментарии к ним.

Я приобщалась к работе в Академии ФБР около трех лет: началом этого периода можно считать звонок Хэйзелвуда в 1978 году, а окончанием — завершение дела Жубера в начале 1980-х. За это время я прошла путь от приглашенного преподавателя до штатного сотрудника ОПА. По крайней мере, так выглядит официальная версия, ведь мало кто знал о том, что практически с самого начала я в частном порядке помогала агентам в работе над их проектами.

Хэйзелвуд был первым, кого я встретила после получения официальной информации о моем назначении на должность. Ему не терпелось поделиться этим радостным известием с остальными сотрудниками ОПА, и он потащил меня кратчайшей дорогой к лифтам, чтобы спуститься в подземный офис рядом с приснопамятным бомбоубежищем.

Наш путь пролегал через битком набитую оружейную комнату, где проходили инструктаж курсанты. Возникла пауза, все уставились на нас.

— Все нормально, это своя, — сказал Хэйзелвуд.

Впервые я почувствовала себя настолько же уверенной в своем положении в Бюро, насколько была уверена в полезности своей работы. Но этот момент длился недолго.

— Энн, ну что ты тут застыла? — сказал Хэйзелвуд, и я поспешила вслед за ним. Войдя в лифт, он нажал никак не обозначенную кнопку, и мы поехали вниз, на знакомый подземный этаж. Когда двери наконец открылись, перед нашими глазами предстал Дуглас.

— Поздравляю, Энн. Теперь ты штатная сотрудница Государственного подвала для анализа насильственных преступлений. Мы находимся на глубине шестидесяти футов, то есть расположились в десять раз глубже, чем покойники.

Сотрудники дружно рассмеялись. Я последовала их примеру, но мне казалось странным, что ФБР убрало нас с глаз долой и оставило вариться в собственном соку. Уже то, что наш отдел находился на несколько уровней ниже поверхности земли в помещении без окон, говорило о многом. К нам никто не заглядывал, да и вообще в ФБР мало кто знал, где мы располагаемся.

Все сотрудники отдела занимались преподавательской работой по собственным учебным планам и вели свои узкоспециальные исследовательские темы. И поначалу результатом этого дефицита общих сфер ответственности стало появление ярко выраженного чувства независимости друг от друга. Кроме того, сотрудники крайне редко объединяли усилия на уровне отдела. Исключением были особо сложные дела, требовавшие участия нескольких узких специалистов. Таким образом, мы быстро заработали репутацию ведущих экспертов ФБР по самым странным делам, разобраться в которых не получалось у всех остальных. Постепенно это меняло общую атмосферу в ОПА. Коллективное понимание целей сплачивало нас как команду несмотря на то, что каждый из сотрудников продолжал работать в сфере своих интересов.

Еще одной общей чертой, которую я заметила у сотрудников ОПА, было их подозрительное отношение к начальству. Оно выражалось не в открытом неповиновении или чем-то подобном. Скорее, это была склонность напускать туману или лукавить там, где это было им на руку. Больше всего это было заметно по их отношению к своему начальнику, Роджеру Депью. Сам он называл своих подчиненных неподдающимися и как-то раз сравнил свою работу с тренировкой футбольной команды, состоящей исключительно из нападающих.

Своим определением Депью попал не в бровь, а в глаз. Все сотрудники отдела были личностями как на подбор. На общем фоне они выделялись не только своими характерами и интересами, но еще и биографиями, в конечном итоге приведшими их в ряды агентов ФБР. Тем не менее между ними было и нечто общее — прирожденное понимание психологии преступника. Никто из них не получил образования в области человеческого мышления и поведения, это было просто чутье, которое включалось автоматически. Это было видно по тому, как они анализировали следственные материалы, как выявляли поведенческие стереотипы и насколько востребованными были их интерпретации преступлений и мотивов у полевых агентов. Они были удачливы в работе, и их энтузиазм выходил далеко за рамки повседневных обязанностей. Все они хотели развивать свои уникальные таланты и превращать их в нечто большее.

И мне предстояло по возможности ускорить этот процесс. Вскоре я уже занималась совместными проектами с каждым из четверых «профайлеров первого поколения»: Роем Хэйзелвудом, Кеном Лэннингом, Джоном Дугласом и Робертом Ресслером.

Хэйзелвуд был одним из самых опытных сотрудников ОПА. Он родился в штате Айдахо, получил военное образование и пришел работать в ФБР в 1971 году. Своим типичным для выходцев со Среднего Запада дружелюбием он отличался от других агентов, предпочитавших строгую манеру общения. С присущим ему чувством юмора Рой любил рассказывать историю о том, как он оказался в этом отделе. Дело было в 1978 году. Он только что окончил обучение по программе подготовки руководящих кадров ФБР, и отличные оценки делали его одним из ведущих кандидатов на высокую должность в одном из региональных управлений. Но Хэйзелвуду не хотелось уезжать из Виргинии, где он купил дом и обзавелся семьей. Рой согласился на единственную вакансию, имевшуюся на тот момент в Куонтико: позицию инструктора в области преступлений на сексуальной почве в ОПА. В первый рабочий день в новом качестве он получил ключ от своего нового кабинета — переоборудованной подсобки в дальнем углу подземного этажа здания. Включив свет, он увидел приветственный подарок от новых коллег — на стене за рабочим столом висели черные кружевные дамские трусики.

Все это не обескуражило Хэйзелвуда, и вскоре он стал признанным специалистом по половым преступлениям и убийствам на сексуальной почве. С его пытливым умом и готовностью задавать вопросы он прекрасно подходил для работы в ОПА. Одним из его первых дел было дело об изнасиловании и убийстве, которое по почерку напоминало преступления Харви Глатмена[14]. Поначалу у Хэйзелвуда была масса вопросов, на которые не было ответов. Почему Глатмен связывал своих жертв в нескольких позах и фотографировал в различной степени обнаженности? Откуда он узнал про подобные вещи и почему они его возбуждали? Почему он связывал ноги жертвы полностью, а не только в щиколотках? Копаясь в архивных папках, агент понял, что из дела Глатмена можно сделать еще целый ряд выводов. Он не мог избавиться от ощущения, что есть какая-то причина, по которой человек прибегает к сексуальному насилию, и что очень важно установить, по какой именно. Разобравшись в прошлом преступника, можно получить представление о том, почему он стал убивать. Разгадку Хэйзелвуд нашел в детстве Глатмена. Его мать рассказывала, что мальчиком он привязал шнурок к своему пенису, а другой конец вложил в ящик комода и прислонился к нему спиной. В подростковом возрасте родители снова застали его за занятием аутоэротической асфиксией[15] — на этот раз он привязал к крану и пенис, и шею. Во время расследования дела Глатмена никто не связал эти случаи с убийствами на сексуальной почве, которые он совершил впоследствии. Но для Хэйзелвуда такая связь была совершенно очевидной.

Он поручил курсантам Академии найти и предоставить ему сведения о случаях аутоэротизма со смертельным исходом за предыдущие десять лет. Необходимо было, чтобы эта информация сопровождалась отчетами следствия и описаниями или фотографиями места происшествия. Вскоре на его столе лежало 157 подобных дел, поступивших со всей страны. Он попросил о помощи меня и Ника Грота — психолога, работавшего в местах лишения свободы и читавшего лекции о насильниках в Академии ФБР. Правда, до этого момента у нас не было опыта в таких делах. Более того, оказалось, что тема аутоэротизма со смертельным исходом вообще не изучалась, а Хэйзелвуд — чуть ли не единственный, кто над ней задумался. Ему пришлось разрабатывать ее с нуля и заниматься классификацией всех этих случайных смертей: от обструкции дыхательных путей, компрессии грудной клетки, воздействия химических веществ, газа или электричества. Всего, что угодно, исключительно ради сексуального возбуждения.

Кабинет, наспех переоборудованный из кладовки и с женскими трусиками в качестве вишенки на торте, который достался Хэйзелвуду, был далеко не самым худшим вариантом. Самому молодому сотруднику ОПА — Кену Лэннингу — пришлось ютиться в бывшей кладовой, у которой даже не было двери. Впрочем, с другой стороны, это было и везением — прямо напротив располагались рабочие места Дугласа и Ресслера, и для Лэннинга это была возможность постичь азы, не вставая с рабочего кресла. Днями и неделями напролет он слушал, как два опытных агента анализируют подробности своих дел, и впитывал все сказанное ими словно губка. И постепенно, от дела к делу, это сформировало его как профайлера. Однажды он сказал мне, что это было для него самым лучшим обучением.

Лэннинг родился в Бронксе и большую часть своего детства занимался в государственном молодежном клубе ФБР. А в возрасте всего десяти лет он стал его президентом. В разгар войны во Вьетнаме он записался добровольцем в ВМФ и поступил на курсы подготовки офицерского состава. Там Кен прошел специализированный курс по обезвреживанию подводных мин и самодельных взрывных устройств. Именно тогда он и обратил на себя внимание ФБР. Два сотрудника отдела взрывных устройств Бюро воочию убедились в талантах Лэннинга и взяли его на заметку. По окончании трехлетнего срока службы Лэннинг получил письмо из ФБР с предложением пройти испытательный срок на должность спецагента. Как он сказал, «это была работа, о которой я всегда мечтал».

В последующие десять лет Лэннинг приобретал богатый опыт следственной работы в региональных отделениях ФБР. Его ценили как за отличные результаты, так и за преданность делу. Все это окупилось сторицей, когда в декабре 1980 года Лэннинга назначили спецагентом-супервайзером ОПА Академии ФБР. Теперь он мог заниматься собственными разработками, консультировать по отдельным делам и учить агентов-новобранцев тому, что узнал за десятилетие полевой работы. Однако вопреки всем этим планам после попадания в кабинет без двери его карьерный путь сложился иначе. Ему было суждено стать высококвалифицированным профайлером.

Личные качества точно соответствовали его работе. Лэннинг был уравновешенным, профессиональным и вдумчивым, а прежде чем заговорить, хорошенько обдумывал, что сказать. Со своим спокойным характером он прекрасно подходил для работы по тяжким делам, раскрытием которых прославился ОПА. И когда в начале 1981 года Хэйзелвуд обратился к нему с предложением поучаствовать в исследовательском проекте по теме причин сексуального насилия, Лэннинг сразу же согласился. Для него это было возможностью сделать себе имя в ОПА. Он согласился сосредоточиться на делах с участием детей, а сам Хэйзелвуд занимался насилием в отношении взрослых людей. И хотя и те и другие преступления были просто кошмарными, я знала по собственному опыту, что дела с участием детей гораздо тяжелее переносить.

Центральное место в работе Лэннинга занимал поведенческий анализ маньяков-педофилов. Он изучал их демографические данные и личные биографии, а затем анализировал особенности мотивов и поступков с целью разработки типологии.

Я всегда считала одним из самых ценных вкладов Лэннинга в этой области то, что он понимал, насколько травмирующим может быть для ребенка опыт дачи показаний на судебном процессе. Исходя из этого, он особо подчеркивал необходимость сбора достаточного количества изобличающих доказательств без участия жертвы, с тем чтобы заставить преступника признать вину во внесудебном порядке.

Спустя недолгое время Лэннинг заслужил репутацию главного эксперта Бюро по преступлениям против детей. Он читал курс лекций о поведенческом анализе такого рода преступлений для полевых агентов, работавших по соответствующим делам. Лэннинг опубликовал монографию с анализом поведенческих особенностей растлителей малолетних. В ней он ввел такие новые понятия, как «вхождение в доверие к ребенку с целью совершения развратных действий и вовлечения в занятия проституцией» и «склонение детей к развратным действиям». Вскоре после публикации эта работа стала важным рабочим инструментом правоохранительных органов всей страны.

Лэннинг всегда оговаривался, что обязан своими успехами «группе преданных своему делу, эрудированных, инициативных, сверхрезультативных сотрудников ОПА, которые умели достигать целей, невзирая на высшее руководство, часто не понимавшее, не интересовавшееся и не соглашавшееся с тем, что делали эти люди».

Джон Дуглас тоже родился в Нью-Йорке. После завершения срочной службы в ВВС он окончил колледж и поступил в магистратуру Университета Восточного Нью-Мексико по специальности «психология труда». В отсутствие других развлечений Дуглас начал ходить в расположенный неподалеку от кампуса спортивный зал, где познакомился с агентом ФБР Фрэнком Хэйнзом. Тот рассказывал парню истории из жизни агентов и убедил его подать документы на прием в ФБР. Дело было в 1970 году, и по меркам того времени двадцатипятилетний Дуглас считался еще очень молодым для работы агентом ФБР.

В его характере сочетались искренность и удаль, которые привлекали к нему людей. В целом Дугласа любили, но из-за бескомпромиссности своих суждений он часто наживал себе открытых недоброжелателей. Тем не менее в работе он был безупречен: засиживался за полночь, тщательно изучая все дела, и постоянно старался внести усовершенствования в процессы и процедуры. В 1977 году он получил звание спецагента ОПА. Первое время он знакомился со спецификой работы отдела в качестве стажера старшего агента Ресслера. Вместе они ездили по стране и проводили занятия с сотрудниками местных правоохранительных органов. После занятий они частенько проводили время в компании местных полицейских. Благодаря этому Дуглас и Ресслер познакомились с историями о странных убийствах, которые происходили в разных уголках страны и оказались «не по зубам» провинциальным правоохранителям. По большей части это были действительно очень необычные случаи, не поддающиеся рациональному объяснению. И они, как правило, списывались на непредумышленные акты насилия. Но у Дугласа были другие мысли по поводу этих случаев. Он полагал, что они должны быть чем-то обусловлены. Должны быть какие-то причины. И оставалось только докопаться, какие именно.

Дуглас решил, что лучшим способом сделать это будет обратиться непосредственно к первоисточникам, то есть поездить по тюрьмам и побеседовать с преступниками, уже осужденными за аналогичные преступления. Ресслер, который уже имел обыкновение опрашивать заключенных о деталях их преступлений, сказал, что с удовольствием будет брать с собой Дугласа. Это было в 1979 году. Они понимали, что в головах осужденных преступников скрываются ответы, но не знали, какие вопросы задавать и как правильно интерпретировать все эти жуткие рассказы. Следующие несколько лет они провели в усиленных попытках разобраться в этом.

Роберт Ресслер родился и вырос в Чикаго. Он прошел курс подготовки офицеров резерва в Университете штата Мичиган и по окончании учебы решил вернуться домой и поступить на службу в полицию Чикаго. Однако ему было сказано, что «слишком образованные сотрудники тут не нужны. С ними, дескать, возникают проблемы». Огорченный Ресслер ушел в армию и дослужился до должности командира взвода военной полиции в Германии. Он хорошо показал себя на этой должности, и его повысили, поручив вести конспиративную работу в кругах протестующих против войны во Вьетнаме. Отпустив длинные волосы, он изображал на митингах озлобленного ветерана. Он и дальше собирался оставаться в армии, но в 1970 году знакомые уговорили его поступить на работу в ФБР.

Армейский опыт очень пригодился Ресслеру. В Бюро его считали толковым, дисциплинированным и прирожденным лидером. Этими чертами он привлек к себе внимание Говарда Тетена и Патрика Муллани, двух опытных сотрудников, известных использованием необычных методов сужения круга подозреваемых лиц. Предположив, что на месте преступления можно найти не только физические улики, указывающие на виновное лицо, Тетен и Муллани стали первопроходцами одной из ранних разновидностей профайлинга. Они создали учебный курс под названием «Криминальная психология», а в 1972 году способствовали созданию Отдела поведенческого анализа. Однако Тетен и Муллани ставили интуицию выше методологии. В их представлении профайлинг был процессом, опиравшимся в первую очередь на практический опыт сотрудника. Для них рапорт по делу был важнее науки. Кроме того, у них появилась привычка исходить из необоснованных предположений, к примеру, о психическом нездоровье разыскиваемых, что скорее вредило делу, чем помогало.

Невзирая на эти недочеты, Тетен и Муллани были убеждены в пользе своих разработок. Они сознавали их потенциал и хотели протестировать их на активном деле. Именно для этого они и привлекли к своей работе Ресслера с его армейским опытом военного следователя. В середине 1970-х годов Ресслер стал сотрудником ОПА в должности спецагента-супервайзера.

Ресслер научился у Тетена и Муллани всему, чему только мог. Но профайлинг был всего лишь одной из тем, которую ему приходилось втискивать в длинный ряд более насущных задач, которыми занимался отдел. Это были и прикладная психология преступности, и психопатология, и преступления на сексуальной почве, и переговоры по освобождению заложников, и методы допроса.

Работы было очень много, поэтому до поры до времени профайлинг оставался сугубо теоретическим предметом. На разговоры о нем оставались только поздние вечера, когда после работы курсанты и молодые агенты обращались к Тетену, Муллани и Ресслеру с вопросами по поводу своих самых необычных нераскрытых дел.

Все изменилось после того, как в 1977 году пути Дугласа и Ресслера наконец-то пересеклись. Эти двое отлично подходили друг другу. Дуглас был окончательно покорен, узнав, что Ресслер понимает под профайлингом использование психологии «для понимания стихии, которая овладевает человеком и подталкивает его к краю пропасти».

Вскоре после этого Ресслер и Дуглас приступили к интервьюированию осужденных убийц с целью разобраться в их мышлении. Но продвигались они медленно, и поэтому Ресслер заинтересовался мной. Он убедился в ценности моего опыта исследований изнасилования, а также в важности моей совместной работы с Хэйзелвудом по анализу случаев аутоэротизма со смертельным исходом.

Чтобы полностью раскрыть потенциал профайлинга, требовался точно такой же системный подход. Ресслер понимал, что я могу помочь.

Долгие годы меня убеждали в том, что мой интерес к психологии преступников и их жертв «неуместен», «опасен» и «неприличен для женщины». Зная о том, что в мире ФБР доминируют мужчины, я ожидала, что моя работа там будет встречена примерно таким же образом. Но ведь и сам ОПА был во многом группой чужаков. Это были дерзкие, неподдающиеся сотрудники, идеалисты с грандиозными замыслами, которые не связывали себя привычными рамками и бюрократическими препонами. В моем лице они увидели союзника.

Глава 4

Какие показания дает место преступления

Каждое расследование берет начало с места преступления. Это своего рода рассказ о том, что произошло, как произошло и кто в этом участвовал. Но язык этого рассказа порой бывает трудно понять. И хотя за последние годы детективы получили в свое распоряжение новейшие достижения науки и техники вроде камер высокого разрешения, дактилоскопических баз данных или технологий анализа ДНК, преступники тоже становились все более умелыми по части заметания следов. Это похоже на гонку вооружений или на игру в кошки-мышки, в которой острые ощущения преследуемого часто возбуждают преступника не меньше, чем преступление как таковое. Однако в конце 1960-х годов в динамике отношений преступник — следователь стали происходить неожиданные изменения. Они начались с использования некоторыми следователями базовых элементов криминального профайлинга. Эти люди поняли, что место преступления способно дать представление об отличительных чертах преступника даже в ситуации, когда улик в традиционном смысле оставлено очень немного.

Криминальный профайлинг основывается на устоявшихся представлениях о психологии, поведении и мышлении. Просто в нем эти представления интерпретируются несколько иначе: характерные особенности человека определяются по его действиям, а не наоборот. Этот подход подразумевает, что образ мысли направляет поступки предсказуемым и количественно измеримым образом. Из этого следует, что в ходе целенаправленного и структурированного анализа места преступления можно выявить критически важные признаки, свидетельствующие о вероятных мотивах преступника. А это, в свою очередь, позволяет составить описание человека, совершившего данное преступление. Иначе говоря, умение считывать данные места преступления дает лучшее понимание человека, который его совершил.

Детективы изучали места преступлений в поиске зацепок относительно личностей преступников еще с конца 1950-х годов. Именно тогда ФБР привлекло к работе по делу печально известного «Безумного бомбиста» Джеймса Брассела — бывшего контрразведчика, который переквалифицировался в психоаналитика. В то время Нью-Йорк был буквально на осадном положении. Самодельные бомбы взрывались в знаковых для этого города местах, в том числе на Центральном вокзале, в Городской публичной библиотеке и в концертном зале «Радио-сити». Теракты сменялись долгими периодами бездействия преступника. Местные полицейские зашли в тупик и надеялись, что Брассел хотя бы оценит ситуацию свежим взглядом. В декабре 1956 года ему были переданы все материалы дела, накопившиеся за шестнадцать лет: фотографии с мест происшествий, служебные рапорты и письма, присланные самим бомбистом.

Брассел полагал, что некоторое представление о личности серийного преступника можно составить по его поведению. Свою методику он называл «реверсивной психологией» и считал, что с ее помощью можно обнаруживать определенную логику в мышлении преступника. Сочетая в своей работе дедуктивный метод, интуицию, тщательное исследование фактуры и психоанализ, Брассел составлял описание человека, которого нужно было искать. В случае «Безумного бомбиста» Брассел увидел в очертаниях буквы W из писем преступника полицейским намек на женскую грудь и счел это признаком сексуальной неудовлетворенности. А тяжеловесный слог этих писем привел его к выводу о том, что их автор скорее всего иностранец. По его мнению, использование бомб в качестве излюбленного оружия террориста указывало на некую связь с восточноевропейской культурой. В заключение своего описания Брассел сказал: «Когда будете его брать, а я не сомневаюсь, что вы его возьмете, на нем будет двубортный пиджак, застегнутый на все пуговицы». Месяцем позже полиция арестовала по подозрению в организации взрывов в Нью-Йорке некоего Джорджа Метески. Он практически полностью соответствовал описанию Брассела, вплоть до застегнутого на все пуговицы двубортного пиджака. Это было поразительно.

Более десяти лет этот первый опыт криминального профайлинга, в ходе которого для создания описания преступника использовались только материалы следствия и собственные соображения эксперта, оставался единственным в своем роде. Но в 1972 году в ФБР вспомнили об этих методах и создали Отдел поведенческого анализа. В числе прочих задач новое подразделение должно было заняться «развитием профайлинга». Таким образом, ФБР впервые официально признало криминальный профайлинг заслуживающим внимания методом следственных действий. Один из первых руководителей отдела — Говард Тетен — восхищался «реверсивной психологией» Брассела и ее успешным применением в деле «Безумного бомбиста». В надежде получить более полное представление о том, как именно работает этот метод, он проштудировал все статьи, которые только смог найти. Но, к его величайшему удивлению, ни в одной из них не объяснялось, как устроен этот процесс. Поэтому в 1973 году Тетен поехал в Нью-Йорк к ушедшему на пенсию Брасселу с предложением обучить сотрудников отдела методам реверсивной психологии. Брассел рассмеялся и сказал, что хотя его расценки и не по карману ФБР, он все равно согласен помочь.

В то время как Тетен и Муллани считали Брассела едва ли не провидцем, в представлениях общественности этот метод был скорее трюкачеством, чем наукой. Да и сам его автор, Брассел, невольно подлил масла в огонь. В газетах приводились его слова: «Я закрыл глаза… Я увидел этого бомбиста — безукоризненно опрятного во всех отношениях… Я понимал, что позволил моему воображению взять надо мной верх, но ничего не мог с этим поделать». Многие из ветеранов Бюро отпускали шуточки о том, что реального психа видно и без психологического портрета. Но существование подобных взглядов не означало отсутствия потребности в профайлинге как таковом. Работники следственных органов из всех уголков страны отмечали резкий рост количества насильственных преступлений и негодовали по поводу отсутствия новых методов, способных помочь им разобраться в происходящем. В их рапортах описывались все более странные, непредсказуемые и запутанные случаи. Было совершенно очевидно, что методы преступников претерпевают изменения. Соответственно нуждались в изменениях и методы следственной работы.

Тетен и Муллани видели в криминальном профайлинге ответ на этот всплеск иррациональной преступности. Они усвоили, каким образом метод Брассела позволяет установить поведенческие и личностные особенности разыскиваемого преступника; оставалось лишь подготовить и утвердить процесс его применения в работе. Они разработали метод увязки улик с места преступления с конкретным типом личности вероятного виновного лица.

Впервые этот метод был успешно применен в расследовании трудного дела о поножовщине: изучив фактуру, Тетен безошибочно направил местных полицейских к одному из местных подростков. Это первое достижение привлекло внимание ФБР, после чего Тетену и Муллани предоставили возможность еще раз доказать эффективность их метода на примере собственного расследования.

Таким делом стало похищение ребенка неподалеку от города Боузман в штате Монтана. Летом 1973 года семилетнюю Сюзан Джегер увезли из палаточного лагеря в национальном парке. Преступник похитил девочку, проделав дыру в стенке палатки, в которой она была одна. Родители ночевали в своей палатке по соседству. Местная следственная группа в течение нескольких месяцев занималась поисками, но установить местонахождение девочки так и не удалось. К 1974 году дело заглохло, и его без особого энтузиазма передали в ОПА. Такое решение было скорее знаком отчаяния, чем доверия. Теперь судьба дела была в руках Тетена, Муллани и новобранца отдела Роберта Ресслера.

Команда отдела использовала основополагающий принцип профайлинга («поведение отражает свойства личности») и охарактеризовала похитителя как молодого белого мужчину, проживавшего в окрестностях Боузмана. По их описанию, это был склонный к убийствам вуайерист[16], расчленявший своих жертв и иногда сохранявший части тел в качестве сувениров. Этому описанию соответствовал главный подозреваемый по делу — двадцатидвухлетний ветеран вьетнамской войны Дэвид Майрхофер. Он был известен местным полицейским из-за его чрезмерного интереса к наблюдению за играющими на улице детьми. (В полиции были зарегистрированы многочисленные жалобы родителей на «странный интерес» Майрхофера к их детям.) Но убедительных доказательств причастности этого человека к данному преступлению не было, а без них руки следственной группы были связаны.

Перелом в деле наступил через несколько месяцев, когда в той же местности пропала восемнадцатилетняя Сандра Дикман Смоллган. Некоторое время она встречалась с Майрхофером, но затем довольно резко отказалась от его ухаживаний. Ее искали несколько дней, пока наконец в сарае на окраине города не обнаружили фрагменты тела, которые, как выяснилось позднее, принадлежали Сандре. Труп девушки расчленили, сожгли, а останки спрятали в бочке. Доставленный на допрос Майрхофер категорически отрицал свою причастность и даже вызвался пройти проверку на детекторе лжи. Проверку он выдержал «на ура», и это полностью реабилитировало его в глазах местных полицейских.

Впрочем, сотрудники ОПА не разделяли такой убежденности в невиновности Майрхофера. Они посчитали его расчетливым психопатом, в достаточной мере контролирующим свои эмоции для прохождения обычной проверки на полиграфе, и были уверены в его причастности к преступлению. Его действия соответствовали уже знакомой им модели поведения. Из собственного опыта сотрудникам ОПА было известно, что убийцы часто стараются каким-то образом поучаствовать в следственных действиях, что Майрхофер и сделал, сразу же вызвавшись пройти проверку на детекторе лжи. Это хороший способ наблюдения за ходом расследования с целью упреждения действий следственной группы. Но этой заинтересованностью преступники обычно себя и изобличали.

Исходя из одержимости Майрхофера наблюдением за детьми, истории его отношений со второй жертвой и его горячего желания помочь расследованию, сотрудники приступили к доработке психологического портрета преступника. Они добавили одну важную новую деталь: будучи маньяком, этот человек, по всей вероятности, получает наслаждение, раз за разом мысленно воскрешая свои преступления. Этим объяснялся и интерес Майрхофера к ходу расследования, и серийность убийств. Чисто интуитивно было сделано предположение о том, что убийца может позвонить родным жертвы в эмоционально значимую для них первую годовщину похищения. Тетен велел супругам Джегер быть наготове. Он посоветовал им на всякий случай держать рядом с телефоном магнитофон.

Убийца и в самом деле позвонил в первую годовщину похищения. С издевкой в голосе он сообщил безутешной миссис Джегер, что купил Сьюзен подарок на день рождения, и намекнул, что она еще жива и находится в Европе. Чтобы быть убедительнее, он даже упомянул о врожденном дефекте ногтей девочки.

Для изучения записи профайлеры без промедления привлекли эксперта ФБР. По его заключению, голос на пленке скорее всего принадлежал Майрхоферу. Но этого оказалось недостаточно. Согласно законодательству штата Монтана, экспертное заключение не считается основанием для выдачи ордера на обыск или арест. Обескураженные сотрудники ОПА изменили стратегию и начали копать дальше. Во время прослушивания записи у Патрика Муллани создалось впечатление, что Майрхофер может быть подконтролен женщине. Муллани предложил миссис Джегер съездить в Монтану и потребовать от Майрхофера объяснений. Надежда была на то, что при таком проактивном подходе Майрхофер не выдержит и сознается.

Миссис Джегер согласилась, однако, невзирая на ее мольбы рассказать о судьбе дочери, Майрхофер оставался спокойным и почти ничего не говорил. Тем не менее через несколько часов после возвращения миссис Джегер домой ей позвонил некий «Трэвис» и начал было говорить, что знает подробности похищения. Но не успел он продолжить, как миссис Джегер без обиняков сказала: «Ну, здравствуйте, Дэвид. Удивлена вашему звонку». Припертый к стенке Майрхофер заплакал и повесил трубку.

На следующий день миссис Джегер дала письменные показания под присягой относительно сходства голоса анонимно звонившего ей по телефону с голосом Майрхофера при их личной встрече. Этих показаний было достаточно, чтобы следствие получило долгожданный ордер на обыск. В доме Майрхофера были обнаружены припрятанные останки нескольких женщин, в том числе пальцы его бывшей подруги. Он был арестован и позже, без каких-либо эмоций, сознался в убийствах Сюзан Джегер и Сандры Смоллган, а также двух мальчиков, которых вот уже несколько лет искала полиция.

Через неделю Майрхофер повесился на полотенце в своей тюремной камере. Такой переход от полного отсутствия эмоций во время дачи признательных показаний к их очевидному всплеску в виде самоубийства указывал на наличие давно сформировавшегося замысла покончить с собой в случае поимки. В конце концов, он испытывал чувства только к самому себе.

Изобличение Майрхофера стало первым случаем поимки серийного убийцы с помощью разработанного в ФБР новаторского метода профайлинга. Возможно, данный случай нельзя считать хрестоматийным примером профайлинга из-за скоропалительности подходов и отсутствия четкой связи между анализом и прогнозом, но тем не менее он послужил доказательством того, что у поведенческого анализа есть все возможности стать надежным инструментом следственной работы.

«Если бы не профайлинг, мы бы так и не установили самого вероятного подозреваемого по этому делу, — сказал Ресслер. — И он продолжил бы убивать. Ведь у местных оперативников было сколько угодно оснований не рассматривать Майрхофера в качестве убийцы. А правильный ответ был за нами».

И все же, хотя в целом Майрхофер соответствовал психологическому портрету разыскиваемого неизвестного преступника, методологическая и практическая стороны профайлинга нуждались в многочисленных доработках. Внимательно изучавшим это дело было затруднительно обнаружить какую-либо четкую связь между анализом и прогнозами профайлеров. В сущности, в данном случае многое определялось спонтанными решениями и интуацией. Ремарка Муллани: «У меня создалось впечатление, что Майрхофер может быть подконтролен женщине» показывает, что сотрудники в большей степени полагались на свои внутренние убеждения, чем на системные подходы.

Ресслер понимал, что для проведения успешных расследований профайлеры нуждаются далеко не только в чутье. Им нужно опираться на некую сравнительную базу. Он воочию убедился, что чем больше информации о насильственных преступлениях накапливается в ОПА, тем успешнее работают сотрудники отдела. Закрытые дела дают базу для понимания текущих. Отчасти по этой причине он взял шефство над Дугласом в конце 1970-х годов: это была возможность делиться знаниями и информацией с новоиспеченным профайлером без заранее сформированных представлений. По той же самой причине впоследствии он проявил интерес и ко мне. Ресслер понял, что вопросы, поставленные в моем исследовании об изнасилованиях, имеют целью выявление внутренней мотивации преступника. На него произвело впечатление то, каким образом я умудрилась перевести невероятно сложную человеческую тему травмы на язык количественной информации и обоснованных научных данных. Он верил, что у меня получится применить аналогичные методы для понимания на первый взгляд иррационального мышления серийных убийц. И, что еще более важно, он верил в меня.

* * *

Мы с Ресслером сразу же поладили, а затем прониклись взаимным уважением друг к другу. Я высоко ценила его видение криминального профайлинга, а он ценил мою дотошность в исследовательской работе, результаты которой ложились в основу всех аспектов профайлинга.

Мы решили разбить нашу работу на три этапа, каждый из которых строился на результатах предыдущего. А поскольку никто и никогда не пытался разобраться в психологии серийных убийц, нам следовало сделать так, чтобы каждый этап имел самостоятельную ценность.

Первый этап был продолжением усилий Ресслера и Дугласа в области анализа безмотивных преступлений. Впрочем, мы достаточно быстро убедились, что эти преступления были отнюдь не безмотивными. Обычно в них присутствовала сексуальная подоплека, часто остававшаяся незамеченной в ходе первоначального расследования. Наша цель состояла в создании некоего каталога типов преступников с тем, чтобы можно было сопоставлять их схожести и различия.

На втором этапе рассматривались серийные убийцы. Он был ориентирован на анализ информации из архивов полиции, судебных дел и, самое главное, из интервью с тридцатью шестью осужденными убийцами, в преступлениях которых присутствовали элементы сексуального насилия. Задача второго этапа состояла в том, чтобы проникнуть в глубины сознания преступников и увидеть их истинную сущность, определяемую моделями поведения и поступками.

Третий этап предусматривал развитие собственно криминального профайлинга. Это была своего рода квинтэссенция знаний, почерпнутых в ходе первого и второго этапов. Понимая устройство сознания убийцы в виде набора основных составляющих психики, поведения, фантазий и интенций[17], мы сможем использовать эти сведения в процессе создания психологического портрета преступника. Мы понимали свою задачу именно так, поскольку, по сути своей, серийные убийцы следуют определенной модели поведения. И при ближайшем рассмотрении становятся понятными даже их самые иррациональные действия.

Еще в самом начале первого этапа работы мы пришли к выводу о том, что в картине преступления обычно присутствуют закономерности, позволяющие определить его принадлежность к одному из трех типов. Это организованные (спланированные и продуманные), дезорганизованные (незапланированные и спонтанные) или смешанные (сочетающие в себе особенности как организованных, так и дезорганизованных) преступления. Различия между ними связаны с появлением и развитием фантазий об убийстве.

Организованный убийца всегда имеет четкий план и выслеживает или поджидает подходящую жертву. Импульсивную агрессию дезорганизованного убийцы провоцирует некое событие. А убийца смешанного типа обычно действует по заранее намеченному плану, но если происходит «сбой», то преступник мгновенно превращается в дезорганизованного.

Эта классификация не только стала основополагающим элементом нашего способа определения типа личности и модели поведения, но и позволяла правоохранительным органам более четко описывать и понимать различные виды насильственных преступлений.

Приняв эту классификацию, мы распределили тридцать шесть осужденных убийц на организованных и дезорганизованных, чтобы более детально описать модели поведения и личностные особенности, присущие каждой из этих групп. При этом обнаружились удивительные закономерности.

Так, организованные преступники обычно имели средний или выше среднего уровень интеллектуального развития, но отдавали предпочтение неквалифицированному и низкооплачиваемому труду. Обычно они росли в достаточно стабильных семьях, были общительными, социально адаптированными и сексуально грамотными людьми. В том, что касалось их преступлений, они были более методичными и уделяли особое внимание тому, чтобы избежать ареста. Как правило, их нападения можно было связать со стрессом или провоцирующим событием, но они были достаточно осторожны в выборе жертв — практически всегда это были одиноко живущие женщины. Кроме того, в большинстве своем организованные преступники имели привычку брать «сувениры» в память о жертве. Часто они хранили газетные вырезки и другие реликвии, помогавшие продлевать удовольствие от совершенного преступления. В большинстве случаев чем дольше им удавалось избегать поимки, тем агрессивнее и регулярнее становились их нападения.

В свою очередь, дезорганизованные преступники, как правило, обладали умственными способностями ниже среднего, росли в нестабильных семьях, работали от случая к случаю и обычно жили одни или с родителями. Они не адаптировались социально, имели прирожденную склонность к обсессиям[18] и могли не испытывать полового удовольствия или питать отвращение к половым сношениям. Свои преступления дезорганизованные убийцы совершали импульсивно, практически не задумываясь о возможности поимки. Часто их жертвами были знакомые. Они бывали крайне жестоки как в способах нападения, так и в последующем изувечивании тел. Благодаря неподготовленности преступлений и уликам, присутствовавшим в постпреступном поведении, таких убийц было легче поймать.

Наличие двух разных типов преступников и тридцати шести уникальных примеров убийц с полной информацией об их преступлениях и фактурой, собранной в ходе следственных действий, относились к существу первого и второго этапов исследования криминальной личности. При этом они давали нам базовый шаблон психологического портрета, который можно было использовать в работе по нераскрытым делам.

Теперь проблема состояла в интерпретации этой информации применительно к задачам третьего этапа. Нам предстояло найти подход, при котором уже существующие знания о преступниках в сочетании с материалами следствия позволяли бы точно установить мотивы и характерные особенности лица, совершившего преступление.

Глава 5

Убийца женского рода

Даже в середине 1980-х годов в ФБР все еще сохранялось ошибочное мнение о том, что профайлинг в большей степени интуиция, а не совокупность технических приемов. Мне было трудно понять это упорное нежелание признать роль науки в разработке этого новаторского метода следственной работы. Высшее руководство Бюро оставалось безучастным и к нашей исследовательской деятельности, и к профайлингу как таковому.

А тем временем молва об успешности нашего метода стала стремительно распространяться, и нас буквально завалили настоятельными просьбами помочь региональным правоохранительным органам в работе по их самым сложным делам.

В январе 1984 года руководство Бюро наконец-то вняло страстным мольбам нашего начальника Депью и утвердило увеличение штата отдела на четыре единицы. Однако новые сотрудники приходили из совершенно иной сферы деятельности и нуждались в обучении. В начале лета я прервала свою научную деятельность, чтобы полностью сосредоточиться на совместной работе с коллегами из Куонтико.

Мне выделили закуток в конференц-зале на пересечении двух коридоров. Большую часть помещения занимали шесть громадных архивных шкафов, набитых разложенными в хронологическом порядке папками с материалами дел ОПА. Для меня это была идеальная обстановка. Казалось, я нахожусь в самом центре событий, окруженная коллективным знанием о серийных убийцах и их преступлениях.

На тот момент мы записали тюремные беседы с более чем пятьюдесятью одиозными убийцами. Никто из наших собеседников не таился. Они с готовностью рассказывали о том, как выбирали жертв, что происходило во время нападений, какие сувениры они брали, какое значение имела для них порнография, чем они занимались и о чем думали после совершения преступлений… Убийцы отвечали на десятки вопросов, призванных пролить свет на их криминальные наклонности. Типичность их ответов поражала воображение. Изучение этих материалов показало, что у всех картин преступлений и у всех преступников есть общие черты, свидетельствующие об отнюдь не случайном характере этих актов агрессии. Так, пятьдесят один процент проинтервьюированных обладал умственными способностями выше среднего уровня, семьдесят два процента эмоционально дистанцировались от своих отцов, а восемьдесят шесть процентов имели в анамнезе психические заболевания. Анализ этих данных позволил впервые выявить очевидные закономерности поведения серийных убийц, отличные от обычного человеческого поведения.

Впервые ознакомившись с моими результатами, Ресслер облегченно вздохнул.

— Признаться, я больше всего опасался, что эти данные будут полностью противоречить тому, чем я тут занимаюсь последние пару лет, — сказал он.

Я его прекрасно понимала. Чтобы понять сущность преступника, мы пробирались в его сознание, и это занятие было сопряжено с серьезным риском. Это была встреча с реальным ужасом. Исхудание и боли в области сердца были распространенным явлением среди сотрудников ОПА. Самым печальным примером был Дуглас. В 1983 году он занимался расследованием в Сиэтле, где был госпитализирован с острым менингитом. В больницу его доставили на «скорой помощи» в бессознательном состоянии. Для полного выздоровления ему потребовалось провести несколько месяцев у себя дома в Виргинии. «Я подумал, что это расплата за шесть лет охоты на извергов рода человеческого», — сказал он мне. После этого случая я взяла за правило регулярно встречаться с коллегами для проверки эмоционального воздействия дел, которыми мы занимались. Мы были обязаны подбадривать и поддерживать друг друга всеми возможными способами.

Таким образом, летом 1984 года я пришла ко второму направлению своей работы.

Мне было интересно разобраться не только в психологии преступности. Я хотела выяснить, как устроено сознание наших сотрудников. Если их цель состояла в том, чтобы проникнуть в голову неизвестного преступника, то мне нужно было понять, как именно они это делают, чтобы усовершенствовать методологию профайлинга. Я обращала внимание на их индивидуальности и модели поведения, записывая результаты своих наблюдений. Некоторые мыслили образно и воссоздавали в своих головах картины преступлений. Кто-то выстраивал свои мысли в виде опросных листов. А некоторые каждый раз приступали к работе непредвзято, кропотливо формировали свое мнение и выносили его на суд всех остальных. При этом, невзирая на эти различия, более чем в восьмидесяти процентах случаев сотрудники приходили к одним и тем же выводам. Это было невероятно.

Например, во время расследования дела Джона Жубера Ресслер предположил, что преступник должен быть худым. Он пришел к такому выводу, поскольку убийца сбрасывал тела жертв недалеко от шоссе, по всей видимости, будучи не в силах оттащить их подальше. Хэйзелвуд тоже считал, что неизвестный преступник должен быть худощавым, но исходил из размера его следов. Оба наделили разыскиваемого «хрупким телосложением», но исходили из разных предпосылок, скорее всего обусловленных различиями в опыте следственной работы.

Такая схожесть порождала несколько вопросов: каким элементам профайлинга можно научить, какие можно отточить на практике и как можно оценить способности сотрудника к профайлингу? Мне показалось, что наступило удачное время, чтобы разобраться в этом. Второе поколение профайлеров — агенты Рон Уокер, Билл Хэйгмайр, Джадсон Рэй, Джим Райт и стажер Грег Купер — как раз только начинало участвовать в работе по активным делам. И если наши новенькие успешно научатся анализировать, реконструировать и классифицировать поведенческие особенности неизвестного преступника на основе информации о его преступлении, то мы поймем, что профайлингу можно обучить. Исходя из этого опыта, мы будем обучать новых сотрудников и работников правоохранительных органов в будущем.

Пополнение в виде четырех агентов и стажера было огромным подспорьем. Теперь мы могли не только брать в работу больше дел, но еще и расширить их тематику. До сих пор вся наша работа, как практическая, так и научная, касалась серийных убийств, совершенных преимущественно белыми мужчинами в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет. Их методы и мотивы могли существенно разниться между собой, но демографические характеристики были примерно одинаковыми. Отчасти это было просто отражением того, что представляли собой известные серийные убийцы того времени.

Но это было еще и проявлением одного серьезного недостатка правоохранительной системы в целом. В конце 1970-х и начале 1980-х годов дела белых жертв расследовались более тщательно, чем дела, затрагивавшие представителей национальных меньшинств. И это была постыдная правда.

Оставаясь одной из очень немногих женщин в Академии, я, возможно, острее других воспринимала социальные вопросы. Я знала, каково это — чувствовать себя белой вороной, и научилась ценить преимущества своего видения ситуации. Мне часто случалось объяснять, что сотрудники другого социального и этнического происхождения помогли бы нам лучше понимать этническое и социокультурное многообразие преступности и учитывать его в своей работе. Обычно мне сочувственно кивали в ответ, только и всего. Однако это изменилось, когда в составе второй волны профайлеров в ОПА появился Джадд Рэй. Он был первым чернокожим сотрудником нашего коллектива, и мы с ним быстро стали союзниками. Он понимал всю важность выталкивания ОПА из зоны комфорта. Он был согласен с тем, что профайлинг может быть эффективен не только в рамках узкой демографической группы убийц. Нам оставалось только доказать это. И нужно было дело, которое подчеркнуло бы значение нашего метода как новаторского переосмысления процесса расследования вне зависимости от любых непредвиденных особенностей личности убийцы. И такое дело появилось. В один из дней 1984 года оно легло на стол агента Рона Уокера.

На следующее утро мы вшестером — я проследила за тем, чтобы среди нас был и Рэй, — собрались в бомбоубежище. В роли ведущего профайлера выступал Уокер. «Для нашей команды это может быть впервые. Есть свидетель этого преступления. И, похоже, его совершила женщина». Он выключил свет и направил луч проектора на дальнюю стену.

* * *

В субботу 23 июня 1984 года пятнадцатилетняя Кирстен К. находилась у себя дома в богатом предместье калифорнийского города Оринда. Она собиралась поехать на некий загадочный ужин, где ее должны были принять в местную общественную организации Bob-O-Links. Дело было нешуточное. Стать «бобби», как называли девушек из этого сообщества, значило резко повысить свой социальный статус и значительно расширить круг общения. Поэтому, когда несколькими днями раньше маме Кирстен позвонила неизвестная женщина и рассказала про этот ужин, вся семья очень обрадовалась. Звонившая объяснила, что ужин будет проходить в секретном месте и она заедет за Кирстен в половине девятого вечера.

Родители и младший брат Кирстен уехали на бейсбольный матч, а она сама дожидалась, когда за ней приедут. Около 20:30 Кирстен услышала во дворе автомобильный гудок. Она выбежала из дома и уселась на пассажирское сиденье потрепанного оранжевого Ford Pinto. Доехав до расположенной неподалеку пресвитерианской церкви, машина остановилась. Около получаса оттуда никто не выходил, а потом Кирстен вылезла из машины и направилась к стоявшему неподалеку дому друзей ее семьи Арнольдов и постучалась. Открывшая дверь миссис Арнольд выслушала рассказ Кирстен о проблеме: «Эта моя знакомая, Джелл, она ведет себя как-то очень неадекватно и не хочет везти меня обратно домой». Потом Кирстен попросила разрешения воспользоваться телефоном Арнольдов, чтобы позвонить родителям. Вид девушки показался миссис Арнольд странным, и она пригласила ее в дом. Дозвониться до родителей у Кирстен не получилось, и она согласилась на предложение мистера Арнольда подвезти ее домой. Около 21:40 они уехали.

Во время поездки Арнольд заметил, что за ними неотступно следует оранжевый Ford Pinto. «Это та девушка, с которой ты была?» Кирстен ответила утвердительно, но сказала, что все нормально, и сразу же перевела разговор на школьные дела и своих подруг. Когда они подъехали к дому семьи К., оказалось, что родители еще не вернулись. Кирстен сказала Арнольду, что пока посидит у соседей. Он решил дождаться, когда девушка зайдет к ним в дом. Спустя пару минут он заметил, что со стороны лужайки перед домом соседей к стоящей у крыльца Кирстен стремительно приближается женщина. Арнольд услышал звуки перепалки, а затем увидел, что Кирстен оседает наземь. Пару секунд спустя нападавшая выбежала на улицу, запрыгнула в тот самый Pinto и, резко развернувшись, умчалась прочь.

Дальнейшее происходило на глазах у множества очевидцев, но по большей части это был полный хаос. На шум выбегали соседи, зажигая свет на верандах своих домов. Кирстен тем временем встала и побрела к машине Арнольда. Она тяжело оперлась на багажник, оставив на нем отпечатки своих окровавленных рук. Арнольд был в нерешительности: остаться с девушкой или преследовать автомобиль с женщиной, напавшей на Кирстен? Он все же решил остаться и, увидев, как вместе с машиной «скорой помощи» к дому подъехала полиция, подошел к полицейскому и рассказал ему об оранжевом Pinto и о словах Кирстен насчет неадекватной знакомой.

В это время домой вернулись родные Кирстен. На месте происшествия на мгновение воцарилась тишина, сменившаяся смятением родителей при виде дочери на носилках в машине «скорой помощи». Она была вся в крови. Девушку доставили в близлежащую больницу и сразу отправили на операционный стол, но ничего не помогло — час спустя она скончалась.

Следственная группа немедленно приступила к работе, сосредоточив усилия на главной зацепке — машине убийцы. Полицейские проверили 750 желтых и оранжевых Ford Pinto, но так и не нашли ничего, что связывало бы хоть одну из этих машин с убийством Кирстен.

Затем полицейские отыскали еще трех свидетелей. Первым был сосед Арнольдов, видевший припаркованный неподалеку Pinto во время своей вечерней прогулки. Он заметил, что сидевшая за рулем женщина чем-то расстроена, подошел поближе и спросил, все ли у нее нормально. Она отмахнулась, сказав: «Я в порядке. Оставь меня в покое». На этом их общение закончилось.

Еще одними свидетелями была юная пара. Они тоже были на парковке у церкви, куда местные старшеклассники обычно приезжали потусоваться. Они видели, что подъехавший Pinto простоял там около тридцати пяти минут. К сожалению, пара не смогла описать ни Кирстен, ни человека за рулем, да и вообще не присматривалась к тому, что происходило в машине.

* * *

— Вот, собственно, и все по этому делу. — Уокер закрыл свою папку. — За несколько месяцев никаких других зацепок. Дело подвисло. Но давайте я добавлю кое-что по результатам судмедэкспертизы. Пять колотых ран плюс один глубокий порез на правой руке, полученный при попытке защититься. Два глубоких ножевых удара в спину разорвали правое легкое и диафрагму жертвы. — Уокер показал несколько слайдов с фотографиями ранений на теле девушки. — Теперь по результатам вскрытия. На этих фото видно, что одним из ударов ей распороли печень. Еще две раны на груди, затронувшие ее левое легкое. Похоже, она просто захлебнулась собственной кровью. Признаки сексуального посягательства отсутствуют. Теперь вопросы.

— А что со свидетельскими показаниями? — поинтересовался Рэй.

— Вот это как раз одна из наших проблем, — качнул головой Уокер. — Как от свидетеля, от Арнольда не слишком много толку. Он был в полном шоке. Не мог вспомнить номер той машины, не мог описать человека, пробежавшего рядом с его машиной. Сказал только, что это была темно-русая женщина, одетая вроде бы в спортивный костюм. Даже про возраст сказал только «не старая и не молодая». В местном полицейском управлении пробовали получить показания с помощью гипноза, но так ничего и не добились. Другие свидетели — парочка, которая целовалась в своей машине — вообще стояли в дальнем углу парковки и видели только, что жертва вылезла из Pinto и ушла.

— А ты уверен, что это был один и тот же Pinto? Тот, который забрал ее из дому, и тот, за которым потом погнался Арнольд? — спросил Рэй.

Уокер ответил несколько раздраженно:

— Оранжевый Pinto забрал ее из дому. Оранжевый Pinto видели на парковке у церкви. Оранжевый Pinto тут, оранжевый Pinto там, везде один и тот же автомобиль. Если тебе требуются дополнительные доказательства, то есть масса очевидцев, которые описали эту машину как битую и явно не первой свежести.

— Ладно-ладно, Уокер. Я просто спросил. — Дуглас шутливо поднял руки, как бы сдаваясь. — У меня очевидный вопрос: а хоть ужин-то Bob-O-Links в тот вечер устраивала?

— Нет, никаких новых членов в тот вечер не принимали. Кстати, давайте вернемся к этим самым Bob-O-Links. Сама по себе организация небольшая. Наверное, 20–30 девушек. Это своего рода женский клуб, но только для своих, обычно тех, кто побогаче. Члены клуба помогают в местной больнице, что-то вроде волонтерской помощи. Но в этот день практически никого из них не было в городе — они уехали на Гавайи.

— А что известно об орудии убийства? — сменил тему разговора Ресслер. — Его так и не нашли?

— Не нашли. И никто из свидетелей его не видел. Мы можем лишь предположить, что это был большой нож, скорее всего охотничий. Хотя это не точно. По заключению судмедэксперта, раны причинены однолезвийным клинком достаточно приличного размера. Следователи нашли на месте какой-то столовый нож, но к нападению это отношения не имеет.

— Криминалисты нашли что-то еще, кроме этого столового ножа?

— Практически ничего. Разве что кровавый отпечаток пальца на перилах крыльца, и он не принадлежал жертве. К сожалению, отпечаток только частичный, для проверки по базам не годится.

— Давайте вернемся к жертве, — вступила в разговор я. — Как она себя вела? Что говорят об этом свидетели?

— Девушка не паниковала. Арнольд и его жена назвали ее озабоченной и немного расстроенной. Вот и все.

— А что с виктимологией и психологическим портретом жертвы? — спросила я.

Уокер полистал свои записи.

— Это пятнадцатилетняя школьница. Очень привлекательная. Популярная в школе, из гламурной тусовки, дома такая вся из себя принцесса, мама с папой потакали любым ее прихотям. В семье есть другие дети, но она старшая. С точки зрения виктимологии в ее прошлом нет факторов повышенного риска. Хорошие отношения с подругами, с мальчиками в школе, со взрослыми. Нет никаких фактов ее сексуальной распущенности. Сверстники даже называли ее динамисткой — она из тех, кто заводит парней, но всегда отшивает, когда дело доходит до чего-то серьезного. Единственное, что выглядит несколько необычно, пусть не для Калифорнии, но для пятнадцатилетней девочки вообще, так это то, что ей нравилось время от времени нюхнуть кокса или курнуть травки. Еще ей нравилось вволю попить пивка, вплоть до нетрезвого состояния. Зависимостью это назвать нельзя, но на вечеринках она любила оттянуться. Но, повторюсь, для калифорнийской старшеклассницы в этом нет ничего необычного.

— А этот мужчина, который вез ее домой, Арнольд… Мы точно уверены в его непричастности? Довольно странно, что он не смог описать преступника получше, хотя нападение произошло буквально у него на глазах, — сказал Ресслер.

— Да он был просто в ужасе. Все это было для него слишком неожиданно.

— Понимаешь, по мне это выглядит странным, — продолжил Ресслер. — Я спрашиваю себя: а не знал ли он убийцу? Может, это была другая школьница, которую он старается выгородить?

— Секундочку, — вмешалась я. — Можешь прояснить кое-что, пока мы не перешли к профайлингу? Ты говоришь, что погибшая была очень популярной девицей, так? Так, может быть, она говорила с кем-то из своих подружек, которые состоят в этом клубе, и рассказала про этот ужин с приемом в члены? Ей наверняка сказали бы, что ничего такого не планируется, разве нет?

— Интересный вопрос, — согласился Уокер. — Кристен действительно звонила одной из своих подруг, чтобы поговорить про этот ужин. Сама эта подруга была из «бобби», но ничего об этом не знала. Тем не менее они обе решили, что, может, что-то на самом деле и планируется, просто не всем об этом сообщили. Это же типа тайное общество.

— Значит, мы вычисляем кого-то из «бобби». Иначе зачем бы жертве садиться в эту машину? Не говоря уже о том, чтобы столько времени сидеть в ней на парковке, — сказал Хэйзелвуд.

— Ага, стало быть, мы уже переходим к профайлингу, — сказал Уокер. — Ну, хорошо. Но уверенно говорить о том, что это кто-то из «бобби», нельзя. Проблема в том, что позвонили не жертве, а ее маме. И я считаю, что это было сделано специально. Своего рода маскировка. С другой стороны, понятно, что звонил кто-то, кто отлично знает, как устроена процедура вступления в этот клуб. Так что, возможно, ты и прав. Маловероятно, чтобы жертва села в машину к кому-то не из клуба, поскольку посторонние не участвуют в процедуре вступления.

Затем свою версию начал излагать Дуглас:

— Вот как я это вижу. По моему мнению, жертва и убийца были знакомы и, возможно, общались. Но родные и друзья жертвы об этом не знали. Как верно заметил Уокер, мы имеем дело с лицом женского пола, состоящим в этом клубе или как минимум наслышанном о нем. Совершенно очевидно также, что сидевшая за рулем Pinto хорошо знает эти места, поскольку привезла жертву туда, где часто собираются местные подростки. Вполне вероятно, что это могла быть старшеклассница, поскольку девушка помладше вряд ли смогла бы спланировать ситуацию таким образом. Или это была недавняя выпускница школы, вынужденная по каким-то причинам оставаться в городе и раздраженная этим обстоятельством. Налицо явное несовпадение между организованным характером подготовки преступления и полной дезорганизованностью его совершения. На глазах у сидящего в машине свидетеля подбежать к жертве, зарезать ее и убежать опять-таки на глазах у того же свидетеля. Дважды попасться на глаза одному и тому же очевидцу. Это безрассудство.

— Да, такое сочетание плановости и дезорганизации — важный момент, — согласился Хэйзелвуд, подхватывая мысль Дугласа. — Но нужно подумать, в чем на самом деле состоял план. Не думаю, что в убийстве, потому что для этого была масса других возможностей. Хотя бы во время их получасового сидения в машине на парковке, да и по пути туда.

— Разумно, — кивнул в знак согласия Уокер. — Что-то произошло на той парковке, что-то резко ухудшившее ситуацию. Какой-то конфликт. Жертва вылезает из машины со словами вроде: «Ну на фиг, я пошла. А ты ненормальная». И это все вызывает у той девицы такую злость и бешенство, что она едет за жертвой до ее дома, вылезает из машины и набрасывается на нее.

— Это был крайне дезорганизованный, импульсивный поступок, — продолжил мысль Дуглас. — Она не планировала убийство, ей просто хотелось по той или иной причине побыть вместе с этой девушкой. Возможно, у нее были романтические намерения.

— Итак, похоже, все согласны, что в психологическом портрете убийцы мы исходим из того, что это лицо женского пола старшего школьного возраста, — сказала я и, увидев несколько утвердительных кивков, продолжила: — Но тогда как сюда вписывается охотничий нож? Если это не более чем случайное орудие, то зачем бы старшекласснице возить его в своей машине?

— Но мы ведь не знаем, была ли это ее собственная машина или взятая на время у друзей или родственников, — сказал Уокер. — И во втором варианте нож мог оказаться там вне зависимости от ее намерений.

— С учетом виктимологии важным фактором является также возраст и состояние этой машины, — сказала я. — И они указывают на экономическое неблагополучие, сильно контрастирующее с богатым районом, в котором произошло преступление. Состояние машины говорит о более низком экономическом статусе, который, вероятно, усугубил опасения по поводу собственной несостоятельности.

— По-моему, вот что крайне важно, — вмешался Ресслер. — Забудем на минутку об этом автомобиле. У нас девушку очень изощренным способом выманивают из дому и затем убивают ножом, а такой выбор оружия обычно указывает на заранее спланированное убийство. При этом жертва и убийца находятся наедине друг с другом довольно долго, но жертва выходит из машины целой и невредимой. И теперь некоторые из вас говорят, что это убийство было непредумышленным, а орудие убийства случайным. Чертовски смелый вывод из факта наличия всей этой подготовки и зарезанной девушки.

— Наверно, дело в чем-то, чего мы пока не знаем, — возразил Дуглас. — Должно же быть какое-то объяснение этому долгому сидению в машине и такой импульсивности нападения.

— Давайте вернемся к портретированию, — сказал Уокер. — Мы согласились, что это дезорганизованный тип убийства. Похоже, что мы согласны и в том, что преступница как минимум какое-то время проучилась в старших классах и, скорее всего, жила в этой местности. Что касается этих «бобби», то для них характерен средний или выше среднего уровень интеллекта, но учатся они довольно посредственно, поскольку их больше интересует положение в обществе, а не получение знаний. На момент совершения преступления нападавшая жила или работала в этой местности. Хотя определенные способности к общению с окружающими у нее есть — опять-таки исходя из ее принадлежности к этому клубу, — но экономически она относится к более низкому слою общества и поэтому испытывает дополнительные трудности с обзаведением настоящими друзьями. Я бы сказал, что это указывает на вероятность регулярного употребления алкоголя и наркотиков, которые компенсируют комплексы и подавляют нервозность. Полагаю, с учетом возраста наличие судимостей можно исключить, хотя факты связанных с наркотиками мелких правонарушений могли иметь место.

— Да, примерно так, — сказал Ресслер. — Хотя неплохо бы получше разобраться в том, что произошло в машине. Конфликт наверняка был очень серьезный, раз вызвал такую агрессию.

— Наркотики, — отозвался Дуглас.

— Может быть, сделаем краткий экскурс в постпреступное поведение? — предложил Хэйзелвуд. — Энн, здесь очень пригодились бы твои соображения. У тебя лучше получится с психологическим обоснованием, потому что даже после двадцати лет в браке я все равно не понимаю, как мыслят женщины.

— Вообще-то дельная мысль, — сказал Уокер. — Постпреступное поведение в данном случае имеет важное значение. В первую очередь налицо вопрос об орудии убийства. Кто хочет высказаться?

Первым был Ресслер:

— Исходя из дезорганизованного характера нападения, преступница, вероятнее всего, избавилась от орудия убийства по пути домой. Скорее всего, недолго думая, она просто выбросила нож из окна. Я так уверенно говорю, что она села в машину и поехала прямо домой, потому что считаю, что прежде она ничего подобного не совершала.

— Соглашусь с Бобом, — сказала я. — Это был травмирующий опыт, а люди, не склонные к гомицидному[19] поведению, совершив нечто подобное, сразу же отправляются в какое-нибудь безопасное место. Туда, где можно отключиться от того, что произошло. Если рассматривать в данном случае старшеклассницу, она тут же вернулась бы в родительский дом.

— Ну, хорошо. Нож выброшен из окна машины по дороге домой. И если полицейские получат список подозреваемых, то смогут поискать вдоль самых вероятных маршрутов и найти этот нож, — сказал Дуглас.

— И еще: ей было нужно зачистить все следы внутри машины. Особенно если это был не ее автомобиль. Наверное, на следующее утро она даже встала ни свет ни заря, чтобы поехать на автомойку, — добавил Хэйзелвуд.

— Это очень показательный отрезок времени, — сказала я. — Она должна была заметно измениться сразу же после совершения преступления. Вполне возможно, что, вернувшись домой тем вечером, девушка ни с кем не общалась. Но ведь это старшеклассница, она живет с родителями, так что домашние могли обратить внимание на ее отрешенность и замкнутость в течение как минимум нескольких последующих дней. Она могла выглядеть нервной, раздраженной, встревоженной, погруженной в собственные мысли. Ее обычный режим дня мог сбиться. Она могла стать менее внимательной к своей одежде, меньше заботиться о своем внешнем виде.

— Слушай, Уокер, а местные полицейские не заметили ничего необычного на похоронах? — спросил Дуглас. — Мы знаем случаи, когда убийцы приходили на них и выглядели странно безучастными. Обычно они и с церковной службы уходят пораньше.

— Полиции она наверняка известна, — решительно заявил Ресслер. — У них не так много подозреваемых. Возможно, они уже опрашивали ее в ходе расследования и обратили внимание, что по сравнению с другими ребятами она заметно больше нервничала и огорчалась. Может быть, даже вызывалась помочь следствию.

— Ладно, народ, наверное, этого достаточно, — завершил обсуждение Уокер. — Я составлю психологический портрет и направлю его в полицию Оринды. Когда появятся новости, снова соберемся.

* * *

Вот и все. По окончании совещания привыкшие к такого рода трансформациям сотрудники мгновенно перешли от анализа страшных подробностей кровавой поножовщины к трепу о планах на предстоящие выходные, внутренней кухне офиса и бейсболе. Это было удивительно, но в то же время отчасти людей брали в ФБР именно по этой причине. Несмотря на различия между собой, все сотрудники ОПА обладали способностями сопереживать, не поддаваясь своим чувствам, и раскладывать по полочкам ужасы, не ужасаясь. Умение сохранять невозмутимость помогало им жить.

Мое же восприятие было иным. Работа с жертвами изнасилований не притупила мои чувства. Скорее, она помогла мне более полно осознать природу насилия и научила распознавать модели поведения и умыслы. Для этого я устанавливала своеобразный контакт с жертвой, знакомилась с ее историей и анализировала психологические основы случившегося. Таким образом я получала уникальное представление о психологическом портрете жертвы.

За это меня ценили сотрудники, в центре внимания которых обычно находился преступник. Меня часто привлекали к работе по делам, в которых нужно было объяснить различия в серии преступлений одного и того же преступника. Я помогала разобраться в межличностной динамике, например, в способах сопротивления жертвы или ее уступках ради самозащиты. Или высказывала мнение о том, какие ситуации могли спровоцировать или разозлить преступника. Но такой подход делал меня более подверженной эмоциям. Дела буквально застревали в моей голове. А когда преступников наконец ловили, я гордилась проделанной работой, но прежде всего испытывала облегчение.

Особенно это касалось дела «бобби». Из дюжины или около того дел, отработанных нашей командой профайлеров с начала 1980-х годов, оно было первым, где и нападавшей, и потерпевшей стороной были лица женского пола. В случае нашего успеха оно послужило бы громким утвердительным ответом на вопрос руководства Бюро о возможности применения профайлинга в работе по более широкому кругу дел. Такой ответ поступил спустя несколько месяцев, в декабре того же года.

Уокер сообщил мне, что арест наконец-то произведен. И добавил, что назначил повторное совещание с участием всех сотрудников.

* * *

— Итак, вот о чем я не сказал вам на нашем предыдущем совещании. Еще до начала нашей работы по этому делу у следствия уже был достаточно короткий список подозреваемых лиц. Вплоть до того, что одна из подозреваемых имела доступ к оранжевому Pinto, дружила с жертвой, училась в той же школе, состояла в организации «бобби» и по неизвестной причине отсутствовала дома в течение двух часов, соответствующих времени убийства. — Прежде чем продолжить, Уокер опередил нашу возможную реакцию: — Понимаю, понимаю ваши эмоции. Но местные полицейские исключили эту девушку после проверки на полиграфе, поскольку результаты не выявили ни одной попытки обмана.

— А как она объяснила свое двухчасовое отсутствие? Этот вопрос на полиграфе ей задавался? — спросил Дуглас.

— Она ответила, что подрабатывала няней. Кстати, так она и заполучила этот оранжевый Pinto своей старшей сестры. Развела и сестру, и родителей на эту свою историю про эту работу.

— Находчивая, — проворчал Рэй.

— Однако тут такая штука. Узнав про полиграф, я попросил прислать мне по факсу протокол и отдал его на проверку нашим ребятам. Они сказали, что тест был проведен спустя рукава. Сказали, что при другой постановке вопросов или при более корректных вопросах результаты могли быть совсем другими. И одного этого было бы достаточно, чтобы оставить ее в списке подозреваемых.

— Местным копам определенно нечасто случается расследовать убийства, — заметил Дуглас.

— Поэтому далее нужно было составить психологический портрет и предъявить его следственной группе, подчеркнув все совпадения с подозреваемой, которую они вычеркнули. Но проблема была бы с самой этой подозреваемой. К тому моменту у нее образовалось бы достаточно времени, чтобы объяснить себе это нападение, внутренне оправдать совершенное убийство. Мы с таким уже сталкивались. Убийца включает психологический механизм самозащиты с мыслями вроде: «Она это заслужила, выскочка, избалованная хамка. Плевать мне на нее. Она заслуживала смерти».

— Да, верно, — сказал Рэй.

— Поэтому на нашем предыдущем совещании по делу мне потребовалась помощь Энн с постпреступным поведением. Я знал, что смогу заставить следователей допросить эту подозреваемую еще раз. Но нужно было что-то, что заставит ее расколоться. Необходимо было снова провести ее через все события того вечера, включая ее поступки и мысли, даже самые сокровенные. В противном случае результат был бы нулевым. Нам нужно было ее полное признание. Я передал следственной группе психологический портрет, составленный Энн. Она согласилась пройти повторную проверку на полиграфе в ближайшую пятницу. Но вот что было странно: четыре часа предварительного опроса, потом полиграф как таковой, и после всего этого девица не спешит домой. Ей хочется поговорить с полиграфологом. Когда ей, наконец, это удается, она говорит: «По-моему, вы считаете, что это была я». Он говорит: «Да».

— Все понятно, — сказала я. — У нее было достаточно времени, чтобы выстроить защиту и внутренне оправдать содеянное.

— Именно так я и решил, когда результаты легли на стол. Но потом выяснилось следующее: всю субботу и воскресенье она пыталась поговорить со своей матерью, но та все не находила времени. А в понедельник утром, перед уходом в школу, девушка положила на комод записку и сказала: «Мам, лучше прочитай это, когда я уйду на занятия». Это было собственноручно подписанное признание в убийстве Кирстен К.

— Интересно получается, — сказала я. — Можно ознакомиться с этой запиской? Уверена, там очень понятно описано, что побудило ее сознаться.

Уокер кивнул, взял со стола листок и начал читать:

«Дорогие мама и папа. Я два дня хотела рассказать вам про это, но я так сильно вас люблю, что мне слишком тяжело. Так что я нашла простой выход. Фэбээровец… считает, что это сделала я. И он прав. У меня вышло смириться с этим, но я не способна выкинуть это из головы. Я не могу все время обманывать, это выше моих сил. Пожалуйста, все равно любите меня. Я не смогу жить, если вы не любите меня. Я погубила свою жизнь и вашу, не знаю, что мне делать. Мне стыдно и страшно. P. S. Умоляю, не говорите „как ты могла и почему“, потому что я сама не понимаю и не знаю, почему я это сделала».

* * *

Утром 12 декабря 1984 года мама Бернадетты Протти прочитала эту записку, после чего ринулась в школу, забрала оттуда свою дочь и отвезла ее в полицию. Шестнадцатилетняя Бернадетта отказалась говорить с кем-либо, кроме полиграфолога Рона Хилли, который проводил ее тестирование на «детекторе лжи». Давая признательные показания, Бернадетта рассказала, что не планировала убийство, вышло недоразумение, и что она хотела лишь одного — считаться своей.

Согласно признанию Бернадетты, все было связано с вечеринкой, запланированной на 23 июня, на которую ее не пригласили. Она знала, что туда приглашена Кирстен К., и решила выманить ту из дому на якобы прием в члены клуба. По словам Бернадетты, она думала, что если покажется на вечеринке для избранных в компании одной из самых популярных в школе девушек, то и ее наконец сочтут своей. После того как на парковке у церкви выяснилось, что никакого приема в члены клуба не будет, Бернадетта сказала: «Зато я знаю про ту классную вечеринку. Давай мы туда и поедем». Сначала Кирстен согласилась, но затем произошло что-то, так и не получившее полноценного объяснения, что заставило ее передумать. Она обозвала Бернадетту говнючкой и вылезла из машины. Именно тогда Бернадетта решила, что должна что-то сделать с Кирстен. Она испугалась, что с подачи Кирстен в школе пойдут разговоры о том, что она не в себе. А неприятие окружения было бы для нее невыносимым. Бернадетта пояснила, что нож оставила в машине ее старшая сестра. Якобы она собиралась с друзьями на пикник, а потом просто забыла его в машине. Такая вот странная версия.

* * *

По окончании совещания я попросила Уокера уделить мне несколько минут. И в профайлинге, и в ОПА он был еще новичком, и я подумала, что мне будет полезно узнать его мнение об этом преступлении.

— Это удачный исход. Родителям будет хоть немного легче, — начала я.

— Наверно, ее бы так и не уличили, если бы она сама не сдалась.

— Может быть. Правда, трудно сказать, как на это повлиял твой план с повторным допросом. Но вообще-то я хотела поговорить не об этом. Меня интересуют твои общие впечатления об этом деле. И вообще, почему ты решил сосредоточиться именно на нем?

— В тесте Бернадетты на полиграфе было кое-что, что обращало на себя внимание, — сказал Уокер. — Мне бросился в глаза ответ на вопрос: «Считаете ли вы, что известность важнее убийства?» Было похоже, что внутренне она оправдала себя и использует это чувство, чтобы успешно пройти полиграф. Кстати, я выяснил, что в ходе проверок полиграфолог Рон Хилли задает специфические вопросы, ответы на которые может знать только преступник. Пройти такой тест непросто.

— Как ты думаешь, это была просто ревность и страх быть отвергнутой?

Уокер слегка качнул головой и сделал короткую паузу.

— Думаю, что налицо кое-какие нестыковки. Но теперь все вопросы к суду. Мое мнение уже не имеет значения.

— Имеет, если мы сделаем из этого определенные выводы. И может иметь огромное значение для нашего следующего дела, кто знает.

— Ну, ладно, — начал Уокер, тщательно подбирая слова. — Если взглянуть на это дело ретроспективно, то, мне кажется, мы все еще очень многого не знаем. Посмотрим на алиби, которое ей предоставила старшая сестра. Она же соврала: пыталась как-то прикрыть ее отсутствие дома. Думаю, что и про нож она тоже сказала неправду. У меня сложилось впечатление, что врали и родители Бернадетты. Причем не потому, что догадывались, что их дочь совершила убийство, а потому, что знали, что она ездит без прав. Думаю, когда родителям впервые позвонили из полиции, они решили, что их дочь попала в аварию. И прикрывали ее, не зная, что она на самом деле натворила.

— Ну а как, по-твоему, было на самом деле? — спросила я.

— Я считаю, что в тот вечер девица взяла на кухне нож и положила его в машину. А иначе как: она просто пошарила под сиденьем да и нашла его? Это, извините за выражение, полная херня. Но при этом я считаю, что убийство она не замышляла. На самом деле, наверно, просто хотела припугнуть жертву этим ножом. Но, исходя из ее модели поведения, нетрудно догадаться, что было дальше. Ею овладел тот самый страх быть отвергнутой. Сойти за свою — это было единственное, что ее волновало.

— А почему ты не сказал об этом на совещании?

— Потому что все эти парни — опытные агенты, а субъектом расследования был не какой-нибудь знаменитый серийный убийца. Так, единичный случай. У этих парней есть дела и поважнее.

В тот момент мне захотелось сказать Уокеру, что его дело имело важное значение именно по тем причинам, по которым он счел его незначительным. На каждого серийного убийцу, вычисленного ОПА, приходились сотни, если не тысячи единичных случаев, дела по которым так и оставались нераскрытыми. Само по себе количество таких дел свидетельствовало о том, что именно в них мы могли быть особенно полезны. А для того, чтобы профайлинг заработал в таких масштабах, мы не могли ограничивать себя в способах мышления и подходах. Для этих дел требовалось все разнообразие нашего опыта, взглядов и представлений. Ведь именно это и составляло реальную суть методологии профайлинга. Лучше всего мы проявляли себя в коллективных усилиях. Мы раскрывали дела, разбирая их на мельчайшие детали и вновь собирая в общую картину с учетом наших уникальных знаний о соответствующих моделях поведения. Совместная работа была главным преимуществом ОПА, на которое нам следовало опираться.

Но я сформулировала все это короче:

— Любое дело имеет значение. Все они одинаково важны.

* * *

1 апреля 1985 года Бернадетту Протти признали виновной в убийстве Кирстен К. при смягчающих вину обстоятельствах и приговорили к девяти годам тюремного заключения. 10 июня 1992 года она вышла на свободу по УДО.

Во многих отношениях это дело было именно таким, какое было нужно ОПА. Оно получило широкую огласку, успешно завершилось и доказало, что профайлинг может обеспечить прорыв в расследовании вне зависимости от личности преступника и количества совершенных преступлений. Журналисты, освещавшие процесс, при всем их критическом отношении к ФБР, необычайно лестно отзывались о «новом следственном методе». Эта позитивная реакция в прессе стала еще одним переломным моментом в истории ОПА. В публичной плоскости она породила новое представление о профайлинге как о важной составляющей общей картины борьбы ФБР с насильственными серийными преступлениями. Однако гораздо важнее было то, что наконец-то наша работа получила одобрение высших эшелонов власти Бюро, то есть тех, кто принимает решения, контролирует бюджеты и утверждает штаты.

Глава 6

Мисси

Я обратила внимание на одно любопытное последствие успеха ОПА в деле Протти. Местные правоохранители не только стали обращаться к нам за помощью чаще и по поводу более разнообразных дел, но еще и адресовали свои запросы лично тому или иному профайлеру. И хотя мне было бы интересно поработать вместе с агентами по вновь поступающим запросам с мест, поездить по разным уголкам страны и насладиться новым уровнем известности, я довольствовалась наблюдением со стороны. Кроме того, я считала, что буду гораздо полезнее в Куонтико, а не в полевой работе. Но всему этому предстояло измениться.

Летом 1985 года нашей незамедлительной реакции потребовало одно дело в Иллинойсе. Речь шла о похищении семилетней девочки и ребенке — очевидце событий. Зацепок у следствия почти не было, а напуганный ребенок, который все видел, был не в состоянии говорить. Следственная группа остро нуждалась в его показаниях, и требовался специалист, который помог бы им в достаточной мере успокоить ребенка и получить от него столь необходимую информацию.

Мне позвонили почти через две недели после похищения. Я оказалась перед лицом серьезной проблемы. По собственному опыту я знала, что шансы найти похищенного ребенка живым и невредимым или даже просто живым стремительно уменьшаются с каждым днем. Это гонка на время.

— И чего же вы так долго ждали? — спросила я агента из регионального офиса в Чикаго, стараясь скрыть свое раздражение.

— Найти опытного человека для опроса травмированного ребенка очень сложно. Мы не сообразили, что такой есть только в ОПА. И, если честно, после того первого опроса в полиции все просто-напросто отказались от мысли поговорить с девочкой.

— Ну, ладно, — вздохнула я. — Рассказывайте, что за дело, кто участники?

— Жертва — семилетняя девочка, Мелисса Э. Все зовут ее Мисси. Вместе с ровесницей и подругой Опал Хортон они катались на велосипедах у местной школы. Опал видела, как все произошло. Ее тоже едва не похитили.

— А что насчет подозреваемых?

— С этим ясности мало. Нам известно лишь, что какой-то мужчина подъехал на машине и начал спрашивать у девочек дорогу. Сказал, что не расслышал, вылез из машины и подошел к ним поближе. Потом он вдруг схватил Опал за шею, бросил на переднее сиденье и рванулся за Мелиссой. А пока он отвлекался на нее, Опал выбралась через окно со стороны водителя, забежала на территорию близлежащей автомастерской и спряталась в тракторной шине. Мужчина уехал с Мисси. Свидетели сказали, что видели, как она прижималась лицом к стеклу заднего окна его машины. А вот Опал не хочет говорить.

— Давайте я переговорю с моим шефом. А пока больше не беспокойте девочку своими вопросами. Просто обеспечивайте ее безопасность, — сказала я.

Я прилетела в чикагский аэропорт Мидуэй утром 12 июня — в восьмой день рождения Мисси, — где пересела в небольшой полицейский самолет. Подлетая к месту назначения — городку Сомонок, — я поняла, почему девочку до сих пор не нашли. Под крылом самолета, повсюду, куда ни кинешь взгляд, был дикий таежный ландшафт. Ребенка могли увезти куда угодно. Единственным благоприятным обстоятельством ее положения была Опал — непосредственная свидетельница похищения. Ее рассказ может дать ценнейшую информацию для понимания психологических, эмоциональных и физических черт преступника. А это, в свою очередь, поможет нам вычислить, кто он и где скрывается. Опал давала единственный шанс найти Мисси живой.

Во временном ситуационном центре, созданном в Сомоноке, меня встретили сотрудники чикагского регионального офиса ФБР Кэндис ДеЛонг и Дэн Кантелла. С Кэндис я уже была знакома — мы пересекались, когда 5 лет назад она проходила тренинг для новых сотрудников. В ФБР она пришла из той же сферы, что и я: до поступления на службу была медсестрой в психиатрической больнице. Мне стало полегче. Она была именно тем агентом, который требовался в данном случае.

ДеЛонг и Кантелла сразу же перешли к делу и рассказали мне все, что им было известно о Мисси, Опал и свидетелях, а также о семье Э. Окруженный кукурузными и соевыми полями Сомонок, где жило тысяча триста человек, представлял собой группу равномерно расположенных одноэтажных домов. Все жители были знакомы друг с другом, и жизнь в городке протекала неизменно тихо и спокойно.

Следствие установило, что поздним утром в воскресенье 2 июня Мисси и Опал катались на велосипедах в районе шоссе Каунти Лайн. Они остановились у дома директора начальной школы Джеймса Вуда и спросили, который сейчас час. Услышав от него, что на часах половина двенадцатого, девочки поехали в восточном направлении. Вскоре после этого Вуд поехал в школу. По дороге он заметил велосипеды девочек, брошенные прямо на шоссе. Самих девочек видно не было, и он решил, что они играют где-то неподалеку.

В 11:42 в полицейском управлении был принят телефонный звонок с сообщением о похищении Мелиссы Э. Звонок поступил из дома Чарлза Хикки. Его сын Джефф, который знал обеих девочек, исступленно кричал в трубку на фоне сдавленных рыданий Опал. Девочка пробежала полмили, чтобы попасть в этот дом. Полиция Сомонока и управление шерифа округа ДеКолб немедленно приступили к расследованию. В 18:45 они известили о происшествии ФБР.

На следующий день следователи Бюро поговорили с Опал и узнали от нее подробности случившегося. Едва Мисси с Опал отъехали от дома директора школы, как на шоссе их обогнала машина. Внезапно она остановилась, развернулась и медленно подъехала к девочкам. Водитель спросил, как проехать в город. Опал начала объяснять, но он сказал, что ничего не слышит. Затем он вышел из машины, вплотную приблизился к девочкам и повторил свой вопрос. Опал начала было отвечать, но неизвестный схватил ее за шею, приподнял и забросил на переднее сиденье своей машины через окно со стороны водителя. После этого он начал гоняться за Мисси, бегавшей от него вокруг автомобиля. Опал попыталась выйти из машины через дверь со стороны пассажира, но кнопка замка была демонтирована. Тогда Опал кое-как выбралась через окно со стороны водителя и выпала наружу. Тут об нее споткнулся похититель, гнавшийся за ее подругой. В падении он ударился локтем о дорожное покрытие, но правой рукой сумел ухватить Мисси за щиколотку. Опал тем временем вскочила на ноги и придавила ему руку подошвой туфли, заставив сразу же отпустить подружку. А когда он потянулся к Опал левой рукой, она ударила по ней обеими ногами и побежала к расположенной рядом автомастерской. Укрывшись там, Опал увидела, как неизвестный хватает Мисси за шею и забрасывает в машину. Затем он как ни в чем не бывало сел в автомобиль и помчался на запад. Опал покинула свое убежище только после того, как убедилась, что та машина уехала и не возвращается обратно, и со всех ног побежала к дому Чарлза Хикки.

Второй свидетель — Майк Маркуорд — имел лишь частичное представление о картине похищения. Семнадцатилетний парень присматривал за детьми владельцев похоронного бюро и играл с ними во дворе их дома. Он видел, как мимо автомастерской на большой скорости проехал синий автомобиль. По словам Маркуорда, это был или AMC Gremlin, или Ford Maverick, или Plymouth Valiant.

На момент похищения на Мисси было ярко-розовое ожерелье из стилизованных под сердечки пяти бисерных букв, составляющих слово «М-И-С-С-И». Она была одета в фиолетовое поло со светло-зеленой отделкой воротничка и рукавов и двумя зелеными пуговицами, одна из которых оторвалась. Кроме этого, на ней была надета светло-лиловая фуфайка-безрукавка, синие джинсы и розовые кроссовки с выцветшими розовыми шнурками. На ее верхней челюсти не хватало двух передних молочных зубов. Профессиональная часть моего сознания просто вбирала всю эту информацию в качестве исходных данных. Но во всем остальном, в том, что составляло мою человеческую сущность, я была охвачена глубокой непреодолимой грустью. Ведь Мисси была просто маленькой девочкой. И что бы ни происходило в дальнейшем, для нее, для ее семьи и для ее лучшей подруги Опал жизнь уже никогда не вернется в привычное русло.

* * *

Я взяла небольшой перерыв, чтобы осмыслить полученную информацию. Поскольку на счету была каждая секунда, я понимала также, насколько важно подойти к этому делу разумно и с ясной головой. Прохаживаясь по помещениям ситуационного центра, я обратила внимание на подробную карту огромной территории округа ДеКолб, которую прочесывали поисковые группы. Квадраты, в которых полицейские, пожарные и волонтеры уже закончили свою работу, были помечены разноцветной штриховкой. Условными знаками были показаны места, где к поисковым работам привлекалась авиация или служебные собаки. В этой информации не было никаких зацепок относительно того, где могли находиться Мисси и ее похититель.

— Ах, вот вы где, — остановила мои хождения ДеЛонг. — Готовы встретиться с Опал?

— Сначала я хотела бы поговорить с ее родителями, — ответила я.

— Нет необходимости. У нас есть их разрешение, — заверил меня Кантелла. — Мы рассказали им о вашем опыте и убедили, что общение с вами не доставит девочке ненужных страданий и не будет дополнительным стрессом. Они понимают, что вы просто спросите о том, что она и так помнит.

— Это приятно слышать, но все же для начала мне хотелось бы поговорить с ее родителями. Сейчас они справляются со своим собственным шоком. Важно услышать об их проблемах от них самих.

С мамой и папой девочки мы обговорили подход, который я планировала использовать в общении с Опал. Я пояснила, что это будет метод рисования, который не обязывает девочку что-либо говорить. Она будет рисовать то, что ей хочется, и рассказывать будет только при желании. Я объяснила, что специалисты в области детской психологии часто прибегают к такому методу. Для многих детей рисование бывает безопасным способом выразить то, о чем слишком тяжело сказать вслух. Я попросила у родителей Опал разрешения поработать с их дочерью в этом направлении и получила его. Было очень важно создать у родителей ощущение контроля над ситуацией.

На следующее утро мы с ДеЛонг приехали в ситуационный центр на встречу с Опал. Мы были вдвоем. Кантелла тоже хотел присутствовать на этой беседе, но я объяснила ему, что дети обычно бывают более откровенны с женщинами, особенно в случаях, когда были свидетелями преступления, совершенного мужчиной. Он понял и согласился наблюдать со стороны. Мы условились, что наша беседа будет записана для включения в доказательную базу.

Когда мы приехали, Опал уже ждала нас в переговорной комнате. Она была одета в розовую кофточку с короткими рукавами и темно-синие шорты. Длинные темно-русые волосы были забраны назад двумя розовыми заколками. Она посмотрела на ДеЛонг, потом на меня и едва слышно пробормотала: «Здрасте». Малышка выглядела подавленной. Тем не менее я надеялась достучаться до нее. Нужно было сделать все возможное, чтобы она почувствовала себя в безопасности и открылась нам.

Не успела ДеЛонг настроить диктофон, как Опал заговорила. Она сказала, что ей кажется, что «у Мисси были планы на тот день, но не чтобы ее похитили». Она рассказала, как проходил тот день, что все было хорошо, «пока это не случилось». Добавила, что ей до сих пор даже подумать об этом страшно.

— А давай сделаем так, — сказала я. — Вместо того чтобы только разговаривать, мы порисуем, а потом еще немного поговорим. Нарисуешь что-нибудь для нас и какую-нибудь картину, которую потом возьмешь домой. Так годится?

Девочка кивнула и немного выпрямилась.

— А в школе вы рисуете? — спросила я, выкладывая на стол набор цветных карандашей. — Что ты больше всего любишь рисовать?

Задумавшись на секунду, Опал кивнула.

— Мы часто рисуем собачек, — ответила она. И тут ее внезапно посетила какая-то непрошеная мысль. — Не помню, что мы делали. Это давно было, потому что последние два дня в школе я не запомнила. Я про Мисси волновалась.

Опал обвела стол отсутствующим взглядом. Было совершенно понятно, что она не может избавиться от мыслей о подруге.

Я обрадовалась, что она сама заговорила об этом, и подыграла ей:

— А давай нарисуем, как это — волноваться о Мисси? Или давай ты нарисуешь свою любимую погоду?

Опал посмотрела на карандаши и выбрала синий.

— Дождик, — сказала она.

— Вот и хорошо, — одобрила я. — Давай рисовать нашу первую картинку. Ничего, если, пока ты рисуешь, мы будем тебя спрашивать? Что в голову придет, то и ответишь, хорошо?

— Когда я ночью сплю, думаю о Мисси, — прошептала девочка и сосредоточилась на рисовании.

На ее рисунке постепенно появлялись синие капли, которые постепенно сложились в слово «Мелисса».

Написание в две строчки указывало на то, что мысли Опал были наполовину заняты дождем, а наполовину Мисси. Имя было смещено к краю листа, что было признаком беспокойства и дезорганизации.

— Прекрасно. Первый рисунок про твою любимую погоду, — сказала я. — А в тот день? Какая тогда была погода?

— Было тепло и светило солнце, — ответила Опал.

Я продолжила задавать вопросы, но девочка не сразу вернулась к своим воспоминаниям о том дне. Она взглянула на карандаши и бумагу и неловко поерзала на стуле.

— Я хотела поиграть с Мисси, но мама велела мне позавтракать и убраться в моей комнате, — начала она. — А потом я села на велосипед и поехала к дому Мисси. Она выкатила свой велик из гаража, и мы поехали к школе и встретили одного учителя.

Потом Опал рассказала, что в этот день они с Мисси еще покатались на карусели, зашли к ее няньке, которая угостила их пирогом, потом еще немного покатались, а после поехали к дому директора школы узнать, который час.

— А что-нибудь необычное вы видели? — спросила я.

Потом Опал рассказала, что у дома директора мимо них проехала битая синяя машина и что это была та же машина, которая потом преследовала их.

На своем втором рисунке она изобразила эту поездку на велосипедах в сторону дома Мисси.

— Это трудно нарисовать, — извинилась она.

Картинка получилось хаотичной, размеры велосипедов не совпадали, но Опал постаралась увязать ее в единое целое с помощью стрелок и слов. Ее воспоминание не было цельным, поэтому и образы были не такими упорядоченными, как на первом рисунке. Неестественно большие велосипеды свидетельствовали о чувстве подавленности, а отсутствие у них педалей — о невозможности спастись или ощутить контроль.

Я молчала, чтобы дать Опал возможность просто порисовать. Было заметно, что ей трудно, но я надеялась провести ее через это испытание. Мне нужно было, чтобы девочка вспомнила максимум о похитителе. Но в то же время я не хотела, чтобы она снова ушла в себя. Опал принялась за третий рисунок. При этом она почти ничего не говорила. Девочка сосредоточенно работала над своим произведением. На картинке был дом директора школы и играющие дети. В центре ее внимания было время в образе больших коричневых часов над входом в дом. Потом она взяла синий карандаш и принялась рисовать машину, но внезапно остановилась.

— Не могу я рисовать такие машины, это мне трудно, — сказала она. Откинувшись на стуле, она немного покачала ногами под столом. Прошла минута. Она перестала качать ногами. И вдруг она очень тихо сказала: — Он подкрался ко мне сзади, схватил и бросил в свою машину.

— Как он выглядел?

— У него были темные волосы, а еще усы и такой подбородок, как будто он не побрился.

Опал снова взяла синий карандаш и продолжила рисовать.

Несмотря на пережитое в тот момент насилие, она не нарисовала ни себя, ни свою подругу Мисси. Это воспоминание было, скорее, больше аудиальным, чем визуальным, о чем свидетельствовала бессвязная подпись: «Вышла из машины, меня поймали». Основным образом был грозного вида мужчина без ног, похожий на преследующее ее привидение. (Этот рисунок Опал и ее словесное описание мужчины, напавшего на них, впоследствии легли в основу фоторобота преступника.)

— А как это было? — осторожно спросила я.

— Внутри машины был только руль. Не было радио, карт или сумки. Сиденья и коврики были рваные.

Пятый рисунок изображал машину изнутри. Опал выглядела обеспокоенной и суетливо принималась то за одну, то за другую часть рисунка. Она снова не изобразила ни себя, ни Мисси, но зато попыталась объяснить беспорядочность своего рисунка обозначением своих мыслей, в том числе словами «гадкий», «немного испачкалась» и «выпрыгнуть». Этот рисунок отличался от других тем, что Опал испещрила весь лист бумаги словами и беспорядочными образами. Это говорило о том, насколько абсолютным было ее восприятие момента. Это говорило о страхе. И, невзирая на всю его корявость, этот рисунок производил глубокое впечатление. Получив его от Опал, я долго не могла прийти в себя.

Опал положила синий карандаш обратно в коробку и достала из нее черный. Я спросила, что было дальше. Она рассказала, что дождалась, когда машина уедет, и побежала к дому учителя Чарлза Хикки. Она вспомнила, как рассказала Хикки о похищении своей подруги. Хикки позвонил по номеру 911. Первым приехал шериф, вслед за ним — ее отец Джим, а потом родители Мисси.

— Майк и Шерри были очень испуганы — ведь они просто отпустили нас покататься на великах, а вот что случилось.

Шестой рисунок Опал изображал ожидание. Она снова не нарисовала Мисси, зато изобразила себя в нижнем правом углу листа в виде крошечной фигурки, притаившейся за огромным колесом. Размер колеса свидетельствовал о том, что в тот момент она впервые почувствовала себя немного защищенной.

Однако изображенная в центре листа машина похитителя говорила о том, что Опал все еще ощущала тревогу и страх.

— Что ты почувствовала, когда этот мужчина уехал?

— Я перестала плакать и немного успокоилась. Было очень много полицейских, столько я никогда не видела, — тихо сказала Опал. — А потом приехали из ФБР и стали мне показывать много фотографий. Одна была похожа на нашего знакомого, его зовут Чак.

Свой седьмой рисунок Опал сопроводила словами «стало легче». Она нарисовала, как входит в дом учителя, и рассказала о том, что случилось, Хикки. Там же она изобразила очень большую полицейскую машину.

Восьмой рисунок изображал Опал, которая рассматривает фото из полицейской картотеки. Рядом с маленьким личиком в верхнем углу листа она написала «запри дверь», а внизу была приписка: «папа и я дома».

— Что ты думала все это время? — спросила я.

— Я все время думала про Мисси, что этот мужчина с ней сделал… Наверно, он убил ее и похоронил. Больше всего я боюсь, что он прямо у меня за спиной, выслеживает меня. Я оборачиваюсь, но никого сзади нет, но все равно каждый раз так делаю, когда вспоминаю про него. Мне кажется, он охотится за мной. Поэтому я никуда не хожу без мамы.

— А что будет, если ты действительно увидишь его? Что будешь делать?

— Наверное, позову полицейских. — Девочка перешла на тихий шепот. — Или маме скажу, что он пришел. Я когда спать ложусь, мне все время кажется, что он глядит в окно. Поэтому я теперь сплю только с мамой. Но мне все равно очень страшно, кажется, будто он проделал дыру в стене и сейчас войдет в комнату.

Внезапно я заметила, какой осунувшейся выглядит Опал. Руки дрожат, под глазами темные круги. Я подумала, что во всем этом хаосе о ней не слишком много думают. А ведь даже невзирая на то, что она может сильно помочь, это была маленькая девочка, нуждавшаяся в утешении и поддержке.

— Ты хорошо кушаешь? — спросила я.

— Я почти ничего не ем.

— А почему?

— Просто не хочу. Аппетита нет.

— А что поможет твоему аппетиту? Можешь сказать?

— Мисси тоже не ела с воскресного утра. И сегодня, я думаю, она не завтракала.

В завершение нашего разговора мне хотелось подбодрить Опал, отвлечь ее от переживаний, а также проверить, насколько устойчивы ее впечатления. Я посоветовала ей не откладывать в сторону карандаши и бумагу и спросила, что она любит смотреть по телевизору.

— Ну, я смотрю разные мультики. «Звездные войны» очень люблю, «Возвращение джедая». Раньше обожала смотреть ужастики, но сейчас они мне не нравятся. — Тут ее снова посетили грустные мысли. — Может, Мисси сегодня повезет или вчера повезло, ведь у нее день рождения был.

Девятый, и последний, рисунок Опал был посвящен дню рождения Мисси. Она изобразила миниатюрный горшочек с золотом на конце огромной сияющей радуги[20].

К концу нашей работы я уже ощущала глубокую привязанность к этой девочке. Этому чудовищному событию из тех, которые неподвластны осмыслению и пониманию любого человека, а тем более маленького ребенка, было суждено полностью изменить ее жизнь.

Я была рада, что вместе со мной рассказ Опал выслушала ДеЛонг. С ее помощью я проведу эту малышку через дальнейшие перипетии этого дела. Конечно, пережитое останется с Опал навсегда. Но то же самое можно сказать обо мне и о ДеЛонг.

Через четыре дня, 17 июня, в дренажной канаве неподалеку от города Мендота был обнаружен труп ребенка, небрежно замаскированный камнями. Сотрудники ФБР установили, что это тело Мелиссы Э.

Сообщать Опал о смерти Мисси отправилась ДеЛонг. Они покатались на машине, немного поговорили, а затем приехали в ситуационный центр. Опал попросила разрешения порисовать, и ДеЛонг дала ей бумагу и карандаши. Примерно через час Опал сделала пять рисунков и написала письмо синим карандашом.

«18 июня 1985

Дорогая Мисси,

Вот бы ты была с нами на зимле. Вот бы ничего этого не случилось совсем.

Мы очень тебя любим.

Твоя подружка Опал Хортон и все другие»

* * *

После обнаружения тела Мисси дело переквалифицировали. Теперь расследовалось убийство, а не пропажа без вести. Совместно с ФБР местные эксперты-криминалисты тщательно обследовали тело и канаву, где оно было найдено. Они искали волокна предметов одежды, фрагменты волос, окурки, пепел — все, что могло бы указать на убийцу. Полицейские составили список местных преступников, ранее осужденных за преступления против детей или за сексуальное насилие. Руководствуясь этим списком и показаниями Опал о внешности похитителя и его машине, следствие очень быстро вышло на единственного подозреваемого. Кстати, он уже попадал в поле зрения полиции в день похищения Мисси.

Произошло это примерно через час после того, как неизвестный мужчина увез девочку на своем автомобиле. Полицейский из Мендоты Джеймс Макдугалл сообщил по рации о машине без идентификационной наклейки на лобовом стекле, прапаркованной у автозаправки. Макдугалл попросил водителя предъявить удостоверение личности. Водитель показал ему разрешение на ловлю рыбы, выписанное на имя Брайана Дугана. Макдугалл осмотрел машину и, не обнаружив ничего подозрительного, записал номер разрешения и отпустил водителя, даже несмотря на отсутствие у того водительских прав. Вечером того же дня управление окружного шерифа довело до местных отделений полиции информацию о похищении Мисси Э. с описанием машины преступника. В Мендоте сразу же связали это с Дуганом. Проверив свою документацию, местные полицейские обнаружили, что машина Дугана фигурировала в рапорте пятидневной давности о попытке изнасилования девятнадцатилетней девушки. Они доложили об этом в управление шерифа, где выяснилось, что Дуган проходил подозреваемым еще по нескольким делам о насильственных преступлениях. На следующее утро группа вооруженных агентов ФБР и сотрудников региональных правоохранительных органов поджидала Дугана на парковке завода, где он работал. Когда Дуган приехал и вышел из своего синего автомобиля AMC Gremlin, то сразу же был арестован.

Когда я разговаривала с Опал, то уже знала, что у следствия есть несколько подозреваемых, в том числе Дуган. Но доказать его причастность было непросто. Он совершил слишком много безнаказанных преступлений, чтобы допустить ошибку или просто сознаться. Следствию требовались веские доказательства. Ключевыми недостающими элементами расследования оказались рисунки Опал и ее рассказ о событиях того дня, которые появились в результате нашей с ней беседы.

Сразу же после ареста Дугану предъявили обвинения в двух изнасилованиях, а в деле о похищении Мисси он стал главным подозреваемым. На первом же допросе мужчина наотрез отказался сотрудничать с местными полицейскими. На помощь им пришли фэбээровцы. Они провели судебно-экспертное обследование автомобиля Дугана на предмет наличия улик по делу об убийстве Мисси. А в ожидании результатов экспертизы приступили к тщательному анализу полицейских досье и биографической информации, чтобы составить представление об истории его насилия. Их результаты оказались во многом схожи с теми, которые Дуглас, Ресслер и я получили в ходе исследования серийных убийц и анализа криминальной личности. Начиная с кражи в подростковом возрасте и вплоть до изнасилования и убийства в двадцать с лишним лет, преступное поведение Дугана соответствовало специфическим особенностям, которые мы только начинали выявлять. Наличие связи между его воспитанием и излюбленными формами насилия упрочило наши представления, впоследствии ставшие основой формализованного профайлинга. Как и убийц в нашем исследовании, Дугана можно было подвергнуть анализу, оценке и четкой типизации. Характер его необоснованных и неумных поступков свидетельствовал о том, что перед нами был дезорганизованный преступник, чьи нападения ситуационно обусловленные.

Брайан Джеймс Дуган родился 23 сентября 1956 года в Нашуа, штат Нью-Гемпшир, в семье Женевьевы (Дженни) и Джеймса Дуган. Он был вторым из их пяти детей, и, по словам двоих ближайших родственников, его жизнь была омрачена насилием с самого рождения. Больничный персонал пытался задержать появление Дугана на свет до прибытия врача, заталкивая его головку обратно в родовой канал и жестко фиксируя ноги его матери. В результате он получил черепно-мозговую травму.

С самого раннего детства Дуган демонстрировал черты, широко распространенные среди особо жестоких преступников. Из-за хронического энуреза его заставляли спать в пропитавшихся мочой простынях. С самого раннего детства он мучил животных: как-то раз он облил бензином домашнего кота, поджег его и веселился, наблюдая за охваченным пламенем домашним питомцем. В восьмилетнем возрасте Дуган поджег гараж отца. Кроме того, он рано начал половую жизнь, утратив девственность в тринадцать лет, и вскоре после этого вступил в связь с матерью своего друга.

Примерно в это же время Дуганы переехали в Иллинойс, чтобы начать жизнь с чистого листа. Его мать называла эти годы счастливыми. В беседе с сотрудниками ФБР после ареста сына она сказал, что Брайан любил читать и заниматься спортом, особенно играть в бейсбол. По словам Дженни, проблемы с сыном начались лишь после того, как в пятнадцатилетнем возрасте его арестовали за кражу со взломом. Суд отправил его в колонию для несовершеннолетних, где Дуган, по всей вероятности, стал жертвой сексуального надругательства. Как сказала его мать, этот опыт сильно изменил его. Вскоре после возвращения парень попытался растлить своего младшего брата. Серьезность его преступлений стремительно возрастала, и от мелких краж и употребления наркотиков он перешел к маниакальным проявлениям сексуального насилия. Свое первое нападение Дуган совершил 21 апреля 1974 года, попытавшись похитить десятилетнюю девочку на местном вокзале. Но из-за того, что юридические формальности при его задержании не были соблюдены, Дугана отпустили.

Его мать была уверена, что сын не способен на что-то более серьезное, чем мелкие ненасильственные преступления. Однако его братья и сестры думали иначе. В беседах с сотрудниками ФБР Хилари и Стивен Дуган признавали, что Брайан вполне мог совершить убийство Мисси. Хилари считала, что ее брат не любит и не жалеет никого, кроме самого себя. «Если он действительно совершил это, нужно приговорить его к смертной казни», — сказала она. Сестра не простила ему случай, когда он пригрозил убить ее и разрезать на мелкие кусочки ее сынишку.

Официальные источники свидетельствовали о наличии других факторов риска. Оба родителя Дугана были алкоголиками. Его отец работал торговым агентом, проводил много времени в разъездах и умер в 1975 году от цирроза печени. Дженни была поборницей строгой дисциплины. Застав однажды Брайана за игрой со спичками, она заставила его зажечь одну из них и держать в руке до тех пор, пока она не сгорела и не обожгла его пальцы. Иногда в качестве наказания она заставляла его есть ложками острый соус или била. Тем не менее в последующем Дуган отрицал, что мать когда-либо жестоко с ним обращалась.

В досье, которое сотрудники ФБР собрали на Дугана, содержались также материалы его психиатрических освидетельствований, проведенных во время отбытия тюремного срока за ограбление двух церквей. Один специалист рекомендовал поместить Дугана под строгий надзор, охарактеризовав его как незрелого и крайне неуравновешенного человека с заниженной самооценкой. Другой счел его чувственно-зависимым невротиком, который перед совершением преступлений пьет и употребляет наркотики с целью раскрепощения. В этих отчетах были отмечены жалобы Дугана на сексуальные надругательства, подобные тем, которым он подвергся десятью годами ранее в колонии для несовершеннолетних. По всей видимости, эти надругательства были для Дугана психологическим триггером.

Через шесть месяцев после своего освобождения из тюрьмы Дуган пустился в разгул насилия, продолжавшийся два года. Все началось в конце февраля 1983 года. На одной из тихих улиц Дуган присматривал объект для совершения кражи со взломом. Он заметил в окне одного из домов девятилетнюю Жанин Н. и вломился к ней. Девочка кричала и отчаянно сопротивлялась, но Дуган завернул ее в покрывало и похитил среди бела дня. Через два дня ее тело было обнаружено в парке. Жанин была изнасилована и забита до смерти монтировкой. Ее голова была обмотана полотенцем. В содеянном Дуганом не было ничего личного. Он вообще не знал Жанин. Как и все другие жертвы Дугана, она случайно оказалась на его пути и пробудила в нем животные инстинкты. Потрясенные жестокостью преступления, полицейские объявили денежное вознаграждение за информацию, способную помочь следствию. Сразу после этого один из членов местной уличной банды, двадцатилетний Роландо Круз, принес в полицию ложный донос на троих других членов той же банды, чтобы получить вознаграждение. Им предъявили обвинения, а Дуган остался на свободе и продолжил свои кровавые бесчинства.

Так, ранним утром 15 июля, через полгода после изнасилования и убийства девятилетней Жанин, Дуган приметил в соседнем автомобиле, стоявшем на светофоре, молодую блондинку. Это была медсестра Донна Шнорр. Дуган поехал за ней. На безлюдном участке шоссе он спровоцировал аварию, вытеснив машину девушки на обочину. После этого он заставил ее пересесть к нему и связал Донне руки. Приехав к близлежащему карьеру, он изнасиловал ее, заставил войти в воду и утопил, удерживая голову под водой. Понаблюдав некоторое время за всплывшим на поверхность телом, он сел в машину и уехал домой. И в этот раз его снова не было в числе подозреваемых.

6 мая 1985 года Дуган ехал следом за 21-летней Шэрон Гражек. Когда она припарковалась у своего дома, он подъехал и сказал ей, что стоп-сигналы ее машины не работают, и между делом поинтересовался, не хочет ли она пойти выпить и закусить. Получив отказ, Дуган предложил Гражек восемьдесят долларов за секс. Она снова отказалась, и тогда мужчина вломился к ней в машину и, угрожая охотничьим ножом, засунул в рот кляп и завязал глаза. Угрожая убийством, заставил девушку пересесть в его машину. После пятнадцатиминутной поездки Дуган остановился у обочины и несколько раз изнасиловал девушку на заднем сиденье. После этого он велел ей одеться, выехал на дорогу и завел разговор о том о сем с вопросами вроде: «А какую школу ты окончила? Куда ходишь развлекаться?» В конце концов он, не сняв повязку с глаз Гражек, высадил девушку из машины у школьной парковки. Он пригрозил убить ее вместе с сестрами, если она посмеет посмотреть ему вслед. Жертва была слишком напугана угрозами Дугана и не стала заявлять в полицию.

В том же месяце Дуган совершил две попытки похищения человека. При первой он безуспешно попытался заставить сесть в его машину девятнадцатилетнюю девушку по имени Женева. Она вырвалась и убежала, но запомнила номер его машины и заявила в полицию. Еще через день Дуган, угрожая монтировкой, вынудил сесть к нему в машину шестнадцатилетнюю девушку. Приехав с ней в укромное место, он накинул ей на шею ремень и изнасиловал, после чего привез домой. Он назвал свою фамилию, но девушка была слишком перепугана и не позвонила в полицию.

Последним кровавым деянием этого воплощения абсолютного зла стало похищение, изнасилование и убийство Мисси Э.

Ее останки были отправлены в Вашингтон для проведения экспертиз, в том числе выявления фрагментов волокон, волос и спермы для ДНК-исследований. В конечном итоге на причастность Дугана к преступлению указали волос Мисси, найденный в его спальном мешке, и кусочек земли, обнаруженный на полу его комнаты в пансионе. Он был идентичен почве на месте обнаружения тела. Поскольку в 1980-х годах одних только результатов ДНК-экспертиз было недостаточно для доказательства, для подтверждения соответствия волоса и земли понадобились две дополнительные экспертизы. По предположению судмедэкспертов, Мисси умерла насильственной смертью примерно через час после похищения. Дугану были предъявлены обвинения, и впоследствии он был осужден. Пытаясь избежать смертной казни, он согласился сотрудничать со следствием и признался в убийствах Мелиссы Э. и Донны Шнорр. Заключая сделку со следствием, он не смог объяснить мотивы своих преступлений: «Может, ради секса, но точно не знаю. Не знаю, почему я убил этих девушек. И зачем я творил такие вещи, тоже не знаю».

Дело Дугана было первым, в котором я стала очевидицей развития травмы, причиненной убийством. Я разговаривала с родными Мисси. Я разговаривала с ее подругами. Я разговаривала с Опал Хортон и ее родителями. Однако этот опыт был не только личным переживанием. Он заставил меня пересмотреть мой подход как к исследованию криминальной личности, так и к работе в конкретных расследованиях. Я поняла, что Дуган и ему подобные часто бывают действительно неспособны объяснить причины своих убийств. Но это не означало, что их действия ничем не обусловлены. Они убивали не просто так. И мне предстояло разобраться почему.

Глава 7

Азы виктимологии

На протяжении всего периода моей работы в ОПА я старалась как можно чаще выступать перед слушателями Академии ФБР с лекциями о виктимологии изнасилования. Это было уникальной возможностью для продвижения профайлинга на трудном этапе его развития. После многих лет пренебрежительного отношения и открытого игнорирования в середине 1980-х годов профайлинг внезапно признали эффективным инструментом следствия. Все хотели видеть его в действии. Но проблема была в том, что, кроме небольшого коллектива ОПА, никто в правоохранительных органах не обладал ни опытом, ни знаниями, необходимыми для правильного применения этого метода. И хотя мы ставили перед собой цель создать стандартные процедуры профайлинга, которым можно было бы легко обучать агентов, эта работа была еще далека от завершения. Участвуя в расследованиях, мы продолжали постепенно совершенствовать и собственные представления о профайлинге.

Именно по этой причине были так важны эти лекции, особенно для молодых агентов, которые считали, что для успешного раскрытия дела нужны лишь чутье и упорный труд. Их не интересовали размышления о психологии, поведении и глубоко укоренившихся стереотипах мышления серийных убийц. Они хотели действовать. И при этом именно им профайлинг мог принести самую большую пользу. Именно им по долгу службы предстояло вступить в борьбу с новыми видами насильственных преступлений, гораздо более странными, беспорядочными и нелогичными, чем все, что было известно Бюро прежде. Молодым сотрудникам предстояло иметь дело с изменившейся преступностью, и это была уже отнюдь не обычная игра в полицейских и разбойников. И чем скорее новое поколение следователей поймет это, тем скорее сможет изменить расклад в свою пользу. Но для начала их следовало убедить в практической применимости профайлинга.

Для пошагового ознакомления с профайлингом я использовала реальные дела с реальными результатами. Я объясняла значение укусов и ритуальных надрезов Джона Жубера, привычки Дэвида Майрхофера хранить у себя отвратительные сувениры, навязчивых паттернов мышления Бернадетты Протти и сурового воспитания Брайана Дугана. Но главным образом я рассказывала о виктимологии, то есть методике изучения жертв преступлений, которая в то время оставалась недоиспользованной в качестве способа более глубокого проникновения в сознание убийцы.

* * *

— Сегодняшняя лекция будет немного отличаться, — объявила я тридцати с лишним курсантам, собравшимся в учебном классе Академии. — В центре внимания по-прежнему будет виктимология. Но, в отличие от наших предыдущих занятий, сегодня мы разберем пример жертвы, оставшейся в живых. Совсем другое дело, когда следователь может поговорить с жертвой, задать вопросы, узнать, кто она и почему покушались именно на нее, не так ли? Это упрощает расследование, да?

Молодые агенты дружно покивали в знак согласия.

— Только вот опыт показывает, что это не так, — продолжила я. — Появляется целый пласт проблем, которые требуют внимания. Вот вам пример. Как быть, если жертва вроде бы подробно и четко рассказывает о мельчайших подробностях нападения, но при этом не может вспомнить, шел дождь или нет? Или если она способна описать обувь преступника вплоть до марки и цвета, но затрудняется назвать точное место, где произошло нападение? Что тогда? Можно ли ей доверять? Можно ли доверять ее рассказу?

На ответы я не рассчитывала и, разумеется, не получила их. Но было важно довести эти вопросы до сознания слушателей. Мне нужно было, чтобы эти агенты оказались лицом к лицу со своими стереотипами, какими бы эти стереотипы ни были. Поэтому я некоторое время перебирала бумаги, делая вид, что ищу какой-то конкретный документ, а потом снова обратилась к аудитории.

— Именно об этом мы сегодня и поговорим, — сказала я, нарушив напряженную тишину. — О виктимологии в случаях, когда жертва осталась в живых. Мы рассмотрим пример с серией изнасилований в катакомбах филадельфийского Пригородного вокзала. Давайте начнем с общего обзора, а потом перейдем к деталям. Жертвой в данном случае является женщина по имени Полин.

* * *

Полин подверглась нападению в июньский день 1976 года, когда она делала пересадку на Пригородном вокзале. Женщина последней выходила из вагона метро, когда внезапно ее резко потянули назад. Подумав, что ее сумочку зажало дверями вагона, она оглянулась, и тут чья-то рука в перчатке накрыла ее рот. Одновременно с этим ее крепко обхватили за талию. Полин попыталась закричать, но ничего не получилось. Она попыталась отбиться, но ее держали слишком крепко. Сновавшие вокруг пассажиры делали вид, что ничего не видят, — эффект свидетеля[21] проявился в полную силу. Ощущавшую свою абсолютную беспомощность Полин протащили через заполненную людьми платформу, а затем вытолкнули на лестницу, ведущую в подвалы вокзала.

Там было темно, и потерявшая ориентацию Полин едва стояла на ногах. Продолжая крепко зажимать ей рот ладонью, другой рукой преступник сорвал с нее трусики. Затем он повалил ее на грубый цементный пол, несколько раз ударил по лицу и изнасиловал. Все это время сверху раздавался грохот прибывающих и отъезжающих поездов.

Меня привлекли к этому делу сразу же. Благодаря моим исследованиям по теме изнасилования во второй половине 1970-х годов я уже принадлежала к числу немногочисленных экспертов, чьи показания как минимум принимались к сведению судом. В данном случае адвокат Полин договорился, что я проведу судебно-психиатрическую экспертизу для оценки влияния этого инцидента на жизнь его доверительницы. Для начала мы с Полин побеседовали на общие темы и обсудили ее образование и интересы, чтобы я могла составить представление о ее темпераменте и характере. Затем я попросила женщину рассказать о нападении. Плотно сжав колени и слегка раскачиваясь, Полин начала свой рассказ. Она описала холодный пол подземелья, отблески битого стекла и запах чего-то, похожего на уксус. По ее словам, она все еще ощущала его. При любом воспоминании о том дне этот мерзкий запах сразу ударял ей в голову.

Было заметно, что эти всплывающие в сознании воспоминания все больше и больше заставляют Полин нервничать, и я сменила тему, спросив, как ей живется после нападения. Она ответила, что стала нелюдимой, отдалилась даже от родных и ближайших друзей и к тому же почти не ела и не спала. Стоило ей сомкнуть глаза, как она видела ту руку в перчатке, накрывшую ее рот. Она боялась оставаться в одиночестве, но в то же время чувствовала себя чужой в компании других людей. Резкие звуки, вроде звона кастрюль на кухне или скрипа дверных петель, напоминали ей о грохоте поездов, под который ее насиловали. Воспоминания не оставляли ее. Она сказала, что некоторые запомнившиеся детали периодически захлестывают ее сознание беспорядочным калейдоскопом форм, цветов и звуков. Чтобы жить дальше, ей требовалось упорядочить свои воспоминания. Нужно было разобраться в том, что произошло, и вернуть контроль над собой. Но одновременно Полин ненавидела возвращаться туда, к тем звукам и образам и к этому отвратительному, тошнотворному запаху.

* * *

— Дело вот в чем, — сказала я курсантам. — Обычно жертвы очень хорошо помнят именно такого рода сенсорные детали. Это очень яркие и полные воспоминания, которые практически не стираются. Но когда я спрашивала Полин о второстепенных деталях, вроде погоды или приметных мест на вокзале, она начинала путаться и порой бывала неточна. Тем не менее такая неспособность человека запомнить некоторые детали не должна снижать степень доверия к нему. Вообще-то в случае Полин она честно признавалась, что чего-то не помнит. Суть в том, что это просто способ проработки травмы головным мозгом. Это защитный механизм, который срабатывает у кого угодно — у участников боевых действий, у пострадавших в катастрофах, у жертв насильственных преступлений. Вы должны разбираться в такого рода психологических механизмах и учитывать при общении с жертвами. Чтобы осмыслить преступление, нужно упорядочить хаос.

— У меня вопрос, — поднял руку курсант в первом ряду. — Как разобраться, кому можно верить, а кто просто врет?

— А вот об этом вообще следует беспокоиться в последнюю очередь, — ответила я. — Не стоит руководствоваться предположениями. От этого больше вреда, чем пользы. Лучше придерживаться фактов. Что касается травмирующего опыта, то в этих случаях факты обычно уже хорошо известны и очевидны. Травма нарушает функционирование трех ключевых областей головного мозга: префронтальной коры, которая отвечает за внимание; системы межнейронных связей страха, которая привлекает внимание к источнику травмы или отвлекает от него; и гиппокампа, который отвечает за закрепление опыта в краткосрочной и долгосрочной памяти. Травма дестабилизирует эти функции и порождает своего рода непредсказуемую смесь из четких и обрывочных воспоминаний, провалов памяти в том, что касается нападения как такового или его фоновых деталей. Именно эта беспорядочная мешанина из воспоминаний об ощущениях и переживаниях заставляет жертв время от времени путаться. Важно понимать это, чтобы правильно структурировать свои вопросы.

В задних рядах поднялась еще одна рука.

— То есть стоит верить подробностям, которые они запомнили? Или же они могут ошибаться и в них? Мне кажется, что это может создавать проблемы для профайлинга.

— Понимаю, что это покажется парадоксальным, но как раз этим подробностям можно доверять безоговорочно, — ответила я. — Нужно понимать, что обычно жертвы запоминают ограниченное количество ярких подробностей, вроде шума поезда, холодного пола или вида руки в перчатке. Таким образом головной мозг оберегает себя. Он отгораживается от болезненного опыта и ретуширует его, выделяя немногочисленные детали. Сами по себе они вполне реальны, просто их как бы укрупнили, чтобы вытеснить самые отвратительные.

Продолжая лекцию, я видела, что кое-кто из курсантов внимательно слушает, а какие-то едва ли не засыпают. В какой-то мере я их понимала. Психология насилия далеко не самая увлекательная вещь на свете. В ней нет таких же острых ощущений, какие доставляют, например, успешная облава или автомобильная погоня. Кроме того, агенты ФБР не привыкли уделять много внимания жертвам. По своей ментальности они были скорее ищейками, обученными по запаху выходить на след убийцы и сосредотачиваться на этой единственной цели. Но все это отнюдь не умаляло значения психологических элементов расследования. Было очень приятно, когда наши методы срабатывали и из клочков информации нам удавалось создать полноценный психологический портрет, сыгравший ключевую роль в успешном расследовании. Мы помогали раскрывать самые безнадежные дела. А виктимология была одним из лучших инструментов в нашем арсенале. В оставшиеся несколько минут я постаралась объяснить это как можно доходчивее.

— Смотрите, когда-нибудь каждый из вас столкнется с делом, в котором будет недостаточно сосредоточить все внимание на преступнике. Он окажется либо слишком умен, либо невероятно осторожен. И изобличить его будет непросто. Вам понадобится отстраниться, оглядеться и подойти к расследованию как-то иначе. И тут вам сможет помочь виктимология. Она объясняет, почему была выбрана именно эта жертва. Изучив такие вещи, как физические и психологические черты жертвы, возможность наличия связей между ней и преступником, степень ее уязвимости в момент нападения, вы начнете понимать, почему убийца выбрал ее, а не кого-то еще. Например, на Полин напали в час пик, когда все вокруг спешили. Преступник прекрасно понимал это и рассчитывал именно на толпу вокруг. Его прикрытием была суматоха, а мотивом — секс. Он начал свое преступление на глазах огромного количества очевидцев, однако сработал эффект свидетеля.

Вот такие элементы виктимологии и проливают свет на мотивы преступника. В процессе анализа жертвы, мотивов и всей прочей информации о преступлении вы начнете выходить на характерные особенности убийцы. Ваш круг подозреваемых максимально сузится. И постепенно варианты будут отпадать, пока не останется один-единственный — самый очевидный и однозначный. Собственно говоря, этим виктимология и занимается — показывает нам преступника как в зеркале.

* * *

В тот день я рассказала курсантам далеко не все о деле Полин. Мне не хотелось перегружать их, чтобы не сделать невосприимчивыми к реалиям сексуализированного насилия[22]. И в то же время я понимала, насколько важно подготовить их к разного рода мерзостям, которые им, несомненно, предстоит увидеть в будущей работе. В этом смысле мои лекции были своего рода компромиссом. Я считала историю Полин достаточно показательной в плане виктимологии. Кроме того, для меня самой дело Пригородного вокзала было довольно тяжелым воспоминанием, и я не была уверена в том, как курсанты отреагируют на рассказ о том, что происходило дальше.

Спустя пару месяцев после нападения на Полин ее адвокат Генри Фицпатрик спустился в подземелье вокзала вместе с фотографом, чтобы заснять место преступления для предстоящего судебного процесса. Подземная часть вокзала представляла собой систему безлюдных, полутемных и душных туннелей. В темноте Фицпатрик не сразу понял, что видит прямо перед собой не какой-то бугорок, кучу какого-то хлама, а женское тело. Он оцепенел. Фотограф сделал снимок, и на мгновение туннель озарился ярким белым светом вспышки. Адвокат увидел женщину слегка за тридцать, в дорогом темно-синем костюме, рядом лежал потертый портфель и пакет из дорогого универмага. Фицпатрику бросились в глаза нелепая поза женщины и лужи крови вокруг ее головы и плеч. Сверху доносился гулкий шум шагов по платформе. Подойдя ближе и присмотревшись, адвокат увидел, что грудь женщины еле заметно поднимается и опускается. Адвокат немедленно позвонил в службу экстренной помощи, и машина «скорой помощи» доставила пострадавшую в отделение реанимации.

Теперь стало понятно, что по всем признакам это — серия. Но это нападение было гораздо более жестоким, чем то, которое пережила Полин. Вторую жертву звали Джоан. Она была юристом, жила в одном из городских предместий и растила десятилетнюю дочку. Ее зверски избили и изнасиловали, после чего несколько раз ударили головой о бетонный пол туннеля. Джоан находилась в коме и нуждалась в многочисленных операциях. Несколько недель прошли без видимых улучшений. Джоан очнулась на сорок пятый день. Женщина осталась частично парализованной, а ее мозг был необратимо поврежден. Она постоянно спрашивала медсестер, когда ее навестит мать, и когда Джоан напоминали, что та скончалась несколько лет назад, каждый раз разражалась рыданиями.

В отличие от Полин, которую преследовали мучительные воспоминания о подробностях ее изнасилования, из-за поражения головного мозга у Джоан не осталось никаких воспоминаний о том, что с ней произошло. Она силилась найти объяснение, но не находила его. К тому же необратимый характер утраты памяти лишил ее возможности давать показания в суде. Но она не была безнадежна и могла бы вернуться к жизни, хоть и недостаточно полноценной. Я видела, что важнейшей чертой ее характера была сила духа, сполна проявившаяся в том, как она противостояла насильнику.

Несмотря на очевидную связь между случаями Полин и Джоан, Фицпатрик вел их дела раздельно.

В деле Полин следствие не обнаружило свидетелей нападения. Камер видеонаблюдения на вокзале не было, а охранники утверждали, что не видели подозрительных лиц. Поэтому, чтобы дать делу Полин ход, Фицпатрик предпринял необычный шаг: он предъявил иск о возмещении ущерба железнодорожной компании — собственнику Пригородного вокзала. В ответ компания предложила небольшую материальную компенсацию. Это предложение было сразу же отклонено, и дело было передано в суд.

В судебном заседании Полин очень сдержанно и подробно рассказала о том, что испытала во время нападения и после него. Ее формулировки были неизменно четкими и ясными. Давая показания, она приводила самые откровенные и чувствительные подробности своей жизни перед аудиторией, состоявшей из юристов, репортеров и совершенно незнакомых людей. Затем настала очередь стороны защиты. Адвокаты компании сразу же применили хорошо известную, в первую очередь по делам об изнасилованиях, тактику перекрестного допроса. Их целью было поставить под сомнение правдивость показаний Полин. Они задавали вопросы об одежде преступника, визуальных деталях помещения вокзала, о погоде и прочих второстепенных подробностях. Порой Полин терялась и давала неверные ответы. После каждой такой ошибки защитники поправляли Полин в присутствии присяжных, пытаясь выставить ее в виде не заслуживающей доверия и пристрастной женщины. Но защитники умалчивали о том, что было им прекрасно известно: ответы Полин не имели никакого отношения к правдивости ее показаний, а были лишь отражением процесса проработки травмирующих ситуаций сознанием. Они знали, что неосведомленность о принципах работы человеческой памяти играет важную роль в оправдательных приговорах по делам об изнасилованиях. Но признаваться в этом они не собирались. Возможно, вы скажете, что они просто делали свою работу. Пусть так, но довольно скоро и я получила возможность выполнить свою.

Выступая в качестве эксперта в судебном заседании, я подробно остановилась на психологических особенностях устройства памяти жертв сексуального насилия. Я пояснила, что пробелы и частичные воспоминания свойственны любому, кто пережил травмирующую ситуацию. Будь то солдат, участвовавший в военных действиях, пострадавший в автокатастрофе или жертва изнасилования. Так устроен человеческий мозг. Что касается Полин, то, как и во многих других случаях, изнасилование полностью изменило ее жизнь. Она не может вернуться к работе, пользоваться общественным транспортом, заботиться о своих детях и выходить из дому одна. Рассчитывать на то, что человек полностью помнит травмирующее событие, попросту неразумно. Главное значение имеют его впечатления.

Работа адвоката и, смею надеяться, мои доводы как эксперта сделали свое дело. Суд обязал железнодорожную компанию выплатить Полин в общей сложности 750 000 долларов — 250 000 в качестве компенсации ущерба и 500 000 долларов в качестве меры наказания. В апелляционной инстанции к этому приговору добавились еще больше 115 тысяч долларов пени за просрочку. Железнодорожная компания пыталась оспорить это решение в Верховном суде, но проиграла.

Вдохновленный этим успехом, Фицпатрик переключился на дело Джоан. В данном случае у полиции появился подозреваемый, ранее судимый за изнасилование женщины на станции метро в 1977 году. За это преступление мужчина был приговорен к небольшому тюремному сроку. Однако несколько месяцев назад его снова признали виновным в изнасиловании. На этот раз его жертвой стала девятнадцатилетняя студентка, причем преступление было совершено в подземной части Пригородного вокзала.

Передача дела Джоан в суд стала возможна благодаря свидетельнице, которая в день исчезновения пострадавшей видела, как подозреваемый тащил какую-то женщину вниз по лестнице, ведущей в катакомбы Пригородного вокзала. «Я увидела их неподалеку от дверей лифта, — рассказала свидетельница. — Они стояли очень близко друг к другу, и я еще подумала: чем это они там занимаются. А потом они пошли вниз по той лестнице. Я не знала, как мне быть. Почему-то я очень перепугалась». Она попыталась обратиться за помощью, но никого не нашла. «Я пошла обратно к той лестнице. Наклонилась над ней и увидела, что он на меня смотрит. Я застыла от ужаса. Было видно, что он не ожидал меня увидеть. Потом этот мужчина повернулся вправо, и я увидела его профиль. А потом заметила ноги лежащей женщины. Без обуви. Больше ничего не видела».

Свидетельницу спросили, есть ли в зале суда мужчина, которого она тогда видела. «Вон тот человек», — сказала она, указывая на человека, сидящего на скамье подсудимых.

Однако, невзирая на эти свидетельские показания, подозреваемого оправдали. Присутствовавшие на процессе были поражены. Послышались изумленные возгласы. Прокурор поспешил удалиться, отказавшись дать комментарии репортерам. Довольны исходом процесса были только обвиняемый и его адвокат. Они улыбались.

К сожалению, такой финал дела был неудивителен. Он соответствовал закономерности, сложившейся в процессах по делам об изнасилованиях той эпохи. Расклад в них был не в пользу жертв. Отчасти это объяснялось редкостью использования биологических доказательств. А до появления генетической экспертизы оставалось еще несколько лет. Кроме того, был силен стереотип, что сексуальные преступления обычно совершаются в укромных местах, что исключает наличие надежных свидетельских показаний. Но по-настоящему важным было то, что дела об изнасилованиях по большей части основывались на противопоставлении слов женщин и мужчин. А в конце 1970-х годов показания женщин было принято считать эмоциональными, недостоверными и не заслуживающими доверия. Поэтому в подобных делах присяжные очень редко становились на сторону жертв.

Глава 8

Что скрывается под маской

После лекции по виктимологии ко мне зашел Хэйзелвуд и спросил, не найдется ли у меня несколько минут, чтобы поговорить о деле, поступившем к нему из Батон-Руж. Местные полицейские разыскивали сексуального маньяка, замешанного в десятках преступлений в разных штатах. И Хэйзелвуду понадобился мой совет относительно некоторых странностей в поведении этого преступника.

— Странный тип. Проникает в дома исключительно между восемью вечера и часом ночи, и только в те, где есть незапертые двери или окна, — начал Хэйзелвуд. — Ну ладно, допустим, это-то как раз не очень странно, но вот с жертвами он выпендривается по полной программе. Сначала как бы успокаивает их, потом насилует, а всех, кто есть в доме, заставляет на это смотреть. Что за извращенец! — Тут он опомнился и взял себя в руки. — Извини. Я к тому, что… В общем, стараюсь получше разобраться в данной типологии, чтобы выстроить дело на этой основе.

В газетах его называют «Насильником в лыжной маске», — продолжил Хэйзелвуд. — Рост больше шести футов, телосложение стройное, темноволосый. Обычно вооружен ножом или пистолетом. Связывает жертв и насилует их на глазах у всех мужчин, которые есть в доме, иногда еще и поддразнивает этих мужчин. Потом связывает всех потерпевших и спокойно забирает из дома телевизоры, стереосистемы и другие ценные вещи.

— Погоди-ка. Мужчины-очевидцы были во всех случаях? — прервала я.

— Нет. В основном в недавних, — ответил Хэйзелвуд. — С самого начала этот тип довольно часто меняет почерк. Не похож ни на кого из всех, кто мне знаком. Один и тот же парень, а такое впечатление, что действуют совершенно разные преступники. Поэтому мне нужна твоя помощь. Надеюсь, у нас получится определить триггерные точки в хронологии, прежде чем я представлю дело команде.

Такие просьбы поделиться своими наработками были в ОПА довольно частым явлением. Каждый член коллектива обладал уникальными знаниями и практическим опытом в какой-то определенной области. В случае «Насильника в лыжной маске» это были представления о жертвах изнасилования и насильниках, полученные в ходе моих научных исследований, поэтому Хэйзелвуд посчитал меня самой подходящей собеседницей.

— Этот парень замешан в десятках преступлений, — сказал Хэйзелвуд. — Но я думаю, нам будет достаточно рассмотреть пять самых первых, пять из середины хронологии и пять самых недавних. Проследим, так сказать, за его развитием. Логично?

Я сосредоточилась на фото женщины средних лет, чья грудь представляла собой сплошной кровоподтек.

— Это довольно тяжелое зрелище. Зверски бил эту женщину по груди, несколько раз принимался, — пробормотал Хэйзелвуд, пытаясь отобрать у меня фотографию.

Я отмахнулась:

— Ну хватит уже, Рой. Не надо оберегать меня от подробностей. Так ты только работу замедлишь. Это же информация. Давай-ка с ней разбираться.

Хэйзелвуд кивнул:

— Хорошо. Вот что нам известно. С пятью первыми жертвами этот тип ведет себя как заурядный насильник. Вваливается в дома одиноких женщин, обещает, что не сделает больно, потом связывает их же собственной одеждой и насилует. Проматываем вперед, к пяти жертвам из середины. Тут он начинает применять наручники, становится агрессивнее, принуждает к оральному и анальному сексу, иногда на глазах у членов семьи. В некоторых случаях в ходе одного нападения насилует нескольких женщин. Еще проматываем вперед. В последних пяти нападениях заметен гораздо более высокий уровень агрессивности. Как на фотографии, которую ты рассматривала. — Хэйзелвуд кивнул на фото, которое я положила на стол. — Он раз за разом принимался бить ее и все это время подкалывал ее мужа. Дикость какая-то, правда? А ты что думаешь?

— Думаю, хочет испытать такие же острые ощущения, как с самыми первыми жертвами, — ответила я. — Это совершенно очевидно. А для этого ему приходится усугублять агрессию. Но мотив не изменился. Это по-прежнему ощущение власти, которое он испытывает при изнасиловании.

— С этим ясно, — согласился Хэйзелвуд. — Но я не могу понять, зачем он творит все это на глазах у мужчины. Чего ради?

— Это власть: контролируй, да еще и унижай, — сказала я. — Такая потребность в зрителях вписывается в психологию этого насильника. Это говорит о наличии в его биографии психотравмы и о том, что его ритуализированное поведение[23] по всей видимости обусловлено детским опытом очевидца или жертвы насилия.

— Как ты думаешь, он приближается к убийству или это все же будет противоречить его ритуалу? — спросил Хэйзелвуд. — Это очень беспокоит полицейских.

— По мере нарастания отрыва преступника от реальности ритуалы могут изменяться, — ответила я и на секунду задумалась. — Полагаю, убийство может произойти, но важно понимать, что для него это не главное. Этот тип реконструирует свой прошлый опыт. Только в перевернутом виде. Теперь властвует он, и ему нужно, чтобы в этом воочию убеждались другие.

* * *

В последующие дни начальник нашего отдела Роджер Депью организовал мне командировку в Батон-Руж для знакомства с оперативной группой по делу «Насильника в лыжной маске». Планировалось, что я поговорю с жертвами и с местными полицейскими, чтобы собрать максимум информации для скорейшей поимки этого мерзавца. Нападения участились, общественность негодовала, а пресса усугубляла ситуацию публикацией материалов о неуловимости «Насильника в лыжной маске».

Телефон зазвонил, как только я вошла в номер отеля.

— Привет, Энн, как дела? — осведомился Хэйзелвуд.

— Нормально. Только вошла, собираюсь…

— Отлично. Слушай, вот какую информацию о поведении преступника во время нападения тебе нужно получить от жертв. Это будет важно, когда мы приступим к его психологическому портрету.

— То есть? Ты считаешь, что профайлинг в делах об изнасилованиях отличается от профайлинга в делах об убийствах на сексуальной почве?

Хэйзелвуд был настолько сосредоточен на том, что хотел мне сказать, что проигнорировал мой вопрос и просто продолжил говорить. Такое с ним бывало — он как будто зацикливался исключительно на собственных мыслях. Но я знала, что рано или поздно он вернется к заданному вопросу. Поэтому продолжила внимательно слушать.

— Я считаю, что здесь мы должны действовать в три этапа, — сказал он. — На первом — получить от жертвы сведения о поведении насильника. На втором — проанализировать это поведение, для того чтобы определить основной мотив нападения. А на третьем — описать характерные особенности личности преступника с учетом мотивационных факторов его поведения.

Затем Хэйзелвуд продиктовал целый ряд вопросов, которые мне нужно было задать. Некоторые касались поведения преступника, например: «Как ему удалось попасть к жертве? Как он установил контроль? Как реагировал на страдания жертвы?» Другие касались процесса его взаимодействия с жертвой: «Заставлял ли он ее говорить? К каким сексуальным действиям принуждал? Делала ли она что-либо, чтобы изменить настрой преступника?» Некоторые вопросы преследовали цель узнать побольше о характерных особенностях преступника, например: «Есть ли у него какие-либо нарушения половой функции? Предпринимал ли он какие-то меры предосторожности во избежание разоблачения? Взял ли он что-либо с места преступления или, может быть, оставил что-то?»

Было очевидно, что в этом деле Хэйзелвуд придерживается особого подхода. Он явно придавал суждениям пострадавших больше значения, чем результатам анализа места преступления и полицейских рапортов. Но пока я не понимала, почему он так решил и как, по его мысли, это должно повлиять на процесс профайлинга. Мне лишь пришло в голову, что Хэйзелвуд краем уха услышал что-то сказанное мной на лекции по виктимологии, заинтересовался и захотел самостоятельно проверить теорию практикой.

В этой командировке я встретилась с пятью жертвами. Все они были сильно напуганы и подавлены, особенно те, кто подвергся насилию на глазах у близких. Но каждая из них постаралась как можно более подробно обсудить со мной пережитое. У всех были налицо признаки синдрома травмы сексуального насилия. Они рассказывали о чувстве оцепенения и внутренней опустошенности. Женщины откровенно говорили о постоянных проблемах с пищеварением, кошмарах, в которых их снова насиловали, и ужасе перед возможным заражением СПИДом. Они испытывали панику в тесных пространствах, их страшила темная одежда, они постоянно волновались по поводу возвращения насильника. И всех волновало то, как они теперь будут общаться со своими родными и друзьями.

* * *

Примерно через неделю я принимала участие в разработке формального психологического портрета «Насильника в лыжной маске» группой сотрудников во главе с Хэйзелвудом. Мы углубились в изучение полицейских рапортов, фотографий с мест преступления и обсуждали мотивы и модель поведения преступника. Хэйзелвуд попросил меня разъяснить контекст отдельных утверждений жертв, с которыми я пообщалась, потому что даже опытным сотрудникам приходилось преодолевать собственные предрассудки.

Процесс шел в уже ставшем стандартным порядке, но под конец Хэйзелвуд не стал собирать всю информацию для последующего написания психологического портрета им самим. Вместо этого он предложил собравшимся сделать это коллективно. Он особо подчеркнул, что наше мнение следует разделить на две отдельные части.

Основу первой части составил наш обычный подход к профайлингу с описанием вероятных характерных черт преступника исходя из демографических данных, биографии и личностных особенностей. Мы уже неплохо поднаторели в этой работе и достаточно быстро облекли наши соображения в письменную форму.

Так как «Насильник в лыжной маске» безнаказанно орудовал уже достаточно долго, мы могли с высокой степенью вероятности утверждать, что это мужчина в возрасте около тридцати лет, никогда не состоявший в браке. Властность его поведения указывает на то, что он самоуверен и считает себя альфа-самцом. Это явный перфекционист, который никогда не забывает незаметно перерезать телефонные провода, прежде чем вломиться в дом. Исходя из этого понимания, мы охарактеризовали его как человека в хорошей физической форме, который любит спорт, следит за своей внешностью и, по всей вероятности, подчеркивает свою маскулинность[24] стилем одежды и эффектным автомобилем. Умение действовать скрытно и частота перемещений между штатами указывают на наличие образования и опыт армейской службы, скорее всего за рубежом.

Во второй части мы делали акцент на индивидуальных психологических особенностях «Насильника в лыжной маске». Это было намного сложнее. У нас возникли трудности с отнесением его к какому-то из уже известных психотипов. В первую очередь потому, что характер его преступлений постоянно менялся. Тогда мы сопоставили фактуру дела с материалами исследования серийных убийц и обрисовали преступника как человека в процессе перехода от властно-ассертивного поведения[25] к ярости и эскалации агрессии, характерного для озлобленных насильников. Важной частью ритуала преступника становится насилие как источник наслаждения, а не средство подавления сопротивления жертвы. Наконец, налицо и признаки возрастания агрессивности. «Насильник в лыжной маске» становится все более опасным, уверенным и склонным к садизму. Он совершенствует свой способ совершения преступлений, постепенно приближаясь к идеалу, выстроенному самим собой. И он явно все больше поддается своим кровожадным искушениям.

* * *

Хэйзелвуд разослал этот психологический портрет по полицейским управлениям местностей, в которых орудовал насильник, и предупредил о необходимости установить наблюдение за всеми, кто соответствует этому описанию. В октябре того же года полицейский из городка Гонсалес, расположенного в окрестностях Батон-Руж, совершал привычный объезд по своему району и обратил внимание на незнакомый автомобиль. Это был ярко-красный Pontiac Trans Am. Спустя несколько часов в полицию поступил сигнал из этого района. В одном из домов произошло вооруженное нападение на трех женщин. На голове у мужчины была лыжная маска. Он связал женщин, а потом по очереди их изнасиловал, заставляя остальных смотреть на это. Затем преступник ограбил женщин, сел в автомобиль, принадлежавший одной из них, и скрылся в темноте.

Услышав сообщение об этом в своей рации, полицейский из Гонсалеса по наитию поехал к месту, где заметил подозрительный автомобиль. Но красный Pontiac исчез, а вместо него была припаркована угнанная машина одной из потерпевших. Там же полицейский обнаружил пару выброшенных перчаток. Они точно соответствовали описанию, которое дали потерпевшие в своих заявлениях.

Полиция отреагировала очень быстро: выпустила разыскную ориентировку на красный Pontiac Trans Am и при следующей встрече с этой машиной пробила регистрационный номер и установила владельца. Им оказался 31-летний Джон Барри Саймонис. В конце января на выходе из круглосуточного магазина его арестовали. Задержание Саймониса положило конец трехлетнему разгулу насилия, который затронул двенадцать штатов, от Флориды до Мичигана и от Луизианы до Калифорнии. В общей сложности на счету Саймониса было восемьдесят одно преступление.

Созданный нами психологический портрет «Насильника в лыжной маске» был абсолютно точен и в том, что касалось подробностей, и в объекте внимания как таковом. В свое время Саймонис был нападающим юношеской футбольной сборной штата Луизиана, а с 1973 по 1977 год служил в армии. Его комплексный показатель умственного развития составлял 128 при среднем уровне в 90–110. Он поддерживал хорошую спортивную форму. Но у него было тяжелое детство, в котором Саймонис, предположительно, был очевидцем растления сестры собственным отцом. Отсюда его одержимость яростной злобой по отношению к женщинам, поскольку нападения имели целью унизить, опозорить и оскорбить жертв, а это является определяющим в поведении озлобленного насильника. Притом что его изобличение, бесспорно, имело важное значение само по себе, оно еще и предоставило нам возможность лучше разобраться в мотивах и эволюции моделей поведения сексуального маньяка, на счету которого было такое количество преступлений. Саймонис представлял собой идеальный объект для изучения благодаря его самоуверенности, желанию принимать ответственность за свои преступления и привычке хвастаться содеянным для самоутверждения. Его стремление произвести впечатление на окружающих насильственными средствами было, бесспорно, глубоко отвратительным. Но вместе с тем оно было полезным для целей нашего исследования криминальной личности. Саймонис жаждал говорить. Он допускал в свою голову других людей, чтобы на виду у них мысленно воссоздавать самые яркие эпизоды проявления своей жестокости. Вуайеризм и принуждение окружающих к наблюдению за самыми откровенными подробностями были одной из фундаментальных составляющих устройства сознания Саймониса. Но и это тоже было нам на руку. Мы могли воспользоваться его одержимостью контролем и чувством собственного величия, чтобы получить еще более глубокое и точное представление о серийных преступниках, чем ранее. Саймонис был конкретным примером развития образа мыслей и моделей поведения серийного убийцы.

Чтобы получить максимально полное представление о случае «Насильника в лыжной маске», мы решили получить дополнительные данные как в плане профайлинга, так и в виктимологии. Решено было, что Хэйзелвуд и Лэннинг допросят Саймониса под запись, а я встречусь с его жертвами, чтобы дополнить портрет преступника их свидетельствами. В сущности, мы хотели сравнить рассказ насильника с впечатлениями его жертв. Понимание восприятия обеих сторон позволит нам уяснить, каким образом изменяются и эволюционируют модели поведения серийного преступника. И мы сможем оценивать темпы нарастания ожесточенности насильственных действий вплоть до совершения убийства. Но для полноценного представления о триггерах каждого этапа эскалации поведения серийного преступника нам требовались версии обеих сторон.

Для сотрудников ФБР не было проблем организовать тюремное интервью с осужденным. Нужно было лишь выбрать метод ведения разговора. В арсенале бюро несколько подходов к проведению допроса: это и методика Рила, в которой для получения добровольного признания используются элементарные психологические приемы. И когнитивный метод, в котором поток воспоминаний допрашиваемых направляют с помощью открытых и уточняющих вопросов. Использовался и кинетический метод, который опирается на создание давящей и стрессовой обстановки с целью оценки реакций допрашиваемого. Но Саймонис — особый случай. Он хотел говорить. Поэтому Хэйзелвуд и Лэннинг решили не мудрить и применить нарочито следовательский подход. Это позволяло свести к минимуму эмоции и вести предельно неприукрашенный разговор. Кроме того, в качестве своего рода контрольного параметра они решили задать несколько вопросов-ловушек, ответы на которые уже были им известны. Беседа — это информация. Она должна быть правдивой и искренней, иначе появляется риск искажения результатов и превращения всего мероприятия в пустую трату времени.

— И последнее, — сказала я Хэйзелвуду и Лэннингу. — Вы можете подвергать сомнению воспоминания Саймониса и его версии нападений, но ни в коем случае не его систему взглядов. Если вы сделаете это, он тут же уйдет в отказ. Он как карточный домик на грани обрушения.

* * *

Встреча Хэйзелвуда и Лэннинга с Саймонисом состоялась зимой 1985 года в луизианской тюрьме «Ангола» — самом большом исправительном учреждении строгого режима в США. Их проводили в большой, ярко освещенный допросный кабинет. Саймонис занял место во главе большого стола, а агенты уселись по обе стороны от него.

Саймонис в присущей ему снисходительной манере дал согласие на видеозапись их беседы.

Интервью началось с азов. Саймонис признался, что начал подглядывать в окна, когда ему было пятнадцать, и вскоре это переросло в привычку. Поздним вечером он тихонько выходил на улицу, подбирался к близлежащим домам и скрытно наблюдал за происходящим внутри. Но он только наблюдал, не совершая никаких серьезных преступлений. Эти выходки были своего рода прелюдией его будущих преступлений на сексуальной почве.

Первые же сексуализированные правонарушения Саймонис совершил во время армейской службы в Европе. Он не нападал, а просто обнажался перед посторонними женщинами. Хотя мысли о том, что нужно идти дальше, его уже посещали.

Вернувшись на родину, Саймонис начал грабить женщин. Ему нравилось чувство власти, которое он при этом испытывал, но вскоре одного только завладения чужим имуществом и деньгами оказалось недостаточно для полного удовлетворения. Саймонис начал задумываться об изнасиловании как о способе усилить это чувство.

— А что же все-таки привело тебя к самому первому нападению? — прямо спросил Хэйзелвуд. — Какой-то конкретный случай или просто день был такой? Может, проснулся утром и понял, что хочешь кого-нибудь изнасиловать?

— Ничего подобного, — возразил Саймонис. — Сначала это было обычное ограбление. Я влез в дом и столкнулся с женщиной, которая в нем жила. Ну, раз уж столкнулся, типа, объясняю ей, что главный тут я. Получил от нее деньги, потом связал ей руки, повел в спальню и заставил мастурбировать. Но у меня не встал. Наверное, слишком нервничал.

— Понятно, — продолжил Хэйзелвуд. — Но потом ты устраиваешься лаборантом в больницу, и с виду у тебя все нормально. А с пациентами у тебя какие-то сексуальные контакты были? Что-то в этом духе?

— Ага, случалось такое, — кивнул Саймонис. — Я же им снотворное вкалывал, ну и забавлялся порой с сиськами там или чего-то такое. В смысле, когда такая возможность была. В общем, все было очень удобно. А еще просматривал график операций, и пока они были в операционной, брал ключи пациента и делал себе дубликаты. А потом приезжал к ним, когда хотел, и грабил или насиловал — как уж получалось.

Саймонис добавил, что иногда делал дубликаты домашних ключей и врачей. Он приходил к ним, насиловал и грабил их жен, а потом развлекался, стараясь угадать по виду врачей, известно ли им, что произошло.

— Ну а с мужчинами как? — продолжил Хэйзелвуд, специально провоцируя Саймониса на реакцию. — Случалось заставлять их отсасывать тебе?

— Нет. У меня никогда не было секса с мужчиной.

— Да как же так? Ты ж еще так скороговоркой сказал, что изнасиловал мужчину, который лежал связанный на полу. Или мне послышалось?

— Нет. И я не понимаю, почему вы то и дело об этом спрашиваете.

— Ладно, давай поясню. Я так понял, что ты бисексуал и ничего не имеешь против секса с мужчинами.

— Не знаю, откуда вы это взяли, — сказал Саймонис, сохраняя невозмутимость. — То есть, может, у меня и есть некоторые бисексуальные наклонности, как, наверное, и у большинства мужчин, но чтобы практиковать это — нет, не было такого.

— Ну хорошо, — сказал Хэйзелвуд и сменил тему. — А что насчет твоего перехода к надругательствам и расправам? Как это происходило?

— Ближе к концу я стал действовать более жестко. Мне хотелось унижать женщин, заставить их почувствовать мое полное господство, — сказал Саймонис. — Я хотел вселять в них ужас, чтобы заставлять делать то, чего они в нормальной ситуации не стали бы делать.

— А как ты думаешь, что тебя к этому побуждало?

— Это довольно сложно. Деньги побуждали. Секс. Злоба. Под конец меня охватывали просто безудержные порывы. И знаете, вид этих женщины подчинял меня больше, чем я подчинял их себе.

Саймонис рассказал про прилив адреналина, который он ощущал, вламываясь в дом, заметив, что возбуждение усиливал риск того, что его поймают. По его словам, это была игра в кошки-мышки с полицейскими. Он менял города, машины, выбрасывал старую одежду, чтобы не оставлять улик.

— Я просто кайфовал от того, что проникаю в чужой дом, — продолжал Саймонис. — И чем больше была опасность быть пойманным, тем больше было возбуждение. Это невероятно заводило. И это был другой кайф, отдельный от сексуального. Они были как бы синхронными.

— А ты когда-нибудь испытывал чувство вины за содеянное?

— Всегда, особенно после эякуляции. Мне становилось грустно.

— Ладно. Но все же, зачем такая жестокость? — спросил Лэннинг. — Ты душил женщин, избивал их, специально делал им больно.

— Ну да, но мне все равно было их жалко. Понимаете, я хотел… — Саймонис на секунду замолчал, будто вспоминая. — Вот что: я там натворил столько всяких бед и все же временами делал что-нибудь, чтобы облегчить страдания и боль, ведь мне не хотелось обижать их. Да, наверное, это звучит противоречиво, вроде бы я приходил, чтобы причинить боль, и при этом делал что мог, чтобы облегчить ее.

— Ты когда-нибудь просил прощения за то, что сделал?

— Да, но это тоже непонятно. Скажем, дам одной с разворота, а потом извиняюсь, что другую изнасиловал. Я даже бывал мил и чирикал с ними. Но все это так сложно, много всего, что я просто не понимаю. Так, не понимаю, почему я делал какие-то вещи, почему кого-то насиловал, избивал, почему кого-то прижигал и почему был мил с одной, а не с другой… Просто не понимаю. Зато понимаю, что все это бессмыслица.

* * *

Пока агенты беседовали с Саймонисом, я встречалась с его жертвами. Было совершенно очевидно, что, подобно большинству серийных преступников, у Саймониса были «предпочтения». Всем жертвам было около тридцати, и в большинстве своем это были привлекательные состоятельные женщины из зажиточных районов. Некоторые были замужем или состояли в серьезных отношениях, а в некоторых случаях нападению подверглись компании подружек или соседок. Мои собеседницы испытывали облегчение, когда узнавали, что Саймонис в тюрьме.

Одна из жертв рассказала, что они с мужем и дочерью готовились к отъезду в отпуск и сновали между домом и гаражом, загружая чемоданы в машину. Внезапно женщина поняла, что супруг и дочь перестали помогать, и пошла в дом, чтобы узнать, куда они пропали. Но только она вошла в кухню, как ее схватили за горло, а у своего виска она ощутила холодное дуло пистолета. Обернувшись, она увидела мужчину в черной маске с прорезями для глаз, носа и рта. Он приказал ей раздеться. Потом заставил дрожащую обнаженную женщину совершать с ним развратные действия на глазах у мужа и дочери, после чего изнасиловал на холодном кафельном полу.

В другом случае насильник вломился в дом, обнаружил в нем присматривавшую за ребенком хозяев тринадцатилетнюю девочку и принудил ее к оральному сексу. В надежде отпугнуть его она сказала, что это дом полицейского, но это лишь раззадорило преступника. С улыбкой он сказал, что с удовольствием подождет хозяев. Когда примерно через час супруги вернулись домой, преступник заставил их сковать друг друга наручниками, а затем принялся насиловать жену. Внезапно разъярившись, Саймонис начал зверски бить женщину в грудь. Причиненные увечья были настолько серьезными, что впоследствии ей пришлось ампутировать обе груди.

Беседы с жертвами Саймониса дополнительно подкрепили ряд практических выводов моего самого первого исследования по теме изнасилования, в частности, о том, что это явление обусловлено стремлением к контролю. Но сейчас, с учетом более развернутых представлений, полученных в процессе исследования серийных убийц, я смогла продвинуться в своем понимании немного дальше. Я осознала, что преступник преследует двоякую цель: он хочет установить как физический, так и сексуальный контроль. Поистине ужасные и болезненные воспоминания этих жертв пролили свет на то, как это происходит. Подобно Саймонису, некоторые преступники обретают контроль путем прямой конфронтации. Например, в ходе внезапного нападения с применением грубой физической силы. Другие используют вербальные уловки вроде угроз или запугивания. В обоих сценариях преступник получает сексуальный контроль над жертвой насильно. Два различных подхода для получения одного и того же результата.

Первый из этих двух подходов я отнесла к категории блицизнасилований. Они происходят «ни с того ни с сего» и при минимальном предшествующем взаимодействии преступника и жертвы, а зачастую и вообще без такового. Жертва живет своей обычной жизнью, которая внезапно разрушается за считаные секунды. Как сказала одна 31-летняя девушка: «Он подошел сзади. Возможности вырваться не было никакой. Все случилось так быстро, как будто тебя молнией ударило».

С точки зрения жертв, появление агрессора выглядит беспричинным и необъяснимым. Он является внезапно и тут же насилует. Налицо высокая степень анонимности обеих сторон. И жертва выбирается случайно, и преступник прилагает все усилия к тому, чтобы оставаться анонимным. Часто агрессор бывает в маске и перчатках или же прикрывает жертве лицо. В большинстве случаев жертвы блицнасильника просто оказываются в неподходящем месте в неподходящее время.

Второй, в большой степени вербальный, подход я отнесла к категории насильников-аферистов. Их отличительной чертой является коварство. Этот человек использует ложь и провокацию для принуждения к нежелательному половому сношению. Обычно нападению предшествует хотя бы минимальное общение между преступником и жертвой. Иногда преступник уже знаком с жертвой, а в некоторых случаях ранее состоял с ней в формальных отношениях. Насильник-аферист обычно заводит разговор с жертвой и старается заручиться ее доверием, которое в конечном итоге обманывает. Например, он может предложить помощь или попросить о ней, пообещать нужную информацию, работу, деньги или наговорить любезностей.

На первый взгляд могло показаться, что Саймонис, скорее, относится к категории насильников-аферистов. Но, ознакомившись с записью его беседы с Хэйзелвудом и Лэннингом, я поняла, что со временем Саймонис все больше и больше склонялся к повадкам блицнасильника. Внезапность и «игра в кошки-мышки» стали важными ритуальными элементами его нападений. Для «Насильника в лыжной маске» эта ритуальность имела особую важность. Дуглас помог прояснить наши наблюдения, назвав эту составляющую преступного поведения «почерком». Он считал, что это — часть способа совершения преступления. Но если способ совершения преступления серийником может изменяться по мере совершенствования его навыков, то почерк остается неизменной особенностью.

— Вы правы в том, что это своего рода ритуал, — сказал Дуглас. — Это что-то, что необязательно для успешного совершения преступления, но приносит преступнику удовлетворение.

— Давай-ка уточним, — вмешался Хэйзелвуд. — Если способ говорит нам об особенностях преступного поведения, то почерк свидетельствует о фантазиях, обусловивших это поведение?

— Это похоже на персонацию, — сказала я.

— Энн, мы и слов-то таких не знаем, — улыбнулся Дуглас.

— Объясняю. Преступником все больше и больше овладевает желание воплотить свои кровожадные фантазии в реальность. И когда он в конце концов это делает, некий аспект его фантазий остается на месте преступления — признаки чрезмерного применения силы, кровавый след от перемещения тела жертвы, что-то в этом роде. Это и есть персонация. И чем больше преступлений он совершает, тем чаще воплощает себя почерком.

— Теперь понятно, — сказал Дуглас.

— Таким образом, элементы почерка прочно связаны с фантазиями преступника. Они наполнены смыслами, — закончила я.

— Отлично. Это как раз то, что нам нужно, — сказал Хэйзелвуд. — Установив почерк серийного преступника, мы получаем реальную возможность связать его с его преступлениями.

В деле Саймониса процесс развития почерка был очевиден. В начале серии его преступлений он вломился в дом молодой пары, приказал мужу лечь лицом вниз в коридоре и поставил ему на спину фарфоровую чашку на блюдце, сказав: «Если я услышу, что чашка упала, твоей жене конец». После этого он затащил женщину в спальню и изнасиловал ее. В дальнейшем поведение Саймониса усугублялось. Так, в ходе одного из более поздних нападений он проник в дом и приказал женщине позвонить мужу и попросить его срочно вернуться домой. Когда тот приехал, Саймонис привязал его к стулу и заставил смотреть, как он насилует его жену.

Налицо была определенная модель поведения. В первом случае Саймонис использовал для контроля над мужем чашку и блюдце. Во втором пошел дальше и не только изнасиловал жену, но еще и придумал, как унизить ее мужа, чтобы как можно полнее воплотить свои фантазии. Характерный почерк его преступлений был обусловлен личными потребностями.

* * *

Саймонис получил двадцать один пожизненный срок за изнасилования и еще несколько лет за вооруженный разбой, кражу и угон автомобиля. Это был организованный преступник: он не только планировал свои изнасилования и грабежи, но еще и очень умело избегал разоблачения. По его собственному признанию, изнасилования стали ему надоедать, и он уже предавался фантазиям об убийствах. На суде он утверждал, что жалел о содеянном, но не мог совладать с собой. «Я виновен в этих преступлениях и прекрасно понимал, что делаю. И раньше понимал, и сейчас понимаю». Однако меня лично это ничуть не убедило. Саймонис всегда хотел контролировать происходящее вокруг. Он понимал, что полностью изобличен. И ему это не нравилось. Поэтому он пытался отвоевать себе слабое подобие контроля, нацепив очередную маску.

В то же время в признании Саймониса о «невозможности совладать с собой» не было ничего необычного. Занимаясь следственной работой, мы довольно быстро убедились, что в большинстве своем преступники не способны остановиться, а очень многие и не желают. Их преступления прекращались только с арестом и заключением в тюрьму. Некоторые из них говорили, что даже рады тому, что их остановили таким образом. Насилие стало для них своего рода наркотиком, от которого они были не в силах отказаться. Это укрепляло нас в понимании критической важности максимально раннего изобличения серийных преступников, в первую очередь сексуальных маньяков. Порой работники местных правоохранительных органов отмахивались от нас со словами «да он всего одно изнасилование совершил». Но я знала, что это миф. Одним изнасилованием преступники никогда не ограничиваются. От раза к разу фантазии учащаются, а навязчивое желание обостряется. Это подобно болезни. Заразившись одержимостью, преступник не может не перейти к действиям.

Глава 9

«Готовых рецептов нет»

Как-то раз за ланчем в столовой Академии Хэйзелвуд сказал мне нечто, заставившее меня на мгновение замереть с вилкой у рта: «Когда занимаешься человеческим поведением, всякий раз наталкиваешься на нетипичные ситуации и факторы, которые прежде тебе не встречались. Готовых рецептов в этом деле нет, и их никогда не будет».

Этими словами Хэйзелвуд вовсе не хотел меня обидеть. Он действительно так думал и считал, что поведение не всегда поддается рациональному объяснению. И что по этим причинам профайлинг никогда не станет полностью стандартизированным методом, которому можно обучить новых сотрудников. Я понимала, что в какой-то мере он прав. У лучших профайлеров был «природный дар» к этой работе. Однажды Дуглас помогал полицейским расследовать зверское избиение и изнасилование пожилой женщины, и один из местных детективов озадаченно спросил: «Дуглас, ты экстрасенс, что ли?» Дуглас не растерялся: «Нет, но при моей работе это очень пригодилось бы. Как у меня это получается, сам толком не знаю. Если во мне действительно есть что-то от экстрасенса, буду очень рад».

Некоторых это признание поразит. Лучшие профайлеры привносили в процесс элемент необъяснимости, какую-то магию, благодаря которой их предположения оказывались на удивление точными. Достаточно вспомнить озарение Брассела по поводу Безумного Бомбиста («На нем будет двубортный пиджак, застегнутый на все пуговицы») или более позднее описание Придорожного Убийцы, сделанное Дугласом («У этого преступника дефект речи»). И было далеко не всегда понятно, на чем основаны такие предположения.

Тем не менее при всей полезности таких уверенных и очень детальные утверждений они были скорее исключением, чем правилом. Нашей целью было создать научно обоснованную систему профайлинга, которую могли бы применять все без исключения правоохранительные органы страны, вне зависимости от наличия у их сотрудников талантов в этой области. Мы хотели отойти от старых подходов, основанных на интуиции и субъективных предположениях, и создать метод целенаправленной работы на базе фактического материала, информации и уже известных моделей поведения. Наша методика проводила сотрудника через поэтапный процесс воссоздания физических, поведенческих и социологических особенностей преступника. Эта информация становилась основой для психологического портрета — объемного и глубокого анализа личности разыскиваемого.

Будучи четким, детальным и всесторонним, этот психологический портрет выводил каждое расследование на узкий круг лиц, подозреваемых в совершении конкретного преступления. Со временем накопленный практический опыт позволил нам усовершенствовать методику профайлинга и разбить весь процесс на четыре этапа, каждый из которых служил единственной цели — скорейшему задержанию преступника.

Первый этап мы назвали «исходные данные профайлинга». Ведущий профайлер собирал и изучал всю имеющуюся информацию, улики и материалы следствия, чтобы составить наиболее полное представление о криминалистике, жертве и контексте преступления. Кроме того, это был самый времязатратный этап процесса. Многие дела поступали в ОПА из отдаленных местностей, где полицейские не имели достаточной подготовки для работы с преступлениями, на которых мы специализировались. Как результат, в материалах дел часто не хватало многих деталей, и ведущему профайлеру приходилось перекапывать горы архивных документов, чтобы воссоздать картину погодных условий и социально-политической обстановки на момент совершения преступления, получить полную биографическую информацию о жертве, статистику преступности и выжать максимум подробностей из местных полицейских.

На этапе исходных данных ведущий профайлер накапливал достаточно информации, чтобы установить структуру преступления и его ключевые элементы, включая типологию преступника (организованный или дезорганизованный), уровень его криминальных навыков и базовую динамику взаимодействия между жертвой и насильником во время совершения преступления. Но этому этапу были присущи и проблемы. Людям свойственна привычка делать скоропалительные выводы. Мы учли это и предупреждали агентов о необходимости внимательно следить за сохранением объективности и не поддаваться влиянию извне. Предвзятость — прямой путь к неудаче.

Второй этап мы назвали «модели процесса принятия решений». На нем ведущий профайлер тщательно проверял информацию, полученную на первом этапе, и приступал к ее систематизации в соответствии с моделями поведения и классификациями. Цель состояла в выработке базового понимания для ускорения совместной работы на последующих этапах. Это достигалось путем идентификации и обозначения семи ключевых элементов дела, а именно: тип и способ убийства; основная интенция преступника (криминальная, эмоциональная или сексуальная); риски жертвы; риски преступника; эскалация (изменения в картине преступлений серийного убийцы); факторы времени (продолжительность времени взаимодействия с жертвой, посмертных действий; избавления от тела) и место действия. Таким образом, мы стандартизировали обсуждение преступника профайлерами. Им требовалась методика, схожая с медицинской. Делая диагноз на основе симптомов, истории болезни и протоколов наблюдения, врачи пользуются стандартизированным языком. Мы тоже стандартизировали язык этих семи пунктов с тем, чтобы помочь профайлерам формировать более четкое понимание дела и, соответственно, ускорить весь процесс.

Третий этап назывался «характеристика преступления». Ведущий профайлер шаг за шагом реконструировал хронологию событий преступления с точки зрения и преступника, и жертвы. Она включала в себя планирование нападения, риск жертвы, конфронтацию и постпреступное поведение. Основное внимание уделялось причинам поведения преступника на всем протяжении преступления. Этот этап помогал нам сузить классификацию преступления, особенно в случаях, когда изначально, из-за недостатка информации, его определяли как «смешанное». На этом этапе также выявлялись уже известные закономерности поведения серийных преступников. В таких случаях или при возникновении подозрения на серийный характер преступления ведущий профайлер обращался к нашему обширному каталогу материалов уголовных дел, чтобы поискать в нем похожие случаи. Каталог ОПА был бесценным ресурсом, с помощью которого профайлер дополнял свой опыт и способности коллективным знанием всех своих предшественников. Еще одним ключевым элементом третьего этапа было прояснение мотивации преступника. Так, в случае дезорганизованного насильника воссоздание картины преступления часто свидетельствовало о спонтанности его действий в результате эмоционального триггера, психического нездоровья, действия наркотика или острой паники. Иррациональность поведения и мышления таких преступников затрудняла точное определение их мотивов. А организованные преступники, напротив, давали возможность составить значительно более четкое представление об их мотивах. Они проявлялись в осмысленном, обычно продуманном характере совершенных ими преступлений.

Завершением третьего этапа было хронологическое описание хода событий на месте преступления. Оно включало в себя такие детали, как расположение ран, способ размещения тела, ритуальные или символические знаки, любые другие хорошо заметные или же красноречиво отсутствующие элементы картины преступления. Именно на третьем этапе становилось очевидным наличие у преступника характерного почерка.

На четвертом этапе создавался собственно психологический портрет преступника. Ведущий профайлер собирал группу коллег, чтобы представить им результаты трех предшествующих этапов и все материалы по делу. Затем он представлял предельно объективный обзор, за которым следовали вопросы и общее обсуждение. Главным здесь был коллективный характер рабочего процесса. Каждый профайлер рассматривал материалы сквозь призму собственного опыта и знаний, но именно объединение усилий всех присутствующих позволяло создать максимально реалистичный и детализированный портрет преступника: его физические особенности, биографические данные, привычки, взгляды, ценности и мотивации.

Помимо выводов о поведении и психологических особенностях преступника этот заключительный этап служил еще одной цели. По ходу работы на нем подтверждались, а в некоторых случаях и подвергались сомнению результаты, полученные на предыдущих этапах. Например, если оказывалось, что наше описание физических возможностей преступника расходится с характером причиненных жертве увечий, мы понимали, что следует заново проанализировать всю имеющуюся информацию. Психологический портрет должен был полностью соответствовать следственным материалам, которые послужили основой для его создания.

* * *

В декабре 1986 года наше описание процесса профайлинга было опубликовано в официальном органе Бюро — журнале «FBI Law Enforcement Bulletin». Преодолевая разрыв между следственной работой и изучением психологии преступности с помощью научно обоснованной методологии, этот документ стал стандартным оружием для всех сотрудников ОПА. Эта работа не подменяла опыт и чутье следователя, работающего «на земле». Напротив, она учитывала всю ценность этих качеств, а разработанный нами процесс лишь дополнял собственные навыки и умения агентов ФБР.

Глава 10

Если копнуть поглубже

В том же 1986 году Бюро поручило Дугласу продемонстрировать профайлинг миру посредством недавно созданного Национального центра анализа насильственных преступлений. Он получил и ресурс: двенадцать штатных профайлеров, которым под его руководством предстояло использовать нашу методологию в качестве основы аналитических справок по подозреваемым в наиболее нетипичных и трудных случаях. Количество дел, поступавших к ним на рассмотрение, быстро достигло нескольких сотен в год. Все это было очень показательно и красноречиво свидетельствовало о достижениях профайлинга.

Примерно тогда же Ресслер приступил к реализации собственного проекта в рамках деятельности Национального центра. Он стал руководителем компьютеризованной Программы предотвращения насильственных преступлений — первого такого рода проекта в истории Бюро. По описанию Ресслера, это была «общенациональная информационная система сбора, сопоставления и анализа данных о насильственных преступлениях». Это было то, о чем мы давно мечтали: создание каталога информации по серийным преступникам. Специалисты центра искали закономерности и общие особенности в огромном количестве дел, заведенных во всех уголках страны. Сопоставление поступившей в систему информации по таким параметрам, как виктимология, мотивы, физические улики, свидетельские показания и преступное поведение, позволяло существенно ускорять выход на узкий круг подозреваемых.

Преступность становилась все изощреннее. И если мы хотели оставаться на переднем крае борьбы с ней, нам следовало адаптировать профайлинг к этим нескончаемым изменениям. Именно в этом я и видела свою задачу.

* * *

К 1986 году моя работа в ОПА уже не ограничивалась рамками исследования криминальной личности и разработки методологии профайлинга. Я занималась целым рядом проектов. В частности, логичным продолжением первого опыта совместной работы с Лэннингом стал поведенческий анализ растлителей малолетних.

Невзирая на все наши достижения последних шести лет и успехи в области обоснования чудовищных аномалий человеческого поведения, оставались вещи, которых мы не знали, и преступники, которых мы недопонимали. В первую очередь мне не давали покоя двое из них — Монти Рисселл и Эдмунд Кемпер. Они выделялись даже на фоне самых уникальных из изученных мной убийц. Кроме того, за этими двумя числилось наибольшее количество жертв.

Рисселл и Кемпер были исключительно умны. Оба с невероятным сочувствием вспоминали о своих жертвах. У обоих было странное и глубоко индивидуальное мировосприятие, сложившееся на почве фантазий. Разумеется, между этими убийцами существовали и различия. Так, они были совершенно не похожи в своих самых ранних насильственных проявлениях. Резко отличались они друг от друга и способами убийства и поведением в четырех его фазах (планировании, собственно убийстве, избавлении от тела и постпреступном поведении). Но скрытая под этими различиями психологическая основа была во многом одной и той же: антиобщественный настрой, внезапные приступы ярости и сумбурное смешение фантазий и реальности.

Если большинство преступников видели в убийстве средство достижения сексуальной цели, то Рисселл и Кемпер использовали его в качестве средства оживления своих больных фантазий. Они усматривали в своих жертвах возможность обрушить стены, отделявшие окружающую действительность от представлений, сложившихся в их головах. И при этом, невзирая на весь этот сложно устроенный внутренний мир, они оставались расчетливыми убийцами, без малейших угрызений забиравшими жизни молодых женщин. В глубине души я верила, что понимание образа мысли этих двух индивидов поможет мне приблизиться к ответу на фундаментальный вопрос: что заставляет человека убивать?

* * *

Монти Рисселл родился в 1959 году в городе Веллингтон, штат Канзас. Он был младшим из троих детей в семье. Когда мальчику было семь лет, его родители развелись и мать вместе с детьми переехала в Сакраменто. Рисселл очень тяжело переживал разлуку с отцом. Ребенку казалось, что матери он не очень нужен. Сразу после переезда он начал совершать все более и более дикие выходки. И очень скоро попал в неприятности.

Легко было бы списать поведение Рисселла на подростковый возраст, но на самом деле этот период его жизни заслуживает куда более пристального рассмотрения. По большому счету, Рисселл представлял собой некий парадокс. С одной стороны, он хорошо учился в школе и на тестировании показал умственные способности выше среднего уровня. Любил спорт и был талантливым бейсболистом. Был общителен и очень популярен среди друзей и подруг. Монти видел себя лидером, а не подчиненным. У него отсутствовали антиобщественные наклонности, типичные для большинства насильников-убийц того времени. С другой стороны, по мере взросления склонность к насилию постепенно выходила на первый план, и в скором времени подавленная агрессия стала доминирующей чертой его личности.

Эмоциональная стабильность Рисселла поразила меня еще во время первичного ознакомления с материалами по делу и записями его бесед с Дугласом и Ресслером. Рисселл очень отличался от остальных тридцати пяти убийц, которых мы интервьюировали в рамках нашего исследования. Он говорил четко и основывался на фактах. В отличие от большинства убийц, которые обычно украшали свои воспоминания фантастическими подробностями, Рисселл необычно сухо рассказывал о своем воспитании и возникновении интереса к насилию в раннем возрасте. Фантазии не формировали его характер — напротив, он создавал фантазии, наилучшим образом соответствовавшие его характеру. Казалось, что определяющим в нем является чувство контроля. Первые преступления Рисселла обычно случались, когда ему казалось, что этому контролю что-то угрожает, и именно этим он и объяснял свои все более и более агрессивные реакции.

Первый тревожный сигнал прозвучал, когда Рисселлу было всего девять лет. Директор школы застал его и еще троих мальчиков за написанием нецензурных слов на тротуаре. Это был незначительный проступок, который можно было бы оставить без внимания как типичный для этого возраста. Но, судя по всему, в случае Рисселла он положил начало эскалации его гнева. Год спустя его агрессия снова вырвалась наружу. Он выстрелил из духового ружья в своего кузена, за что был тут же жестоко избит его приемным отцом, отставным военным. По словам Рисселла, в их доме это было обычным видом наказания. Его мать без объяснения причин надолго отлучалась из дома, и дети сами заботились о себе. Это лишь усугубляло и без того непрочные отношения между матерью и детьми.

Приемный отец Рисселла придерживался не менее неоднозначного подхода к воспитанию детей. Это был грубый и непредсказуемый человек: порой он задаривал своих пасынков подарками, а порой жестоко наказывал их просто ради поддержания в доме казарменной дисциплины. Но конфликты с отчимом продолжались недолго. Когда Рисселлу было двенадцать, его мать развелась во второй раз и снова сорвала детей с места — на сей раз ради переезда в Виргинию. По словам Рисселла, тяжелые отношения с приемным отцом и отсутствие в семье мужчины, который мог бы служить образцом для подражания, были главными стрессогенными факторами в его жизни.

В Виргинии Рисселл начал угонять машины, принимать наркотики и взламывать чужие дома. В возрасте тринадцати лет его задержали за вождение без прав. Через год ему предъявили обвинения в изнасиловании и ограблении соседки. Это случилось, когда однажды поздно вечером он, пьяный и обкуренный, вернулся с вечеринки. Рисселл пытался заснуть, но, как он выразился, «чертовски возбудился» от фантазий об изнасиловании двадцатипятилетней соседки с верхнего этажа. В конце концов он решил, что желание пересилило, натянул на голову чулок, взобрался по пожарной лестнице и проник в гостиную соседки через балконную дверь. Угрожая ножом, он изнасиловал ее. Примерно в семь утра мать разбудила его и сказала, что в квартире этажом выше произошло изнасилование. Подобно многим серийным преступникам, Рисселл сразу же подключился к расследованию. Он поговорил с полицейскими, рассказал им наспех сочиненную историю о том, как прошлой ночью он подрался с неизвестным бродягой, предположив, что это и был тот, кого они ищут. Подобная ненужная и нелепая ложь была еще одним примером сильного увлечения Рисселла фантазиями.

Однако следствие во всем этом разобралось. Узнав, что у Рисселла нет реального алиби, детективы включили его в состав подозреваемых. А потом оказалось, что его отпечатки пальцев и образцы волос совпали с уликами, оставленными на месте преступления. Через три недели его арестовали. После заседания суда Рисселл возмущался по поводу женщины-судьи, которая, как ему казалось, неправомерно признала его виновным. И все из-за того, что он покраснел, когда пострадавшая рассказывала об изнасиловании. «Эта чертова сука упекла меня безосновательно», — жаловался он.

Наказание отнюдь не удержало Рисселла от дальнейших преступлений. Напротив, оно послужило катализатором его будущих вспышек насилия. Как сказал он сам: «Эта баба-судья отправила меня на психиатрическую экспертизу. Вот тут-то я и обозлился на власть. Никто не может указывать мне, что, как и когда я должен делать».

Эта изворотливость была элементом привычной для Рисселла модели поведения — обвинять в своих поступках других. А поскольку судебный вердикт исходил от женщины, он решил, что вправе искать отмщения в дальнейших актах насилия. Более того: он посчитал себя пострадавшим. В его понимании насилие над женщинами было своего рода восстановлением порядка. Это был его способ все исправить.

Суд направил Рисселла на принудительное лечение в психиатрический стационар во Флориде, где ему был поставлен диагноз «подростковая реакция приспособления». В прежние времена этот расплывчатый термин обычно использовали в случаях, когда психиатры не могли точно установить причину аномального поведения пациента. В течение полутора лет Рисселл проходил индивидуальный курс инсайт-ориентированной психотерапии, после чего был выписан с предписанием жить дома, посещать школу и продолжить психотерапию на амбулаторной основе.

Один из инспекторов по надзору отмечал, что «психиатрические и психологические освидетельствования Монти показали, что этот психически нездоровый молодой человек отчаянно нуждается в интенсивном лечении в учреждении закрытого типа». Но, несмотря на разнообразие терапевтических методов, лечение парня не принесло результатов. Рисселл дурачил врачей, изображая положительные сдвиги, хотя на самом деле за период так называемого лечения умудрился безнаказанно изнасиловать еще пять женщин. Причем одну из них — прямо на парковке психиатрической клиники. Похоже, именно в этот период постоянно возраставшая склонность к насилию заставила Рисселла перейти от изнасилований к убийствам.

Стоило ему вернуться из психиатрического стационара домой на рождественские каникулы, как Рисселл совершил еще одно изнасилование. Жертвой шестнадцатилетнего парня снова стала соседка по дому. Он подошел к ней в подъезде и, угрожая ножом, отвел в близлежащий лес, где совершил насилие. Очередное подобное преступление он совершил спустя три месяца. Приблизившись к незнакомой женщине на парковке школы, которую он посещал, Рисселл снова воспользовался ножом, чтобы заставить ее отвезти их обоих к ней домой. Там он ее и изнасиловал.

В следующих двух изнасилованиях у Рисселла появились соучастники. Такая перемена в образе действий была неожиданной, но логически обоснованной. В любой среде, будь то школа, больница или следственный изолятор, Рисселл всегда пользовался успехом у окружающих и с легкостью обзаводился знакомствами. Наличие подельников в изнасилованиях подпитывало его нарциссизм. Вечером выходного дня он и два других пациента психиатрического стационара были в увольнительной. Они угнали машину, выехали за пределы штата, вломились в чужой дом и по очереди изнасиловали семнадцатилетнюю девушку. Еще через три месяца он вместе с другим пациентом проник в женскую раздевалку бассейна. Там они подстерегли молодую женщину, замотали ей голову полотенцем и неоднократно совершили развратные действия. Групповой характер привносил в изнасилования элемент вуайеризма. Поначалу это возбуждало Рисселла, но затем его паранойя одержала верх — наличие соучастников означало возникновение дополнительных рисков поимки, — и вскоре он вернулся к одиночному образу действия.

Изнасилование очередной соседки по дому стало последним перед переходом Рисселла к убийствам. Угрожая женщине пневматическим пистолетом, он завел ее в подсобку, накрыл голову своей курткой и дважды изнасиловал. При всей бесчеловечности этого нападения, с точки зрения Рисселла, оно было не более чем повторением пройденного. А он нуждался в новых острых ощущениях.

* * *

Рисселлу исполнилось восемнадцать, он оканчивал среднюю школу и после выхода из психиатрического стационара находился под наблюдением полиции. Августовским вечером он приехал в колледж, чтобы сделать сюрприз своей подружке. Но сюрприз преподнесла ему она — через окошко Рисселл увидел, как она целуется с другим.

Разъяренный парень помчался домой в Александрию, обуреваемый кровожадными фантазиями. Несколько часов он просидел в машине на парковке, напиваясь и распаляя свою безграничную ярость. Наличие у Рисселла мыслей об убийстве свидетельствовало о том, что он приступил к формированию замысла, который является первым этапом убийства на сексуальной почве. В два часа ночи на парковку въехала молодая женщина. Оглядевшись, он понял, что вокруг никого, и усмотрел в этом возможность потешить свое больное самолюбие и вернуть чувства собственного достоинства и контроля, которых его лишили. Угрожая женщине пистолетом, он заставил ее отвезти их в безлюдное место, вывел из машины и изнасиловал. Его жертвой оказалась проститутка, работавшая в массажном салоне в Мэриленде. На тот момент Рисселл этого не знал, но ему показалось подозрительным, что девушка, по его словам, «пыталась контролировать ситуацию, симулировала оргазмы и спрашивала, какую позу ей принять». Это усугубило его ненависть к женщинам, утвердив в мысли о том, что все они лживые шлюхи. И хотя Рисселл не собирался убивать ее, его намерения изменились, когда жертва попыталась сбежать.

По словам Рисселла, «она было пустилась бежать вниз, к каналу, и тут я ее схватил. Взял ее на захват. Это было непросто, потому что деваха была много крупнее меня. Я начал ее душить, она оступилась, и мы скатились с пригорка прямо в воду. Там я стукнул ее головой о камень и удерживал под водой, пока она не затихла».

Пока легкие женщины наполнялись водой, Рисселл вступал во вторую фазу убийства: фантазия становилась реальностью.

— А почему ты привел ее именно туда? — спросил Ресслер.

— Я там бывал в детстве, играл у воды. В солдатиков, кораблики пускал, все такое. Но я думал, что другие дети туда не ходят, а в итоге нашли ее двое детишек. После я туда никогда не ездил.

Решение Рисселла не прятать и не перевозить тело куда-то еще пришлось на третью фазу убийства. Оставив труп на виду, Рисселл продемонстрировал, что у него все под контролем. Он больше не бежал от своего «я». Более того: он представил его на всеобщее обозрение.

Постпреступное поведение Рисселла, которое также называют четвертой фазой убийства, сформировалось только после второго убийства, когда он начал забирать себе небольшие сувениры жертв — бижутерию, часы, солнечные очки. Модель поведения определилась. В последующие пять месяцев он совершил еще четыре убийства, оставаясь практически вне поля зрения следствия. Рисселл был задержан только после того, как полиция обыскала его машину в связи с обвинением в участии в драке и обнаружила ключи, бумажник и расческу, принадлежавшие его последней по счету жертве. Суд приговорил его к пяти пожизненным срокам — по одному за каждое совершенное изнасилование с последующим убийством. Проведя два года в заключении, Рисселл признался еще в шести изнасилованиях. Ни по одному из них обвинения так и не были предъявлены из-за недостатка улик и потому, что в 1970-х годах сексуальное насилие над женщиной все еще считалось низкоприоритетным преступлением.

* * *

Рисселл добровольно участвовал в наших исследованиях серийных убийц. В беседах он был вдумчив, часто выглядел искренним, кроме того, представлял собой уникальный случай, поскольку совершил свои преступления в поразительно юном возрасте. Кроме того, он любил поговорить. С серийными убийцами так бывало далеко не всегда, поэтому сотрудники тюрьмы воспользовались его открытостью и записали несколько интервью, в которых прослеживались мельчайшие детали его убийств, поведения и мыслей.

Однако закономерности остаются скрытыми, если никто их не ищет. Записи интервью Рисселла пылились на полке на протяжении нескольких лет. И сейчас, приступая к их анализу в контексте всего, чему научилась за предыдущие шесть лет, я надеялась получше разобраться в маниакальной природе преступников.

Именно такую возможность предоставляли мне архивные материалы по Рисселлу. Он совершал свои убийства однотипными способами, но жестокость сексуального насилия возрастала с каждым новым преступлением. Этот человек был не просто маньяком — маниакальность была его отличительной чертой. Именно она мотивировала все, что он делал, порождала все его фантазии. Это стало очевидным, как только я начала прослушивать первую запись.

— Я слишком умен для них, — рассмеялся Рисселл, объясняя, почему местные полицейские не заподозрили его. — И девушки эти молчали. Было реально круто думать, что они на меня никогда не заявят и не опознают.

— Где все это началось? Как далеко от места жительства ты находил себе жертв? — спросил Ресслер.

— Да где-то в двух-трех кварталах, — ответил Рисселл. — Хотите, нарисую план, чтобы вы поняли. Вот это весь мой район. И все убийства происходили в моем родном районе.

— А тебе не приходило в голову сесть в машину и рвануть в Мэриленд или что-то такое? Вывозил бы ты своих жертв куда-нибудь подальше, и риска спалиться было бы меньше, — подначивал его Дуглас.

— Да уж, конечно, — сказал Рисселл, заносчиво отвергая эту идею. — Я же понимал, что знание местности мне в плюс. А вот если бы заехал неизвестно куда или туда, где копы патрулируют, то да, мог бы попасться. Потому-то я и совершил столько убийств и так долго гулял на свободе, что знал и район, и в котором часу копы выезжают патрулировать. Ведь даже в газетах написали, что меня не поймали, потому что они искали чужаков, так ведь? А я свой, местный, к тому же всегда на виду.

Слышать это было довольно неприятно, но он был прав. Рисселла поймали только после пятого убийства. Пока в поисках пришлых убийц полиция прочесывала квартал за кварталом, Рисселл беспрепятственно чинил насилие. И это несмотря на судимость и то, что он жил в доме, где было совершено большинство преступлений. Он скрывался у всех на виду.

Между тем именно место было той ниточкой, которой следствие должно было связать эти преступления. Большинство пострадавших подверглись нападению с угрозой оружием в подъезде собственного дома. Всех жертв убийств с изнасилованием похищали в одном и том же районе. Четырех из пяти жертв убийств с изнасилованием Рисселл выбрал совершенно случайно, просто наблюдая за машинами, въезжавшими на парковку. В одном-единственном случае эта картина была нарушена. Женщина ехала на вечеринку в его доме и, на свою беду, согласилась подвезти Рисселла. Высадив его у дома, она поехала ставить машину на парковку. Он подождал, зашел с ней вместе в лифт, а потом, угрожая оружием, заставил вернуться на парковку и отвезти их в безлюдное место.

Образ действий Рисселла был пугающе систематичен. Сначала он обозначал жертве свое намерение, приблизившись к ней с оружием в руках и обещая не причинять вреда в случае согласия на секс. Дальнейшее развитие событий определялось реакцией жертвы. Согласным он больше не угрожал, а на тех, кто начинал кричать, обрушивал шквал угроз. Тех, кто отказывался подчиниться, заставлял силой. Почти во всех случаях Рисселл обеспечивал себе контроль, принуждая жертву поехать вместе с ним в близлежащий лес. Тем не менее ему не всегда удавалось учесть все факторы. Такие непредвиденные обстоятельства становились кризисными моментами, сводившими на нет либо обострявшими его желание убивать.

Своей третьей жертве Рисселл сначала велел умолкнуть, потом включил радио. «Я думал: двоих уже убил. Могу и эту тоже… Но потом лишь связал ее чулками и стал уходить. И вдруг слышу, как она ворочается и стонет. Тут я развернулся и говорю себе: Нет уж, придется мне ее убить. Нужно сделать это, чтобы самому остаться целым». Впоследствии труп женщины был обнаружен в лесу с двадцатью одним ножевым ранением грудной клетки и живота.

Четвертое убийство Рисселла стало еще одним важным шагом вперед на его пути серийного сексуального маньяка. Теперь он выбирал жертв, прекрасно зная, что убьет их. С обретением этой новой ясности сознания фантазии Рисселла стали более целенаправленными, более жестокими и более продуманными. Описывая свое очередное убийство, он вспоминал, что «она расцарапала мне лицо. Я озверел от боли. Она пустилась бежать, я бросился вдогонку. Когда она наткнулась на дерево, я ее поймал. Мы стали бороться и скатились по насыпи прямо в воду… Она яростно отбивалась, но я сунул ее головой под воду и просто удерживал руками за шею».

Самым зверским было пятое, и последнее, убийство. Женщина, жившая неподалеку от его дома, во время нападения узнала Рисселла. Это одновременно и обострило его страх перед изобличением, и заставило ощутить ослабление контроля над ситуацией. Он попытался преодолеть свою тревогу запугиванием жертвы. Он описал ей свои четыре убийства и восторг, который испытывал при их совершении. Затем он сообщил женщине, что она — следующая и что его ничто не остановит. Но избавиться от паранойи он не сумел. Ему надоело чувствовать на себе пристальный взгляд человека, которого он вот-вот лишит жизни. И когда они проходили через коллектор под шоссе, паранойя возобладала, и он яростно набросился на женщину. «Я достал нож и, не говоря ни слова, всадил в нее. Наверное, раз пятьдесят или сто всадил», — вспоминал Рисселл.

* * *

Чем больше Рисселл говорил, тем более объемным и четким становилось мое представление о нем. Тонкое понимание своих преступлений и старательность, с которой он описывал своих жертв, указывали на странный парадокс. Рисселл был отнюдь не таким одномерным, каким представал в первоначальных рапортах агентов. Его нельзя было просто списать со счетов как монстра, сумасшедшего или выродка. В действительности Рисселл был устроен сложнее любого из преступников, которых я исследовала до этого.

Его цель состояла не в господстве и контроле над жертвами. Он хотел контролировать окружающую действительность. Стремился сократить разрыв между идеально выстроенными фантазиями в голове и несовершенством своего порочного существования. Рисселлу казалось, что, воплощая свои фантазии, он может исправлять прошлое и забирать у других то, что в свое время забрали у него. Он видел в насилии орудие самоисцеления. Но в то же время понимал, что насилие — это глубоко ущербный способ решения нерешаемой проблемы. Никто не в силах изменить прошлое.

— А каково было тебе после этого? После того, как ты все заканчивал и избавлялся от тела? — спросил Ресслер.

— Ну, возвращался домой, мылся, думал про то, что сделал… А потом мне снова становилось страшно. Мне было стыдно за себя. Я не понимал, что происходит и почему я это делаю.

— А почему было стыдно?

— Сложно это все, — рассуждал Рисселл. — Помню, как-то вечером смотрел с матерью новости, там показывали про одну из них, баб, которых я убил. На экране появляется ее отец и говорит: «Кто бы ты ни был, пожалуйста, сдайся властям. Мы не хотим отомстить тебе за содеянное. Мы понимаем, что ты больной человек». Это меня зацепило. Я вышел из комнаты, а потом взял ключи и поехал в магазин. Мать не связала эти две вещи. А я просто сломался, когда услышал это.

— И мать ни о чем не догадывалась?

— Да вроде нет. Она просто беспокоилась за меня. Постоянно говорила, что вокруг убийцы ходят, а ты, мол, по ночам по вечеринкам разгуливаешь, и все такое. — Рисселл помолчал, а потом добавил: — Я старался выбросить это из головы, потому что понимал, как это плохо.

— А как ты думаешь, явился бы ты с повинной, если бы знал, что тебя будут лечить? — спросил Дуглас.

— Нет, — без промедления ответил Рисселл. — Я уже через все это проходил. Я считал, что ничто меня не остановит, только если поймают. А если поймают, то убьют. И я подумал, что нужно записаться в морскую пехоту. Чувствовал, что ежовые рукавицы меня исправят. Мне нужна была дисциплина, чтобы обуздывать себя в плане этого насилия, которое крутилось в голове.

— А что скажешь по поводу пострадавшей, которой ты позволил убежать? Ты ведь уже убивал к тому моменту. Почему с ней получилось иначе? — спросил Ресслер.

— Она сказала, что ее отец умирает от рака. Я вспомнил про своего брата, который только что перенес онкологическую операцию. Двадцать пять лет, и рак… Вот о чем я подумал. Не мог я ее убить. Ей и так пришлось хлебнуть горя.

Я нажала на паузу, перемотала пленку назад и еще раз послушала этот фрагмент разговора.

— Ей и так пришлось хлебнуть горя…

Это было главным. Стоило женщине рассказать Рисселлу о своих бедах, как вся изысканная конструкция его фантазий обрушилась. Он уже не видел в этой женщине безликую представительницу ее пола. Она была реальным человеком, индивидуальностью. Ей удалось установить контакт с Рисселлом, став символом эмоциональных потрясений, аналогичных тем, в которых коренилась его навязчивая потребность в контроле, вроде развода родителей, отсутствия отца, отказов женщин, болезни брата. Мир этой женщины был таким же несовершенным и неблагополучным, как и его собственный. Осознав это, он сразу испытал сочувствие к ней. Поэтому он велел женщине притормозить у обочины, выбросил ключ зажигания из окна, выскочил из машины и скрылся в лесу.

Записи интервью с Рисселлом предоставили мне редкостную возможность наблюдать за поэтапным процессом становления этого убийцы. Они показывали, что потребность вновь и вновь мысленно возвращаться к переживаниям прошлого и сверяться с ними подпитывала его навязчивые фантазии, сформировавшие образ мыслей, отличный от свойственного обычным людям. Они показывали, что именно способствовало его эволюции от гнева к мелкому воровству, изнасилованию и в конечном итоге к убийству. Но самое интересное было то, что Рисселл отлично понимал, что делает. Он видел, к чему это приводит. И, невзирая на это, продолжал.

— С виду я, наверное, такой же, как и все. Но глубоко внутри меня есть что-то, что, кажется, меня и погубило. Это неукротимость чувств и жестокость, которая мной овладевает время от времени, — сказал Рисселл.

— На самом деле ты преступил главный закон человеческого общества. Ты лишал людей жизни. Вот в этом и состоит твое отличие, — ответил ему Ресслер.

— Да, пожалуй.

* * *

Самым поразительным в Рисселле было то, что большинство своих преступлений он совершил, находясь под наблюдением психиатров. Это наглядно свидетельствовало о наличии определенных недостатков и упущений в обычных методах сбора психиатрического анамнеза. В первую очередь это относилось к практике самоотчетов. В основе этого метода было представление о том, что пациенты хотят выздороветь и что они — сознательные участники лечебного процесса. Поэтому они сообщают правдивую информацию о своем состоянии. Но это не относилось к преступникам, которые откровенно лгали своим психиатрам или искусно манипулировали ими, чтобы заставить поверить в несуществующие улучшения.

Рисселл признался, что его тоже удивило, когда он понял, что может безнаказанно совершать преступления, находясь под наблюдением психиатра. С ним ни разу не поговорили ни о его преступлениях, ни об отношениях с родителями, ни о пьянстве, ни о разрыве с подружкой. «Возвращаться ко всему этому было бы мучительным делом», — сказал Рисселл. В то же время он считал, что его психиатры ошибались, не задавая такие вопросы. В противном случае им, возможно, удалось бы установить причину его преступлений. «По большому счету, поговорить бывает полезно».

Продемонстрированная Рисселлом степень понимания самого себя и природы своих поступков встречается редко. Но он был не единственным. Схожим образом вел себя и Кемпер. С единственным отличием — на него это повлияло иначе.

Глава 11

Или фантазии, или реальность — совместить не получится

Однажды Дуглас так сказал о серийном убийце Эдмун- де Кемпере: «Было бы не слишком честно с моей стороны не признать, что мне понравился этот парень». И хотя это прозвучало довольно необычно, я сразу поняла, что он имел в виду. Кемпер был лишен типичного для других серийных убийц высокомерия. Это был спокойный и адекватный человек. Он любил пошутить и был дружелюбен, открыт и чуток. И при этом менее чем за десять лет он безжалостно убил троих членов своей семьи и семь беззащитных женщин. В отличие от Дугласа я не умела отделять преступника от его преступления. И видела в Кемпере источник ценных данных, только и всего. Для меня он был не более чем средством достижения цели.

Несмотря на целый ряд очевидных различий между Кемпером и Рисселлом, налицо были и важные основополагающие сходства. Так, оба были серийными убийцами и насильниками с девиантным[26] сексуальным поведением, свидетельствовавшим о полном пренебрежении ценностью отдельно взятой человеческой жизни. Оба предавались фантазиям о власти и господстве в самом абсолютном смысле. Оба видели в своих актах насилия своего рода средство коммуникации. Заметным различием был способ такой коммуникации с жертвой. Рисселл насиловал своих жертв и пытался коммуницировать с ними, пока они были живы. Кемпер же не считал это возможным. Он был твердо убежден, что подлинная, не омраченная опасениями сопротивления или отвержения коммуникация может быть только после смерти жертвы. Именно тогда он и насиловал их тела, чтобы ощутить наивысшую степень власти над ними.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы выделить реального Кемпера из раздутого мифа, в который его превратили за минувшие годы. Казалось, что все газеты напечатали собственные приукрашенные версии истории Кемпера, а каждый психолог, исходя из слухов и домыслов, проанализировал его на свой лад. Вносил лепту в эти разночтения и сам Кемпер. Он имел обыкновение перекраивать повествование о своих преступлениях в соответствии с ожиданиями собеседников, проверять, что им известно о нем, и по возможности добавлять новые детали. Для него это была игра, позволяющая удовлетворять потребность в постоянном контроле над ситуацией. А для меня это означало, что над установлением истины придется хорошенько потрудиться.

Эдмунд Кемпер III появился на свет в калифорнийском городе Бербанк 18 декабря 1948 года. Он был средним ребенком супружеской четы Клэрнелл и Эдмунда Кемпер. Сестра Эллин была на пять лет старше его, а сестра Сьюзан — на два года младше. С первых секунд жизни Кемпер был на особом счету как единственный отпрыск мужского пола. В знак преемственности поколений его назвали в честь отца и деда. Несмотря на это, его детские годы прошли под знаком нестабильных и конфликтных отношений родителей. Брак все-таки распался, и мать с детьми переехала в Монтану. Кемпер был буквально убит горем. Вдобавок к этому ему казалось, что в отсутствие отца мать вымещает свою злость именно на нем. «У меня две сестры, а мать относилась ко мне, как будто я тоже ее дочь, и рассказывала, какой гад мой отец. И мать, и сестры считали, что я всегда на отцовской стороне, а это было не так. Эллин то и дело на мне отыгрывалась, несмотря на то, что я был на пять лет ее младше. А Сьюзан врала матери про нас обоих, чтобы нас наказали. Я чувствовал, что все меня третируют, как дохлую кошку».

Растущая неприязнь к близким проявлялась в странных ролевых играх, которым он часто предавался с сестрами. В беседе с нашими сотрудниками его младшая сестра привела пример одной из любимых забав брата. Сестра должна была завязать ему глаза, усадить на стул и нажать воображаемый рычаг. Кемпер сползал на пол и бился там в конвульсиях, как будто умирал в газовой камере. Впоследствии он дополнил эту процедуру «гробом», в который ложился после «умерщвления газом».

Таким образом, детство Кемпера было отмечено многими из тех же несчастливых особенностей, что и у других участников нашего самого первого исследования серийных убийц. Над ним смеялись в школе, его шпыняли сестры, а мать сделала постоянной мишенью своих пьяных издевательств. Большую часть этих унижений Кемпер проглатывал, но время от времени совершал жестокости по отношению к животным или сестрам. После одного такого инцидента с младшей сестрой, который носил очень личный характер, Клэрнелл решила отделить сына и переселила его в подвал дома.

Как и Рисселл, Кемпер охотно шел на разговор в процессе нашего исследования и пугающе точно описывал этот подвал: «Спускаешься по длинной деревянной лестнице. Стены из необработанного камня, дребезжащие трубы над головой. Просто чудесное место для парнишки с воображением типа меня, который до смерти боялся разных чудовищ и видел во всем вокруг что-нибудь пугающее. Ну и примерно через полгода жизни в этом подвале я уже имел дело с разными адскими силами, которые, как я верил, собирались каким-то образом меня прикончить. В подвале стоял котел отопления, переделанный из пылеугольной горелки. Я представлял, что это был адский огонь. В то время, когда вся семья отдыхала по вечерам наверху, я шел в подвал. Мне было очень страшно. К тому же мать не разрешала зажигать свет. Для мальчика семи-восьми лет, каким я был, это был самый настоящий ужас».

Вскоре после этого Клэрнелл в третий раз вышла замуж, а Кемпера, по его просьбе, отправили жить к отцу и мачехе. Но он не прижился и у них. Новую жену отца нервировали «странности» пасынка. Часто она замечала на себе его пристальный взгляд, пугалась и просила мужа отправить мальчика обратно. Развязка произошла на Рождество 1963 года, когда они приехали погостить на ферму родителей отца в Норт-Форк, штат Калифорния. По окончании праздников пятнадцатилетнего Кемпера без каких-либо объяснений оставили жить с дедушкой и бабушкой. Он стоял на крыльце и смотрел, как отцовская машина выезжает из ворот фермы на проселок и постепенно исчезает из виду.

На первых порах Кемпер вроде бы достаточно неплохо адаптировался к своей новой жизни на ферме. У него была мелкокалиберная винтовка, с которой он охотился на сусликов и зайцев. В школе он тоже был на хорошем счету. Но ближе к концу первого лета бабушка забеспокоилась. Она тоже стала замечать у внука «странности», и они ее очень тревожили. А Кемпера, по его собственному признанию, стали одолевать кровожадные фантазии. Он уже истребил великое множество животных и теперь хотел понять, каково это — убить человека.

«Меня довольно часто обзывали „безмозглым“, и, к сожалению, это даром не прошло… Во мне скопилось огромное количество неосознанной враждебности, и она переросла в уродливые фантазии. И все это обострялось. В школе обратили на это внимание, я там настолько часто предавался мечтаниям, что мне все время записи в дневник делали».

«А что это были за мечтания?»

Кемпер рассказал, что его мечты состояли из «фантазий на тему истребления всей школы целиком. Они постепенно становились все более завершенными. Это было ужасно. А они думали, что мне мерещатся всякие там цветочки и птички за окном, как любому нормальному мечтателю».

К тому же пятнадцатилетний Кемпер был двухметрового роста и весил восемьдесят килограммов, что делало его постоянным объектом насмешек одноклассников. Он был невероятно одинок. У парня не было друзей, он был разлучен с родителями и жил в замкнутом мирке фермы вдали от всего, что некогда знал. Фантазии были его единственной отдушиной, и он вновь и вновь мысленно проигрывал их, доводя до полного совершенства. В конце концов они стали чем-то вроде заветного места, где правила определял он сам.

27 августа 1964 года Кемпер сидел на кухне и наблюдал, как бабушка работает над корректурой детской книжки. Внезапно прервавшись, она криком велела прекратить пялиться на нее. Кемпер встал, взял свою мелкокалиберную винтовку и сказал, что идет поохотиться на сусликов. В ответ на это бабушка строго-настрого запретила ему стрелять в птиц и снова углубилась в работу. Сразу после этого Кемпер выстрелил ей в затылок и еще несколько раз в спину между лопаток. Искромсав убитую ударами ножа, он накрыл ее голову одеялом. Когда домой вернулся дед, Кемпер застрелил и его тоже. Затем он позвонил матери и признался ей в содеянном. Она велела ему вызывать полицию, что он и сделал. Резкое замечание бабушки оказалось последней каплей в многолетней череде мелких и крупных обид и разочарований Кемпера. Теперь, воплотив свои кровавые фантазии наяву, он осознал, что вполне способен убивать.

В то же время довольно необычно выглядела реакция Кемпера с вызовом полиции. В отличие от подавляющего большинства других участников нашего исследования, которые делали все возможное для избежания разоблачения, он испытал порыв признаться в содеянном. Это свидетельствовало о том, что Кемпер не продумывал ни свои последующие действия, ни то, чем случившееся обернется для него самого. Но больше всего меня потрясло сказанное им в телефонном разговоре с полицейскими. «Просто было интересно, каково это — застрелить свою бабулю», — сказал он, добавив, что застрелил деда, чтобы тому не пришлось увидеть свою супругу мертвой.

Эти высказывания показывают, как мало значили для Кемпера родственные связи, если вообще что-то значили. Но в то же время он объяснил убийство деда стремлением защитить того от душевных страданий. Кроме того, парень сразу же позвонил матери и рассказал ей о случившемся. Налицо было некое противоречие, связанное с детскими привязанностями, утратами и одиночеством Кемпера. И это давало определенное представление о его мировосприятии. И хотя над его видением окружающей действительности довлели фантазии, Кемпер старался сохранять связь с реальностью через мать. Но их отношения характеризовались антагонистичностью и были крайне неровными. Мать была для Кемпера главным фактором стресса, и в то же время мысленно он видел в ней свое спасение. Как и Рисселл, Кемпер был впервые осужден в несовершеннолетнем возрасте. Он провел четыре года в тюремном учреждении для душевнобольных преступников, после чего был освобожден на попечение матери. Против такого решения возражал целый ряд врачей, ссылавшихся на документально подтвержденный враждебный характер отношений матери и сына, но комиссия по делам несовершеннолетних оставила мнение медиков без внимания. Так Кемпер вернулся домой с шансом начать новую жизнь. Он поступил в муниципальный колледж и попытался устроиться в полицию, но получил отказ из-за слишком высокого роста. В итоге пошел работать в Управление автодорог штата.

Все говорило о том, что Кемпер твердо встал на путь нормальной жизни. Он работал, периодически встречался с девушками и производил впечатление разумного молодого человека. Но в его сознании уже разворачивался безмолвный мир ждущих своего часа больных фантазий. Кемперу было трудно сопротивляться старым соблазнам. В последующие два года он регулярно подвозил голосующих на шоссе женщин, проверяя способность контролировать свое стремление надругаться над ними. Но, невзирая на такие эксперименты, он прекрасно сознавал, что будет дальше. «Задолго до того, как я начал убивать, я знал, что буду убивать. Этим все и закончится, — признавался он. — Эти фантазии были чересчур яркими. Они продолжались слишком долго и были слишком изощренными».

В конце концов в мае 1972 года Кемпер перешел к воплощению своих фантазий. Однажды вечером он проезжал в окрестностях Беркли и остановился, чтоб подобрать голосовавших у шоссе студенток, Мэри Энн Пеши и Аниту Лючесса. Сначала он намеревался просто изнасиловать их, но, запаниковав, убил. Потом сложил тела в багажник и отвез к себе домой. Там он по нескольку раз изнасиловал трупы, после чего расчленил. Так начался новый этап кровавого пути Кемпера. Вскоре он приступил к череде нападений на студенток, из-за чего впоследствии получил прозвище «Убийца студенток». Он зверски убивал их, обезглавливал, насиловал трупы и расчленял их, чтобы выбросить фрагменты останков в разных местах. Иногда Кемпер на некоторое время оставлял себе отрубленные головы и глумился над ними, пока трупный запах не заставлял избавиться и от них.

На вопрос о том, может ли он как-то объяснить свою жестокость, Кемпер ответил вполне прозаично: «Ну, начнем с обезглавливания. Думаю, отчасти это из-за странностей с моей головой. Такая фантазия была у меня еще в детстве. — И продолжил: — Удаление головы и приносило удовлетворение. Собственно, я впервые в жизни отрезал голову мисс Лючесса в багажнике моей машины, причем ножом, которым убил мисс Пеши, и, помнится, отрезать ей голову было дико по кайфу. Прямо сексуальное наслаждение. И если честно, я чуть не кончил. Такая же радостная, как бы триумфальная штука, как для охотника отрезать голову оленю или лосю. Я был охотником, а они — моей добычей».

Отождествление себя с охотником, коллекционирующим трофеи, имеет важное значение для понимания природы сознания Кемпера и отчасти объясняет, почему он прибегал к расчленению трупов своих жертв. Он увлекся самим процессом рассечения и совершенствовался в нем с каждым новым убийством. Например, начал перерезать ахиллесовы сухожилия до наступления трупного окоченения, чтобы облегчить себе последующие манипуляции с телом. Но важнейшим элементом кровавых фантазий Кемпера был именно акт обезглавливания. Головы были его любимыми сувенирами. Это увлечение головами началось еще в раннем детстве, когда Кемпер отрывал головы куклам своей сестры и устраивал себе сексуализированные игровые ритуалы. «Я просто смотрел на эти головы, лежащие на кресле, балдел от их вида, лежа в своей кровати. И обращал внимание, что одна из них как-то смещается и падает с кресла прямо на ковер — плюх, очень зловеще выглядело». Эта идея развивалась на протяжении всего детства Кемпера, пока не стала центральным элементом его фантазии о превращении трупа женщины в реалистичную игрушку. «Понимаете, если ее убить, она не сможет отвергнуть меня как мужчину. Ну, вроде как сделать из человеческого существа живую игрушку и осуществлять с ней мои фантазии», — откровенничал он.

Кемпер вплотную приблизился к своему идеальному представлению о преступлении, совершив убийство Синтии Шэлл — его последней жертвы из числа студенток. Застрелив девушку, он загрузил ее тело в багажник и отвез домой, в квартиру матери. На ночь он оставил тело в стенном шкафу своей комнаты, а на следующий день расчленил его в ванне, пока мать была на работе. Отрезанную голову он захоронил на заднем дворе лицом к окну своей спальни. «Иногда по ночам я разговаривал с ней, говорил всякие нежности, словно подружке или жене».

Уверенность и умелость Кемпера росли с каждым новым убийством. Сам он бесконечно восхищался своими методами и романтизировал и своих жертв, и сам процесс. «Это как наблюдать за восхитительными порхающими бабочками — ты хочешь ее поймать, чтобы разглядеть поближе, и понимаешь, что, когда сделаешь это, раздавишь и она станет неживой. Пусть уже и не настолько прекрасная, но все равно она будет у тебя. Вот почему я преодолевал это омерзение, типа нельзя путаться с мертвыми. Это отвратительно. Это богомерзко и все такое».

Весной 1973 года, после двухмесячного перерыва, Кемпер завершил серию своих преступлений убийством собственной матери и ее подруги Салли Хэллетт. В ту пятницу пьяная Клэрнелл вернулась домой с вечеринки и устроила грохот, разбудив сына. Когда парень пришел проверить, в чем дело, она сказала: «Ага, теперь ты, наверное, захочешь, чтобы я с тобой тут ночь напролет сидела и лясы точила?» Кемпер взглянул на нее и сказал: «Нет, спокойной ночи». Он уже осознал, что будет дальше. Как только мать уснула, он проник в ее спальню и забил насмерть гвоздодером. Затем отрезал ее голову и на протяжении нескольких часов насиловал труп. Совершив с головой матери акт орального секса, он накричал на нее, а потом использовал в качестве мишени для игры в дартс.

На записи было слышны его всхлипывания, когда он рассказывал об этих подробностях. Но это меня не тронуло. Как обычно, Кемпер думал только о себе. «Я вышел из моей матери, а потом в приступе ярости вернулся в нее», — сказал он.

* * *

При всей их омерзительности, акты расчленения и некрофилии были довольно обычным делом для серийных убийц. Я уже была наслышана о таких подробностях, но случай Кемпера отличался от всех остальных. Он обезображивал тела своих жертв легко и непринужденно. А потом рассказывал об этом как о каком-то священнодействии. «Еще свободнее ведут себя с трупами только гробовщики и патологоанатомы, которые занимаются ими многие годы. Я-то насмотрелся таких мерзостей, от которых любого гребаного патологоанатома наизнанку вывернуло бы. И это никакой не садизм. Просто на определенном уровне одна фантазия приедается, и тогда ты идешь дальше — к другой, углубляешься, дичи становится еще больше. Год за годом, пока дело не примет такой оборот, когда на тебя даже самые ужасные фантазии не действуют».

Вывод был очевиден. Убийство не было главным для Кемпера. Для него важным было расчленение. Он коммуницировал с другими людьми, лишь разрывая в клочья их тела. Это выглядело шокирующим и противоестественным, но вполне объяснимым в случае такого социопата, как Кемпер, с его дефицитом эмпатии, потребностью в доминировании и неспособностью поддерживать эмоциональные связи с окружающими. Наиболее примечательной в этом плане была его одержимость сохранением голов жертв, которые он использовал как в ритуальных целях, так и в качестве средства продления своих фантазий. В распоряжении ФБР была аудиозапись показаний Кемпера на суде, в ходе которых он пояснил свои действия:

— Мне нужно было расчленить ее труп побыстрее, потому что у нее в голове была пуля. И еще мне не хотелось проблем с запахом, или, как вы это называете, разложением. Я зачистил голову, убрал волосы, скальп, ткани лица и шеи и любую плоть, какую мог.

— И захоронили это вместе с головой, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал детектив Микки Алуффи, который вел следствие по делу Кемпера.

— Да, прямо под ней. Я знал, что это исчезнет в первую очередь, но не хотел, чтобы оно оставалось на черепе. Я хотел, чтобы вся черепная область разложилась побыстрее, все, что было на нем и внутри. Но волосы и скальп я туда не положил. Только лицевые ткани.

— А что вы сделали с волосами и скальпом?

— Срезал со скальпа волосы и выбросил в мусорку на автозаправке. А скальп порезал на мелкие кусочки и слил в унитаз, думал, так их никогда не найдут.

Этот приземленное безучастное повествование о чудовищном изуверстве, рассказываемое таким тоном, будто автомеханик описывает процесс разборки автомобиля на запчасти, наглядно свидетельствовало о деловитости, с которой Кемпер подходил к насилию.

Его жертвы были не более чем чистыми холстами, на которых следовало изобразить зверства, вырвавшиеся из его сознания.

Самую глубокую проницательность на этом процессе продемонстрировала Эллин, сестра Кемпера. По ее словам, у нее было подозрение, что он имеет отношение к убийствам студенток, еще до того, как тот сдался полиции. «Дело в том, что в детстве он убил и обезглавил нашего домашнего кота и прятал останки в своем шкафу. И я не знаю, сколько бы они там пролежали, если бы мать не обратила внимание на зловоние». Вспомнив эту историю, Эллин прямо спросила брата, не замешан ли он в убийствах. Тот ответил отрицательно, но попросил не говорить об этом матери, «потому что она начнет задавать вопросы и все может кончиться плохо».

По сути дела, совершенные Кемпером убийства были отражением невзгод его раннего детства, в том числе тяжелых переживаний в связи с отсутствием отца и недоступностью матери. Он убивал и чтобы выразить свою неспособность находить общий язык с другими, и чтобы отомстить за отказ родителей быть ему утешением и поддержкой. Насилие было попыткой Кемпера утвердиться в чувстве собственного достоинства на фоне постоянных нападок и унижения со стороны матери и сестер, вернуть себе эмоциональное родство с другими людьми.

Если бы Фрейд занимался серийными убийцами, Кемпер бесспорно стал бы архетипическим примером. Он отчаянно нуждался в стойкой благосклонности со стороны родителей и, не получив от них позитивного внимания, ответил на это беспощадными зверствами.

* * *

И Кемпер, и Рисселл воплощали — и, соответственно, усложняли — один аспект развития серийного убийцы, прежде не вполне мне понятный. В анализе этого типа преступников всегда преобладал подход с фокусом на сравнение роли наследственности и среды. А именно: биологическими или внешними факторами предопределяется превращение человека в убийцу. Но примеры Кемпера и Расселла говорили о том, что такое четкое разделение неочевидно. Они показывали, что серийные убийцы не обязательно агрессивны от рождения, а становятся склонны к насильственным проявлениям и чаще превращаются в убийц под воздействием определенных провоцирующих факторов. При этом даже в благоприятных условиях их влечение к убийству нарастает постепенно. Это сложный и медленно формирующийся механизм, который чаще всего укоренен в их неспособности соотноситься как с окружающими, так и с самими собой. В понимании серийного убийцы насилие может являться разновидностью самолечения. Оно утишает их наваждения, помутнения сознания и навязчивые фантазии. Но, как и при любом самолечении, такие эффекты носят лишь временный характер. Это очень хорошо понимал Кемпер, признавший, что «реальность никогда не дотягивала до уровня фантазий».

Вне зависимости от уровня самосознания серийного убийцы и количества новых ритуалов, которыми он дополняет свои кровавые преступления, ему всегда будет чего-то не хватать. Граница между фантазией и реальностью остается непроницаемой, а первобытная жажда убийства — неутолимой. Этот базовый позыв невозможно ни укротить, ни погасить. Рисселл и Кемпер понимали это лучше других. Именно поэтому они столь охотно говорили о своих преступлениях. Эти воспоминания были единственным, что у них оставалось.

Глава 12

Картины изуверства

К преподаванию в отделе относились по-разному. Кому-то это нравилось, кто-то использовал его в качестве социальной отдушины, а некоторые считали бременем в условиях и без того серьезной служебной нагрузки. Я же смотрела на него иначе. Для меня лекции были уникальной возможностью проверять наши новые идеи на живой аудитории, чтобы затем дорабатывать их в соответствии с ее коллективной реакцией. Я в равной мере и учила, и училась сама. Ценность этого процесса была и в том, как задавали вопросы агенты-новички, и с каким энтузиазмом они воспринимали новые знания, и даже в молчаливо-недоуменных взглядах, которыми они встречали мои неудачные попытки что-то объяснить. Преподавание вдохновляло меня. Оно делало мою работу более цельной.

Весной 1986 года, вскоре после публикации статьи об убийцах-насильниках, которые изувечивают своих жертв, меня осенила идея новой учебной темы. Почти три месяца я занималась сравнительным исследованием сексуальных маньяков-убийц, переживших сексуализированное насилие в раннем возрасте, и убийц, в биографиях которых ничего подобного не было. Результаты меня удивили. Данные показали, что маньяки, пострадавшие от сексуального насилия в детском возрасте, были больше склонны изувечивать своих жертв. Такое мстительное поведение, избыточно компенсирующее травму прошлого путем еще более откровенного садизма, говорило о наличии определенной особенности серийных убийц, которую мне не терпелось исследовать более тщательно. Она имела прямое отношение к их образу мыслей. И именно сейчас можно было призвать на помощь опыт сотрудников, не принадлежавших к нашему коллективу.

Интерес к этой теме появился в ходе изучения интервью с Эдмундом Кемпером. Роберт Ресслер спросил его о выборе жертв и причинах, по которым он убивал.

«У меня была реально большая проблема с лишением людей жизни, — ответил тот. — Не в плане самого убийства, а в плане обладания их телами после».

Именно это и стало отправным моментом. Сказанное Кемпером — не сами по себе его слова, а эмоциональный накал и принципиальность, с которой они были произнесены, — попало в точку. Это наводило на мысль о том, что у серийных убийц есть еще одна составляющая, которую мы до сих пор не принимали в расчет. До этого мы исследовали их и составляли психологические портреты на основе знаний об их воспитании и подготовке к совершению преступления, а также данных, собранных на месте преступления. Но мы не уделяли серьезного внимания ритуальной составляющей, выражавшейся во взаимодействии преступника с телом жертвы после наступления смерти. Или почти не уделяли. Мы рассматривали эту составляющую преступления чисто практически: каким образом они избавились от тела, имели ли место акты некрофилии и как это можно использовать при проведении криминалистических экспертиз. Но случай Кемпера показал, что постпреступное поведение бывает очень обдуманным и даже обстоятельным. В нем заложен определенный смысл, и его тщательный анализ может привести к более полному пониманию устройства сознания серийного убийцы. Ретроспективно стало понятно, что ритуал является для серийного убийцы завершающим актом.

С осознанием этого рамки нашей работы расширились. Оказалось, что некоторые индивиды получают удовлетворение не от убийства, а от последующих ритуальных действий: расчленения тел, сбора сувениров и успешного избавления от трупов жертв.

Ранее постпреступное поведение в этом разрезе не изучалось подробно, и теперь нам предстояло детально разобраться в этих наиболее маргинальных проявлениях серийного насилия и понять, как использовать вновь полученные знания для прогнозирования поведения преступников. Как подчеркивал Джон Дуглас: «Поведение отражает личность. Лучший индикатор будущего насилия — насилие в прошлом. Чтобы понять „художника“, нужно тщательно разобраться в его „творениях“. Преступление должно быть изучено во всей его полноте».

* * *

— Есть два объяснения расчленения человеческого трупа, — сказала я, начав свою лекцию. — Первое — чисто практическое. Тело анатомируют, чтобы скрыть личность жертвы или упростить процесс избавления от останков. Но у некоторых постпреступные действия предназначены для воплощения их садистских фантазий. По сути, это такие обряды — например, вырезание на трупе символических фигур или знаков или ампутация половых органов.

Я включила проектор и показала фото отрезанной головы, обнаруженной в горах неподалеку от города Санта-Круз. Черты лица полностью сохранились, но немного увяли. Признаки разложения отсутствовали. Было очевидно, что жертва — девочка подросткового возраста.

— Расчлененный труп сильно затрудняет проведение основных криминалистических экспертиз. Рассеивание фрагментов тела по разным местам осложняет установление личностей жертвы и преступника.

Я укрупнила фото на экране.

— Смотреть на это и вспоминать об этом непросто, — обратилась я к аудитории. — Уж я-то знаю, поверьте. Но, исследуя процесс формирования замысла этих действий, мы получаем ценную информацию о личности преступника и особенностях его мышления. В каждом подобном случае присутствует элемент почерка, есть определенные закономерности. И они приближают нас к пониманию личности данного преступника.

Заметив некоторое недоумение в аудитории, я прервалась и предложила задавать вопросы.

— А разве это не пример того, что вы называете иррациональным поведением? Непредсказуемым и необъяснимым? — спросил агент из первых рядов.

— На самом деле нет, — сказала я. — Посмертные ритуалы присутствовали в религиозных традициях на протяжении практически всей истории человечества. Их стали практиковать реже относительно недавно. А что касается преступников, то во всех без исключения известных мне случаях они действовали обдуманно, педантично и исключительно ради удовлетворения своих садистских прихотей. Налицо был умысел, а не умопомешательство. Вспомните, к примеру, Эдмунда Кемпера, Теда Банди, Карлтона Гэри. Все они действовали вполне осмысленно.

— Но разве не бывает так, что у преступника в голове каша и вообще он, скажем прямо, полный псих. Есть ли смысл искать зацепки в ходе его мыслей? — не унимался агент.

— Дело не в том, псих он или нет, — ответила я. — А в том, что сам преступник видит в своих действиях определенную логику, следует определенной модели мышления и считает это разумным. Давайте я объясню поподробнее. Только приступив к работе в ОПА, я задавала всем тридцати шести сексуальным маньякам, которые принимали участие в нашем исследовании, один и тот же вопрос: «Что послужило толчком к вашему первому убийству?» Так вот, все без исключения ответы преступников следовали одной и той же логике. Во-первых, они говорили, что прекрасно сознавали свою давнюю одержимость бурными фантазиями. Во-вторых, рассказывали, как их фантазии перерастали из смутных мыслей о насилии в одержимость убийством и властью. В-третьих, их ответы показывали, что многосложные миры их фантазий достигали критической точки, где их было уже невозможно отличить от действительности. Важно понимать именно последнюю составляющую — стирание граней между реальностью и фантазией. Это ключевой момент, когда абстрактный интерес к убийствам наконец вырывается из головы преступника и начинает жить собственной жизнью, забирая реальные жизни других людей.

Я показала на экране следующий слайд — фото Эда Кемпера в профиль и анфас, сделанные в офисе шерифа города Санта-Круз, — и продолжила:

— Преступники склонны представлять стремление к сексуальному насилию проявлением своей садистской фантазии. Но они не считают, что это какая-то ошибка или недопонимание реальной действительности. Напротив, они уверены, что воспринимают реальность наиболее полно, что они вправе получать все, что хотят, и что контроль — главная компенсация за несправедливое отношение к ним. Для них фантазия и есть реальность. Это скрытая от посторонних глаз насыщенная жизнь с собственными законами и ритуалами. Самовозвеличивающий нарратив, который ложится в основу их абсолютного презрения к человеческой жизни. Для них все это исполнено смысла. И присмотревшись, вы можете уловить этот смысл.

* * *

На всех этапах нашей исследовательской работы мы полностью отдавали себе отчет в том, насколько многослойной бывает природа преступников. Какого-то единственного главенствующего фактора их развития не было. Насилие не было их «судьбой» или просто привычкой. Все было гораздо сложнее. Несмотря на наличие в биографиях сексуальных маньяков общих сюжетов вроде эпизодов физического или психологического абьюза в раннем возрасте, их насильственные преступления были обусловлены не этим опытом, а свойственным только им образом мыслей. Исследованные нами преступники были склонны ментально повторять и воспроизводить свои детские травмы, но не ради их преодоления, а в качестве своего рода самопотакания. Регулярное возвращение к травмирующим эпизодам детства делало их ярче и закрепляло в памяти. Это были своего рода репетиции. Такой необычный образ мыслей накладывал глубокий отпечаток на сознание и перестраивал традиционные средства восприятия, что впоследствии находило подтверждение в тщательности, с которой эти преступники планировали свои акты насилия.

Наш главный практический вывод состоял в значении этого для эволюции преступника. Его стереотипы мыслей и интенций были навязчивыми, то есть требовали постоянной шлифовки и доработки для достижения максимального соответствия акта убийства идеальному представлению о нем.

Таким образом, фантазии преступника становились изощреннее с каждым новым убийством. Он еще больше фокусировался на контроле и обладании и переходил к ритуалоподобным формам изнасилований и пыток. Большую часть преступников задерживали до того, как их фантазии достигали такого уровня, но некоторые были достаточно расчетливы и осторожны, чтобы избегать разоблачения и продолжать эволюционировать в этом направлении. Наиболее глубокие представления об уникальной природе криминального сознания мы почерпнули именно у тех преступников, которым удалось максимально полно воплотить свои фантазии. Соответственно, именно эти преступники и совершили самые гнусные деяния из всех, с которыми нам пришлось столкнуться.

За время работы в ОПА я изучила немало дел с расчлененкой, каждое из которых подвергала тщательному анализу, невзирая на обескураживающие детали. Разумеется, из этого вовсе не следует, что я свыклась с ужасами этих отвратительных преступлений. Я просто понимала, что не могу отводить глаза в сторону. Информация есть информация. В каждом деле обнаруживалось нечто ценное. И каждое давало возможность взглянуть на вещи немного иначе, углубляло мое представление о серийных убийцах в целом. Именно это и составляет суть работы исследователя — все получается только в том случае, если ты рассматриваешь явление во всей его полноте, не игнорируя то, что доставляет неприятные ощущения. Я усвоила это еще в период работы над темой изнасилования и понимала, насколько важно сохранить тот же подход в исследовании криминальной личности. Для максимально полного понимания преступлений я должна была досконально изучить и понимать тех, кто их совершает. Это относилось, в том числе, и к самым душераздирающим преступлениям.

Например, Джерард Шэфер рассказывал, что начал фантазировать о связывании и садомазохизме примерно в двенадцатилетнем возрасте. «Я привязывал себя к дереву, мастурбировал и представлял, как наношу себе увечья. Я находил женские трусики и надевал их. Делал я это потому, что моя сестра была любимицей отца, он ее баловал, возил с собой повсюду, чего не сказать обо мне. Поэтому мне хотелось стать девочкой».

Серийный убийца Шэфер похищал девочек-подростков. Он привозил жертву в отдаленный район природного заповедника во Флориде, связывал, вставлял в рот кляп, накидывал петлю на шею и заставлял стоять неподвижно у подножия дерева. Насладившись этим зрелищем, он зверски убивал жертву. Чтобы скрыть улики, Шэфер изувечивал тела. Идентифицировав его как главного подозреваемого, полицейские обыскали дом, где Шэфер жил вместе с матерью, и обнаружили тайник с сувенирами: бижутерией, откровенными фото, объявлениями о пропавших без вести, зубами и костями. Там же они нашли более ста страниц рукописей и рисунков с детальными описаниями фантазий об изнасилованиях молодых женщин и расчленении их тел. Но самой наглядной демонстрацией фантазий Шэфера были своего рода иконы, развешанный по стенам его комнаты. Он собственноручно создал серию коллажей из плакатов в жанре софт-порно, иллюстрирующую его зверские идеи. На одном из них опиравшейся на дерево женщине были пририсованы пулевые отверстия, путы на ногах и руках и следы испражнений на белье. На другом перед тремя обнаженными женщинами стоял мужчина, над которым Шэфер приписал: «Эти женщины ублажат меня. А если нет, никуда от меня не денутся и отправятся развлекать деревенских прямо на базарной площади». Еще одна группа плакатов изображала повешенных на деревьях молодых женщин.

В своих отвратительных фантазиях Шэфер был отнюдь не одинок. Так, у нас еще было дело Кармайна Калабро.

Тело 26-летней учительницы-дефектолога Франсин Элверсон обнаружили на крыше многоквартирного дома в Бронксе, в котором она проживала. Девушка была избита до неузнаваемости, связана ее же чулками и поясом, а труп был распластан в позе, напоминающей кулон с буквой «хей» на иврите, который она носила на шее. Лицо было полностью раздроблено и прикрыто ее трусиками. На внутренней стороне бедер и вокруг колен были следы укусов, а на теле — порезы, нанесенные перочинным ножиком. Но самым примечательным была степень сексуальной фрустрации, продемонстрированная постпреступным поведением нападавшего. Он отрезал жертве соски, изуродовал ее гениталии, исписал живот непристойностями, воткнул во влагалище зонтик. А потом мастурбировал над телом и испражнился рядом с ним, после чего прикрыл фекалии одеждой убитой. В виде прямого вызова полицейским на ноге жертвы ручкой было написано: «Да пошли вы. Меня не остановить».

Психологический портрет, подготовленный в ОПА, давал следующее описание неизвестного преступника: внешне неухоженный молодой человек, безработный, живет неподалеку вместе с родителями (возможно даже в том же доме, где произошло нападение). У него неоконченное среднее или высшее образование, он собрал большую коллекцию БДСМ-порнографии и относительно недавно проходил лечение в психиатрическом стационаре, где ему прописали курс антидепрессантов. С помощью этой информации следствие вышло на некоего Кармайна Калабро, проживавшего вместе с отцом в том же доме, что и Элверсон, и страдавшего психическими отклонениями. Прорыв в расследовании произошел после того, как экспертиза признала оттиск зубов Калабро совпадающим со следами укусов на теле жертвы. Он был арестован, а следы укусов стали главной уликой в обвинительном приговоре.

«Укусы часто бывают элементом сексуализированного насилия. Это все та же тема контроля и превосходства, — объяснил Дуглас. — Так преступник проявляет ярость, агрессию и власть. Ему нужно абсолютное господство. И чтобы достичь его, преступник пускает в ход все, что у него есть. Зубы — тоже инструмент».

Калабро был осужден, но виновным себя так и не признал. Более того, в 1986 году он даже направил в ОПА письмо, в котором поставил под сомнение созданный нами психологический портрет: «Если предполагается, что это мой портрет, то налицо две ошибочки. 1. Я окончил среднюю школу. 2. Я никогда не коллекционировал порнографию». И далее: «По вашему профессиональному мнению, сколько времени потребовалось убийце, чтобы осуществить это преступление? И сколько времени он провел на месте преступления, как вы думаете? Ответить вам ничего не стоит, а для меня это очень важно. Если ваш ответ будет действительно таким, как я рассчитываю, то я напишу вам второе письмо и выложу вам факты. И тогда вам решать, то ли кто-то просто ошибся, то ли это была намеренная халатность».

Вскоре после этого Дуглас и Ресслер навестили Калабро в тюрьме. Они сразу же увидели, что парень лишился всех зубов. На их вопрос о том, что случилось, Калабро ответил, что вырвал их собственноручно, потому что не позволит вновь использовать следы укусов в качестве улики против себя на предстоящем рассмотрении его апелляции.

Но даже Калабро мог показаться безобидным по сравнению с некоторыми другими известными нам случаями, в частности, одного дела, которое расследовалось в Огайо несколько лет назад. На протяжении нескольких месяцев местные полицейские пребывали в полном замешательстве, но затем специально созданная опергруппа успешно закончила следствие арестом преступника. Я же сомневалась, что полицейские взяли именно того парня. И я решила включить свои предположения в лекцию, чтобы проверить их справедливость на слушателях.

* * *

Я подготовила материалы дела для включения в лекцию несколько иначе, чем делала прежде. На сей раз я ограничилась только фактурой, собранной местной полицией, без каких-либо упоминаний о соображениях и выводах, впоследствии сделанных в ФБР.

Мне хотелось представить аудитории ситуацию точно такой, какой ее видели местные следователи непосредственно после совершения преступления. Я хотела, чтобы молодые агенты пришли к самостоятельному решению.

— Всем доброго утра! — сказала я, положила свои папки на стол и без предисловий перешла прямо к сути. — Сегодня мы рассматриваем дело с двумя жертвами. Это мужчина по имени Тодд Шульц и женщина — Аннетт Купер. У нас есть кое-что интересное о взаимоотношениях людей, связанных с этим делом, так что для начала я остановлюсь на них. Потом мы пройдем по последовательности событий, начиная со дня пропажи жертв. Затем у вас будет возможность задать вопросы. А теперь давайте приступим.

Я построила свою лекцию как настоящее совещание профайлеров: начала с виктимологии, затем подробно остановилась на личностях участников дела. Это было не просто упражнение на отработку стратегий следственных действий.

По крайней мере, для меня это было не так. Погибли реальные люди. И мне было нужно, чтобы эта трагическая ситуация ощущалась аудиторией предельно реалистично, чтобы агентов задело за живое.

* * *

Восемнадцатилетняя Аннетт Купер познакомилась с девятнадцатилетним Тоддом Шульцем в средней школе городка Логан, расположенного в юго-восточной части штата Огайо. Купер жила вместе со своим отчимом Дэйлом Джонстоном, матерью Сарой Джонстон и сводными сестрой и братом подросткового возраста. Однако за два месяца до события преступления Купер переехала в семью Тодда. Своим знакомым она объяснила это агрессивным и недоброжелательным отношением к себе со стороны отчима. Но, возможно, все обстояло несколько сложнее. Известная своей амбициозностью Купер держалась немного особняком и в школе, и в городке в целом. У нее было много знакомых, но очень мало близких друзей. При этом девушка была исключительно умна, училась на отлично, и вообще ей прочили большое будущее. У Купер не было ни приводов в полицию, ни проблем с наркотиками или алкоголем. Но вот что интересно: девушке была свойственна некоторая двойственность — в разных компаниях она выглядела и вела себя по-разному.

С Шульцем в социальном плане все было проще. Это был приличный юноша, член добровольной пожарной дружины. В свободное время ходил на охоту, посещал концерты и увлеченно занимался реставрацией старых автомобилей. По некоторым сведениям, иногда он употреблял марихуану, но приводов в полицию за ним не числилось.

Во второй половине дня 4 октября 1982 года Купер и Шульц встретились с юристом, чтобы обсудить процесс вступления в брак. Около шестнадцати часов они вернулись в дом Шульцев. По словам матери парня, пара начала ссориться, и вскоре заметно расстроенная Купер выбежала из дому. Спустя пару минут Шульц догнал невесту на улице, успокоил и помахал стоявшей на крыльце матери, давая той понять, что все в порядке. Уладив ссору, пара пошла дальше. Это был последний раз, когда мать видела сына и его девушку.

В восемь утра следующего дня молодые люди так и не вернулись с прогулки, и отец позвонил в полицию Логана, чтобы заявить об их пропаже. Поиски начались сразу, но только через десять дней поисковая группа обнаружила их туловища у реки Хокинг в западной части городка. Еще через два дня головы, руки и ноги жертв были найдены в неглубоких захоронениях в кукурузном поле на противоположном берегу. Погибшие были застрелены несколькими выстрелами.

Во время работы экспертов на месте преступления полицейские заметили мужчину, из зарослей кукурузы наблюдавшего за работой следственной группы. Им оказался местный житель Кенни Линскотт, часто рыбачивший и охотившийся в окрестностях реки. Линскотт пояснил, что просто удивился присутствию полицейских в этих местах, и сыщики отпустили его и продолжили свою работу. Однако расследование застопорилось. И на фоне отсутствия у следствия каких-либо зацепок и версий по городу поползли слухи. В церковных проповедях заговорили о том, что в Логан явился дьявол и что эти убийства были сатанинским обрядом и следующей жертвой может стать кто угодно.

Из заключения судмедэксперта следовало, что жертвы были убиты пулями 22-го калибра. В Шульца выстрелили шесть раз, в Купер — дважды. Обоим стреляли в голову. В заключении также указывалось, что Шульца посмертно кастрировали. В одном из захоронений был обнаружен завернутый в носок фрагмент человеческой плоти, который изначально посчитали мошонкой Шульца, а затем идентифицировали как вырезанный кусок из вагинальной области Купер. В заключении указывалось, что огнестрельные раны жертв кишели личинками и червями, а резаные раны выглядели более свежими. Это позволило предположить, что тела сначала захоронили, а через некоторое время выкопали и расчленили. Судмедэксперт указал, что разрезы были сделаны практически с хирургической точностью.

Последовательность событий вечера четвертого октября помогали восстанавливать свидетели. Один из соседей подтвердил, что Шульц и Купер вышли из дому около шестнадцати часов. Другой сосед видел, как они шли по улице и ненадолго остановились, чтобы поцеловаться. Третий свидетель видел, как около 16:15 они подошли к железнодорожным путям и миновали старое здание депо. В 16:30 их заметил на путепроводе один из служащих железной дороги. А несколько свидетелей подтвердили, что видели пару гуляющей вдоль путей в период между 16:40 и 18:30. Еще один житель городка сообщил, что между 18:30 и 19:00 видел, как они шли в восточном направлении, а затем остановились поговорить с водителями красного пикапа и золотистого джипа. Наконец, еще один свидетель видел, как из подъехавшей машины вышел какой-то мужчина, а Купер и Шульц подсели к двум другим находившимся в ней пассажирам.

Одного из свидетелей подвергли регрессивному гипнозу — процедуре, в ходе которой гипнотизер помогает вспомнить определенные события. Во время сеанса этот свидетель показал, что видел пару незадолго до их отъезда, и утверждал, что не на шутку рассерженный отчим Купер принудил ее сесть в машину, угрожая избиением Шульца.

* * *

— Это носок, в который обернут фрагмент тела, — сказала я, поясняя несколько завершающих слайдов. — А это то самое кукурузное поле, на земле видна кровь. Это убитый юноша. В длинном надрезе в середине брюшной полости можно увидеть, что осталось от его внутренностей после попадания туда насекомых. Ну хорошо, давайте не забывать, что наша задача — определить мотив. Поэтапно пройдем весь процесс. Вопросы есть?

— Что известно об отношениях между девушкой и отчимом?

— Они были не самыми гладкими. Люди говорили, что он пил и время от времени поколачивал своих детей. Кроме того, Джонстон был категорически против помолвки приемной дочери с Шульцем.

— А он охотник? Если судмедэксперт пишет о «хирургической точности», то, может быть, это взять за главный отличительный признак? — продолжил тот же агент.

— Я бы вообще не стала с этим заморачиваться. Судмедэксперты на местах вообще очень любят это выражение, а в данном случае оно просто сбивает с толку. Вы же видели фото. Ничего хирургического там нет. Все делалось беспорядочно, впопыхах и, похоже, каким-то затупившимся режущим инструментом, — сказала я.

— Ну, а винтовка 22-го калибра у него была?

— Да, когда-то была. Но на момент расследования ее в доме не нашли.

— Похоже на дело рук отчима, — предположил другой агент. — Но меня смущает то, что убитых захоронили, а потом выкопали, чтобы зверски искромсать. Зачем бы это отчиму?

Прежде, чем я смогла ответить, вмешался первый агент:

— Возможно, чтобы избавиться от баллистических улик. Может быть, он наткнулся на падчерицу с женихом, повздорил с ними и убил в припадке ярости. Возможно, в тот момент он был пьян. Потом он понимает, что натворил, вспоминает про улики и начинает паниковать. Он возвращается на место, зачищает тела и выбрасывает туловища в реку. По-моему, такой сценарий не будет большой натяжкой.

Несколько агентов согласно закивали. Поднялась еще одна рука.

— А что насчет того мужчины на кукурузном поле, Линскотта? Его как-то разрабатывали дополнительно?

Я очень надеялась, что кто-нибудь вспомнит о Линскотте. Но я умышленно не стала направлять разговор в это русло.

— Да. Примерно через месяц после начала расследования два информатора сообщили сыщикам, что в день исчезновения пары Линскотт получил глубокий порез правой руки. Сыщики получили подтверждение этого в документации местной больницы. Но Линскотт объяснил, что порезал руку об оконное стекло, и работать по нему перестали.

— Я хочу вернуться к предположению об отчиме, — сказал агент, выступавший вторым. — Мне кажется, здесь присутствует элемент инсценировки. Я считаю, что если бы это было преступлением на сексуальной почве, то преступник сделал бы все сразу и не стал бы возвращаться к телам еще раз. Думаю, он сделал это, просто чтобы сбить следствие с толку. Попытался изобразить, будто орудовал какой-то маньяк. А на самом деле мотив тут может быть только один: гнев отчима на этих ребятишек.

Некоторое время я помолчала, ожидая, что выскажется еще кто-нибудь. Но этого не произошло. Похоже, моя аудитория пришла к консенсусу.

— Отлично, — сказала я, постаравшись не показать своего разочарования. — О том, что происходило в этом деле дальше, я расскажу вам на следующей лекции. Увидимся через неделю.

* * *

Курсанты Академии ФБР последовали той же логике, что и сыщики, изначально занимавшиеся этим делом. Они посчитали наиболее вероятным подозреваемым отчима, предположительно взбешенного предстоящим браком падчерицы. Но при этом никак не учитывались ни возможный сексуальный мотив преступления, ни постпреступный ритуал. Последнее, как я начинала понимать, было наиболее ярким выражением образа мыслей преступника.

В данном случае удалением мужских и женских гениталий убийца продемонстрировал не только свои сексуальные отношения с убитой, реальные или воображаемые, но также и неприятие половой связи, существовавшей между жертвами. Отчим уже давно прибегал к насилию, но оно никогда не было сексуализированным. Поэтому выглядело крайне маловероятным, чтобы в возрасте сорока девяти лет он внезапно изменил свой стиль поведения.

Вдобавок мне не давало покоя место захоронения. А ведь оно имело значение для убийцы, было частью ритуала. Подобно Кемперу, который захоронил голову жертвы в собственном дворе, чтобы разговаривать с ней по ночам, этому убийце было нужно поддерживать связь с убитыми еще некоторое время. В данном случае я видела два возможных основания для выбора места погребения. С одной стороны, оно должно было быть легкодоступным, чтобы в любой момент удовлетворить желание вновь предаться фантазиям на месте преступления. С другой — оно должно было обеспечить убийце возможность следить за ходом расследования. Так или иначе эти соображения отводили подозрения от Джонстона, поскольку он был плохо знаком с местностью, где обнаружили захоронение. Немалое значение имел уровень контроля, который потребовался, чтобы подчинить себе двоих молодых и энергичных людей. Особенно если учесть все физические составляющие: транспортировку тел на поле, их захоронение, отрезание конечностей и половых органов, перенос туловищ к реке. Все это требовало времени и усилий и говорило о том, что это преступление совершила группа лиц в возрасте не старше тридцати.

Наконец, все указывало на спонтанный характер преступления, и это тоже имело значение. Отчим жил бок о бок с Купер несколько лет и не нападал на нее. Исходя из природы их отношений, у него была масса возможностей спланировать и осуществить нападение, если бы он действительно хотел этого. Кроме того, непосредственно после обнаружения тел его допрашивали более восьми часов, на всем протяжении которых Джонстон неизменно отрицал какую-либо свою причастность. Спонтанные убийцы обычно бывают очень нервными и неуверенными в себе, чем можно воспользоваться в ходе допроса. Но сыщики ухватились за него, как за простое решение. Я же чувствовала, что пазл не сложился. Не хватало чего-то, что могло бы четко и однозначно указать на реального преступника.

* * *

Я следила за этим делом с тех пор, как 31 января 1984 года Джонстону предъявили обвинения в убийстве и спустя несколько месяцев приговорили к смертной казни. На мой взгляд, его осудили без достаточных оснований. Обвинительное заключение строилось на показаниях загипнотизированного свидетеля и на экспертном мнении антрополога о сходстве следов в кукурузном поле с оттисками каблуков сапог Джонстона.

Но только в августе 1986 года, через несколько месяцев после моих лекций об этом деле, я услышала от Ресслера новости, подтвердившие обоснованность моих сомнений.

— Привет, Энн, ты вот это видела? — В руках у Ресслера была газета Chicago Tribune. — Приговор Джонстону отменили. По всей видимости, решили, что показаниям загипнотизированного нельзя доверять и их вообще нельзя было учитывать.

— Дай взглянуть. — Я быстро пробежала глазами по заметке. — А как тебе вот это? Оказывается, обвинение еще и скрыло данные о другом подозреваемом — мяснике, который пылал страстью к этой девочке.

— Вот видишь! Интуиция тебя не подвела.

Я помолчала, обдумывая прочитанное.

— Но ведь мы делали его психологический портрет. И если следствие опиралось на него, значит, и мы приложили руку к таким результатам.

— Понимаю. Бывает, — сказал Ресслер.

— Неужели тебя это не напрягает? Ведь в итоге в тюрьме оказался невиновный человек. И он чудом избежал смертной казни.

— Наше дело было создать психологический портрет. Мы его создали, и сделали это наилучшим образом. А дальше от нас уже ничего не зависело. Если полицейские решили пойти самым простым путем, а не искать того, кто подойдет под наше описание, это их проблема. Мы можем только сделать выводы, учесть их на будущее и перевернуть эту страницу.

Конечно, Ресслер был прав. Я это понимала. Но легче от этого не становилось.

— Значит, на этом всё? Оставляем как есть?

— Оставляем как есть, — сказал Ресслер.

Я кивнула в знак согласия. Но это дело осталось со мной на многие годы. Оно указало на одну из нерешенных проблем профайлинга.

Задача нашего отдела состояла в использовании всей имеющейся информации для создания психологического портрета неизвестного преступника. А задача следствия была в том, чтобы использовать полученный от нас психологический портрет во всей его полноте. То есть мы работали не для того, чтобы у сыщика под руками было набор личностных черт, из которого можно было выбирать любые, соответствующие уже имеющимся подозреваемым по делу. Результат нашей работы — филигранно точное описание, каждый элемент которого являлся неотъемлемой частью единого целого. Разумеется, важны были и отдельные детали, но лишь в качестве частей полной картины. Ведь серийные убийцы существуют в пределах того же богатого нюансами психологического поля, что и все остальные люди. Поэтому бессмысленно пытаться понять их, сведя к одной-двум элементарным отличительным особенностям. Профайлинг эффективен только потому, что показывает преступника в виде целостного набора особенностей характера и моделей поведения в тщательно выверенном словесном описании.

В случае Джонстона сыщики запутались в деталях и потерпели неудачу. Поняв это, я осознала, что профайлингу нужно стать чем-то большим, чем просто «вот, получите, и удачи вам, ребята». Нам следовало оставаться вовлеченными в расследование значительно дольше. Хотя бы потому, что после прохождения через процесс профайлинга мы уже понимали психологию данного преступника. И оставалось лишь превратить это понимание в тактику следственных действий, чтобы ускорить раскрытие дел. Нужно было обратить знание особенностей характера и моделей поведения преступников против них самих.

Глава 13

Читать между строк

Мы всегда были готовы к вызовам и трудностям. Но в середине 1980-х годов, осознав необходимость более продолжительного участия в расследованиях и более директивного характера наших консультаций для органов следствия, мы столкнулись с осложнением, которого с давних пор старались избегать.

С самого начала у ОПА были довольно непростые отношения со средствами массовой информации. То нас хвалили как новаторов и первопроходцев, то называли шарлатанами, псевдосыщиками и бумагомарателями.

Это ровным счетом ничего не значило ни для агентов, ни для меня. Но для ФБР как ведомства это имело огромное значение.

Известно, что с самого начала своей деятельности на посту директора Бюро Дж. Эдгар Гувер считал связи с общественностью одним из ключевых элементов своей работы. Он прикладывал огромные усилия для создания образа Бюро в прессе и массовом сознании, продвигая тему самоотверженных фэбээровцев, мастерски находящих управу на самых опасных преступников страны. В массовой культуре фэбээровец фактически встал в один ряд с Бэтменом и Суперменом. Гуверовская смекалка превратила агентов ФБР в кумиров американцев.

Поговаривали, что Гувер управлял имиджем Бюро главным образом для того, чтобы безупречная репутация и доверие общества защищали ведомство от попыток негласно контролировать его работу. Но вне зависимости от первоначальных мотивов этой кампании в ее пользу было что сказать. Положительный имидж помогал Бюро нанимать качественный персонал, постоянно наращивать бюджет и обеспечивать участие общественности в борьбе с преступностью. Все это продолжилось и после ухода Гувера: достаточно вспомнить образы сотрудников Бюро, увековеченные в книгах, кинофильмах, таких как «Молчание ягнят», «Секретные материалы» или «Самые разыскиваемые в Америке».

При этом у себя в ОПА мы понимали, что можем использовать СМИ в качестве инструмента коммуникации не только с общественностью, но и со многими преступниками. Серийные убийцы обычно гордились содеянным. Им было отнюдь не безразлично, как газеты и телевидение освещают их преступления. А в случае Харви Глатмена и Безумного Бомбиста общение со СМИ было неотъемлемой составляющей преступлений. Серийные убийцы в подавляющем большинстве были очень осторожны и предпочитали оставаться в тени, избегая малейших рисков разоблачения. Но в то же время для продолжения череды своих преступлений им нужно было знать, насколько далеко продвинулось следствие. Одним из способов следить за этим на расстоянии было внимательное изучение сообщений в средствах массовой информации.

Придумав, каким образом манипулировать СМИ в своих интересах, мы могли бы использовать это в качестве ценного дополнения к нашему арсеналу орудий охоты на этих убийц.

* * *

Зимним утром 1987 года традиционное утреннее совещание начальник отдела Депью начал со слов о росте числа преступников, стремящихся по собственной инициативе доводить информацию о своих преступлениях до СМИ и правоохранительных органов. Они делали это ради привлечения к себе внимания, ради острых ощущений и усиления своего наслаждения насилием.

Их мотивы обычно проявлялись в тональности посланий, которая могла быть издевательской, угрожающей или исповедальной. В ряде случаев это были гневные тирады в связи с тем, что о них сообщают в СМИ. Так или иначе, но полицейские никогда не сталкивались ни с чем подобным. Они не очень понимали, как реагировать на это.

— Теперь это наше задание, — объявил Депью. — Директору Бюро нужен полный отчет о том, что это значит. Он хочет видеть анализ подобного поведения и общие принципы реагирования. Некоторые из этих дел относятся к особо важным, например ВТК, который снова объявился с двумя новыми жертвами. Есть у кого-нибудь идеи?

— Кто-нибудь из вас помнит про убийство Фрэнсис Браун в 1945 году? — Ресслер начал свое выступление с вопроса.

Некоторые агенты закивали.

— Мне тогда было всего десять. Но я помню, что оно широко освещалось в газетах. Писали, что убийца воспользовался красной губной помадой жертвы, чтобы написать сообщение на ее зеркале. Оно гласило: «Ради всего святого, остановите меня, прежде чем я убью снова. Я себя не контролирую». В общем, эта история меня зацепила, и я заинтересовался серийными убийцами. Потом мы с тремя приятелями создали свое детективное агентство. Пару недель мы в школе только и делали, что писали друг другу записочки о том, как будем ловить преступников, про которых пишут в газетах.

Улыбнувшись, Дуглас сказал Ресслеру:

— Это же замечательно, Боб. Скажем полицейским, чтобы привлекали к таким делам местных ребятишек. Они-то во всем мигом разберутся. Так что с этой проблемой мы разобрались.

Посмеялся даже Ресслер.

— Но ты же не дал мне закончить, — сказал он. — Идея в том, что, если эти типы шлют послания в прессу, мы можем использовать газеты и телевидение, чтобы отправлять им ответные послания.

* * *

Идея всем понравилась, и мы сразу же приступили к работе. Для начала поискали в старых делах примеры преступников, которые занимались похожими вещами. Большую часть найденного составили прямые угрозы, поступавшие в полицию. Но Хэйзелвуду удалось обнаружить подсказки в деле Харви Глэтмена, том самом, которое пробудило его интерес к серийным преступникам.

Он напомнил, что в случае Глэтмена взаимодействие со СМИ заключалось не в рассылке угроз. С помощью газет этот преступник напрямую обращался к потенциальным жертвам. Происходило это так: в разделе платных объявлений он размещал приглашения фотомоделям на сессию. Когда девушки приходили по адресу, он насиловал их, а потом убивал. «Содержание — не главное, — сказал Хэйзелвуд. — Это всего лишь контекст. Главное — то, что сообщение может рассказать нам об отправителе. Подход нужно сфокусировать именно на этом».

Дуглас воспользовался идеей Хэйзелвуда и взялся за дело. В ОПА уже были знакомы с психолингвистикой, которая изучает психологию языка, и Дуглас посчитал полезным применить ее в делах, связанных с использованием СМИ. Анализ посланий преступника практически ничем не отличается от любых других аспектов профайлинга. Разобравшись в ключевых параметрах коммуникации преступника с окружающими, можно получить представление о его образе мыслей. Дуглас объяснил это на примере знаменитого дела о похищении сына Линдберга[27], процитировав записку, найденную на подоконнике детской. Она гласила:

Уважаемый сэр,

Имейте $ 50 000, из них $2000 в 20-долларовых банкнотах, $1500 — в 10-долларовых и $1000 — в 5-долларовых. Через 2–4 дня мы сообщим вам, куда доставить деньги. Мы предупреждаем вас нишего не оглашать и не извещать полицейских. Ребенок в нодежных руках. Инструкция для писем в потписс.

Дуглас проанализировал этот текст. Орфография, синтаксис, выбор слов и неестественные формулировки подсказывали, что автор родился в Германии и, по всей вероятности, сохранил сильный немецкий акцент. В последующих записках автор тоже делал ошибки, характерные для носителей немецкого языка. Для искушенного следователя подсказок было более чем достаточно.

— Парня вычислили по номерам купюр, выплаченных в качестве выкупа, — сказал Дуглас. — Но с тем же успехом можно было применить анализ языка. Только нужно разработать набор методов для такого анализа.

* * *

Я помню прорывной момент в работе над новым методом, получившим название «психолингвистический анализ». Мы с Дугласом занимались в его кабинете разработкой практических рекомендаций, когда раздался телефонный звонок из Чикаго. Полиция получила анонимное письмо с угрозой взорвать банк.

Дуглас пригласил еще нескольких сотрудников и кратко изложил суть звонка.

— Это городской банк, где провели сокращение. Причем сокращаемых информировали об этом не лично, а письмами. Что интересно, в полученном полицией сообщении нет ни одного имени сотрудников или руководителей. Угрожают именно банку. Итак, что у нас с виктимологией в этом случае?

— Это и должен быть банк, — сказала я.

— А почему? — спросил Дуглас.

— Потому что покушаются именно на него.

Сотрудники в недоумении переглянулись, а я продолжила:

— Не зацикливайтесь на том, что банк — не физическое лицо. Дело не в этом. Главное в связи между преступником и жертвой. Преступник считает проблемой именно этот банк.

— Хорошо. А тогда зачем писать письмо в полицию? — поинтересовался Дуглас.

В разговор включился Хэйзелвуд:

— Мне кажется, это пустая угроза. Просто парень потерял работу, а пожаловаться ему некуда. Он и пытается ощутить себя таким образом большим и важным.

— Только постарайтесь не дать сыщикам повод отнестись к этому несерьезно, — предупредила я. — Может быть, на данный момент это и пустая угроза, но чем дольше он распаляется по этому поводу, тем более реальной считает. Не исключаю, что его может что-то триггернуть, причем очень быстро.

После совещания Дуглас связался с чикагскими полицейскими и предложил им поискать недавно уволенного из банка сотрудника со стажем. Скорее всего, это белый мужчина, постоянно высказывавший коллегам свое недовольство работой в этом банке. Он не будет строить из себя крутого и расколется после пары вопросов в лоб. Только и всего.

Ближе к концу недели Дугласу позвонили из полицейского управления Чикаго, чтобы проинформировать, что автор письма установлен. Это и в самом деле был белый мужчина среднего возраста из числа недавно уволенных сотрудников банка. Его помнили как человека, постоянно недовольного банком и его руководством.

Таким образом, психолингвистический анализ доказал свою эффективность в профайлинге.

И это было вполне логично. Хотя на первый взгляд психолингвистика могла показаться сугубо абстрактной областью знаний, она имела самое непосредственное отношение к человеческому поведению. Работа в ОПА привлекала меня в первую очередь как раз такого рода инновациями. Если остальные наши коллеги по цеху все больше и больше полагались на технологические новшества, компьютеры, базы данных и системы наблюдения, то в центре нашего внимания оставалась человеческая составляющая. Ведь именно люди совершают преступления и угрожают безопасности.

Разумеется, мы вовсе не были противниками технического прогресса. Время от времени мы на собственном опыте убеждались в пользе новых технологий для ОПА. Например, как-то раз мы всемером отправились на конференцию в Балтимор, чтобы презентовать примеры из практики профайлинга. Мы ехали двумя машинами и по дороге потеряли друг друга из виду. Мы заранее договорились встретиться в отеле Holiday Inn, но в городе их было несколько, и в каком именно встречаться, оставалось неясным. Только поздним вечером, призвав на помощь сотрудников Академии, обе группы сумели договориться о встрече под одним из балтиморских мостов. При этом координация осуществлялась путем звонков из городских телефонных будок.

Впоследствии сотрудничавший с Академией психолог Ник Грот шутил: «Вот вам и агенты ФБР. Как же они преступления раскрывают, если даже друг друга найти не в состоянии?» После этого случая ОПА незамедлительно принял на вооружение пейджеры.

* * *

В течение нескольких следующих месяцев я перерывала шесть архивных шкафов ОПА в поисках старых дел, в которых фигурировали записки или другие виды сообщений, интересные в плане психолингвистики. Их нашлось не слишком много, и это было неудивительно — в большинстве своем серийные убийцы достаточно разумны, чтобы не заниматься вещами, способными повлечь за собой изобличение и арест. Разумеется, в наших архивах были классические примеры записок и писем, в том числе Джека Потрошителя («…я не перестану потрошить их до тех пор, пока меня все-таки не арестуют. Последняя работа была просто шикарна. Я не дал той девушке возможности даже пикнуть»), Дэвида Берковица[28] («Привет из городской канализации Нью-Йорка, полной собачьего дерьма, блевотины, прокисшего вина, мочи и крови») и до сих пор не пойманного знаменитого убийцы из Уичиты[29] («Когда этот монстр входит в мой мозг, я никогда не знаю. Но он навсегда»). Но я вновь и вновь возвращалась к делу о шантаже в небольшом городке в штате Огайо. Оно привлекло мое внимание изощренностью посланий преступника. Контакты начались на следующий день после пропажи девочки-подростка. Ее родителям позвонили и сказали: «Ваша дочь у нас. Нам нужно 80 000 долларов, или вы ее больше не увидите». Полиция поспешила на адрес, с которого был совершен звонок. Это был небольшой домик на окраине, в котором нашлись только несколько предметов одежды пропавшей девочки и карта.

Эта карта отправила сыщиков к следующему месту — лугу у реки, на котором они нашли остальную одежду девочки и вторую карту, исчерченную непонятными рисунками. Тщательное обследование местности показало, что какой-то предмет, возможно тело, вытащили из машины и бросили в реку. Однако в последующие дни родителям еще несколько раз звонили и объясняли, что, если они хотят увидеть дочь, нужно заплатить выкуп.

История с картами заинтриговала меня, и я заглянула к Дугласу спросить, помнит ли он что-нибудь об этом деле.

— Ну да, помню такое, — сказал он. — Выкуп в 80 000 долларов показался мне уж очень небольшим. Сперва я решил, что этот преступник отнюдь не блещет умом, но его записки с инструкциями об уплате выкупа оказались довольно изобретательными.

— В каком смысле? — спросила я.

— Во-первых, он писал их по трафарету, а содержание было вроде «отправляйтесь в телефонную будку по такому-то адресу и найдете следующее послание, примотанное скотчем под телефонным аппаратом». А во-вторых, гонял сыщиков туда-сюда понапрасну, стараясь отвлечь от того, что совершил убийство. Но в итоге засыпался, потому что стал повторяться. Мы поставили все местные телефонные будки под наблюдение и сфотографировали, как он прикрепляет записку под телефонный аппарат.

— Понятно. Значит, он облегчил полицейским их работу, типа хлебные крошки на дорогу бросал, как в сказке «Гензель и Гретель», — сказала я. — Дай угадаю: он не намеревался ее убивать. Это было изнасилование, а потом все пошло не так. Что-то его взбесило. Потом он покумекал и инсценировал шантаж, чтобы прикрыть им убийство. Попытался было бросить свою затею, но, будучи социопатом, увлекся ее рискованностью и уже просто не мог соскочить. Я права?

— В точку, — кивнул Дуглас. — А почему ты заинтересовалась этой историей?

— Просматривала старые дела вроде этого, чтобы понять, помогла бы в них психолингвистика. Решила, что для новичков отдела это будет полезный ресурс. Хотя, наверное, этот пример не слишком показателен.

— Не скажи. Просто преступнику не стоило бы доводить это до поимки в телефонной будке. Он заигрался. Точно так же было и с Берковицем, и с Зодиаком. Они приходят в восторг, прямо-таки кайфуют, когда таким образом коммуницируют с полицией. Банди, Уильямс — кого ни назови. Они просто купаются в риске. Рисковые персонажи.

— Постой-ка, — перебила я. — Тогда вот что мы имеем в сухом остатке. Типы, которым хочется с нами пообщаться и которые достают полицию, прессу и всех остальных, по сути, жаждут внимания. И если им хочется острых ощущений, мы им это обеспечим. Потешим их самолюбие — будем подбирать их хлебные крошки и расхваливать их невероятный ум. Чем больше мы будем с ними общаться, тем сильнее им будет хотеться произвести на нас впечатление. Классический случай навязчивой потребности в одобрении. Их жажда внимания будет наживкой для наших крючков.

Глава 14

Вяжи, пытай, убивай

Полученное нами в 1987 году задание разобраться, почему серийные убийцы ищут внимания СМИ, было явно связано с одним конкретным преступником. Убийца из Уичито, штата Канзас, назвавший себя ВТК (по первым буквам английских слов «вяжи», «пытай», «убивай»), снова активизировался. В период между январем 1974 и декабрем 1977 года он лишил жизни семерых человек, после чего притаился почти на десятилетие. А затем начиная с весны 1985 года убил еще двоих. Он также возобновил свой обычай направлять сообщения в местные СМИ и полицию. Все это выглядело очень нетипично. Достаточно странным для серийного убийцы стал сам факт долгого перерыва. Правда, были известны случаи, когда преступники садились в тюрьму за другие преступления, а впоследствии сознавались еще и в убийствах. Но фундаментальной составляющей преступлений ВТК была жажда признания и славы, и поэтому столь длительный период бездействия казался нам совершенно необъяснимым.

— Такие люди делают паузу на годы не просто так, — как-то сказал Ресслер.

Ситуацию еще больше осложняло то, что за несколько лет ОПА несколько раз вовлекался в расследование этого дела, но без всякого успеха. Убийца полностью контролировал ситуацию. Он то дразнил следствие изощренными словесными головоломками и коллажами, намекавшими на его одержимость фантазиями. То буквально умолял, чтобы его поймали. В одном из посланий в местную газету он во всех подробностях описал, как среди бела дня вломился в дом и убил семью из четырех человек. За этим следовали бессвязные покаянные рассуждения с кучей грамматических и орфографических ошибок: «Извиняюсь перед обществом, что так происходит… Я не могу остановить это. Поэтому монстр продолжит и будет вредить мне и обществу… Может быть, вы можете остановить его. Я нет… Счастливо охотиться».

ВТК стал у нас в отделе своего рода призраком. Он был постоянным источником беспокойства, налагающим на нас тяжкое бремя обязательств перед коллегами со Среднего Запада. Мы не представляли, когда он вновь напомнит о себе, но точно знали, что это произойдет. Несмотря на все усилия ОПА, он уже дважды ускользал от нас — сначала в 1979 году, а потом в 1984-м, когда мы попытались выманить его. Сейчас в наших силах было исправить ситуацию и отправить этого особо опасного преступника за решетку.

* * *

Впервые мы начали заниматься делом ВТК, когда к нам обратился один из детективов убойного отдела полицейского управления Уичито. Городская полиция никогда прежде не сталкивалась ни с чем подобным, и подозреваемых по этому делу не было. У полицейских были только фото с места преступления и два письма с угрозами следующих убийств. Детектив сказал, что знаком с нашим исследованием серийных убийц и знает о наших успехах в расследовании подобных дел.

Даже по сообщениям в новостях мне было понятно, что этот убийца жаждет признания. Он был настолько сильно разочарован жизнью, что видел в преступлении возможность привлечь внимание, которого, как он считал, заслуживал. Как оказалось, это была лишь верхушка айсберга. ВТК был намного сложнее, чем его упрощенный образ в прессе. Первое представление о том, насколько хитроумным и одержимым был этот убийца, я получила в процессе ознакомления с его письмами и изучения фото с мест преступлений. Было совершенно очевидно, что ВТК продолжит убивать, если только мы не проникнем в его сознание и не поймем, как опередить его хотя бы на шаг.

Задача была не из легких. В отличие от подавляющего большинства серийных убийц, которые избегали любых действий, чреватых разоблачением, ВТК демонстрировал горячее, прямо-таки безрассудное желание привлечь к себе внимание общества. Это свидетельствовало о новом типе убийцы, который требовал иных подходов как в плане осмысления его психологических особенностей, так и в плане оперативно-разыскной работы.

Несмотря на всю беспрецедентность этого случая, ВТК все же включил в конструкцию своего имиджа ряд элементов, позаимствованных у других серийных убийц. Страстное желание ВТК быть в центре внимания прессы лишний раз свидетельствовало о его отчужденности, тщеславии и чувстве собственной неполноценности. Он был из тех, кому нужно сравнивать себя с другими убийцами, оценивать себя со стороны и контролировать освещение событий любыми доступными способами. В этом он был похож на Дэвида (Сына Сэма) Берковица. Летом 1976 года тот убивал на улицах Нью-Йорка ни в чем не повинных людей и оставлял на местах преступлений записки. Оба убийцы называли свою кровожадную сущность «монстром», оба придумали свои прозвища и предложили их прессе, оба бросали вызов полиции в виде намеков на личность следующей жертвы. Вся эта информация легла в основу первого анализа дела ВТК, подготовленного в ОПА в 1979 году. Он стал составной частью стратегии, которую мы предложили полиции Уичито.

Наш главный совет: «Продолжайте общаться с ним, не выказывая ни малейшей враждебности». В нашем отчете говорилось, что этот убийца считает себя вправе претендовать на общественное признание значимости его преступлений. Он подпитывается раздутым самомнением и, следовательно, жаждет общения. Мы предложили применить проактивную медиастратегию, в рамках которой правоохранители будут сотрудничать с прессой с целью подтолкнуть убийцу к саморазоблачению. Он должен был подставиться благодаря своей гордыне.

На этом первоначальное участие ОПА в расследовании этого дела завершилось. Тем не менее мы продолжали следить за развитием событий, особенно на первом этапе диалога между ВТК и местными полицейскими. Они за помощью к нам не обращались, а большой объем работы по другим делам не позволял и нам отвлекаться на непрошеные советы.

* * *

Через пять лет после первого обращения полицейских из Уичито к нам поступил их второй запрос о помощи. Они только приступали к формированию опергруппы по розыску ВТК, впоследствии получившей название «Охотники за привидениями», и хотели получить экспертное мнение о поведенческих аспектах дела. К тому моменту у них накопилась масса материалов по делу, включавших полицейские рапорты, свидетельские показания, рисунки художника-криминалиста, заключения патологоанатомов и с десяток новых писем и коллажей, написанных и сделанных убийцей. Но сами они не очень понимали, что со всем этим делать. И в октябре 1984 года к нам в Куонтико прибыли двое детективов из опергруппы, чтобы рассказать нам, чего они достигли с момента нашей последней встречи.

Дуглас, которого назначили ведущим по этому делу, привел детективов в наш подвальный конференц-зал и представил их присутствующим. Подождав, пока все рассядутся, он сказал:

— Прежде чем вы приступите, у меня есть вопрос. Зачем охотиться на ВТК именно сейчас? Насколько известно, он бездействует уже несколько лет. А из вашей справки следует, что и с полицией Уичиты он тоже перестал общаться. Так все же, почему именно сейчас?

— Законный вопрос, — признал детектив, который был повыше ростом. — На самом деле шеф полиции Уичиты собирается в отставку. А это дело долгие годы не давало ему покоя. Перед уходом он хочет избавиться от этого привидения.

— То есть идея в том, чтобы выманить ВТК из его логова? — спросил Дуглас.

— Так точно.

Мы тщательно проанализировали поступившую от опергруппы новую информацию, сопоставили ее с другими делами в нашем ведении и ближе к концу недели приступили к уточнению психологического портрета ВТК. Откровенно говоря, дело шло медленно. У нас не было ни реальных прецедентов такого рода преступника, ни подходящих дел, на которые можно было бы опереться. ВТК действительно пользовался примерами известных преступников и совершал действия, которые мы могли психологически интерпретировать и классифицировать. Но сам характер преступлений ставил его особняком. Они были более многоплановыми и хаотичными. Агрессивность по отношению к телам жертв, ритуальные элементы связывания, сексуальная подоплека и уровень планирования каждого нападения свидетельствовали о постоянном стремлении к более высокой степени насилия. Зашкаливало и количество психиатрических диагнозов. ВТК демонстрировал признаки семи парафилий[30] и многочисленных расстройств личности.

«Списку конца и края нет. У этого типа раздутое самомнение, отсутствие эмпатии к окружающим, нет чувства вины, раскаяния и страха. И так далее, и тому подобное», — сказал Хэйзелвуд.

Другая трудная задача состояла в объяснении необычно долгих периодов бездействия между преступлениями, крайне нехарактерных для серийных убийц. Обычно они увеличивали частоту нападений по мере погружения в свои фантазии и при этом стремились к идеальному воплощению неистовой ярости, бушевавшей в их головах. Мы знали, что ВТК забирает личные вещи своих жертв, и я подумала, что это может помогать выдерживать настолько длительные перерывы. С одной стороны, я знала, что убийцы используют такого рода сувениры в качестве реквизита для воспоминаний о своих преступлениях. С другой — это было скорее эрзацем, временной компенсацией недоступных наслаждений.

У необычно долгих периодов пассивности могло быть и другое объяснение. По фотографиям с мест преступлений было понятно, что, несмотря на очевидный риск, убийца не жалеет времени на то, чтобы тщательно располагать тела жертв в откровенно сексуальных позах. Мы предположили, что он их фотографирует. А потом с помощью фотографий и сувениров продлевает фантазии и мысленно воспроизводит акты насилия. Кроме того, учитывая привычку ВТК имитировать других серийных убийц, в данном случае имела место отсылка к Харви Глэтмену. Тот связывал своих жертв, насиловал их и фотографировал их искаженные ужасом лица, чтобы потом в течение долгого времени наслаждаться этим опытом.

В конце концов мы составили психологический портрет ВТК и предложили способы контакта с преступником, не провоцирующие его к дальнейшим актам кровопролития. Наша рекомендация заключалась в том, чтобы сыграть на самомнении убийцы — отнестись к нему как к равному и создать атмосферу взаимного уважения и доверия. В начале 1980-х годов такая тактика оказалась полезной для расследования дела в Калифорнии, в котором участвовал Дуглас. Он использовал образ так называемого суперкопа, который на пресс-конференциях обращался непосредственно к убийце. Дуглас особо отметил, что ни в коем случае не следует говорить о психических отклонениях убийцы. В его глазах суперкоп должен скорее ассоциироваться с ним самим, чем с представителями прессы или психиатрами. Если ВТК нужно почувствовать свою значимость, сыщики должны обеспечить ему такое чувство. В конце концов он настолько увязнет в этом внимании, что выдаст себя.

Психологический портрет описывал ВТК как сексуального садиста с яркими фантазиями. Всю имеющуюся фактуру (которой на тот момент было не очень много) мы распределили по разделам. Исходя из тщательности, с которой ВТК располагал тела своих жертв в нарочито кукольных позах, мы предположили, что его убийства были результатами воплощения кровавых фантазий в действительность. Совершая убийства, он впервые в жизни почувствовал себя значимым и властвующим. Все это указывало на устоявшуюся фиксацию на насилии, по всей вероятности начавшуюся с фантазий в раннем детстве. Исходя из его поведения и местности, в которой он орудовал, мы сочли, что преступник воспитывался в чрезмерно строгой и религиозной манере, скорее всего властной матерью. Как и во многих других схожих случаях, отец, вероятно, ушел из семьи, когда преступник был еще юн.

Особое значение для психологического портрета убийцы имели зверские надругательства, которым он подвергал тела своих жертв.

— Это показывает, что он изучал преступления такого рода и что насилие его не пугает, — сделал вывод Хэйзелвуд. — Мысли о насилии посещают его с тех пор, как он себя помнит. Скорее всего, в детском возрасте он мучил животных, впоследствии стал заядлым охотником и рыболовом, а позже начал интересоваться психологией и криминологией, чтобы получше понять себя и себе подобных. Держу пари, что его знает владелец ближайшей лавочки порнолитературы.

Важное значение имела и виктимология. На ранней стадии преступник убивал без разбору — мужчин и женщин, помладше и постарше. Лишь позже он сфокусировался на незамужних женщинах среднего возраста. Это говорило о том, что преступник стареет и выбирает жертв, которых однозначно сможет контролировать. Он находил женщин в знакомом районе, где можно было остаться незаметным. Он наблюдал за жертвой, чтобы выяснить распорядок дня и привычки, и намечал маршрут побега на случай непредвиденных обстоятельств.

Исходя из педантизма его писем и словесных штампов («Когда этот монстр входит в мой мозг, я никогда не знаю. Но он навсегда. Как исцелиться? Если попросишь о помощи, что ты убил четырех людей, они посмеются или нажмут на тревожную кнопку и вызовут копов»), мы предположили, что ВТК некоторое время служил в армии и/или увлекается детективами. Возможно, в прошлом он совершал кражи со взломом, но не с целью наживы, а, скорее, ради острых ощущений.

В нашем психологическом портрете также указывалось, что таким, как ВТК, бывает свойственно отождествлять себя с сыщиками, вплоть до регулярного посещения популярных у полицейских баров (как поступал, например, Эд Кемпер). В данном случае, исходя из самонадеянности преступника, мы были уверены, что он возвращается на место преступления вскоре после его обнаружения и старается смешаться с толпой зевак. Это позволяет ему и потешить самолюбие, и обрести чувство превосходства. Но в то же время это дает и преимущество сыщикам, поскольку преступник не сможет изменить своей природе и рано или поздно совершит ошибку. Но прежде чем это произойдет, он, с высокой долей вероятности, продолжит убивать.

* * *

По завершении работы над психологическим портретом я отвела Дугласа в сторонку, чтобы поинтересоваться его мнением о склонности ВТК подражать другим серийным убийцам. Мне представлялось существенным, что ВТК заимствовал повадки некоторых наиболее одиозных серийных убийц и приспосабливал их к собственным методам. Это, безусловно, соответствовало его типу личности и свидетельствовало о желании приобрести такую же дурную славу. Но если ВТК и в самом деле так прилежно исследовал этот тип преступности, то должен был знать, как были пойманы те, кого он копировал. Важно было учитывать это при построении стратегии работы по этому делу. И в первую очередь нам следовало помнить о деле Дэвида (Сына Сэма) Берковица, с которым ВТК явно подробно ознакомился.

— Что ты думаешь о символе, который он использует в своих посланиях? — спросила я Дугласа. — Мне кажется, что очень похоже на то, что делал Сын Сэма. Но в данном случае это эротика, а не сатанизм.

— Этот тип настолько углублен в себя, что считает это искусством, — задумчиво сказал Дуглас. — Он думает, это добавляет ему значительности. А почему ты спрашиваешь? Полагаешь, за этим стоит нечто большее?

— Не знаю. Думаю, отчасти он хочет произвести эффект. Но изобразить свои инициалы в виде сексуализированного женского торса — это очень однозначно. Можно сказать, отчаянно. Такое впечатление, что у него навязчивая потребность постоянно развивать и поддерживать собственный миф.

— Когда мы с Ресслером интервьюировали Берковица, задали ему вопрос про ВТК, — сказал Дуглас. — Сделали такую подводку — мол, есть в Канзасе один новый убийца, который тебя боготворит и копирует кое-какие твои дела.

— А про этот символ ему говорили?

— Не получилось. Стоило нам упомянуть о ВТК, как Сын Сэма пять часов кряду распространялся о его преступлениях во всех подробностях. И заткнуть его мы не могли. Он злился, что ВТК ему подражает и крадет его славу. И на прессу злился, что все врет о нем.

— Как же, помню, — кивнула я. — Его вполне устраивало, что его называют чудовищем, но «женоненавистник» его «глубоко оскорблял».

— О да, избави бог задеть чувства серийного убийцы! — делано закатил глаза Дуглас. — Так все-таки по поводу этого символа. Что ты думаешь?

— Это очередное свидетельство того, что своими убийствами ВТК страстно желает прославиться. Точно так же, как Берковиц, — сказала я. — Но только это должна быть, скажем так, правильная слава. Этим людям нужно, чтобы в СМИ они выглядели в точности такими, какими себя представляют. Что касается ВТК, то он хочет выглядеть воплощением секса и контроля.

* * *

Понадобилось еще немало лет, чтобы удостовериться, насколько мы были правы, утверждая, что ахиллесовой пятой ВТК будет его гордыня. Все началось в январе 2004 года с возобновления интереса общественности к его делу в преддверии тридцатилетней годовщины убийства семьи Отеро[31]. А когда 17 января местная газета опубликовала статью, в которой утверждалось, что ВТК либо умер, либо сел в тюрьму за другое преступление, объявился и сам убийца. С его последнего по счету убийства прошло больше десяти лет, и с полицией он не контактировал уже достаточно давно. Но на эту статью ВТК отреагировал моментально, написав в редакцию письмо с описанием своих преступлений. К письму были приложены фотографии безжизненного женского тела, которому были приданы откровенно сексуальные позы, а также ксерокопия ее водительских прав. Жертву звали Викки Веджерле. Она была задушена в собственном доме в 1986 году, но это убийство официально не связывали с ВТК.

В очередной раз приступая к расследованию, сыщики углубились в архивы и обнаружили, что все, что ВТК делает и сообщает о себе, полностью соответствует психологическому портрету, созданному в ОПА еще в середине 1980-х годов. Было предугадано даже его стремление походить на работника правоохранительных органов: в одном из писем он назвал себя собратом полицейских. И тогда опергруппа снова попросила помощи у ФБР. Полицейские хотели применить изначально предложенную ОПА стратегию суперкопа, но опасались вызвать еще более активное противодействие со стороны ВТК.

Что ж, если ВТК нужно отождествлять себя с полицейским, то мы этому поспособствуем. План состоял в том, что на пресс-конференциях будет выступать один и тот же полицейский, который каждый раз будет обращаться непосредственно к ВТК. В каком-то смысле этот полицейский станет зеркальным отражением преступника и будет казаться ему олицетворением духа товарищества и понимания. Стратегия суперкопа играла на постоянной потребности ВТК в повышении самооценки и потакала его самолюбию. А в искаженном мире фантазий ВТК он в конце концов должен был начать считать суперкопом самого себя.

В течение следующих одиннадцати месяцев роль суперкопа в этом расследовании взял на себя детектив убойного отдела городской полиции Кен Ландвер — подтянутый, средних лет полицейский. Он стал лицом расследования — регулярно проводил пресс-конференции, на которых обращался непосредственно к ВТК.

Как и планировалось, ВТК попался на крючок этой стратегии. Он быстро зациклился на вновь обретенном внимании к своей персоне и в течение следующих месяцев дразнил сыщиков серией посланий, состоявшей из писем, загадок и посылок со связанными куклами, имитирующими его жертв.

В январе 2005 года ВТК оставил полицейским сообщение в коробке из-под кукурузных хлопьев, в котором в том числе говорилось: «Если я пошлю тебе дискету, ее отследят? Просто дай ответ в газете в разделе платных объявлений: „Рекс, все будет нормально“. Публикуй несколько дней, а то вдруг я буду не в городе».

Сыщики разместили объявление и стали ждать. Через две казавшиеся нескончаемыми недели они получили бандероль с дискетой. Метаданные свидетельствовали, что дискетой пользовались в близлежащей лютеранской церкви Христа, а последние изменения в содержимое вносил некто «Деннис». На веб-сайте этой церкви общинным старостой значился Деннис Рейдер. Так полицейские получили подозреваемого. Теперь им нужно было собрать на него улики.

Они понимали, что, если попросить Рейдера сдать образец ДНК, он попросту откажется. Но им удалось использовать образцы тканей, взятые в местной клинике у дочери Рейдера. Экспертиза подтвердила совпадение фрагментов ДНК Керри Рейдер с ВТК. Полицейские немедленно получили ордер и 25 февраля арестовали городского административного инспектора Денниса Рейдера неподалеку от его дома.

Стратегия суперкопа сработала настолько безупречно, что Рейдер был неподдельно шокирован, узнав, что в его аресте принимал участие Ландвер. Он был буквально убит горем, ведь в его глазах это было самым настоящим предательством. Он даже спросил Ландвера: «Почему, ну почему вы мне солгали?»

«Потому что ловил тебя», — просто ответил Ландвер.

И тут Рейдер сломался. На протяжении последующих тридцати двух часов он давал подробные признательные показания о том, как пытал и убивал своих жертв. Всех десятерых, в том числе девятилетнего мальчика и одиннадцатилетнюю девочку.

Он говорил о своем детстве: «Моим любимым объектом фантазий была Аннет Фуничелло[32]. Я воображал, что похитил ее и проделываю с ней разные сексуальные штучки. А еще мне нравились мумии, потому что они связанные».

Он разложил свои убийства на этапы: «Сперва я наблюдаю — это этап поиска. Потом наступает фаза преследования. В общем, ты ищешь, преследуешь, а потом фиксируешь. Так и работаешь по этому шаблону… Потом фантазии. Понимаете, сначала мечтаешь, как ты это провернешь и где. Потом назначаешь дату и пробуешь все сделать».

Рассказал он и об акте умерщвления как таковом: «Душить человека трудно. Руки моментально немеют, если их не тренировать. Может занять две-три минуты. Нужно давить изо всех сил, обхватив горло. Если отпустить хоть на секунду, жертва глотнет воздуха и опять за свое… лягаться и извиваться».

В ходе дачи своих многодневных показаний Рейдер сообщил неимоверное количество подробностей. Однако он не выказал ни малейших признаков раскаяния.

«В этом он весь. Всегда таким был, таким и останется», — сказал Ландвер.

Глава 15

Самолюбие тебя погубит

В 1978 году на сцену вышел еще один серийный убийца, сходство которого с ВТК бросалось в глаза. При этом оба они выделялись из общей массы им подобных. Как и ВТК, этот вновь появившийся преступник использовал в своих посланиях загадочные символы и тайные сигналы. А на более поздних стадиях демонстрировал постоянную потребность в прямых контактах со средствами массовой информации. Подобно ВТК, этот убийца был очень изворотлив и неукоснительно следил за тем, чтобы на месте преступления оставалось как можно меньше зацепок для следствия. Но он ни в коем случае не был подражателем, поскольку способы совершения преступлений этих убийц были совершенно не похожи. Если ВТК получал извращенное удовольствие от непосредственного физического контакта и неторопливого умерщвления жертвы, то новичок предпочитал действовать на расстоянии. Он использовал взрывные устройства, а источниками его удовлетворения были массовая паника и ужас. Он хотел переустроить мир в соответствии с идеализированным представлением о том, каким он должен быть, сложившимся в его голове.

Несмотря на растущую обеспокоенность этими преступлениями, в соответствии с регламентом ОПА оказывал помощь в расследованиях только при условии поступления соответствующего запроса от местных правоохранителей. Поэтому с мая 1978 по июнь 1980 года нам оставалось только следить за новостями о взрывах, то и дело появлявшимися на первых полосах крупнейших газет страны.

Первый взрыв прозвучал 25 мая 1978 года. На одной из парковок была обнаружена бесхозная посылка, которую вернули отправителю — преподавателю Северо-Западного университета Бакли Кристу. Хотя на посылке были указаны именно его адрес и имя, Крист настаивал, что впервые видит ее и уж тем более никогда не отправлял. Он связался с сотрудником службы безопасности университета Терри Маркером. Тот решил вскрыть посылку, в результате чего сработало находившееся в ней самодельное взрывное устройство. К счастью, Маркер получил только несерьезные раны левой руки. Второе покушение также произошло на территории кампуса Северо-Западного университета. И на этот раз все обошлось относительно удачно — легкие порезы и ожоги получил студент-старшекурсник Джон Харрис.

Следующие две атаки были совершены радикально другим способом. Преступник поднял ставки, сделав своей мишенью не отдельных лиц, а авиакомпании. Такой переход на новый уровень сложности свидетельствовал о повышении самоуверенности бомбиста. Сначала, в ноябре 1979 года, взрывное устройство сработало на борту самолета авиакомпании American Airlines, выполнявшего рейс из Чикаго в Вашингтон. Из-за сильного задымления пассажирского салона пилот совершил вынужденную посадку. На следующий год президент авиакомпании United Airlines Перси Вуд получил на дом посылку, взорвавшуюся при попытке вскрыть ее. В результате Вуд получил тяжелые ожоги лица и тела, но выжил. По степени нанесенных телесных повреждений на тот момент это был самый успешный теракт неизвестного преступника.

Изначально дело относилось к ведению Почтовой службы и Бюро по контролю над оборотом алкоголя, табачных изделий и оружия. Но после подрыва авиалайнера стало ясно, что налицо стремительно эволюционирующий преступный ум, находящийся в поисках способа самовыражения. Тогда к расследованию, наконец, подключился наш отдел. Примерно тогда же эксперты сопоставили взрывные устройства и установили единообразие фрагментов электрошнура, крепежа и штыревых переключателей, найденных на местах происшествий. Практически все детали устройств, вплоть до винтов, были изготовлены вручную из дерева. Отследить происхождение материалов было невозможно, но в то же время конструкция была исключительно самобытной. Это была работа серийного террориста-подрывника.

Нам было поручено проанализировать поведенческие аспекты терактов и подготовить предварительный психологический портрет преступника. Однако, помимо обломков взрывных устройств и целей атак, у ОПА было очень мало исходной информации. Это отразилось даже на кодовом наименовании, которое мы присвоили этому делу — Унабом, сокращенно от University and airline bombing — «подрывы университетов и авиалиний». Только после седьмого по счету теракта — 2 июля 1982 года — у нас появилось достаточно информации, чтобы начать работу над психологическим портретом преступника, получившего прозвище Унабомбер. Ведущим профайлером по этому делу впервые стал Дуглас.

— Это очень тяжелый случай, — признался он. — У нас есть бомбы и пострадавшие, но нет никаких связей между местами преступлений. Работать особенно не с чем.

— Давай начнем со взрывных устройств, — предложила я. — Это его орудия, и мы знаем, что он делает их сам. Попытаемся здесь найти кончик клубка и начнем разматывать. Что конкретно мы знаем об этих взрывных устройствах?

— Понятно, что отследить их невозможно, — ответил Дуглас. — Первые — это простые бомбы из обрезков трубы, спичечных головок, батареек и кое-каких деревянных деталей. В третьем, которое сработало в багажном отсеке самолета American Airlines, использовался детонатор, управляемый альтиметром. Из этого ничего не вышло, но сама конструкция системы подрыва говорит о новом уровне сложности в методах Унабомбера.

Ресслер обратился с вопросом к Дэйву Айкову — специалисту по поджогам, участвовавшему в совещании в качестве эксперта:

— Меня в основном интересует шестая бомба с бездымным порохом, которую преступник прислал в Университет Вандербильта. Что скажете по ее поводу?

— Мы, несомненно, имеем дело с обладателем интеллекта выше среднего. Судя хотя бы по тому, как он смешивает химикаты и какие детонаторы собирает. Это вам не школьная химия — большинство людей подорвались бы во время таких упражнений.

— Энн, а что у нас с виктимологией? — спросил Дуглас.

— Пока никакой последовательности в выборе конкретных целей нет. Это заставляет предположить, что для Унабомбера важнее сам сигнал, чем личности пострадавших. Я считаю, что мы имеем дело с идейным убийцей. Но вот что за сигнал он посылает? Или так: против чего он пытается протестовать своими терактами?

— Давайте поразмыслим над ритуальными составляющими, — предложил Дуглас. — Что происходит? Преступник использует самодельные деревянные детали вместо элементарных электродеталей, которые продаются в любом хозяйственном и стоят копейки. Он начал помещать свои бомбы в навороченные деревянные корпуса собственной работы. А пострадавшие тоже как-то связаны с деревом — либо частью фамилии, либо адресом.

— Есть смысл вернуться к истокам, — подхватил Ресслер. — Вспомните дело Джорджа Метески. Оно было очень показательным в плане визитных карточек, которые обычно оставляют подобного рода преступники. Метески размещал записки на своих бомбах и писал злобные письма в газеты, в которых возлагал вину за свой туберкулез на компанию Consolidated Edison. По этим письмам сыщики и догадались, что имеют дело с обиженным работником. В результате Метески арестовали.

— Но этот парень не пишет никаких писем, — возразил Айков. — А по тому, как он изготавливает свои взрывные устройства, видно, что он старается не оставлять следов. Одно то, что он варит клей из оленьих копыт, чего стоит. Нечего и думать, что Унабомбер как-то намекнет нам, кто он.

— Да, этот преступник действует не просто так, — согласилась я. — Он старается что-то кому-то доказать. В поведенческом плане он отличается от всех остальных только своей предельной осторожностью. И он близок к тому, чтобы сделать какой-то широкий жест в обоснование своих терактов. Это очень характерно для серийных преступников. А этот еще и старается заранее обеспечить себе всеобщее внимание.

— Согласен, — сказал Дуглас. — Этот парень к чему-то клонит. И держу пари, что сейчас он очень доволен собой.

— Вот все это мы и используем против него, — откликнулся Ресслер. — Будем сливать в СМИ какие только возможно фото, аналитику и разные подробности, чтобы Унабомбер оставался на страницах газет. Подыграем его самолюбию. А когда он ослабит бдительность ради признания своих заслуг, примем его с распростертыми объятиями.

* * *

После трехлетней паузы, в мае 1985 года, Унабомбер снова развил бурную деятельность. А в декабре того же года оправдались наши худшие опасения: Хью Скраттон, владелец компьютерного магазина в Сакраменто, был убит осколком бомбы, помещенной в его автомобиль. Этот первый смертельный случай ознаменовал собой крайне тревожный поворот в развитии событий.

Теперь преступнику было недостаточно того, что у него получается создавать настоящие взрывные устройства. Настал момент, когда ради удовлетворения своих желаний ему нужно было сеять смерть и разрушения. Теперь он хотел убивать.

Гибель Скраттона принесла Унабомберу именно то, что было ему нужно. Эта трагедия взволновала всю страну и в течение нескольких недель доминировала в новостной ленте. Ситуация принимала все более и более серьезный оборот, и Унабомбер понимал, что в большой степени контролирует ее он. Ответной мерой властей стала передача расследования в ведение ФБР. Но даже выделение нескольких сотен агентов и значительных материальных ресурсов не принесло заметных результатов. Унабомбер руководствовался неким грандиозным замыслом и дьявольски умело скрывал его.

В конце декабря Дуглас собрал нас.

— Сейчас это дело на контроле у руководства. Наше мнение они не запрашивали, и сейчас оно им явно неинтересно. Но станет интересно, сто процентов. В какой-то момент нас привлекут к этому расследованию, и мы должны быть в полной готовности.

— А как у нас с инфой? — спросил Ресслер.

— Пока не очень. Бюро жестко ограничило любую информацию по этому делу. Считают это целесообразным, — ответил Дуглас. — Более того, они делают прямо противоположное тому, что мы рекомендовали три года назад. Им бы нужно распространять максимум информации, чтобы подыграть самолюбию этого типа и привлечь на помощь общественность, а они, напротив, засекретили всю информацию.

— Я слышал, что они вроде бы опасаются подражателей, — сказал Хэйзелвуд.

— И что, из-за этого надо сидеть тихо и смотреть, как этот парень взрывает что хочет?

— Не уверена, что на этом этапе будет еще много терактов, — предположила я. — Унабомбер и прежде делал паузы, и я думаю, что это признак паранойи. Сейчас ему нужно, чтобы все немного улеглось.

— Думаю, мы все согласны, что этот парень рад вниманию, которое получает. А теперь он собирается сделать что-то в оправдание своих терактов, а потом взять на себя ответственность за них, — сказал Ресслер.

— Так и есть. Но для него это еще и эмоциональный заряд, — сказала я. — Отчасти причина этих терактов в том, что у него еще не сложилась полностью идейная подоплека. Это как раз то, чего мы пока не знаем, — почему он совершает свои теракты. Зато мы точно знаем, что эти акции помогают привлечь внимание к его мотивам и, кроме того, делают его параноиком. В этом и состоит причина долгих пауз между сериями терактов — он как бы старается разрешить противоречия в поступающих извне сигналах.

— Соглашусь с Энн в этом, — сказал Дуглас. — Кстати, наверное, поэтому мы его раньше и не поймали. Сейчас он планирует свои следующие шаги, и нам нужно скорректировать соответствующим образом его психологический портрет. А для этого нам понадобится от начальства раскрыть всю информацию по делу, все детали. Мы вынудим этого парня реагировать. Нарушим его самоконтроль и заставим сделать ошибку.

* * *

В последующие недели наш коллектив работал по необычно большому количеству дел. «Убийца королев красоты» преследовал женщин в южных штатах; «Серийный убийца из Лонгвью» зверски убивал подростков в штате Вашингтон; «Убийца с Грин-ривер» продолжал душить женщин и несовершеннолетних девушек по всему Северо-Западу страны. Как-то раз мы в полном составе засиделись на работе, и кто-то сказал: «Похоже, Дуглас у нас опять без вести пропавший».

В ОПА в последнее время было шумно: телефоны разрывались от звонков, копировальные аппараты шуршали бумагой, а от раздражающего писка факсов было просто некуда деться. Я знала, что время от времени Дугласу требовалось вырваться из этой суеты, чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями. Но я знала, где его искать. Дуглас сидел за своим обычным столом в дальнем углу читального зала библиотеки, заваленным книгами и папками с документами.

— Тебя потеряли, — сказала я.

— Мне нужен был перерыв, — вздохнул он, не поднимая глаз. — Иной раз там просто дурдом какой-то начинается, ну, ты же знаешь.

— И угораздило же нас подписаться на такое, — кивнула я.

Дуглас даже не улыбнулся в ответ.

— Мне нравится вид из этих окон. Все внизу кажется таким мелким и далеким. Как бы неважным. Ну, не то чтобы совсем уж неважным, но, во всяком случае, наши дела перестают давить с такой силой.

— А ты о каком задумался?

— Об Унабомбере. Давно пора его поймать. Если бы они просто прислушались к нашим рекомендациям…

— Не принимай на свой счет. Что бы то ни было, профайлинг превзошел все ожидания. Он стал рабочим инструментом. Не заморачивайся, Джон. Вот увидишь, что очень скоро тебе придется заморачиваться по поводу какой-нибудь очередной неприятности.

Это проняло Дугласа, и он заулыбался:

— Ок. Тогда пойдем посмотрим, как там у ребят дела.

* * *

Свой главный просчет Унабомбер совершил, когда попытался привлечь внимание к своим преступлениям. Это произошло в июне 1995 года, меньше чем через два месяца после того, как от взрыва присланной по почте мощной бомбы погиб председатель Калифорнийской ассоциации лесопромышленников Джилберт Мюррей. Ко всеобщему удивлению, Унабомбер отправил в газеты The New Yok Times и Washington Post свой манифест из 35 тысяч слов под названием «Индустриальное общество и его будущее». Двумя годами ранее он уже предпринимал осторожные попытки общения с прессой и потенциальными жертвами, отправив несколько писем. Но только в этом манифесте он наконец-то объяснил причины своих терактов. Он хотел «разрушения всемирной индустриальной системы». Свой манифест, равно как и теракты, он объяснял тем, что считал технический прогресс злом. Унабомбер счел своим долгом убедить общество в необходимости демонтажа технологической системы и возвращения к крестьянской общине. Между делом он нелестно отозвался о ФБР, назвав его «посмешищем», что, разумеется, вызвало гнев нашего руководства.

Впрочем, идеи Унабомбера не имели для меня никакого значения, а вот его инициатива дарила нам уникальную возможность. Это была та самая публичная попытка обратить на себя внимание, которой я дожидалась и которая могла дать нам дополнительные данные, необходимые для раскрытия дела. У психолингвистов Бюро появилась возможность проанализировать тексты писем и манифеста, чтобы получить информацию об образовании, складе ума, биографии и мотивах автора. Унабомбер пообещал прекратить убивать только в случае, если его манифест опубликуют общенациональные газеты, и дал три месяца на размышление.

Это был откровенный вызов. Обозвать ФБР посмешищем было уже достаточно плохо, ну а такой ультиматум привел наше начальство в настоящее бешенство. Унабомбер заставлял Бюро действовать с позиции слабости. Тем не менее после оживленной внутренней дискуссии (некоторые считали, что предоставление публичной трибуны преступнику создаст плохой прецедент) мы пришли к консенсусу. 19 сентября 1995 года манифест был опубликован в виде отдельной восьмистраничной вкладки в газеты Washington Post и The New York Times. Издания выпустили совместное заявление, в котором говорилось, что решение о публикации «продиктовано соображениями национальной безопасности».

Реакция последовала незамедлительно. Нам поступило несколько тысяч писем с предположениями о личности преступника. Но одно из них привлекло наше особое внимание. Его написал некий Дэвид Качинский, узнавший в тексте манифеста манеру письма своего брата и некоторые из его путаных идей. Дэвиду потребовалось три недели, чтобы подробно изучить манифест в местной библиотеке и сопоставить его текст с рассерженными письмами, которые на протяжении многих лет писал ему брат Тед. Бюро попросило Дэвида предоставить любые другие документы, которые писал его брат. Он прислал копию эссе, очень похожего на один из первых набросков манифеста. Лингвистическая экспертиза доказала, что автором обоих документов скорее всего является один и тот же человек.

Через три месяца, 3 апреля 1996 года, агенты ФБР арестовали Теодора Качинского в его хижине в окрестностях города Линкольн, штат Монтана. При обыске была обнаружена готовая бомба, множество деталей для взрывных устройств и рукописные дневники объемом около сорока тысяч страниц. В них подробно описывались взрывные устройства, процесс их изготовления и каждое из преступлений Унабомбера.

Одной из наших главных задач была разработка методов, помогающих как можно раньше выявлять и задерживать опасных серийных преступников. Это получалось не всегда. Иногда, как в случаях BTK и Унабомбера, проходили десятилетия, прежде чем убийцы представали перед судом. Но при этом наши первоначальные предположения и психологические портреты служили дорожными картами сыщиков, следуя которым они постепенно приближались к преступникам.

Весенним вечером 1996 года я, как и все остальные, прилипла к телеэкрану, наблюдая за первыми репортажами об аресте Качинского. Он был старше, чем мы первоначально предполагали, и выглядел очень усталым. Но во многом другом мы оказались правы, несмотря на очень скудную исходную информацию. Он рос в окрестностях Чикаго, самоизолировался от общества и жил отшельником в Монтане, постепенно поддаваясь своей настойчивой потребности в признании. Еще более важным было то, что сработала предложенная нами проактивная медийная стратегия. Между тем годами ее игнорировали, опасаясь то перекосов в ходе следствия, то появления преступников-подражателей. Но в конечном счете ключевую роль в раскрытии дела сыграло именно обращение к помощи общественности. Кроме того, был создан прецедент для успешного сотрудничества правоохранительных органов и СМИ. К сожалению, это стоило шестнадцати взрывов, двадцати трех пострадавших и трех убитых.

Между тем меня тревожило, что общественность стала воспринимать истории серийных убийц как элемент американской культуры. В какой-то момент первоначальный шок, испытанный обществом при появлении убийц вроде Эда Гина[33] или Джона Гейси[34], сменился интересом. Дошло до того, что полицейский фоторобот Унабомбера стал культовым принтом на футболках. Это было возмутительно. Невзирая на всю омерзительность этих убийц, на все их зверства, страдание, которое они причиняли своим жертвам, их каким-то образом умудрились романтизировать. Они превратились в знаменитостей нового типа. А все неудобные подробности этого нарратива, вроде человеческих смертей или проблем с психикой, попросту игнорировались. Мириться с подобным я была не готова.

Глава 16

Вглядываясь в бездну

Свыкнуться с мыслью о существовании серийных убийц невозможно. Почувствовать самоуспокоенность не получается. По крайней мере, у меня так. Но уменьшить восприимчивость можно. Я видела, как это бывает у агентов, которые больше не морщились при виде чудовищных следов преступления, вымазанных кровью жертвы полов и стен. Они уже не старались внутренне отгородиться от самых неприятных составляющих своей профессиональной деятельности, а просто принимали их как данность. Ресслер, которого временами тянуло пофилософствовать, приводил в этой связи цитату из Ницше: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. Ибо если ты вглядываешься в бездну, то бездна тоже вглядывается в тебя».

К 1995 году я уже хорошо понимала, насколько справедливы эти слова. Я достаточно давно и пристально всматривалась в сознание серийных убийц, чтобы максимально полно понимать их. И пока я занималась этим, они, в свою очередь, изучали и анализировали меня. Некоторые знали имена моих детей, другие читали все мои статьи, а один годами присылал мне поздравительные открытки на Рождество. Границы между нами стирались.

Однажды летним утром 1995 года я шла по коридорам Академии и ненароком услышала разговор двух молодых сотрудников. Они говорили о том, что привело их в ФБР. История первого из них была вполне обычной. Он получил военное образование, и после четырех лет службы за границей ему предложили поступить на работу в Бюро. Но мое внимание привлек рассказ второго сотрудника, и я даже замедлила шаг, чтобы прислушаться. Он рассказывал непосредственно об ОПА и о прочитанных им статьях с описанием наших успехов. А затем сказал нечто, заставившее меня замереть.

«Взять хотя бы дело Кемпера. Его еще называли „убийца студенток“. Он творил совсем уж безумные дела, и его годами не могли поймать. Это мой любимый серийный убийца».

Последняя фраза долго не выходила у меня из головы. Да разве может быть у кого-то любимый серийный убийца? А потом я внезапно осознала значение этих слов и поразилась. Преступления серийных убийц делали их скандально известными. По мере возрастания интереса общественности к этим преступникам развивалась и их мифология. Их истории становились узнаваемыми, увлекательными и даже занимательными. Они давали возможность заглянуть в неизведанные темные области человеческой природы. Убийцы постепенно дистанцировались от своих кровавых деяний и приобретали статус культурных символов. Людей тянуло к ошеломляющим фактам об этих мрачных исчадиях рода человеческого, о безысходной тьме, которой чревато пренебрежение социальными нормами или полный отказ от них. Серийные убийцы наглядно демонстрировали обществу, что становится возможным, когда все маски сорваны, а обязательства отброшены. В то же время я видела, что грань между реальностью и вымыслом постепенно размывается. В популярных кинофильмах вроде «Молчания ягнят», «Техасской резни бензопилой» или «Прирожденных убийц» реальные серийные убийцы использовались для создания образов злодеев, соответствующих штампам индустрии развлечений. При этом авторы шли по пути предельного упрощения. Они избавлялись от нюансов и реалий глубоко шокирующей психологии преступника и сводили ее к давно знакомой истории о борьбе добра со злом. Они создавали персонажей, которые были понятны и приемлемы для зрительской аудитории. И это срабатывало. За успехом этих фильмов последовал всплеск популярности телепередач документально-криминального жанра. Тюрьмы забрасывали письмами с требованиями рассказать еще больше об их обитателях. Появились даже фанатичные поклонницы серийных убийц, готовые вступить в брак с этими преступниками.

Как ни странно, это было объяснимо. Болезненный интерес к серийным убийцам стал логическим следствием бессрочной пиар-кампании, начатой в свое время Гувером.

Доблестные фэбээровцы слишком долго были властителями умов, и переключение внимания публики на антигероев было лишь вопросом времени. И, разумеется, такое внимание не осталось незамеченным.

В обычной для себя манере шоу-бизнес приукрасил действительность и сосредоточился исключительно на самых привлекательных образах серийных убийц. Обычно это были харизматичные и даже внушающие симпатию персонажи, вроде Ганнибала Лектора в фильме «Молчание ягнят». Искусственно приданные эмпатия и обаяние позволяли отделить их от невообразимой жестокости их преступных деяний. Преступников очеловечивали, но только удобства ради. Да, я знала, что у серийных убийц были чувства, но этим чувствам не хватало глубины. Другие люди были им безразличны. Им не хотелось обзаводиться друзьями, и они были лишены сочувствия. Им были нужны только жертвы. Они пускали в ход обаяние, лесть или юмор, чтобы установить связь со своей будущей жертвой, но это было не более чем частью игры, средством достижения цели. Основу системы их жизненных координат составлял эгоцентризм, поэтому они были вольны делать все, что им заблагорассудится. И это делало их опасными.

Я понимала всю парадоксальность ситуации, складывавшейся в поп-культуре. Отчасти это было даже смешно.

Работая в ОПА, я годами анализировала серийных убийц, с тем чтобы сыщики лучше понимали, с кем им приходится иметь дело. А теперь примерно тем же занимались в СМИ. Но их конечной целью было развлекать, а не найти истину, и это имело самые серьезные последствия. Индустрия развлечений существует не в вакууме, она в том числе формирует определенные условные реакции.

Сочувствие к серийным убийцам отрицательно сказывалось на их жертвах. Я уже знала, что происходит в реальности, когда присяжные оказываются под влиянием надуманных сюжетов художественных произведений. Они увязают в этих мифах. То же самое я видела много лет назад, когда занималась делами об изнасилованиях. Но на этот раз я буду готова.

Пусть я и не могла соперничать с шоу-бизнесом по части изображения серийных убийц, но зато я могла изменить положение дел там, где это было важнее всего — в судах над ними. Я могла обратиться к присяжным и преодолеть все их заблуждения, искаженные представления и удобные упрощения. Я могла говорить правду, известную лишь немногим, и таким образом помогать жертвам и их родным добиваться справедливости, которой они отчаянно жаждали.

* * *

И я получила такую возможность летом 1996 года, когда нам с Ресслером предложили выступить экспертами на процессе по делу серийного убийцы Генри Луиса Уоллеса. Оно подходило по всем параметрам — было резонансным, захватывающим и уже находилось в центре внимания общенациональных СМИ.

К тому же это был уникальный случай. Уоллес был первым чернокожим серийным убийцей, с которым мы столкнулись в своей работе. Сначала он признался в изнасиловании и убийстве девяти женщин, совершенных с 1992 по 1994 год, а затем сообщил, что убил еще двух. Вдобавок к этому все до единой убитые были его знакомыми, тогда как жертвами известных нам белых серийных убийц становились в основном незнакомые им женщины. Уоллес был совершенно новым типом преступника — в равной мере как для ОПА, так и для СМИ.

Но была одна загвоздка. К нам обратилась не сторона обвинения, а адвокаты Уоллеса. Необычность этого случая поставила их в непростую ситуацию, и они хотели понять мотивы преступлений, степень их преднамеренности и состояние психического здоровья их подзащитного. Иначе говоря, адвокатам были нужны эксперты нашего уровня, чтобы провести официальное освидетельствование Уоллеса перед началом судебного процесса.

Эта просьба застала меня врасплох. Я всегда считала адвокатов серийных убийц врагами правосудия. Но Ресслер, который недавно уволился из Бюро и заинтересовался устройством судебной системы, смотрел на вещи иначе.

«Выбирать, за кого мы или против кого, не наше дело, Энн. Собственно, так никогда и не было. У нас есть сложная задача — нам нужно разобраться в ней и установить истину».

Конечно, он был прав. Не приговор серийному убийце был нашей целью. Нам нужно было разорвать пелену мифов, окутывающую серийных убийц, чтобы показать присяжным, как на самом деле устроено сознание этих преступников. А кто воспользуется нашим знанием — сторона защиты или сторона обвинения — значения не имело. Важно было то, что мы раскрывали правду.

В июне 1996 года мы с Ресслером приехали в окружную тюрьму города Шарлотт в Северной Каролине, где находился под стражей Уоллес. Нас провели через три поста охраны и череду металлодетекторов. Затем мы долго шли за надзирателем по длинному коридору под пристальными взглядами заключенных, наблюдавших за нами из-за решеток своих камер. Я была женщиной, посещающей мужскую тюрьму, и это было совсем не похоже на то, как это показывают в кино. Никакого кошачьего концерта, никаких неприличных намеков, никакого стука мисками по решеткам камер. Даже если бы это и было, я легко смогла бы оставить их без внимания. Пугала тишина. Тяжелая и абсолютная. Настойчивая. Давящая. Но я была достаточно опытной исследовательницей, чтобы расслышать в этой тишине мысли заключенных.

Надзиратель привел нас в небольшое служебное помещение со столом, тремя стульями и кухонным уголком. Ресслер сразу же занялся настройкой нашей видеоаппаратуры.

Нам было нужно спокойное место, способствующее идеальному настроению для интервью, и эта комната казалась вполне подходящей. Я обвела взглядом зарешеченные неоновые светильники и голые стены и ахнула. В кухонном уголке висело полотенце. Я была в шоке. Этот человек убил большинство своих жертв, задушив их полотенцем. Я едва успела запихнуть это полотенце в шкафчик, как открылась дверь и в комнату вошел Уоллес. Этому огромному детине ростом под два метра и весом под полтораста килограммов пришлось слегка пригнуться, чтобы не задеть головой притолоку. Он был в наручниках и ножных кандалах, поэтому передвигался неловкими шажками. Толстая металлическая цепь гулко ударялась о бетонный пол. Сопровождавший Уоллеса надзиратель выглядел просто мальчишкой по сравнению с ним.

Генри Луис Уоллес получил известность под прозвищами «Шарлоттский душитель» и «Душитель из Taco Bell» — последнее по названию заведения фастфуда, где он работал менеджером. Почти все его жертвы были либо его коллегами, либо знакомыми его подружки, работавшей официанткой в другом местном фастфуде.

Ресслер протянул руку и представился:

— Я — Боб Ресслер, отставной агент ФБР.

— А я — Энн Берджесс из Пенсильванского университета, — сказала я и тоже неловко пожала руку Уоллеса, отягощенную наручниками. — Мы здесь по просьбе твоих адвокатов. Будем рады с тобой поговорить.

— Ждал встречи с вами, — учтиво сказал Уоллес, широко улыбнувшись и посмотрев каждому из нас в глаза.

Когда мы расселись вокруг стола, я вырвала лист из своего блокнота и попросила Уоллеса подписать согласие на запись интервью для использования в судебном процессе и преподавательской работе.

— Надеюсь, что вы про меня что-то поймете, — сказал он, медленно выписывая свое имя на листе бумаги. — Потому что сам я не знаю, почему творил то, что творил.

Тем временем Ресслер достал из своего портфеля стопку иллюстрированных журналов True Detective[35].

Уоллес выпрямился на стуле. Качнув головой, он внимательно наблюдал, как Ресслер выкладывает журналы на стол.

— Мы прочитали все твои протоколы. Знаем, что в детстве ты любил читать бульварные романы, которые брал у матери, и еще увлекался вот такими журнальчиками. — Ресслер похлопал по стопке журналов, как бы привлекая взгляд Уоллеса к обложке верхнего из них.

Уоллес согласно кивнул. Ресслер вытащил из стопки один журнал и положил его ближе к центру стола. Рисунок на обложке изображал женщину в изорванной одежде. Ее руки были связаны над головой, во рту был кляп. Она в ужасе трепетала перед мужчиной, замахнувшимся охотничьим ножом на ее пышную грудь.

— Что здесь происходит? — спросил Ресслер.

Уоллес вперил взгляд в обложку.

— Похоже, ему это нравится.

Ресслер вытащил из стопки другой журнал и положил поверх первого.

— А здесь? Что следует из этой картинки? Что говорит твоя фантазия?

— Тут порнозвезда. Женщина стала агрессивнее мужчины. Они поменялись ролями.

Беседа в таком духе продолжалась почти час, в течение которого мы показывали Уоллесу пятнадцать разных журналов. Он становился все оживленнее: показывал фото, которые нравились ему больше всего. Ресслер поднял журнал с обложкой, изображавшей связанную по рукам и ногам женщину.

— Это похоже на твои фантазии?

Ответ последовал незамедлительно.

— Это же контроль, — сказал Уоллес. — Мне нравится принуждение в отношениях. У меня были и подружки, и шлюхи, но только принуждение дает мне власть, какую я хочу.

Затем Уоллес признался, что эти журналы вернули его в подростковый возраст. Он отчетливо помнил, как раскладывал их по полу своей детской комнаты и наслаждался своей коллекцией порнографии. Иногда он мастурбировал, а иногда просто стоял над ними в обнаженном виде, испытывая сексуальное возбуждение. Тут Ресслер убрал журналы обратно в портфель. Руки Уоллеса спрятались под стол, и он слегка поменял позу, сознавшись, что эти картинки его очень возбудили.

Я черканула в блокнот свое наблюдение: «Бондаж — его вид порнографии».

Разумеется, эти журналы были всего лишь вводным тестом. Аналогичным образом реагировали и другие преступники. Например, ВТК — Деннис Рейдер — говорил следователям, что у него «стояк», когда ему показывали его собственные рисунки и фото трупов его жертв. Что же касается Уоллеса, то нам было важно проследить его реакции, чтобы установить исходный уровень.

Мы старались понять, есть ли что-то, что выделяет его на фоне ему подобных. Влияние откровенных детективных журналов на развитие сексуальных маньяков было хорошо известным фактом. Таким образом, по крайней мере пока, Уоллес выглядел вполне заурядным серийным убийцей. Нам нужно было узнать побольше о его фантазиях об изнасиловании и убийстве: когда они начались, как развивались и в связи с чем переросли в садистские.

Далее мы попросили Уоллеса рассказать о его прошлом и описать каждое из совершенных им убийств. Он уже неоднократно делал это во время следствия, но нас интересовало нечто более важное — как он относится к самому себе. Но для проникновения в сокровенные глубины души Уоллеса нужно было заручиться его доверием. Журналы были одним из способов подтвердить искренность наших намерений. Мы хотели, чтобы у него создалось впечатление контроля над ситуацией.

* * *

Контроль — ключевой элемент любых действий серийных убийц. Это один из признаков их в высшей степени шаблонного образа мыслей. Он составляет основу их фантазий и взаимодействий с жертвами. Именно поэтому мы попросили Уоллеса рассказать о его прошлом, хотя и знали о нем очень многое. Мы хотели проверить, не будет ли он приукрашивать или искажать хорошо известные нам факты. Уличать его во лжи мы не собирались, но такая проверка была полезна для понимания его способности манипулировать менее известными подробностями его дела.

Наше понимание механизмов контроля отразилось и на том, как мы построили эту беседу. На ранних этапах собеседований с осужденными серийными убийцами мы убедились в эффективности подхода, при котором большую часть вопросов относительно конкретного предмета или события задает один из интервьюеров. Таким образом, в случаях, когда преступник раздражался, другой интервьюер быстро перехватывал инициативу и менял тему, чтобы уйти от негативных ассоциаций в связи с предыдущими вопросами.

Начинать выпало мне. Я понимала, что со мной Уоллес будет менее подозрительным и сдержанным. Тем не менее он будет следить за моими реакциями и стараться понять, что я собой представляю. Со мной этот процесс прощупывания рамок пойдет быстрее.

В понимании преступников я всего лишь женщина, а женщина по определению не может представлять опасность. Так устроено мышление сексуальных маньяков. Это элемент их обычного высокомерия, который я научилась использовать в собственных интересах.

Для начала я попросила Уоллеса рассказать про свое детство. Он заговорил скучным тоном человека, которому совершенно неинтересно в очередной раз пересказывать давно известную историю. Он поведал, что рос в доме без водопровода и электричества. Воду брали из колодца, а вместо туалета были ночные горшки, опорожнение которых входило в его домашние обязанности. Уоллес любил свою прабабушку, но та не ладила с его матерью. Они регулярно ссорились, обычно поздним вечером, когда мать возвращалась с работы на швейной фабрике. Уоллес охарактеризовал ее как очень требовательную, вспыльчивую и скорую на расправу. Она била его с того момента, как он только начал ходить, как правило, за самые обычные детские провинности. Вдобавок она часто кричала на сына и говорила ему, что лучше бы он не появлялся на свет. Такое воспитание вселило в Уоллеса глубоко укорененный страх, который оставался с ним, даже когда он вырос в двухметрового детину.

— Я до смерти боялся. Боялся, что она возьмет да и убьет меня.

— Но зачем ей было убивать тебя?

— Она била меня просто зверски. А однажды накинулась на меня с кухонным ножом. Я увернулся, и она кусок стены оттяпала. Моя мать не была эмоциональным, любящим человеком. Фактически никакой любви не выказывала.

— Расскажи про свою сестру.

Его тон заметно смягчился, когда он заговорил об Ивонн. Это было совсем не похоже на подчеркнутое безразличие, с которым он рассказывал о матери.

— Я всегда очень любил сестру и многое взял от нее. В детстве она присматривала за мной и старалась помогать как могла.

Мне всегда было интересно, каким был мой отец, и вообще — кто он. Я как-то видел его фотографию и спросил мать про него, а она сказала, что он был учителем в ее школе. Однажды он нам позвонил и должен был приехать повидаться со мной. Ради этого я в школу не пошел. Ждал-ждал, каждую проезжающую машину высматривал, а он так и не появился.

Я спросила Уоллеса, были ли в его жизни примеры для подражания. Мужчины, на которых ему хотелось бы равняться.

— У матери был дружок, который мне нравился. Но я знал, что он мне не отец, и примером для подражания он не был. Он был женат, а с матерью просто развлекался.

В рассказе Уоллеса о детстве не было ничего удивительного. Оно соответствовало распространенному шаблону, выявленному в ходе наших исследований: мать-одиночка, тяжелое детство, отсутствие ролевых моделей мужского пола. Уоллесу хотя бы повезло с сестрой и прабабушкой, но привязанности к ним было недостаточно.

Фантазии начали доминировать в его внутреннем мире после того, как учеником начальных классов он стал очевидцем группового изнасилования.

— Это был твой первый сексуальный опыт? — спросила я. — Что тебе в этом запомнилось?

— Нет… — нерешительно протянул Уоллес, подался вперед и пристально посмотрел на меня. Затем он рассказал, что в их компании всегда что-то происходило: «драки, стрельба, поножовщина, все такое». Он вспомнил, что впервые занимался сексом в восемь или девять лет; правда, девочка была в подростковом возрасте.

— Я думал, что влип. Видел, как ее лупит мать. А потом ее мать пошла к моей матери рассказать, что было между нами. Я боялся, что мне сейчас тоже врежут. А сестра и мать стали смеяться и подначивать, дескать, мог бы выбрать кого-нибудь и посимпатичнее. Достали меня этими подначками.

Вскоре после этого Уоллес и стал очевидцем группового изнасилования.

— Мы все пошли смотреть футбольный матч старшеклассников. После игры за этой Буш увязалось несколько парней, и мы с другом пошли следом за ними. Смотрим, а они ее подвесили за руки и насилуют. А она еще все время говорила: «Постойте, постойте».

— Ты часто об этом вспоминал? Это приходило тебе в голову во время твоих преступлений?

— Ну да, я думал, что так было бы идеально, — улыбнулся он.

Я отметила, что Уоллес использовал слово «идеально» для описания унижения и господства над этой девочкой. Ему было явно приятно вспоминать об этом. И похоже, что этот эпизод стал топливом для его фантазий.

— На следующий день я узнал, что двоих пацанов задержали за это изнасилование, — продолжил Уоллес. — Меня еще больше возбудило, что у них возникли проблемы с законом. Мне тоже захотелось кого-нибудь связать и изнасиловать. И все из-за этих парней.

Я дополнила свои записи заметкой о том, что это изнасилование открыло Уоллесу новые возможности. Он увидел в нем инструмент воссоздания травмирующих событий своего детства. Только на сей раз главным будет он. Его влекло ощущение контроля.

По ходу этой части разговора уверенность Уоллеса в себе заметно возрастала. Он вовсе не был агрессивным, но демонстрировал признаки чего-то похожего на гордость, как будто погрузился в воспоминания и вернулся к давно знакомым удовольствиям. Было похоже, что он делится с нами чем-то глубоко личным. По поведению это было почти незаметно, но для Уоллеса с его очень развитой визуальной памятью детальные описания событий прошлого становились едва ли не священнодействием. Казалось, он впускает нас в свой внутренний мир.

Затем Уоллес без каких-либо подсказок с нашей стороны завладел инициативой в разговоре. Это был его самоотчет. Он понимал, что мы изучаем его преступления и они нам действительно интересны. В старших классах мать не разрешила ему вступить в футбольную команду, и тогда он стал единственным представителем мужского пола в группе чирлидинга. Он был намного выше ростом всех входивших в нее девушек, но никто его не боялся. Одноклассники считали его жизнерадостным, энергичным и изобретательным, а он гордился своим школьными друзьями. И вот что интересно: среди сверстников он был своими, а вот дома его часто заставляли чувствовать себя чужаком.

В мае 1983 года Уоллес окончил среднюю школу и попытался по примеру сестры продолжить образование в колледже. Но два раза подряд эта попытки завершились неудачами: его отчисляли за недостаточное прилежание и неуспешность в учебе. Уоллес рассказывал об этом с явно удрученным видом, поэтому я спросила, были ли у него в тот период какие-либо поводы для гордости собой. Он воспрял духом: «Мне очень нравилась моя вечерняя работа». Уоллес был диджеем с псевдонимом «Полуночный всадник» на местной радиостанции WBAW. Он подражал стилю легендарного диджея Вулфмана Джека, который в своих ежедневных ночных программах ставил малоизвестных чернокожих исполнителей ритм-энд-блюза. Но долго на этой работе Уоллес не продержался. Через несколько месяцев его уволили за кражу принадлежавших радиостанции компакт-дисков. Исключенный из колледжа и потерпевший неудачу с карьерой на радио, Уоллес решил резко изменить направление и поступил добровольцем в ВМФ США. Это был самый стабильный период его жизни, который длился восемь лет. У Уоллеса была репутация хорошего моряка, и он дослужился до звания старшины третьей статьи. В этот же период он женился на своей школьной подружке Мариэтте Брэбам и стал отчимом ее дочки. Но семейная идиллия оказалась недолговечной. Назревал разлад. Уоллесу очень хотелось собственного ребенка, а Мариэтта отказывалась даже обсуждать этот вопрос. Крайне разочарованный, Уоллес начал искать утешения в наркотиках, что в конечном итоге обернулось его арестом и двухлетним сроком за кражу со взломом. Мариэтта ушла от него, и Уоллесу пришлось вернуться жить к матери с сестрой.

— А ты никогда не подумывал о том, чтобы убить Мариэтту? — спросила я.

Уоллес уставился взглядом в стол.

— Да, было дело, — пробормотал он. — Даже как-то приехал к ее дому и долго стоял там. Но потом просто ушел. Не смог.

Уоллес сразу же сменил тему и заговорил о том, что переезд к родным дал ему возможность начать жизнь заново и знакомиться с новыми девушками. Он был в восторге, когда узнал, что одна из них забеременела и он наконец-то станет отцом. Кендра родилась в сентябре 1993 года. Дочкой он дорожил больше всего на свете.

— А почему ты начал убивать? — спросила я. Мне не хотелось, чтобы он слишком расчувствовался.

— Ну, это точно не из-за денег. У меня не было финансовых проблем. Я работал — в Walmart, в отделе охраны труда. Мне там нравилось, но однажды меня поймали на краже. Я воровал технику, в основном камеры, и прятал их в служебном помещении. Если бы не поймали, удачно сбыл бы их.

Но когда я разошелся с моей женой Мариэттой, был очень зол на нее. Она рассказывала, что в колледже ее изнасиловали, и вот откуда ее ребенок. Когда мы занимались сексом, я ее спрашивал, вспоминает ли она про это изнасилование. И она сказала, что да. Может, поэтому мне стало казаться, что я ее насилую, когда у нас секс.

Тут снова появились воспоминания детства, и меня понесло. Плюс кокаин.

Первое убийство Уоллес совершил через два года после увольнения из ВМС, в начале 1990 года, в своем родном городе Барнуэлл, штат Южная Каролина. Угрожая пистолетом, он заставил знакомую, Ташонду Бетеа, сесть к нему в машину. Приехав в лесной массив, он принудил ее к оральному сексу и изнасиловал. Затем он перерезал девушке горло и выбросил труп в озеро.

— На следующее утро меня накрыло — стало казаться, что она не умерла, — вспоминал Уоллес. — Я вернулся на то место, стал искать в озере. Оно было неглубокое, но я никак не мог отыскать труп. Достал пистолет и стал стрелять в озеро. Потом пошел вниз по ручью, думал, может, труп туда унесло. Был уверен, что сейчас копы появятся. Пару дней был просто в панике, реальном стрессе. Еще раза три-четыре возвращался на то место, но так ее и не нашел.

Тело Бетеа прибило к берегу спустя несколько недель. В поисках любых зацепок полицейские опросили многих из знакомых погибшей. В их числе был и Уоллес, но, несмотря на настораживающее наличие криминального прошлого, его не сочли подозреваемым.

Второе убийство произошло в мае 1992-го во время «свидания» Уоллеса с Шэрон Нэнс, известной местной проституткой, приторговывавшей наркотиками.

— Сказал ей, что хочу анальный секс, а она мне: «Ах вот, значит, какими вещами ты увлекаешься?» Это меня взбесило. А после секса она потребовала денег, а у меня их не было вообще. Мы подрались, и я забил ее до смерти. Вывез на своей машине на пустырь у железнодорожных путей и выбросил там.

Тело убитой нашли через пару дней.

С каждым новым преступлением Уоллес становился все увереннее в себе. Тем более что ему без особых усилий удавалось избегать серьезных подозрений со стороны полицейских. Уоллесу стало казаться, что он неуязвим и ему сойдет с рук все что угодно.

— Единственной проблемой была жизнь у матери, — сказал Уоллес, немного напрягшись. — Дошло до того, что мне пришлось отдельный телефон себе поставить. Мне было двадцать пять, а она третировала меня, как пятнадцатилетнего. Ей не нравились женщины, которых я приводил. Сделала себе дубликат ключей от моей машины. Дураком меня обзывала.

— А в какие моменты ты терял контроль над собой? — спросил Ресслер.

— С каждой по-разному, — ответил Уоллес. — Вот с Шоной мы сидели и час просто разговаривали, потом обнимались-целовались, а потом появился этот монстр. На Джампер я набросился, как только к ней вошел. Бац, и все. Я и не думал, что с ней так будет. Буком просто дома оказалась не вовремя. В общем, напороться мог кто угодно.

— Ну а что по поводу ярости, злобы, неприязни? Последнюю жертву ты ударил ножом тридцать восемь раз.

— Это появилось уже позже. До убийств я много раз насиловал проституток, и у меня было много всяких разных женщин. Это тогда я понял, что мне больше нравится секс по принуждению.

— Позволь спросить тебя об одной очень важной вещи. Все жертвы, кроме одной, были твоими знакомыми. Почему ты их выбирал на роль жертв?

— Это у меня характер такой, люди мне верили.

— Понятно. Но все же, почему именно знакомые? — настаивал Ресслер.

— В них что-то было такое, что связывало меня с моим прошлым: матерью, сестрой, женой. С незнакомым человеком не получилось бы ничего, — ответил Уоллес.

* * *

После короткого перерыва я решила применить другой подход — взяла пачку бумаги и цветные карандаши и попросила Уоллеса нарисовать его убийства. Он согласно кивнул. Дальнейших объяснений не потребовалось. Уоллес тут же принялся рисовать человечков, изображавших его излюбленные удушающие захваты, а потом в такой же бесхитростной манере стал рисовать свои изнасилования, убийства и дома, в которые проникал.

Схематизм рисунков указывал на его полную отрешенность. О том же говорила и глубокая сосредоточенность, с которой он переносил свои воспоминания на бумагу. Все свидетельствовало о том, что Уоллесу был важен не акт насилия как таковой. Истинное наслаждение он черпал в воспоминаниях о своих преступлениях, которые бесконечно крутились в его голове во всех ужасающих подробностях.

Он совершал убийства ради воспоминаний о них. Для Уоллеса это было средством обретения и поддержания эмоциональных связей, создавать которые какими-либо иными способами у него не получалось.

Посмотрев на один из рисунков, Ресслер сказал Уоллесу:

— Это похоже на вид сверху.

— Да, так я это и ощущал, — кивнул Уоллес. — Как будто наблюдаю со стороны. Кружу в воздухе и наблюдаю. Иногда такое чувство сохранялось еще несколько часов после убийства. Поэтому-то я и возвращался на места преступлений.

— А мог бы остановиться, если бы захотел? — спросила я.

— Нет, — покачал головой Уоллес. — Как только прикоснулся, все, попал. Мог что-нибудь такое подумать, но это было не в моей власти.

— А как ты понимаешь то, что творил? — спросила я. Пока мы не вполне улавливали, что он пытается нам объяснить.

Уоллес помедлил.

— Ну, как будто внутри меня два человека. Один злой, и он способен на все. А другой хороший, надежный. Он как будто покрывает того, другого, старается смягчить его злобную, агрессивную, вспыльчивую сущность.

Такое объяснение показалось мне очень интересным. Оно выбивалось из общей тенденции, характерной для серийных убийц, и позволяло сделать два серьезных вывода. Во-первых, это наглядно показывало, что дуализация может быть реакцией на трудное детство. А во-вторых, эти две параллельно существующие идентичности свидетельствовали о разобщенности Уоллеса с окружающим миром. Мы и прежде встречались с примерами дуализации — например, Кемпер говорил о своих плохих и хороших сторонах. Но в случае Уоллеса важное различие состояло в том, что он полностью осознавал такое расщепление. Подобная наблюдательность редко встречается у серийных убийц.

— О чем ты думал, выходя из дому вечером? У тебя был план?

— Это же был не я, — решительно сказал Уоллес. — На баб охотился тот, другой. Он тайно их преследовал. Вот к Ванессе Мэк я подкрадывался несколько месяцев. Фантазировал, как буду заниматься с ней грубым сексом. Она была очень привлекательной. У нас было несколько свиданий. Но потом она резко меня отшила. Ей, видите ли, не понравилось ужинать со мной. А она ведь заставила меня поверить, что мы больше чем друзья. А сама забеременела от другого. Я знал, что в ночь, когда я отправился к ее дому, она будет там, хотя мы давно не общались. Не видел ее с тех пор, как она родила. Думал, что она будет злиться на меня за то, что я ушел с ее горизонта. Перед выходом обдолбался кокаином. Она открыла дверь, пустила меня внутрь. Я попытался ее обнять, но Ванесса меня оттолкнула. Попросил налить мне выпить. Она ни в какую. Тогда подумал, что надо сзади подойти и придушить. И подошел, и схватил. Она замерла от страха. Я велел ей не сопротивляться и подтолкнул ее в спальню. Заставил раздеться ее, сам штаны спустил одной рукой. Сначала был оральный секс, потом изнасиловал ее. А когда после всего она стала одеваться, накинул ей на шею наволочку и задушил. Ее ребенок спал в соседней комнате.

— А с ребенком ты что сделал?

— Ничего. Я беспокоился из-за ребенка. У меня у самого дочь, и мать, и сестра. Сейчас думаю, я тогда был в оцепенении. Слава богу, ее старшей дочки тогда дома не было, а то бы я и ее тоже…

— Почему?

— Просто пришлось бы. Чтобы не возвращаться больше к тому, как меня в детстве растлевали.

* * *

В завершение интервью мы с Ресслером попросили Уоллеса вспомнить каждое из его убийств. Он приступил к перечислению, кратко описывая ход своих мыслей и вспоминая последние слова своих жертв. С пугающей дотошностью он описывал ужас в их глазах и то, как именно он применял свой излюбленный удушающий захват перед изнасилованием.

Он рассказал, что в течение нескольких недель предавался фантазиям об изнасиловании Кэролайн Лав, знакомой его подружки Сэди Макнайт. Просто не мог избавиться от мыслей об этом. Он понял, что сможет вернуть контроль над собой, только реализовав свою мечту. Тогда он проник в ее квартиру, подкрался к ней сзади, когда она смотрела телевизор, сдавил ей горло и перетащил в спальню. Там он раздел ее, связал и несколько раз изнасиловал, пока она была в полубессознательном состоянии. Покончив с этим, Уоллес удавил ее и выбросил тело в неглубокий овраг на окраине города.

— Дня через два я туда вернулся. Труп распух, прямо как мяч какой-то. Тела было не узнать. Еще через недельку туда приехал, остались уж только кости. Видимо, звери постарались.

По словам Уоллеса, убийство Шоны Хок, с которой он работал в Taco Bell, было, скорее, неожиданным. Они дружили и иногда общались после работы. Как-то вечером после смены Уоллес зашел к Шоне домой и впал в бешенство от того, что она пошутила по поводу его недавней размолвки с подружкой. Конечно, она не могла знать, что любые подобные подначки приводили Уоллеса в бешенство. Они вызывали поток детских воспоминаний о том, как его постоянно дразнили и каким беспомощным он себя чувствовал при этом. Он затащил девушку в спальню, заставил раздеться и приказал заняться с ним оральным сексом. Она была страшно испугана и все время плакала. Это понравилось Уоллесу, который злился еще больше, если женщина сопротивлялась. Затем он велел ей одеться, отвел в ванную и задушил своим излюбленным приемом. Перед уходом он положил тело в наполненную ванну и, прихватив пятьдесят долларов из сумочки жертвы, покинул дом Шоны.

Еще одной коллегой по работе, которой дружба с Уоллесом стоила жизни, была Одри Спэйн. Они курили марихуану в ее квартире и мирно болтали. Но вдруг Уоллес подошел к девушке сзади, придушил ее, перетащил в спальню, а после того, как изнасиловал, удавил. Он украл ее кредитку, чтобы расплатиться на автозаправке, и позднее тем же вечером еще раз вернулся в ее квартиру, чтобы воспользоваться телефоном. Таким образом он надеялся запутать полицейских относительно времени смерти своей жертвы.

В отличие от других женщин, с которыми Уоллес был знаком лишь недолгое время, по его собственному признанию, Валенсия Джампер была ему как младшая сестра. Он не собирался убивать ее, просто так вышло. Вечером 10 августа 1993 года он заходил к ней дважды. Первый раз просто поговорить, а второй с намерением убить. Уоллес провел девушке свой обычный удушающий прием, но ослабил хватку после того, как она взмолилась о пощаде и пообещала секс взамен на свободу. Уоллес согласился, но после секса все равно задушил ее. Он понимал, что она не будет молчать и покушение на убийство не сойдет ему с рук. Он вынул батарейки из датчика дыма, инсценировал возгорание кухонной плиты, облил тело Джампер ромом и поджег спичкой. Перед уходом он украл бижутерию и продал ее в местный ломбард.

— Тесное знакомство у меня было только с Джампер. Остальных я если и знал, то какие-нибудь недели или месяцы.

Рассказы следовали один за другим. Уоллес невозмутимо вспоминал, как набрасывался на знакомых женщин: удушающий прием, принуждение к оральному сексу, изнасилование, убийство.

Хотя общая картина его преступлений оставалась неизменной, они становились все более и более жестокими. Для удовлетворения своих потребностей ему требовалось все больше насилия и рисков поимки. У него уже не получалось утолить свои мечтания. Он утратил контроль над собой. Это было особенно очевидным в случае его предпоследней жертвы — Брэнди Джун Хендерсон.

Она была подружкой старого приятеля Уоллеса, некоего Бернесса Вудза. По словам Уоллеса, он запланировал убийство на 9 марта 1994 года, зная, что Вудз будет на работе, а Хендерсон дома с их десятимесячным сыном. Около пяти часов вечера Уоллес приехал к ним домой, сказав, что ему нужно кое-что передать приятелю. Хендерсон предложила ему зайти. Когда она отвернулась, чтобы налить Уоллесу выпить, он сдавил руками ее шею и велел идти в спальню.

Уоллес сказал, что это ограбление, и потребовал денег. Хендерсон отдала ему банку из-под чипсов, в которой было примерно на двадцать долларов мелочи, и сказала, что это единственные деньги в доме. Приказав Хендерсон раздеться и лечь, Уоллес схватил ее сына и положил ей на грудь. Во время изнасилования младенец находился между Уоллесом и его жертвой. Я сочла эту деталь особенно омерзительной, отметив для себя, что это могло быть символическим умерщвлением внутреннего ребенка Уоллеса или же олицетворять ребенка, которого он так отчаянно хотел от Мариэтты.

Закончив, Уоллес велел Хендерсон одеться, после чего задушил ее полотенцем и уложил безжизненное тело рядом с кроваткой младенца. Тот начал плакать, и Уоллес дал ему соску. Потом поискал в холодильнике питье для младенца, но ничего не нашел. Окончательно расстроился и плотно обмотал голову малыша полотенцем, чтобы тот затих. Уходя, он прихватил с собой телевизор, стереосистему и банку с мелочью. На вырученные от продажи электроники 175 долларов он закупился крэком.

* * *

Уоллес был редким случаем даже по нашим меркам. Этот отъявленный серийный насильник и убийца не соответствовал типичным чертам преступников, которые мы выявили ранее. Правда, возможно, именно поэтому ему удавалось так долго избегать изобличения. «У него просто полный набор. Я так и не услышал от него внятного объяснения, зачем он это делал», — заметил Ресслер.

Ресслер был прав — Уоллес оказался труден для понимания. Отчасти это объяснялось виктимологией и отношениями Уоллеса с его жертвами. И отчасти тем, что Уоллес был одним из первых встреченных нами темнокожих серийных убийц.

Кроме того, он придерживался взглядов и общей жизненной позиции, которые совершенно не соответствовали установленным нами закономерностям, хотя имел некоторые общие черты с себе подобными. Мы ожидали увидеть хищного волка-одиночку, тогда как Уоллес, напротив, гордился тем, что он хороший друг, даже несмотря на всю нелепость такого утверждения в свете содеянного с жертвами из числа знакомых. Он не испытывал трудностей с обретением места в жизни, но считал окружающий мир несправедливым. Порой он выказывал признаки паранойи, но это могло быть вызвано пристрастием к наркотикам. Он с самого начала понимал и даже был убежден, что однажды череде его преступлений положат конец.

А вот стремление доминировать было присуще ему в большей степени, чем другим изученным нами серийным убийцам. Именно по этой причине он выбирал жертв среди знакомых. В отличие от других, применявших насилие и контроль для исправления мнимых недостатков окружающей действительности, Уоллес не хотел привести в порядок этот мир. Ему хотелось создавать и сохранять собственную полноценную действительность. Он видел себя богоподобным, парящим над отвратительными преступлениями, которые совершает «плохой Генри» — этот его внутренний монстр. Его кропотливо изготовленный фантастический мир способствовал сокращению расстояния между его отношением к себе и к своим преступлениям.

Но в своей одержимости контролем Уоллес шел еще дальше. Акт насилия удовлетворял его потребность считаться доминантным, но этого было недостаточно для удовлетворения его базового желания чувствовать себя доминантным. Этого можно было достичь лишь абсолютным пренебрежением к чужим жизням. Переход от изнасилований к убийствам стал для Уоллеса окончательным свидетельством полновластия. Это позволило ему становиться созидателем и разрушителем одновременно. Тотальное доминирование не только преображало окружающий мир, но еще и переиначивало его прошлое, настоящее и будущее. Уоллес использовал своих жертв для переписывания собственной биографии, заглушения своего прошлого в звуках насилия и ужаса вплоть до полного исчезновения отголосков травмирующих событий детства.

Глава 17

Внутренний монстр

Череда убийств молодых чернокожих женщин, которые на протяжении двух лет совершал Генри Луис Уоллес, не привлекла должного внимания ни со стороны полиции, ни со стороны прессы, ни со стороны общественности. Это было странно, учитывая и количество жертв, и отвратительный характер преступлений. Я не могла не задаться вопросом о причинах столь слабого интереса. В городском полицейском управлении Шарлотты мне сказали, что в начале 1994-го предприняли попытку обратиться за помощью в ФБР, но в Бюро решили, что эти убийства не соответствуют параметрам серийных. Возможно, определенную роль сыграло то, что каждое из убийств расследовалось отдельно, а некоторые из жертв вообще считались пропавшими без вести. В свою очередь местные судмедэксперты не смогли распознать единообразие причин смерти.

Еще в самом начале моей карьеры, изучая жертв изнасилования, я убедилась, что расовые проблемы становятся серьезным врагом правосудия. Если в жертве есть что-то нешаблонное, что кажется сыщикам опасным или неудобным, существует масса способов спустить дело на тормозах. Это и было одной из главных причин того, что череда убийств Уоллеса продлилась так долго. Как сказала мать его четвертой жертвы Шоны Хок: «Жертвы не были заметными людьми с положением в обществе. В них не было ничего особенного. Да к тому же они были чернокожими».

Тем не менее стоило следователям установить виновность Уоллеса, как в СМИ начался ажиотаж. Его внушительные размеры и способ убийства соответствовали представлениям общественности о законченном монстре. Цвет его кожи делал эту историю еще более увлекательной, поскольку добавлял новизны образу типичного серийного убийцы. В газете Charlotte Observer Уоллеса назвали «расчетливым хладнокровным душегубом». The New York Times привела слова заместителя начальника следственной группы: «Теперь женщины из этого района могут чувствовать себя в безопасности». К сюжету о монстре немедленно подключился и журнал Time, опубликовав статью о расследовании под лишенным даже намека на деликатность заголовком «Танцы с оборотнями».

В то же время в прессе отмечалось, что после ареста Уоллес разрыдался и стал молить о прощении. Приводились слова его знакомых, которые называли Уоллеса умным, добрым и привлекательным человеком. Даже в упомянутой выше залихватской статье в Time говорилось, что «женщины доверялись ему, убаюканные милой улыбкой, заботливым отношением и приятной внешностью».

В такой реакции СМИ не было ничего нового. Образ Уоллеса, балансировавший на грани ужаса и развлечения, был написан теми же широкими мазками, которые использовались для всех серийных убийц. Его показывали измученным человеком, чьи акты насилия вступали в ожесточенное противоречие с остатками человечности, существовавшими в глубинах его души. Сводить Уоллеса к такой плоской карикатуре было упрощением, но зато он становился проще и понятнее. Это делало его историю не более чем очередной версией известного сюжета о борьбе добра со злом.

Такое мифологизированное представление о серийном убийце уже отпечаталось в сознании миллионов американцев. Не имело значения, увидят ли присяжные что-то новое в этом деле. Не имело значения и то, что Уоллес принципиально отличался от всех других убийц. Стереотип сложился и закрепился.

Именно этому я и собиралась противостоять.

* * *

Процесс над Уоллесом начался в сентябре 1996 года. Обстановка в зале окружного суда была привычной: потертые половицы перед местом судьи, столик судебного стенографа и скамья присяжных, на которой двенадцать человек будут молча слушать показания, чтобы вынести вердикт. И все же я нервничала. Я видела в деле Уоллеса кульминацию всего, чем занималась на протяжении многих лет, изучая изнасилования, серийных убийц и психологию преступности. Кроме того, за судебным процессом пристально следили и юристы, и общественность. Имело значение все: образ Уоллеса, созданный в СМИ, характер его преступлений и совокупность воспоминаний о его жертвах. У меня был шанс и развеять мифы, окутывающие серийных убийц, и продемонстрировать, что на самом деле представляет собой серийный убийца. И нужно было выверить каждую деталь.

План защиты был прост. Поскольку дело было чревато смертным приговором, а признательные показания Уоллеса приобщены к материалам суда, единственным вариантом было убедить присяжных в неполной вменяемости обвиняемого. Таким образом, поле судебного решения сужалось до выбора между смертной казнью и пожизненным заключением. А бремя доказывания однозначно ложилось на Ресслера и меня. Как профильные специалисты по серийным убийцам, классификации преступлений, психосоциальному развитию и психическим заболеваниям, мы должны были сформировать мнение присяжных об отягчающих или смягчающих обстоятельствах[36]. Отягчающих обстоятельств в деле Уоллеса хватало, и они были серьезными — убийство в ходе изнасилования, убийство на глазах у ребенка и, конечно, то, что убийств было много. Но присяжным нужно было учесть и многочисленные смягчающие обстоятельства. Мы с Ресслером могли предоставить им редкую возможность заглянуть в психологию Уоллеса, а также показать его убийства в контексте поведенческой антецедентности[37]. После многих лет работы в этой области мы могли объяснить действия серийного убийцы с научной точки зрения.

Разумеется, задача была не из легких. Практически непреодолимым препятствием выглядела изначальная предубежденность присяжных относительно Уоллеса. Как-никак, он был серийным убийцей и дал признательные показания. В ходе процесса прокуроры делали акцент на эмоциях, то и дело подходя к скамье присяжных с просьбами «посмотреть на родственников жертв и представить себя на их месте». Тем не менее мы с Ресслером не собирались уступать. Мы узнали Уоллеса. Мы проинтервьюировали его самого, его родных и даже ставшую его невестой тюремную медсестру. Мы тоже могли воззвать к чувствам, но не собирались этого делать. Наш подход был в том, чтобы строго придерживаться фактов. Мы сделаем все, что можем: выступим в суде и с позиций бихевиористики[38] и психологии опишем душевное состоянии Уоллеса во время его убийств, а также предоставим некоторые сведения о его детстве. Это будет беспристрастная правда. А что с ней делать дальше, решать присяжным.

Первым выступал Ресслер. Он сказал, что Уоллес выказывал признаки психологической нестабильности:

— Он всегда производил впечатление человека, делающего шаг вперед и два назад. Уоллес мог положить что-то в духовку, чтобы запечь, и забыть включить эту духовку.

Далее Ресслер пояснил, что преступления Уоллеса имели признаки и организованных, и дезорганизованных. Он привел конкретные примеры поступков подсудимого, свидетельствовавших о его пониженных умственных способностях или психическом заболевании. В частности, он обратил внимание на объяснение убийства Шэрон Нэнс, которое в беседе с нами дал сам Уоллес.

— По его словам, она задала ему какой-то вопрос, который его взбесил. Поэтому, когда после секса она попросила денег, он забил ее до смерти. — Ресслер сделал паузу, затем продолжил: — Уоллес так и не сумел внятно объяснить мне, зачем это сделал… Если он сознательно решил сделаться серийным убийцей, то пошел не тем путем.

Вывод был прост: такого рода внезапные убийства можно объяснить только наличием психического или эмоционального отклонения. У Уоллеса такие отклонения были, и под их воздействием он терял контроль над собой.

Следующей была я. Усевшись на свидетельскую скамью, я собралась с мыслями и высказала свое мнение о личности Уоллеса и устройстве его сознания:

— Наличие у обвиняемого достаточного количества элементов психического нездоровья позволяет мне уверенно говорить, что он не способен сформировать конкретное намерение или действовать предумышленно. Он создает вычурные фантазии, воплощает их и не может провести различие между своим внутренним миром и окружающей действительностью. Это проявилось в том, что жертвами обвиняемого были его знакомые. По моему профессиональному мнению, Уоллес психически нездоров, что лишает его способности формировать конкретные намерения.

Далее я объяснила свою точку зрения, начав с того, что по множеству параметров Уоллес был неподходящим кандидатом на роль серийного убийцы. Его любили в школе, он был обаятельным и привлекательным и успешно прошел службу на флоте. Но точно так же, как любое преступное поведение стимулируется культурой в широком смысле слова, природа серийных убийц постоянно эволюционирует, испытывая на прочность наши устоявшиеся представления о возможном и невозможном. Для некоторых переход к насилию не представляет особого труда. Это реакция на окружающую среду, которая проявляется очень индивидуально.

В случае Уоллеса первоисточником были его проблемы с эмоциональной жизнью. Они послужили катализатором. Это началось с близких, в первую очередь матери и жены — они были его обидчиками и в то же время его единственными положительными эмоциональными привязанностями. Выбирая жертв из числа знакомых, Уоллес пытался восстановить нарушенные эмоциональные связи своего прошлого. Такое искаженное представление о привязанности усугублялось дуализмом натуры Уоллеса. Но, несмотря на внутренний хаос, во внешнем мире он чинил насилие спокойно и собранно. Для реализации своих идеалов власти и господства он использовал ненависть, секс и убийство.

Не менее своеобразным был и образ действий Уоллеса. Он был в основном организованным убийцей. При этом преследовал знакомых, эксплуатировал друзей и употреблял наркотики для интенсификации чувства собственного величия и подавления комплексов. Очень немногие преступники обладали такой же социальной компетентностью, как Уоллес. То, что он сам чувствовал разобщенность с людьми, значения не имело. Важно было то, что он умел располагать к себе людей. В арсенале Уоллеса это было важным оружием, позволявшим безнаказанно совершать многочисленные убийства.

Я также сочла необходимым подчеркнуть значение фантазий для развития Уоллеса в детском и подростковом возрасте. Постоянное рукоприкладство матери и отсутствие отца обернулись чувством оторванности от окружающей действительности, которое в дальнейшем привело к одержимости созданием собственного мира и управлением им. Отсутствие значимых отношений с окружающими стало основой для его фантазий, а также контекстом выбора жертв. Способ самовыражения Уоллеса был уникален своей парадоксальностью и жестокостью. Он был неспособен проявить свои чувства ненависти, агрессии, мести и страха в отношениях с посторонними людьми. Поэтому и обрушивался на знакомых, обманывая их доверие. Это была его реакция на годы жизни в мире фантазий, выстроенном вокруг пустоты тяжелого детства. Он хотел самоутверждаться и нашел выход в ритуальных убийствах тех, кто выказывал симпатию к нему. Для Уоллеса это был способ увидеть себя единым целым. Именно так он чувствовал себя наиболее значимым.

В конце своего выступления я вернулась к неспособности Уоллеса разделять фантазии и реальный мир. Я объяснила, что при дуализме личности у него не получается одновременно контролировать одно и другое. Этот и другие факторы указывали на неустойчивость психики Уоллеса.

— По моему мнению, при всей тяжести совершенных им преступлений Уоллеса нельзя признать полностью ответственным за его деяния. Эти преступления были неизбежны. Они — часть его психологического склада, этого сочетания унаследованных черт и внешних воздействий. Но это совершенно не значит, что внутри Уоллеса живет какой-то монстр, в существовании которого он убежден и сам. Это значит, что перед нами сложный и глубоко ущербный человек, неспособный жить в обществе, не представляя для него серьезной угрозы.

* * *

Судебный процесс, в ходе которого выступили более ста свидетелей и было рассмотрено четыреста вещественных доказательств, продолжался четыре месяца. 7 января 1997 года присяжные заседатели признали обвиняемого виновным по девяти эпизодам умышленного убийства без смягчающих вину обстоятельств. Согласно судебному определению, «в каждом случае имели место злой умысел, заранее обдуманное предумышление и преднамеренность».

Три недели спустя, 29 января, тот же состав присяжных постановил, что Уоллес должен расплатиться за совершенные им преступления ценой собственной жизни. Объявляя меру наказания, председательствующий судья Роберт Джонстон сообщил, что она учитывает также изнасилования и множество других преступлений, вмененных Уоллесу.

Я понимала это решение, хотя и не была с ним согласна. Меня обнадеживало, что присяжные рассмотрели сорок смягчающих обстоятельств и учли больше половины при вынесении приговора. В конце концов, именно ради этого мы и выступали в суде — чтобы показать, что серийные убийцы куда сложнее, чем стереотипные злобные чудовища. Мы просили присяжных учесть психологические факторы, воспитание, всю многогранную реальность процесса развития личности и все варианты искажения этого процесса. По меньшей мере, нас услышали.

После вынесения приговора слово предоставили Уоллесу. Он обратился к родным своих жертв. Меня удивил уровень сочувствия и понимания, с которым он это сделал. Такого я от него никак не ожидала. «Никто из этих женщин, ваших дочерей, матерей, сестер, родственниц, никто из них ни в коей мере не заслуживал того, что я с ними сделал. Они не сделали мне ничего, что оправдало бы их смерти», — сказал он.

* * *

В те годы у меня почти не было времени, чтобы спокойно поразмышлять о том или ином деле. Я буквально разрывалась между подготовительной работой к новым судебным процессам, преподаванием в университете и своими сохраняющимися обязательствами перед ОПА, которым, казалось, не было конца и краю.

Несмотря на это, время от времени я невольно возвращалась к мыслям об Уоллесе. Его дело стало для меня переломным моментом. На меня обрушилась целая волна запросов о выступлении экспертом в резонансных судебных процессах, в том числе над братьями Менендес, Биллом Косби и студентами Университета Дьюка[39]. Тем не менее я находила время, чтобы наводить справки об апелляциях Уоллеса и читать публикации, в которых предпринимались попытки осмыслить его преступления.

Правда, я интересовалась не только самим Уоллесом. Готовясь к выступлению в суде над ним, я познакомилась и проинтервьюировала женщин, сыгравших важную роль в его жизни. В известном смысле они тоже были его жертвами. Его мать Лотти Мэй, сестра Ивонн и тюремная медсестра Бекки, ставшая его невестой, поделились со мной бесценной информацией об Уоллесе. А мой опыт оказания психологической помощи жертвам насилия пригодился, чтобы и они смогли извлечь нечто полезное для себя из наших бесед.

От Лотти Мэй я узнала, что ее мать умерла молодой, после чего отец оставил детей. Об отце Уоллеса она рассказала, что это был один из ее школьных учителей, женатый мужчина, который занимался с ней сексом прямо в классе во время обеденных перерывов. Она забеременела от него дважды. От первого раза учитель отмахнулся, как от случайности, но когда она забеременела повторно, любовник разозлился и сказал, что может простить одну ошибку, но никак не две. Он бросил Лотти и уволился с работы. Вскоре после этого и она бросила учебу. Это был травмирующий опыт, и, оглядываясь на свое прошлое, мать Уоллеса задавалась вопросом, не вымещала ли она свой гнев на сыне.

Ивонн, сестра Уоллеса, сказала, что очень любила брата. Она всегда старалась защищать его, но их детство было непростым. Она думала, что как мальчику, росшему без отца, Уоллесу приходилось особенно тяжело. Из-за мягкого характера и внушительных габаритов он часто становился объектом насмешек сверстников. Ивонн считала особенно важным, что некоторые соседские девочки сексуально провоцировали Уоллеса именно из-за того, что он был намного крупнее своих сверстников.

Миниатюрная блондинка Ребекка Торрихас работала медсестрой в окружной тюрьме, где познакомилась с Уоллесом и полюбила его. Из-за их отношений она уволилась с работы. «Я сознавала, что перешла черту», — сказала она. История Уоллеса была ей хорошо известна, но она считала, что его не понимают, и на протяжении судебного процесса всеми силами поддерживала жениха. Она ежедневно приходила в суд и приносила Уоллесу свежевыстиранную одежду. Короткая церемония их бракосочетания состоялась в помещении рядом с камерой исполнения смертных приговоров. Роль официального свидетеля и фотографа взяла на себя Изабель Дэй, общественная защитница Уоллеса. «Вы не знаете хороших сторон Генри», — сказала мне по телефону Бекки.

Конечно, она была права. Хотя время от времени я и получала письма от Уоллеса с новостями о его деле, его хорошие стороны, действительно, были мне неизвестны. Зато я очень хорошо понимала его трудности, ту бурю противоречий в его голове, которая породила катастрофу насилия в реальной жизни. Поэтому я и возвращалась к мыслям об Уоллесе. И чем чаще я размышляла о его личности, тем яснее осознавала нечто новое о феномене серийных убийц. До дела Уоллеса я смотрела на это так, как если бы серийные убийцы были болезнью, которую мне нужно каким-то образом отслеживать, патологизировать и научиться предупреждать. Но рассказ Уоллеса о его внутреннем монстре помог мне взглянуть на вещи шире. Он действительно считал, что в нем живут два разных человека, вплоть до того, что приписывал свои поступки либо «хорошему Генри», либо «плохому Генри», но никогда не обоим вместе. Это изломанное самовосприятие отражало его изломанный жизненный опыт. Подобно большинству серийных убийц, Уоллес причинял страдания другим, как бы защищаясь, в качестве корректирующей реакции на собственные страдания. Или, по крайней мере, так было в самом начале. Но поступив так один раз, остановиться он уже не мог.

Что заставляет человека убивать? Что отделяет этих людей от всех остальных? В попытках разобраться в этом прошла вся моя профессиональная жизнь. И ответ не настолько прост.

Насиловать, мучить и убивать других людей означает разрушать фундаментальное условие человеческого существования. Такие деяния нарушают неписаный социальный контракт, связывающий человечество взаимными обязательствами. Они непристойны. Они порочны. И при этом в глазах убийцы — индивида, существующего на задворках рода людского, — эти деяния, полные презрения к человеческой жизни, создают смыслы. Они служат определенной цели. Не позволяют обрести равновесие. Для убийцы насилие сакрально.

В криминальном мышлении не перестает удивлять то, насколько оно одновременно и чуждо, и близко мышлению обычного человека. В то же время зацикленность на желании «разобраться» в нем, найти разгадку часто заслоняет собой причину, по которой эта работа важна в первую очередь.

Несколько десятилетий я изучала серийных убийц вовсе не для того, чтобы насладиться игрой в кошки-мышки, и не потому, что считала их интересными персонажами. И не из сочувствия к их нелегкой доле или стремления перевоспитать их.

Для меня все дело было в их жертвах.

Именно они были причиной моих усилий. Именно ради них я раз за разом всматривалась во тьму. Именно они, эти беспомощные жертвы случайных обстоятельств, становятся чудовищной ценой самопознания серийного убийцы. Их жизни, исполненные безграничных возможностей, были сведены к газетным заголовкам и цифрам статистики. Я никогда не забуду ни об одной из них, пусть даже имена многих забыты историей или низведены к примечаниям в рассказах о серийных убийцах и их преступлениях.

Значение имеют именно жертвы. И эта книга в равной мере и о них, и обо мне.

Благодарности

Мы посвящаем эту книгу:

Линде Литл Холмстром (1939–2021)

Я познакомилась с ней в Бостонском колледже, где мы совместно читали курс лекций по здравоохранению. Даже сейчас, многие годы спустя, я помню тот день, когда Линда рассказала мне о своем намерении разрабатывать новую научную тему, которая касалась жизни женщины и взаимоотношений между полами.

Линда отметила, что ученые крайне редко выбирали в качестве темы исследований сексуализированное насилие. Это привлекло мое внимание. Мне стало интересно, что мы могли бы узнать, применив к этой теме строго научный подход. Какие знания мы приобретем, проследив за взаимодействием жертв изнасилования с полицией, медициной и судебной системой?

Когда я предложила дополнить исследование аспектами психологической помощи, Линда спросила: «А могут ли заниматься одним делом социолог и специалист по сестринскому делу в психиатрии?» Мы решили, что ответим на этот вопрос сами. Итогом этой готовности к новаторскому формату сотрудничества стало новое смыслополагание сексуализированной виктимизации.

В своей научной работе Линда была очень строга. Ничто не ускользало от ее орлиного ока, все тщательнейшим образом записывалось. Это касалось и мельчайших деталей, и единичных наблюдений. Будущие поколения женщин и ученых, несомненно, воспользуются наследием, которое она оставила в области работы с жертвами изнасилований.

Роберту Рою Хэйзелвуду (1938–2016)

Редкому человеку удается сделать существенный вклад одновременно и в науку, и в следственную работу. Рой обладал огромной энергией, сострадательностью и увлеченностью своим делом. Он был неумолим в своем стремлении к справедливости. Но, наверное, главнейшим его наследием стало организованное им образцовое взаимодействие и интеллектуальное сотрудничество между учеными-теоретиками, криминалистами и практиками.

Роберту Кеннету Ресслеру (1937–2013)

В отделе поведенческого анализа ФБР Боб был легендой. Его видение и мужество в «борьбе с чудовищами», равно как и неустанное стремление понять психологию преступника, были феноменальны. Но что еще более важно, Боб понимал страдания жертв и всегда строил следственную работу с учетом виктимологии. Он был отзывчив, добросердечен и всегда находил время для семьи, коллег и друзей. Он был сильным руководителем, вдохновляющим наставником для своих учеников и героем для своих читателей.

* * *

Мы невероятно благодарны множеству людей, которые помогали в создании этой книги:

Нашему агенту Элис Мартелл, которая сразу же поверила в эту книгу и стала ее убежденной сторонницей. Нашему редактору Кэрри Наполитано, чей самозабвенный энтузиазм вдохновлял нас больше, чем она даже себе представляла. И всем сотрудникам издательства Hachette Books, которые помогли нашему замыслу осуществиться: Мишель Айелли, Майклу Кларку, Кристине Палайя, Линдсею Риккетсу, Джеффу Стифелу, Аманде Кэйн, Мэри Энн Нэйплс, Майклу Бэррсу, Монике Олювек, Джули Форд и отделу продаж в полном составе.

Мы глубоко признательны Джону Дугласу — напарнику Боба Ресслера в исследовании серийных убийц, и Кену Лэннингу. Оба считались звездами в Куонтико и остаются таковыми по сей день.

Мы в высшей степени благодарны руководителям ФБР за их доверие и поддержку: директору Уильяму Уэбстеру; заместителям директора Джеймсу Маккензи, Ларри Монро и Кену Джозефу; и начальникам отделов Алану «Смоки» Берджессу, Джону Генри Кэмпбеллу и Роджеру Депью. Особой благодарности заслуживают наши друзья и коллеги по Отделу поведенческого анализа, которые оказывали поддержку этой книге и были отчасти нашими соавторами: это Дик Олт, Эл Брэнтли, Грег Купер, Билл Хэйгмайр, Джо Харполд, Джим Хорн, Дэйв Айков, Синди Лент, Джадд Рэй, Джим Риз, Рон Уокер, Арт Уэствир и Джим Райт.

Отметим других коллег, которые оказывали нам помощь. Это: Кэндис ДеЛонг (ФБР, Чикаго), Боб Хек (Министерство юстиции США), Джон Рабун (Национальный центр по проблемам пропавших без вести и подвергающихся эксплуатации детей), а также Экспертный совет по проблемам преступной личности: Джеймс Кавана-мл., Херман Чернофф, Чарлз Фигли, Томас Голдман, Уильям Хайман, Марвин Хомзи, Джойс Кемп Лэбер, Вэллори Латроп, Ричард Ратнер, Кеннет Риклер и Джордж Сэйгер.

Отдельное спасибо группе сотрудников городской больницы Бостона, которые не жалели времени на расшифровку рукописных заметок, ввод и анализ данных и написание отчетов для нашего исследования: программисту Элу Беланже, разработчику опросов Аллену Берджессу, административному ассистенту Холли-Джин Чаплик, редактору статей Марианне Кларк, статистику Бостонского университета Ральфу Дагостино, лаборанту Рене Голд, интерпретатору психодинамических данных Кэрол Хартман, администратору Деборе Лернер, интерпретатору данных Арлин Маккормак, расшифровщикам рукописей Кэролайн Монтан и Карен Вулфел.

Эти замечательные коллеги наставляли нас и поверили в нашу новаторскую концепцию следственной работы: Николас Грот, Кэрол Хартман, Сьюзан Келли, Анна Ласло, Морин Маккосланд, Арлин Маккормак, Роберт Прентки и Уэнди Волберт Вейланд.

Было бы непростительным не поблагодарить коллег и руководителей из Бостон-колледжа, которые оказывали нам всяческую поддержку в работе: декана факультета сестринского дела Сьюзан Дженнаро, президента Уильяма Лихи, проректора Дэвида Куигли, Кристофера Грилло, Трэси Бинен и Мэри Кэтрин Харт.

Спасибо сотрудникам Пенсильванского университета: декану Клэр Фейгин, Эллен Бэр, Жаклин Фоссетт, Невиллу Штрумпфу и Кристин Грант.

Наконец, но не в последнюю очередь, мы хотим выразить сердечную благодарность нашим родным и близким — Аллену, Элизабет, Бентону, Клэйтону и Саре Берджесс; и Монике и Мило Константин. Вы благосклонно и терпеливо выслушивали наши застольные разговоры на не слишком застольные темы, затронутые на страницах этой книги. Спасибо, что вы рядом с нами.

Источники

Burgess, Ann Wolbert, and Lynda Lytle Holmstrom. «Rape Trauma Syndrome». American Journal of Psychiatry 131 (1974): 981–986.

Burgess, Ann Wolbert, and Lynda Lytle Holmstrom. «The Rape Victim in the Emergency Ward». American Journal of Nursing 73 (October 1973): 1741–1745.

Lanning, K. V., and A. W. Burgess. «Child Pornography and Sex Rings». FBI Law Enforcement Bulletin 53, no. 1 (January 1984): 10–16. NCJ Number 93131.

Ressler, R. K., and A. W. Burgess, eds. «Violent Crimes». FBI Law Enforcement Bulletin 54, no. 8 (1985): 1–31.

Ressler, R. K., A. W. Burgess, and J. E. Douglas. Sexual Homicide: Patterns and Motivation. New York: Free Press 1988.

~ ~ ~

Примечания

1

Виктимология — это научная дисциплина, изучающая, как люди или группы людей становятся жертвами преступлений. Она исследует поведение жертвы и ее отношения с преступником до преступления, в момент его совершения и после него. Кроме того, виктимология изучает кризисные состояния, в которых пребывают жертвы, определяет необходимые меры помощи и находит способы предотвращения повторных преступлений.

2

Стигматизация — клеймение, нанесение стигмы. В отличие от слова «клеймение», в данном случае слово «стигматизация» обозначает навешивание социальных ярлыков.

3

Триажная (медицинская) сортировка — распределение пострадавших и больных на группы, исходя из срочности и однородности необходимых мероприятий в конкретной обстановке.

4

Эдмунд Кемпер — американский серийный убийца. В подростковом возрасте убил своих дедушку и бабушку. В период с 1972 по 1973 год совершил 8 убийств в штате Калифорния. Его жертвами стали 6 студенток, собственная мать и ее подруга. С 1973 года отбывает пожизненный срок. (Прим. пер.)

5

Серхан Серхан — палестинец, известен тем, что 5 июня 1968 года застрелил Роберта Кеннеди, кандидата на пост президента США. В 1969 году был приговорен к смертной казни, впоследствии приговор был смягчен до пожизненного заключения.

6

Ричард Спек — убил восемь медсестер в чикагском общежитии и приговорен за это к смертной казни, замененной на пожизненное лишение свободы. В 1991 году умер в тюрьме после 25 лет заключения.

7

Монета достоинством в 1 доллар США — диаметр 1,043 дюйма (26,5 миллиметра) и толщина 0,079 дюйма (2,0 миллиметра).

8

1 дюйм — 2,54 сантиметра.

9

1 ярд — 9,14 метра.

10

Фрустрация (от лат. frustratio — обман, тщетное ожидание) — психическое состояние, вызванное неуспехом в удовлетворении потребности, желания.

11

Нож филетировочный — особенность филетировочного ножа — узкое гнущееся лезвие, которым удобно разделывать рыбу и удалять с нее кожу. Такой нож может быть коротким или длинным и обязательно — очень остро заточенным.

12

Диссоциация — психический процесс, относимый к механизмам психологической защиты. В результате работы этого механизма человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто оно происходит не с ним, а с кем-то посторонним. Такая «диссоциированная» позиция защищает от избыточных, непереносимых эмоций.

13

Слэшер — поджанр фильмов ужасов, для которого характерно наличие убийцы-психопата.

14

В конце 1950-х годов Глатмен совершил серию убийств на сексуальной почве. Он заманивал к себе жертву, фотографировал ее, после чего насиловал и убивал.

15

Аутоэротическая асфиксия (аутоасфиксиофилия) — форма аномальной сексуальной активности, связанная с использованием средств, ограничивающих доступ кислорода в легкие и/или к головному мозгу для усиления ощущений, связанных с сексуальной разрядкой.

16

Вуайерист — человек, который получает удовольствие от наблюдения за сексуальными или интимными действиями людей.

17

Интенция (лат. intentio — намерение; стремление) — направленность сознания, мышления на какой-либо предмет. В отличие от желания, интенция понимается как задуманный план действий.

18

Обсессия (лат. obsessio — осада, охватывание) — синдром, представляющий собой периодически возникающие у человека навязчивые нежелательные непроизвольные мысли, идеи или представления. Они вызывают у человека негативные эмоции или дистресс, причем ему трудно избавиться или управлять ими.

19

Гомицид (лат. homicidium, лат. homo — человек + лат. caedere — резать, убивать), причинение смерти — лишение жизни одного человека другим.

20

Такой рисунок соответствует английской идиоме pot of gold at the end of the rainbow, означающей заветную, несбыточную мечту. (Прим. пер.)

21

Эффект свидетеля — проявляется в том, что люди, оказавшиеся свидетелями чрезвычайной ситуации, не пытаются помочь пострадавшим. Установлено, что вероятность того, что кто-нибудь из свидетелей начнет помогать пострадавшим, тем меньше, чем больше людей станут просто стоять и смотреть. Другими словами, каждый из очевидцев считает, что помочь пострадавшим должен не он, а кто-то другой.

22

Сексуализированное насилие — такое понятие введено в дискурс для более точного определения опыта людей, переживших такой вид насилия, и отстройки от дискурса о сексе. Здесь акцент делается на насилии, которое может только выглядеть как секс. Пострадавшая сторона при этом не всегда сопротивляется, часто — потому, что не может оказать сопротивления в силу разных причин.

23

Ритуализированное поведение — вариант любых сложных форм поведения или комплексов простых форм в тех случаях, когда они чрезмерно усилены.

24

Маскулинность — это набор социальных качеств, форм поведения и практик, которые нужны для того, чтобы идентифицировать человека как мужчину.

25

Ассертивность — по мнению американского психотерапевта Мануэля Смита, способность человека не зависеть от внешних влияний и оценок, самостоятельно регулировать собственное поведение и отвечать за него.

26

Девиантное (от позднелат. deviatio — отклонение) (отклоняющееся) поведение — социальное поведение, не соответствующее имеющейся норме или набору норм, принятых значительной частью людей в группе или сообществе.

27

Дело Линдберга — в марте 1932 года из дома знаменитого американского авиатора был похищен его полуторагодовалый сын. Через два месяца его останки были обнаружены на обочине дороги в 10 километрах от небольшого городка Хайт-Филдз.

28

Дэвид Ричард Берковиц, более известный как Сын Сэма и Убийца 44-го калибра — завоевал себе славу не только письмами в полицию и СМИ в перерывах между убийствами. Делал вещи, нехарактерные для обычных маньяков. Например, убивал людей только из пистолета. Его жертвами за год стали 6 человек, и еще 7 получили тяжелые ранения. Сейчас Берковиц сидит в тюрьме, из которой ему никогда не выйти — суд определил маньяку наказание в 365 лет лишения свободы.

29

Деннис Рейдер — один из самых известных серийных убийц в криминальной истории США. Получил несколько прозвищ, в том числе ВТК и «Уичитский душитель». Был арестован уже после выхода этой книги в США. История Рейдера вдохновила Стивена Кинга на написание повести «Счастливый брак». Рейдеру удавалось скрываться от правосудия более 30 лет. Заключен под стражу 25 февраля 2005 года. Получил 10 пожизненных сроков заключения с возможностью условно-досрочного освобождения через 175 лет.

30

Парафилии — повторяющиеся, интенсивные, сексуально возбуждающие фантазии, действия или поступки, калечащие или доставляющие дискомфорт, которые могут быть направлены на неодушевленные предметы, детей, а также на взрослых против их воли или же на причинение страданий или унижение самого себя или партнера с риском нанесения вреда.

31

Семья Отеро — первые жертвы ВТК. 15 января 1974 года в Уичито, штат Канзас, его жертвами стали супруги Джозеф и Джули Отеро и двое их детей — 9 лет и 11 лет. Их тела обнаружили трое старших детей, которые во время убийств были в школе. Спустя 10 месяцев Деннис Рейдер (ВТК) написал письмо, которое было спрятано в технической книге в публичной библиотеке Уичито, в котором подробно описал убийство семьи Отеро.

32

Аннет Фуничелло — американская актриса, в подростковом возрасте снимавшаяся в телешоу «Клуб Микки Мауса». (Прим. пер.)

33

Эд Гин — некрофил и похититель трупов. Один из самых известных серийных убийц в истории США. Был задержан в 1957 году. Суд признал Гина невменяемым, и остаток жизни он провел в психиатрической больнице. Умер в 1984 году в возрасте 77 лет.

34

Джон Гейси — американский серийный убийца. В 1970-х годах изнасиловал и убил 33 молодых парней, шесть из которых до сих пор не опознаны. Дело маньяка стало поворотным для американского общества: Гейси был общественным деятелем, политическим активистом, подрабатывал на детских праздниках, но скрывал свои клиническое бесчувствие и садистские наклонности. Пресса окрестила его «Клоуном-убийцей». В мае 1994 года был казнен посредством смертельной инъекции. Позднее его мозг был удален, а тело кремировано и прах развеян.

35

True Detective — популярный американский бульварный журнал, ставший зачинателем документально-криминального жанра. Выходил с 1924 по 1995 год. (Прим. пер.)

36

Отягчающие обстоятельства — юридические факты и состояния, которые требуют назначить виновному более строгое наказание ввиду того, что они отрицательно характеризуют его личность, либо увеличивают степень общественной опасности деяния. Смягчающие обстоятельства — юридические факты и состояния, которые позволяют назначить виновному менее строгое наказание. Часто это бывают данные о его физических, психологических или интеллектуальных недостатках.

37

Антецедентный — предшествующий чему-либо, предопределивший что-либо.

38

Бихевиоризм — систематический подход к изучению поведения людей и животных. Он предполагает, что все поведение состоит из рефлексов, реакций на определенные стимулы в среде, а также последствий индивидуальной истории, таких как подкрепление и наказание, совместно с настоящим мотивационным состоянием индивида и контролирующими стимулами.

39

Братья Менендес совершили убийство своих родителей из-за того, что в детстве подвергались сексуальному, физическому и эмоциональному насилию и издевательствам со стороны родителей; популярному комику и телеведущему Биллу Косби были предъявлены обвинения в многочисленных сексуальных надругательствах; троих студентов Университета Дьюка ложно обвинили в групповом изнасиловании стриптизерши. (Прим. пер.)

Content

Энн Уолберт Бёрджесс
Желание убивать. Как мыслят и действуют самые жестокие люди

От автора

Вступление Все начинается с проверок

Глава 1 Вам звонят из ФБР

Глава 2 Бомбоубежище

Глава 3 Профайлинг профайлеров

Глава 4 Какие показания дает место преступления

Глава 5 Убийца женского рода

Глава 6 Мисси

Глава 7 Азы виктимологии

Глава 8 Что скрывается под маской

Глава 9 «Готовых рецептов нет»

Глава 10 Если копнуть поглубже

Глава 11 Или фантазии, или реальность — совместить не получится

Глава 12 Картины изуверства

Глава 13 Читать между строк

Глава 14 Вяжи, пытай, убивай

Глава 15 Самолюбие тебя погубит

Глава 16 Вглядываясь в бездну

Глава 17 Внутренний монстр

Благодарности

Источники

~ ~ ~

Примечания