Ариэль Дорфман

Призраки Дарвина

Посвящается Ангелике. Навсегда

Книга «Призраки Дарвина» написана под впечатлением от череды реальных событий, которые и правда имели место в девятнадцатом веке. Каким бы невероятным произошедшее ни казалось на первый взгляд, все тщательно задокументировано. Читателям предстоит самим решить, можно ли то же самое сказать о рассказчике в отношении его истории и судьбы.

Любая попытка познать прошлое — это путешествие в мир мертвых.

Карло Гинзберг

Единственная надежда — стать дневным светом.

Уильям Стэнли Мервин

ОДИН

Все случилось почти сразу после рассвета. Темнота, которой предстояло изводить меня, сгустилась так внезапно, что я сначала не мог дать ей имя. Как сразу понять, что эта тьма вызревала в какой-то архаичной зоне моего «я» и моих предков в течение сотни лет, и начать догадываться, что она заразила огромный слепой мир куда раньше? Ее непостижимое появление, как и многие другие ужасы, грядущие в моей жизни, было совершенно непредвиденным.

Я практически с самого начала искал признаки, которые могли бы предупредить о ее наступлении и подготовить к будущей катастрофе. Я помню свои юношеские руки, перелистывающие семейный альбом Фостеров, страницу за страницей, — ритуальное утешение, позволявшее остановиться и опознать на каждом фото мой прежний незапятнанный вид, водя указательным пальцем по тому, что раньше было сияющим ликом, задерживаясь на нем.

И так вплоть до моего четырнадцатого дня рождения, когда он исчезнет. Исчезнет изображение, исчезнет лицо, а не семейный альбом. Альбом и потом будут заполнять отец и младшие братья, и какое-то время мать. Мои родные и дальше будут находить свое место в этой бескрайней хронологии бесконечно обыденной жизни, выпускных и празднований, помолвок, игр и отпусков. Большая часть моей семьи растет, цветет и пахнет на страницах альбома, но уже без меня. Между прочим, в детстве я считал свою жизнь скучной — один день был похож на другой — и молился, жадно читая рассказы о море и странствиях в экзотических странах, чтобы со мной случилось что-то необычное. Так и произошло, но ждать пришлось до памятного рассвета, когда все изменилось.

Каким невинным я казался на первой фотографии, сделанной моим отцом. На снимке я сосал материнскую грудь — насмешливый прием, оказанный камерой, хотя и не мгновенно. Тогда, в 1967 году, это еще не полароид. Как и все младенцы, только что появившиеся на свет, я едва узнаваем на фото, но при этом достаточно похож, чтобы идентифицировать себя с этим малышом, не так уж сильно отличающимся от того, кого отец увидел в объективе, а камера щелкнула и заморозила во времени, пока я впитывал удовольствие вместе с молоком матери. Мама, такая лучезарная и ликующая, смотрит на меня, своего первенца. Только взгляните, с каким блаженством я причмокиваю, несказанно радуясь жизни. Мои снимки, которые продолжали отщелкивать отцовская и все другие камеры мира на начальном этапе моего существования, нормальны. Необыкновенно, восхитительно, до неприличия нормальны. Мое участие в семейном альбоме венчает последнее фото, сделанное за день до четырнадцатилетия, — снимок, который я увеличил и повесил над столом, чтобы постоянно напоминать себе о том, кем я был, но более не являюсь. Рядом висит портрет Кэм Вуд, который она, любовь всей моей жизни, подарила мне, — еще одно напоминание о том, что я, как мне казалось, потерял навеки.

Каким легким это было, пока длилось, — я про фотографический след, оставленный той ранней радостной жизнью: демонстрация каждой стадии собственного существования для других, для себя, для потомков, для объектива бесстрастного аппарата. Первая игрушечная уточка, засунутая в рот, первый зуб, выглядывающий оттуда как злоумышленник, первый шаг, когда меня держат за руку, первый шаг без посторонней помощи, второй шаг, все прочее, чем продолжали восхищаться родители: «Он ведь милая маленькая обезьянка? Ах ты, маленький дикарь!» Такими словами они описывали меня, не зная, что шутка обернется против них, ни о чем не подозревая, пока отправляли фотографию за фотографией бабушкам, дедушкам и дядям, показывали соседям, хотели те или нет. Они оставались в неведении, пока усталый клерк в офисе турфирмы вырезал мою первую официальную фотографию на паспорт (прикиньте, они правда потащили меня в Париж — в Париж! — в шесть лет, и я совсем крошкой стоял около Триумфальной арки, сунув руки в карманы брюк, и с любопытством погладывал на шимпанзе в зоопарке «Сада Аклиматасьон» в Булонском лесу — да, родители реально меня туда потащили!). Они были слепы и беспечны, когда воспитатели в детском саду потребовали мой портрет крупным планом, чтобы повесить его на доску рядом с рисунками цветов. Все просто и понятно. Щелк-щелк, все готово, а вот и фото, а вот и он.

Да я и сам ни о чем не подозревал. Ничто не предвещало — вынужден настаивать на этом — будущую мою судьбу и тот ужас, что поглотит мою жизнь по достижении половой зрелости. Когда кое-что случилось. Вернее, кое-кто. Он. Мой гость.

Я помню все, как будто это было вчера. Да тот день во всех отношениях и оставался вчерашним, никогда не переставал быть тем самым «днем накануне», став в сознании точкой, когда меня изгнали из современной жизни.

А начинался он, как и у миллионов мальчишек примерно моих лет.

На заре одиннадцатого сентября 1981 года — в свой четырнадцатый день рождения — я сделал себе подарок с утра пораньше, как раз на восходе солнца. Я впервые мастурбировал. Я думал о Камилле Вуд, о том, как накануне вечером — пока ее отец смотрел какой-то фильм в кинотеатре, вроде бы «Американского оборотня в Лондоне», — мы зашли так далеко, как она только позволила. Я вспоминал мучительные поцелуи, прикосновения, легкое поглаживание ее груди и кое-что еще, но мне было мало, мало, и на следующее утро я подумал о неизведанных глубинах Кэм, пока занимался этим в одиночестве под песню «Игры без границ» Питера Гэбриэла в судороге этих строк, мрачных строк: «Если бы взглядом можно было убить, так, наверное, и было бы».

Я убедил себя, что это секс навлек на меня то наказание, сам факт, что я с того пульсирующего момента и далее гарантированно мог производить потомство, так же как мои родители смогли зачать меня, повторяя спаривание многих поколений до нас, когда бесчисленные мужчины и женщины создавали и разрушали меня и в далеком, и чуть более приближенном к нашему времени прошлом. Трудно усомниться, что дело не в сочетании секса и болезни, и тем не менее, сколько мальчиков впервые прикасались к своим гениталиям, выждав удобный момент, — и девочек, девочек, таких как Кэм, — сколькие из них задыхались в сексуальном припадке и с жарким изумлением наблюдали, как сперма выстреливает густой белой струей в любое доступное вместилище, в то время как они таяли всем телом, от кончиков пальцев ног до расширяющейся вселенной их мозга, и благодарили звезды и Питера Гэбриэла за то, что вскоре повторят этот опыт? Сколькие в итоге страдали, как я? Сколькие, как и я, несмело, но гордо тащились вниз по лестнице к завтраку, где их поджидал отец с последней моделью камеры SX-70, чтобы запечатлеть тот самый миг, когда я уставлюсь на лежащие рядом с тарелкой ключи от миниатюрного мопеда, о котором так мечтал. А еще на два билета на предстоящий закрытый концерт «Роллинг Стоунз» в ночном клубе «Бухта сэра Моргана» в Вустере перед туром по стране. Мой отец хотел навсегда зафиксировать с помощью полароида апогей семейного блаженства, который он сам срежиссировал и представил миллионам телезрителей в звездном присутствии Джеймса Гарнера. Щелк!

И вот оно. Щелчок разделил мое существование надвое. До щелчка и после него. Я так хорошо помню все, что было потом. Через секунду после того, как отец с нетерпением вытащил из камеры мгновенной печати снимок и, отогнав остальных членов семейства, наблюдал, как на сером фоне проступает нечто, словно призрак, все и случилось — пока мама целовала и обнимала меня со всепоглощающей теплотой, а братья горланили дурацкую поздравительную песню с добрыми пожеланиями на день рождения, которые имели смысл для всех в этом мире, но никогда более для меня.

Лицо моего отца. Он уставился на нарыв полароидного подобия меня, как если бы это был дьявол во плоти. А так и было, я не сомневался в этом много лет. Но отец тогда не поверил своим глазам, пробормотал «нет, нет, нет» и сунул улику в карман, скомкав с силой, как будто это ядовитый червь, а не фотография, с такой тревогой и отвращением, что я испугался, уж не читалось ли мое недавнее эротическое посвящение в румянце на щеках, уж не догадался ли мой родитель по пылающему лицу, по какому-то красноречивому прыщику или ухмыляющейся капле пота, скатившейся с губ, о том, что произошло несколько минут назад в спальне наверху, когда Питер Гэбриэл напевал о поцелуях бабуинов в джунглях. Увы, хотя я часто молился, чтобы это было что-то настолько несущественное. Нет, нет, нет. А потом он сказал: «Дай-ка я сделаю еще один снимок, а то этот какой-то нечеткий. Надо сказать ребятам из лаборатории, что они не исправили глюки в последней модели. Не хотелось бы отзывать всю партию». Как будто проблема была чисто техническая и в защите нуждалась только его драгоценная компания «Полароид».

Итак, он согнал нас, всю семью, в кадр и снова щелкнул. Второй важный щелчок в моей жизни. Второй щелчок, возможно, еще хуже первого, потому что он повлиял на все, что последовало далее. Потому что на этот раз отец позволил посмотреть снимок — он был вынужден это сделать! — моей матери, и на ее прекрасном лице показалось отвращение, пока она пыталась убрать фотографию подальше от меня, но я среагировал мгновенно, вырвал снимок из ее рук и…

Там был я.

Ну, не совсем так. Среди всех этих привычных, обычных лиц выделялось только мое, то есть не мое.

Мое тело. Мое место за столом. Мама слева от меня, средний брат Хью справа, они оба лучезарно улыбаются в камеру, в то время как младший брат Вик нетерпеливо протискивается вперед.

Но на месте того, что четырнадцать лет было моим лицом, виднеется другое, лицо какого-то незнакомого молодого парня.

Глаза этого человека, копна спутанных черных волос, курносый нос и высокие скулы, толстые губы аборигена с едва заметным намеком на полоску белых зубов и горящий загадочный вызывающий взгляд — о, если бы взглядом можно было убить, если бы…

Глаза, темные глаза…

Мой посетитель.

Хотя я еще не называл его так, не знал, что он будет безмолвно появляться снова и снова, и всякий раз, когда меня фотографировали или снимали на видео, причем в любом формате, будь то портрет или групповой снимок, он никуда не исчезал, возникая непрерывно, неумолимо, сливаясь со мной так, будто мы родились вместе из одной беззвучной матрицы.

Его лицо вырастало из моей шеи и плеч, присоседившись, как молчаливый, безумный тотем. В нем была лишь одна знакомая черта: короткая густая грива, казавшаяся никудышной имитацией прически в стиле «Битлз» — легкое дуновение современности и эхо, делавшее лицо еще более диким и опасным, возможно, потому, что волосы доходили почти до бровей, затеняя их, отчего казалось, что белки глаз блестят еще ярче.

— Опять эти твои шуточки, — буркнул отец.

Не то чтобы он верил в это, просто нужно было что-то сказать, и вот уже я главный проказник и шалопай, шучу, на радость всем, особенно моей озорной матери и любительнице розыгрышей Кэм. Отец тянул время, пытаясь втиснуть это ненормальное происшествие в некое подобие порядка, готовый винить в произошедшем всех и вся, кроме безгрешной и священной модели «SX-70 Sun 600 Series».

А я тоже тянул время. Подхватив реплику отца, я спросил братьев, уж не их ли это рук дело, не сговорились ли они заслонить мое лицо маской так быстро, что никто и не понял. Я тоже делал все возможное, чтобы найти разумное объяснение случившемуся, когда продемонстрировал им фото и в лоб обвинил в…

— Мы ничего такого не делали, Рой! — хором воскликнули они. — Богом клянемся! Провалиться нам на этом месте, мы не стали бы…

— Это какая-то ошибка, Фицрой, ошибка, — поддакнула мать, но глаза ее казались такими же бешеными, как у незнакомца на полароидном снимке. Нет, в них не плескалась ночная тьма, но они были дикими и куда более испуганными. — Папа эту последнюю модель только вчера домой притащил. Кто знает, что она отчебучивает. Попробуй еще разок, Джерри.

Щелк. Номер три. Крупный план. Только мое лицо, больше ничего.

Его лицо. Больше ничего.

Я схватил снимок прежде, чем кто-то успел меня остановить, и рванул к дверям, потом молнией вернулся за ключами от мопеда, выскользнул из рук отца, тщетно пытавшегося меня задержать, а затем увернулся от хищных лап братьев, которые начали наслаждаться спектаклем. «Дай мне! Дай мне! — верещали они наперебой. — Я тоже хочу увидеть эту обезьяну! Тоже хочу посмотреть на Роя в обличье шимпанзе!» Мама в ужасе шикнула на них, а я лишь молча зыркнул, и братья затихли. О, если бы взглядом можно было убить. Они понимали, что я старше и сильнее и рано или поздно отомщу. Но не сейчас, еще рано. Пока что я свернул на подъездную дорожку и помчался к дому Кэм. Кому еще я мог показать этот снимок, кто мог утешить меня, снять злые чары, заявить, что это всего лишь случайность, что-то, что рассеется и не повторится с чьей-то другой камерой, вчерашней или завтрашней моделью?

Она должна быть дома.

Я знал, что Кэм будет ждать меня, чтобы вместе пойти в школу, и она проснулась тем утром с мыслями обо мне и моем дне рождения. Она думала обо мне, пока готовила завтрак для отца и смотрела вслед его «мустангу». Входная дверь открыта, чтобы мне не нужно было звонить в звонок. Мне всегда здесь будут рады.

Но не той фотографии, которую я ей показал.

— Это кто? — спросила Кэм.

Я сказал, что знать не знаю и не хочу.

Кэм не унималась:

— Кто он? Чего он хочет?

Поиметь меня, вот чего он хочет. Эти слова я даже не потрудился выпалить. Я уже чувствовал, как между нами ширится пропасть и лицо этого примата отделяет меня от нее и от себя самого. Потому что я не мог даже признаться, что, по моим подозрениям, эта напасть из-за утреннего проступка, когда я предал ее, занимался сексом с самим собой вместо того, чтобы проявить терпение, изливая пустой комнате то, что должен был оставить внутри нее, слушая Питера Гэбриэла, а не ее бормотание и охи-ахи мне в ухо. Я не мог сказать Кэм эту правду, как и любую другую. Может быть, это случалось с каждым мальчиком, который… Может быть, это самый загадочный обряд посвящения, секрет секса и полового созревания, о котором никто не хотел говорить; возможно, Кэм возненавидит меня зато, что я растратил себя, и если я притворюсь, что ничего особенного не произошло, то завтра проснусь и другое мое фото известит о возвращении к нормальной жизни. Может быть, я ошибся, что рванул к ней, веря, что у нее найдется решение… Тогда как у нее был лишь вопрос: кто это?

Это был правильный вопрос, но я не был к нему готов. Я мог думать лишь о себе: почему я? Ну почему я? Это был нескладный и беззвучный ответ на ее вопрос. Беззвучный, потому что я не произнес этих слов, просто позволил им оформиться и разрывать мой разум, преодолевая ставшую еще темнее пропасть между нами. Кэм было интересно, кто этот парень, а мне было наплевать, я хотел лишь, чтобы он исчез, а она обняла бы меня, предложив приют моему запятнанному телу, но этот парень уже копал яму вокруг меня, возводил стену, стену из его глаз, волос и смуглой кожи. Он сделал нас с Кэм чужими.

Я посмотрел на Кэм так, словно никогда не видел раньше, как будто я уже сейчас мог предсказать, что ждет впереди: билеты на «Роллинг Стоунз», выброшенные в мусорку, дни, складывающиеся в недели, месяцы, а потом и годы, когда мы не будем разговаривать с друг другом, станем избегать общества друг друга; я мог бы подойти и жадно поцеловать ее в губы и притвориться, что мы одни в комнате, под звездами или на ее постели, но нас теперь всегда трое. Да, его яд начал просачиваться во все щели, для начала проникнув в Кэм.

— Ты… — заикаясь, просипел я. — Ты… — и с трудом выдохнул то, что за этим последовало, но Кэм все явственно прочла по моим глазам, не испугалась, но все же отступила на шаг, такова была жестокость моего разочарования. — Никому не смей рассказывать об этом, никому, ни одному человеку, даже отцу, ни единой душе, а не то…

А не то что? Я возненавижу ее? Скручу? Искалечу? Брошу в клетку, как дикого зверя?!

Ее голос прозвучал ласково, и на какой-то миг, которого хватило бы лишь на одно тиканье секундной стрелки, мне удалось ухватиться за иллюзию, что я вовсе не превращаюсь в кого-то другого, в чужака, в человека, чье лицо разрушило мое собственное, и все еще можно поправить, а Кэм по-прежнему любит меня, как и накануне вечером, и я все еще могу быть цельным собой, потому что Кэм сказала:

— Ты можешь на меня положиться.

Она так сказала, и много лет спустя я удостоверился, что это правда, но сейчас этот краткий промежуток покоя растворился, и я понял, что уже слишком поздно: я выпустил какое-то чудовище наружу или, напротив, впустил его внутрь, а Кэм спросила, кто это был, кто он и чего хочет. И я отпрянул. Вместо того, чтобы ринуться ей в объятия, рыдать на ее плече и вместе думать, что с этим делать, я выхватил снимок, развернулся, оставил ее, без каких-либо обещаний со своей стороны. Увы, она не могла на меня положиться, просто потому что никакого «меня» не осталось, теперь были «мы», только молодой дикарь и зараженный четырнадцатилетний парень, приговоренный по непонятным ему причинам, цепляющийся за воспоминания о девушке, с которой только что порвал, будто вспоминания могли принести спасение.

Мы любили шутить, что это была любовь «с первого всплеска». Или с первого рывка, так куда более эротично.

Мы познакомились на отборе в школьную команду по плаванию. Оба любили плавание, очень хорошо плавали, нас поставила в пару тренер Гризельда, бронзовая медалистка Олимпийских игр, которая решила перемешать мальчиков и девочек, надеясь таким образом поднять соревновательный дух.

Я едва взглянул на малявку рядом, на соперницу, которую мне навязали, — эй, мне как-никак стукнуло десять, и я частенько во всеуслышание заявлял, какие же тупые эти девчонки, с излишним рвением компенсируя страх перед противоположным полом, их дерзкими взглядами, болтливыми ртами, вечным хихиканьем по всяким секретным поводам, перед таинственным притяжением стройных ног во время бега или, в случае с девчонкой-пловчихой, сидящей рядом на бортике бассейна, вызывающе сверкающих из-под контуров купальника. Так что я просто небрежно кивнул, демонстрируя очевидное превосходство, когда тренер представил нас: это Кэм Вуд, это Рой Фостер, привет, привет, привет и пока, — я надеялся, что достаточно скоро оставлю ее далеко позади на дорожке.

А потом мы нырнули и начали энергично, неистово плыть, изо всех сил стараясь перегнать соперника, показать лучшее время, попасть в команду. Но оказалось, что мы двигаемся идеально синхронно, словно бы нас поставила в пару чудесная длань Господня: ее левая рука и моя раскачивались, как изогнутые шеи двух лебедей, сложенные ладони ударялись по воде в одно и то же мгновение, а наши рты вдыхали и выдыхали одновременно. Еще один гребок, и еще один, и снова, как если бы нас уже не двое, словно мы единое целое, и это единое тело с четырьмя руками и ногами скользило по глади бассейна в водной гонке, оба одинаково усталые и энергичные, не в состоянии продвинуться ни на йоту в нашем состязании, да на самом деле и не желая вырываться вперед, потому что слишком чудесно, как эти параллельные линии, жизни и тела сливались в одном сладком диком ритме. Я говорю «не желая», потому что в какой-то момент она на долю секунды рванула, чтобы оставить меня позади и достичь цели раньше, то тут же отказалась от лидерства. Что-то в кончиках ее пальцев прошептало, что не нужно переигрывать меня, лучше остаться в этой взаимной гармонии, которую наши легкие обнаружили раньше, чем мы успели обменяться хоть парой слов, позволив говорить за нас нашим телам, уже жаждущим иной песни. И мне не померещилось, что она поддалась, когда следовало воспользоваться преимуществом. Я ведь сделал то же самое. Когда Кэм немного замедлилась, чтобы наши руки могли снова погрузиться в воду в унисон, и мне удалось, благодаря ее еле уловимой нерешительности, чуть вырваться вперед, я тоже сразу же сбросил скорость, чтобы мое тело совпадало с ее телом до миллиметров, и мы оба были уверены, что дойдем до финиша абсолютно и удивительно синхронно.

Именно слово «удивительно» употребила тренер Гризельда, чтобы описать наше состязание.

— Как две горошины в стручке, — восторгалась она. — Два дельфина! Две косатки! Два морских котика! Ах какая слаженная команда, вы просто созданы друг для друга.

Затем я впервые взглянул на триумф Кэм Вуд, и она подмигнула в ответ. Мы оба понимали, что имела в виду тренер: мы можем тянуться друг за другом, соревноваться друг с другом, выявлять лучшее в партнере по команде. С нас капала вода, мои блестящие глаза скользили по ее лицу, а ее улыбка перетекала в мою, нам не нужно было выражать словами глубинный смысл, скрытый под поверхностью слов «команда», «созданы друг для друга». Мы осмелились предположить, что остальная часть жизни будет не чем иным, как исследованием того, что уже известно нашим телам.

И этот рай грубо отнял у меня ужасный злобный образ.

Следующие девять часов я, должно быть, бесцельно колесил по окрестностям, учитывая, что в мопеде почти кончился бензин. Я, вероятно, ездил вдоль Чарльз-ривер туда-сюда, будто в клетке, запертый в ловушке между водой и сушей, вместо того, чтобы наслаждаться чистой синевой неба в конце лета, великолепным бризом, идеальным днем, чтобы прогулять школу. Мне хотелось посетить любимые места на природе, когда их не омрачало ничье присутствие. Я уверен, что останавливался и убаюкивал себя под теми огромными дубами у воды, которые почитал Торо. Однако это лишь предположения, поскольку я не помню, куда ходил и что делал, даже кем я был. Я терял себя и потерялся, пока не проснулся от журчания ближайшего ручья и не посмотрел на часы, которые сообщили, что уже пять часов пополудни.

Я вытащил фото из кармана. Поскреб ногтем по физиономии. Ничего. Поскреб сильнее. На мгновение мне показалось, что лицо исчезло, но затем опять вынырнуло на поверхность, заново воссоздавшись. Я взял карандаш и намалевал ему бороду, пышные усы, рога, дурацкие брови, а потом наблюдал, как ребяческие каракули исчезли, а лицо опять проступило, будто из тумана.

Я схватил палку и пробил дыру в том месте на снимке, откуда эта рожа злорадствовала надо мной.

Получилось. Он не мог затянуть пустоту. Но какая мне польза от уничтожения своего лица вместе с его? Это все равно что умертвить себя, чтобы избавиться от рака, или биться башкой о стену, чтобы унять головную боль. Подобное осквернение его не остановит. В следующий раз, когда кто-нибудь сфотографирует меня, он вернется. Если только я не вырежу себе лицо, не раскромсаю на мелкие ошметки. Убив себя.

Пятнадцать минут шестого.

Пора ехать домой, что бы там ни ожидало меня и мое попранное лицо.

Мое лицо? Оно-то хоть на месте? Я все еще могу его увидеть?

Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида мопеда, и те черты, которые камера отказывалась фиксировать, смотрели на меня в неизменном виде. Я направился к реке, подобрался к воде, пока не нашел просвет среди тростника, отыскал отражение и снова узнал подростка, который проснулся в свой день рождения целую вечность назад.

Ну, хоть что-то можно отпраздновать. Чудовище не отражается во всех поверхностях без разбору, хотя я, конечно, не знал наверняка, какую боль взгляд на собственное лицо будет доставлять мне в последующие годы, не догадывался, что я буду часами пялиться на свое отражение, занимаясь ироничным мазохистским самоанализом утром перед зеркалом, словно бы убеждая свой же разум, что я не исчез, что проклятие не распространилось, словно проказа, на кожу, пока наконец однажды не перестал себя мучить, разглядывать себя в зеркалах и искать отражения в воде, не смотрел в окно после наступления темноты из страха, что мне снова напомнят, что конкретно я потерял. Однажды я твердо решил избежать ужаса, наблюдая за тем, как мое лицо стареет, не видеть изменений, которые не фиксировали более ни камера, ни видео, ни пленка после того, как чума поселилась под кожей.

Питал ли я какую-то надежду, когда несся в тот вечер домой? Ожидал ли я, что вдруг произойдет чудо, стоит мне оказаться под оберегающими крыльями родных?

Спрятавшись за дверью, я слышал полномасштабную словесную войну, гневные аргументы, извергавшиеся с одной и другой стороны. Конечно, как только я вошел в гостиную, голоса противников утихли — отец казался холодным и резким, а мать покраснела и преисполнилась тревоги, тогда как братья наблюдали за происходящим с дивана, зачарованные, как если бы это была схватка рестлеров. Ссора, вероятно, разгорелась, как только я уехал. Видимо, отец взял больничный, не заботясь о том, что нужно внести последние штрихи в новую рекламу с участием Дэнни Кея, а мать, должно быть, позвонила своим приятельницам из книжного клуба, с которыми не смогла встретится, ни один из них даже не задумался, что Хью и Вик пропустили школу.

Вокруг вспыхнули натянутые улыбки, а мама заключила меня в супермедвежьи объятия, как и должно быть в день рождения старшего сына, вот только отец задал вопрос: «Ты показывал это кому-нибудь?» Я молниеносно соврал: «Конечно, нет». Хорошо. Тогда приступим. Чем быстрее, тем лучше.

И тут я увидел сваленные в углу двенадцать фотоаппаратов, семь из них принадлежали отцу, а еще там валялись четыре разные версии «Полароида SX-70», преподнесенные по разным торжественным случаям матери, братьям и мне, и старая немецкая камера, которую мама унаследовала от неизвестного предка, никто не знал, как этой штуковиной пользоваться и сколько ей лет.

За этим последовала первая из бесконечного множества фотосессий, которые предстояло пережить в ближайшие годы. Начиная с того вечера все полароиды извергали одну и ту же примитивную физиономию поверх моего лица. Независимо от расстояния между мной и объективом, независимо от того, кто еще находился в зоне досягаемости или вне ее, независимо от того, сколько света или тени было брошено на меня, результат выходил одинаковым. И чем больше накапливалось этих наглядных свидетельств искажения моей внешности, тем сильнее бледнел отец, тем ярче заливалась румянцем и смущалась мать, тем больше замыкались в себе братья.

Когда покончили с этим этапом, церемонию повторили с каждой из отцовских камер, уже не произведенных «Полароидом». Он любил всевозможные фотоаппараты, даже те, которые выпускали конкуренты: «Кодак» и другие бренды. Он зарядил фотопленку в каждый из них и начал снимать меня снова: вместе с родными, затем в одиночестве, в кресле, лежа, наконец крупным планом, и снова с выключенным светом и в солнцезащитных очках, которые, как он любил напоминать, попали к нам непосредственно от гениального доктора Эдвина Лэнда и отдела исследований и разработок компании «Полароид», и даже нацепил на меня очки, которые дедушка Берт привез с войны. Сотня кадров, настоящая фотоохота, которая велась в полной тишине, без единого звука, кроме еле слышных щелчков затвора и кнопки да покашливания отца, прочищающего горло после каждой попытки.

Когда все закончилось, он кивнул и наконец выдавил: «Я мигом». Ему всегда нравилось это словечко, он ожидал, что мир оживится по его команде или поверит убедительности, и всегда спешил, мой папа, такой уверенный в себе, по любому поводу имеющий четкий сценарий.

Мы знали, куда он направляется, с сумкой, набитой фотоаппаратами и пленкой, и могли прикинуть, сколько времени ему потребуется, чтобы доехать от нашего дома в Уолтеме до здания «Полароида» на Мемориал-драйв в Кембридже, незаметно пробраться внутрь, забуриться в недра лаборатории и проявить множество рулонов пленки. Я так и представлял, как отец внимательно изучает каждую фотографию, а затем запихивает их в сумку вместе с камерами и возвращается в темную гостиную, где мы все ждем как на иголках. Мама сжимает руки, а наши сердца бьются в унисон.

Отец попытался состроить хорошую мину и придать голосу беззаботности, сообщая о катастрофе, надвигающейся на племя, как он любил говорить.

— Это снимки со всех камер, — сказал он, вернувшись. — Со всеми фирмами что-то не то. Смотрите, смотрите, смотрите!

Если я и подавил возмущение подобным ликованием, то лишь потому, что осознавал, насколько важно, чтобы вину за злонамеренное появление моего дикаря несли и другие компании, спасая как фотографическую империю Эдвина Лэнда, так и доходы отца. Пока мы, следуя отцовским инструкциям, перебирали сотни снимков, на которых меня поработил этот молодой примитивный пришелец, наша тревога нарастала; росло и беспокойство отца от понимания того, что «Полароиду» нелегко будет избежать шквала дурной огласки, и это еще мягко сказано.

И тут ссора, которую я прервал, вспыхнула с новой мощью. Теперь, когда стало ясно, что чума — мать первой употребила именно это слово, тогда как отец избегал его, предпочитая менее медицинский термин «катастрофа», — действительно легла пятном позора на нашу семью, встал вопрос, что со мной делать дальше.

Мама хотела поднять тревогу. Ей не удалось настоять на том, чтобы вызвать армию, флот, военно-воздушные силы, береговую охрану, но именно такого уровня вмешательства она требовала. Для начала хотя бы спросить нашего доктора, узнать, сможет ли он обнаружить истоки странной болезни. Он наверняка в курсе, заразился ли кто-нибудь еще. Хотя, возможно, лучше сразу звонить в отделение скорой помощи, в полицию, адвокатам, бойскаутам, а также дядям и тетям, ее матери, родителям отца. В истерике она добавляла все новые имена, профессии и контакты. Учителей, ведь они наверняка знали, сообщал ли кто-то из школьников об аналогичном состоянии; директора школы; всех, кто мог пролить свет на болезнь Фицроя, а также соседей и родительского комитета, чтобы родители могли изолировать своих отпрысков. И средства массовой информации, решительно заявила она, ведь общественность имеет право быть начеку и сообща развернуть кампанию…

На этом самом месте отец прервал поток. Именно сейчас нужны осторожность и осмотрительность. Паника может нанести Рою непоправимый вред. Понимает ли она, что будет, если о постыдном происшествии пронюхают ненасытные журналисты, они ведь очень падки на скандалы, о чем он слишком хорошо знал — в конце концов, ему платили за то, чтобы выборочно утолять этот голод, дабы имидж компании «Полароид» оставался незыблемым и безупречным.

Мы же понимаем, сказал он, в каком уязвимом положении сейчас компания. Ему не нужно было вдаваться в подробности. Все мы пережили травматическое фиаско проекта «Полавижен» в последние годы: миллионы, вложенные в создание немого мгновенного фильма, чуть не обанкротили компанию, что привело к отставке доктора Эдвина Лэнда с поста генерального директора, обрушило котировки акций и запятнало репутацию компании. И это «существо из ада» — привожу точные слова отца — не могло выбрать более отвратительного момента, чтобы заразить меня именно сейчас, когда маячивший в следующем месяце патентный процесс против «Истман Кодак» и так гарантировал шумиху в СМИ. Репортерам, рыщущим в поисках слухов, чтобы оживить свою писанину, плевать, что и другие камеры, которые не делали мгновенных снимков, повторили тот же омерзительный эффект. Впервые этого адского растлителя детей выдала именно их модель SX-70, и выбор пал на сына вице-президента по маркетингу компании «Полароид», омрачив жизнерадостный образ семей, купающихся в блаженстве американской мечты, который он стремился создать. Компания не выдержит подобного удара.

Мама открыла рот, чтобы ответить, и тут я подал голос:

— А как же я?

Я не удивился, что отец в первую очередь пекся о компании «Полароид». Отцовская преданность наследию доктора Лэнда восходила к его собственному отцу: «Меня бы не было на свете, да и вас, мальчишки, если бы Эдвин Лэнд не изобрел солнцезащитные очки во время войны». Дедушка Берт начал работать в лаборатории Лэнда в 1940 году и утверждал, что пятью годами позже в зоне военных действий во Франции ему спасли жизнь те же очки, которые он помогал разрабатывать. Чтобы придать истории оттенок драматизма и романтики, родитель моего родителя добавил бы, что именно через линзы этих очков он впервые заметил свою будущую жену Беринис Бриан, с удивлением смотрящую на ночное небо, пылающее от ракет и разрывающихся бомб, и что он бросился к ней и повалил на плодородную почву Франции. И, конечно же, молодые люди не стали сразу же вскакивать с земли, шум и хаос послужили прекрасным предлогом для процесса взаимных исследований, благодаря которому через девять месяцев на свет появился мой отец, уже в Штатах, поскольку к тому времени Берта отправили обратно со шрапнелью в колене и молодой парижской невестой. Дед жалел лишь о том, что не принял участия в освобождении узников концлагерей, тогда как клятвенно обещал доктору Лэнду, что надерет фрицам задницу и освободит всех евреев, каких только обнаружит в нацистском плену. Вместо этого он ограничился просмотром фотографий истощенных людей. Не то чтобы Лэнд когда-либо упрекал его в этом. Он принял Берта Фостера обратно в семью «Полароид», усадив за старый чертежный стол, что ждал дедушкиных навыков вместе с прежней зарплатой. А потом, десятилетия спустя, он так же поприветствовал сына Берта. Хотя Джерри Фостер был слишком горд, чтобы использовать заслуги отца для получения работы в компании. Он заслужил место сам, подкравшись к доктору Лэнду, уходившему с собрания акционеров (конечно же, у нашей семьи имелись акции компании), и шепнул ему на ухо: «Мы отлично повеселились, пока изобретали это. Теперь ваша очередь». Лэнд сначала даже не понял, что это значит, — он никогда не был силен в маркетинге, — и отец пояснил: «Это новый слоган, сэр, для следующей модели». Лэнд тут же нанял его — отец тогда только-только окончил Гарвардскую школу бизнеса — и опекал все эти годы. Тем более когда обнаружил, что новый сотрудник — плод чресл Берта и солнцезащитных очков «Полароид».

Когда мне было одиннадцать, мне очень польстило, что отец, без малейшего намека на иронию, представил меня великому гению как «мальчика, которого растят, чтобы он пошел по стопам предков». Доктор Лэнд в ответ пробормотал себе под нос «пошел по стопам, да, пошел». Затем он обратился ко мне: «Скажи-ка мне, малыш, ты готов создать невозможное, ты готов, Фицрой Фостер, сделать пять тысяч шагов, прежде чем достигнешь этого?» Я ответил, что готов сделать столько шагов, сколько потребуется, и, видимо, ответ ему понравился, поскольку уже на следующий день он собственноручно черкнул мне пару строк про эти пять тысяч шагов. Никто из нас и не догадывался, что наступит день, когда его совет пригодится.

В моем вопросе «А как же я?» не было осуждения, я просто поинтересовался. Как бы меня ни учили ставить интересы компании выше собственных желаний, я все же имел право знать, что меня ждало.

Как и у любого превосходного маркетолога, у отца имелись ответы на все вопросы.

— Ты, Рой? Это все ради твоей защиты. Даже шепотом проболтаешься об этой заразе — и правительство тебя изолирует, тебя будут разбирать по косточкам бюрократы, исследователи и медики и выставлять как уродца до конца твоих дней. Господи, они могут даже запереть всю семью неизвестно на сколько. Мы с мамой заботимся исключительно о твоих интересах. Скажи ему, Маргаретта!

— Итак, по-твоему, — сказала мама, — что дальше?

Спокойствие в голосе указывало на то, что она, похоже, готова подчиниться ему, по крайней мере сейчас.

— Во-первых, нужно исследовать это… явление. Не привлекая внимания. Протестируем все имеющееся фотооборудование и попробуем снять на видео, конечно же на Super-8. У «Полароида» есть модели всех камер. Мы можем пробраться в нерабочее время.

— Разве не безответственно никого не предупредить? — настаивала мама.

— Если заразился еще хоть один ребенок или взрослый, мы скоро узнаем…

— Нет, если все решат утаить случившееся, как и мы…

— И нам нужно будет отследить обе ветви семьи, — продолжил папа, игнорируя возражения мамы, — не слышал ли кто-то о какой-либо аномалии, связанной с фотографированием.

— А фотографии? С ними что делать?

— Уничтожить. Сжечь эту дрянь. До последнего снимка. Никаких компрометирующих улик. Нельзя, чтобы «Кодаку» достался хоть один образец. Чтобы никто не посмел обвинить нашу семью в падении империи «Полароид».

Я задавался вопросом, может ли его тяга к аутодафе проистекать из чего-то большего, чем просто тактика защиты компании. Могло ли это сверхъестественное, необъяснимое знамение зажать моего мучительно рационального родителя, верующего лишь в науку, в тиски суеверий? Неужели мой отец действительно верил, что обращение злодея в пепел избавит нас от его преступлений и грехов?

Как бы то ни было, мама не собиралась возрождать инквизицию в собственном доме. Теперь настал ее черед проявить твердость. Она намерена была сложить все фото до единого, собирать архив, день за днем и час за часом, документируя процесс заражения, точно так же, как она хранила в коробке школьные табели, прививочные сертификаты, истории болезни трех своих сыновей, как она измеряла рост и вес, и все, что там можно намерить, создавая своего рода семейный антиальбом, чтобы, когда Фицрой поправится, она смогла показать источник болезни, продемонстрировать стадии ее развития и зафиксировать окончательный разгром и поражение. И тогда…

Папа яростно затряс головой: и что тогда? Передать прессе, чтоб нас обвинили в сокрытии чего-то столь взрывоопасного и угрожающего? Я понял, к чему все ведет, решил оставить их наедине и поднялся в свою комнату.

Там меня невозмутимо ждало все, от чего я сбежал всего несколько часов назад: все мои подушки, плакаты, книги, каждый предмет одежды, рисунки и математические уравнения на моем столе. И великолепное фото Кэм, сделанное ее отцом, который так же безумно любит фотографировать, как и мой. «Раз уж мои родители решили назвать меня Кэмерон, — шутил он, — то как еще я мог назвать свою дочь, как не Камилла, да? Обязательно позаботься о ней, Фиц, или я щелкну что-нибудь или тебя лично чем-нибудь посильнее фотоаппарата, понял?» О, если бы он знал, чем мы занимались в ее спальне накануне вечером. А еще на простынях виднелась обложка альбома Питера Гэбриэла, с записью той самой песни, с которой все это началось сегодня утром. Я влюбился в эту обложку «Гипнозис», как только увидел ее в магазине, и полюбил еще сильнее, поскольку она ужасно не понравилась отцу. Дизайнеры использовали снимок певца на Полароиде, чтобы деформировать его лицо, буквально расплавив половину. Я решил, что это круто, а реакция Камиллы была такой: «Пугающее совершенство». Но теперь, когда я стал чудовищем, а песня «Игры без границ» отныне всегда будет ассоциироваться с этой заразой, я испытывал отвращение, интуитивно ощущая, что сам навлек на себя проклятие, не только половым актом в одиночестве, но и тем, что еще до этого акта я купался в этом очаровании чудовищности, не полностью понимая, что за ней стоит, что я позволил себе быть пойманным в чем-то, что оказалось отнюдь не игрой, что я перешел границу, обнаружил, что, если бы взглядом можно было убить, так, наверное, и было бы…

Меня стошнило на обложку. Желудок был почти пуст, но даже желчи хватило, чтобы измазать целую и невредимую сторону лица Питера Гэбриэла, и я сразу понял, что это неправильно и певец не имеет никакого отношения к произошедшему со мной катаклизму. Мне нужно цепляться за что-то из моей прошлой жизни, я не мог разрушить все, что мне дорого, как хотел захватчик. Но чего, чего конкретно он хотел?!

Я отнес обложку в ванную, где восемнадцать часов назад разрушил свою невинность и вошел в мир взрослой жизни с радостью, которой больше не испытывал. Я очистил обложку, отмыл лицо Питера Гэбриэла безупречно и вернул альбом на почетное место в комнате.

И во второй раз в тот роковой день рождения спустился по лестнице.

Папа и мама заключили перемирие.

Мама согласилась, что публичность не нужна. А папа согласился отвести меня к нашему семейному врачу, наврав, что у меня начались внезапные головные боли, чтобы мне назначили миллион анализов. Странно, как родители решали мою судьбу, предопределяли следующие десятилетия моей жизни, не посоветовавшись со мной, и относились ко мне скорее как к пленнику, а не как к несовершеннолетнему. Мама выиграла еще одну битву: она спасла все эти оскорбительные фотографии от сжигания и сохранила под замком на чердаке, и, кроме того, отец разрешил ей тайно исследовать возможную личность этого беса, который явился нарушить покой и тишину счастливой и законопослушной американской семьи.

Следующие дни продемонстрировали, какой отныне будет моя жизнь.

Когда тебя постоянно зондируют всякие аппараты, вот какой.

Это были всевозможные медицинские приборы, включая, конечно, рентген. Хотя дикарь, казалось, облюбовал мою кожу, мы опасались, что его настоящая пещерная среда обитания находится глубоко внутри меня, что он каким-то образом проник в мой мозг, выглядывая из черепа или живота, и прячется в каком-то злокачественном новообразовании. Результаты рентгена оказались нормальными, вот только это было единственной нормой в моей жизни, в моем несчастном теле.

Я стал одним из первых людей, которых просканировали на аппарате МРТ, еще не доступном для всех желающих. Но Кэмерон Вуд был связующим звеном между «Полароидом» и «Дженерал Электрик» по нескольким военным проектам, и когда мой отец сообщил, что я заболел, он ответил, что с радостью устроит мне обследование в медицинском центре в Скенектади, штат Нью-Йорк, и добавил: «Вот почему Кэм так подавлена в последнее время». Опять же, волны сонаров не выявили проблем. Другие медицинские тесты оказались столь же неинформативными. Мне измерили каждую конечность и выпуклость, длину пальцев, рук, бедер, осмотрели череп, нос, рот, а также проверили кровь на сахар, холестерин, содержание минералов, функцию печени, уровень триглицеридов и возможное употребление наркотиков. Мои клетки проанализировали в чашках Петри, электрокардиограммы мониторили мое сердце, обследования казались бесконечными, но все результаты были отрицательными, каждое обследование сообщало правду о моем здоровье — для моего состояния не было видимой причины. Неудивительно, поскольку мы врали о том, что меня действительно беспокоит, настаивая в разговоре с медперсоналом, врачами и страховой компанией, что меня так и мучают не-прекращающиеся головные боли, нагромождая еще более грандиозную ложь, чтобы обеспечить дальнейшее обследование, изобретая галлюцинации, из-за которых мне якобы мерещились вместо людей обезьяны. Пока врачи наконец не сдались, заверив меня в прекрасном физическом здоровье и рекомендовав психиатрию. Что, если они правы? Я просто свихнулся? Нет. Чудище, чье появление мне запретили разглашать миру, вот кто был сумасшедшим, безумным от гнева, зависти, мстительности.

Это показали камеры в ходе множества секретных фотосессий, которые проходили параллельно с медицинскими обследованиями. На следующее утро после дня рождения меня приветствовали родители, наконец объединившиеся в своей стратегии. Пока я сладко спал и посещали меня лишь обычные причудливые сны, присущие нашему виду последние два миллиона лет, они всю ночь не сомкнули глаз, составляя список вопросов, на которые мое все более упрямое тело должно было отвечать. Будет ли аналогичное вторжение зафиксировано на кинопленку или устройства видеозаписи, которые, как пронюхали шпионы «Полароида», тестируются «Сони» и «Джей-ви-си»? Поменяется ли что-то, если фото будут черно-белыми? С одной вспышкой, с двумя вспышками, с зеленым и красным фильтрами и черными шторами? В разных местах и пейзажах? Ночью, когда я сплю, а чужак может потерять бдительность? Под кроной деревьев, в зоопарке или этнографическом музее? Ведь естественная среда обитания, к которой привык неандерталец, уняла бы любые кровожадные намерения для его грубого вмешательства? Что, если я закрою глаза? А если закрою лицо одной рукой, обеими руками или всего несколькими пальцами? Еще нужно было изуродовать себя клоунским макияжем, превратить свое лицо в шарж с помощью усов, шрамов и густых бровей, как те, что я нацарапал на его изображении на берегу Чарльз-ривер? Что, если я надену маску, как Зорро или Флэш Гордон, или помещу между нами своих любимых супергероев Человека-паука или Бэтмена? Помешают ли ему Порки Пиг или Микки Маус? А что, если я полностью завернусь в джутовый мешок?

Из всех вариантов только последний остановил вторжения этого неизвестного туземца. Он игнорировал все препятствия, которые мы создавали, все измененные обстоятельства и любой переход от коники к минольте, кодаку и обратно к Полароиду и его многочисленным моделям. Только когда я был полностью закутан, не оставляя на виду ни одного квадратного сантиметра кожи, он отказывался накладывать свои черты поверх моего лица. Не слишком-то полезное открытие, ведь я не мог прожить остаток жизни в мешке. Хотя мне было позволено одно эфемерное удовольствие: поскольку он, похоже, терпел две прорези для глаз, через шесть недель после катастрофического четырнадцатого дня рождения я смог бы свободно гулять по улицам на Хеллоуин. Восемь месяцев назад в Штатах состоялась премьера «Инопланетянина» Стивена Спилберга, в фильме симпатичный маленький пришелец гуляет по пригороду Калифорнии, не привлекая к себе внимания. Моя мама затащила нас с братьями на киносеанс, и теперь я ожидал чего-то подобного и в своей жизни.

Увы, мне больше никогда не пришлось так свободно разгуливать. Это внушало оптимизм, лишь пока мы выпрашивали конфеты, и я рассказывал каждому встречному и поперечному, что нарядился в костюм Мешка, жадного до конфет, а сам тем временем изголодался по компании и нормальности, мечтал об анонимной свободе играть с другими мальчиками, фантазировать, что похож на них, что завтра я пойду в школу, как они, и буду целовать девочек, как они, и играть в бейсбол, как они, и ходить на танцы, пикники и пляжные вечеринки, как они, как они. Вот только я не был таким, как они. Я вернулся домой, и дом показался мне тюрьмой. Мой мир был на самом деле ограничен стенами и окнами. Тем горше был вкус свободы. Кратковременный опыт, даже не позволивший хоть одним глазком увидеть Камиллу, разве что она скрыла горе под собственной маской, не был достаточно захватывающим, чтобы компенсировать следующие триста шестьдесят четыре дня страданий и притворства.

Но лучше признаться, что настоящим заключенным не положено ни дня на свободе. Все остальные дети могли играть в чудищ один вечер, потому что они не были похожи на меня, для них это лишь параноидальная тень, каждое появление которой на фотопленке связано с Вальпургиевой ночью, священным вечером, когда мертвые поднимаются из могилы, — а меня каждый день и каждую из моих ночей преследовал мертвец, разрушающий мое существование.

Я много лет думал, что он появился именно для этого. Разумеется, я бросил школу. Такое решение родители приняли в первые же выходные, даже не позволив мне проститься с друзьями, учителями, тренерами, в последний раз взглянуть на бассейн и бейсбольное поле. Отныне и пока не станет лучше, меня ждет домашнее обучение, объяснила мама. Мне запретили не только появляться в школе, но и вообще высовывать нос на улицу, где бродили вездесущие камеры и каждый до единого житель этой планеты — потенциальный хищник. Вся планета. Словно я куда-то мог сбежать сам по себе без водительских прав или паспорта. Я сидел взаперти, отгородившись от мира, как будто чумной. Родители систематически отказывали друзьям, которые приходили проверить, что могло случиться, почему самый популярный и смелый мальчик в классе внезапно стал изгоем.

Камилла не заглядывала, поскольку понимала, что получит от ворот поворот, зато притащился ее папаша, чтобы допросить, как прошли исследования в Нью-Йорке. Наши отцы, не будучи друзьями, уважали друг друга и хорошо ладили. Кэмерон Вуд специализировался на зрительном восприятии архитектуры на дальнем расстоянии и на том, как проект можно спроецировать на бумагу, а Джерри Фостер попытался сделать так, чтобы глаза миллионов потребителей мгновенно влюбились в изображения на этих листах бумаги. Во время своего визита доктор Вуд сообщил родителям, что его дочь, хоть у нее и разбито сердце, просит передать им, что готова при необходимости примчаться им на помощь.

Я не спустился поговорить с ним и не передал никакого сообщения для Кэм. Я допустил ошибку, доверив ей свой секрет, и больше на эту дорожку не сверну. Но даже если бы я захотел воссоединиться, каждый день, пока я заперт в клетке, а она порхает на воле, отдалял ее от меня. Да, она спрашивала, как там я, разумеется спрашивала, как иначе успокоить совесть, когда Кэм вкусила жизнь, свободу и стремление к счастью, но скоро, как кто-то, сосланный в ледяное изгнание, я исчезну из ее памяти, перестану быть даже силуэтом на горизонте ее жизни. Она найдет другого партнера по плаванию, ее будут целовать другие губы под другими деревьями и теми же звездами, а другие руки будут расслаблять ее мускулы и исследовать ее тело.

У меня началась депрессия. В течение первых полутора месяцев я хоть как-то сдерживал ее, с готовностью участвуя в медицинских и фотографических сеансах, так же как и мои родители, жаждущие некоторой отсрочки, воодушевленные чахнущей надеждой на то, что на рассвете следующего дня дикарь исчезнет так же внезапно, как и появился. Возможно, это усталость прервала преходящий восторг, или всему виной удручающие последствия прогулки на Хеллоуин, заставившие признать, что привычное, угасающее «я» не собиралось возвращаться ни к чему похожему на эту фотографию, приколотую над моим столом.

Я взбунтовался, чтобы спастись от непрекращающихся сожалений, жаливших острым жалом.

Нет, я не требовал выпустить меня наружу. Родители убедили меня, что подобная дерзость может привести к куда более строгому заключению, чем горько-сладкая безопасность нашего дома. Нет, я настаивал на том, чтобы в этих фотографиях был порядок, разумный график.

— Я чувствую себя, как зверь в зоопарке! — протестовал я, действительно употребив подобное сравнение. — Всегда готов по первому сигналу, а вы пялитесь на меня в видоискатель, когда захотите, делаете снимки, превращая их в сувенир. Я ненавижу тот момент, когда мы задерживаем дыхание, чтобы увидеть, выиграем ли на этот раз, — мы никогда не выигрываем!

Раз в неделю, только раз в неделю и не более.

Родители умоляли: зачем упрощать жизнь этому вурдалаку, зачем составлять расписание, на которое он может рассчитывать? Что, если мы упустим возможность застать его врасплох, усыпить его бдительность, подловить странный момент, когда он задремал или отвлекся?

Я оставался глух к их мольбам. К тому времени я был уверен, что посетитель не спит. Он был скрыт внутри, непоправимо внедрился под кожу или нависал надо мной, как зловредный туман. Я не делился этим тревожным предположением с родителями, вместо этого талдыча, что мне нужно управлять хоть чем-то в своей жизни, ограничить влияние чужака одним часом в неделю, притвориться, что в остальное время у него нет ко мне доступа. Наверное, это иллюзия, но, по крайней мере, это дало бы ему дар существования только в кратком временном промежутке, когда он вставлял свой лик между мной и камерой.

Это почти напоминало пакт о ненападении.

Он точно знал, когда ему нужно появиться, а я знал, что он будет приходить в условленное время, и больше не разрабатывал хитрых планов, как обдурить его. Каждый играл назначенную роль: он — призрак, которого нельзя успокоить, бедняга Фицрой Фостер — жертва, которая не может убежать.

Хотя про «не может убежать» не совсем правда.

Я, как оборотень, полюбил ночь, хотя предпочитал ночи безлунные и темные. Мои родители этого не знали, но я часто ускользал, крался по заброшенным переулкам, осваивая искусство бесконечной скрытности, стараясь не ступать на улицы, патрулируемые полицией. Разразилась бы катастрофа, если бы меня скрутили и сфотографировали на участке, хотя я насладился бы удивлением, ведь я предупреждал офицера не фотографировать меня, говорил, что он не понимает, во что ввязывается. Но как бы мне ни нравился воображаемый диалог, в котором я играл крутого парня, а полицейские — жалких слабаков, которые ужаснутся дьявольскому сопровождающему, было разумно держаться подальше от неприятностей.

Я не хотел ставить под угрозу очарование и независимость, которые обеспечивала ночь, присоединяясь ко всем чудовищам в истории, что просачиваются в расщелины общества, когда считают, что их никто не видит. Те часы под звездным или пасмурным небом, когда меня никто не беспокоит и рядом нет назойливой камеры, чтобы пригвоздить меня к своему объективу.

Но я не просто нарушал правила.

Во время тех осенних вылазок меня непреодолимо тянуло к фотобудкам, которые «Полароид» разбросал в суровых районах нашего города. Я входил в очередную неоновую кабинку, тупо читал инструкции, как будто никогда раньше их не видел, вставлял монетки в прорезь, позволял камере делать свое дело и ждал, когда она выкашляет мое изображение.

Почему я подвергал себя этой пытке, обреченной на непрекращающееся разочарование, позволяя снова и снова разрушаться своей невидимости? Неужели я действительно думал, что, оставшись наедине с бездушной машиной, он окажется в тупике? Что ему нужны человеческие глаза, чтобы его лицо ожило? Но ему хватало моих одиноких глаз, испуганного приглашения моего лица и бесстрастного жужжания и щелчков камеры, чтобы наползти на меня со своими печальными черными глазами и толстыми непроницаемыми губами.

Не позволяй ему одержать над тобой верх, уговаривала мама, когда я тонул в безразличии и покорности легкой жертвы; я редко поднимался с постели, лишь вполуха слушая ее уроки по истории, химии, английскому или даже по любимейшему из школьных предметов — математике. Какой толк от всего этого для такого, как я, если мне запрещено все, чем обычно наслаждаются парни моего возраста. Не позволять ему одержать верх? Да что она вообще понимает? И что понимает отец, призывая меня сопротивляться? Призраку? Господствующему над каждым моим действием?

Он поднимался со мной на рассвете, завтракал бок о бок со мной, давился от смеха, присутствовал при долгих разговорах с родителями, пока мы безуспешно пытались перехитрить его, слушая робкие и нелепые предложения моих братьев. Он ходил вместе со мной в туалет по-маленькому и по-большому, был рядом, когда я запирался в комнате и часами чертил алгоритмы. И разумеется, когда я участвовал в бесконечных шахматных матчах с самим собой. Это он двигал фигуры на другой стороне доски, нашептывал: стоит пожертвовать слоном, а вот коня сохранить до лучших времен, он подбадривал мои пешки, когда они становились венценосными ферзями, я ставил ему мат снова и снова, ставил мат себе, проигрывая, даже когда выигрывал. Он был мной. Как мне его одолеть? Мне негде было спрятаться от его темных, словно ночная тьма, глаз — как лабораторная крыса или шимпанзе, я всегда находился под наблюдением. За мной наблюдали уже не доктора, а он следил взглядом, я чувствовал, как он измеряет меня, изучает мои хрящи, походку и локти. Мой хозяин. Как его победить?

Только избавив мир от тела, которое он заразил.

Тебе нужна моя жизнь, ублюдок? На, подавись. Я вручаю ее тебе, пусть и для тебя она будет так же бесполезна, как скоро станет для меня. Моя месть: перестать быть сосудом для твоей злобы. Утопиться и утопить его — и оставить записку Кэм. По какой-то абсурдной причине я полагал, что именно ей придется опознавать мой труп. Ох, как же она расстроится, когда поймет, что вода, некогда благословившая нас быть вместе, теперь потребовала меня назад.

Я даже знал подходящее место. Тот забытый богом райский уголок рядом с Чарльз-ривер, где я попытался стереть образ посетителя и понял, что, только уничтожив оба лица, его и мое, его можно успокоить.

Что ж, придется так и поступить.

Я дождался, пока родные уснут, завел мопед и отправился в последнюю поездку. В ту зимнюю ночь было холодно — до Рождества оставалось всего две недели, — и я запихнул в рюкзак пару одеял. Этот поступок должен был заставить усомниться, насколько искренне я готовлюсь покончить с собой. Зачем беспокоиться о простуде, если ты собираешься наложить на себя руки? Мои подозрения должны были усугубиться, когда, добравшись до места, я аккуратно постелил одеяла на землю и лег — всего на несколько секунд, я сказал себе, только для того, чтобы пересмотреть свою жизнь, сосредоточиться на каком-то одном воспоминании, которое я хотел взять с собой в другой мир, один миг удовольствия, которое я буду вспоминать, погружаясь в бурлящие воды. Ага, вот он, в каком-то потаенном уголке моего «я», когда я в последний раз был свободен от его примитивного лица и моя рука знала, что делать, чтобы вернуть этот момент. Она украдкой скользнула вниз, к гениталиям, и осторожно задвигалась в поисках прикосновения, готовая воспроизвести ритм, который завершился посвящением в мужественность. Да, именно так, последний акт любви к себе, которой нужно предаться, прежде чем покончить со своей жизнью и загадкой чужака, логически завершив тот адский круг, что начался утром в день моего четырнадцатого дня рождения. Разве есть лучший способ проститься? После оргазма я найду в себе силы прыгнуть в ледяную реку, все еще тяжело дыша, разгоряченный своей бесплодной спермой.

А потом, прежде чем пальцы смогли продолжить предварительные ласки, мне явилась Камилла Вуд. Оказалось, она не ушла навсегда, а задержалась в каком-то лабиринте моего мозга, витая там, как аромат духов, который не хочет рассеиваться. Там, под ледяным ветром, борясь с желанием умереть, я ухватился за ее образ, как за спасительную соломинку. В воспоминании о девушке, которую я потерял, ощущалась чистота, от которой захватывало дух, и она вновь сделала меня тем, кем я когда-то был, а когда-нибудь могу стать снова, и в укромном уголке моего разума блеснула надежда, что все может измениться. Мне напомнили, что где-то на планете Земля меня еще может ждать альтернативное будущее. Так заключенный вспоминает гору, на которую ему довелось взойти, и отблеск солнца, ныряющего в море. Так дикий зверь в зоопарке, должно быть, вспоминает вольный запах деревьев и света, а слепой человек перебирает мысленно цвета, которые никогда больше не увидит. Откуда взялись эти образы? Неужели она посылала их мне, чтобы я выбрал жизнь, а не смерть?

Я, дрожа, поднялся с земли, закутался в оба одеяла, как новорожденный младенец, чувствуя отвращение перед грехом, который едва не совершил, — против себя, против жизни, против своей любви.

Меня согрел ее голос, доносившийся издалека.

И все же не только воспоминания о Камилле заставили меня прекратить сексуальный обряд до наступления кульминации. Я сделал это назло своему захватчику. Он проник в мое потайное ядро, став близнецом, ровней, неуступчивым компаньоном, единственным, кто знал мои настоящие мысли. Я всегда предполагал, что это место займет Кэм и она будет моим доверенным лицом, будет читать мои мысли, будет моей подушкой, партнером по команде, от которого мне нечего скрывать.

Я поехал домой.

Он мог нависать надо мной, словно гнилое дыхание, сколько хотел, мог ждать, когда с течением времени я начну мастурбировать, услаждая его вуайеристские глаза. Я отказался участвовать в его пип-шоу. Я не доставлю ему подобного удовольствия, ни сейчас, ни когда-нибудь в будущем, и не повторю в его присутствии тот момент, когда я наполнил чашу своей фантазии Камиллой Вуд и мечтами о совместном плавании по жизни, бок о бок, гребок за гребком, навсегда, поистине навсегда. Я не поделюсь с ним тем, что было предназначено для Камиллы, этой близостью.

Я не предам ее.

Это было безумие, иллюзия. Есть ли у меня шанс провести ночь, а тем более всю жизнь с этой великолепной девушкой, ведь она была свободна в гонке за своими желаниями, а я обречен гнить под взглядом чужака.

Да, безумие и иллюзия, но это меня спасло, дало возможность жить для чего-то другого, а не просто быть хранилищем изображений, изрыгающихся на моем лице. У этой реки смерти на меня снизошло откровение: Кэм ведь тоже может быть гостьей, по крайней мере в моем сознании, в моем израненном сердце. Да, можно было помешать мне быть с ней физически, но нельзя помешать мне мечтать о ней, нельзя помешать ей навещать меня.

По этой причине я не собирался ни сразу, в ту же ночь, ни в последующие месяцы и годы попытаться дать ответ на вопросы, которые Кэм задала, когда увидела снимок: кто это, кто он, чего он хочет? Нет, я не окажу чести злодею, пытаясь установить его личность.

За эту задачу мать взялась с таким воодушевлением и решимостью, что в конце концов нашла, как она считала, ответ. Откуда ей было знать, как и мне, что это приведет к еще более серьезным травмам и усугубит нашу трагедию?

Для начала, в качестве пробного шара, она обратилась к членам семьи. Все равно нужно было объяснить, почему я внезапно испарился со всех семейных фотографий, которые она время от времени им отправляла.

«Из-за этих головных болей, — писала она, отдавая предпочтение эпистолярному жанру, а не опасному обмену любезностями в телефонном разговоре, — Фицрой начал бояться камер. Каждый раз во время съемок его мучает ощущение, будто голова вот-вот взорвется. Поэтому, если приедете на День благодарения или Рождество, мы будем признательны, если вы воздержитесь от упоминания об этом травмирующем состоянии, и уж тем более не станете его фотографировать. Ему нужны тишина, покой и участие». В небрежном постскриптуме она словно бы выцарапывала запоздалую мысль: «Просто интересно, знаете ли вы о каких-либо подобных побочных реакциях в нашей семье. Может, даже сплетни».

В ответ родня единодушно сочувствовала, но их письма не могли пролить свет на существование еще кого-то в нашей семье, кто избегал бы фотоаппаратов. Бабушка со стороны матери едко добавила, что не может представить кого-нибудь из своих или дедушкиных предков, который вел бы себя как «один из тех дикарей из Африки, что боятся, будто камера может украсть душу». Бабушка со стороны отца выразилась менее резко, но и ее ответ был бесполезен: «Очень жаль бедняжку Роя. Эта фобия идет вразрез со всем, что мне доводилось слышать в семейных преданиях. По легенде, занятия фотографией были краеугольным камнем процветания многих поколений нашей семьи. Мне жаль, что я уделяла мало внимания бабушке и дедушке и не вслушивалась в обрывки разговоров, которые до меня долетали, когда навещала их во Франции».

Когда с прошлым родни не выгорело, у мамы осталась единственная улика — изображение самого захватчика. Этот парень был варваром, нецивилизованным животным; должно быть, его увековечили на снимке давным-давно, и, следовательно, его уже нет на свете. Неудивительно, что она начала свое расследование в библиотеке Гарварда, просматривая стопки книг о коренных народах со всех концов планеты, и спустя несколько месяцев ей пришлось признать поражение. В книгах не нашлось никого, кто выглядел бы как две капли воды как призрак, хотя его черты смутно напоминали лица коренных жителей Америки.

Она решила, что стоит проконсультироваться с каким-нибудь антропологом, специализирующимся в этой области, желательно с кем-то, кто проживает далеко от Бостона, чтобы держать на расстоянии, если он проявит чрезмерное любопытство. Для этого нужно было переслать изображение лица, отрезав мне шею и плечи, чтобы никто не мог связать фото с моей персоной. Это немедленно привело к очередной ссоре между родителями. Мой отец напомнил своей дорогой супруге, что они не договаривались показывать копию портрета ушлым ученым, которые вполне могли раскрыть его секрет. Папа уступил только после того, как взял с упрямой матери обещание быть максимально тактичной.

Мама заручилась помощью своего брата Карла Бейли, физика из Калифорнийского университета в Беркли, написав ему, что в последнее время частенько размышляет об изучении антропологии, возможно, о получении степени магистра. Наверное, он вспомнил, что в детстве мама мечтала стать ветеринаром, увы, это призвание стало для нее недостижимым, поскольку ей достался муж с аллергией на мех и жаркое дыхание хищных существ. «Ты же сам мне советовал, Карл, помнишь? Мол, если я не могу лечить животных, почему бы не изучить примитивных людей, которые сделали шаг на ступеньку вверх по эволюционной лестнице?» Проведя уйму времени с отцом и его коллегами, она задалась вопросом, не станут ли фотографии и племена аборигенов интригующей областью исследований. Нет ли среди его знакомых кого-то, кто мог бы ее проконсультировать?

Дядя Карл — единственный из ее родни, кто делал карьеру на научном поприще, — прислал в ответ адрес доктора Шеридана Бека, который в семидесятые годы помогал создавать Центр изучения коренных народов в Беркли, а теперь вышел на пенсию и обитал в Денвере, где читал курс об американских индейцах в Университете Колорадо в качестве почетного профессора.

К письму, которое мама тут же отправила в Колорадо, вместе с просьбой дать совет касательно будущих исследований, она приложила ксерокопию вырезанного лица, спрашивая, нет ли у профессора догадок относительно происхождения или племенной принадлежности, поскольку эта загадка кажется ей весьма интригующей.

Шли месяцы. Когда мама потеряла всякую надежду на ответ, пришло письмо. Доктор Бек был рад помочь родственнице профессора Бейли и перечислил несколько высших учебных заведений, в которых мама могла продолжить обучение. Что касается странной фотокопии, то у него имелись предварительные ответы на ее вопрос, несмотря на некоторые проблемы с памятью, свойственные его возрасту. На первый взгляд у человека на фото имелось отдаленное сходство с племенами из этнической группы кетов, их лица он фотографировал во время поездки в Сибирь двадцать лет назад. Однако более вероятными кандидатами кажутся представители племен куйкуро и калапало в Бразилии, эти племена не так давно переселили в резервации Шингу, чтобы спасти от исчезновения. Но вот она, загадка. Во время первой мимолетной встречи европейцев с куйкуро в 1884 году камер не было, и только в 1945 году его хорошие друзья, братья Виллас-Боас, установили первый контакт с калапало. Однако, учитывая зернистость снимка, он снят раньше — годах эдак в 1870-х — в какой-нибудь европейской стране или в Штатах, но уж точно не на Амазонке. Где же тогда миссис Фостер наткнулась на этот образчик, действительно загадочный, тем более что на фото отсутствует тело? В каком году сделан снимок? Если в середине девятнадцатого века проводилась экспедиция на Амазонку со сложным фотооборудованием, он был бы признателен за информацию, ведь это могло оказаться революционным открытием. Не возражает ли она, если они продолжат переписку?

— Ха! — воскликнул отец, дочитав письмо доктора Бека. — Видишь, видишь? Я же говорил не посылать его посторонним! В один прекрасный день этот тип возникнет у нас на пороге и заявит, что, по его предположениям, это лицо имеет отношение к нашей семье.

Мама успокоила его, потрясая в воздухе благодарственной запиской доктору Беку, в которой говорилось, что она не может вспомнить, кто прислал фотографию, и пошутила, что у нее в силу возраста случаются повалы в памяти. Она вспомнит, кто же это был, и тогда более полно ответит на его вопрос. Когда антрополог взволнованно настрочил ответное послание, умоляя ее приложить усилия, мама просто проигнорировала его мольбы, и от него прилетело несколько яростных писем.

Затем поток корреспонденции из Колорадо резко прервался. О причине дядя Карл мимоходом упомянул в телефонном разговоре: доктор Бек умер от сердечного приступа.

— Может, его прикончил парень с твоей фотки, мистер Обезьяна, — предположил мой брат Хью, а грубиян Вик ему вторил. Если этот дикарь смог проникнуть в мои фотографии, почему бы не совершить что-то более ужасное? Они начали плясать вокруг меня, словно одержимые духами обезьян.

Мама, в глубине души испытавшая облегчение, что нам не нужно волноваться по поводу доктора Бека, не стала гневаться на такое неподобающее поведение. Бедный старик. Она была с ним груба, тогда как он щедро предоставил настоящие подсказки относительно личности нашего захватчика. И следующие несколько лет она будет усердно искать отгадки.

Маргаретте Фостер пришлось бросить учебу в Бостонском колледже, чтобы стать опорой мужу, пока тот оканчивал Гарвардскую школу бизнеса. Теперь я дал матери повод вернуться к ее нереализованному призванию. Странные пируэты иногда делает судьба: чудовище разрушило мою жизнь, но зато придало новый смысл ее существованию. Мама с головой погрузилась в историю и географию, религиозные и культурные обычаи индейцев Амазонки, быстро вычеркнув из списка подозреваемых сибирских кетов, — решила, что это ложный след и пустая трата времени.

В течение первого года того, что мама, не осознавая иронии, именовала путешествием в мир открытий, она раз в неделю, а конкретно после очередной фотосессии, которую мне пришлось переживать снова и снова и которая неизменно заканчивалась появлением того же лица, приляпанного на мое тело, отчитывалась о своих находках. Однако постепенно ее рассказы, которые сначала звучали как отстраненные комментарии, нейтральные по голосу и тону, стали окрашиваться страстью, перекочевывая в разговоры за обедом, все чаще приправляясь фразами на португальском — языке, который она начала изучать с неистовым энтузиазмом.

И я понял, что она возобновила свой путь не только для моего спасения. Мама заодно спасала и себя саму, стирая необъяснимую вину, таившуюся внутри. Проходил еще один день, а я так и не излечивался, она все сильнее чувствовала — о, мама всегда принимала все слишком близко к сердцу, — что, должно быть, виновата в моем состоянии, сделала что-то не так и теперь наказана. Участие в этом исследовании приносило облегчение, даровало уверенность в том, что она сможет добраться до сути произошедшего.

— Ну должно же где-то быть изображение, — твердила мама после вылазки в библиотеку.

В девятнадцатом веке Амазонку исследовали вдоль и поперек многочисленные путешественники, и мама, казалось, изучала их самих, всех и каждого, с одинаковой решимостью. Она не собиралась сдаваться, какой бы непроглядной ни становилась чаща библиотечных ссылок. Когда среди очевидных вариантов, а именно рисунков Генри Бейтса и фотографий Луи Агассиса («Агассис мог сделать фото, он приехал из Бостона, взяв с собой жену Элизабет Кэри, — видите, женщины тоже исследовали реки!»), не нашлось никого, напоминавшего моего визитера, мама провела несколько недель, цепляясь за ниточку: а что, если коллекция Альфреда Рассела Уоллеса, натуралиста, еще до Дарвина предположившего эволюционное происхождение видов, на самом деле не утрачена и не сгорела вместе с его кораблем на обратном пути в Англию? Когда этот след, как и многие другие, завел в тупик, мама переключилась на двадцатый век, обращалась к Перси Фосетту и его поискам Эльдорадо, а затем к экспедициям Эуклидиса да Кунья, братьев Виллас-Боас и прочим, но казавшиеся бесконечными поиски так ни к чему и не привели.

— Может, надо сосредоточиться не на исследователях, — сказала мама, — а на мертвых.

Смысл этой загадочной фразы постепенно прояснился в течение следующих двух лет, когда она с головой ушла в изучение хищнической эксплуатации несчастных жителей Амазонки, того, как многие поколения конкистадоров, а затем и охотники за drogas do sertão (так называемых пряностей глубинки) лишили их земли и привычных условий существования. Знали ли мы, что индейцев заставляли добывать гвоздику, корицу, ваниль, какао, аралию и всевозможные семена на экспорт, а еще вывозили в промышленных масштабах орехи пекан и копайский бальзам. Индейцам приходилось вырубать деревья на земле, где жили, охотились, трудились их предки, потому что их женщин и детей держали в заложниках в грязных лагерях, порабощенных каучуковыми баронами, железорудными компаниями и алмазными магнатами, а также всяким мелким ворьем и миссионерами.

Миссионеры! У мамы чуть ли не пена изо рта начинала идти, когда она выплевывала это слово. Эти были хуже всех — разрушали культуру аборигенов под предлогом спасения душ. А индейцы в итоге становились жертвами эпидемий, оспы, кори, туберкулеза, гриппа, венерических заболеваний. Она рассказывала нам о все новых и новых ужасах. «Переселения», «выкупы» и «справедливые войны» стали для нас такими же привычными словами, как «кукурузные хлопья» и «картофель фри». «Черепашье масло!» — восклицала мама за ужином, передавая обычное сливочное масло, чтобы полить кукурузные початки на наших тарелках или добавить в макароны, сваренные альденте. Ее глаза блестели: индейцы вынуждены были делать масло из черепах, своих друзей-рептилий.

Но по-настоящему я осознал, насколько радикальными были перемены, когда мама перестала называть моего посетителя извергом, вурдалаком, дикарем, варваром, демоном. Он превратился в «того бедного мальчика».

Ее рассказы о притеснении вместо того, чтобы смягчить мое отношение к чужаку, вызвали у меня еще большее отторжение: он похитил мое лицо, а теперь отнимал и мать. Мне жаль, что его племя истребили, но я-то при чем? Разве я вторгся на территорию Амазонки, как он вторгся на мою? Почему он не выбрал потомка конкистадоров или, еще правильнее, современного черного лесоруба, который и так злодей; почему не остановился на ком-то, разоряющем тропический лес? Почему я? Я всегда возвращался к этому вопросу.

К нему прибавился еще один, уже сузившийся до пределов семьи. Почему не кто-то из моих братьев? Или не оба? Я с нетерпением ждал, когда Хью и Вик достигнут половой зрелости. Даже не просто ждал. Я подстрекал их мастурбировать, подначивал, подсовывая журналы «Плейбой» и порнографические фотографии, в ход шли грязные шутки и похабные намеки, все, что могло побудить моего посетителя наведаться к ним, как он пришел ко мне, пусть в них поселится тот же чужак или один из его братьев, если они у него были, — сгодится любой вариант. Они должны были скрасить мое одиночество, вступить в клуб, фактически превратить его в организацию, в которой пока состоял лишь один человек. Но вот им стукнуло тринадцать, а потом и четырнадцать, они предавались утехам, от которых я отказался, но при этом не проявляли никаких признаков заражения, ничего необычного, разве что у них появились банальные прыщи, ломающийся голос и понимающая ухмылка.

Итак, все ясно, проклятие поражает первенца. Мне придется нести эту ношу одному.

Нет, не совсем одному. Мама тоже приговорена. В меня мой посетитель вселился внезапно, но в ее случае стоило подготовиться к надвигающейся катастрофе. Признаки были очевидны, они проявились однажды вечером, сразу после того, как она подала каждому из нас привычно щедрую порцию десерта.

— Ванилин и корица, — она произнесла эти слова словно ругательства. — Вы вчетвером обожаете ванилин и корицу, как и я раньше, да?

Мы уставились на хлебный пудинг, такой же вкусный, как и всегда.

— Я приготовила его из «Чудо-хлеба», — сказала мама. — Но нет ничего чудесного в том, что эти люди бежали в леса вверх по течению. Нет ничего чудесного, — выдыхала она каждое слово, тыкая пальцем в хлебный пудинг, — что они захотели отомстить. Неудивительно, что они направили своего гонца в наш комфортный мирок, который жирует на их каучуке и кислороде, жует их орехи, поедает их мясо, посыпает свой десерт их ванилью и корицей. Нет в этом ни-че-го чудесного.

После этой тирады на несколько минут повисла тишина, а потом мой отец заговорил от имени четырех мужчин своего племени:

— Ты встаешь на его сторону. После всего, что он нам сделал.

А мама в ответ поделилась тем, что ее озадачило, причем таким тоном, будто отец не выдвинул никакого обвинения, а я не смотрел на нее с удивлением. Эти мародеры были голландцами и испанцами, бразильцами и португальцами, без какой-либо примеси французской или немецкой кровей, как у них с отцом, так почему же юноша выбрал именно их старшего сына, чтобы отомстить, почему Рой, почему наша семья? И только потом добавила:

— Да, я на его стороне. Но не против вас, а против мира, который вынудил его так поступить. Я на его стороне, потому что это единственный способ убедить его прекратить преследовать нашего мальчика. Или у тебя есть идеи получше?

— Вообще-то есть, — ответил папа. — У нас обоих.

Это план мы тайно вынашивали в течение прошлого года. Папа уволился из «Полароида» вскоре после ухода доктора Лэнда и перешел в лабораторию Негропонте в Массачусетском технологическом институте, помогая исследовать, как персональные компьютеры могут произвести революцию в СМИ. Однажды вечером он притащил с работы компьютер «Коммодор 64» и включил его.

— Это устройство или какая-то из моделей следующего поколения в один прекрасный день вылечит тебя, — сказал он, нежно поглаживая компьютер, словно это Венера Милосская. — По словам сотрудников лаборатории, скоро мы сможем обрабатывать изображения в цифровом виде, не нужно будет проявлять негативы, для обработки и воспроизведения лиц не понадобится даже свет. Только набор двоичных кодов внутри машины. И как только это произойдет, ублюдку конец. Кем бы он ни был или чем бы он ни был, он принадлежит прошлому. Он родился в мире фотографии, как и мы. Но человечество оставит его позади. Компьютерные снимки не дадут этой уродливой физиономии проявляться на твоих фотографиях. Его примитивная тактика и знания устареют и сгинут.

— И что, пап? Такое изобретение, сякое изобретение, пятая камера, десятая, последнее новомодное устройство и чертов сдвиг парадигмы. Я поверю, когда увижу своими глазами. Когда твое решение станет таким же реальным, как он. Так что давай поговорим, когда кому-то действительно удастся запечатлеть изображения через это цифровое дерьмо.

— Уже начали, — перебил отец, пропуская мимо ушей мои ругательства. — Военные и НАСА сканировали картины в свои компьютеры. Лишь вопрос времени, когда простые смертные смогут повторить что-то подобное у себя дома на персональных компьютерах; и для любого, кто будет в состоянии себе такое позволить, это станет обыденной задачей. С микрочипами и постепенным уменьшением размеров устройств, которое мы наблюдаем в последнее время… но не в этом суть. Просто не нужно пассивно ждать спасения с небес. От тебя зависит, как ускорить это развитие. Посмотри, чему ты сможешь научиться, Фиц. Эти книги и статьи, секретные инструкции по эксплуатации я позаимствовал в нашей лаборатории.

Я посмотрел на стопку, которую он вытащил из чемоданчика. Читать не перечитать.

— От меня зависит? — отрешенно спросил я.

— Ты умный, учителя всегда утверждали, что ты гений в математике, хвалили, говорили, что ты с машинами на «ты». Прочти все это и скажи, что тебе еще нужно, какое оборудование. Покажи ему, из какого ты теста, малыш. Эй, ты же американец, а не какой-то неудачник.

Я не знал точно, может, отец просто пытался вытащить меня из депрессии, но в его словах был смысл, что-то, бездействовавшее давным-давно, затрепетало у меня внутри. Возможно, поэтому я изумился, когда мама призналась, что действительно переметнулась на сторону противника. Она вроде как выпала из моего поля зрения на год или около того, когда я увлекся новым цифровым знанием и большую часть дня тратил на то, чтобы с помощью науки победить магию знахаря с Амазонки, навестившего меня. На самом деле всего за месяц до инцидента с хлебным пудингом я обнаружил способ кодировать изображения на «Мак», чтобы потом воссоздавать их на экране. Папа пришел в восторг и хотел показать коллегам в лаборатории МТИ, но только после того, как мы запатентуем мое изобретение под названием «Имидж-плюс».

— Мы разбогатеем, Фиц! Этот дикарь сослужил нам добрую службу, обеспечил тебя на всю жизнь!

Я не разделял отцовского энтузиазма, понимая, что это лишь первый скромный шаг, благодаря которому я убедился, что вскоре — может, через пару лет — я смогу отсканировать фотографию, снятую незадолго до четырнадцатого дня рождения, и обработать изображение, чтобы воспроизвести следы времени на моем настоящем лице.

Но маме мы пока ничего этого не говорили. Если иллюзорные поиски в далеких джунглях Амазонки избавили ее от уныния и чувства вины, зачем спускать ее на землю? Но после того выплеска эмоций за десертом ей нужно было знать, что есть и другое решение моей проблемы.

— Избавиться от проклятия поможет наука, не одна, так другая. Занимайся своим делом, Маргаретта Фостер. Ты не услышишь от меня ни слова упрека. Но это чудовище не победить добрыми намерениями. Нельзя вылечить чуму, приняв ее. — И он посвятил ее в детали нашего плана.

Мама не переменила своего мнения.

— Посмотрим, кто из нас прав. Вы хотите стереть поверхностный слой с этого кризиса, а такие люди, как я, те, кто понимает, что нужно копать глубже, к корням, к истокам, имеют дело с первопричиной.

Так более двух лет назад мы с мамой двинулись разными путями. Я возился с компьютером и погружался в создание цифровых изображений со свирепостью исследователя, пробирающегося сквозь лесную чащу, а она изучала зверства, словно ее предназначением в жизни было задокументировать их. Я изучал спектрографы, пиксели и бинарные формулы, а мама — местные обычаи, религиозные обряды и шаманские ритуалы, она все глубже увязала в прошлом, пока я путешествовал к тому, что, как мне казалось, олицетворяло будущее. Ее новый язык — португальский. Мой старый — математика. Образ нашей жизни тоже контрастировал: я окуклился в комнате, а мама дорвалась до огромного мира, присоединилась к «Сервайвл Интернешнл», организовала местное отделение в Бостоне, чтобы помочь коренным народам мира, особенно живущим на Амазонке, — своей неустанной преданностью она снискала доверие активистов и лидеров правозащитников.

Поэтому, когда она в очередной раз ошеломила нас новостью, ей уже не удалось застичь меня врасплох.

Мама заявила, и снова за ужином, когда подала десерт, что уезжает в Бразилию на неделю. По ее словам, отчасти цель поездки в том, чтобы противостоять черным лесорубам, загородить белыми телами от их машин и орудий девственные леса, которые они стремились уничтожить, вступив в сговор с правительством и транснациональными корпорациями.

Снова повисла мертвая тишина.

Ее в итоге нарушил дрожащий голос отца:

— Так вот как ты намерена остановить этого человека и не дать ему уничтожить твое собственное племя, наше племя, Маргаретта, а не его? Ради его спасения ты готова разрушить нашу семью?

— Я делаю это для всех нас. Я договорилась через Клаудио и Орландо Виллас-Боасов о встрече с вождями калапало и куйкуро и их шаманами. Я буду умолять их вмешаться, закрыть портал, открытый вторжением Запада в их культуру и разграблением их душ.

— Я запрещаю! Я запрещаю эту безумную поездку!

— Ты знаешь, как черные лесорубы решают, какую часть леса вырубить? А, Джерри? Делают фотографии с воздуха. Так они нанесли на карту леса Амазонки и Мату-Гросу. Ты в курсе, кто изобрел эти приборы, Джерри? Твой драгоценный Эдвин Лэнд и ваша божественная лаборатория. Ты не вправе ничего и никому запрещать. Ты и твои коллеги — соучастники геноцида. Просто порадуйся, когда я вернусь в этот дом. А когда я вернусь, наш Рой будет на свободе. Или эта ваша наука нашла решение, которое ты анонсировал два года назад?

— Это безумие.

— Безумие? Я покажу тебе, что такое настоящее безумие.

Она сходила в гостиную и вернулась с толстой папкой, откуда вытащила потускневшую черно-белую фотографию коренной семьи под соломенной крышей на поляне, предположительно в районе Амазонки: пожилой мужчина, женщина с обнаженной грудью, два мальчика, вступающих в подростковый возраст.

— Посмотри на него, — мама ткнула пальцем в одного из мальчиков. Он еле уловимо напоминал моего захватчика, но на лице лежали тени от листвы, поэтому трудно было установить сходство.

— Ну, может, он, а может, и нет, — пробурчал отец. — И что?

— Это фото и еще пятьдесят три других были сделаны немецким исследователем Альбертом Фришем в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году. Это первый снимок индейцев Амазонки. Навеки пленены камерой и выставлены на всеобщее обозрение ради услады чужих глаз. Тысяча восемьсот шестьдесят седьмой год. Альберт Фриш.

— И как это оправдывает твою поездку?

— Эту фотографию сделали ровно за сто лет до рождения Роя. А еще ты однажды упомянул, что среди твоих предков был некий Фрош, твоего дедушку звали Альберт, а отца — Берт…

— Фрош, не Фриш, на свете живут миллионы Альбертов или Бертов, а мой предок Фрош не немец, а эльзасец, да и фотография на самом деле не так уж сильно напоминает парня, постоянно появляющегося на снимках Роя и… Что толку туда переться? — Отец замолчал, а потом выдал еще один аргумент: — Разве этот твой доктор Бек не говорил, что племена, к которым ты собралась, не могли сфотографировать, потому что их открыли только в середине прошлого века?

— Доктор Бек старик, его подвела память!

— Да к черту доктора Бека! Меня бесит, что ты винишь моих предков за это злодеяние. А почему не своих?!

— Твои, мои, это не важно. Имеет значение только то, что на фотографии именно он. Бедный парень. Ты понимаешь, через что ему пришлось пройти, Рой? Мы не сможем освободить тебя, пока не избавим этого мальчишку от проклятия, которое давит на него всей тяжестью. Ты же понимаешь? Да?

Ее слова нанесли мне очередную травму. Как и Камилла, мама интересовалась чужаком больше, чем мной. Она предпочла какого-то дикого незнакомца, а не собственного сына. Я развернулся, выскочил из комнаты, не разговаривал с ней всю оставшуюся неделю. Но ночью перед отъездом мамы я нарочно оставил дверь своей комнаты незапертой, зная, что она придет. Она прокралась так тихо, что я даже не услышал, как она вошла и села на кровать. Она так делала, когда я был маленьким, и до сих пор иногда заглядывала, чтобы пожелать мне спокойной ночи и обнять на сон грядущий. Но я уже не маленький. Мне почти девятнадцать, и я мучаюсь вот уже несколько лет, а она, моя родная мать, предала меня. Я притворился спящим. Возможно, она знала, что это не так, или же ей было плевать. Ей нужно было выговориться, внимаю я или нет. Нужно было услышать собственный голос. Почувствовать, что она попыталась объясниться, чтобы я простил ее: все дело в любви, в любви к тебе, Рой, и к тем, кто страдал так же, как ты сейчас страдаешь. И я пойму, говорила она, что встреча с шаманами прошла успешно и она смогла убедить хотя бы одного из них снять заклятие, наложенное аж в 1867 году, потому что после этого акта экзорцизма в далекой Бразилии мое лицо очистится от любого вмешательства, я буду словно глядеть в зеркало или в озерную гладь, я буду таким, каким она видела меня сейчас глазами, полными сострадания. Когда мы в следующий раз встретимся, все уже будем свободны: они с папой, братья, я, ее дорогой и любимый Фицрой. Мама поцеловала меня, поднялась, и я услышал, как она на цыпочках пошла к двери. Потом замерла, чтобы в последний раз взглянуть на меня, и вернулась, и я почувствовал прикосновение ее руки. Пальцы перебирали мои волосы, унаследованные от мамы — тот же оттенок, те же непослушные пряди. Я так и не шелохнулся. А потом мама ушла. В глубине души брезжил огонек надежды, я хотел верить, что она добьется успеха и любовь победит. Еще через неделю нам позвонил консул США в Манаусе.

ДВА

Мне знакома лишь дверь во тьму.

Шеймас Хини

В тот вечер к телефону подошел я. А кто же еще, конечно я. Телефон звонил настойчиво. Десять раз. Потом он умолк и зазвонил снова. Я решил, может, это папа или один из братьев, их тогда не было дома. Они отправились в театр «Шуберт» в Бостоне, чтобы увидеть первое гастрольное представление «Отверженных». Кстати, был и лишний билет, для мамы. Папа предложил мне пойти вместо нее, мы могли бы придумать, как провести меня, когда погасят свет, а фотографировать во время спектакля в любом случае запрещено. Давайте устроим себе мальчишник, сказал он, но в голосе звучало раздражение, потому что с ним не было мамы, чтобы разделить этот вечер. Он так хотел показать ей этот спектакль. Его любимый писатель Виктор Гюго, любимый роман «Отверженные». Отец прочел мне его, когда мне было десять; вернее, мы читали вместе, страницу он, страницу я, осуждая Жавера, подбадривая Жана Вальжана и оплакивая Козетту. Папа даже принес с чердака портрет великого французского писателя, доставшийся нам в наследство от бабушки. Итак, отца не было дома. Никого не было, кроме меня. Они сейчас внимали: «Вы слышите пение? Пение разгневанного народа». Увы, я не слышал ничьего пения. Мне приходилось бороться с собственным гневом, поэтому я с раздражением поднял трубку, готовясь услышать, как отец станет, захлебываясь от восторга, живописать, какой же прекрасный был спектакль и какой же я дурак, что не пошел с ними. Он даже напел бы мне: «Это музыка людей, что больше не будут рабами!»

Но звонил не отец, а консул из Манауса.

Несчастный случай, сообщил он. Лодка перевернулась. Моя мать не смогла совладать с бурным течением. Насильственные действия, настаивал он, исключены.

Я с такой силой укусил себя за руку, что из раны брызнула кровь.

— Мистер Фостер?

— Это было убийство, — сказал я.

— Нет, сэр. Несчастный случай. Мы тщательно исследовали происшествие, и нет никаких сомнений, что какое бы то ни было вмешательство извне исклю…

— Убийство, — повторил я.

— Есть ли кто-то еще дома?

Я сказал, что отец с братьями скоро вернутся, записал его номер, глядя, как кровь капает из раны на руке на паркет, и аккуратно повесил трубку на рычаг.

Ты счастлив, сволочь? Ты убил мою мать, причем моими руками, ты, недоносок, гребаный дикарь! Мало тебе было разрушить меня, так надо было еще ее соблазнить и утопить. Утопить просто потому, что я не стал топиться. Я до тебя доберусь, узнаю, откуда ты родом, и сожгу каждое дерево, которое ты любил, чтобы чертовы амазонские джунгли вспыхнули!

Но я до него не добрался, не смог.

А он не бросил меня. Тоже не смог.

Он все еще был на фотографиях. Мы с ним, оставшиеся без матери (каждый из нас лишился женщины, которая подарила нам жизнь), страдающие в разных веках, а рядом не было никого, чтобы о нас позаботиться. Мы ненавидели друг друга сквозь время и были несчастны. Оба.

Однако я не убивался так сильно, как себе воображал.

Спустя месяцы после смерти матери — я даже перестал их считать — в нашем доме снова раздался телефонный звонок. Вик с озадаченным видом сообщил, что это меня. Мне никто никогда не звонил.

Я даже не хотел подходить. После новостей о маминой смерти я постоянно торчал в комнате, обвиняя себя в случившемся, покидал ее, только чтобы поужинать с тем, что осталось после скорбящих и обиженных родных, и раз в неделю участвовал в бесплодных фотосессиях, которые мы с отцом упрямо устраивали не потому, тешили себя надеждой, что что-то изменится, а из уважения к маме, потому что она этого хотела бы. Я не слишком-то продвинулся в отцовском проекте создания цифровых изображений, так что меня грызло ужасное разочарование и чувство вины. Поднять «Титаник» со дна океана было и то проще, чем мне пошевелить мизинцем. К тому же успешное избавление от злодея с помощью компьютера стало бы дополнительным доказательством того, насколько глупой и бессмысленной была жертва матери. Я не хотел обращаться к ее могиле или к ее портрету, улыбавшемуся мне со стены в гостиной и из семейного альбома, который я продолжал листать с мазохистским удовольствием: «Ну почему ты не подождала? Почему не поверила, что мы сможем решить мою проблему рациональным способом, а вместо этого поперлась в чужие джунгли, чтобы встретиться с незнакомцами, которым дела нет до меня и моих трудностей?»

Так что в ту субботу у меня не было настроения ни с кем разговаривать.

— Кто там?

— Какая-то девушка, — ответил брат. — Она не представилась. Сказала, что она твоя старая подруга и ей очень-очень нужно поговорить с тобой.

Оказалось, это Кэм.

— Я не думаю, что ты помнишь, кто я такая, Фицрой Фостер, но…

Она ждала, пока я отвечу «не помню, кто ты, черт побери, такая», но я не мог облечь в слова то, что с бешеной скоростью неслось по венам, не только мое изумление по поводу голоса из прошлого, но и все, что она значила для меня, поскольку все семь лет провел в ее воображаемой компании. Да. Семь лет. Завтра у меня день рождения, мне исполнится двадцать один год. Кэм, должно быть, устала от молчания, потому что продолжила:

— У меня есть кое-что для тебя. Мне надо тебе это показать. Можно я зайду? Ну… я знаю, что ты никуда не выходишь и тебя никто не видел уже лет сто, так что, наверное, удобнее встретиться у тебя дома.

— Зачем? — спросил я.

— Это важно.

Хотя голос звучал спокойно, в каждом слове слышалась нежная настойчивость, и я вызвал в воображении ее образ, как частенько делал в одиночестве и как сделал тогда у Чарльз-ривер, когда Кэм явилась спасти меня из бурлящих вод, и согласился:

— Конечно, заходи. Лучше завтра.

— Завтра, — повторила она. — В воскресенье. Отлично. Будем считать это подарком на день рождения.

Она помнит! Как она не забыла? Почему?

Ответ я понял, когда она возникла передо мной и крепко обняла, а в ее глазах я прочитал удивление: как же я изменился; точно так же она увидела в моих глазах, что она выросла. Но на самом деле мы остались теми же, что и семь лет назад, словно прошла всего одна секунда с того момента, когда Кэм спросила, что это за человек и чего он хочет, а я сбежал, словно бы то, что я сохранил в памяти свою подружку по плаванию, сотворило чудо и она меня не забывала ни на миг. И принесла кое-что в доказательство.

Мы сидели в моей комнате, в моем убежище, среди компьютеров и лабораторного оборудования, вдалеке от хищных глаз. Было так спокойно видеть ее рядом, сидящей на стуле у моего стола, а я пристроился на кровати на приличном расстоянии. В результате демон как будто отсутствовал, был вычеркнут из наших отношений, возможно, просто отвел взгляд; наверное, я заслужил эту паузу, воздерживаясь от любой сексуальной активности в течение семи лет целибата. Неужели Кэм его изгнала? Не потому ли я не чувствовал, как темные глаза чужака впиваются в мой череп, как он наблюдает за мной, как делал сутками напролет, поглощая меня, всасывая мой свет, пережевывая мою жизнь, а затем выплевывая меня измученным и истощенным? Неужели надо было просто пригласить ее в свою комнату, чтобы монстр исчез?

Увы, этого оказалось мало.

Он все еще сидел внутри, просто решил не заявлять о своем присутствии в обычной агрессивной манере.

Все потому, что Кэм достала из сумочки какой-то конверт и протянула мне:

— Это подарок тебе на день рождения.

Я задрожал от прикосновения к конверту, почти оттолкнул его, ожидая, что, если открою, все тут же изменится, и неизбежно — к худшему. Эти семь лет заставили меня бояться будущего, причем любого, бояться боли.

— Давай же, — с улыбкой сказала Камилла. — Он не укусит. Он вообще не кусается.

Там был он.

Старая почтовая карточка.

Его портрет. В конверте. Я впервые видел хотя бы часть его туловища, что-то больше, чем просто лицо, которое он мне демонстрировал. Короткая шея под подбородком, отбрасывавшим тень, голый торс, покатые плечи и обнаженные руки. Нижнюю часть изображения обрезали или, возможно, просто поместили в рамку таким образом, что тело было видно лишь до пупка. Одна рука, левая, свисает плетью, а другая слегка выставлена наружу и согнута в локте так, что невидимая ладонь, кажется, прикрывает причинные места, защищая от фотографа и зрителей. Это лишь мое предположение, но такой еле заметный наклон локтя к стыку невидимых ног придавал ему уязвимость, поразившую меня, настолько я привык к вызывающему выражению лица, дерзкому взгляду, буйству его волос. Пока лицо, которое проникло в мои фотографии, парило само по себе, оно казалось призрачным и устрашающим. Теперь, когда к лицу прилагалось тело, мой захватчик скорее походил на беспомощного ребенка, который не мог защититься от мира, вторгшегося на его территорию, укравшего его жизнь, раздевшего его догола, чтобы сделать снимок. Нагой он выглядел намного моложе, словно бы звал кого-то спасти, но в глазах, таких знакомых, читалось понимание, что никто его не спасет, не выручит и никто не придет за ним, кроме смерти.

— Откуда? Как?

Эти годы Кэм провела странно. Хотя я пал жертвой вторжения, ее также преследовал этот образ. Чужак, этот молодой парень, являлся ей по вечерам перед сном, а утром она первым делом видела его горящие глаза. Кэм снова и снова задавала ему тот же вопрос, который задала тогда мне, но только уже напрямую: кто ты? И еще: почему ты забрал у меня Роя? Как тебе это удалось? Откуда ты? Чего ты хочешь?

Его присутствие разрушило мою жизнь и искалечило судьбу моей матери, но оно также коренным образом изменило участь Кэм. Она потеряла мать из-за рака в возрасте пяти лет и помнила чувство страха и любопытства, что человек, которого она так любила, только что жил и вот уже умер от того, что крошечные невидимые клетки прописались в теле, даровавшем ей рождение, молоко и ласку. И как же так вышло, что отец, врач, эксперт, исследователь, не сумел спасти собственную жену. После той детской травмы, чтобы укротить ужас, Кэм как магнитом тянуло ко всему, что касалось анатомии тела и его функций. Биология и все, что с ней было связано, стали ее призванием еще до того, как мой недуг лег на нее клеймом, поставив перед ее разумом задачу, к которой она готовилась с детства.

Что-то тайное внутри Фицроя Фостера украло его из ее жизни, секрет, который наверняка каким-то образом связан с биохимией и молекулярной биологией, в этом она все больше убеждалась, углубляясь в учебу в старшей школе, когда начала распознавать механизмы клеточных сигналов и белковых молекул, лигандов и пептидов, и еще массы других феноменов, названия которых мне ничего не говорили.

— Твоя болезнь не может быть связана с чем-либо, что ты совершил в своей жизни, Фицрой Фостер, — сказала Кэм, поднимаясь со стула, чтобы сесть рядом со мной на кровати и взять мою руку в свою, — такая знакомая, будто мы целовались прошлой ночью, а не семь лет назад. — Ты был… идеален, ну, может быть, не совсем уж совершенство, но если бы тебе удалось улучшить свою технику плавания, ха! Но ты был безупречен, насколько это вообще возможно. Веселый, умный, отлично разбирался в математике, хороший до невозможности, может быть, даже слишком хороший, Фиц! Ты не заставлял меня заниматься сексом, хотя я была почти готова, нужно было только чуток надавить. По крайней мере, воспоминание согревало бы нас все это время. А может, так оно и лучше. Может, именно это придавало мне сил двигаться дальше, не терять ясность ума и сконцентрироваться. Этот парень появился не потому, что ты сделал что-то плохое, согрешил или совершил преступление, бог знает какое, — это факт. Я не верила, что он бросил жребий на том свете и слепой случай выбрал тебя, чтобы ты стал его проводником. Нет, что-то в твоей ДНК, в вашей семейной истории способствовало такому вторжению. Что-то переданное предками, вложенное ими, ниспосланное тебе. И чем больше я думала об этом, тем четче понимала: это должно стать делом моей жизни. Раз мы не смогли быть вместе, я найду причину и, возможно, вместе с причиной сумею найти и лекарство. Разберусь, как память влияет на белки и нейротрансмиттеры.

Я смотрел на нее ошарашенный, изумленный и по уши влюбленный. Я внимал каждому слову, которое слетало с ее уст и через мое ухо впивалось в память, ведь именно память была, по словам Кэм, ключом к моему состоянию. Как она сказала, в наших генах заложены визуальные воспоминания из прошлого, которые время от времени всплывают на поверхность, видения, свидетелями которых были наши предки и которые передавались из поколения в поколение точно так же, как цвет нашей кожи, форма носа, и тонкие пальцы, и родинка на щеке в определенном месте, точно так же, как мы умеем плавать, не учась этому специально, потому что мозг земноводных все еще пульсирует в нас.

— У каждого человека внутри, — добавила она, — живут все его (или ее) предки. Наше тело — склад того, что они видели, слышали, обоняли и трогали, обрывки определенных переживаний, которые их сильно впечатлили, въелись в них, делая их теми, кем они были. В клубке нашей ДНК в спутанном виде хранится безмолвное свидетельство скрытого прошлого. Мы можем путешествовать во времени, Фиц, нужно только заглянуть внутрь себя. Нет, нельзя изменить умерших и далекое прошлое, мой милый, мой дорогой Фицрой Фостер, но можно восстановить события. Вот во что я верю. Поэтому я выбрала род деятельности, основанный на утверждении, что некоторые наследуемые воспоминания никогда не умирают.

— А мой посетитель?

— Ты так его называешь? Это интересно. Наверняка ты не просто так выбрал это слово, но с этим мы разберемся чуть позже, раз у нас теперь есть его изображение. Твой посетитель? Просто проекция утерянных глубинных воспоминаний, влияющая на то, как свет отражается и преломляется на коже.

— Но как он это делает?

— Если бы я знала… может, просто меняет клетки твоего лица на мгновение… как раз в ту секунду, когда кто-то тебя фотографирует, совсем как его самого много-много лет назад. Это короткий миг, бесконечно малый, он незаметен для человеческого глаза и лежит вне спектра наших чувств, мы даже не осознаем, что происходит, не можем пока измерить его. Но ясно одно: это фото кто-то сделал. Образ отпечатался на нервной системе наблюдавшего с такой силой, что этот парень поселился в его клетках и передался потомкам, как жидкое топливо, которое в итоге вспыхнуло в тебе. Я всегда думала, что виноват один из твоих предков. И твоя мама со мной согласилась.

Меня трясло с тех пор, как я увидел Кэм в ее нынешнем воплощении, шатаясь, как пьяный моряк, от одного откровения к другому, но это?! Мама? Согласилась? Камилла общалась с моей матерью?

Они столкнулись несколько лет назад в библиотеке Гарварда. Мама попыталась незаметно ретироваться, чтобы не встречаться с милой соседской девочкой, которая ей всегда очень нравилась и которую так резко выкинули из их жизни из-за семейной трагедии. Я явственно представил, как мама сомневалась, оценивая, насколько опасной может оказаться Камилла Вуд, не повлечет ли это за собой разоблачения, о чем предупреждал отец. Кэм, слишком решительная, чтобы кто-то мог ей помешать, настояла на том, чтобы выпить кофе с пирожным, «как в старые добрые времена», и даже разыграла карту сочувствия, упомянув, что осталась одна-одинешенька на всем белом свете, без родни, поскольку отец, Кэмерон Вуд, умер от рака всего несколько недель назад — от той же болезни, что унесла и ее мать. Мама была не из тех, кто оставил бы горевать безутешную сироту, тем более девушку, которая любила ее несчастного сына.

Мама поняла, как трудно скрыть правду о тяжелой участи сына, когда в кафетерии Кэм обратила внимание на книги, которые Маргаретта Фостер только что взяла в библиотеке. Индейцы Амазонки? Фотографии девятнадцатого века? Это как-то связано с тем, что случилось с Фицем? Мама отрицала какую-либо связь, несла всякую чушь, чтобы сбить мою бывшую девушку со следа, пока Кэм не сказала просто:

— Я знаю. Он показал мне фото. Показал и сбежал. А потом ни разу не позвонил. И даже не отозвался на сообщение, которое передал мой отец. Слушайте. Я просто хочу узнать, как он. Не нужно никому говорить, что мы вообще встречались. Но вам будет полезно с кем-то поделиться, не просто полезно, это целая вселенная, космос, созвездие пользы.

Как это типично для Кэм: преувеличивать и облекать в поэтические сравнения. А еще убеждать.

В тот день они вступили в сговор. Они доверились друг другу как свекровь и невестка, которыми им было суждено быть и которыми они вполне могли бы стать в будущем, если бы мама не уехала в Бразилию в эту нелепую экспедицию.

— Я уговаривала ее не ехать, — вздохнула Кэм. — Вполне логично, что какого-то туземца сфотографировали и теперь он преследует тебя, Фиц; это укладывалось и в мою теорию. Но слишком много было нестыковок. К сожалению, я оказалась права. Потому что твой гость не из Бразилии. Он родом из Патагонии.

Я попытался переварить сказанное, когда в дверь постучали. Это был отец. Мы с ним условились, что это моя святая святых, и если я запираюсь (то есть почти всегда), это значит, что не стоит пытаться ворваться ко мне. Однако я не возражал, если он что-то говорил через закрытую дверь. Я сам мог выбрать, отвечать или нет. В этот раз папа точно знал, что у меня гость, причем не демон мужского пола, а гостья, и это деликатный момент. Мы договорились больше не отмечать мой день рождения, очередную годовщину анафемы и проклятия, но он не хотел, чтобы я чувствовал, будто он забыл, поэтому стук вышел нежным, а голос зазвучал мягче, когда он сообщил, что они с братьями собираются пойти поужинать. Так делали все члены семьи по случаю моего дня рождения последние несколько лет, даже мать, пока была жива, хотя праздничное угощение, которое она готовила для меня, оставалось несъеденным, холодным и портилось, стоя на столе. Сегодня отец добавил, что они вернутся поздно, поскольку после ресторана пойдут в кино на «Рембо-3». Несомненно, фильм, в котором Сильвестр Сталлоне спас какого-то дикого афганца от плохих парней, отец деликатно выбрал, чтобы отлучиться из дома на несколько лишних часов и я мог бы свободно провести их с девушкой, которая так неожиданно воскресла. Может быть, он скрестил пальцы, что сегодня, когда я достигну совершеннолетия, произойдет чудо.

— Развлекайтесь, — сказал я.

Отец в ответ не пожелал мне того же самого, просто пробормотал:

— Мы тебя любим, Фиц, всем племенем.

Затем он ушел, позволив мне вернуться к Камилле и Патагонии.

— Патагония? Как ты узнала?

Кэм с отличием окончила среднюю школу, а затем изучала физику и биологию в МТИ, получив высшее образование за рекордные три года. После этого ей предложили работу лаборанта в одной из университетских лабораторий, а еще она приняла участие в летней стажировке на факультете молекулярной биологии Института Пастера в Париже, где ее курировал великий доктор Даниэль Лувар. Его так заинтриговала идея о том, что память и развитие клеток каким-то образом связаны, что Кэм пригласили в следующем году вернуться на улицу Вожирар, чтобы продолжить научные изыскания. Я слушал ее рассказ, а она с восторгом размахивала руками, словно бы плыла ко мне через целое море потерянного времени, и не особо переживал, что Кэм не спешит открыть происхождение почтовой карточки, не торопил ее, как и она учила меня не торопиться — это мы вскоре обнаружили в постели. Семь лет тьмы и замешательства подходили к концу, и, видит бог, я ждал достаточно долго, чтобы не терять терпения. И действительно, она наконец поставила точку в довольно бессвязном рассказе о столетнем юбилее института и его достижениях в области внутриклеточной миграции, торжествующе заявив:

— Раз он смог захватить тебя, то скоро мы сможем захватить его, если найдем правильные точки в структуре белка, особенно теперь, когда понятно, откуда он.

— Да-да, откуда он. Интересно, когда ты вернешься к той маленькой детали, которую мне поведала. К Патагонии.

Она кивнула, и взгляд ее затуманился от воспоминаний.

— Это был мой последний полноценный день в Париже, я по обычному маршруту шла из крошечной квартирки на улице Эперон в Институт Пастера по улице Одеон, заходила в антикварные лавки и листала книги, какие попадались под руку.

А то утро — это было всего-то четыре дня назад — она забрела в самый дальний конец очередного магазинчика и перебирала содержимое подноса с почтовыми карточками, когда внезапно увидела его, того парня, который встал между ней и ее любимым мальчиком. Чужак вернулся в ее жизнь, как возвращался в ее сны в предрассветные часы, вытравленный шрамом в ее сознании, вот же он на бумаге, в сепии, нечто, что можно потрогать, унести, исследовать и выследить, как своенравную раковую опухоль, осязаемый привет из внешнего мира задолго до его вторжения в жизнь Фицроя Фостера и, следовательно, в ее собственную, вот он, его можно купить и перевезти обратно через Атлантику в то полушарие, где он родился, и это ключ к моей свободе.

— Откуда ты узнала, что он патагонец… ну, то есть был патагонцем?

Хозяина книжного магазина в тот день не было, но его сын Андре щедро сыпал ценными сведениями, избрав такой неуклюжий способ флиртовать с ней:

— Это ни к чему не привело, Фиц, хотя мне нравится, что ты ревнуешь.

Андре сообщил Кэм, что на этой почтовой карточке — писк моды конца девятнадцатого века, — как и на визитках на соседнем подносе, почти наверняка изображен индеец из Патагонии, которого привезли в Париж вместе с десятью другими членами его племени óна. Их демонстрировали на Всемирной выставке 1889 года, посвященной столетию свободы, равенства и братства. Сын хозяина антикварной лавки заявил, что является экспертом в области книжной иллюстрации Прекрасной эпохи, и втюхал ей уникальный дорогой каталог, посвященный празднованию столетия Французской революции. В нем можно было прочитать историю о том, как Эйфель построил свою башню, а также познакомиться с деталями облика и интерьерами бесчисленных павильонов всех стран мира, которые возвели прямо на Марсовом поле по соседству.

Кэм спросила, знает ли он, как зовут дикаря на фотографии или человека, который мог сделать снимок, поскольку эта информация обрезана. Андре ответил, что имя индейца не имеет значения и, вероятно, не фигурировало на почтовой карточке, а вот имя фотографа установить можно. В данном случае нет никаких сомнений, что перед нами карточка из коллекции принца Ролана Бонапарта, внука младшего брата Наполеона, Луи, который устраивал многочисленные фотосеансы с участием экзотических племен в конце девятнадцатого века, воплотившиеся в различных визуальных формах, и некоторые снимки все еще можно приобрести. Не соблаговолит ли мадемуазель выпить с ним в его любимом кафе напротив Люксембургского сада, чтобы он мог подробнее рассказать об этих фотографиях, о том, где они опубликованы, как с ними можно ознакомиться или получить их? Мадемуазель вежливо поблагодарила, но, увы, она торопится на работу, да и вообще завтра уезжает из Парижа, но хотела бы заказать материалы по этой теме и получить их по почте, прежде чем вернется в следующем году.

— То есть ты не знаешь его имени? — уточнил я, как будто имя посетителя могло освободить меня от его хватки.

— В любом случае это было бы не его настоящее имя, — сказала Кэм. — Я вчера прочитала, что люди, которые вывозили индейцев из их среды обитания, не говорили на языке своих пленников и, не в состоянии даже произнести настоящие имена, в конце концов давали новое имя — первое, что приходило в голову.

— То есть его похитили?

— Ну, я бы очень удивилась, если бы он отправился в Париж, на другой конец земли, по собственной воле. Ты видишь радость на его лице?

Нет, никогда никакой радости.

— И что же нам теперь делать?

Вместо ответа она притушила лампу, а затем улеглась на кровать и потянула меня к себе. Вместо ответа она расстегнула на мне рубашку и направила мои пальцы, чтобы я расстегнул ее блузку. Вместо ответа она прошептала мне на ухо, что у нас еще полно времени, чтобы найти захватчика из племени óна, который разлучил нас, но сейчас, прямо сейчас, сию минуту, это время принадлежит нам, а не ему, и нам надо наверстать столько лет, а подарок, который она приготовила мне на четырнадцатый день рождения, готов к употреблению, лучше поздно, чем никогда.

И мне стало лучше, потому что на следующие несколько часов дикарь исчез, и я почувствовал, что его больше нет, он испарился, остался так далеко за пределами моего внимания, что я не вспомнил о нем ни разу и даже мысленно не поблагодарил за то, что он оставил нас с Кэм наедине. Он удалился, чтобы мы могли исследовать наши голодные тела после стольких ночей, когда мы на расстоянии взывали друг к другу, сопротивлялись смерти и отчаянию. Он не присутствовал, когда я вошел в Камиллу и она обволокла меня. Его не было ни в ее потаенных глубинах, ни в нашем удовольствии, ни в хрупкой вечности открытий, которые, казалось, никогда не прекращались.

Пока она наконец не заснула как сирота в моих объятиях.

Но я не мог спать. Мое сердце колотилось очень быстро, каждая клетка, которую Камилла так хотела исследовать, похоже, ожила и сияла, кожа блестела от пота, моего и ее, пропитавшего нас, пока мы изливались дождем друг на друга, промокая с ног до головы, внутри и снаружи, пока каждый из нас плавал в бесконечном океане другого. Я смотрел, как ее губы чуть подрагивают от легкого дыхания, и хотел лишь одного: сохранить этот момент в памяти навсегда, зафиксировать его, чтобы можно было вернуться к нему через годы и убедиться, что это действительно случилось, а не было плодом больного воображения.

Когда это желание захлестнуло меня, идея заморозить мгновение, снова и снова овладевать ею глазами, уступила место куда более насущной. Что, если сфотографироваться прямо сейчас? Ведь ко мне могло вернуться мое собственное лицо? Мой посетитель появился после моего первого сексуального опыта и оставался со мной все эти неприятные годы воздержания. Теперь мне двадцать один, и девушка поделилась своим телом, открытостью и вздохами теперь, когда мне больше не нужно противостоять ему в одиночку и я под защитой преданности Кэм, теперь, когда мы установили его личность, разве мы тем самым не сорвали его план?

Я вылез из постели, обнаженный, как и в день моего рождения, как он в тот момент, когда камера поймала его образ много-много лет назад. Я на цыпочках подошел к затененному столу, где лежала старенькая камера «Полароид», словно ожидая, когда мы возобновим наши доверительные отношения. Я не успел сделать автопортрет, поскольку мне помешал голос Кэм:

— Что такое, любовь моя?

Она открыла глаза, зевая и демонстрируя сладкую пещеру рта, сверкая зубами, которые совсем недавно кусали мое плечо.

Кэм все поняла без лишних объяснений, достаточно было увидеть полароид у меня в руках. Дрожа от нетерпения, я протянул ей камеру, а сам встал на таком же расстоянии, как и чужак в тот момент, когда кто-то решился заснять его. Я слегка наклонил голову и воспроизвел его жест: одна рука висит плетью вдоль тела, а вторая, чуть согнутая, тянется вниз, чтобы прикрыться. Я был обнажен, как и он тогда, и смотрел в объектив с похожей смесью страха, недоумения и ожидания.

Кэм колебалась и не нажимала на кнопку. Точно так же, как мой отец не фотографировал меня все эти годы в дни рождения. Если бы он знал то, что теперь ей известно, если бы мама…

— Ты уверен?

Я кивнул.

— Не рано ли, Фиц? Может быть…

Но она не закончила фразу. Рано или поздно придется выяснить. Так почему не прямо сейчас? Опять этот щелчок, закрытие объектива и бесконечные несколько секунд, пока снимок проявится и вылезет наружу. И снова он. Как и на всех моих фотографиях с того дня, когда мне исполнилось четырнадцать. Как на той почтовой карточке, которую Кэм привезла из антикварной лавки на улице Одеон.

Только снимок еще более жуткий.

До сих пор мое тело в одежде под его лицом всегда оставалось моим, и только моим; тело, рубашка и брюки связывали меня с самим собой, убеждали, что я по-прежнему принадлежу своему веку и есть еще кусочек моего личного пространства и жизни, не запятнанный его влиянием. Но на последнем снимке, сделанном Кэм, в новом воплощении мое обнаженное и ничем не прикрытое тело копирует его позу, воспроизводит обнаженное тело злоумышленника. Его лицо, как обычно, накладывалось на шею и туловище, принадлежащие мне, но в новом образе нагота мгновенно напоминала о нем, позволяя слиться со мной еще сильнее, чем когда-либо в прошлом. На снимке был он и в то же время не он. Я и не я. Установление его этнической принадлежности, обнаружение остальной части тела, до сих пор скрытой, не изгнало патагонца подальше из моей жизни, а, казалось, приблизило до неприличия, превратив нас обоих в чудовищ.

Даже в тусклом свете Кэм прочла на моем лице разочарование. Не знаю, что бы я сделал, если бы Кэм не было рядом, если бы она не прижала меня к себе и не схватила за плечи, не принадлежавшие ему, а состоявшие из моей плоти, мускулов, костей и кожи, руками, которые любили меня и которые он никогда не сможет ощутить на себе, не притянула мою грудь к бутону ее груди, которой он никогда не будет касаться, не сможет ласкать, лизать, посасывать и целовать, превращая в мед, и это мое тело плыло к ней всю нашу жизнь. Он мог обладать мной, но зато я обладал ею. Я услышал ее голос:

— Так лучше, Фиц. Медленно, тяжело и терпеливо. У нас впереди годы, чтобы вместе разрешить эту проблему, стереть его из наших жизней, сделать те самые пять тысяч шагов, о которых тебе тогда говорил доктор Лэнд, помнишь? Неспешное ожидание лишь сблизит нас.

Кэм посоветовала проявить терпение, но в одном аспекте я все-таки отказался подчиниться.

— Где ты остановилась?

— В хостеле Всемирной христианской ассоциации молодых женщин на Темпл-стрит, пока не найду жилье поближе к МТИ.

— Нет. Ты переезжаешь сюда. Будешь жить с нами, со мной и моей семьей. Завтра же.

Кэм не стала возражать. Наверное, она чувствовала себя комфортно, поскольку мама благословила и приняла ее, сделав дочерью племени задолго до того, как кто-то из мужчин узнал об их отношениях.

Так Камилла Вуд влетела в мою жизнь, словно вихрь, преобразив все вокруг, став тем фундаментом, откуда можно было без страха смотреть на мир, который я превратил в толпу с враждебными взглядами. Хотя даже слово «влетела» не описывает в полной мере эффект от ее присутствия, подобный землетрясению: она ворвалась в наш дом, в мою комнату и постель, заняла место в мыслях и сердце.

Кэм согласилась с отцом, которого мгновенно расположила к себе жизнерадостностью и, конечно же, уважением к науке и прогрессу, что для меня представляет опасность любая из множества камер, блуждающих по миру. Ее вообще не заботила репутация компании «Полароид» или будущее фотоиндустрии в случае, если слухи о моем заболевании просочатся наружу. Просто Кэм слишком многое знала о морских свинках, плодовых мушках и шимпанзе, о лабораториях и экспериментах на животных, амебах и сбившихся с пути клетках, чтобы опасаться докторов, инженеров и бюрократов, которые схватят меня, особенно если они будут работать на корпорации и правительства и получать от них финансирование. Мой посетитель сделал меня замкнутым и скрытным, однако я не должен становиться его рабом, преклонять колени, откладывать на потом все прелести внешнего мира. Кэм сказала, что будет действовать как разведчик, прежде чем мы отважимся куда-нибудь выйти, а во время самой вылазки станет своего рода буфером, охранником, готовым конфисковать любую зарвавшуюся камеру.

Она, как и я, предпочитала самое странное время суток и всегда любила дикую глушь, по которой я так скучал, настаивала на длительных прогулках по лесам Массачусетса, куда не ступала нога человека с тех пор, как несколько веков назад индейцев изгнали с насиженных мест. Во время очередной такой прогулки в выходной день я выложил Кэм все как на духу, рассказал, что со мной случилось с тех пор, как сбежал от нее: как я мастурбировал под песню Питера Гэбриэла, какой ужас испытал, потеряв ее, и несколько лет провел в ярости, беспомощный и терзаемый чувством вины, чуть было не покончив жизнь самоубийством на берегу Чарльз-ривер, о ее чудесном вмешательстве, о том, как впоследствии вспоминал о нашем первом заплыве, чтобы сохранить рассудок, передал все безумные разговоры с захватчиком, поведал про угрызения совести, что разъедали меня изнутри после смерти матери.

Кэм восприняла все спокойно: ты можешь быть загадкой для целого мира, прятаться от всех, но не от меня. Она даже высмеяла потребность маскироваться. Картофельный мешок? Да ни за что. Это не модно, Фиц! На мой первый за семь лет Хеллоуин она замотала меня как мумию — «какая разница, если это лишь на раз?» — а по возвращении домой мы устроили настоящий пир, пичкая друг друга конфетами, карамельками и жевательными мармеладками, которыми плотно набили свои пластиковые тыквы.

Еще Кэм помогла мне восстановить отношения с братьями, очаровав их своими кулинарными навыками, способностью к ведению домашнего хозяйства и привлекательной внешностью. Братьям нужна была женщина в доме, они страдали во время мучительного холостяцкого периода, который выпал на долю нас четверых. Притирка пошла еще глаже, когда Кэм поставила на каминную полку фото, которое они с мамой сделали на память возле библиотеки, попросив щелкнуть их случайного прохожего. На снимке они гладили какую-то бездомную собаку, и любовь к животным была еще одной объединявшей их чертой.

Даже еженедельные фотосессии изменились до неузнаваемости. Кэм маячила в каждом кадре, жадно чмокала меня в губы или крепко сжимала в объятиях, или просто корчила рожи: эй, это Кэм, тупая ты камера, я тут! Она оставляла отпечатки пальцев на объективе, на захватчике или сразу на обоих, принимала все более экстравагантные позы, превращая торжественную мучительную церемонию в праздничное мероприятие, полное шуток, которое я ждал почти с нетерпением.

Почти — потому я не мог избавиться от опасений, что мой незваный гость истолкует вызывающее поведение как оскорбление, что спровоцирует его переключиться с меня на мою возлюбленную, что он или какой-нибудь другой призрак из племени óна — женского пола? — который сопровождает его в преисподней, станет преследовать девушку, которая так их высмеивает. Что, если Кэм, как и мама, не сможет защитить себя от проклятия? Когда я робко заикнулся об этом, Камилла рассмеялась, беззаботно отмахнувшись от любой возможной угрозы.

— Да пожалуйста, пусть попробуют, — сказала она, высовывая язычок, который облизывал меня с ног до головы.

Раз она так наслаждается происходящим и заодно поднимает мне настроение своими клоунскими выходками, с чего мне волноваться? Потом я кусал себе локти, размышляя о катастрофе, которую опять же не смог предотвратить.

Но у меня и не оставалось времени для беспокойства. Кэм провела ускоренный курс по событиям в стране и мире, на которые я все эти годы не обращал внимания — ты что, не в курсе, что такое «Иран-контрас»? Что? Ты не знаешь о сбережениях и ссудах? Правда, что ли?! Не в курсе, что такое перестройка и гласность? Да ну! Не знаешь, что мы вторглись в Гренаду, и вообще не слышал про войну за Фолклендские острова? И тебе не известно, что человек, который, вероятно, станет нашим следующим президентом, был главой ЦРУ? Паши, ленивая ты задница. Мы вернулись к моему обучению, которое отошло на второй план из-за того, что мама ослабила хватку, проводя часы в джунглях Амазонки, а я чересчур увлекся экспериментами с пикселями и цифровыми изображениями. Зачем изучать историю и географию, если я больше никогда никуда не поеду? Зачем учить языки?

— Испанский, — решительно заявила Кэм. Пригодится для нашего расследования событий на Огненной Земле. Квест, который мы начали в тот же вечер понедельника, последовавшего за моим двадцать первым днем рождения, как только Кэм распаковала свои немногочисленные пожитки.

Мисс Вуд, которая во всем любила системность, наметила три основных направления нашего исследования: Патагония и ее коренное население, записи об уроженцах этой местности, насильственно перемещенных в Европу в 1889 году, и все, что связано с так называемым принцем Роланом Наполеоном Бонапартом и его коллекцией фотографий. Хотя моей Кэм были свойственны авантюризм и импульсивность, она все же действовала достаточно рационально. В предстоящие годы я постоянно удивлялся ее способности противостоять сложным ситуациям и молниеносно выбирать лучший вариант буквально за доли секунды, останавливаясь на том, который сопряжен с наименьшей опасностью. Она очень хотела вытащить меня из кокона, но все же решила, что мне опасно сопровождать ее в библиотеку Гарварда. Она брала на свой читательский книги и документы, которые я мог спокойно просматривать дома, — все чаще на испанском языке, чтобы отточить навыки, — а на себя взвалила куда более трудоемкую задачу по изучению архивов, поскольку свободно владела французским и немецким.

— Я подозреваю, что прямого пути к четкому решению мы не найдем, — сказала она. — Все ценное в жизни, науке, здоровье и даже в любви, Фиц, движется по спирали, извиваясь, прячась от нас, пока не наступает пора раскрыть тайны, то и дело удваиваясь, пробираясь в темноте, пока откуда-нибудь не хлынет свет. Как нити самой ДНК. Как пять тысяч шагов доктора Лэнда. Мне хватит даже, если мы найдем достаточно информации как о племени óна, так и о твоем генеалогическом древе, что позволит мне продолжить расследование, когда я вернусь в Париж следующей осенью.

Я до ужаса боялся этой поездки, но не возражал, решив не стоять на пути к ее призванию. Лучше сосредоточиться на том, что нас объединит в год, оставшийся до ее отъезда, отыскивая все эти улики. Начали мы с самого известного и публичного, а потому и самого простого из наших героев — принца Ролана Наполеона Бонапарта. Ложный след, как оказалось, хотя из многочисленных материалов, присланных Андре из парижского книжного магазина его отца в конце октября, мы узнали, насколько захватывающую жизнь вел этот человек, — правда, меня не слишком порадовала любезность потенциального соперника. Декрет французского правительства запретил военную карьеру наследникам династии Бонапартов, так что молодой Ролан посвятил себя антропологическим исследованиям — эта область набирала популярность после выхода в свет работы Дарвина «Происхождение видов», опубликованной в 1859 году, через год после рождения принца. Его наставником стал Поль Брока, основатель Парижского антропологического общества и специалист по афазии и нарушениям речи. Помимо исследования мозга и измерения черепов, доктор Брока решил, что фотография — идеальное средство для упорядочения, классификации и составления психологического портрета самых разных субъектов, начиная с преступников и дикарей и до обычных граждан, которые нуждаются в паспортах и удостоверениях личности, и именно фотографии принц посвящал каждый час своего времени. Неудивительно, что сын владельца антикварной лавки приписал авторство снимков, которые продал Кэм, Ролану Бонапарту. Согласно исчерпывающим исследованиям моей возлюбленной, это была неправильная атрибуция. Принц не фотографировал похищенного индейца племени óна в 1889 году. Снимки сделал кто-то другой, а Бонапарт приобрел их для своей легендарной коллекции, уже заполненной другими образцами, как он их называл, которые запечатлел собственноручно: калинья (галиби) из Суринама, индейцы омаха из американских прерий, аборигены Квинсленда, калмыки из Сибири, сенегальцы, сомалийцы, эскимосы и коренные жители тогдашнего Цейлона. Не обошлось в коллекции и без коренных народов Чили: из центра этой вытянутой страны происходили арауканы, также известные как мапуче. Но никого из племени óна. Ни одного жителя Огненной Земли.

Как бы то ни было, вряд ли спирали ДНК принца каким-либо образом перекручивались внутри меня. Его единственным потомком была лишь удивительная скандально известная дама — принцесса Мари Бонапарт, знаменитый психоаналитик, исследовательница женской сексуальной дисфункции, сначала пациентка, а затем спасительница Зигмунда Фрейда, предоставившая средства, чтобы вырвать его из лап венских нацистов. Двое ее детей — принц Петр (наследник престола Дании и Греции) и принцесса Евгения (унаследовавшая только титул), конечно, не были связаны ни с одной из моих семей. Рассматривая на фото Мари Бонапарт с этими ее мечтательными глазами, соблазнительно лежащую, утопающую в белых кружевах и столь разительно отличающуюся от моего обнаженного захватчика, я задавался вопросом: брал ли отец семилетнюю Мари на выставку, чтобы посмотреть на óна? Этот ли образ парил в закоулках ее памяти, когда почтенный Зигмунд задал вопрос, который я впервые прочел в какой-то эротической книге, передававшейся в школе из рук в руки, а позже — но тоже до четырнадцатого дня рождения — увидел в качестве надписи на футболке: «Чего хочет женщина?»

Этот вопрос приобрел значение только теперь, когда Кэм вернулась в мою обитель, и она без труда ответила на него с сексуальной откровенностью, которая пробудила бы ревнивые подозрения, если бы она не поклялась, что была верна мне все эти семь лет, как и я ей. Даже более верной, чем я, ведь в послужном списке Кэм не было инцидентов с ее собственными гениталиями и альбомами Питера Гэбриэла, о которых следовало бы сообщить, или каких-либо последних ласк самой себя с мыслями о самоубийстве на берегу ледяной реки. При этом Кэм не скрывала, чего хотела бы от меня и для меня: чтобы я выздоровел, чтобы мы могли осуществить подростковые замыслы, выйти за меня замуж, остепениться, сделать карьеру в биологии и математике, иметь детей, вместе плыть к старости. Всему этому помешал мой посетитель. Точно так же в свое время прервали и все его жизненные планы, хотя нам потребовался почти год, чтобы установить обстоятельства похищения, ведь Кэм полный рабочий день трудилась в лаборатории и могла посвящать нашим изысканиям лишь несколько часов в неделю. Я же был почти бесполезен: сидел взаперти дома, читал то, что Кэм удавалось нарыть во время вылазок в библиотеку, с нетерпением ждал вечеров, когда моя любимая вернется домой, чтобы обсудить с ней свои открытия и по крупицам собрать воедино картину испытаний, выпавших на долю одиннадцати жителей Патагонии. Как мы выяснили, их действительно похитили в 1889 году, чтобы выставить в Париже в чилийском павильоне, и это были индейцы племени óна, согласно большинству версий, хотя Кэм вскоре стала называть их селькнамами — похоже, так они сами себя называли.

Это не первый и не последний случай подобных похищений, совершенных на островах, которые Магеллан окрестил Огненной Землей в 1520 году, когда пересек бурный пролив, до сих пор носящий его имя. Первых встреченных на островах туземцев он назвал патагонцами — эти люди были очень высокими и носили странные меховые одеяния. Магеллан приказал насильно взять на борт двух туземцев, чтобы их можно было потом демонстрировать при португальском дворе, но завершить предприятие помешала смерть похищенных. Умерли ли они от какой-то европейской болезни? Или сопротивлялись и были убиты? А может, покончили с собой, сиганув в море, чтобы попробовать вернуться домой вплавь? Мы не смогли пролить свет на эти вопросы, узнав только, что эти дружелюбные гиганты питались сырым мясом, ели крыс вместе со шкурой и любили жевать сладкий корень, который называли «капас». А еще перед смертью они якобы приняли христианство и при крещении получили имена Иоанн и Павел. Насколько правдивы эти отчеты? Можно ли верить историям, рассказанным их похитителями? Ясно было одно: в последующие столетия путешественники разных национальностей, что отправлялись на Огненную Землю — а туда рвались все европейцы, одержимые индийскими специями и богатствами Востока и желанием контролировать путь через мыс Горн, а еще соревновавшиеся за право открыть новый континент, который, по слухам, находится на южном конце земли, terra australis incognita, — не могли устоять перед соблазном увезти здешних мужчин, женщин и детей из их первоначальной среды обитания. Голландцы, французы, испанцы, немцы, британцы, португальцы совершали набеги на эти берега и привозили с собой «образчики» дикарей. Этого не делали только американцы, они довольствовались тем, что вырезали почти до полного исчезновения тюленей и китов, которые служили основным источником пищи и одежды, а также сырья для строительства домов и производства орудий, помогали выживать пяти племенам, обитавшим под этим негостеприимным небом рядом с бурным морем в холодном климате более шести тысяч лет.

Мне было очень грустно читать эти записи после многих дней заточения в комнате.

Еще сильнее депрессия навалилась, когда предприимчивая мисс Вуд притащила домой книгу отца Боргателло и альбом фотографий, опубликованный в Турине в 1907 году салезианской общиной, и, затаив дыхание, сообщила, что мне нужно увидеть одну из фотографий.

— Это он? Он? Ты выяснила, кто он?

— Я не думаю, но… Вот, взгляни. Это селькнам.

В нижней части снимка, который кто-то заключил в аккуратную рамку, распростерся среди потемневших тощих пучков травы в какой-то пустоши в Патагонии обнаженный труп индейца. Его гениталии были выставлены всем ветрам, а потом и всем взглядам, например моим сейчас или любого, кто наткнулся на эту фотографию. В одной руке мертвец сжимал длинный сломанный лук, белый, потому что, скорее всего, его вырезали из китовой кости. В другой — три таких же белых стрелы.

Я всмотрелся в лицо селькнама. Оно было размытым, его трудно было идентифицировать, если не считать вздернутого носа и копны волос, которые ужасно напоминали черты моего посетителя. Над убитым туземцем высился красивый бородатый мужчина в военной форме, небрежно сжимавший ружье, как охотники возвышаются над только что застреленной добычей, хотя его равнодушная ступня не касалась трупа. Он стоял вполоборота к объективу, глядя туда, где трое других вооруженных мужчин присели спиной к фотографу, прицелившись в кого-то, возможно намереваясь стрелять в других индейцев там, на горизонте; индейцы, может быть, отстреливались, или убегали, или просто покорно ждали смерти.

— Это Джулиус Поппер, — Камилла ткнула пальцем в бородача над поверженным селькнамом. — Помнишь такого?

Я помнил. Мы натыкались на его имя в другой книге, но никогда ранее не видели лица. Этот румын возглавил экспедицию, отправленную в 1886 году правительством Аргентины, чтобы исследовать регион. Заодно Поппер заявлял права на пастбища, чтобы основать ранчо и на нем разводить и откармливать овец, а потом экспортировать их в Европу.

— Восемьдесят шестой… — задумчиво пробормотал я почти себе под нос. — Это не может быть мой посетитель?

— Если только мы не ошиблись насчет похищения тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, но во многих источниках утверждается, что такое событие действительно произошло.

Я посмотрел на труп, выглядевший достаточно знакомым, чтобы у меня возникли вопросы, которых я бы предпочел избегать. Как часто я хотел убить своего посетителя, с радостью задушил бы его? И вот кто-то убил похожего туземца, а может, и его самого, если с 1889 годом вышла ошибка. И вот он лежит на спине, беспомощный, заглушенный смертью, не сопротивляясь, подчинившись законам пуль и перемолотый челюстями технологий: сначала щелчок винтовки, а затем камеры — оба артефакта изобрели и изготовили за тысячи миль, а затем привезли на Огненную Землю, чтобы выполнить свой неумолимый долг. Что случилось перед тем, как сделали это фото, навеки запечатлев мгновение? Что случилось после, когда объектив уже не был свидетелем, документирующим происходящее, а эти ботинки переместились в другую пустошь, чтобы совершать новые убийства? Ужин? Душевное раскуривание трубки у костра под шатром? Как добиться ответа от мертвеца на фото? Знал ли ответ мой посетитель?

— Может, это его брат, — предположила Камилла. Думаю, она хотела заполнить пустоту, которую мы оба ощутили при виде обнаженного трупа патагонца.

— Или отец, — заметил я. — Расскажу, когда прочитаю подробнее. Хотя кто знает, что я там пойму с моим базовым испанским и итальянским со словарем.

Я старательно просматривал книгу отца Боргателло, пытаясь найти что-нибудь подходящее, но не обнаружил ни намека на личность покойника. Я вернулся к снимку и подписи к нему: «На фотографии вы видите охотников на индейцев на Огненной Земле, она лучше, чем что-либо другое, иллюстрирует невыносимые условия, в которых живут местные жители, и позволяет осознать все преимущества, предлагаемые салезианскими миссиями».

Мы с Кэм уже достаточно узнали о тяжелых условиях существования селькнамов, чтобы понять, почему миссионеры опубликовали жестокую фотографию Поппера и его жертвы. К 1887 году, через год после казни этого обнаженного туземца, тысячу местных женщин и детей загнали в убежища, основанные этими католическими священниками, чтобы спасти то, что осталось от населения селькнамов, истребленного нечистью золотой лихорадки 1880 года, а затем массово погибавших во время боен, устроенных владельцами обширных овцеводческих ранчо, которые платили британский фунт за каждое принесенное ухо индейца. Потом асендеро обратили внимание, что у индейцев, торгующих мехами и корзинами, отсутствует одно ухо, и потребовали, чтобы охотники за головами в качестве трофея предъявляли голову, яички, грудь и сердце, дабы избежать обмана. Спасение, предложенное Крестом Господним оставшимся в живых селькнамам, оказалось лекарством худшим, чем болезнь: загнав их в убогие грязные резервации, священники невольно открыли легкие своей новой общины туберкулезу, а их тела — тифу и оспе. Индейцы могли спрятаться в резервациях от пуль, рычащих собак и карательных экспедиций и даже как-то пережить уничтожение гуанако, которые были их средством к существованию и пропитанием, но не сумели укрыться от микробов или вирусов, переносимых иностранцами, а заражение усугублялось близостью к другим переносчикам бацилл. Автор писал, что худшей болезнью для селькнамов была печаль, утрата культуры, образа жизни, открытых пастбищ, истребление животных. Мой посетитель не сказал ни слова, ни разу не заговорил со мной. Может, это ему было и не нужно. Может, он просто побуждал меня открыть все самостоятельно: его историю, историю тех, кого он любил, кто его породил, кто пережил его совсем ненамного. В 1880 году численность селькнамов составляла четыре с половиной тысячи человек. К 1924 году их оставалось всего сто, а в 1950-м уже десять, и вот в 1966 году, за год до нашего с Кэм рождения, умерла последняя чистокровная селькнамка Лола Кьепха.

Сгинули. Вымерли. Исчезли с лица — да-да, с лица — земли.

ТРИ

Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию.

Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы

Я в течение нескольких месяцев боролся с растущей симпатией к строптивому посетителю, пытаясь гнать от себя сострадание, которое привело к смерти матери. Но разве кто-то мог закрыть глаза на давнее наследие страданий, особенно кто-то вроде меня, на своей шкуре испытавший, каково это, когда тебя внезапно вырывают с корнем из нормальной жизни? Я изо всех сил старался не растерять отвращения к нему, мне нужно было поддерживать в себе злость, но гнев теперь смягчился, поскольку я осознал, что и сам вполне мог бы поступить аналогичным образом, если бы подвергался геноциду, как его народ на протяжении почти пяти столетий. Но это дополнительный повод не выбирать — я бы не выбрал, уверен — объектом мести кого-то столь невинного, как я… Невинного, если только… Кэм заставляла меня старательно выписывать имена в длинный список похитителей, весело заявив: «Когда-нибудь мы выясним, есть ли среди них твои предки».

— И в этот день, — торжественно добавила она — ей невозможно было испортить настроение, она смеялась всякий раз, когда я снова скатывался к подавленности, — мы победим твоего посетителя. Я найду связь, вот увидишь. Еще до того, как вернусь из Европы.

Европа! Каждый день и каждая ночь безжалостно приближали отъезд Кэм в августе, отчего мою грудь сжимали тиски отчаяния. Какие бы уколы сострадания я ни испытывал в отношении несчастной доли моего селькнамского посетителя и его племени, меня пугала перспектива провести череду одиноких месяцев в его зловещем присутствии, уже не защищенным улыбками моей возлюбленной и перерывами на секс, когда он, казалось, тихонько удалялся. А еще я боялся утомительных еженедельных фотосессий, когда его лицо перекрывало мое, но уже без всяких милых шуточек Кэм, которые могли подсластить испытание.

Кэм нашла уникальный способ поднять мне настроение.

— Угадай, что там? — спросила она одним пятничным вечером в июне.

Как тут догадаешься, что она держала в руках за спиной? Я попытался схватить ее, но сумел лишь — довольно приятная ошибка — прикоснуться к ее великолепно круглой идеальной попке. Кэм развернулась и шлепнула меня конвертом по щеке. Внутри оказалось извещение от начальника канцелярии округа Кембридж с просьбой явиться к нему в ближайший понедельник, чтобы подать заявление на получение разрешения на брак. К нему была приложена справка от лечащего врача, подтверждающая, что у меня нет удостоверения личности с фотографией из-за проблем со здоровьем, и личным разрешением канцелярии губернатора принять свидетельство о рождении в качестве достаточного доказательства. Более того, отца назначали мировым судьей на один день, четырнадцатого июля 1989 года, чтобы он мог зарегистрировать наш брак.

Я был ошеломлен не меньше, чем обрадован, тем, что они с папой планировали это несколько недель и она даже не удосужилась спросить меня, хочу ли я жениться на ней, приняв как данность ответ «да, хочу». Как я должен был отреагировать? Сказать, что у меня голова закружилась от счастья? Спросить, через что ей пришлось пройти, чтобы получить разрешение? Вместо этого я промямлил:

— А почему четырнадцатого июля?

— Двести лет Французской революции, когда началась новая эра. Неплохая дата, чтобы отпраздновать возрождение нашей любви, так скажем, штурм нашей собственной Бастилии, освобождение всех заключенных, заточенных внутри. И спустя сто лет с тех пор, как этих селькнамов выставили в Париже и миллионы посетителей — да, посетителей, Фиц, — глазели на них. Ты поймешь, почему это так важно, когда я преподнесу тебе свадебный подарок.

В течение следующих недель Кэм посвятила много часов подготовке этого подарка, в основном пока я спал.

Я пробуждался и видел, как она сидит, склонившись над огромным зеленым талмудом страниц эдак в тысячу. Она запретила мне смотреть на название, сообщив лишь, что потребовалось несколько месяцев и множество умоляющих писем и звонков, чтобы вырвать этот трактат на немецком языке из библиотеки Университета Дьюка, хотя его брали оттуда лишь раз с тех пор, как он появился в специальной коллекции в 1931 году. Но вот книга оказалась в ее ловких руках и пребывала там ночь за ночью как свидетельство ее силы убеждения и бесконечного упрямства. Все это придавало приближающемуся свадебному торжеству странный оттенок: в конце концов, ничего существенного между нами не изменится, когда от имени штата Массачусетс отец объявит нас мужем и женой, какие бы слова он ни произнес. Возможно, в первую брачную ночь столкновение наших двух тел — единственный медовый месяц, который мог позволить себе кто-то с моим заболеванием, — сулит более лихорадочное, длительное, таинственное возбуждение и желание, компенсируя многие месяцы одиночества, маячившие передо мной. А вот ее подарок, как я подозревал, окажется настоящим сюрпризом.

Итак, вечером четырнадцатого июля 1989 года, после того как мы попрощались с моими папой и братьями, закрыли дверь в нашу комнату — единственное место в мире, где я чувствовал себя в безопасности, — повернулись лицом друг к другу и прошептали слова «я принадлежу тебе», а наши руки воплотили их в реальность. Она держала меня, пока я обладал ею, и я поцеловал невесту, а она погладила меня по волосам, словно хотела удостовериться, что я не сплю, и преподнесла обещанный подарок.

Книгой, над которой Кэм склонялась по ночам, был монументальный труд Мартина Гусинде «Огнеземельцы», том первый «Селькнамы», первый из четырех томов, посвященных индейцам Огненной Земли. Гусинде, католический священник из Общества Божественного Слова, четыре раза в период с 1918 по 1924 год побывал на Огненной Земле и настолько сблизился с объектами своего антропологического исследования, что стал первым европейцем, которому позволили участвовать в церемонии инициации. Согласно переводу на английский язык, над которым Камилла корпела много ночей, миссионер описал бесчисленное количество похищений коренных жителей европейцами: неудавшаяся попытка похитить семью алакалуфов в 1878 году; мужчина, женщина и ребенок из этнической группы теуэльче, увезенные в 1879 году; еще одна, более многочисленная группа алакалуфов, насильственно перемещенная в Европу в 1881 году. Гусинде также упомянул арауканцев, которых демонстрировали на выставке в 1883 году и которых сфотографировал Бонапарт. Но вишенка на торте откровений Гусинде — это, собственно, и был свадебный подарок Камиллы — касалась одиннадцати коренных жителей Огненной Земли, которых в декабре 1888 года захватил в плен в Баия-де-Сан-Фелипе бельгийский китобой Морис Мэтр, который переправил их в Европу «скованных цепями, словно бенгальских тигров». Гусинде цитировал не кого иного, как печально известного Джулиуса Поппера. Гусинде, помимо того что мы и так уже знали из других источников, упомянул, что пленников продемонстрировали в Париже на праздновании годовщины Французской революции, девятерых индейцев, выживших после пересечения Атлантики, объявили каннибалами, кормили сырой кониной и держали в клетке на потеху толпе.

Чтобы заработать на пленниках побольше, Мэтр перевез их в Лондон и выставил напоказ в Вестминстерском «Королевском аквариуме» — весь Лондон только и судачил что об индейцах, однако выставку через несколько дней закрыли из-за протестов миссионеров, которые посвятили себя обращению в христианство индейцев Южной Америки. Скотленд-Ярд начал расследование, а Мэтр сбежал с восемью своими жертвами в родной Брюссель, восемью, потому что одна из женщин, смертельно больная и совершенно обнаженная, осталась в больнице Святого Георгия, где и скончалась двадцать первого января 1890 года. Мэтру удалось показать остальных она пару раз, прежде чем бельгийские власти арестовали его и отправили аборигенов обратно в чилийский порт Пунта-Аренас. До места добралась только половина из них, четверо скончались по дороге домой.

Я перечитал три страницы, написанные Гусинде об этом похищении, и только потом, дрожа, спросил Кэм, что это значит для нас: кто из этих одиннадцати был моим посетителем? Есть ли в книге немецкого священника фотография кого-нибудь из этих пленников?

Камилла передала мне небольшое приложение к этому труду, альбом фотографий, которые Гусинде собственноручно снял во время своих четырех путешествий на Огненную Землю. Стоит изучить, сообщила она, если меня заинтересуют их обряды и среда обитания. Но ни фотографии, отдаленно напоминающей ту, что она нашла в книжном магазине, ни лица, похожего на то, что преследовало меня, в альбоме не нашлось. Мы по-прежнему не знали, кто из этих пленников мой захватчик и удалось ли ему вернуться в Патагонию. К счастью, имелась одна многообещающая справка, которую обнаружила библиотекарь отдела латиноамериканских исследований в Гарварде: есть еще одно собрание фотографий Гусинде, которое она не смогла получить через межбиблиотечный абонемент, — никто не знал, где оно и как было утрачено. Однако миссионер завещал Обществу Божественного Слова коллекцию своих фотографий, которые сейчас хранятся в институте «Антропос» в Санкт-Августине, в нескольких милях от Бонна. Когда все уладится в Париже, Кэм отправится туда, нужно только найти подходящее научное оправдание, например посещение Института жизни и мозга, биомедицинского центра в столице Германии.

Интуиция подсказывала Кэм, что одна из фотографий в Санкт-Августине будет иметь решающее значение для нашего дальнейшего расследования.

— Мы добились реального прогресса, — Кэм почти кричала от удовлетворения. Она уезжала в Европу с большим количеством ниточек, чем мы надеялись получить, когда начали поиски десять месяцев назад.

И это было не единственное, с чем она уезжала.

Я тоже потрудился над подарками, хотя сообразил, что они идеально подойдут в качестве свадебных, уже после того, как Кэм сообщила о предстоящем бракосочетании. Я вложил в яркий подарочный конверт контракт. Хотя секретные переговоры продолжались некоторое время, всего неделю назад я подписал соглашение с «Адоб», компанией из Кремниевой долины, о продаже им прав на мою запатентованную программу редактирования цифровых изображений «Имиджплюс». Двое братьев Холл разработали конкурирующий метод под названием «Фотошоп» и собирались запустить этот растровый графический редактор в производство в следующем году, предположительно в феврале 1990-го. Моя разработка помогла им объединить в одном документе пиксельные изображения с векторными, что стало большим прорывом. Это означало, что у молодоженов теперь лежал миллион долларов в банке, и вскоре, если программа станет такой популярной, как мы с «Адоб» ожидали, в нашем распоряжении окажется еще много миллионов. Но что гораздо важнее: хотя программа еще не могла видоизменить мою фотографию и состарить так, чтобы она напоминала мое нынешнее лицо, технология была не за горами. Вскоре я смогу стереть лицо злоумышленника с изображений, чтобы получить паспорт. Возможно, это последняя поездка, в которую Кэм едет одна!

Вторым подарком были два персональных компьютера. Я включил их, набрал несколько слов на своей клавиатуре, нажал еще кнопку, и на экране Кэм внезапно появилось сообщение от меня к ней: «Ты для меня целый мир!»

— Мы связаны по сети Интернет, — объяснил я. — «Ворлд», бруклинская компания, скоро будет продавать доступ к ней обычным гражданам, без необходимости в специальном допуске. Папа вписал нас в их экспериментальную программу. Но пообещай, что будешь пользоваться и телефоном тоже, чтобы я мог слышать твой голос. Попробуй!

Она села за свой компьютер и двумя пальчиками, словно маленькая птичка, набрала какое-то сексуальное сообщение, а я ответил чем-то еще более непристойным, и мы визжали, как поросята, катающиеся в грязи. Жизнь казалась спортивным состязанием, мы оба такие молодые, Земля — шарик на веревочке, и весь мир у наших ног. Мы играем, играем, играем в игры, словно впереди все время в мире и мы можем наверстать те семь лет, которые мой посетитель украл у нас. И как будто маму убили не за попытку установить личность этого молодого человека.

— Супер! — воскликнула Камилла. — Теперь тебе не отвертеться, будешь слать отчеты каждый день или даже час.

— Да хоть каждую минуту!

— Секунду!

— А о чем?

Пока Камилла пыталась идентифицировать личность моего захватчика и его похитителей, от меня требовалось составить список всех иностранцев начиная с Магеллана, которые каким-либо образом могли быть замешаны, прямо или косвенно, в качестве хищника или наблюдателя в истреблении коренных огнеземельцев, будь то селькнамы, теуэльче, хауши, алакалуфы или ямана.

Я протестовал против этой обременительной задачи. Мы же выяснили, кто похитил тех одиннадцать индейцев, включая моего незваного гостя. Морис Мэтр, китобой из Брюсселя. У меня в роду, насколько я знал, ни со стороны отца, ни со стороны матери не было никаких бельгийцев, но тут хоть стоит разнюхать, а вот другие…

Кэм заявила, что действия Мэтра в отношении селькнамов имеют первостепенное значение, но, возможно, он не тот человек, которого мы ищем. Никакой лени и оправданий, подчеркнула она, нам нужен подробнейший список, когда она наткнется на подозреваемых в своем расследовании в Европе, мы продвинемся вперед, одних отбросим, других сочтем более вероятными. В список должен попасть каждый видный европеец, который хоть как-то мог контактировать с предками моего посетителя.

— Что, даже Дарвин?

— «Низкорослые жалкие создания, неблагородные несчастные варвары, дикие животные». Кто написал эти слова? «Дьяволы, беспокойные духи из другого мира». Кто обвинил их в том, что они так завывают с берега, что эти звуки нельзя даже называть членораздельными, кто оклеветал хриплые, гортанные и щелкающие звуки? Кто распространял ложь о том, что они каннибалы, жаждущие съесть собственных бабушек?[1]

Камилла явно подготовилась к любому доводу, оправдывающему автора «Происхождения видов». Несмотря на дарвиновское предубеждение против патагонских индейцев, мне тошно было помещать этого без преувеличения сказать научного героя в компанию маньяков, занимавшихся геноцидом. Но Кэм проявила твердость:

— Фиц, когда детектив пытается раскрыть преступление, выяснить причины акта мести, для него нет априори невиновных. Если у Дарвина были средства, мотивация, возможность, он тоже попадает под подозрение, как бы мы ни любили его труды!

— Ладно, ладно! Но обрати внимание, что Дарвин не может быть моим предком, иначе родители все уши бы прожужжали об этом.

— Кто знает, чем занимался Дарвин во время своих путешествий на «Бигле», с какой чилийской девицей переспал, какая юная американка, посетившая Вальпараисо или Баия-Бланка, соблазнила его и не могут ли его хромосомы еще пульсировать у какого-то далекого американского ребенка, празднующего свое четырнадцатилетие, ведь даже самые приспособленные виды не выживают, воздерживаясь от полового акта, Фиц. Изучи заодно личность Роберта Фицроя, капитана «Бигля». В конце концов, он намного хуже Дарвина. Во время предыдущей экспедиции на Огненную Землю он силком увез в Англию четырех пленников и даже поменял их имена. Если бы это были твои родственники, ты не обрушил бы свой гнев на паренька по имени Фицрой? Почему, кстати, родители так тебя назвали? Может, в честь этого человека?

— Моей маме приглянулось это имя, как только она наткнулась на него в каком-то романе о жизни Генриха Восьмого. Его незаконнорожденный сын Генри Фицрой, герцог Сомерсетский и какой-то там еще, унаследовал бы трон, если бы не умер от чахотки. Мама всегда считала, что болезнь лишила этого молодого человека возможности проявить себя, но ее сына ждет совсем иная судьба. Может, поэтому она свихнулась, когда я заболел. Но мой посетитель не может быть настолько безмозглым, чтобы разрушить чью-то жизнь, потому что имя человека совпадает с фамилией капитана «Бигля». Он слишком близко меня знает.

— На самом деле ты даже смутно не понимаешь, что движет твоим посетителем, правда? — твердо сказала Камилла. — Роберт Фицрой остается в списке.

Я с неохотой согласился. При таких раскладах под подозрение попадала большая часть человечества. Я вообразил возможность бесчисленных непонятных связей, прошлых и настоящих, между моей жизнью и жизнью неизвестного дикаря, плененного в Патагонии. И все же, как только Кэм уехала в Париж, я с радостью взялся за работу, поскольку это был способ избежать унылых часов наедине с моим посетителем теперь, когда мы снова остались вдвоем.

Я шептал, что ищу того, кто причинил ему тяжкий вред, его убийцу или, может быть, просто свидетеля преступления. Да, я опять начал говорить с ним после того, как Камилла пересекла океан, как он когда-то сто лет назад. «Направь меня, — просил я, — дай мне хоть на мгновение взглянуть твоими глазами, ведь ты же видел, кто тебя мучил. Или, может, мне стоит сконцентрироваться на том, чтобы взглянуть на тебя извне, взглядом человека, который силой увез тебя с твоего острова, оторвал от степи, от твоего вигвама, ведь образ, чуждый твоей культуре, наверняка ближе мне. С чего начать, кто продал тебя за несколько пенни, кто отвел взгляд, кого бы ты не простил?»

Мне, конечно же, не нужно было объяснять, что у меня имелись сомнения, появятся ли какие-то реальные доказательства, когда я отправлю список основных подозреваемых старшим членам обеих ветвей нашей семьи, и возникнут ли у них какие-то ассоциации. Чужак посматривал через мое плечо, знал о моих сомнениях, пока я пролистывал сотни книг и статей, которые уже частично переварил и к которым вернулся сейчас… из мести — да, думаю, это верное слово.

Во-первых, я исписывал страницу за страницей, перечисляя всех вероятных преступников и их самые гнусные деяния или высказывания. Но кто мог утверждать, что люди, упомянутые в книгах, избраны историей? Кто те трое военных на фотографии, повернувшиеся спиной к камере и Джулиусу Попперу, присевшие и целившиеся в невидимых жертв? Один источник предположил, что это обедневшие хорваты, которые, спасаясь от вербовки в армию Австро-Венгерской империи, отправились за многообещающими перспективами на край Южной Америки. Бандиты, заклеймил их другой ученый. Сброд, соглашалось большинство авторов. Патагонию наводнили европейцы, истребители китов, первооткрыватели островков и переходов, переносчики оспы, хулители аборигенов, золотоискатели и овцеводы. Как понять, не затаил ли мой призрак злобу на одного из них?

Я написал о своих опасениях Камилле, которая ответила: «Сосредоточься на самых известных». Ее сообщение появилось на экране моего компьютера сразу после того, как она набрала его на другом берегу океана, словно бы расстояния между нами не существовало, но это заставило меня, как ни парадоксально, острее чувствовать, насколько она далеко. Как могло случиться, что слова перемещаются мгновенно, а ее физическое тело — нет?

— Мы ведь знаем их имена не просто так: либо они совершали ужасные преступления, или, как Гусинде, творили добро. Человек, которого мы ищем, рано или поздно попадет в наш список.

Две недели спустя я доложил, что задача полностью выполнена. Без помощи моего посетителя, хотя я продолжал умолять его принять участие. Теперь, когда список полон, я снова заговорил с ним: «Не упустил ли я кого-то важного?» Но ответом на мой вопрос, как обычно, было молчание.

Я уставился на сотни имен.

Нельзя было просто взять и отправить список родственникам, которым я не писал много лет. Обвиняемых нужно было ранжировать по виновности, чтобы перечень сократился до наиболее страшных преступников.

В качестве показателя я избрал насилие и начал с тех, кто нанес телесные увечья посетителю или кому-то из его родных или членов его племени. Шесть злодеев, решил я. Для начала отправлю три имени, а затем еще три, и если мои многочисленные родственники в ответ выразят недоумение, я потихоньку поползу вниз списка. Но вскоре я сам же поставил под сомнение собственное решение, когда изучал естествоиспытателей и исследователей и обнаружил там встревожившее меня имя — Георг Форстер. В двадцать один год (как мне сейчас!) Георг, сын немецкого натуралиста, сопровождал отца в кругосветном путешествии капитана Кука в 1772–1775 годах. Этот Форстер называл патагонцев грязными, ленивыми, глупыми, неотесанными, тупыми, нападая на «всю совокупность их черт, являющих самую отвратительную картину несчастья и убожества, до которой можно довести человеческую природу», вдобавок он насмехался над ними за то, что они невосприимчивы к превосходству европейской цивилизации.

Хотелось взгреть этого педанта-хулителя, и волна ненависти, окатившая меня, казалось, приблизила меня к посетителю. Что, если этот самодовольный Георг один из моих предков? Вдруг его прапраправнук эмигрировал в Америку, где от фамилии отвалилась «р», и мы стали просто Фостерами? Разве можно отомстить лучше, чем насильственно навязать свои черты, которые Георг Форстер назвал отвратительными, одному из отдаленных отпрысков этого типа? Разве в наших жилах не текла тевтонская кровь?

Когда я поведал Кэм о своих опасениях, она сразу же их отвергла. «Слишком просто, слишком идеологично, слишком отдаленно, — напечатала она в ответ. — Начни с насилия, как тебе подсказывал изначальный инстинкт, Фиц». Я был рад, что мне велели повернуться спиной к мерзкому Георгу Форстеру, и послушно подчинился.

Пирамиду бесчестья венчал, разумеется, Морис Мэтр, о котором я уже осведомился и получил заверение, что в моем генеалогическом древе нет никого с таким именем, да и вообще никого с бельгийским происхождением, но всегда можно было попробовать копнуть глубже. На втором месте расположился наш bête noire[2], Джулиус Поппер, который осмелился потащить с собой фотографа, чтобы задокументировать совершенные убийства. Даже Макинч, третий в моем списке злодеев, самый жестокий преследователь селькнамов, не сделал этого. Без камеры он выслеживал индейцев óна за то, что они воровали и ели овец, которых считали маленькими и вкусными гуанако, щедро предоставленными матерью-природой для пропитания ее сыновей и дочерей. Макинч также заслужил третье место в списке, поскольку оправдывал кровавую бойню: по его словам, лучше сразу истребить этих жалких существ, чем вынуждать долго и мучительно умирать в плену. Столь же ужасным, хотя и не таким красноречивым был estanciero[3] Хосе Менендес. Одна из его стратегий заключалась в том, чтобы находить выброшенных на берег китов и засыпать их внутренности стрихнином или же проделывать то же самое с дохлыми овцами, отравляя десятки голодных индейцев, которые пожирали туши, не понимая, что их приглашают в могилу, а не на пир. Но я поместил его в конец списка, так как в нашей семье не было даже намека на испанское или латиноамериканское происхождение. Однако троюродный брат по линии матери упомянул о каком-то голландце, поэтому я обратился в глубь веков к адмиралу Оливье ван Ноорту, который в 1599 году высадился со своей командой на Пунта-Каталина, охотясь на пингвинов, а в итоге они расстреляли несколько десятков селькнамов и схватили женщину, которую изнасиловали, а потом вернули на остров, тогда как шесть похищенных вместе с ней молодых людей погибли. Более чем достойная причина требовать отмщения.

Я добавил в эту сомнительную компанию некоего преподобного Стерлинга, вроде как в роду дедушки в прошлом веке имелся какой-то англиканский священник, вдобавок я испытывал к этому человеку особую неприязнь, ведь он отвез четырех патагонцев в Англию, а двое из них погибли на обратном пути.

Кто же будет шестым в моем списке?

Капитан Кук собственной персоной. Хотя он восхищался способностью коренных народов Патагонии выживать в таких неблагоприятных обстоятельствах, в мой зал вероломства капитан попал из-за наблюдений, сделанных на Огненной Земле, поскольку задокументировал наличие здесь множества китов и тюленей, которых можно забивать и делать на этом деньги. Эти невинные слова, опубликованные после его кругосветного плавания, побудили толпы охотников ринуться в самые южные уголки полушария и практически истощить местную фауну. Пока в лампы Европы и Восточного побережья Соединенных Штатов заливали китовый и тюлений жир, женщины кутались в шкуры морских львов, а склады ломились от мыла, краски, лекарств и удобрений, индейцы óна начали голодать и чахнуть. Далекие чужие улицы и дома освещались китовым жиром, им же полировали кожу и смазывали внутренности паровых машин, но выжимали-то его из мертвых китов. Угадай, для чего использовались китовые кости, спросил я Кэм. Для производства корсетов, нижних юбок, кнутов, теннисных ракеток и расчесок! Модернизация стала невидимым виновником исчезновения.

— Не слишком ли остро ты реагируешь, милый? — вопрошала Кэм из Парижа. Она настаивала, чтобы я включил в список Дарвина. — Может быть, ты забрасываешь сеть, фигурально выражаясь, слишком уж широко. В наших странах не найдется никого, кто не выиграл бы от массового убийства Моби Диков, морских львов или гуанако. В итоге виноваты окажутся все.

Я ответил, что, возможно, конечной целью всех этих изысканий и тыканья пальцем в виновных может быть сигнал моему посетителю, мол, мы осознали, что дело даже не в том, что один злодей виновен в похищении одиннадцати невинных индейцев, и даже не в том, что один охотник перебил их целую сотню, а какой-то священник случайно открыл дверь в бушующую эпидемию. На самом деле происходило нечто куда более ужасное, и это нечто носило системный характер. Кроме того, откуда мы знаем, что у нашего призрака нет чувства юмора и он не захочет включить в уравнение капитана Кука, пусть тот и не несет прямой ответственности, за то, что из-за его слов разыгралось воображение у рыбаков Нантакета или владельцев французских шхун? Виноват ли я в том, что бельгийский преступник похитил молодого человека из его родной среды? Кук начал грабить, а его потомкам придется столкнуться с последствиями: Флекам, Дэвисонам, Дакам, Картерам, Скоттам и многим другим. У Кука было восемь отпрысков, так что его ДНК повсюду.

«Ладно, отправь имя Кука вместе с остальными, хотя кто знает, что подумают твои родственники».

Я какое-то время обдумывал письма родне. Две мои бабушки, дедушка, несколько тетушек, вездесущий дядя Карл и другие представители моего племени даже не знали о нашей скромной свадьбе, и это событие почти двухмесячной давности казалось достаточно хорошим предлогом. Посыпались ответы: родственники поздравляли с женитьбой и едко сообщали, что даже не удивлены, что я не подумал пригласить их, учитывая странности в моем поведении последние лет эдак десять. И ни слова о моих генеалогических расспросах. Они хотели лишь узнать, когда смогут поцеловать невесту и какого черта она поперлась в Европу почти сразу после нашего отшельнического медового месяца. Она там хорошо проводит время, одна в Париже?

Ну вообще-то, ей было весело. Почти год моя возлюбленная была прикована — как бенгальский тигр, подумал я с сожалением — ко мне и посетителю, скрытому во мне, что не давало ей жить нормальной жизнью и вести свои исследования в области биохимии. Длительный отпуск, передышка от зверств, обнаженных трупов и непокорного лица на фото пойдет ей на пользу.

И мне тоже.

Это напомнило мне, какой могла бы быть жизнь, если бы мы сбили с толку призрака и отправили его в небытие. В электронных письмах, телефонных звонках и даже факсах, которые Кэм присылала время от времени, она восхищалась кафе и улицами Парижа. Я не завидовал ни прогулке по Монмартру, ни сэндвичу аи jambon, который она съела в саду Музея Родена: «Так много мест, Фиц, которыми я наслаждаюсь, потому что теперь могу представить, как они будут выглядеть, когда ты сможешь присоединиться ко мне». Как упрекнуть того, кто говорит тебе: «Я чувствую себя штурманом, составляющим карту территории, чтобы мой возлюбленный в один прекрасный день смог благополучно сюда приплыть. Ты со мной, мой милый, каждую минуту. Я услаждаю свое зрение, слух и вкусовые рецепторы для тебя. Я вдыхаю аромат свежеиспеченных багетов по утрам для тебя и по вечерам жадно глотаю сочный boeuf bourguignon для тебя, чтобы ты тоже смог полакомиться, когда я вернусь, окунувшись в мои воспоминания».

Так что я позволил ей жить на полную катушку, наслаждаться жизнью, которой она жертвовала в течение последнего года ради меня, меня одного. И все же, несмотря на эти альтруистические настроения, должен признать, что обрадовался известию о скорой поездке в Бонн и проявлял нетерпение, пока Кэм не определилась с датой — за несколько дней до моего двадцать второго дня рождения. Вдобавок она пообещала мне удивительное открытие.

Кэм позвонила мне днем одиннадцатого сентября 1989 года, в шесть вечера по немецкому времени.

— Готов получить подарок на день рождения? — весело поинтересовалась она. В ее голосе явственно слышалось волнение. Она нашла его, она знает, кто он, черт возьми, она была права, она была права! — Ау!

— Я готов, если ты готова, — осторожно ответил я.

— Хочешь, чтобы я рассказала, что именно обнаружила, а затем уже — как мне это удалось, или ты предпочел бы…

— Кэм, ради всего святого, не томи.

Мы ошибались, она ошибалась, все из-за этого чертова Андре, сына владельца антикварной лавки. Он заблуждался относительно пленников 1889 года. Да, они существовали, Мэтр их украл, выжили только четверо, так оно и было. На этом месте Камилла замолчала, я практически слышал, как она сглатывает слюну, смачивая свое прекрасное горло.

— Вот только твоего посетителя среди них не было.

— Откуда ты знаешь?

В архиве Гусинде в Бонне она нашла фотографию Мэтра и девяти плененных óна. Мэтр стоял в стороне, одетый в типичную европейскую одежду конца 1880-х годов, с бородой как у Поппера, с палкой, кнутом или указкой в руке, у его ног развалился белый терьер, а справа выстроились пленники.

— Сотрудники института «Антропос» разрешили мне сделать ксерокопию, и я пришлю ее по факсу, когда мы договорим, Фиц. Там нет никого похожего на нашего посетителя. Четыре женщины, четверо детей в возрасте от года до двенадцати и один сгорбленный старик в крайнем левом углу. Все они одеты в шкуры и смотрят в камеры. Снято в Париже неизвестным фотографом, говорится в подписи. Гусинде отдельно уточняет, что два селькнама погибли во время путешествия в Европу. Так что это не может быть он, Фиц. Твой посетитель — кавескар, которого Гусинде назвал алакалуфом.

— С чего ты это взяла? Откуда такая уверенность?

Обеспокоенная отсутствием лица моего злоумышленника среди индейцев, выставленных на потеху толпе Мэтром, Кэм продолжила копаться в архиве Гусинде, заручившись поддержкой дружелюбного библиотекаря, и когда знакомилась с кипой журнальных и газетных вырезок, наткнулась на номер Le Journal Illustré.

— И он был там, Фицрой. На гравюре Нильсена.

— Погоди минутку. На гравюре? Не на фото?

— Тогда еще не изобрели технику печати фотографий в газетах, поэтому, когда хотели напечатать плакат или проиллюстрировать репортаж в газете, делали оттиск рисунка, который называли гравюрой. Итак, этот Нильсен запечатлел группу индейцев. Одиннадцать человек, как и в случае с выставкой тысяча восемьсот восемьдесят девятого года; должно быть, именно из-за этого напыщенный Андре и пошел по ложному следу. Среди этих одиннадцати трое младенцев, четыре женщины с обвисшей грудью, двое мужчин постарше, двое подростков, один из которых — тот, кого мы ищем! Он возвышается над своими собратьями по несчастью, сидящими на корточках у костра, в той же позе, что и на фото, держа что-то вроде копья или палки. Позади него сбоку, в самом центре композиции, пожилой мужчина садится в каноэ, в то время как другие кавескары ютятся внутри примитивной хижины, за исключением еще одного старика, стоящего позади них. А за забором и рвом можно различить парижан в цилиндрах и галстуках. В толпе зевак видны и дети. Это как зоопарк, только называется выставкой, а на самом деле настоящий человеческий зоопарк — конкретно этот очень знаменитый, как рассказал мне библиотекарь, в «Саду Аклиматасьон» в Булонском лесу. Вот почему на рисунке изображена птица, расхаживающая по территории, а также другие животные, безусловно куда более счастливые, чем туземцы. Несчастные полуголые индейцы сидят спиной к зрителям, но лицом к этому Нильсену, который запечатлел их на бумаге, а затем опубликовал изображение в газете. Мы нашли его, Фиц.

— Но не в тысяча восемьсот восемьдесят девятом? — промямлил я, пока не в состоянии переварить столь резкий сдвиг в направлении наших исследований. Целый год в погоне за не тем преступлением, не тем преступником, не той датой!

— Ты не поверишь, когда вышел этот журнал, мой милый. Давай-ка, попробуй.

Я задумался на пару минут. Кэм бы не спросила, если бы ответ не напрашивался сам собой и не был связан со мной.

— Одиннадцатого сентября, — выпалил я. — В мой день рождения.

— Какого года, Фицрой Фостер? А?

Да, иначе и быть не могло.

— Восемьдесят первого, — сказал я.

— Восемьдесят первого, — повторила Камилла почти нараспев, провод, казалось, раскалился от ее нетерпения. — Ровно за сто лет до того, как он пришел к тебе. Я уверена, что в тот же день, когда вышла газета, кто-то наверняка щелкнул его.

Я не сказал ей, что это не могло случиться в один и тот же день. Фото наверняка сделали несколькими днями ранее, чтобы было время на изготовление оттиска. Но Кэм так ликовала, а я сам слишком волновался, и мне нужно было задать куда более насущные вопросы.

— Так как его зовут? А кто сделал снимок для почтовой карточки?

Я попытался представить себе эту сцену. Кто-то разговаривает с моим посетителем, приказывает ему встать, погримасничать, повернуться, нахмуриться, сесть.

— Кто сделал снимок? Это нам еще предстоит выяснить. Прошлое так просто не умирает.

Первое же открытие, которое Кэм сделала по возвращении в Париж из Бонна, оказалось впечатляющим. И опять она не выдержала и позвонила мне по телефону.

— Мы нашли его! — выпалила она без всякого приветствия. — У меня ушло какое-то время, но я наткнулась на номер журнала «Природа» — этот журнал специализируется на популяризации науки — от ноября тысяча восемьсот восемьдесят первого года, и там была статья Поля Жюйера. Жюйера приходил в Булонский лес наблюдать за туземцами и описал все с массой подробностей. Я переведу статью и пришлю по электронной почте, но вот что важно: мы нашли этого ублюдка!

— Жюйера? — только и смог, заикаясь, промямлить я.

— Нет, он просто описывал свои наблюдения, то есть он, конечно, ублюдок, как и многие из этих деятелей, но не главный злодей, которого нужно во всем винить. Слушай, это были алакалуфы или кавескары, хотя Жюйера называет их фуэгинами, то есть жителями Огненной Земли. В своей статье он сначала приводит пространную справку об их открытии и обычаях, а затем рассказывает, как этих дикарей схватили. Всего одиннадцать человек, четыре женщины, четверо мужчин и трое детей, как на гравюре Нильсена. Их привез в Европу охотник на морских львов Иоганн Вильгельм Вален, который заманил их на борт своего корабля, в пути кормил от души и обращался с ними «с осторожностью» — именно такое слово использует Жюйера. Когда лодка пришвартовалась в Гавре, в порту их встретил человек по фамилии Сен-Илер, который отвез пленников в Булонский лес. Жюйера заканчивает свою статью словами: «Только будущее покажет, пойдет ли на пользу тем, кто сейчас находится в Булонском лесу, пребывание среди нас. Наше мнение таково, что они будут счастливы отправиться домой и воспоминания об увиденном — только послушай, Фиц, — оставят отпечаток на их душах, словно сон — сон, Фицрой! — хотя и не совсем приятный».

Она остановилась, чтобы перевести дыхание. Я спросил:

— И кто же мой посетитель? Жюйера не пишет, кто он и как его зовут?

— Нет, по отдельности он индейцев не описывает, Фиц.

— Тогда почему ты говоришь о важном открытии? Почему ты так взволнована? Ты же сказала, что мы поймали ублюдка. Кого конкретно?

— Фотографа, Фиц. Парня, который сделал тот снимок. Это самое ценное, если не считать имен Валена и Сен-Илера, нужно добавить всех их в список подозреваемых, пока я… Послушай, к этой статье тоже прилагается гравюра. На фоне деревьев — зарослей, покрытых листьями, чтобы создать впечатление естественной среды обитания, — мы видим пятерых из одиннадцати. Женщина с обвисшей грудью держит на руках дитя непонятного пола, малыш тянется поиграть с пучком соломы, как обычный ребенок двух, может быть, трех лет. Рядом с ней на корточках сидит молодой мужчина с луком и стрелами и ошеломленно смотрит на зрителей, а над ним слева возвышается еще одна женщина, во всяком случае, кажется, что это именно женщина, потому что у нее выпирающий живот и она прикрывает грудь рукой. А рядом с ней стоит твой посетитель. В этот раз, Фиц, сомнений быть не может — я имею в виду, что предыдущая гравюра из газеты была немного размытой и фигуры слишком далеко, но на крупном изображении из журнала «Природа» он в точности как на почтовой карточке, такой, как раз за разом появляется на твоих фотографиях, и четко видно, что он не закрывает руками гениталии, а держит наперевес длинную палку, наклоненную по диагонали поперек нижней части тела. Подпись под этой гравюрой гласит — только послушай, это то, что мы ищем вот уже год, мы сорвали джекпот, Фицрой Фостер, — «Жители Огненной Земли в Булонском лесу»; запиши имя фотографа, любовь моя, и помести его в самый верх своего списка — Пьер Пети.

— Пьер Пети? — Я покатал имя во рту, словно маленькие камушки. — О нем что-то известно? Почему он сделал снимок, с которого в дальнейшем изготовили оттиск для гравюры?

— Ни слова. Но теперь все пойдет как по маслу. Нужную информацию легко найти в Париже. Как и навести справки об этом Сен Илере, забравшем с корабля одиннадцать туземцев. Должно быть, это человек, управлявший человеческим зоопарком в Булонском лесу, или какой-то предприниматель.

— А что насчет моего посетителя? И остальных? Что произошло потом, после Парижа — если они вообще пережили эту поездку в Париж, если… Извини за бессвязность, Кэм, просто мне столько информации за один присест не переварить.

— Тогда приготовься к еще нескольким присестам, поскольку все становится гораздо интереснее.

И разоблачения стали накатываться волнами, которые сдерживал только напряженный рабочий график Камиллы. Первыми по электронной почте пришли данные о двух злоумышленниках, на которых мы нацелились.

— Я пока не нашла следов этого парня, Валена, но вот тебе Альбер Жоффруа Сен-Илер, у него послужной список похлеще, чем у Аль Капоне. Он происходил из длинного рода естествоиспытателей, его отца зовут Исидор, а дедушку — Этьен, но самого Альбера животные интересовали скорее как зрелище, чем как объект исследования, и он устраивал так называемые выставки в Булонском лесу. Главное нововведение имело место в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году, когда Сен-Илер поместил четырнадцать нубийцев в зверинец вместе с экзотическими животными, всякими там верблюдами, слонами, жирафами, страусами и карликовыми носорогами. Посещаемость резко возросла, можно сказать, что в Булонский лес стекся тогда весь Париж. Затем он выписал шестерых эскимосов, потом выставлялись лапландцы и аргентинские гаучо, бушмены, зулусы, американские индейцы, а в тысяча восемьсот восемьдесят первом году одиннадцать алакалуфов.

— Нужно написать всей родне и проверить, не среагируют ли они на фамилию Сен-Илер?

— Обязательно, Фиц, — ответила Камилла, — но я тут наткнулась на еще кое-кого, пока не хочу раскрывать его личность и спешить с выводами, как это произошло с принцем Бонапартом, на самом деле у меня в загашнике даже два имени, но на случай, если новые зацепки заставят меня снова гоняться за призраками, ты пока выясняй все про Сен-Илера. Хотя нашей настоящей целью должен быть Пьер Пети. В конце концов, мы же совершенно точно знаем, что именно он стоял по ту сторону объектива, когда камера запечатлела лицо посетителя. Еще тот придурок. Наряду с бесчисленными фотографиями экзотических народностей в Булонском лесу, создал целую серию более респектабельных портретов. Например, студентов на выпускных церемониях. Учащихся и преподавателей медицинского факультета. Целые толпы священнослужителей, кардиналов, аббатов, епископов. Он был официальным фотографом французской епископальной конференции и религиозных орденов Франции. Наш друг Пети считался настолько выдающимся фотографом, что правительство поручило ему еженедельно документировать создание статуи Свободы Бартольди до самой отправки в Америку, он даже несколько раз посетил Нью-Йорк, чтобы сфотографировать ее установку. Интересно, что он думает про «задушенные массы»[4]? Хотя массы — не его специальность. Он запечатлел ряд прославленных французских художников и интеллектуалов: Гектора Берлиоза, Шарля Гуно, Гюстава Доре и даже некоторых куда более известных личностей.

— Может, мои бабушки и дедушка слышали про этого Пети?

— Погоди. — Я почти слышал, как она стучит по клавишам там, в Париже, набирает слова, зная, что я прочту их с любовью в одинокой комнате в Массачусетсе. — Прежде чем мутить воду, дай мне кое-что проверить. Скоро у меня появится свободный день для посещения площади Вогезов, просто наберись терпения.

Площадь Вогезов. Я проверил и не нашел ничего, что объясняло бы желание Кэм посетить прямоугольную старую площадь в районе квартала Маре, недалеко от того места, где взяли Бастилию. Мне все сильнее казалось, что Кэм отправилась в собственное путешествие, набирая скорость так быстро, что у нее просто не хватает времени поведать мне о каждой детали. Или ей просто нравилось утаивать определенные фрагменты информации, ожидая, пока она не сможет в свойственном ей стиле представить мне целостную картину, поразив очередным новым достижением?

Через неделю я получил сжатое сообщение: «Факс. Шлю почтовую карточку. Целую нежно. Кэм».

Я ждал факс, слушал его жужжание, смотрел, как из него медленно вылезает страница, наполовину узнал черты лица на почтовой карточке, которую отправила Кэм, но не мог вспомнить, где видел это лицо: аккуратно подстриженные седые волосы над широким лбом, тонкие брови, маленькие темные глаза и ничем не примечательный нос. Вокруг рта изящная бородка, но не слишком густая, как если бы ее владелец хотел лишь намекнуть, что он не такой, как все, не нарушая при этом общественного спокойствия; еще большую безмятежность придавала рука, подпиравшая правую щеку, отчего он казался еще более задумчивым. Чем дольше я всматривался в портрет, тем отчетливее понимал, что вижу его не впервые, но кто это? Когда и где я его видел? И вот наконец вся фотография оказалась у меня: серый сюртук свободно сидит на широких плечах, а рука опирается на контуры стула. Внизу три слова: «Фот. Пьер Пети».

Это Пети собственной персоной? Автопортрет? Нет, это кто-то еще. Я не сомневался. Я помчался вверх по лестнице к своему компьютеру. Но пока компьютер загружался, до меня дошло, кто этот человек, еще до того, как я прочел сообщение Кэм. Да, я знаю, кого Пьер Пети увековечил на почтовой карточке. Виктора Гюго!

«Виктор Гюго», — повторила мои мысли Камилла и дополнила их в следующем электронном письме: «Пети сфотографировал его в Брюсселе в 1862 году. Это один из самых известных портретов знаменитого автора „Отверженных“. Несколько месяцев назад я спросила твоего отца за обедом — помнишь, милый? — о твоих братьях Хью и Вике, почему им дали именно эти имена, и он ответил, что это в честь Виктора Гюго. Твой папа восторженно рассказывал о том, что выучил французский язык, чтобы читать Гюго в оригинале, и его французская бабушка, когда приехала на его выпускной из средней школы, привезла портрет не кого иного, а именно великого писателя, — оригинал, который сейчас висит у вас на верхнем этаже. Итак, милый, поднимись наверх и проверь, не тот ли это портрет, что на почтовой карточке, которую я отправила по факсу. До скорого! Твоя любящая распутная Кэм».

Мы вчетвером послушно поднялись на чердак и сгрудились вокруг портрета Виктора Гюго, той самой фотографии, которую Кэм нашла на площади Вогезов, той самой фотографии, сделанной Пьером Пети более века назад, подарка моей прабабушки отцу, преподнесенного еще до моего рождения: в золоченой раме, изображение более четкое и резкое, чем размытая почтовая карточка, отправленная по факсу Камиллой.

— Можно унести его вниз? — спросил я отца, как будто мне действительно требовалось разрешение, и когда он кивнул, мы осторожно освободили портрет от защитного стекла и рамы, а потом перевернули и прочитали слова на обратной стороне: «À та Thérése Jacquet, de la part de son arrière-grand-père, Pierre Petit, un portrait de Victor Marie Hugo, son auteur favori»[5].

— Прадеда? — спросил я, хотя знал ответ.

А Камилле даже на чердак ради этого лазать не пришлось. Пьер Пети был прадедушкой моей прабабки.

Человек, смотревший в объектив на лицо, которое переместилось через его французские глаза в какой-то скрытый уголок его французской памяти, чтобы передаваться всем потомкам, пока не прорастет во мне через сто лет после того, как он сделал этот снимок. Дикаря запечатлели камера и эти глаза, и в этих глазах, столь непохожих на глаза Виктора Гюго, его нагота годами ждала своего проявления.

Мой отец был раздавлен.

Время от времени я рассказывал ему о нашем расследовании, и он знал, что мы ищем некоего предка, который как-то соприкоснулся с молодым патагонцем, которого отец все еще называл чудовищем.

Теперь он чувствовал абсурдную ответственность за то, что натворил его предок. Один щелчок объектива Пьера Пети возымел последствия спустя сто лет, причинив непоправимый ущерб нам и всему нашему племени. Почему я? Почему я? Почему ты? Мы задавали вопросы более восьми лет, и вот забрезжил ответ или намек на ответ. Пьер Пети породил и фотографию, и семью, и его гены плескались в моем отце, в братьях и во мне, но все же…

— Почему не я? — вопрошал отец. — Почему…

Ему даже не пришлось заканчивать мысль. И правда, почему? Что такого особого в сыне Джеральда Фостера Фицрое, что жертвой избрали его, а не отца с той же родословной. Камилла получила ответ, который должен быть остудить чувство вины у отца и не дать ему разрастаться.

— Передай отцу, я уверена, что один только Пети не мог спровоцировать появление призрака, в тебе должно быть что-то уникальное, скажем так, вклад твоей мамы.

— Но почему тогда не мои братья?

— Первенец всегда расплачивается за грехи прошлого, Фицрой. Но вскоре мы снимем эту ношу с твоих плеч.

По словам Кэм, у нее появились кое-какие ниточки к разгадке личности и судьбы моего посетителя, а параллельно с этим она, возможно, раскопала, что именно я мог унаследовать от немецкой родни матери. Немецкое китобойное судно увезло с Огненной Земли одиннадцать кавескаров, и в газетной вырезке нашлось упоминание о Валене и его связи с неким капитаном Шверсом или Швеерсом, действующим по приказу из Гамбурга.

Вскоре, очень-очень быстро, она отчиталась о значительном прогрессе.

— Ты знаешь больше, чем мне рассказываешь.

— Разумеется. После приезда в Париж я ежедневно делала заметки, правила, добавляла комментарии и короткие размышления, тщательно прорабатывала каждую идею и находку, переписывала историю снова и снова, чтобы было понятно, кто что сделал, почему, когда, где, как — типичные вопросы, которые задает детектив, Фиц. Но картина еще не полная. Полный отчет будет готов, когда я вернусь, может быть к Рождеству, но определенно до Нового года.

— Я скучаю, любимая.

— Я тоже соскучилась, Фиц. Но каждый раз, когда я что-то дописываю в свой отчет, ты словно бы здесь, в этой комнате рядом со мной. Думаю, как я буду медленно зачитывать его тебе, смакуя подробности, видя при этом твое лицо, всю историю с момента их похищения в июле тысяча восемьсот восемьдесят первого года до того момента, как пятерых отправили обратно в Чили в марте или, может быть, в апреле тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

— Что? Откуда у тебя такие сведения? Выжили пятеро?

— Я не говорила, что выжили пятеро. Я сказала, что пятерых отправили обратно.

— И кто это? Мой…

— Терпение, любимый. Мы должны снова оказаться в одной комнате.

— Просто скажи мне. Ему удалось? Он вернулся домой?

— Всему свое время, Фиц. Могу лишь догадываться, как тебе тяжело ждать, ждать, ждать. Но он хочет этого. Чтобы я рассказала, почему он появился, почему выбрал тебя. Думаю, он хочет именно этого, и мы должны уважать его решение.

Но разве мне не все равно, разве мне важно, чего он там хочет? Но я не желал ссориться с ней, ни по телефону, ни как-то еще, да и когда она вообще проигрывала спор, моя упрямая Кэм? Поэтому я сказал лишь:

— Пришли мне что-нибудь, любимая, не нужно отправлять отчет, переписывай его, пока не доведешь до совершенства, я не претендую, но держи меня в курсе.

— Да, чтобы ты понимал, что вообще происходит.

— Чтобы я мог быть рядом, вот что важно. А я обязательно пришлю тебе все, что найду, хорошо?

Через две недели от нее пришла посылка, набитая фотографиями и вырезками из французских журналов, переведенными на английский. Посылку доставила из Парижа служба «Робертс экспресс» всего за два дня, теперь международные отправления пересекали океан очень быстро, словно мир сжался и стал меньше. Но еще раньше я успел получить от матери отца, бабушки Амели, подтверждение, что, по словам ее бабушки Терезы, в их роду был выдающийся фотограф. А ведь Амели и впрямь рассказывала, как они с матерью Джорджии навещали какого-то умирающего родственника, фотоателье которого было набито снимками, и он подписал для нее один — портрет Виктора Гюго. В семье рождались девочки, фамилия того умершего предка растворилась, ее поглотило время, но теперь бабушка подтвердила, что его звали Пьер Пети.

— Да, мой мальчик, — объявила бабушка, не понимая до конца значения своих слов, — ты его потомок в шестом поколении. Разве ты не гордишься своим происхождением от такого прекрасного человека?!

ЧЕТЫРЕ

Фотографировать людей значит насиловать их, видеть такими, какими они никогда себя не увидят, зная о них то, чего они никогда о себе не узнают.

Сьюзен Сонтаг

В шестом поколении! Какие же призраки будут преследовать нашего сына или дочь, если мы когда-нибудь осмелимся завести детей, каким будет седьмое поколение? Смогут ли другие пленники, вывезенные силком с Огненной Земли и засунутые в камеру моего предка Пьера, просочиться в сны моего потомства? Я не делился этими мыслями с Кэм, пока изучал репродукции фотографий, собранных по крупицам из парижских архивов. Мой посетитель присутствовал на целой серии групповых снимков, которые, видимо, были сняты один за другим, и все на фоне деревьев.

Париж в сентябре — идеальное время, как писала Кэм, для семейной прогулки в зоопарк, куда можно добраться по железнодорожной ветке, специально проложенной для перевозки бесчисленных посетителей туда и обратно. Здесь смешались звери и люди: на одной из фотографий страус мчится по вольеру, и тут же сидит группа аборигенов. На следующем кадре, снятом, вероятно, через минуту, двое мужчин выпрямились, в то время как мой посетитель по-прежнему сидит на корточках, еще более недоверчивый и испуганный, и он останется в той же позе, когда в следующий раз камера Пьера Пети щелкнет группу, которая начала разбредаться, и яркий свет от передержки разрежет изображение почти пополам. В следующем кадре остальных уже не видно из-за света, но мой посетитель так и не двигается, продолжая смотреть в упор на моего будущего прапрапрапрадеда. Если бы взглядом можно было убить, если бы взглядом можно было убить… В следующем кадре он больше не виден, мой посетитель, поглощенный пятном светового загрязнения. На других фотографиях новые комбинации: то он со стариком, с женщиной и крошечным голым младенцем, на следующих изображениях он стоит рядом с другой женщиной, а затем в компании свирепого мужчины постарше — о, мой посетитель популярен, он в числе любимчиков у Пети. А вот и тот снимок, который превратили в почтовую карточку и спустя сотню лет продали за пару су в книжной лавке на улице Одеон. Но моя жена требовала, чтобы я посмотрел на других аборигенов — кто они такие и кем друг другу приходятся? Может быть, пара постарше — это родители моего посетителя? А малыш — его брат? Или племянник? А второй младенец — его племянница или сестренка? Еще один юноша — его брат? Я расспрашивал их лица, как делал все это время со своим посетителем, но ответом опять же было молчание.

Но в этом случае подспорьем послужил материал, присланный Камиллой, выдержка из пространной статьи, опубликованной Парижским обществом антропологов, в которой авторы размышляли, как аборигены вписываются в дарвиновскую схему эволюции, задавались вопросом об их интеллекте, пытаясь понять, насколько те близки к монголоидной расе и далеки от азиатских предков.

Это было выступление доктора Леонса Мануврие, датированное семнадцатым ноября 1881 года. Кэм писала: «К тому времени они уже были в Германии, и их осталось десять, потому что один из младенцев умер. Дочь женщины по имени Пети Мер, Маленькая Мать. Так ее назвал не Пьер Пети, а их смотрители. Самого свирепого окрестили Антонио, Мануврие говорил про него „дикий на вид“. Более спокойного старика прозвали Капитано, его жена сохранила свое имя Пискоуна. Другие женщины — Лиза и Кэтрин, а подростки — Генри и Педро. Из описания Мануврие непонятно, кто из них может быть нашим посетителем. Но тем не менее этот ученый приезжал к ним пять раз и провел с ними много часов, и теперь тебе нужно провести много времени с ним с помощью этих фотографий, Фицрой Фостер: нет лучшего способа приблизиться к этим туземцам и снять проклятие, если это действительно проклятие, а не благословение».

Последние слова встревожили меня. Камилла прониклась посетителем, как моя мать? Но я один раз уже усомнился в своей пловчихе, хотя она сразу же начала задавать правильные вопросы, и в итоге из-за этой ошибки мы потеряли семь лет любви и дружбы, и я не собирался снова ее совершить, свернув не на ту дорожку. Я позволю ей завести меня в самую чащу, я верю ей и буду слушаться. Вскоре я услышу историю, которую она писала для меня, из этих пухлых влажных губ.

Между тем описания Мануврие действительно открыли мне глаза, помогая рассмотреть лицо и тело посетителя, исследовать привычки его товарищей по плену. Я многого не знал, несмотря на бесконечные часы нашего совместного проживания. О Генри было больше информации, чем о Педро, поэтому я сосредоточился на нем. Какая у него походка, какие тонкие ноги. По словам Мануврие, он продвигался странным, неуверенным шагом, немного сгибая ноги и высоко поднимая ступни, как охотник, осторожно ступающий через кусты. Ставит ногу на внешний край стопы, как и туземные женщины. Слишком большой промежуток между большим и вторым пальцами. Чрезмерно развитая грудь немного выпуклой формы. Хорошо сложен, средней полноты. Нос несколько вдавленный, широкий у основания, но значительно менее плоский, чем у негроидов. Маленькие, прижатые к черепу уши. У одного из молодых людей (Генри? Педро? Не указано) уже вылезли все зубы мудрости. Зубы красивые и ровные несмотря на то, что аборигены употребляли в пищу сырые мидии в большом количестве. Кожа гладкая, цвет между номерами 29 и 30 в хроматической таблице, возможно, лучше всего описать как желто-коричневый или желтовато-красный. На спине, плечах, груди нет волос, за исключением очень тонкого пуха, заметного только при взгляде под косым углом. Волосы на голове очень темного цвета, прямые, блестящие, густые, доходят до бровей. Две пряди хранятся в коллекции мсье Гольдштейна.

Глаза — о, я бы безошибочно узнал эти глаза — карие; как выяснилось, их цвет соответствует номерам 1 и 2 хроматической таблицы. И Педро, и Генри, по словам Мануврие, меньше семнадцати лет, так что одному из них действительно могло быть четырнадцать, когда был сделан снимок.

Есть ли вероятность, что кто-то из них или оба были отпрысками пленных женщин? С уверенностью можно вычеркнуть только Лизу, самую молодую, почерпнув информацию из наблюдений за ней: «Эта девушка никогда не рожала. Мы были заинтересованы в том, чтобы замерить грудь. Она довольно объемная и стоячая. У трех других грудь обвисла, но ненамного сильнее, чем у наших соотечественниц, выкормивших большое количество младенцев. Как мы видели, туземки кормят грудью так же, как и европейки».

Сосал ли мой посетитель грудь одной из женщин? Поила ли его мать, набрав воды сначала себе в рот, а затем медленно отправляя ее в жадные младенческие губы, горло, живот? Наблюдала ли она, как сын играет, растет и достигает совершеннолетия, а теперь пыталась защитить его в чужой стране? Или она осталась на Огненной Земле оплакивать своего мальчика, когда его и еще несколько членов племени похитили духи?

Конечно, автор приводил и измерения, целую таблицу. Отдельные результаты передали в лабораторию доктора Брока для дальнейших консультаций, но были средние значения для каждой категории, определенные в соответствии с рекомендациями Общества антропологии. Я мог визуализировать и сам процесс: пальцы Мануврие на рулетке, губы шевелятся, диктуя числа его коллегам Деникеру и Гольдштейну, а потом он переходит к следующему углу, конечности или выпуклости. От долихоцефального черепа к макушке и ушной раковине, от офриона до линии роста волос, а затем до верхней части носа и простиона. Лицевой угол отточки подбородка до верхней части грудины, а оттуда до верхнего края лобка, пупка и соска, шейного позвонка и передней верхней подвздошной ости и битрохантерной линии, ширина груди, окружность грудной клетки под мышками — было ли посетителю щекотно, когда ученый ткнул ему под мышку? — верхняя конечность от лопатки до кончика среднего пальца, длина ладони от шиловидного отростка и до кончика среднего пальца, высота лодыжки, длина стопы. Всего пятьдесят измерений. Не все части тела были изучены.

«Мы не смогли добиться только одного: исследовать и измерить половые органы. Оказалось, что невозможно увидеть что-либо ниже верхнего края лобковой области. Наши настойчивые требования по этому поводу не увенчались успехом, и всякий раз, когда мы пытались неожиданно спустить с какого-нибудь из дикарей нижнее белье, которое огнеземельцы прежде в принципе не носили, они тут же нас останавливали». Мануврие продолжал задаваться вопросом, связано ли это с врожденной скромностью или страхом перед своими хозяевами, которые «вполне могли дать им помимо нижнего белья еще и некоторые представления о приличиях, научить их правилам хорошего тона и надлежащему поведению».

Наверное, в прочитанном отчете сильнее всего к моему посетителю и его племени меня привлекло сопротивление чужаку, пытающемуся с линейкой в руках исследовать их половые органы. Кавескары словно оживали для меня, хотя этот процесс и так уже шел вполне успешно. Я стал воспринимать их… людьми, да, это правильное слово. Я мысленно представлял, как они смеются, когда французские эксперты подкручивают усы, как поддерживают огонь и едва согревают пищу на углях, зато демонстрируют мастерство ковки наконечников стрел, а еще они любят багеты и не проявляют интереса к монетам и серебру. Они ожили для меня сейчас, а более века назад жизнь стремительно улетучивалась из их тел: с каждым днем пленники становились все более унылыми и вялыми; очевидно, от вакцинации вся эта маленькая колония заболела, индейцы страдали от гнойников и пробок в миндалинах. Не это ли убило малышку Пети Мер?

О, я хотел бы взглянуть его глазами, хоть раз, хоть раз, взглянуть твоими глазами, сопровождая тебя в путешествии.

Потому что Кэм узнала их маршрут.

— Послушай: на следующий день после смерти младенца, тридцатого сентября, остальных сажают в поезд и отправляют в Германию. Я пойду по их следу, Фиц.

— В Бонн?

— Нет. Сначала в Гамбург. Гамбург — вот где все началось, именно там они сошли на берег, а не в Гавре, как я сначала думала. Из Гамбурга в Лейпциг, а дальше, может, получится выбить разрешение на въезд в ГДР, сейчас там постоянные беспорядки, поэтому, возможно, коммунисты не дадут американцу пересечь границу, а мы же не хотим, чтобы меня обвинили в шпионаже или чем-то таком. Лучше ехать прямо в Штутгарт, потом в Нюрнберг и Мюнхен. Да, они посещали города в другом порядке, но мне в конце концов надо попасть в Берлин. Берлин — вот разгадка ко всему, похищение было профинансировано оттуда.

— Ты поедешь во все эти города?

— Ага, а потом еще и в Цюрих, это конечная точка их маршрута.

— Кэм! Ты не можешь просто сказать, почему так важно, чтобы ты…

Она не раскололась, лишь призналась, что перед тем, как скормить мне очередную порцию ценных сведений, хотела стать еще ближе к ним, ближе к… Ее голос затих.

— Ближе к ним? А что насчет того, чтобы стать ближе ко мне, Камилла Фостер?!

— Только не говори, что ревнуешь к этому бедняге. Если твой единственный соперник — кавескар, умерший сотню лет назад, можешь считать, тебе повезло.

— Я серьезно…

— Если серьезно, то доверься мне. Я буду выходить на связь ежедневно, только не выспрашивай у меня детали.

Я понимал, что нужно позволить Камилле распутывать ее научными методами клубок моего недуга и искать выход из лабиринта без необходимости объяснять очередной из целой вереницы шаг, каждую зацепку кому-то далекому, пусть даже я и был жертвой. Конечно, я ей доверял.

Кроме того, мне приготовлена замечательная награда — обещание вернуться домой ко Дню благодарения с уже выполненной миссией. Меня несказанно обрадовало известие, что скоро я буду баюкать ее в объятиях, но восторг слегка притуплялся из-за того, что это означало для ее карьеры. Как же Институт Пастера?

— Они не дали двухнедельный отпуск, который был мне нужен, Фиц. Так что мы расторгли контракт, но расстались довольно полюбовно. Они будут рады принять меня в будущем, как только ты приведешь дела в порядок. Я сказала доктору Лувару, что вторая поездка в Германию нужна, чтобы помочь мужу, он ничего не стал говорить, приподнял бровь, улыбнулся, а потом изрек — о, это так по-французски, даже для ученого: «Только одна вещь важнее ДНК — это любовь». Я ответила, что, на мой взгляд, вся ДНК скрепляется любовью. Я правда в это верю. Так что не беспокойся, Фиц.

Кэм всегда проявляла недюжинный оптимизм, но сегодня казалась чересчур веселой. Разве эти поиски не мешают ее карьере?

— Вовсе нет, — выпалила она, но потом исправилась: — Ну, немного. Доктор Лувар очень хотел, чтобы я работала вместе с одним из их консультантов, крутым американским эпидемиологом из Стэнфорда Эрнестом Дауни. Живая легенда, он уже выдвигался на Нобелевскую премию за работу по лейковирусам. Перед уходом мы ненадолго пересеклись… Ну, он, по сути, переключился на мою область исследований визуальной памяти и генетических мутаций, правда, упомянул, что передача изображений происходит не только по наследству, но может передаваться от человека к человеку половым путем или через слюну. Он сказал, что найдет меня в Штатах, мы будем поддерживать связь и спасем человечество от надвигающейся чумы. По правде говоря, Фицрой, мне он показался каким-то жутковатым, что ли. Значит, твой посетитель совершил доброе дело, заставив меня держаться подальше от этого Дауни!

Итак, Кэм уехала в глубь Германии.

Время от времени я получал от нее таинственные сообщения с оттенком эротики, перемежавшиеся короткими, почти телеграфными фразами, которые позволяли одним глазком взглянуть, что происходило по дороге из Гамбурга в Берлин через другие города.

Гамбург: «Я знаю, кто организовал похищение, Фиц, и многое другое. Генрих, его звали Генрих, Генри — твой посетитель, Фиц».

Нюрнберг: «Они заболели по прибытии из Берлина, Фиц, но их все равно выставили напоказ».

Штутгарт: «Им стало так плохо, что их нельзя было демонстрировать, Фиц».

Затем Мюнхен: «Он определенно болен, твой Генри, если верить доктору Боллинджеру, лечившему его в этом городе, записки нашлись среди бумаг профессора Теодора фон Бишофа». И позже тем же вечером: «Теперь я понимаю, как он умер, от чего он умер, Фиц».

И наконец, Берлин.

Седьмое ноября 1989 года: «Последнее звено, почти последнее недостающее звено, Фиц, здесь, в Берлине, где ад — или, я бы сказала, рай — разверзся, чтобы наступил новый рассвет для человечества. Но я приехала сюда не за этим. Оказывается, наших кавескаров пленили по приказу Рудольфа Вирхова. Мне нелегко писать это имя с презрением, мой милый. Вирхов — друг и коллега Луи Пастера, герой для всех, кто изучает биологию и рак. Мы обязаны ему теорией клеточного воспроизводства, согласно которой больные клетки происходят из здоровых. Он был потрясающим реформатором, спасшим несчетное количество жизней благодаря нововведениям в общественной гигиене и появлению канализации, это один из самых прогрессивных общественных деятелей своего времени, сторонник полной демократии, в том числе для женщин, и налога на богатство, вот почему так трудно поверить, что кто-то вроде него мог заплатить за похищение. Но Сен-Илер поднялся на борт позже, когда Генри и другие были в Европе. Вирхов годами пытался заполучить несколько патагонцев, хотел изучить их. Завтра узнаю больше в Берлинском зоологическом обществе. Люблю тебя каждой молекулой моего тела. Кэм».

Рай и ад действительно разверзлись в Берлине, где за три дня до прибытия моей любимой полмиллиона человек вышли на митинг на площади Александерплац в Восточном Берлине, требуя выпустить их на Запад. Она ехала всю ночь в поезде из Мюнхена через Восточную Германию: «Ох, милый, путешествие в некотором роде захватывающее, но мы не могли остановиться, потому что это вражеская территория. Я выглянула в темноту, но ничего не увидела, за окном царила кромешная мгла. Интересно, что чувствовал Генри, проведя двадцать семь часов запертым в фургоне с мясом, печеньем и небольшим количеством воды, по дороге из Парижа в Берлин».

Всего в нескольких милях оттого места, где она писала эти строки, Политбюро КПГ пыталось избежать кровавого столкновения. Не лучший момент для исследования других видов насилия и миграций и других стен, возведенных в зоопарках сто лет назад, но энтузиазм Кэм не имел границ.

«Сегодня лучший день! — восторгалась она на следующее утро, восьмого ноября. — Ты бы видел на улицах толпы людей, марширующих к Бранденбургским воротам, тысячи собравшихся в ожидании чего-то грандиозного. Они станут свободными, Фиц. И мы. Скоро мы освободимся от прошлого, вот увидишь, любимый. Мне пора».

И она унеслась куда-то, то ли присоединяться к протестующим, то ли копаться в архивах, которые Вирхов оставил Берлинскому обществу антропологии, этнологии и протоистории. На следующий день она звонила дважды. Сначала рано утром:

— Генри — никак не привыкну называть его Генрихом, — как значится в одном отчете, было восемнадцать, это подрывает нашу складную теорию о том, что ему было четырнадцать, как тебе, одиннадцатого сентября тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Он сын Антонио, того свирепого дикаря, хотя они оба больше похожи на туземца по прозвищу Капитан. В одном отчете есть приписка, якобы Антонио был мужем Трины, в чем я лично сомневаюсь, поскольку в Париже никто об этом не упоминал. В нашем деле много лжи. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу сообщать подробности, пока не разберусь со всем. Но я закончу к завтрашнему дню. Я только что договорилась о встрече с журналистами одной газеты, писавшей о патагонцах, когда те еще были в Берлине. Позвоню чуть позже, милый.

Она чмокнула меня в трубку и убежала. Я сидел у телефона в ожидании часами, обеспокоенный ситуацией в Берлине, которую постоянно освещали по радио и телевидению, а чрезмерное возбуждение Кэм усиливало волнение в разы: смотрит ли она по сторонам, прежде чем перейти улицу, не забыла ли свое обещание вернуться ко Дню благодарения?

Второй звонок раздался поздно вечером. Настоящий клад, ликовала Кэм, в газетных вырезках есть вся необходимая информация, и завтра вечером она уедет в Цюрих. Сегодня она в настроении отпраздновать и даже знает одно местечко.

— Все сошлось, Фиц, — наша история и история этого века, двести лет спустя после штурма Бастилии. Я позвоню позже, милый. Просто запомни. С этого момента все будет в порядке. Фиц, мы исполнили свой долг, вот что я поняла.

Она убежала с такой скоростью, что я едва успел сказать ей, чтобы она берегла себя. Кэм, моя Камилла, Камилла Вуд, береги себя, любовь моя. Я не знаю, слышала ли она меня.

В третий раз она так и не позвонила.

Девятого ноября 1989 года я ждал всю ночь напролет, наблюдая, как толпы хлынули через КПП «Чарли», как мужчины и женщины, жители ФРГ и ГДР, танцуют на вершине стены, как падают первые куски кирпича и бетона. Я смотрел в надежде увидеть единственную в мире женщину, которая мне небезразлична, а ее там не было, камеры не засняли ее, как засняли когда-то Генри, Антонио, Лизу и маленькую девочку, умершую в Париже. В ту ночь она не позвонила.

На следующее утро, в субботу, я сам позвонил в отель, но в ее номере никто не поднял трубку. Отец уговаривал меня не волноваться, мол, бывают такие моменты в истории, когда теряешь ощущение времени и пространства и даже чувство ответственности. С ней все будет в порядке, заверил он меня, обязательно. В воскресенье одиннадцатого ноября позвонили рано утром. Остальные еще спали, бодрствовал только я. Когда консул звонил из Манауса, я был дома один, и сегодня снова Фицрой Фостер взял трубку, отвечая на звонок чиновника из другого консульства. На этот раз плохие новости прилетели из Берлина.

ПЯТЬ

Уже не одно солнце закатилось для меня.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра

Могу я поговорить с мистером Фостером?

— Здесь проживают целых четыре мистера Фостера. Вам которого? — Это была попытка отсрочить сообщение, поскольку голос — осмотрительный, нейтральный, чиновничий — напомнил мне события прошлого, и что-то сжалось в животе.

— Фицроя Фостера.

— А кто говорит?

— Филип Паркер, сотрудник американского консульства в Берлине. Вы Фицрой Фостер?

— Да. Что-то случилось?

— Вы супруг миссис Камиллы Фостер?

— Да, да, да, черт побери. Что произошло?

Несчастный случай. Нет, не смертельный, моя жена жива, все жизненно важные функции сохранились, и органы работают нормально, вот только…

— Вот только что?

Голова. Ей в голову попал какой-то обломок, сказал Паркер.

— Обломок Берлинской стены, ну, вы понимаете. Пока нет четкого понимания, что случилось, сэр, но, похоже, она стояла у подножия, а наверху группа людей разбирала стену на сувениры, таких называют…

— Да плевать я хотел, как их…

— Mauerspechte, дословно «настенные дятлы». Но некоторые обломки были очень большими, и, как назло…

— Как она? Где она? Господи, он сделал это! Он добрался до нее!

— Никто этого не делал. По крайней мере, умышленно. Они тут же спрыгнули вниз и вызвали скорую. Люди просто праздновали. Я понимаю, что вы сейчас в шоке, но если успокоитесь, я продиктую адрес больницы и телефон лечащего врача. По его словам, ваша супруга вне опасности.

Успокоиться? Как я мог успокоиться? Мой мир рушился быстрее, чем Берлинская стена. Единственный, кто мог меня спасти, кто знал всю правду о моем призраке… Что, если она, если она…

— Я спокоен, мистер Паркер. Вы правы, моей жене не поможет, если я… Короче, я позвоню врачу, но не могли бы вы сказать, в каком она состоянии? В коме? В сознании? Или…

— Как скоро вы сможете сюда приехать, мистер Фостер? Я имею в виду, в Берлин.

Как ему объяснить, что я не могу приехать? Ни в Берлин, ни куда бы то ни было. Нет паспорта. Нет фото. Что я почти год практически не высовывал носа из дома и только ради моей любимой, моей милой Кэм начал хоть куда-то осторожно выходить. Но кому-то придется поехать, кому-то нужно это сделать, но вот кому? Мистер Паркер по ошибке принял мое молчание за что-то другое.

— Мы понимаем, что с билетами в Берлин, наверное, напряженка. Это продлится еще пару дней. Просто город стал центром вселенной. Все хотят срочно лететь сюда, ведь здесь творится история, это довольно захватывающе. Мистер Фостер, прошу прощения, я понимаю, что ваша жена присоединилась к торжествам и… Но хотел бы подчеркнуть, что консульство попробует помочь вам, авиакомпании оставляют какое-то количество мест на случай чрезвычайной ситуации, подобной этой.

Какая еще чрезвычайная ситуация? Как он мог так тянуть время, не давая никакой реальной информации, и вместо этого вешать мне лапшу на уши о каких-то настенных дятлах стены, торжествах и истории. Я говорил с идиотом, который не заслуживал того, чтобы ему объяснять, почему я не могу отправиться в путешествие и ехать придется отцу или кому-то из братьев.

— Мистер Паркер. Моя жена. Она может говорить? Она в сознании? Пожалуйста, расскажите коротко, а то вдруг я не дозвонюсь до больницы.

Паркер утверждал, что ему неудобно озвучивать медицинское заключение и что они руководствуются строгим протоколом, когда речь идет об американских гражданах, получивших травмы за границей, но он понимает, какой это стресс для меня и… Миссис Фостер якобы страдает от ретроградной амнезии. Врачам придется уточнить диагноз, но если вкратце, она проснулась сегодня утром — и прекрасно себя чувствовала, настаивал Паркер, — но понятия не имела, что находится в Берлине, и не знала, почему вообще здесь оказалась, у нее не осталось никаких воспоминаний о праздновании у стены и… Здесь Паркер начал заикаться.

— Она не помнит, кто она?

О нет, она очень даже помнит, кто она, вот только считает, что вчера было десятое сентября 1989 года и ей четырнадцать лет. Оказалось сложно найти ее мужа, поскольку она вообще не помнит, что замужем.

— Она постоянно спрашивает об отце, докторе Кэмероне Вуде, но, по нашим данным, он уже умер. К счастью, при ней была карточка отеля, и в номере мы нашли ее блокнот с телефоном в Штатах и вашим именем огромными буквами внутри громадного сердца. Поэтому и позвонили вам, как ее ближайшему родственнику.

Я сглотнул и попросил его повторить день и год. Не потому, что я плохо расслышал в первый раз, просто мне нужно было понять, что это значит. Если ее последнее воспоминание было за день до того, как я показал ей фотографию моего посетителя, если в результате несчастного случая Кэм вернулась в то время, когда она еще не видела лица моего посетителя, это можно считать доказательством его вины: он пытался стереть в ее сознании все следы своего существования, не дать приблизиться к себе. Он пытался убить ее, как и мою мать, он… Но сейчас некогда тратить время на Генри, этого мерзавца. Пришлось сказать Паркеру, что отец будет в Берлине завтра, в крайнем случае послезавтра, если не сможет купить билеты.

— Потому что вы…

— Я болен. Мне нельзя вставать с постели. Отец позвонит вам, как только я объясню ему, в каком состоянии Кэм, то есть моя жена.

Поздно вечером папа уже сидел в самолете до Западного Берлина. А на следующее утро сразу поехал в университетский медицинский комплекс «Шарите», где побеседовал с командой врачей, лечивших его невестку. Они рекомендовали не сообщать ей об их родственных отношениях, чтобы уберечь ее от шока, вызванного известием о кончине отца. Медсестры не давали ей вставать и убрали все зеркала, в котором отразилось бы лицо двадцатидвухлетней девушки, которая считала, что ей всего четырнадцать. Идея заключалась в том, чтобы держать пациентку на седативных препаратах вплоть возвращения домой, где она узнает правду. Кэм несколько озадачило, что она оказалась в Берлине, но усталость притупила природную любознательность. Еще ее слегка обеспокоило, что грудь, казалось, выросла, что она обнаружила больше лобковых волос, чем помнила, и чувствовала себя более крупной, более опытной, однако все эти изменения она приписала несчастному случаю, к которому тоже не выказывала особого интереса. Доктора предположили, что она примет любые объяснения, почему вместо родного отца за ней прилетел мистер Джеральд Фостер. Он должен небрежно сообщить, что ее отец болен гриппом и поэтому попросил мистера Фостера заменить его, то есть намекнуть между делом, что, возможно, с ее отцом не все в порядке, но лишь вскользь, чтобы не беспокоить пациентку. А вот пробудить миссис Фостер в новой реальности вменялось в обязанность супругу.

Я готовился выполнить эту задачу. Камилла явилась практически из ниоткуда, вынырнула из моих мечтаний о прошлом, чтобы спасти меня. Теперь пришло время вернуть ей долг.

Врачи не исключали, что память восстановится, как только Камилла увидит меня: она не удивится, воспоминания просто нахлынут на нее, и все.

— Такое возможно? — спросил я отца по телефону.

— Есть вероятность. Бывали случаи…

— А если нет, как долго это про…

— Недели, месяцы, даже годы. Иногда даже… хотя это не ее случай, по их мнению. Это когда затронут гиппокамп и латеральное что-то там… МРТ и компьютерная томография не показали никаких повреждений. Поверить не могу, что «Полароид» помог разработать методы, которые вселяют в нас надежду на скорейшее выздоровление. Так что давай скрестим пальцы и помолимся, чтобы одна твоя улыбка, сынок, помогла ей.

Я порадовал Кэм этой улыбкой по возвращении, но память к ней не вернулась. Однако она улыбнулась в ответ, и я почувствовал душевный подъем, как будто солнце взошло после бесчисленных темных ночей. Кэм едва была в сознании, но, разумеется, узнала меня. Последним воспоминанием, бурлившим внутри нее, как она призналась позже в момент близости, был поздний вечер десятого сентября 1981 года, когда мы попрощались, так и не занявшись любовью, договорившись встретиться рано утром, чтобы вместе пойти в школу. И вот он я, как и обещал, улыбался ей, правда изменившийся, и черты лица, которые камера отказывалась запечатлеть, несли отпечаток времени.

— Ох, как ты вырос, Фицрой Фостер, — прощебетала она кокетливо, когда санитары выкатывали ее из машины скорой помощи, а потом жестом велела нагнуться поближе и прошептала на ухо: — Я тоже подросла со вчерашнего дня. Подожди немножко, и увидишь, какой подарок я приготовила тебе на день рождения. — Едва произнеся эти слова, она уснула, ее подняли по лестнице, и я уложил ее в постель, которую она не узнала, хотя сама же лично и купила. Наше свадебное ложе. Постель, хранившая воспоминания о нашей близости, которые Кэм утратила.

Она считала — но почему? неужели ее тело не помнило, как открывалось мне? разве ноги, пот и секс не имели собственных воспоминаний? — что по-прежнему оставалась девственницей.

Я пытался не отчаиваться. Что бы она сама посоветовала? Посмотри на эту катастрофу как на возможность, Фиц, вот что. Ты можешь впервые испытать радость оттого, что я люблю тебя всеми своими клетками, относись ко мне как к источнику вечной молодости. В конце концов, ты же пропустил те семь лет, и пусть каждый из нас помнил о своей половинке и хранил чистоту, но теперь тебе выпал шанс заполнить эти пробелы. Да, это вызов. Я уверена, ты справишься. Помни, где-то внутри этого четырнадцатилетнего разума прячется твоя жена и любовница, которые ждут, чтобы их научили всему, и они готовы начать все сначала.

Вот только со мной говорила не она. Это я сам себя наставлял, бормотал под нос, опрокинутый в пустоту, темную, бесконечную пустоту, из которой Камилла меня вытащила, от которой она больше не спасет меня, возможно, никогда.

Убедившись, что она спит, я спустился по той же лестнице, что и восемь лет назад. Тогда я ожидал, что заеду за Кэм и мы вместе отправимся в шкалу, пока простой щелчок, а затем второй и третий не сделали это будущее невозможным.

— Все могло быть хуже, Фицрой, — буркнул отец.

Он не стал развивать эту тему. В нем жива была память о маме. По крайней мере, посетитель пощадил мою жену. Может, чужак полюбил ее, может, она так близко подобралась к нему в этом последнем путешествии, следуя по его стопам, что он решил не тащить ее в темноту, где обитал и от которой пробудился — но как? Она знала, по ее словам, как это произошло, когда, где, почему, и, возможно, именно поэтому он заставил ее замолчать. Он не хотел, чтобы она поведала мне его историю, боялся, что не сумеет вернуться к тому, кто теперь понимает его, навсегда отлученный от меня.

Она ошибалась насчет его доброжелательности, простой потребности быть узнанным, увековеченным. Посетитель, должно быть, запаниковал, когда Кэм все глубже преследовала его тень, устремившись в темное сердце Европы, не одобрял ее расчетов, ненавидел, что она проникает ему под кожу, в его глаза и смотрит на эту неволю его озадаченным, меланхоличным взглядом вампира. Страх, его наполнял страх, этого Генри, с каждым ее обещанием выцарапать его из меня, убедив его своими темными глазами, сверкающими, как полуночное солнце, что он должен отказаться от своей миссии. Он завидовал, что она любит меня так сильно, что ему придется прекратить эксперимент и обратиться в ничто или переселиться к кому-то, кто заслуживает, чтобы его жизнь опустела.

Изыди, возвращайся туда, откуда ты пришел, демон, гниющий в какой-нибудь европейской могиле или обглоданный рыбами на дне бескрайнего моря. Ты влюбился в нее, ты созерцал ее моими глазами, не мог убить ее, как мою мать, и поэтому ты сохранил моей Кэм жизнь, оставил меня с ней, но без нее, черт бы тебя побрал, будь ты проклят! Хотя ты и так проклят, разве мое проклятие или моя боль что-то значат для тебя, ведь призраку наплевать, что он похитил ее душу, а заодно и мою.

Безумные мысли; что я знал о том, чего он хочет, да и вообще о нем? Безумные мысли, но когда теряешь кого-то, как я потерял любимую и наш дом, не получается жить дальше, если только немного не сойдешь с ума.

Однако даже в пылу безумия и горя мне было ясно: каким бы планом ни руководствовался посетитель, он опирался на то, что находился в центре моего существования и внимания, доказывая, что по-прежнему является моим хозяином и господином. Готов ли он был преподать мне урок любви, как казалось Кэм, когда ее поиски подходили к концу, или он ненавидел меня, в чем я был уверен с самого начала, — в любом случае ему требовалось мое содействие, чтобы продолжать и дальше процветать.

Тогда нужно его игнорировать, отделить его от лица и тела, не делать больше фотографий, никогда, ни единой. Я перестану отныне вдыхать в него жизнь. Без меня ему конец.

Только однажды — в тот день, когда папа привез Камиллу из Берлина и ждал, когда я спущусь по роковой лестнице, а Хью и Вик молча наблюдали за происходящим, я допустил очередную фотосессию. Отец тогда словно бы прочитал мои мысли и нанес превентивный удар, прежде чем я успел объявить о радикальном решении.

— Давай сделаем снимок.

— Нет, — огрызнулся я. — Больше никаких снимков. Пусть сидит там в темноте, посмотрим, как ему понравится. Никаких больше появлений и выходов в свет.

— А что, если… — Отцу не нужно было заканчивать эту фразу.

Что, если этот вурдалак доволен? Что, если он исчерпал свои возможности появляться и растратил остатки энергии на ужасающее вмешательство? Что, если тяжелое состояние Кэм смягчило его сердце? Что, если жертва моей жены утолила его похоть и жестокость?

Вместо этого отец добавил:

— Ради нее. Это первое, о чем она попросит, когда к ней вернется память — а она вернется, доктора нас обнадеживают, — Фицрой, она захочет узнать, здесь ли он.

Так что я позволил сделать еще один снимок, дал Генри еще один шанс навсегда исчезнуть, позволил папе нажать еще раз кнопку на еще одном полароиде, в последний раз, подумал я, наблюдая, как камера выплевывает мое изображение.

Он был там. Разумеется.

Ничто не могло его успокоить.

Я предал его смерти и забвению.

Если захочешь вернуться, сволочь, поищи кого-нибудь еще.

Как описать следующие годы? Прежде всего, это тягучая сладость, пока я наблюдал, как Камилла Вуд снова становилась Камиллой Фостер. Она быстро училась, что неудивительно. Как только Кэм осознала свое состояние, как только оплакала кончину своего отца во второй раз, как только сосредоточила свой разум на том, что кричало диким криком ей из зеркал о безвозвратной потере лет и опыта, она со всем хладнокровием и спокойствием сосредоточилась на том — у любого ли человека, потерявшего память, нашлось бы столько внутренней силы? — чтобы начать все сначала, четырнадцатилетняя девочка в теле взрослой женщины.

— Да некоторые люди, — улыбалась она, — убили бы за возможность оказаться в моей шкуре.

По крайней мере, чувство юмора никуда не исчезло. С другой стороны, все научные знания, которые Камилла накопила с подросткового возраста, казалось, испарились. Было больно смотреть, когда я разложил перед ней — это случилось через две недели после ее возвращения из Берлина — стопку ее заметок по ДНК, молекулярной биологии, зрительной памяти. Она изумилась:

— Это я написала?! Я работала в МТИ и стажировалась в Институте Пастера в Париже?!

Но она была не из тех, кто впадает в депрессию, и такой же осталась. Я помог ей заняться наукой, сосредоточившись на ее собственном случае: мы вместе изучали мозг, и Кэм училась с невероятной скоростью. В поле СА1 гиппокампа, где должно быть поражение, оно никак не проявлялось. Но врачи настаивали на том, что это, скорее всего, диффузное повреждение аксонов, что бы это ни значило; и мы начали отсюда, выяснив, где хранится долговременная память, какова роль нейротрансмиттеров, как мозг восстанавливается после травмы и как личность формируется и не распадается благодаря тому, что мы помним.

— Почему я столько сил вкладывала в изучение памяти, особенно визуальной, и того, как она генетически передается от поколения к поколению? — спросила она, глядя на меня такими невинными глазами, что я чувствовал себя преступником, грязным, очень старым — на несколько веков старше, чем она. Я сказал, что ей придется выяснить это самой. Лучше всего воспроизвести промежуточные этапы своего предыдущего исследования, как если бы она распутывала эту ниточку впервые. Если сразу перепрыгнуть к выводам, она только запутается. Отчасти это было так, но куда более глубинная правда заключалась в том, что если бы я открыл, почему она ступила на этот путь утром в день моего четырнадцатилетия, то пришлось бы представить моего посетителя и закрепить его фантасмагорическое присутствие в ее глазах и сознании, а я категорически отказывался это делать.

В этой стратегии имелись некоторые шероховатости, которые я осознал, когда было слишком поздно вносить какие-то изменения. Возможно, нельзя было лишать ее движущей силы, навязчивой идеи, которая отвлекла ее от изучения рака и заставила с головой уйти в расследование, как образ незнакомца вдруг проявился внутри любимого мальчика. Без этой мотивации наука казалась далекой, абстрактной, утомительной. Камилла послушно читала, совершала какие-то телодвижения, продолжала оставаться гением химии и биологии, вот только искра погасла.

К счастью, ее привлекли другие области знаний. Кэм по-прежнему великолепно говорила по-немецки и по-французски, это были ее моторные навыки, если уж на то пошло, но теперь она проявляла особый интерес к испанскому. Прежде чем она вернулась из Берлина, я унес на чердак все книги об Огненной Земле и путешествиях Кука и Дарвина, Магеллана и Уэдделла и все материалы по антропологии и истории. Я также спрятал от нее бесполезный список подозреваемых, фотографии и отчеты, присланные из Европы, все сообщения и ксерокопии, бесцеремонно запихнув всю кипу бумаг в ящик вместе с фотографией Виктора Гюго, которую мой проклятый предок сделал более века назад. Но я не додумался спрятать заодно словарь испанского и учебник грамматики, и очень скоро Кэм ухватилась за них и начала совершенствовать свой испанский.

— Почему испанский? — поинтересовался я.

— Он пригодится, — ответила Камилла, и я почувствовал, как холодок побежал по позвоночнику, а потом сгустился в желудке.

Такими же словами она побуждала меня изучать именно этот язык. Но я не мог упомянуть об этом, не раскрывая, почему она заставляла меня взяться за испанский: потому что считала, что он нам пригодится, если мы когда-нибудь отправимся на Огненную Землю.

Но я скрывал от нее не только это.

Фото, для начала.

Доктор Далримпл, ее лечащий врач здесь, в Штатах, сетовал, что нет никаких проверенных лекарств от ее болезни, но, однако, фотографии не помешали бы. Описаны случаи, когда образ из прошлого помогал пациенту все вспоминать. И мы действительно завалили ее немыслимым количеством снимков ее с отцом, а затем без него, с выпускной церемонии, зарисовками из ее парижских поездок, но все тщетно, никаких ассоциаций они не вызывали.

Я ощущал, что всякий раз ей хотелось спросить, почему среди этой обширной коллекции нет моих портретов, даже со свадьбы нет ни единого снимка. Да, ее так и подмывало задать этот вопрос, но она поняла, непонятно откуда, что озвучивать его не стоит. Она считала, что у меня аллергия на фотографии и родные просто решили, что мне надо держаться подальше от фотоаппаратов, так что моя единственная камера — это ты, Кэм, пошутил я, и она засмеялась над каламбуром. Видимо, смех был ее способом не признаваться, насколько неубедительными звучали все отговорки.

Мне больно было дурить мою любимую, наблюдать, с какой легкостью она принимала любую глупость, которую я изрекал, словно Кэм было четыре, а не четырнадцать: что я редко бывал в местах, где мы когда-то танцевали и веселились с друзьями, и что самый общительный и компанейский парень в школе стал теперь отшельником, а еще перестал плавать. Если у нее были какие-то сомнения, она подавляла их, доверившись моей заботе. Ее утешала моя любовь, уверенность в том, что я могу ее защитить. Но это была не моя Камилла Вуд, не та дерзкая девушка, что ворвалась обратно в мою жизнь и последний год провела, прокладывая путь, который, как она думала, освободит меня от демона, которого я теперь не мог даже назвать в ее присутствии. Тайны, тайны… Они отравляли нас, как сточная канава.

Тем не менее не все было мрачным и двуличным, я преувеличиваю, опуская столько всего, что я продолжал смаковать.

Да, я про секс. Я ведь не упоминал, как наши тела заново открыли друг друга, не описал, как я целомудренно спал рядом, не желая, чтобы мой опыт того, чем мы занимались вместе, затмил то, что она забыла.

Я опасался принуждать ее к отношениям, которые для нее выбрало другое «я», будущее «эго». Я воспроизводил то уважение, с которым отнесся к ней в ночь перед своим четырнадцатилетием, и то воздержание, которое соблюдал все годы после, сохраняя свое тело священным и чистым, как если бы оно было храмом. И вот однажды вечером, когда мы лежали рядышком, как мне казалось, погруженные в собственные мысли и лишь угадывая желания друг друга, она почти незаметно стянула с себя трусики и прильнула губами к моему рту. Когда она пригласила меня вновь нырнуть в свои глубины, я задумался: что, если это не вернет ко мне ее разум, как и ее ноги, грудь и движения, я испугался, когда проник в нее, переступая порог плоти, осознав, что все то же самое, но всегда разное, и вдруг я совершаю ужасную ошибку и эта сексуальная инициация — первый раз для ее памяти, но не для тела — взорвет ее разум. Что, если оргазм, похожий на удар током, навсегда ухудшит ее память и усугубит амнезию?

— Ты уверена, ты уверена, Кэм?

— Глупенький, — прошептала она, покусывая мою мочку уха, пока руки скользили вниз по моей спине к ягодицам, чтобы убедиться, что я вошел в нее как полагается. — Глупенький, с нами все будет хорошо.

Позволив нашим телам говорить после всех этих месяцев молчания, с каждым толчком бедер я давал своему посетителю понять, что есть вещи, которые он не может у меня отнять, стены, которые он не может воздвигнуть.

Внезапно время исчезло — кожа Кэм вспомнила все, что ее разум не мог восстановить, я не был единственным, кто нес годы воспоминаний, наполненных исследованиями ее и своего собственного удовольствия, нашей нежной ярости по отношению к смерти, и она перестала быть той, кто чувствовал это впервые, отдаваясь мне вопреки всем шансам во вселенной, которая рассчитывала, что мы никогда не найдем друг друга, мы теперь были равны в нашем путешествии к новым открытиям, я воплотил в себе всех мужчин, когда-либо живших на земле, а она — всех женщин на свете, мы оба желали, чтобы акт любви длился вечно и никогда не заканчивался.

Увы, он должен был закончиться. Кэм пришлось открыть глаза и вспомнить, что она ничего не помнит. Мне пришлось открыть глаза и вспомнить, что она ничего не помнит. Нам обоим пришлось признать, что в будущее нет коротких путей — как будто это имело значение, как будто наши занятия любовью должны были иметь другую цель, кроме возобновления брачных клятв, дабы забыть, что у человеческого сердца есть границы.

Она уснула раньше меня, а я лежал и смотрел на нее, благословленный чудесным дыханием и каскадом черных волос, а ее ноги были мокры от моего семени.

В те дни она вообще много спала. Доктор Далримпл считал, что для клеток ее мозга и искаженных нейронных связей нет ничего лучше отдыха. Он велел каждый раз, когда она просыпается, пытаться выяснить — «но осторожно, мистер Фостер, без давления», — что ей снилось. Ее подсознание никак не затронуто, вот почему гипноз часто срабатывает как терапия в менее серьезных, чем у нее, случаях, и спонтанное выздоровление могут спровоцировать фотографии прошлого. То, что хранится внутри или рядом с ее гиппокампом, может всплывать фрагментарно во время быстрого сна. Только убедитесь, что она не чувствует никакого напряжения.

Напряжение чувствовал я. Я почти ничего не мог предпринять, чтобы вылечить ее, поэтому хватался за идеи доктора Далримпла как за руководство к действию и старался всегда быть поблизости, когда она просыпалась, проводя долгие ночи рядом с ней в ожидании чуда. Но Кэм так и не смогла вспомнить ничего из своих снов. Наблюдая за ней, лежащей и беззащитной, я не мог отогнать мысль, какой одинокой она была в первые часы после того, как на нее упал обломок Берлинской стены. Когда она собиралась раскрыть последний секрет. В углу комнаты, в нижнем ящике моего стола, томились материалы из Германии, которые отец забрал из ее номера в отеле. А также доказательства, собранные Кэм за последние месяцы пребывания в Париже, отправленные Институтом Пастера вместе с наилучшими пожеланиями, вместе с рукописной запиской от доктора Эрнеста Дауни, в которой говорилось, что эта трагедия нанесла ущерб науке и он заскочит пожелать Кэм удачи, если окажется в районе Бостона.

Но настоящим бриллиантом в этой сокровищнице оказалась толстая синяя папка, которая, должно быть, служила для тренировки памяти, туда она записывала детали каждую ночь, чтобы поделиться по возвращении. Это была суть ее поисков. Вот только под замком, как и ее разум, чтобы ни малейшее проявление любопытства не помешало мне изгнать посетителя из нашего мира. Как и любому наркоману, мне нужно было одним махом завязать, не позволив даже упоминанию об этом кавескаре слететь с моих губ, отравить горло, сжечь кишечник. Не надо даже соваться в этот отчет, приказывал я себе, Кэм обещала зачитывать его «пухлыми влажными губами», она повторяла слова так часто, что это было похоже на предательство — подслушивать ее прошлое, пролистывать архивы, просматривать ее слова без шуток, комментариев и сияющих глаз. Это доказательство любви к ее Фицрою, которая привлекла Кэм в Берлин навстречу жестокой судьбе, и его власти над моей любовью.

Его власть — в решении причинить ей боль. И ее выбор — забыть его. Единственное преимущество, проистекавшее из всего этого ужаса, заключалось в том, что она могла начать все заново, восстановиться во всей своей чистоте, пойти по пути, который могла бы выбрать, не появись я на пороге в день рождения, размахивая фотографией. Он стерся из ее разума, хотя вместе с ним канули в Лету и другие, куда более восхитительные воспоминания, но в целом все к лучшему. Никогда больше я не буду сосредоточивать свою жизнь вокруг черных глаз Генри, никогда больше не буду неразрывно связывать нашу природу с его. Может быть, он — судьба, Господь, история или гребаный обломок Берлинской стены — оказал нам услугу, очистив Камиллу от любых воспоминаний о его печальном лице, распахнув дверь передо мной и позволив сделать то же самое. И тем не менее захлопнуть дверь не получалось, поскольку недели и месяцы превращались в два года одинокой бессонницы в ожидании, когда хотя бы проблеск потерянных восьми лет всплывет в темноте ее снов, и я не мог побороть одержимость, пока в мозгу крутился один и тот же вопрос: как он это сделал, каким образом вмешался в судьбу женщин, которых я любил? Или это просто мое больное воображение сделало его козлом отпущения, обвинив том, что он якобы спровоцировал смерть моей матери? И несчастный случай с Кэм? Но мама сбилась с пути, а Кэм удалось узнать имя Генри, отыскать фото, установить обстоятельства похищения, маршрут и список других пленников. Значит, на одну он напал, потому что она была слишком далеко от цели, а на другую — потому что она оказалась слишком близко?

Случайность сводила с ума. Чем больше я сравнивал маму и Кэм, тем меньше общего видел. Камень, падающий на голову одной женщине холодной ноябрьской ночью на севере планеты, и другая женщина, свалившаяся в мутные воды Амазонки на жарком юге, — какая между ними связь? Что, если это случайные события, такие же произвольные, как выбор бедняги Фицроя Фостера для эксперимента, ситуация, не имевшая смысла или направления, как сама эволюция, просто цепочка случайностей, которые казались схемой для кого-то вроде меня, кто родился среди вида, выжившего в поисках высшего порядка, который стал могущественным и господствовал над природой и царствовал над земным шаром, связывая случайные события, соединяя причину и следствие, сочетая сферы далекие и отличные друг от друга? Почему я вообще решил, что у посетителя был план, цель, рациональный мотив? Догадалась ли Камилла, прежде чем обломок Берлинской стены…

Почему? Почему вообще Берлинская стена?

Мог ли мой посетитель, практиковавший первобытный коммунизм, равнодушный к личному имуществу, разозлиться из-за того, что стена рухнула и современная версия коммунизма потерпела неудачу, мог ли осудить Камиллу за то, что она бросилась отплясывать на руинах мечты Карла Маркса? Но это государство диктатуры коммунизма, удушающего и бюрократического, не имело ничего общего со свободным, эгалитарным образом жизни индейцев Огненной Земли, реальной связи между ними не было. Почему его должно волновать то, что случилось в мире? Понимал ли он сложности двадцатого века, этот человек, живший во всех смыслах в доисторические времена?

Или я недооценивал его, приходя к выводу о безразличии, заранее осуждая на смерть, как это делали при жизни его похитители, зрители и ученые? Может быть, Генри понимал больше, чем я предполагал. Может быть, мертвые получали ежедневные сводки о том, как их потомки грабят планету, завещанную им, — и если да, то не будет ли он ненавидеть капитализм? В конце концов, именно торговцы уничтожили его и его племя. Предприниматели, которые выставляли экзотических дикарей в человеческих зоопарках, предприниматели, которые запечатлевали их диковинные черты на открытках, что продавались за пенни. Кэм, разумеется, знала ответ, она бы смогла отделить правду от лжи, наверное, она успела до несчастного случая упорядочить этот хаос, предложить более связное и обоснованное объяснение.

Камилла — единственный человек, которого я не мог вовлечь в свои печальные догадки. Месяцы собирались в годы, один год перетекал в другой, по мере того как она приближалась к той, к кому когда-то ползла черепашьим шагом, Кэм Вуд, которая приветствовала меня в день моего четырнадцатилетия, постепенно сливалась с Кэм Фостер, которая в последний раз говорила со мной и заверяла, что мы исполнили свой долг. Две эти Камиллы накладывались друг на друга, противоречили друг другу и вступали в сговор, когда моя жена начала отстаивать независимость и решилась выйти из дома одна и провести вне его сначала час, затем два, а после и всю вторую половину дня, а я обнаружил, что меня охватывают в равной мере надежда и отчаяние.

По мере приближения девятого ноября 1991 года, этой зловещей годовщины, я ожидал каких-то существенных изменений. Врачи всегда упоминали два года как возможный предел для ее состояния — цифра взята с потолка, я знал, что это среднее, медианное значение, но тем не менее именно она повторялась в справочной литературе. И разве даты, их повторение не важны? Одиннадцатое сентября и так повторялось само собой. А Кэм ведь тоже выбрала четырнадцатое июля днем нашей свадьбы? Разве сам я не угодил в плен шаблонов и отголосков прошлого? Так почему бы девятого ноября не замкнуть один круг и не начать другой?

Этот день настал и прошел без малейших изменений. Ну, почти. Около полудня раздался звонок в дверь, и некоторое время спустя мой отец поднялся и сообщил, что к нам пришел доктор, который, по его словам, знает Кэм, работал с ней в Париже, зовут его Эрнест Дауни и это профессор из Стэнфорда. Если мы не возражаем, он хотел бы засвидетельствовать свое почтение, а если пациентке нездоровится — на самом деле Кэм только-только уснула, — возможно, мистер Фицрой Фостер уделит ему пару минут своего драгоценного времени? Я велел отцу выпроводить этого типа, вспомнив, что это шапочное знакомство и у Кэм от него мурашки, она называла его жутковатым. Я меньше всего хотел, чтобы с ней контактировал кто-то из ее прошлого.

Прошло несколько минут. Я слышал, как дверь внизу открылась и захлопнулась, и наблюдал из-за занавески, как доктор Дауни уходит, сгорбившись и глядя себе под ноги. А потом он вдруг резко развернулся и уставился на дом, прямо на окно второго этажа, откуда я шпионил за ним. Генри сделал меня экспертом по лицам, и мне не нравилось то, что я видел, не нравилось, что этот человек, казалось, знал, что я задумал и где я нахожусь, словно бы его взгляд, как ножницы, мог рассечь занавески и обнаружить мое присутствие. Но он не мог меня видеть — да и осмотр нашего дома и места, где я прятался, длился не более нескольких мгновений, а затем непрошеный гость исчез.

За исключением этого небольшого происшествия, быстро преданного забвению и, конечно, не доведенного до сведения Кэм, я прожил тот день, как и любой другой день с момента ее возвращения и начала вечного процесса выздоровления: мы были заперты в нашей комнате, как звери в неволе, вдали от мира, как будто снаружи бушевала ужасная эпидемия, а не манило бесконечное множество соблазнов и возможностей, к которым проникалась моя жена, входя во вкус.

Только в этом смысле дата имела хоть какое-то значение.

Хотя на самом деле это заставило меня заново взглянуть на весь период ее болезни. Улучшилось ее состояние или ухудшилось? Чего я достиг своей стратегией? Как долго мы сможем продолжать жить так, создавая искусственный рай вдали от мировых бед, как будто она была Сиддхартхой и я нашел способ вечно ограждать ее от смерти, болезней и ужаса?

Моя болезнь склеила нас в единое целое, меня и Кэм, благодаря моему посетителю мы стали парой. Ее жизненный план заключался в том, чтобы вылечить меня, освободить меня, она воображала себе наше общее будущее. А теперь мы поменялись ролями. И я жил только ради ее исцеления. Но Камилла увидела мое спасение в том, чтобы вывести меня в неизвестный мир, которого я боялся; она искала все средства, чтобы вытолкать меня из пещеры, которую я сам себе соорудил. В то время как я сделал наоборот. Я убедил ее, злоупотребляя доверием ко мне, что внешняя среда токсична и угрожает ее благополучию. Я так хотел ее для себя, что оградил от любого возможного внешнего влияния. До недавнего времени она мне подыгрывала. Вместо того чтобы подражать ее альтруизму, я свел потенциальное богатство ее опыта к собственной убогости.

Чем больше я думал о своей дилемме и о том, что подвел ее, о том, что полное забвение посетителя — многие месяцы, в течение которых его черты лица не накладывались на мои, — в итоге лишили ее возможности участвовать в любом проекте, который мы могли бы спланировать вместе, тем более я осознал, насколько эгоистичным и несовершенным было мое решение. Я все сильнее чувствовал, что ответ должен лежать в ней самой, в том, кем она была и кем оставалась глубоко внутри. Вероятно, она не сможет объяснить, что делать сейчас или дальше, но она оставила мне свой голос, она подготовила для меня историю. Ее голос был рядом, прятался в извращенной притягательности этой синей папки из Берлина.

Если бы она очнулась в прежнем состоянии, разве не рассердилась бы, почему я не прочитал ее длинный отчет, почему не воспользовался ее расследованием, чтобы помочь ей, чтобы освободиться и заодно освободить ее?

А потом внезапно наступил последний день года, впереди маячил 1992-й.

Кэм словно осознала, что праздновать нечего, что не будет ни поцелуев в полночь, ни обновления клятв, которые имели бы смысл, и потому рано заснула.

Может, во всем были виноваты фейерверки у соседей, объятия моего отца и братьев перед тем, как они разошлись по своим вечеринкам, а может, это был символизм даты, хотя я только позже понял, насколько важен был тот год. Или я переоцениваю? Легче предположить, что я просто утомился, устал делать вид, будто все наладится само собой без какого-либо вмешательства с моей стороны. Кэм взрослела, догоняла зрелую себя, становилась все более самостоятельной. Было чудесно наблюдать, как старая Кэм снова появляется на свет, чудесно и страшно видеть, как она бросает мне вызов, берет на себя инициативу, уходит из дома, не посвящая меня в детали, куда идет и когда вернется, но это также означало, что скоро, очень-очень скоро она начнет давить на меня, перестанет терпеть мои фальшивые отмазки, лишь разжигающие мой стыд, усиливая сожаление.

Наблюдая, как Камилла спит на рассвете нового года, который давал всем, кроме нас, надежды на перемены и обновление, я почувствовал, как меня одолевает внезапная необходимость вернуть голос, в котором мне было отказано с момента последнего телефонного звонка более двух лет назад. Я подошел к столу, сунул ключ в замок нижнего ящика — там лежала папка со словами, которые Кэм намеревалась прочитать в моем присутствии и которые я теперь буду читать молча рядом с ней. Был ли способ лучше провести ночь?

Судьба Генри, его судьба и твоя, Фицрой Фостер, а следовательно, и моя была предопределена, как и большинство судеб, заранее. В его случае совсем издалека — с Крайнего Севера планеты, за много лет до его рождения.

В 1848 году — когда по всему миру прокатились революции, вроде 1789-го, 1968-го и нынешнего 1989-го — торговец рыбой Клаус Хагенбек впервые выставил в Гамбурге несколько тюленей из арктических регионов. В том, чтобы показывать морских животных в больших кадках на заднем дворе рыбного магазина, не было ничего новаторского, но оказалось, что это очень прибыльно. Затем тюленей выставили и в итоге продали в Берлине, что стало началом семейного дела — торговли животными, которые и сегодня, сто пятьдесят лет спустя, выставляются в зоопарке Хагенбека в Гамбурге.

Этому успеху семейное предприятие обязано сыну торговца рыбой, Карлу, который в возрасте четырех лет начал кормить тюленей, и его амбиции намного превосходили амбиции отца. К двадцати двум годам — как тебе сейчас, Фиц, — он руководил фирмой и специализировался на африканских животных: слонах, львах, жирафах, гиенах, енотах, змеях и обезьянах, демонстрируя пойманных зверей в мини-зоопарке на двух акрах позади своего нового дома. Он также удовлетворял потребности цирков, монархов и частных коллекционеров.

Канал поставок оказался под угрозой в начале 1870-х годов, когда Махди, исламский пророк, воин, захватил Судан, вынудив Карла Хагенбека искать решение проблемы на холодном Севере. Он вспоминал, как, будучи десятилетним мальчиком, был «особенно впечатлен», как он это сформулировал в письме импресарио американского цирка П. Т. Барнуму, видом зулусских кафров, выставленных напоказ в клетке в окрестностях Гамбурга. Так почему бы не привозить вместе с северными оленями из Норвегии и Швеции тех, кто этих животных дрессировал, и не демонстрировать взаимодействие животных и людей, как если бы они все еще находились в одной из своих деревень? В детстве его это поразило, так, может, поразит и посетителей и они захотят за это заплатить?

Используя в качестве доверенного лица норвежского ловца диких зверей Арнольда Якобсена, Хагенбек вывез группу лапландцев. Эти «крошечные мужчины и женщины» стали сенсацией и отправились в турне в Берлин, Лейпциг и другие города. Ловцам животных, которые в прошлом обслуживали их семейный бизнес, велели быть начеку и сообщать о появлении любого экзотического народа, не настолько страшного, чтобы вызвать отвращение у европейской публики, но не слишком красивого, чтобы перестать быть диковинкой.

В ближайшие годы, Фиц, будут эскимосы, сингалы, калмыки, сомалийцы, эфиопы, бедуины и индейцы. Наиболее примечательны для нашего расследования три нубийца из Верхнего Нила, которых обманом вывезли в Германию в 1876 году — первый из многих совместных, проектов с нашим старым знакомым Сен-Илером, руководившим зоопарком «Сада Аклиматасьон», а фотографировал их во время поездки в Париж не кто иной, как Пьер Пети.

Со временем стали требовать привозить новых и новых дикарей. Не только клиенты, но и ученые. Руководители Берлинского общества антропологии, этнологии и протоистории прямо-таки зациклились на исследовании жителей Огненной Земли, которые так часто упоминались в трудах Дарвина. Возглавлял эту вакханалию… мой бывший герой Рудольф Вирхов. Отчаявшись стать первым ученым, который обнаружит недостающее звено между обезьяной и человеком и опровергнет теорию Дарвина, он заключает союз с Хагенбеком, чтобы привезти этих «фейерландцев», обеспечивая финансирование и политическую поддержку, то есть своего рода международную легитимность, необходимую для похищения граждан суверенной страны.

В итоге Якобсена отправили на мыс Горн в 1878 году. Он собирался подняться на борт с группой кавескаров, когда губернатор Пунта-Аренас пресек это на корню. С удовольствием отмечаю, Фиц, что я ношу фамилию того самого губернатора: Вуд, его звали Карлос Вуд Арельяно. Сомневаюсь, что он один из моих предков (столько Вудов на белом свете), но, может быть, благодаря этому совпадению у Генри появился повод симпатизировать мне, я заранее получила положительные очки на случай, если он когда-нибудь захочет применить свои гнусные искусства против тебя. Хотя не все ли мы, белые, для него одинаковы, точно также, как мы думаем, что чернокожие, азиаты или индейцы все на одно лицо?

Я вздохнул. Бедняжка Камилла заблуждалась, подшучивая над тем, как сдержать руку Генри по ту сторону гробницы. Но после первого приступа горечи от этой иронии я почувствовал, как губы расплываются в улыбке. Так типично для нее: всегда такая веселая, моя женщина. И этот ее отчет написан с таким воодушевлением.

Старина Карлос Вуд просто молодчина! Вмешательство в 1878 году помогло этим туземцам не попасть в Европу. Разразился настоящий дипломатический скандал. Ван Гюлих, посол Германии в Чили, высказал протест в защиту Хагенбека, рисуя его благородным бизнесменом, стремящимся продвигать науку, помогать антропологическим обществам в своей стране изучать иностранные расовые типы, и это важнейшее исследование, ради которого молодые, пусть и любознательные республики вроде Чили и Аргентины, не имеющие достаточных ресурсов, должны считать за честь отправить образчики коренных жителей в Германию. Дескать, это способ внести свой вклад в европейские исследования и просветить зрителей, которые являются наследниками культуры Греции и Рима.

Послу в помощь было отправлено официальное письмо от самого канцлера Бисмарка. Шуточное замечание на полях, Фиц. Ты слышал о дуэли на сосисках? В 1865 году Бисмарк так разъярился, прочитав, как Рудольф Вирхов критикует его военный бюджет, что бросил вызов выдающемуся берлинскому профессору. Вирхов, которому дали право выбора оружия, предложил каждому из дуэлянтов съесть одну из двух сосисок. Проигравшим будет тот, кому досталась сосиска, зараженная паразитом, вызывающим диарею[6], которая не проходит в течение нескольких дней. Бисмарк с негодованием отказался от дуэли, но тринадцать лет спустя, когда масштабное антропологическое предприятие Вирхова оказалось под угрозой, канцлер бросился в бой, чтобы защитить науку, торговлю и расширение немецкого влияния.

Хотя похищение в 1878 году удалось предотвратить, давление на чилийское правительство, чью армию обучали прусские офицеры и чьи южные районы теперь, когда индейцы мапуче были побеждены благодаря винчестеру, заселяли волнами немецкие эмигранты, возымело вполне понятный эффект. В 1879 году Якобсен смог законным образом вывезти семью из трех индейцев теуэльче с Огненной Земли. Отец, мать и ребенок были тщательно осмотрены Вирховым и его коллегами и путешествовали по Германии, доказывая существование крупного рынка сбыта патагонских дикарей.

И на сцене появляются наши одиннадцать кавескаров.

Опять же, их судьбу решило то, что произошло под северным сиянием нашей темной планеты. В начале 1881 года все восемь эскимосов из Лабрадора, которых Якобсен выписал для предстоящих выставок, умерли от оспы.

Якобсен, который направлялся в Австралию и Полинезию, чтобы собрать этнографические артефакты для Вирхова и Берлинского музея, получает в Буэнос-Айресе телеграмму от Хагенбека с инструкциями по поимке и отправке небольшой группы огнеземельцев в Европу. Якобсен не в состоянии справиться с этой задачей самостоятельно, потому что ему нужно ехать в Новую Зеландию, и он телеграфирует, что знает, к чьим услугам стоит обратиться. И вот 10 июля 1881 года герр Вален, капитан немецкого китобойного судна, захватывает нашу группу кавескаров под выдуманным предлогом, якобы бедные дикари терпели бедствие, а теперь согласны участвовать годовом турне по Европе, чтобы возместить затраты на спасение их жизней, которые, конечно, не подвергались никакой опасности. Вален, который восемь лет спустя поставит Мэтру селькнамов к столетию Французской революции на выставку в Париже 1889 года, отлично знает, что эта операция незаконна. Он осторожно переправляет заложников со своей маленькой шхуны посреди Магелланова пролива на «Фивы», пароход, направляющийся в Европу, а оплачивает все это действо некто по имени Швеерс. Все для того, чтобы одиннадцать кавескаров никогда не ступили на берег в Пунта-Аренас, где таможенные или миграционные чиновники начали бы задавать неудобные вопросы относительно законности этих действий.

Шестнадцатого августа 1881 года пароход причаливает в Гавре, где человеческий груз проверяет и одобряет Сен-Илер. Три дня спустя Генри — к тому времени крещенный Генрихом по имени старшего сына Хагенбека! — и его соплеменники сошли на берег в Гамбурге. Но пробыли там недолго. К концу августа парижский «Сад Аклиматасьон» с большой помпой принимает «каннибалов» — уникальный последний шанс увидеть их во плоти (и поедающих плоть) до того, как недостающее звено эволюции исчезнет с лица земли.

Первой, кто покинул состав этой группы, как мы знаем, был малыш Маленькой Матери. Я-то думала, что это была девочка, но по факту оказалось, что четырехлетний мальчик. Возможно, брат Генри. Я представляю, как он себя чувствовал, умирая, как любой ребенок, который болен и даже не знает, что за болезнь убивает его.

Остальные тоже не были в курсе, что существует что-то вроде вирусов. К тому времени, когда они добираются до Берлина, в конце октября, посетив с визитом, если это не слишком иронично, Дрезден, Штутгарт, Лейпциг и Нюрнберг, все уже больны.

Я оторвался от чтения. Кэм закашляла. Она впервые заворочалась с тех пор, как я открыл синюю папку, и кашель казался мне эхом давно умерших легких десяти заложников, словно любимая во сне улавливала мои мысли лучше, чем наяву, когда я с легкостью ее дурил.

Трудно было принять тот факт, что женщина, написавшая все эти слова, корпела над ними с такой элегантностью, прилагая все усилия, чтобы они получались одновременно описательными и лирическими, готовя этот текст под свои «влажные губы», под свой голос. Больно было признавать, что она не помнила ни капли из того, что так старательно собирала.

Я выскользнул из постели и на цыпочках прокрался к ящику, где лежали остальные материалы из Германии и Франции. Целые тонны по большей части неразборчивых записей, дат и хронологий, копии писем на немецком языке, адресованных некой Тее Умлауф (???), вырезки из журналов и газет и несколько книг. Я остановился на двух текстах Карла Хагенбека, один на немецком, другой на английском, его автобиографии. «Звери и люди» значилось на обложке, а на титульном листе ее беззаботным почерком выведены слова: «Для моего Фицроя. Ты сможешь прочесть этот голос из нашего прошлого без моего перевода».

Я полистал книгу и остановился на фотографии Хагенбека. Солидный красивый мужчина лет шестидесяти, заснятый много лет спустя после того, как приказал похитить кавескаров. Прямой нос, широкий лоб, выразительная бородка, глаза, которым удавалось быть одновременно пронзительными и доброжелательными, сочетать деловую хватку с блеском гуманитарных импульсов. Он скорее походил на государственного служащего, чем на человека, который путешествует в Африку в поисках диких зверей.

Неужели этот человек действительно стоит за заговорами, изгнавшими сотни несчастных туземцев с насиженных мест? Он кажется таким… таким… я пытался подобрать подходящее слово. Безобидный буржуа, почти праведник, безупречный, уверенный в себе и своем деле. Но, вероятно, так было со всеми, кто участвовал в этих операциях, и многими другими в моем бесконечном списке, хотя ни один, кроме Пети, не связан узами родства с нашей семьей. Или Кэм обнаружила связь с Хагенбеком? Или Якобсеном? Или капитаном Швеерсом? Ван Гулихом? Или даже самим Вирховым?

Когда я убирал автобиографию обратно в ящик вместе с другими материалами, из нее выпал листок, исписанный рукой Кэм. Мое сердце екнуло. Я научился быть суеверным. После нападения Генри на меня все случайности и совпадения казались наполненными смыслом.

Но это были просто мысли вслух.

Чем мы отличаемся от всех тех зрителей и торговцев? В чем разница между движущимися фигурами индейцев, танцующими медведями и полинезийцами из Диснейленда и теми, кого Хагенбек выставил в своем зоопарке и продал Барнуму и музеям? Когда мы смотрим документальные фильмы об экзотической природе по телевидению или в кино, так ли мы далеки от тех, кто стекался на представления с дикарями в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков? Когда я оплакиваю животных, вывезенных из Африки и Цейлона, причисляю ли я себя к виноватым, учитывая мои опыты на морских свинках, мышах и кроликах в Париже, кроликах с красными глазками и вечно подергивающимися носиками. О, как бы мне хотелось поговорить об этом с моим Роем! Он меня успокоит, милый, мудрый, дорогой Фицрой!

Я вздохнул, обеспокоенный этим идиллическим видением моих добродетелей. Если бы я был таким милым, как она сказала, по-настоящему мудрым, я бы не подошел к телефону в тот день, когда она решила ворваться обратно в мою жизнь, я бы защитил ее от нападок Генри.

Я подвел ее.

Что-то горькое и разрушительное шевельнулось внутри, и потребовалось огромное усилие, чтобы не закрыть синюю папку, которую я не заслужил читать и которую скрывал от нее и от себя из-за страха, который Камилла не проявляла, пытаясь спасти меня. Но папка тянула к себе как магнитом.

Четырнадцатого ноября 1881 года профессор Рудольф Вирхов прочитал лекцию в зале Берлинского зоопарка сотням возбужденных гостей, среди которых большинство были дородными матронами с многочисленными отпрысками. Он посетовал, что две женщины-патагонки и их дети слишком больны, чтобы показывать их, но в течение нескольких часов, как пишет Вирхов в эссе, остальные женщины и четверо мужчин сидели полуголые, постоянно заходясь в приступах кашля и определенно подавленные, глядели на зрителей, слушали слова на немецком языке, в которых описывалось их состояние. Они, кстати, могли бы воспроизводить все эти слова, не понимая их значения, потому что обладали поразительной способностью к подражанию и имитации. Я не перевела для тебя всю речь, Фиц, как Мануврие, потому что скоро буду дома…

Здесь я с трудом сдержал слезы. Вместе, вместе. Она спит, а я читаю один — издевательство над ее задумкой. Может, я ошибся, подступившись к чему-то еще неполному, не соответствующему ее строгим стандартам?

Слишком поздно для подобных сомнений. Генри и его соплеменники уже в Берлине, в том самом зале, и все эти зеваки жаждут потрогать их кожу, потыкать в них пальцем, а Вирхов умоляет публику успокоиться и вести себя как цивилизованные люди…

…и приведу измерения Генри по каждой категории. Разве это не безумие, любимый? Мы знаем о длине его рук, бедер, плеч, окружности черепа больше, чем о любом другом из ныне живущих. Диаметр головы: 195 миллиметров. Второй палец ноги слегка изогнут и довольно заострен, мышцы торса чрезмерно развиты, поскольку он провел большую часть жизни сидя на корточках в каноэ, веко нависает, как у монгольца. Я покажу тебе гравюру из берлинского научного журнала, увидишь, как у него отросли волосы после Парижа. В итоге он утратил жизнерадостный вид и стал выглядеть угрожающе. Вирхов также рассказывает нам о рационе, о том, как они жарят рыбу на огне, которому не дают погаснуть. Он задается вопросом, не является ли это попыткой воспроизвести патагонскую практику постоянного горения углей в их каноэ. Он добавляет, что подобно тому, как дикари делятся имуществом и едой, мужчины и женщины также имеют «коммунистическое отношение» к репродуктивному поведению, беспорядочно вступая в половую связь — обвинение, в обоснованности которого я не уверена, возможно, это просто выдумка. Откуда он мог знать?

Чем они болели? Вирхов не сообщает подробностей, кроме как обвиняет парижан в том, что они каждое утро позволяли дикарям купаться в ледяном пруду. «Северонемецкая всеобщая газета» сообщает о пневмонии, но добавляет, что теперь они достаточно здоровы, чтобы толпы зрителей могли понаблюдать, как они едят, — процесс, описанный лживой «Национальной газетой»: якобы мужчины съедают свою порцию сырого мяса, а затем бросают скудные объедки женщинам и детям, издавая громкий гортанный звук, который выражает удовлетворение (я думаю, что это чистой воды погоня за сенсацией, чтобы продать побольше газет и билетов). Часы кормления публикуются в прессе, Фиц, а также график демонстраций навыков стрельбы и изготовления обсидиановых наконечников для стрел.

Эти статейки привлекают море зрителей (сами газеты называют их посетителями), количество растет с каждым днем, и восьмого ноября их становится столько, что начинаются беспорядки. Тридцать семь тысяч человек купили билеты! Зрители, подогреваемые реками пива, угрожают разрушить огороженный вольер, вынуждая патагонцев прятаться в хлипкой хижине, где они проживают. Толпа, возмущенная их исчезновением, громко требует, чтобы индейцы показались и начали спариваться. Тысячи людей, сдерживаемые натиском полиции, торчат там до семи вечера и орут: «Выводите огнеземельцев, выводите их!» Представь, как Генри и его товарищи слушают рев толпы, бьющейся о доски ограды.

Этот сильный непристойный интерес к плотским привычкам кавескаров разделяют и ученые. В Мюнхене пленников с нетерпением ждет эмбриолог Ван Бишоф, желающий изучить половые органы туземных женщин, когда они прибудут в конце ноября. Другие женские органы — например, их мозг — интересовали его куда меньше, поскольку он категорически возражал против допуска слабого пола в любую академическую профессию. Говорят, что у этих патагонцев нет ни стыда, ни чувства приличия, и специалист по овуляции млекопитающих ожидал, что сможет провести исследование всей полости. Но кавескарки не дали ему исследовать свои гениталии и, как он пишет с возмущением, девственную плеву дочери-подростка.

Он разозлился еще сильнее, когда в начале 1882 года швейцарский врач фон Мейер сообщил, что одна из женщин, препятствовавших исследованиям фон Бишофа, умерла по дороге в Цюрих. В переписке эта женщина называется Грет, и мы впервые слышим это имя. Кто это? Я сделала вывод, что это либо Пискоуна, либо Трин (сокращенное от Кэтрин), которую повторно крестили Грет во время тура по Германии, хотя не уверена, которая из них, и зачем вообще нужно было менять имя. Фон Бишофа не интересуют личности мертвых, только их анатомия. Он гневно строчит записку в Мюнхенскую академию, мол, получил информацию о кончине Грет слишком поздно, чтобы требовать сохранения ее гениталий, но не сдается, поскольку просил фон Мейера гарантировать, что, как только любая из дикарок умрет, ее органы извлекут, заспиртуют и отправят ему на экспертизу. Когда две из них и правда умирают в Цюрихе, их половые губы, вульвы и влагалища вырезают и отправляют в Мюнхен. Когда я вернусь домой, ты сможешь посмотреть чрезвычайно четкие рисунки этих частей тела, Фиц, но, по правде говоря, я бы предпочла, чтобы ты этого не видел.

Согласно бумагам фон Бишофа, перевозка человеческих органов в девятнадцатом веке стала возможной после смерти Лизы одиннадцатого марта 1882 года и Маленькой Матери тринадцатого марта, также в Цюрихе, за ней через полчаса последовал глава племени, ее муж, известный как Капитано. В разгар всего этого ужаса врач, наблюдавший за супружеской парой, описал один трогательный момент: когда Маленькая Мать умирает от пневмонии, она протягивает ногу, чтобы коснуться пальцев ног своего супруга и погладить их.

А что же наш Генри?

Он последовал за ними, первым из четверых, умерших в Швейцарии, но не от пневмонии. Твой посетитель, наш посетитель скончался от сифилиса. Согласно отчетам доктора Боллинджера из архивов Мюнхенского научного общества, Генри был доставлен в больницу в Цюрихе в тот же день, одиннадцатого февраля 1882 года, когда он и восемь других высадились в этом городе. Двадцатого февраля ему прооперировали пенис. Он испустил дух через неделю.

Итак, молодого человека убила бактерия Treponema pallidum, прости за научные подробности. Очень, к слову сказать, подвижная бактерия, которую ему кто-то должен был передать. Одной из подозреваемых является Трин, так как в каком-то из источников сообщается, что она якобы погибла от сифилиса, но эта информация сомнительна, и лично я ставлю на Лизу. Может, потому, что она была одинока, как и я, когда мы впервые занялись любовью, Фиц, или потому, что у нее еще не было детей, или потому, что она умерла через двенадцать дней после смерти Генри — увы, других данных нет. В любом случае нет никаких задокументированных свидетельств, так что это просто мой вариант. Но как Лиза заразилась сифилисом, ведь это европейское заболевание? Почти наверняка это произошло на борту корабля, идущего в Гавр, хотя нельзя сбрасывать со счетов Париж или один из немецких городов. Я бы сделала ставку на изнасилование, а не на секс по обоюдному согласию, Фицрой, учитывая жестокое обращение с пленными женщинами на протяжении всей истории, далекой и не очень. И пока мы обсуждаем тему изнасилования, есть другая гипотеза: Генри мог обесчестить кто-то из надзирателей.

При этой мысли что-то внутри меня сопротивляется. И не потому, что я считаю изнасилование женщины менее отталкивающим, чем мужчины. Дело в том, что я прониклась к Генри и не хочу, чтобы у него имелись дополнительные причины для осквернения твоего тела и для мести. Я хочу унять его гнев. Ну, или, возможно, представить его сексуальный контакт с Лизой невинным. Произошло ли это одиннадцатого сентября 1881 года в Париже, в тот же день, когда его сфотографировали? Приближает вас друг к другу? Вряд ли мы когда-нибудь найдем ответ. Остается только надеяться, что он испытал некоторое удовольствие, когда вошел в Лизу, что она стала его убежищем в человеческом зоопарке в Булонском лесу, или где там они занимались любовью, не понимая, что обмениваются заодно и бактериями. Я надеюсь, Фицрой Фостер, что до самой его смерти они наслаждались друг другом, как это делаем мы, и, по крайней мере, этого у них не отняли.

Возможно, я найду больше сведений в Цюрихе, Фиц, это моя следующая остановка. Может, я выясню, что сделали с умершими. Что же до выживших, то я уже знаю, что Антонио умрет в трюме корабля по пути домой, а Педро, молодой кавескар, который, как мы думали, мог быть твоим посетителем, проживет еще несколько лет, как и двое детей-сирот, которым удалось вернуться на Огненную Землю. Единственная вернувшаяся женщина, по некоторым версиям, — Пискоуна, которая вскоре погибнет от туберкулеза; другая версия, менее достоверная, говорит, что это Трин, умершая потом от сифилиса. Очень печально и сбивает с толку: даже после смерти эти туземные женщины не имеют собственных имен. Хагенбек не упоминает, кто они такие, просто обеспокоен четырьмя смертями в Цюрихе: вновь повторяется то, что случилось с его восемью эскимосами годом ранее, и он решает отправить остальных обратно.

Во время тура он не проявляет особого беспокойства. Пишет Якобсену из Нюрнберга, мол, со здоровьем все хорошо. И дела идут отлично. В другом письме из Дрездена: Антонио и Педро достаточно поправились, чтобы присоединиться к остальным на публичном представлении. В Цюрихе ничего не отменяют, просто сокращают расписание с обычных десяти часов до четырех с половиной. Шоу должно продолжаться.

Но недолго. Когда Хагенбек узнает о смерти еще трех туземцев в марте 1882 года, он говорит Якобсену, что отменяет турне. По его словам, по крайней мере некоторые туземцы спасутся. Добавляет, что он отныне будет демонстрировать зверей, а не сказочных тварей — его собственные слова, Фиц, я ничего не придумываю! — человеческих особей, которые приносили такую баснословную прибыль.

На словах он им сочувствовал, но на деле нет. В последующие десятилетия Карл Хагенбек организовал еще более пятидесяти экзотических представлений, построил этнические деревни, продолжил торговать представителями примитивных народов. При этом он принимал меры предосторожности: рядом постоянно находился медицинский персонал, он поголовно вакцинировал своих дикарей и подписывал контракты, предусматривавшие заработную плату, условия, льготы. Не уверена, насколько это утешит Генри, но его смерть, возможно, спасла многих других людей со всего мира от такой же участи, поскольку условия улучшились, по крайней мере немного.

Большую часть этой истории я собрала воедино в Гамбурге, во время моей первой остановки. Я провела три дня по большей части в архиве Хагенбека, знакомясь с его удивительной коллекцией. Архив хранится одном из зданий в самом зоопарке — прекрасном месте, которое выглядит точно так же, как и в 1907 году, когда он распахнул свои двери для публики, навсегда изменив представление о зоологических садах. Никаких решеток, никаких клеток, животные в обстановке, создающей иллюзию естественной среды обитания, да, они несвободны, но, по крайней мере, не в такой депрессии, как когда им приходилось ходить взад и вперед по бетону день за днем, ночь за ночью.

Я надеялась встретиться с кем-то из Хагенбеков, которые все еще ведут бизнес, прямых потомков Карла и его отца Клауса, торговца рыбой, помнишь его? Увы, все они по разным причинам отсутствовали. К счастью, в архиве работал Понтер, прилежный и услужливый библиотекарь. Эй, не надо ревновать. Конечно, он мне понравился, почему ты удивляешься? И, конечно же, я воспользовалась этим сдержанным увлечением, чтобы выдоить его по полной.

И это того стоило, если говорить о добытых сведениях. Не волнуйся, меня он не доил. Ладно, ладно, больше никаких пошлых шуток. Так что послушай: в мой последний день там я позволила ему отвести меня пообедать. Ну, звучит серьезно, но вообще мы просто съели по сосиске с горчицей в кафетерии зоопарка.

Он приготовил мне прощальный подарок. Племянница Карла Тея Умлауф не просто жива, но и, благодаря стараниям Понтера, готова пригласить меня в тот же день на чашку чая.

Так и вижу, как ты с недоверием качаешь головой. Племянница Карла Хагенбека? Ей должно быть сто лет! Быть того не может! Что ж, ей ровно сто лет — хрупкая старушечка, немного странная и эксцентричная, с путающимися мыслями, но вполне живая, спасибо.

Отец Теи, Иоганн Умлауф, владелец бани, в лавке при которой продавались иностранные диковинки, женился на сестре Карла Кристине. Семейный союз позволил Умлауфу расширить свое предприятие до полноценного магазина чучел, специализирующегося на подлинных артефактах, доставленных доверенными лицами Хагенбека из-за границы.

Это приносило деньги, и немалые. Экспонаты многих важнейших выставок искусства аборигенов в музеях Европы и США первоначально поставляли Умлауф и ему подобные, так что к моменту его смерти в 1889 году, в том же году, когда родилась его младшая дочь Тея, фирма выросла в настоящую империю.

Все трое сыновей Умлауфа зарабатывали на жизнь одним и тем же. Густав-младший вел семейный бизнес, в основном занимался «Всемирным музеем», буквально набитым предметами искусства аборигенов. Другой сын, Генрих Кристиан (еще один Генрих), использовал диковинки и оружие, черепа, инструменты и одежду, украденные у местных жителей, чтобы стать художником-постановщиком, и сотрудничал с Фрицем Лангом на съемках многих его фильмов начала двадцатого века. Но самым влиятельным оказался Иоганн. Он стал таксидермистом, набивая чучела животных, погибших в зоопарке дяди Карла по соседству. Это имело экономический смысл. Звери, даже после истечения срока годности, продолжали приносить неплохие деньги своими кожей, когтями и костями. Они стали зрелищем раз и навсегда. Как Генри на открытках Пьера Пети.

В итоге мертвых животных — горилл, медведей, антилоп, тигров — расставляли на ярко раскрашенном фоне, дополняли композицию пучками искусственной травы, человеческими манекенами и продавали с аукциона в музеи естествознания.

Мы ходили на такую выставку, Фиц, когда нам было двенадцать, помнишь школьную экскурсию в Бостонский музей?

Да, я помнил. Мы были под таким впечатлением, что прошли по маршруту экскурсии обратно одни, только я и Кэм. Я стучал по стеклянной стене, как будто хотел разбудить животных, и Кэм отвлекла внимание охранника, который пришел в ярость, поскольку я нарушал покой. Кэм спросила: какой покой? Этим животным нет покоя даже после смерти, у них отняли покой. Вот о чем она спорила в двенадцатилетнем возрасте, мол, это просто глупая иллюзия. Охранник был ошеломлен, не знал, что ответить, а когда он повернулся, чтобы устроить мне взбучку, меня уже и след простыл. Как мы смеялись над собственной дерзостью, молодостью и глупостью! Но сейчас, годы спустя, Кэм уже не хотелось смеяться.

Откуда нам было знать, Фиц, что эти чучела изготовил племянник человека, в конечном счете ответственного за жизнь и смерть твоего посетителя? Откуда нам было знать, что десять лет спустя я буду сидеть в гамбургской гостиной у сестры Иоганна Умлауфа Теи, потягивая крепкий чай и слушая ее воспоминания о своем дяде Карле Хагенбеке, о его отличном чувстве юмора, о том, как он был добр к своим животным, как любил представления, драмы и приключения.

Только к концу нашего небольшого чаепития произошло кое-что неожиданное. Я поднялась и собралась уходить, а Тея вдруг сказала: «Ты же американка? Гюнтер говорил, да и акцент у тебя американский. Великая страна». Я подтвердила, что я из Америки. «Они бомбили наш Всемирный музей. В тысяча девятьсот сорок третьем году. Уничтожили нашу коллекцию. Разнесли вдребезги. Мой брат Густав вскоре умер. От разбитого сердца. Все эти прекрасные, великолепные объекты, собранные во время путешествий в самые укромные уголки… А затем этот безумец Гитлер превратил всех нас в свои мишени, даже в животных. Я восстанавливала музей после войны со своей племянницей Кристой — она родилась в том же году, когда наш музей и магазин разбомбили, в тысяча девятьсот сорок третьем, никогда не видела отца, как и я не застала в живых своего, странно, да? Ты должна знать ее, Кристу Умлауф, она иммигрировала в Америку, когда мы продали магазин Лору Кегелю. Ты никогда не сталкивалась с Кристой в Нью-Йорке?»

Я пыталась сбежать от этой старушки, поскольку на следующий день нужно было рано вставать и ехать в Нюрнберг, но она не отпускала меня и жестом велела снова присесть.

«А Маргаретта? Если ты не знакома с Кристой, так, может, знаешь Маргаретту? Дочь моей двоюродной сестры Гизелы. Ой, нельзя упоминать ни ее, ни Гизелу после того, что она учудила в Чикаго. Сколько тебе лет?»

Я ответила, что мне двадцать два.

«Ох, тогда ты не могла знать Маргаретту. Она умерла… в Америке, где родилась, как и ты, умерла… не помню, но довольно давно. Я была на их свадьбе в тысяча девятьсот двенадцатом году… ой, про это тоже нельзя говорить».

Я была заинтригована достаточно, чтобы снова сесть. Ты же знаешь, как я люблю слухи, Фиц.

После всех этих злодейств и похищений мне хотелось просто старых добрых сплетен.

«Почему?»

«Это секрет».

«После стольких лет? Если вы расскажете мне о своей Маргаретте, я расскажу о своей. В моей семье тоже есть Маргаретта. Мать моего мужа».

«Сколько ей лет?»

«Она умерла, — сказала я. — Почти два года назад. Думаю, ей было чуть за сорок».

«Значит, она не может быть моей Маргареттой».

«Нет, не может. И что же там с вашей?»

Она пробормотала, что дядя Карл взял с нее слово молчать. Но он умер уже… Она не могла вспомнить, смешалась, потом решила, что это все-таки случилось семьдесят шесть лет назад, добавила что-то про срок давности и что он бы не стал возражать. Я подбодрила ее, мол, если мы не будем говорить за мертвых, кто тогда?

И тут, Фицрой Фостер, старушка поведала мне самую неправдоподобную историю. Эта двоюродная сестра Гизела была любимой дочерью Карла — жизнерадостной, доброжелательной, красивой и умела обращаться с животными, как и все в этой семье.

«Мы, Умлауфы, — объяснила Тея, — лучше разбирались в неодушевленных предметах, в то время как Хагенбекам казалось, что животные — их друзья, но Гизела преуспела в этом лучше всех. С самого детства одно ее присутствие успокаивало зверей, она обуздывала их дикость взглядом и улыбкой».

Поэтому вполне естественно, что отец взял шестнадцатилетнюю Гизелу в Чикаго, где его грандиозный цирковой номер открывал Всемирную Колумбову выставку 1893 года. Шоу Хагенбека произвело фурор: тигры на трехколесных велосипедах, медведи-канатоходцы, рабы мужского и женского пола в триумфальном шествии, загипнотизированные обезьяны, попугаи, говорящие на множестве языков, римские гладиаторы, покоряющие львов. Поищи Стивена Райса, нанятого Хагенбеком для шоу в Чикаго, потому что он обучал бегемотов танцевать под арабскую музыку в цирке Барнума, но, возможно, более важно, что он был племянником британца, также торговца животными, который женился на сестре Хагенбека (что за семья!).

Задержки в строительстве купола цирка к торжественному открытию настолько обеспокоили Хагенбека, что он забыл, что стоило бы присматривать за нахальным Стивеном. Или за своей своенравной дочерью. Однажды она и молодой мистер Райс просто испарились. К тому времени, когда Хагенбек через детективное агентство Пинкертона выследил парочку в Нью-Йорке, Гизела была беременна. И умерла в конце 1893 года при родах, произведя на свет недоношенную девочку Маргаретту.

Карл запретил упоминать имя дочери. Ее словно стерли, она как будто не существовала. Да так успешно стерли, что Тея не знала, что у нее вообще была старшая двоюродная сестра по имени Гизела, пока в 1912 году дядя Карл, подозревая, что ему осталось недолго, не рассказал ей всю мрачную и скандальную историю. Разоблачение случилось из-за письма неизвестной внучки Маргаретты, которая умоляла кого-то из родных присутствовать на ее свадьбе. К письму была приложена великолепная фотография — те же безупречные глаза, сочный рот и водопад волос, которые Плзела перед смертью передала дочке.

По словам Теи, усталое сердце дяди Карла растаяло при виде потерянной любимицы, словно бы воскресшей много лет спустя, — о, волшебство фотографии! — и он предложил Тее поехать на свадьбу. Он считал, что Тея единственная во всем семействе, кому он может доверять и кто никогда не раскроет постыдный секрет. «Потому что его сердце могло растаять, но гордость оставалась безжалостным обломком льда. Он знал, что мне не терпится сбежать от удушающего надзора трех моих братьев, и через своего друга мистера Хорнадея выбил для меня место в Музее естественной истории на Манхэттене. В качестве дополнительного стимула он пообещал завещать мне круглую сумму. Мне нужно было всего-то пересечь Атлантику, незаметно появиться на свадьбе и передать привет внучке — возможно, фотографию — намек на примирение со стариком, который одной ногой уже в могиле. Дядя Карл так и не смог простить Стивену Райсу похищение его дочери, но Маргаретта должна знать, что дедушка любит ее».

Похищение, подумала я. Ну-ну.

Тея продолжила, ее старческие подслеповатые глаза не могли различить дьявольский блеск в моих: «Тот разговор изменил мою жизнь. Я провела два счастливейших года в Нью-Йорке и осталась бы там, если бы не разразилась война. Разумнее было вернуться в Германию до того, как Америка присоединится к боевым действиям. Но я привезла с собой воспоминания о подруге моей жизни. Мы с Маргареттой настолько сблизились, что она предложила мне стать крестной ее сына, и мы поддерживали переписку, которая прекратилась только в день ее смерти».

Темнело. Чай давно уже остыл в чашке, а снаружи заходило осеннее гамбургское солнце. День получился очень долгим, а впереди меня еще ждали две долгие недели. Перед уходом я задала вопрос: «А как же Карл Хагенбек? Видел ли он когда-нибудь свою внучку или, может быть, писал ей?» Тея Умлауф покачала головой. Она, разумеется, сообщила ему о свадьбе, но так и не получила ответа. И не удивилась, когда ее брат Генрих прислал телеграмму, уведомив, что дядя Карл скончался — это был 1913 год, так что нет, он никогда не примирился с этой тайной ветвью семьи, и Тея оказалась единственным связующим звеном.

Я поблагодарила ее и поднялась с места. Это была печальная история, но я предполагала, что мы с тобой как-нибудь потом будем смаковать ее дома. Мне и в голову не приходило, что я запишу ее с такими подробностями в своем отчете. Конечно, было какое-то извращенное удовлетворение оттого, что Хагенбека отравили его собственным лекарством. Он всю жизнь вывозил животных из их среды обитания и похищал людей, а затем кто-то приходит и увозит его родную кровь, похищает его собственную дочь, причем так внезапно, что Хагенбек никогда не увидит ее снова. Но я очень сомневаюсь, что Карл Хагенбек когда-либо осознал причину и следствие, связал свою боль с болью, которую причинял другим. Возможно, он все-таки понял, что надрессировал стольких животных, чтобы они подчинялись ему, но не мог взять в тиски контроля сердце, жар и тело любимой девочки, так похожей на него. Почувствовал ли Генри себя отмщенным, узнав о такой расплате?

Старушке не стоило этого говорить. Зачем пятнать образы ее родных, когда она так близка к встрече с ними — и, возможно, с Генри — на том свете. Она могла бы спросить его лично, разрешить за нас нашу загадку. О, как бы я хотела поверить в загробную жизнь.

Несмотря на мои протесты, она настояла на том, чтобы проводить меня до двери. Когда мы шли мимо камина, заставленного фотографиями, Тея замедлила шаг. «Подожди, подожди», — велела она и продемонстрировала фотографию молодой женщины в свадебном платье рядом с молодой до неузнаваемости Теей, почти три четверти века назад.

«Это Маргаретта. Посмотри, какие мы обе хорошенькие. Она так радовалась, что приехал кто-то из немецкой родни».

«Вы поступили правильно», — сказала я, поскольку она явно ждала от меня какой-то реакции. Я правда хотела вернуться в отель, быстро перекусить, отмокнуть в ванне и лечь в постель, божественную постель, пусть и без тебя, любимый, ну и, разумеется, сообщить тебе, что со мной все нормально.

Тее Умлауф некуда было торопиться. Она задержалась у камина, показывая мне то одного мертвеца, то другого, а я начала терять терпение, чувствуя, как нарастает желание нагрубить ей, и тут она протянула последнюю фотографию.

Маленькая девочка. Волосы миленько подстрижены по моде пятидесятых. Смотрит прямо на меня. Как будто здоровается из прошлого. Из настоящего. Из будущего, когда я буду читать эти слова с эмоциями, которых они заслуживают.

Тея заметила мой интерес и пояснила: «Тоже Маргаретта. Назвали в честь бабушки. Подруга успела прислать это фото и еще несколько перед смертью. Хочешь взглянуть?»

Но в этом не было необходимости. Я видела этот снимок и, вероятно, все остальные, которые были у Теи, и могла любоваться ими в любой момент, когда только захочу. В одном из твоих семейных альбомов, Фицрой Фостер. Потому что, разумеется, это была твоя мать. Внучка внучки Карла Хагенбека.

Итак, Гамбург открыл мне свои секреты. Не только многие детали того, как твоего посетителя и его семью увезли с родного острова, но и то, что твоя семья, твоя дальняя родня ответственна за это преступление.

Причина, по которой Генри выбрал именно тебя своей жертвой: ты не только потомок Пьера Пети, но и потомок Хагенбека в шестом поколении. Обе эти линии впервые сошлись в тебе, пересечение, на материализацию которого ушло больше века, гены человека, сделавшего фотографию, и гены человека, отдавшего приказ доставить туземца живьем в Европу, чтобы растиражировать на фото.

Так что ты уникален, герр, мсье, мистер Фицрой Фостер!

Вернувшись в отель, я, погрузившись в такую горячую воду, что, казалось, ошпарилась, размышляла, нужно ли сразу сообщить тебе. Но когда я высушила свое тело, которое ты так любишь, прикоснувшись полотенцем к зонам, которые оживают благодаря твоим глазам и пальцам, языку и губам, решила, что это — и все остальное, что мне еще предстоит обнаружить в поездке, — нужно рассказать тебе лично, когда мы окажемся в одной комнате. После этого откровения моему мужу нужно будет заняться любовью. Я не стану обрекать его на одиночество, когда он узнает о своей родословной, о том, что секс других людей предопределял все на протяжении десятилетий.

Мы прошли большой путь после твоего четырнадцатого дня рождения. Начинали с изображения не более чем загадочного лица и теперь наконец-то ответили на твой вопрос: «Почему я?» Ну и на мой: «Кто он?» Мы знаем, кем был Карл Хагенбек, проникли сквозь время и установили личность Пьера Пети, двух ваших предков, но Генри? Мы не знаем даже его настоящего имени, его родителей, не говоря уже о семи поколениях до него.

Не знаем и чего он хочет.

Или знаем. Он не был знаменит, как Карл Хагенбек, он не увековечивал через призму своего взгляда своих знаменитых современников, как Пети. Генри исчез бы со страниц истории, любовь моя, как и многие миллиарды умерших в нашем мире, не оставив следа ни в памяти, ни в записях, ни на фото, если бы волею случаю на его пути не оказались Якобсен, Вален, Швеерс, Вирхов и даже сам Дарвин. Если бы не вся эта немецкая и французская публика, сотни тысяч зевак — наверняка среди них были и мои предки, — что требовали развлечений на выходных. Может быть, Генри хочет, чтобы кто-то — ты, а теперь и я — узнал, что с ним сделали, рассказал его историю. Ноя в этом сомневаюсь, Фицрой Фостер. Мы заплатили по счетам, в этом я убеждена. Но у нас еще есть над чем работать. Я не могу дождаться, любовь моя.

Я сделал глубокий вдох.

Камилла смогла воскресить прошлое, вытащила хронику жизни моего посетителя из могилы, которую он делил с каждым, кто уложил его туда преждевременно. Моя любимая смогла применить свои исследовательские способности ученого, чтобы найти этот потерянный фрагмент истории, а теперь разум, совершивший этот подвиг увековечения, утратил воспоминания о трети жизни, оставив только те годы, пока она поддерживала жизнь во мне издалека, она забыла даже о нашей встрече во взрослом возрасте и свадьбе. Такой контраст между тем, что Кэм сделала для Генри и не могла сделать для себя, — это слишком.

Я заплакал.

Я плакал тихо, сдерживая рыдания — зачем беспокоить ее своей болью? Но тем не менее я оплакивал нашу потерпевшую кораблекрушение, заключенную в клетку гуманность, Камиллу и себя, а также, несмотря на мое отчаяние, нашего посетителя, умиравшего в цюрихской постели, зараженного, одинокого и забытого, даже Лизы не было рядом.

Его образ, который я настойчиво отгонял в течение этих двух лет, был последним, что вырисовывалось передо мной, пока я засыпал на рассвете нового года, история Камиллы о нем и новом витке ДНК, что связала меня с ним, вернула мне эти глаза цвета ночного неба. Я поприветствовал его как старого друга или блудного сына, все еще молчаливого, все еще загадочного, но приятно уже то, что меня преследовал облик, запечатленный Пети, а не портрет больного Генри, сделанный в Мюнхене, когда он преодолел последний отрезок своего путешествия. По крайней мере, он был в расцвете сил, я познал красоту его темных глаз и мощь его сопротивления, то, как он упорствовал на протяжении столетия, чтобы найти меня, потомка двух мужчин, которые определили его судьбу. Я обрадовался его лицу в своих снах, как никогда раньше, и позволил ему усыпить меня.

Когда я проснулся несколько часов спустя, моя Кэм сидела рядом в постели, держа рукопись, которую сама же написала более двух лет назад и которую я по недосмотру оставил открытой на одеяле. Я собирался пробормотать какие-то объяснения, извиниться за то, что подверг ее насильственному акту встречи с прежним «я», искал слова, которые могли бы обрисовать контекст столь длительного подавления, но вдруг понял, что с моей стороны никаких оправданий не требуется.

Достаточно было увидеть ее лицо, ее прежнюю улыбку, привычную бодрость во взгляде. И понять, что…

— Да, — сказала Камилла. — Это я. И всегда была я.

ШЕСТЬ

Есть одна вещь, которая действительно ужасает в этом мире, — то, что у каждого имеются свои причины.

Жан Ренуар. Правила игры

Разумеется, это была она. Разумеется, это всегда была она. Разумеется, все эти месяцы ответ лежал прямо перед носом, нужно было просто использовать ее прошлый голос, чтобы вылечить амнезию, и только переполнявшее меня облегчение заглушило упрек в том, что это могло случиться раньше, в первый же день, когда ее привезли на носилках из Берлина, если бы я не был так охвачен ненавистью. Камилла прочитала по лицу, о чем я думаю, и покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Ты не понимаешь. Дело не во мне. Это была проверка для тебя.

О чем она? Какая еще проверка? И зачем говорить мне, что я чего-то не понимаю, а не праздновать чудесный 1992-й, не врываться в комнату отца, не будить братьев, чтобы мы могли откупорить бутылку шампанского? Она вернулась, и этого было достаточно, чтобы…

Кэм аккуратно отложила синюю папку и взяла меня за руку:

— Ты должен кое-что знать.

А затем терпеливо, в мучительных и запутанных подробностях принялась рассказывать мне о несчастном случае и обо всем, что за ним последовало.

Поначалу в ее рассказе не было ничего нового. Она действительно страдала от диагностированной ретроградной амнезии из-за того, что обломок упал со стены и угодил ей в голову, а потом она очнулась в больнице «Шарите», думая, что ей четырнадцать лет. Когда мой отец вошел в палату, она приняла отговорки за чистую монету, уверенная, что родной отец ждет дома. Ошеломленная и сбитая с толку, она сказала, что с радостью выпила какие-то лекарства, от которых потянуло в сон.

Открыв глаза несколько часов спустя — на этом месте Кэм чуть помялась, прежде чем продолжить, — когда она проснулась… ну… короче, она вспомнила всё, всю свою жизнь, включая последние часы в больнице. Она исцелилась.

Я в страхе перебил ее, пока ужасная птица клевала изнутри живот, засыпая меня вопросами.

— Но… но… почему ты… если ты… эти два года, мы… ты снова потеряла память, верно? Сразу же, верно? Когда ты вернулась сюда, ты… я имею в виду… ты ничего не вспомнила, ты все еще… я имею в виду…

— Нет, Фицрой. Я прекрасно помнила все, даже то, что короткое время страдала от амнезии. Немного трещала голова, шея ужасно болела, я была одурманена и дезориентирована, но это была я, двадцатидвухлетняя, жена замечательного мистера Фостера-младшего, невеста, которая только что завершила запланированную миссию, все детали головоломки на месте — или почти все, ведь я так и не попала в Цюрих, — я была той, кем являюсь сейчас, мои личность, воспоминания, любовь оставались нетронутыми.

Я смотрел на нее с недоверием. Недоверие было лучше гнева, лучше унижения, что начало отравлять меня своим ядовитым сиянием. Нет, невозможно, чтобы она обманывала меня, всех нас, врачей. Даже мысль о том, что Кэм могла разыграть такую жестокую мистификацию, вызвала у меня горе, граничащее с безумием. Сознательно позволить мне поверить, что она больна, зная, как меня обезоружила смерть матери. Нет, этого не могло быть. Я встал с кровати. Яростно вырвал ладонь из ее руки. Я поднялся, потому что мне хотелось влепить ей пощечину.

— Сядь, Фицрой Фостер, — спокойно сказала она. — Я заслуживаю, чтобы меня выслушали.

— Заслуживаешь? Заслуживаешь?! Вот уж нет, ты не…

— Думаешь, это было просто? Думаешь, я хотела сделать тебе больно?

— Да откуда мне знать, какого хрена ты это устроила?

— Тогда, может, стоит меня послушать. Сядь.

Я подчинился. Черт. Я так любил ее, что сел и дал возможность объяснить то, что не допускало никаких объяснений и не имело оправданий.

Если бы Кэм попробовала снова взять меня за руку, я бы оттолкнул ее и даже, возможно, выскочил бы прочь из комнаты. Навсегда. Но она не предпринимала таких попыток. В ее голосе сквозило спокойствие, словно она делилась результатами эксперимента в своей лаборатории. Когда Кэм проснулась на больничной койке в Берлине и поняла, что излечилась, первым порывом было нажать на звонок, чтобы медсестра позвала свекра, и тот сообщил бы хорошие новости мужу, который, должно быть, сходил с ума от беспокойства.

— Да. Я сходил с ума оттого, что тебе так плохо, а я не могу рвануть в Берлин и поддержать тебя. О боже, почему, почему, почему ты так долго притворялась? Как ты могла?

— Ты уже пережил худшее, шок от несчастного случая, страх, что я могу умереть, но теперь все было позади, я возвращалась домой, так что плюс-минус день не имел значения. Ты же знаешь, как я люблю сюрпризы. Я хотела увидеть твое лицо, когда я скажу, что у меня все хорошо, меня привлекала идея, что ты решишь, будто меня вылечил один твой вид. Чем дольше эта идея крутилась в моей голове в тихой больничной палате, тем с большим удовольствием я смаковала этот план — порадовать тебя своим спасением. Ты должен был вернуть меня к жизни, как я когда-то вернула к жизни тебя. Как будто мы снова плывем вместе, но не в бассейне, а в самом существовании.

— Что?! О чем ты? Мы плыли, но не вместе, а порознь…

Она улыбнулась с нежностью, которая смягчила бы сердце даже — я искал какого-то холодного и коварного злодея — даже Джулиуса Поппера. Да как она посмела так мне улыбнуться?

— Выслушай, Фиц. Пожалуйста, выслушай меня. Если ты решишь, что пробудил меня от амнезии, это будет здорово, так я считала. Вроде как такой способ активировать тебя, подзарядить после стольких лет пассивности. Подготовить тебя к следующему этапу, когда этап исследований позади. Все как в науке, милый. Сначала открывают, скажем, ген, который вызывает рак, затем следует куда более трудное приключение: получить его лабораторным путем и найти способ применить этот прорыв в реальности, превратить в лекарство, чтобы оно могло освободить нас от нашего прошлого.

Она говорила так, будто я был ее подопытной обезьянкой, о чем я не преминул сообщить ледяным тоном.

— Это несправедливо, Фицрой Фостер. Хотя, признаюсь, мне было любопытно, знаешь ли, посмотреть, как ты станешь восстанавливать меня, какие страницы моей и своей жизни откроешь, чтобы вернуть память. Я рассчитывала, что это продлится недолго, несколько часов, может быть, даже минут. Это должно было придать тебе сил, милый.

— Что ж, твой идиотский эксперимент подзатянулся. И мой отец, и братья, и… ты, должно быть, довольно скоро поняла, что я понятия не имел, как тебя исцелить, что я потерялся без тебя, без твоего руководства и твоего… о, что толку говорить? Раз ты не прекратила эту игру, как только стало ясно, что я… если ты тогда не поняла…

— Да я же была сбита с толку, вот в чем дело. Я подумать не могла, что ты начнешь лгать мне, обращаясь со мной так, будто я не могу справиться с твоим прошлым или своим прошлым, как если бы я была… ребенком, или дикарем, или…

— Это неправда. Я просто пытался защитить тебя от боли, от ночных кошмаров, от…

— От него, Фиц. Ты хотел защитить меня от него. Ухватился за шанс избавиться от Генри, исключить его из нашей жизни, начать с нуля, не отрицай, словно бы все, что с ним приключилось, все, что нам удалось узнать с момента его появления, не имело значения. Ты решил стереть его!

— Да, черт побери! Мама пожалела его, и он ее убил! Ты пожалела его даже сильнее, чем она, и что он сделал?! Чуть было не отправил тебя на тот свет! Почему бы не использовать несчастный случай для чего-нибудь хорошего? Разве мы не пришли к согласию, что делаем это, чтобы он просто оставил нас в покое?

— Я не думаю, что он этого хочет, Фиц.

— Чего он хочет, чего он хочет! Прямо как в первый день, когда я показал тебе его физиономию. Кто это? Вот что ты спросила! Ну что, ты выяснила, и что это нам дало, а?

— Я не ошиблась в том, что нужно изучить его со всех сторон, приблизиться к нему. И я все ждала, с того самого дня, как твой отец привез меня из Берлина, чтобы ты тоже это осознал. Ждала, когда ты достанешь фотографии, покажешь их мне, откроешь ящик, в котором спрятал все мои материалы и папку, и прочитаешь мне мои собственные слова, по крайней мере проявив уважение к моим усилиям. Я ждала, когда ты пригласишь меня в свою жизнь, жизнь, которую мы создали вместе. Но ты испугался.

— Вот тогда и надо было положить конец безумию и перестать разыгрывать меня.

— Нет. Ты должен был сам до этого дойти.

И снова я испытал порыв ударить ее, схватить за плечи и трясти, как тряпичную куклу, пока она не поймет, как жестоко поступила, открыть ей глаза — открыть глаза? — на то, что она натворила.

— То есть его появление — все это, даже затянувшееся безумие, — якобы пошло мне на пользу. По крайней мере, ты так говоришь. Знаешь, чему на самом деле нет оправдания? Он настроил тебя против меня. Вы слишком сблизились с ним. Так сблизились, что для меня не осталось места. Нельзя было этого допускать.

— Опять ты за свое. Как будто вы можете контролировать его, его намерения, но, увы, это подвластно тебе не больше, чем его постоянно проявляющийся образ. Генри не уйдет, Фиц.

— И когда ты планировала мне сказать? Сколько намеревалась ждать?!

— Во-первых, милый, прекрати, просто прекрати притворяться, что все зависело от моего действия или бездействия, словно ты не виноват в том, что это недопонимание затянулось. Я давала тебе все возможности открыться. Что я попросила показать в первую очередь? Ваш семейный альбом. И ты начал юлить и вешать мне на уши лапшу, годную разве что для клинической идиотки. Дескать, тебе не нравится выходить на улицу, ты перестал общаться с друзьями, с которыми мы проводили вместе время в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, разлюбил плавание. Нужно перечислять твои бредовые выдумки? Ты так радовался, что я вела себя как хорошая маленькая девочка, что даже не задумался, почему я была такой доверчивой?

— Я, вообще-то, задумывался. Мне это казалось милым. Мне нравилось, что ты мне доверяешь, и я знал, что это временное явление, с которым ты вскоре справишься. Я молился, чтобы это было временно.

— А я молилась, чтобы твоя реакция была временной. Ну не сможет же он продолжать в том же духе больше недели. Но ты смог. А я просто шла у тебя на поводу. Вспомни, кто из нас сидел на водительском месте. От тебя зависело, сколько продлится поездка.

— Я тебе доверял!

— А я тебе! Я доверила тебе принять правильное решение, даже не предполагая, что это займет более двух лет. Но, едва выкопав себе эту яму, я исполнилась решимости продолжать. И знаешь что? Все к лучшему, вот что я поняла.

— О нет! Теперь ты заявляешь, что это пошло нам на пользу?! Все дерьмо, которое пришлось пережить?!

— А ты просто подумай, Фицрой Фостер. Что бы случилось, если бы я вернулась из Берлина и заявила, что была права, и уже на следующий вечер или прямо в тот же, не откладывая в долгий ящик, прочитала бы тебе свой отчет? Это заняло бы несколько часов. Сколько ты его читал?

— Три часа,

— Ну, значит, три часа. Ты бы меня выслушал, потом мы обнялись бы так, словно наши проблемы решены, мое исследование аккуратно упаковано и перевязано прелестной ленточкой, однако ты не приблизился к нему, не страдал достаточно, не заплатил по счетам.

— Но ты же сама сказала, что мы исполнили свой долг.

— Я ошибалась.

— Да я прошел через ад, потеряв свое… потеряв тебя, проведя семь лет в изоляции. Этого тебе показалось мало и ты решила добавить еще два года?

— А что хуже, Фиц? Жить с чужим обликом, который навеки впечатан в тебя, или жить без меня? Что хуже?

— Потерять тебя, — сказал я. С неохотой, потому что не хотел соглашаться ни с одним из ее доводов. Но это правда. Хуже ничего быть не могло.

— Потерять меня, — повторила она ровным голосом, не выдавая ликования. — Так что ты не прошел через ад. Ты не испытал всего ужаса, что выпал на долю Генри. Может, тебе никогда и не придется пережить ничего подобного, я вот точно никогда не приближусь к подлинному знанию. Но по крайней мере, ты стал ближе.

Да она рехнулась. Я ее не узнавал. Это он ее к этому подтолкнул. Здесь что-то гораздо более извращенное, чем я думал изначально. Если бы он просто украл Кэм у меня, ударив по башке обломком камня, то, по крайней мере, она осталась бы цельной, чистой, невинной. Но воскресить ее и убедить не признаваться мне, держать меня в неведении — это было подлинным злом, ужасным наказанием для того, кого он никогда не встречал. Неужели он так и не успокоится? Кэм заглянула в меня, как в воду. О, как же я проворонил взгляд, который она скрывала в течение этих месяцев пытки, затуманивая все следы глубокой мудрости, с которой двигалась сквозь реальность.

— Ты снова винишь его, Фиц.

— А что, теперь его вообще нельзя винить? Он святой? Как ты?

— Нет, святой никогда бы не поступил так ужасно с тобой, любимый, так что нет, я не святая, даже близко.

— Но его ты считаешь святым?

— На самом деле я ничего о нем не знаю. Может, он вложил эту мысль в мою голову. Может, он действительно хочет тебя облапошить. Или это был его первоначальный план: искать мести внутри тела, в котором слились два потока, определивших его жизнь, поток Пети и поток Хагенбека. Но вот о чем я размышляла — и ты, милый, дал мне время для размышлений: а что, если он эволюционировал после знакомства с тобой, осознал, что ты мог бы стать порталом, поверил, что в правильной среде ты поймешь его послание. Может, он проверяет тебя, твою способность прощать.

Я ухватился за последнее слово, как утопающий. Прощать? Прощать?! Да нет ей прощения. За то, что она сотворила со мной, с собой, за годы счастья, которое она украла. Нет прощения. Эти слова я швырнул в нее, как камень, опрокинул, как стену, припер, как бульдозер.

У нее, как обычно, нашелся ответ:

— Как и тому, что они сотворили с Генри. Если их деяниям и впрямь нет прощения, он никогда не оставит тебя в покое. С чего ему прощать твоих предков за то, что они сделали с ним из жадности, гордыни, амбициозности, любопытства, равнодушия? Какое право ты имеешь требовать у него прощения? Чем ты лучше их?

Так продолжалось довольно долго, поскольку первый день нового года только-только занимался вслед за рассветом. Все, что я говорил ей, возвращалось бумерангом. Она вела себя эгоистично? Я тоже. Она исключила меня из своей жизни? Я исключил ее из своей. Спор длился и длился, пока я не израсходовал всего себя, не почувствовал, как трясина обиды осушается капля за каплей, и единственное, чего я хотел, это подхватить ее на руки, заняться с ней любовью и заснуть рядом. Больше никаких ночей в качестве хранителя ее снов! Я молился о ее возвращении, и она вернулась, разве этого мало?

Нет. У меня оставался еще один вопрос, и я не хотел его задавать, но пришлось. Скорее обвинение, чем вопрос, потому что я знал ответ, опасался, что знаю ответ, и боялся ответа.

— Тебе понравилось, Камилла Вуд? Наблюдать, как я погружаюсь в пучину страданий, отчаянно нуждаюсь в твоем совете, отключен от источника всякого комфорта, тебе это понравилось?

Она не торопилась отвечать, как будто много месяцев ждала, что кто-то спросит об этом, размышляя над ответом в одиночестве своих собственных часов. А потом сказала:

— Да.

Именно это слово.

И добавила:

— Мне понравилось. Вопреки желанию. Мне же хотелось возненавидеть себя за то, что я превратилась в зрителя твоих страданий. Я обнаружила, что внутри меня было скрыто темное, демоническое «я». Я испытала облегчение, ведь это мое «я» не было таким безупречным, идеальным, я была не такой, какой ты меня представлял. Я скорее была похожа на них.

— На них?

— На Пети, Хагенбека, Вирхова, Якобсена, Сен-Илера и даже Джулиуса Поппера. Может, я хотела избавиться от чувства самодовольного превосходства: ой, да я не такая, я никогда не стала бы творить ничего подобного, по крайней мере, надеюсь. Я сказала себе, что провожу эксперимент из любви к тебе, но, по правде говоря, думаю, в глубине души мне нравилось обладать властью, избавляя тебя от моего безупречного образа.

Я был потрясен до глубины души, но тем не менее действительно ли я ожидал, что наши отношения всегда будут такими же, как в то утро, когда мы синхронно поплыли, двигаясь в унисон, еще до того, как сказали друг другу хоть слово? Она всегда была слишком хороша, чтобы быть правдой. Принятие того, что на гладкой ткани ее личности имелся излом, могло быть обязательным, неизбежным шагом в трудном процессе взросления.

Или я просто рационализировал случившееся, подавлял свой гнев, потому что не мог перестать любить ее, потому что мне не терпелось крикнуть «Аллилуйя!» с тех пор, как я пробудился и увидел рядом такую Кэм, какой она уехала в Европу два с половиной года назад, потому что альтернативой было вечно жить во мраке, потерять всякое будущее, всякую надежду.

Я оказался на перепутье. Впервые в жизни.

До этого все происходило так, будто я был лишь вместилищем чужих решений. Еще до Генри. Двигался по инерции с момента первого вдоха от одного дня рождения к другому, как видно на страницах семейного альбома, от события к событию, как будто каждая проблема может быть решена как алгебраическая формула, переходя в подростковый возраст с уверенностью, что однажды я пойму, в чем смысл жизни, восставая против родителей ровно настолько, чтобы создать для себя же иллюзию, будто я сам определяю свою судьбу, тогда как на самом деле я просто выполнял то, что они запланировали для меня и за меня: детский сад — о, какая милая маленькая обезьянка! — начальная школа — наша обезьянка растет! — средняя школа — думаю, не стоит тебя больше называть обезьянкой, Рой, — и старшая школа. Я стоял у Триумфальной арки и в «Саду Аклиматасьон», даже не понимая, на что смотрю, что затемняло любое из мест, которые я посещал: музеи, секцию плавания, бейсбольные матчи и вечеринки, даже Кэм затемняло, даже ее, как и все остальное. Все это случайности, происходившие со мной, не результат моих собственных действий. Я слегка тяготился этой чрезмерной нормальностью, но недостаточно, чтобы вырваться из ее тисков и сделать что-то из ряда вон выходящее, стать кем-то другим, неузнаваемым, удивить себя самого. Возможно, тот раз, когда я мастурбировал, был моим первым настоящим выбором, чем-то, за что я мог взять ответственность.

И почти тут же со мной случился Генри.

Он посетил меня и не ушел, и моя жизнь стала еще более смиренной. Осознавая, да еще как осознавая, что я прикован к обстоятельствам, которые не выбирал, но теперь даже не питая заблуждения, что могу изменить ход событий и отныне женат на своей болезни, я попал, как и сам Генри, в мир, созданный не мной, превратившись в чужака, парию, жертву.

Кэм не преломила эту фундаментальную тенденцию, согласно которой я шел на поводу у судьбы. Она была активным партнером: сначала телефонный звонок много лет назад и почтовая карточка на следующий день, затем она взяла на себя поиски, исследования и даже сама определилась с датой нашего брака. И когда с ней произошел несчастный случай и мне выпала возможность командовать, проявить инициативу и помочь ей вылечиться, я просто отступил, позволил событиям идти своим чередом, пассивно наблюдая за собственной болью, как будто ничем не мог облегчить ее.

Что ж, теперь передо мной стоял настоящий выбор.

Я мог застрять в нанесенной мне обиде или же выбраться из гнева и нарисовать новую карту своей жизни. Я мог взять под контроль единственное, что действительно принадлежало мне, — не Кэм. Никто не владеет другим человеком — мне только что преподали этот безжалостный, необходимый урок. Единственное, за что нас должны судить: как реагировать, когда ты повержен, когда чувствуешь, что тебя предал человек, который был фундаментом, опорой и костяком самого твоего существа, как жить с этим и не поддаваться отчаянию и недоверию.

Означало ли это, что я забыл, что моя Кэм позволила мне мучиться и переживать и даже, по ее собственному неохотному признанию, наслаждалась таким положением? Нет, это теперь гноилось во мне и, возможно, никогда не исчезнет полностью. Но в этом и суть взросления: в том, что люди — небезукоризненные существа, и мы совершаем глупые, не понятные друг другу поступки, мы оправдываем неудобоваримые вещи, потому что слишком боимся увидеть в зеркале свое истинное лицо. Противоречивая истина, с которой мне пришлось столкнуться: нельзя жить, доверившись другому, и нельзя жить, не возрождая это доверие каждый день, потому что без любви жизнь не имеет смысла.

Кэм была права. Мне решать.

Наверное, она видела, как что-то трепещет внутри меня: семечко, намек, еле заметный проблеск идеи. Если я прощу ее, сможет ли Генри не прощать меня?

Она снова взяла меня за руку и на этот раз не ошиблась, потому что я принял храм ее подношения, прибежище ее уст и все остальное, о чем я мечтал все семь лет воздержания, а затем месяцы ее отсутствия, пока она была в Европе, и, наконец, в течение этих двух последних лет потерь и расстояний, ведь я всегда хотел именно так встретить рассвет, который обновлялся, как и мы.

Мы условились не говорить отцу и братьям, что все это время Кэм разыгрывала нас, решив порадовать их новостью о чуде, которого мы так долго ждали. Перед тем как мы спустились к завтраку, Кэм, вглядываясь в холодное снежное январское небо, спросила:

— А какой сейчас год, Фиц?

— Девяносто второй, — ответил я, борясь с опасением, что, возможно, она вернулась — на этот раз по-настоящему — в царство амнезии.

— Девяносто второй. — Кэм повторила цифру с удовольствием, покатала ее по языку, словно бы она перетекла из моего рта в ее. — Тебе не кажется важным, что мы готовы возобновить наше приключение ровно через пятьсот лет после того, как Колумб отправился в мир, по которому ходили предки Генри и населяли его, а также плавали на каноэ в течение тысяч лет? Может быть, это лучшая дата, чтобы вместе, Фицрой Фостер, выяснить, чего же твой путешественник ожидает от тебя?

Я размышлял над этим вопросом, пока мы спускались по лестнице рука об руку и пока Кэм купалась в ликовании моего отца и восторге братьев, и продолжал размышлять над ним во время роскошного завтрака, пока моя жена рассказывала остальным членам семьи о происхождении Хагенбека, поздравив отца с тем, что его предки более не несут единоличной ответственности за появление призрака. В ответ папа предложил фотосессию, первую за более чем два года. Возможно, каннибал оставит нас в покое теперь, когда семья признала наше наследственное участие в его судьбе; возможно, он смягчился, ведь сегодня как-никак Новый год, новый, 1992 год.

Возможная значимость даты стала очевидной, когда я уселся, чтобы отец сделал мой портрет, как если бы я был Виктором Гюго, а папа — его далеким предком Пьером Пети. Я не протестовал против этого бесполезного упражнения и не потрудился сказать отцу, что знаю, что сейчас произойдет. Я не испытал никакого ужаса, когда появились черты Генри и мое тело увенчало лицо с его незабываемыми глазами, подтверждая, что наше знание его точного маршрута, жестокого обращения с ним и смерти не означает, что путешествие для нас окончено. Или для него. Ты знаешь, Фиц, такое чувство, будто его лицо шепчет: не говори мне, что ты действительно верил, что это будет так просто. Я скучал по тебе последние два года, чувак. Разве не здорово снова быть вместе?

Я улыбнулся журчанию его слов внутри меня, безумно подмигнул посетителю, словно соучастнику. Отец поймал меня с поличным, как это часто случалось в детстве, и, как и тогда, сейчас ему тоже не понравилось.

— Что?! Вздумал подружиться с призраком? То, что жена поправилась, ведь не сделало тебя сентиментальным, сюсюкающим и всепрощающим хлюпиком? С чего вдруг ты благоволишь к этому демону?

Злость в голосе отца на контрасте с безмятежным спокойным разговором, который я вел с моей любимой на рассвете, обнажила то, что он не хотел выражать, когда Кэм материализовалась во всей красе: я вернул свою жену, а он свою потерял, монстр пощадил одну и забрал другую. Но что еще важнее: мы не могли рассчитывать, что отец поддержит нас в любых усилиях по примирению с дикарем, разрушившим нашу семью и оставившим его куковать одного. Я видел, как Кэм пытается урезонить его. Она не осознавала бесконечную бездну его ненависти, что-то темное и сырое, сквозившее в дыхании, переполняющую пальцы ярость, когда он разорвал полароидный снимок на мелкие клочки и бросил на горящие в камине поленья. Даже когда он рассмеялся — получилось скорее похоже на клокотанье, чем на смех, даже, скорее, на рыдания, — Кэм, казалось, не обратила внимания, намереваясь что-то сказать, желая включить его в следующий этап наших поисков. Он так много потерял, что не заслужил того, чтобы его вычеркнули.

Но в итоге Кэм ничего не сказала. Просто посмотрела на меня.

Ей нужно было, чтобы я вступил в бой, ответил на свои сомнения, отвечая на сомнения отца. Ей нужно было, чтобы я публично встал на путь, по которому мы собирались идти.

— Ты прав, пап, — сказал я. — Есть определенная вероятность, что он демон. Но можно посмотреть на него и доброжелательнее.

Папа был не в настроении уточнять, что я имел в виду.

— Этот ублюдок угробил твою мать! Он пытался укокошить твою жену! А ты теперь на его стороне? Да как ты можешь — уж кто-кто, только не ты! Чего ты добиваешься? Чтобы он начал истреблять всю человеческую расу? Уничтожать все, что мы любим?

С младенчества я научился распознавать сигналы опасности, когда его гнев был готов перерасти в ярость, а ярость — в бешенство. Мама помогла мне сориентироваться в бесконечном море перепадов его настроения, отступить до того, как меня накроет волной, и убедиться, что он не даст волю рукам. Мама в этом собаку съела, она единственная в семье знала, как бросить вызов папе, не испытывая его терпения. Но мамы больше нет. И он гневался лишь на то, что она уже не может нам помочь. Я мог только догадываться, что она сказала бы, как успокоила бы его. Что он верил в науку, и законы статистики и вероятности указывают на то, что два события — например, перевернувшаяся в Амазонке лодка и падение обломка стены в Берлине — не обязательно были частью одной схемы, даже если обе жертвы приходились родственниками одному и тому же человеку и выполняли одинаковые исследовательские миссии. Интерпретация этих событий, решение связать их между собой зависели от точки зрения и мировоззрения, с которых мы начали. Если бы кто-то, мой отец сейчас или я, каким я был все эти годы, считал, что Генри жаждет мести, предсказуемо видел бы попытку отомстить во всем, что с нами случалось, независимо от того, был ли Генри вообще в силах спровоцировать эти напасти и несчастья. Если, с другой стороны, считать, что его вмешательство в мою жизнь не было злонамеренным — этой позиции все чаще придерживалась Кэм, и я тоже уже был на грани того, чтобы принять ее, — тогда все изменилось бы. Нет, мою маму убило не желание моего посетителя ликвидировать правнучку изгнанной из семьи внучки Карла Хагенбека. Напротив, Генри стремился защитить ее. Произошедшее в Берлине тоже можно истолковать аналогичным образом: именно его заступничество предотвратило трагедию и сохранило жизнь моей жене. Или, может быть, все мы ошибались, это всего лишь несчастные случаи и Генри не имел ничего общего ни с одним из них, а мы отвлекались от действительно важных вещей, предполагая, что юноша, который был таким беспомощным при жизни, внезапно стал хозяином вселенной после смерти.

Вот что мне следовало спокойно объяснить отцу.

И все же, учитывая, что мы не могли прийти к согласию по основным пунктам, разве был смысл вступать в какие-либо предметные дискуссии, зачем вообще намечать ход обсуждения, почему бы вовсе не избегать споров? Вот к какому выводу могла прийти мама, вот что она прошептала мне на ухо. Не усугубляй ситуацию. Скрепляй семью. Черпай счастье полной ложкой, потому что никогда не знаешь, когда тебя поразит какая-то трагедия: во время завтрака в день рождения, на реке Амазонке или на празднике в городе, который больше не разделен стеной. Угождай ему, Рой. И найди собственную дорогу к миру с любимой женщиной.

Утешение от ее голоса, звучащего во мне, способность моей матери упорствовать неизвестно откуда не могли преодолеть горе оттого, что слова озвучивал не ее рот, ее губы доносили до меня сказанное, при этом она держала нас с отцом за руки. И тут, чтобы не заплакать, не открывать Новый год, любимый мамин день в году, слезами, я шагнул вперед и обнял отца. Он попытался вырваться, но я не отпустил его. К нашим объятиям присоединилась и Кэм, а потом и братья включились в эту беспорядочную мешанину рук и туловищ, мы просто ликовали, дыша в унисон, радуясь возможности любить друг друга настолько, чтобы оставить все как есть и пойти разными путями.

Но какой из путей наш?

Это нам с Кэм предстояло теперь открыть.

Открыть — вот ключевое слово, разумеется. Пятьсот лет с открытия Америки. Хотя уже сейчас многие насмешливо называли открытие иными словами и заявляли, что праздновать нечего, особенно потомки тех, кто тысячелетиями существовал на континенте и попал в западный мир так внезапно, так жестоко, так неожиданно двенадцатого октября 1492 года.

Какое-то окно в истории человечества распахнулось в тот день, когда мир изменился навсегда, когда судьба Генриха на юге и наша судьба на севере были решены. Колумб заварил всю эту кашу, вернувшись с шестью индейцами араваками, которых выставляли напоказ при дворе и на улицах Испании, он был первым, кто назвал их каннибалами, первым, кто решил, что их земля и деревья им не принадлежат, первым, кто описал увиденное глазами чужеземца.

Если бы Кэм не пострадала тогда от удара обломком Берлинской стены, если бы она не симулировала амнезию, если бы мы не потеряли более двух лет, эта дата не вошла бы в нашу дискуссию о том, что делать со знаниями, привезенными из Европы, но уж так получилось…

— Это сигнал, — весело прощебетала Кэм. Ее оптимизм действительно был поразительным, как я скучал по нему, как я умолял, чтобы он перешел ко мне, теперь больше, чем когда-либо, ведь муки от ее предательства продолжали бурлить где-то в моей душе. — Посмотри на это с другой стороны: нам дали шанс. Что бы мы ни делали для искупления, это совпадет с празднованием как хорошего, так и плохого, половина тысячелетия минула с тех пор, как первые индейцы встретили первых европейцев…

Ее слова зародили во мне идею. А что, если нам поехать в Цюрих и…

Я обрадовался, увидев, как ее глаза широко распахнулись от удивления. Я всерьез говорю о путешествии? Я подошел к письменному столу, открыл запертый ящик и вытащил из него кое-что, спрятал за спиной и велел ей угадывать. Слон? Нет! Ковер-самолет? Снова нет! Плащ-невидимка? Увы и ах! Она подскочила поцеловать меня, вырвала то, что я держал в руках, и взвизгнула, как обезьянка.

— Паспорт! Но как…

— Ну, я не мог тебе рассказать, учитывая, что ты якобы даже не знала о том, что посетитель без спросу поселился…

— Фиц! Не начинай.

Ну ладно. Я объяснил, что после того, как забросил эксперименты по компьютерной обработке фотографий почти на два года, я недавно вернулся к ним, обеспокоенный тем, что, если с моей любимой снова что-то приключится или потребуется срочная помощь на другом конце планеты, мне понадобится удостоверение личности. Техники обработки изображений с использованием той самой программы, что обогатила нас, значительно продвинулись вперед. Много ночей, пока Кэм спала — или просто притворялась? — я на основе старой фотографии себя в четырнадцать лет построил модель того, как выгляжу сейчас, словно пластический хирург, оперирующий собственное лицо, глядя в зеркало. Я не признавался Кэм, что в этом упражнении по медленному состариванию цифрового изображения было определенное извращенное удовольствие — пошел бы ты куда подальше, Генри, посмотри на меня, я, несмотря на твое присутствие, восстановил свою личность, ты только глянь, я привел картинку в соответствие с тем, каким меня видели Кэм и родные. Но важнее удовольствия от искоренения врага была уверенность в том, что это мой билет на свободу.

— Мое подлеченное фото, — сказал я Кэм. — С его помощью я обдурил чиновников, и они быстренько одобрили мне паспорт.

Круто, но публичные места, предупредила Кэм, все еще опасны. Во всяком случае, пояснила она, изучение истории человеческих зоопарков очень ее напугало, наглядно продемонстрировав, что может случиться, если сильные мира сего когда-либо узнают об образе, что преследует меня. Подобно тому, как Вирхов измерял черепа, а фон Бишоф коллекционировал заспиртованные гениталии, найдется куча ученых, которые хотели бы заполучить уникума типа меня, чтобы провести эксперименты, раскрыть феномен, не имеющий рационального объяснения.

— Я знаю их, Фицрой, — горячо утверждала Камилла. — Они постараются извлечь коммерческую выгоду из твоей трагедии, трагедии Генри. Мы отправимся путешествовать только в случае крайней необходимости, если выгода перевесит потенциальные риски.

Цюрих, возражал я, возвращаясь к первоначальной идее, похоже, отвечает всем требованиям. Если бы мы могли найти тело Генри и других погибших индейцев, если бы мы могли отвезти их домой, повернуть вспять путешествие, которое они предприняли более ста десяти лет назад, если бы мы могли затем перезахоронить их на родном острове, с которого их похитили, если бы мы могли найти каких-то их родных, которые…

— Слишком много «если», — отрезала Кэм. — Я сомневаюсь, что кто-то в курсе, где были погребены тела, хотя признаю, именно за этим я собиралась в Цюрих после Берлина, чтобы завершить расследование. Допустим, тела можно найти, но какое мы имеем право просить об эксгумации, не говоря уже о том, чтобы увезти? Это означало бы снова похитить их, пусть даже с лучшими намерениями, но ведь и Хагенбек утверждал, что несет просвещение в массы и оказывает услугу науке. И ты окажешься в центре внимания. Нет, Фицрой Фостер, хорошая задумка, но нужно что-то более осуществимое.

Следующие несколько недель мы искали новый план. Отправиться в Европу, встретиться с родственниками Хагенбека в Гамбурге и с любыми потомками Пьера Пети, которых сможем найти в Париже, раскрутив их на своего рода частный или даже публичный акт покаяния. Но если лично мне потребовалось одиннадцать лет, чтобы осознать, что посетитель не обязательно враг, а может, даже руководствуется добрыми намерениями, насколько трудно будет убедить этих далеких членов моей семьи взять на себя ответственность за то, чего они сами не совершали?

Потом Кэм робко озвучила идею сотрудничества с «Сервайвл Интернешнл» по примеру моей матери. Но мне стало как-то не по себе. Несомненно, лучший способ исправить ошибку, совершенную в прошлом, это, как выразилась мама, убедиться, что она не повторится в будущем, и тем не менее подобное решение казалось слишком непонятным и самодостаточным, слишком далеким от личных страданий Генри и его истории. Спасти какого-то индейца сегодня, чтобы компенсировать мучения убитого сто лет назад. Нет, все, что мы придумаем, должно касаться его жизни, его мотивов, его исчезновения. У нас впереди еще много десятилетий, чтобы сделать мир лучше. Был только один день, двенадцатое октября 1992 года, и мы должны сделать что-то, что явно касалось этой особой даты и моего совершенно особого посетителя.

Кэм отреагировала на это возражение с моей стороны предложением построить гигантскую клетку напротив какого-нибудь крупного учреждения, которое извлекло выгоду из эксплуатации Генриха, — например, у зоопарка Хагенбека, «Сада Аклиматасьон», Берлинского музея или даже какого-то банка, где хранилась прибыль от этих человеческих зоопарков, — а она, Камилла Фостер-Вуд, намеревалась одеться как коренная патагонка и в клетке полуголая грызть кости, издавать гортанные звуки и… Подавить ее инициативу было так легко, что я почувствовал прилив жалости, когда сказал:

— А я? Призрак преследует меня, а оголяться будешь ты? Ну… если это сработает, я сяду в клетку рядом с тобой, тогда меня будут фотографировать все прохожие и в итоге отправят в тюрьму за нарушение общественного порядка. Кроме того, Кэм, у нас ведь не получится страдать, как он. Просто потому, милая, что мы можем сбежать из клетки в любой момент, как только захотим. Если ты жаждешь по-настоящему превратиться в него, нужно ехать со мной в Патагонию, жить с остатками его племени и до конца жизни пытаться стать кавескарами. Думаю, это безумие, но хотя бы не представление, а настоящая жизнь. Единственная проблема в том, что мне кажется, он хочет совсем не этого.

Все наши непоследовательные планы всегда возвращали нас к одному и тому же вопросу: чего он хочет?

Мы осознавали, что нам нужно сблизиться с ним, хотя бы попытаться понять, откуда он появился, какую жизнь вел бы, если бы Хагенбек не открывал человеческие зоопарки, если бы Колумб не ступил на остров, который впоследствии станет частью нового мира.

Пусть Генри направляет нас. Дадим ему все возможности в этом квесте. Сделаем его частью процесса. Именно по этой причине к середине февраля 1992 года Кэм вернулась в Гарвардскую библиотеку, чтобы найти ответ на нашу проблему в книгах, материалах и картах.

И обнаружила другую проблему.

Миссис Хадсон, библиотекарь, поздравила Кэм с выздоровлением и пригласила ее в кафетерий, где заговорщицким шепотом сообщила, что несколько месяцев назад, в начале ноября прошлого года, приходил чиновник из какого-то государственного учреждения, чтобы узнать о книгах и документах, которые мисс Вуд, позже миссис Фостер, заказывала на свой абонемент в 1988–1989 годах. Миссис Хадсон отказалась, сославшись на конфиденциальность, но тут вмешалось руководство библиотеки, ей велели сотрудничать, как это сформулировали, в интересах национальной безопасности. Она выполнила требование, предоставив список, однако не позволила вынести книги из помещения библиотеки. Этот агент, Дэнни Макаруска, как он назвался, вернулся на следующий день в сопровождении пожилого человека, который часами просматривал эти тома, делал заметки и много фотографировал. Странный парень, немного жуткий, прокомментировала миссис Хадсон, и грустный, словно постоянно готов заплакать.

Кэм спросила: этот пожилой человек был высоким, худым, лысым, с красными глазами? Да, именно так! Меланхоличный человек, очень тихий, сгорбившийся над книгами, очень сосредоточенный. Агент весьма почтительно называл его доктором.

— Доктор Дауни, — выпалил я.

— Наверняка. Эрнест Дауни. Как ты догадался?

Я рассказал о его визите к нам домой девятого ноября прошлого года, и эта дата совпала с датой вторжения незнакомца в Гарвардскую библиотеку.

— Почему он следит за мной? Он и этот тип, агент Макаруска?

Вечером того же дня мы провели экстренное семейное совещание. Папа не одобрял любую инициативу, которая предполагала, что Генри был дружественной силой, но еще сильнее его взбесила мысль о том, что кто-то следит за нами.

— Да как посмел этот мерзавец совать свой нос куда не следует! — взорвался отец. — Хорошо, что я выставил этого козла! Неудивительно, что меня при его виде дрожь пробрала. Национальная безопасность? Что-то я сомневаюсь!

Однако мы совместно постановили, что лучше, если доктор Дауни не узнает, что мы в курсе слежки.

— Может, он думал, что в этих книгах есть какой-то ключ к разгадке того, куда меня завели научные изыскания, — рискнула предположить Камилла. — Он был одержим этим во время нашей короткой встречи в Париже.

Я тоже был одержим этим. С тех пор как Кэм «вылечилась» от ложной амнезии, я принуждал ее возобновить работу, наверстать все потерянное время. Тем более сейчас, когда казалось, что этот Дауни хочет украсть ее идеи.

— И что? Если он найдет ген, который позволяет передавать зрительную память от одного поколения к другому, это хорошо для него, отлично для науки, замечательно для нас. Но послушай, даже если он — или я — обнаружит связь в чьей-то ДНК, это все равно не решит загадки твоего посетителя. Просто покажет, как он это сделал, как это сделала природа, как передаются воспоминания. Все годы, которые ты продолжаешь называть потерянными, на самом деле помогли мне осознать ошибку в научных изысканиях: мы продолжаем думать, что если раскроем, как всё происходит, то разрешим тайну, заставим Генри говорить. Но он продолжит молчать, мы не поймем, чего он хочет и почему. Я принесла из библиотеки дополнительные материалы про кавескаров, их язык, историю, традиции и духовные ритуалы. Мы никогда не проникнем в Генри и не увидим мир таким, каким он его видел. Было бы слишком высокомерно предполагать, что мы можем обратить вспять время и историю, разрушить нашу собственную идентичность и желания, превратиться в туземцев. Мы не сумеем полностью перевоплотиться в него, обладать им снова и снова, но способны деликатно приблизиться, вот куда мы должны направить нашу энергию. Хромосомы никуда не денутся, изучай — не хочу.

Следующие полтора месяца, пока мы погружались с головой в изучение материалов о кавескарах — столько всего было написано о племени, которое само не имело письменности и верило, что слова подхватывает ветер, а хранят их волны, камни и птицы, — я остро ощущал, что Кэм следует по крайней мере сходить в Массачусетский технологический институт и узнать, нет ли там вакансий, но она постоянно откладывала. Пока в один прекрасный день я не припер ее к стенке:

— Я думаю, ты боишься, что твое исследование утратило актуальность, сколько бы ты ни хорохорилась, что тебе плевать; я буду первым, кто признает, что подобные опасения имеют право на существование. Но, Кэм, взгляни на происходящее с моей точки зрения: с каждым днем я чувствую себя все более виноватым в том, что помешал твоей карьере. Так что, пожалуйста, просто чтобы унять мое собственное раскаяние, пожалуйста, ну прошу тебя, поговори со своими друзьями в лаборатории.

Мои терзания убедили Камиллу, и когда в середине апреля она вернулась из Массачусетского технологического института, на ее лице застыло что-то среднее между радостью и беспокойством. Хорошая новость — она могла сразу же начать сотрудничество с проектом по изучению генома. Плохая новость — кто возглавит подразделение, переметнувшись сюда из Стэнфорда?

— Дауни, — догадался я.

— Дауни, — подтвердила она.

Как только ему сообщили, что Камилла интересуется вакансиями, он тут же откликнулся, сообщив, что его команда будет рада принять ее. учитывая ее новаторскую работу в Институте Пастера. И вообще он скоро приедет, а потому выразил заинтересованность в повторном знакомстве, надеясь пригласить миссис Фостер и ее супруга на ужин, когда в следующий раз окажется в Бостоне.

Кэм ни на мгновение не потеряла хладнокровия, подыграв, принимая переданное приглашение, вот только встретятся они не сейчас, так как она вернется к работе чуть позже. Она солгала им, как солгала мне, притворившись, что не совсем хорошо себя чувствует и по предписанию врача не занимается напряженной умственной и социальной деятельностью.

— Фиц, я хотела сначала посоветоваться с тобой, — сказала Кэм. — Стоит назначить встречу и выслушать его?

— Ни за что, — ответил я. — Не хочу, чтобы ты приближалась к этому странному типу.

— Так как же нам узнать, чем он на самом деле занимается?

Ни один из нас не готов был уступить — предприимчивая Кэм против осторожного Фицроя.

К счастью, мой брат Вик приехал на пасхальные каникулы из Чикагской юридической школы и помог разрешить тупиковую ситуацию. Его однокурсница Лаура — он покраснел при упоминании ее имени, так что мы поняли, что они вместе изучают не только юриспруденцию, — была дочерью Барри Каннингема, бывшего капитана полиции, который основал частное детективное агентство. Почему бы не обратить внимание на загадочного Дауни и не исследовать его прошлое и нынешние намерения?

К началу мая мистер Каннингем, мускулистый приветливый мужчина с такими густыми бровями, что они почти затмевали озорные огоньки, плясавшие в его глазах, сидел в нашей гостиной с предварительным отчетом.

В исследованиях Дауни не было ничего тайного до тех пор, пока несколько лет назад он внезапно не переметнулся от эпидемиологии и исследований общественного здравоохранения — вместе с Институтом Пастера он сыграл важную роль в обнаружении причин возникновения СПИДа — в область визуальной памяти и ее генеалогической передачи. Это исследование получило гриф «совершенно секретно» в Пентагоне, а также в «Фарма2001» — гигантской немецко-американской компании, финансирующей работу Дауни. Каннингем сказал детективу, которому поручил это дело, отступить, хотя тот по своим каналам уже обратился к доверенному лицу в ФБР за дополнительной информацией.

Тем не менее отец Лоры смог предоставить подробности личной жизни Дауни.

Примерно в то время, когда тот сменил сферу своих интересов, в его характере произошли коренные изменения. Из веселого, любезного, отзывчивого коллеги, внимательного к другим до неприличия, он превратился в человеконенавистника, фанатично преданного работе, высокомерного и трудного в общении. А затем, внезапно, через несколько месяцев после этой примечательной трансформации, в семье ученого в Пало-Альто произошла трагедия. Однажды вечером он пришел домой и обнаружил свою жену Анну и восемнадцатилетнюю дочь Эвелин мертвыми, висевшими на двух ремнях. Двойное самоубийство усилило сдвиг в личности Дауни, сделав его еще более задумчивым и мрачным. Он с яростью окунулся в работу, единственное утешение, оставшееся для человека, который, как все считали, был самым что ни на есть достойным кандидатом на Нобелевскую премию по медицине.

— Да, да, да! — закивала Кэм. — Все из-за этого!

Мы не успели даже предположить, что она имеет в виду, как Кэм уже попросила Каннингема покопаться в родословной Дауни и его жены, отмотав как минимум пять поколений назад. Она помалкивала, пока спустя две недели отцу не пришла бандероль из детективного агентства, причем на рабочий адрес, поскольку Барри подозревал, что за нашим домом установлена слежка.

— Я так и знала! — воскликнула Кэм, закончив читать. — Неудивительно, что она убила себя.

— Кто?

— Дочь Дауни. Неудивительно, что ее мать…

Я прочитал отчет и передал отцу. Эрнест Дауни был потомком известного фотографа Уильяма Эрнеста Дауни. Родившийся в 1829 году фаворит королевы Виктории увековечил на своих снимках принца Альберта, всю королевскую семью, а также бесчисленных виконтов, графов и знатных людей той эпохи. В 1879 году он получил королевский патент и большую часть состояния, как и Пьер Пети, сколотил благодаря открыткам. Дедушка нашего доктора Дауни был внуком этого самого Дауни.

— Фиц, Джерри! Видите? Шестое поколение! Эвелин! И посмотри на родословную ее матери Анны!

Анна Фарини гордилась тем, что ведет свое происхождение от Уильяма Леопольда Ханта, известного как Великий Фарини, канадца, который считался одним из величайших шоуменов и акробатов в конце девятнадцатого века. Он прошел по канату через Ниагарский водопад на ходулях да еще с толстухой на плечах, жонглируя мечами, а вскоре прославился смелыми цирковыми представлениями с Лулу, мальчиком, переодетым девочкой. Со временем Фарини превратился в крупного лондонского предпринимателя: он демонстрировал всяких уродцев и привозил зулусов из Африки в вестминстерский «Королевский аквариум». Фарини усыновил Лулу, но имел и двух родных сыновей, один из которых был прапрадедом Анны, жены Дауни. У Великого Фарини не было дочерей, но он дал свою фамилию девушке из Лаоса.

— Вы что, не понимаете? — Кэм была вне себя от возбуждения. — Известный шоумен и хозяин цирка, с одной стороны, и выдающийся фотограф — с другой, их кровь слилась воедино через несколько поколений, как у тебя. Да-да-да, все так и должно быть. Лулу, или девушка из Лаоса, или… Подождите, подождите…

Мы с папой не успели ничего спросить, как Кэм уже выскочила за дверь. Папа широко улыбнулся.

— Семейная жизнь, — сказал он, — это прекрасно.

Остаток дня я перечитывал отчет. Генеалогия Эвелин Дауни в удручающей степени напоминала мою. Пересекались ли пути Пети с первым Дауни, имел ли Хагенбек дело с эпатажным Фарини? Мы с папой приготовили ужин, накрыли стол, когда Кэм влетела обратно, отодвинула тарелки и столовые приборы и швырнула перед нами толстую книгу, открыв ее на странице, заложенной птичьим перышком. С фотографии на нас смотрела девочка.

— Крао, — сказала Камилла. — Джентльмены, познакомьтесь, пожалуйста, с Крао Фарини, сфотографированной Уильямом Эрнестом Дауни в тысяча восемьсот восемьдесят втором году.

Ее портрет поразил меня в самое сердце. Ребенок — возможно, лет семи или восьми — почти полностью покрыт густым черным пушком около четверти дюйма длиной, сквозь который кое-где слабо поблескивала коричнево-оливковая кожа. Ее щеки были пухлыми и еще сильнее выделялись из-за короткого носа с большими ноздрями. Хотя девочка сгорбилась в позе обезьяны, ее глаза были большими и красивыми, грустными и безмерно человеческими.

Кэм перевернула страницу.

Обеими руками и ногой Крао обвивала представительного бородатого джентльмена — Великого Фарини, торжествующе объявила моя жена. На этот раз девочка, одетая в пижаму, крепко вцепилась в своего приемного отца. Он держал ее нежно, осторожно, как куклу.

Следующая страница.

Крао снова одна, полностью одетая, скалит зубы, больше похожие на зубы животного, чем девочки, острые и раздвоенные, гримаса скорее отталкивающая. Но глаза, эти глаза…

Кэм объяснила, что норвежский исследователь Карл Бок во время одной из своих азиатских поездок прознал, что глубоко в лаосских джунглях обитают племена дикарей, похожих на обезьян, возможно недостающее звено в дарвиновской теории. В 1881 году Фарини оплатил новую экспедицию Бока, чтобы получить образец: ему привезли Крао, названную так из-за жалобного крика, изданного ее соплеменниками, когда их насильно разлучали. Эта сиротка (ее отец, похищенный вместе с ней, умер по пути в Европу, а матери не дал уехать король Сиама — тот самый, которого прославил мюзикл «Король и я») вызвала настоящий фурор сначала в Лондоне, а затем и в Штатах.

— Понимаете, — с энтузиазмом сказала Кэм, — ее изучали наши знакомцы Вирхов и фон Бишоф.

Бишоф заявил, что девочка вовсе не была недостающим звеном, просто родилась с болезнью, известной как гипертрихоз, но ее продолжали называть «живым доказательством дарвиновской теории происхождения человека», и поглазеть на Крао приходили люди — сотни тысяч человек — до конца ее дней, пока она не скончалась в возрасте пятидесяти четырех лет.

— Очень интеллигентная девушка, — продолжала Кэм, — во взрослом возрасте говорила на многих языках, а коллеги-циркачи описывали ее как одного из милейших людей на свете. Вот что странно: по рассказам очевидцев, она была довольна собственной участью, — правда это или нет, мы не сможем узнать. Странно думать, что она была счастлива…

— Странно? Но почему?

— Потому что ее призрак преследовал Эвелин Дауни. Поэтому Эвелин и покончила с собой. Разве ты не пытался свести счеты с жизнью?

— Да.

Папа ахнул. Наверное, он подозревал, что у меня была мысль о самоубийстве, но мы никогда не обсуждали этот мой секрет, как и многие другие.

— И разве ты не довел бы задуманное до конца, если бы вместо Генри на фотографии появлялся отвратительный ребенок, напоминавший животное, выдержал бы твой рассудок вторжение кого-то вроде Крао, если бы ты чувствовал, что эта девочка-обезьянка ползает внутри тебя, требуя сочувствия?!

— Я бы лучше умер.

— А ее мать, Анна? — спросил отец. — С ней что?

— Разница между вами и семьей Дауни в том, что они знали о своих предках и прошлое не было для них туманным, как для вас, Фостеров. Представьте себе состояние Анны, когда она поняла, что уродец, которого похитил Великий Фарини, захватил ее дочь и бунтует внутри ее собственного ребенка.

— Есть еще одно отличие, — заметил я. — Сам Дауни. Будучи врачом, он…

— Наверняка решил проводить эксперименты, делать всякие тесты, узнать, как происходили эти вторжения. Потеряв близких, он упорствовал, пытался превратить личную трагедию в крупное научное достижение.

— Он сошел с ума, — покачал головой отец. — Я так считаю.

— Да, он сошел с ума, — подтвердила Кэм. — И он опасен. Разве вы не понимаете? Если нам удалось собрать на него досье, разве он не может пронюхать все про нас, учитывая его возможности? Мы выслеживаем Генри и его преследователей, Дауни выслеживает нас. Он все знает, Фиц, он понял, кто ты. Как только кто-то вроде меня исследует родословную, любой, кто следит за моим маршрутом, поймет, почему я это делаю, узнает, что у меня есть муж, который пропал из поля зрения и отказывается фотографироваться с тех пор, как у него началось половое созревание. Дауни знает, что это значит: его дочь, должно быть, в подростковом возрасте пережила какой-то сексуальный опыт, после которого все и началось, и ее стало мучить чувство вины. Но это еще не все, мои дорогие.

Мы ждали с нетерпением.

— Если ты не уникален и с Эвелин происходило то же самое, значит, должны быть другие. Ты не одинок, Фицрой Фостер. Кто знает, скольких мужчин и женщин преследуют призраки из прошлого, которые просто ждут, когда мы их найдем.

СЕМЬ

…Почему все живые постоянно затыкают рот всем, кто умер…

Герман Мелвилл. Моби Дик, или Белый кит

За следующие несколько месяцев Камилла изменилась до неузнаваемости. Она с головой погрузилась в бесконечные поиски тех, кого называла братьями и сестрами Генри, жадно искала людей, которые, как и мои предки, могли мучить туземцев.

Понимая, что она настроена серьезно, я пытался увещевать ее. Разве мы не узнали бы, если бы было много случаев, подобных моему? Наверняка бы просочились слухи об их существовании.

Необязательно, ответила она. Кто-то мог по глупости сдаться властям и теперь помещен на карантин в какой-нибудь дыре или лаборатории, где гниет заживо и где его препарируют энергичные руки Дауни. Кто-то мог пойти по пути Эвелин и покончить с собой. Но, возможно, кто-то типа меня мог и скрываться.

Я решил не ставить под сомнение ее вновь обретенную миссию. Может, это был просто предлог, чтобы выйти из дома, где она провела в заключении — пусть и по собственной глупости! — два года. Может, ей полезно компенсировать упущенное время безумным стремлением к активности. Кто мог винить такую яркую женщину, как моя жена, за желание вновь расправить крылья?

Она упархивала рано утром и возвращалась поздно вечером, с ворохом дат и объявлений о выставках, имен импресарио, исследователей и фотографов, копий открыток и рисунков, схем и вырезок из газет. Большинство жертв остались анонимными, забытыми историей, если не считать единственного снимка, в то время как виновные в их муках вели жизнь у всех на виду. Среди них такие похитители, как Вилли Моллер и его египетские караваны, французский антрепренер Жан Тове и его племя кула из Экваториальной Гвинеи, которое показывали в Мадриде, а еще Ксавье Пене, владелец плантации в Дагомее, который перевез шестьдесят семь африканцев против их воли в Чикаго в 1893 году. И, конечно же, вездесущий Якобсен и еще один партнер Хагенбека Йозеф Менгес.

По словам Кэм, жертв опознать труднее, как всегда случается в истории, хотя их куда больше, чем преступников. Яванские танцовщицы и охотники за головами с Борнео, дикарки из Сомали и дикари из Того и Самоа, аборигены из Филиппин и Индонезии, из Абиссинии и Судана, а еще из племени белла кула, зулусские исполнители из Трансвааля, бедуины из Брайтон-Тауэрс, вождь новозеландских маори, хмуро смотрящий с портрета, пленники с Формозы и Окинавы, лилипуты с Кавказа — бесконечный парад ужасов планетарного масштаба. Слепые мальчики и девочки ашанти. Несчастные жители Андаманских островов из южной части Тихого океана. Негр-имбецил из Фута-Джаллона. Известны имена лишь некоторых из них. Саарти Баартман, готтентотская Венера, огромный зад которой приобрел куда большую известность, чем лицо, она выступала в кабаре и цирках, ее рекламировали в карикатурах, открытках и поминали в непристойных шутках, ее скелет сохранили после смерти, а саму ее воплотили в воске в лондонском Музее восковых фигур. Забальзамированная в Лондоне Хулия Пастрана, женщина из Синалоа, бородой которой восхищался сам Дарвин. Конголезцы Гемба, Китуква и Самбо, умершие во время Брюссельской международной выставки летом 1897 года и похороненные среди самоубийц и прелюбодеев — горожане Тервюрена забросали камнями похоронную процессию, что должна была опустить их в освященную землю. Мапхун, африканка с густой шевелюрой, сфотографированная в Манчестере в 1855 году, когда она кормила грудью ребенка с ангельской внешностью. Не сохранились имена данакилей, которых Карл Милано поймал в видоискатель своей камеры в Турине в 1884 году. Просто еще один из бесконечного списка фотографов. Жюль Гран, Жюльен Дамой, Жюльен Лесерф и бесчисленное множество других Жюлей и Жюльенов. А еще Фердинанд Деслайл, Мэтью Брэди, Николас Хеннеман, Карл Гюнтер, Чарльз Дадли Арнольд и Харлоу Хиггинботэм, и даже женщины, например Джесси Тарбокс Билс, а также сестры Герхард — официальные фотографы выставки в Сент-Луисе 1904 года.

Так много имен, так много страданий, они начали сказываться на Кэм, проникая в ее ночи и сны. Я был терпелив, надеясь, что это состояние скоро пройдет, как лихорадка. Но когда у нее закончились похитители и она начала добавлять ученых и пособников, посредников и священнослужителей — ты даже не представляешь, что миссионер Сэм Филипс Вернер сделал со своим конголезским пигмеем, — я решил дать ей опор.

Если Дауни не удалось найти таких, как его дочь, со всеми имеющимися в его распоряжении ресурсами, какие у нее шансы добиться иного результата?

— О, он наверняка их нашел, — процедила она. — Вот только не может обратиться к жертвам, как ты, ведь у него дочь покончила с собой, а он не защитил ее. Они отреагировали бы, как и мы, не пожелав иметь с ним ничего общего.

Она нещадно эксплуатировала факс, направляя агентам Барри Каннингема просьбы установить потенциальные генеалогические связи с рядом подозреваемых. В списке значился некий Р. А. Каннингем, который вывозил группы аборигенов из Австралии, чтобы продать их Барнуму и Бейли. «Ха! Может быть, наш детектив обнаружит, что он потомок парня, который несет ответственность за тех бедных людей, что окончили жизнь в нищете в „Дайм-музее Дрю“, вот будет умора!»

Всегда в поисках, моя Кэм, ничего не изменилось, если только забывать по утрам, что несколькими часами ранее я будил ее от урагана кошмаров.

— Итак, допустим, — не унимался я, — мы найдем потомка в шестом поколении, появившегося на свет в результате спаривания выдающегося похитителя и столь же выдающегося фотографа, что тогда? Эй, привет, я Кэм Фостер-Вуд. У моего мужа такой же синдром. Все началось после того, как он помастурбировал, так что мне интересно услышать, сэр или мисс, о вашем первом сексуальном опыте. Нет проблем с фотографиями? О, я ошиблась, пардон, что вторглась в вашу жизнь. Ну вот наткнешься ты на кого-то вроде меня, и что дальше? Не хотели бы вы объединить наши усилия? Присоединиться к вам, мэм, в чем именно? Я сомневаюсь, что ты даже начала придумывать правдоподобный ответ, верно?

Она, казалось, не услышала ни слова из того, что я сказал.

— Ох, Фиц, неужели ты не понимаешь, что они — ключ к тому, что вас связывает, к тому, как это произошло? Неужели ты не понимаешь? Если бы ты был один такой, это можно было бы считать простым стечением обстоятельств. Вас двое, ты и дочка Дауни, но это тоже пока случайность. А при большем количестве случаев можно установить закономерность, проверить причины и обнаружить сдерживающий фактор.

— Разве не ты говорила, что сдерживающий фактор — подобраться поближе к Генри, особенно в такой важный год, как тысяча девятьсот девяносто второй?

— Не сдавайся! Мы будем работать в двух параллельных направлениях, пока наши дорожки не сойдутся. Я в этом уверена. Вот, посмотри на фото.

И я посмотрел. А на меня посмотрели несколько чернокожих африканских женщин. В вывороченные губы были вставлены огромные пластины, больше, чем подносы для коктейлей, оскорбительно, шокирующе, насмешливо выступающие вперед. Белые женщины, туристки, позировали перед камерой, исследуя темные, инопланетные лица своими отполированными, ухоженными ногтями.

— Сколько созданий вроде этих выставляли на потеху публике, Фиц, попробуй догадаться. Двадцать пять тысяч, — ответила она на собственный вопрос. — И у каждого пленника вспышкой обожжена сетчатка, каждый ищет хозяина. Генри и Крао могут быть лишь верхушкой айсберга, разведчиками, которые изучают местность перед крупным вторжением. Я не могу позволить Дауни добраться до них раньше меня.

Я вздрогнул. Вместо женщины, с любовью говорившей о Генри и его тяжелом положении, она теперь скорее напоминала Дауни; Кэм как будто начала с ним состязаться в какой-то извращенной манере. Казалось, в Париже, когда он гнался за какой-то смутной идеей передачи визуальной памяти через поколения или через слюну, она не возражала, но как только детективы Каннингема раскрыли частную заинтересованность Дауни в этом расследовании, Кэм, похоже, восприняла это как оскорбление и вызов. Словно бы Дауни вторгся на территорию, которая в силу моего существования и наших отношений принадлежала ей и никому иному.

Это правда, что она хотела найти братьев и сестер, далеких и близких, бедуинов, индейцев дакота и карликов с Окинавы, которые сопровождали Генри из тьмы прошлого. Это правда, что она горевала об их вырванных с насиженных мест жизнях. И она действительно надеялась облегчить болезнь других юных жертв. Но ее самое глубокое и неистовое желание возникло из необходимости одержать победу над Дауни в его собственной игре.

Тот факт, что Дауни имел в своем распоряжении так много активов, корпоративных и государственных, казалось, подстегнул ее. Она считала это преимущество каким-то несправедливым, неспортивным, направленным против нее лично и была полна решимости даже при такой неравной игре обскакать его, проявив недюжинные таланты, подкрепленные уверенностью, что воображение одного человека может превзойти целую армию противников.

Но, наблюдая, как она скармливает факсу страницу за страницей вопросы, фотографии и биографические сведения, я говорил себе, что это не объяснить одной только беспощадной конкуренцией. Может, с ней что-то не так на более глубинном уровне, может, все это время она была такой же ущербной, как и я, только без посетителя, который выявил бы это состояние. Или же удар обломка Берлинской стены навредил ей сильнее, чем мы думали, и все эти два года у нее была-таки амнезия. Я мог представить, как она проснулась на рассвете 1992 года рядом с папкой, валявшейся на кровати, как читала эти страницы и медленно возвращалась к своему прежнему истинному «я». Я бы не стал сбрасывать со счетов, что она могла решить прежде, чем я проснусь в то новогоднее утро, для моего же блага придумать байку, что все это время хорошо себя чувствовала и полностью контролировала процесс. Она всегда была одержима контролем, моя Камилла Вуд.

В одном можно было быть уверенным. Если я не спасу ее сейчас, позволив просто бродить по лабиринту бесконечных генеалогических пересечений, ужасающих фотографий и зверств, дам Дауни вторгнуться в нее, как Генри вторгся в меня, я снова потерплю неудачу, подведу ее и себя, и на этот раз уже не будет никакого отпущения грехов.

С того момента, как мы снова встретились, она критиковала меня за безынициативность, мнение подкреплялось моей недавней пассивностью во время ее собственного недуга. Всякий раз, когда я робко предполагал, что она перегибает палку в поисках собратьев-призраков, затерянных в пустыне мировой истории, она отвечала: «А что же ты предлагаешь, любовь моя?»

Ей предстоит это вскоре выяснить.

Пока она участвовала в гонке с Дауни, я твердо придерживался программы изучения кавескаров, верный идее, что, как только мы расшифруем, чего хотел Генри, и сможем смотреть на мир его глазами, появится и конкретный план действий.

Я попытался представить его в день, когда его похитили, когда безжалостно увезли прочь от родных берегов, а затем в первую ночь в темном трюме корабля.

Я решил, что первыми его утешат женщины. Я решил, что они действовали как хранители памяти группы, описывая каждый утраченный камень, каждый остров, зал ив, каждую тюленью шкуру, обсидиановый кремень, увядший кустарник, чахлое деревце. Я решил, что они воспевали пейзаж, каждое слово станет ячейкой сети, а каждый предмет — рыбой, пойманной в эту сеть, воспоминанием, которое нужно почистить, выпотрошить, сохранить и грызть, пока оно не станет частью их общего пейзажа в душе: бухты, пляжи и выгоревшие кости кита, то, как ветерок и моросящий дождь под облаками предупреждают о приближении бури, как они бросают камни в море, предупреждая природу, что им надоели нескончаемые штормы. Как если бы усилиями тех, кто говорил и пел в темном нутре корабля, и благодаря вниманию тех, кто слушал, отвечал и повторял, через волшебное вместилище своего языка они сумели укрыть похищенную родину и гарантировать, что она никуда не денется, пока прирастает расстояние, мили и волны, ожидая нетронутой их шаги и пальцы. Ночь за ночью, день за днем они пересказывали друг другу истории о земле и море, о каноэ и охоте, о потушенном и снова зажженном огне, словно заклинания против демонов забывчивости, призывая подростков не отчаиваться, обучая младших детей словами, которыми можно дышать, даря им дом в языке и дом в воспоминаниях, которые придется разделять до той поры, пока дом не материализуется из тумана, чтобы его можно было пощупать, пройти по нему и ориентироваться, пока они не смогут искупаться в ледяных реках и вынырнуть из них, как если бы они переродились, а это путешествие станет лишь дурным сном, который никогда не вернется. Они старались не забыть свою родину, чтобы она не забыла их, не забывать ягоды и прибой, причудливых птиц тинаму, морского бекаса и пингвинов.

Именно это неистовое и нежное возрождение прошлого позволило взрослым мужчинам взять под крыло молодых людей, Генри и Педро. Антонио предположительно был их отцом, а Капитан — вождем, возможно, шаманом, так что им было чем поделиться. Вероятно, их начали наставлять еще на борту корабля, но я подозревал, что это стало действительно важным, когда индейцев заключили в тюрьму за оградой в Булонском лесу, когда им пришлось всячески развлекать глазеющих парижан, проводя несуществующие церемонии. Как только последнее представление заканчивалось и последние зрители, купившие последние входные билеты, возвращались в свои апартаменты в тени широких бульваров, старейшины нашептывали двум молодым людям, какими на самом деле должны быть их обязанности, какие настоящие ритуалы они пропустили и как должны готовиться к ним.

Их и правда, скорее всего, схватили в море, потому что агенты Хагенбека не смогли бы найти их на суше, обнаружить пещеры, в которых прятались кавескары. Племя странствует по воде в поисках лучших мест для рыбалки. Вероятнее всего, — это было моей задачей, я должен был визуализировать то, что Генри не мог сказать, — в одной из бухт выкинуло на берег кита, что послужило сигналом для разбредшихся семей собраться, чтобы начать обряды, ведь мяса гарантированно хватит на много дней. Готовились ли Генри и Педро к участию в церемонии, которая ознаменовала бы их переход в зрелость, если бы их жизни, как и мою, не изувечили? Мне казалось, что Генри, как и меня, отстранили от окончательного обряда инициации, который сделал бы его полноправным членом сообщества, и это причина, по которой он выбрал меня. Потому что тогда получалось представить, как Антонио и Капитан подошли к нему с секретами, известными только им.

Большая часть того, что узнали парни, была скрыта даже от любопытных глаз сочувствующих антропологов и миссионеров, но просочилось достаточно информации, чтобы посторонние могли угадать очертания происходившего внутри церемониальной хижины. Учитывая их возраст, можно было предположить, что Генри и Педро прошли через kálakai, первое посвящение для молодых людей обоих полов, в котором участвовала бы и Лиза, хотя женщинам запрещалось проходить следующие этапы, дозволялось только приносить еду ко входу в священную хижину. Генри и Педро, с другой стороны, поручили бы следить за тем, чтобы матери и сестры, бабушки и дочери не заглядывали внутрь, им нужно было бы отпугивать женщин, неистово танцуя перед ними под видом духов: мужские тела разрисовывали полосами, а лица закрывали масками. Если они хорошо проявят себя, их вскоре могут пригласить пройти yinčiháua — пусть только подтвердят свою готовность.

Генри нужно было доказать, что он умеет использовать лук, стрелы, гарпун и делать их из дерева и ракушек. Доказать, что он может изготовить каноэ, построить хижину и обеспечить семью, развести огонь под дождем и в лодке, которую накрывали и вращали огромные волны. Что он способен найти укрытие во время сильнейшего дождя с мокрым снегом и определить, когда погода вот-вот станет действительно плохой, знает, где найти пресную воду, куда олени, гуанако и лисы придут на водопой, умеет добыть пропитание в виде птичьих яиц, моллюсков и erizo — морских ежей, не уничтожая всю популяцию, не прекращая цикл регенерации. А потом в самой хижине во время обряда yinčiháua обходиться без еды в течение нескольких дней, провести много часов съежившись в позе эмбриона, пока мышцы не заноют, как будто он сидит в лодке, преследуя тюленей, источник мяса, масла и меха. Все эти ужасные испытания ничто по сравнению с тем, что им пришлось пережить в путешествии в страну белых незнакомцев. Да, мальчика в Париже должны были обучать всем премудростям два взрослых соплеменника, чтобы по возвращении он мог немедленно возобновить свою инициацию с того момента, когда оно было прервано, притворившись, что его спасло чудо.

Чудо, с которым тогда к нему никто не явился, но которое я мог сотворить для него сейчас.

Но чем больше я думал о Генри на плывущем в Гамбург корабле и о Генри, выставленном в Булонском лесу, где его фотографировали все кому не лень, о Генри, трясущемся в душном поезде до Берлина, о Генри, которого осматривали врачи и ученые, отправленном в Цюрих и умиравшем в одиночестве в больнице, пока доктор Зейтц пытался его спасти, чем больше я думал о его переживаниях и его потребности поделиться с другими своим неудовлетворенным желанием, тем чаще передо мной представал другой Генри, мечтавший по мере приближения конца о другой доле. Чем ближе я подходил к его желаниям, потерям и ожиданиям, тем острее понимал, что именно от меня требуется. Я поеду туда, куда он не смог попасть. На юг, к месту его рождения.

ВОСЕМЬ

Дом — это место, где все начинается.

Томас Стернз Элиот. Четыре квартета

Та бухта на Огненной Земле, откуда увезли Генри и его соплеменников, его дом — вот где нам нужно было оказаться двенадцатого октября. Отыскать его потомков и расспросить их, что они помнят о том жестоком прошлом, о котором прапрадеды поведали своим детям, а те могли рассказать своим, чтобы хоть какие-то следы тех страданий остались в памяти. Что они чувствовали, оставленные здесь, когда чуть ли не каждый день их близкие внезапно исчезали и о них больше никто не слышал? Испарялись, как будто никогда не рождались. Что четверо кавескаров, вернувшихся в 1882 году, рассказали о своей поездке? Помнил ли кто-нибудь из них, что Генри корчился на полу в цюрихской больнице, высыхал от дизентерии, а его внутренности горели? Называли ли они его настоящее имя? Его кто-нибудь помнит? Та единственная женщина, что вернулась, Пискоуна, Трина, или как там ее, шепнула хоть что-то о его судьбе? А Педро, который мог приходиться ему братом? Разве братья не должны так поступать?

Как только далекие родственники Генри побеседуют с нами, в разговор вступит и далекий потомок Пети и Хагенбека. Я поведаю им нашу историю, мы докажем, что прощение, о котором мы молим, не пустые слова, а плод нашей собственной печали, моего покаяния за то, что мои предки сотворили с их предками. Возможно, они сумеют снять проклятие и у них хватит на это сил; возможно, среди них найдется какой-то целитель, который вспомнит, как затушить огонь мести, как песней препроводить мертвых в иной мир, как успокоить и упокоить дух Генри. И тогда, возможно, мы сумеем помочь им делом, например создать фонд имени моего посетителя для последних выживших из этнической группы кавескаров, профинансировать музей, где выставлялись бы предметы их быта, заплатить адвокатам, чтобы они потребовали репарации, мы сделали бы что-нибудь, да в общем-то, что угодно, лишь бы искупить вину.

Среди работ, которые я с большим трудом прочитал на испанском об алакалуфах, как их упорно называли, была одна книга, углублявшаяся в их духовный мир, которую я особенно ценил. Автором значился историк по имени Франо Вударович, преподававший в местном университете в Пунта-Аренас.

Тронет ли его, если я напишу на его родном испанском языке, пусть коряво, неуклюже, излишне формально, с кучей грамматических ошибок? Я надеялся, он оценит эти усилия как доказательство моей искренности — это важно, поскольку многое из того, что я ему расскажу, будет ложью.

Во время недавней поездки в Париж, написал я, мы с женой наткнулись на открытку с изображением поразительного молодого индейца (я приложил ксерокопию почтовой карточки). Поскольку мы не могли забыть его черты лица, и прежде всего его глаза, что преследовали нас, то потратили много месяцев, отслеживая его судьбу, так сказать, su destino. Кратко описав путешествие и смерть молодого патагонца, я спросил профессора Вударовича, может ли он поделиться информацией о вероятных живых родственниках человека, которого похитители назвали Генри, поскольку мы заинтересованы в том, чтобы связаться с ними, узнать, можно ли провести какую-то церемонию, чтобы помочь душе Генри обрести покой, учитывая, что тело, скорее всего, не найти и не перезахоронить. Я приложил конверт экспресс-почты с обратным адресом и предоплатой для любого возможного ответа.

Ответ пришел спустя пять дней.

Он был на безупречном английском.

Уважаемый мистер Фостер!

Как Вы, возможно, знаете, кавескары верят — или, по крайней мере, верили, когда их было достаточно много, чтобы верить во что-то коллективно, — что душа соткана из воздуха. Ксолас, их верховное существо, вдыхает душу в тело в момент рождения. Когда тело, всего лишь бренное творение родителей, умирает, душа возносится, легкая, как ветер, вверх, к звездам и дальше, где просторная хижина Ксоласа служит обителью мертвых. Когда душа подходит к огромной двери, у которой восседает Ксолас, ее охватывает трепет и стыд, и она клянется, пусть даже это не так: «Я не сделала ничего плохого».

Ксолас не слушает ее. Вместо этого бог кавескаров просит оглянуться назад: «Подумай о своей жизни и своих деяниях». Как только душа делает это и готова сказать правду, Ксолас распахивает массивную дверь в огромную хижину и говорит: «Теперь ты можешь войти».

Если бы мир последовал совету Ксоласа и говорил правду, было бы намного лучше, и мне не пришлось бы писать такой ответ. Это совет, дорогой мистер Фостер, который Вы предпочли проигнорировать, хотя я предполагаю, что Ваши мотивы отнюдь не злонамеренные и Вы движимы лишь трепетом и стыдом.

Я позвонил коллеге из лингвистической лаборатории Массачусетского технологического института, с которым я учился, когда получал докторскую степень в Университете Сассекса, и он сообщил мне о недавнем несчастном случае и выздоровлении Вашей жены, а также о том, что, по слухам, ее муж был затворником и не появлялся на публике много лет из-за какой-то странной болезни, которая вызвала у него агорафобию. Короче говоря, Вы не смогли бы поехать даже в центр Бостона, не говоря уже о Париже.

Мне сказали, что у Вашей жены нет родителей, да и в Ваших словах звучит опустошение, и хотя я сам не кавескар, я многому у них научился. В данном случае я готов почтить их традицию, предоставив кров Вам обоим, сиротам. Так что я очень хочу помочь Вам, сэр, но могу сделать это лишь в том случае, если Вы готовы поделиться со мной правдой. Тогда я буду рад принять Вас и Вашу жену в моем жилище и в моей жизни со всем уважением, которого Вы заслуживаете.

Жду дальнейших указаний.

Искренне Ваш,

доктор Франо Вударович

Р. S. Увы, прямых потомков человека, которого Вы называете Генри, судьба которого, как и участь похищенных вместе с ним, стала легендой среди старших членов этой этнической группы, — не осталось. Однако вполне вероятно, что его кровь — или кровь оставшихся на Огненной Земле его братьев и сестер — течет в жилах тех немногих чистокровных кавескаров, что все еще существуют, но уже вымирают.

Его письмо меня не особо удивило. Я как будто хотел, чтобы меня вывели на чистую воду; может быть, я откровенно солгал в надежде, что мне погрозят пальцем и потребуют, чтобы я, как потерянная душа в мифе кавескаров, излил правду незнакомцу. Я начал лихорадочно строчить ответ. На английском, естественно. Столько времени я скрывался от окружающих, прятался в своей комнате, заживо погребенный под лицом Генри, и теперь ощутил огромное облегчение, поскольку мог поведать свою историю без каких-либо украшательств, свободно и как есть. Закончив — семь страниц спустя, — я почувствовал себя свежим, обновленным, воодушевленным, и это ощущение усилилось, когда письмо на следующий день улетело к адресату.

Памятуя рассказ Каннингема об агенте Макаруске, который допрашивал миссис Хадсон в библиотеке, и его предположение, что за нами установлена слежка, я попросил отца — он не требовал объяснений, и я не стал ничего объяснять — отправить письмо с почтового отделения без обратного адреса. Нехорошо получится, если конфиденциальную информацию перехватят и она попадет не в те руки. Учитывая признание в собственной уязвимости, я не сомневался, что профессор Вударович четко выполнит мои указания и отправит ответ на рабочий адрес отца.

Письмо пришло не быстро, но новости, которые в нем содержались, снова вызвали душевный подъем.

Если у нас с женой получится прибыть в Пунта-Аренас, несмотря на мои проблемы с передвижением, двое старейшин-кавескаров готовы принять нас и, если угодно, провести церемонию, которая могла бы принести некоторое облегчение мертвым, и не исключено, что живым тоже. Их озадачивало только одно. Они не были owurken, шаманами, поскольку большинство древних ритуалов больше не практиковалось в полугородской среде, где молодежь утратила веру. Если я действительно одержим, они боятся, что у них не хватит знаний, чтобы изгнать демонов из моего тела, невзирая на то что отголоски церемоний, как и сам язык, переданы им предками. Если бы они участвовали в погребальном ритуале, что именно стало бы окончательным пристанищем, учитывая, что тело утрачено, возможно, навсегда, как и все пожитки умершего?

Я несколько дней размышлял, как ответить на этот вопрос, и тут ответ подсказал папа. Радость, которую он испытал, узнав о выздоровлении невестки в первый день нового года, постепенно испарилась, поскольку поведение Кэм стало более навязчивым и странным. Сначала, возможно мысленно посоветовавшись с мамой, которая велела бы проявить осмотрительность, он сдерживался, но передумал, когда Вик позвонил в конце июля и признался, что Барри Каннингем обеспокоен все более резкими требованиями моей жены, которая оказывала чрезмерное давление на агентство. Может, удар по голове не прошел бесследно? Но когда мой отец наконец выразил свои сомнения, он обвинял не ее, а меня — за то, что я потакаю ее мании.

— И что прикажешь делать?

— Сожги их.

— Кого «их»?

— Фотографии. Документы, заметки, ксерокопии, источники, всю эту хрень, всю. Но прежде всего фотографии. Все до единой.

Я не понимал, как это нам поможет или заставит Кэм прекратить изыскания.

— Фотографии, — настаивал отец. — Тогда, в твой четырнадцатый день рождения, помнишь, как я умолял маму избавиться от них? А она убедила меня, черт возьми, их сохранить. О, если бы я… о, я виню себя за то, что не имел смелости превратить эту дрянь в пепел прямо тогда, доказать дикарю, что он не имеет над нами власти. Вместо этого мы позволяем ему расти всякий раз, когда мы…

— Но ты же сам требовал проводить эти чертовы фотосессии, снова и снова, чтобы выяснить, на месте ли…

— Знаю я, знаю. Это моя ошибка, тупая, глупая, идиотская — игнорировать инстинкты. Хранить яд в нашем доме! И когда он убил твою маму, я должен был пойти наверх и сжечь этого дикаря, как ведьму, посмотреть, как ему понравится, когда его облизывают и пожирают языки пламени, как нас пожирало его чертово лицо, и это гребаное лицо обуглилось бы, превратилось бы в пепел, который мы развеяли бы по ветру или спустили бы в унитаз. Я лежал без сна по ночам — один, совсем один, протягивая руку туда, где раньше спала твоя мать. Я лежал, широко раскрыв глаза в темноте, думая, что эти фотографии совсем рядом, в коробке, просачиваются сквозь половицы, как змеи, плюют ядом в тебя, в меня, в нас всех. Я собирался с духом, чтобы сжечь это дерьмо, но меня всегда сдерживала память о Маргаретте, ее проекте, ее чаяниях, нежелании предать то, о чем она мечтала в надежде, что это выход. Когда Кэм появилась в нашей жизни, я погасил этот порыв, потому что она так похожа на твою мать. Я же видел, что ее соблазняет монстр, но обманывал себя, поверив, что она сможет его приручить. А потом он вызвал ту амнезию — и даже тогда я сдержался, было несправедливо выбрасывать фотографии, когда Кэм не могла протестовать, участвовать. А когда она очнулась, я обрадовался: может, он насытился. Но теперь ясно, что он наложил на нее еще одно заклинание, привлек легионы других злодеев, и мы должны решительно вмешаться, ты обязан показать ему, кто здесь главный, и именно ты, а не я должен это сделать.

Он ошибался. Этот путь мести и гнева не успокоил бы Генри. За многие потерянные годы это меня ни к чему не привело.

И все же папина вспышка гнева подсказала мне ответ на вопрос, который старейшины кавескаров передали через Франо Вударовича.

Фотографии!

Нужно отвезти их туда, где родился Генри, на остров, откуда его вырвали с корнем, где последние из кавескаров почтут Генри и его историю. Даже если это не освободит меня, это правильный поступок. Его тело утеряно безвозвратно, но изображения вызывают у духа наибольшее негодование. Пьер Пети сделал унизительное пленение бессмертным и вечным. Но мы могли бы обратить вспять то, что с ним сотворили, хотя бы символически, хотя бы дать понять, что мы все осознали. Отвезти его домой.

Но как покинуть пределы страны так, чтобы меня не сфотографировали или не засняли на видео? В аэропортах установлено наблюдение, кругом скрытые и явные камеры. Хотя Кэм намекнула, что у нее есть кое-какие идеи, как обойти систему безопасности; вероятно, она наверняка придумала какой-то безрассудный план — нет, я хотел представить ей решение, а не проблему. Она была права: я удручающе зависел от ее инициативы. И, кроме того, кто знает, откажется ли она от своих поисков индуистских акробатов в Лондоне и туарегов в Сент-Луисе на достаточно долгий срок, чтобы придумывать, как незаконно вывезти меня из Штатов, нет, Кэм, скорее всего, отложит мою идею на дальнюю полку на неопределенный срок, а если бы я мог все распутать… Что я и сделал, причем быстрее, чем ожидал. Меня вдохновил Генри, который, должно быть, нашептал мне решение, лежавшее прямо перед носом, моим и его.

Он покинул свой дом по морю, и мы, конечно же, доберемся туда аналогичным способом. Прибытие на Огненную Землю на корабле позволит избежать столпотворений в общественных местах и предположительно вездесущих шпионов Дауни. Осталось найти судно, которое доставило бы нас туда, под управлением человека, которому мы могли доверить пусть не все наши секреты, но, по крайней мере, признаться, что нам угрожают не только коварные течения или ураганы, но и враги из племени людского. Нам нужен кто-то, готовый пойти на риск и немного нарушить закон, с многолетним опытом хождения по всем океанам, желательно пожилой, которого никто больше не хочет брать шкипером, возможно, слегка ку-ку, чтоб он был готов удовлетворить прихоти молодой пары, тоже немного сумасшедшей. Кто-то, кто так хотел получить работу, что был бы предан нам до последнего.

И как же тебе, Фицрой Фостер, учитывая, что ты не выходишь из дома, найти такого?

На следующий день — это было воскресенье — Барри Каннингем чудесным образом решил мою проблему.

Он позвонил и сообщил, что находится в городе. Не будем ли мы возражать, если он зайдет в гости?

Первое, что он сделал, когда подошел к двери, это предъявил нам с Кэм — папа уехал на рыбалку на весь день — листок бумаги, на котором были написаны слова, вверху заглавными буквами: «Ведите себя нормально», ниже: «Сделайте вид, что я пришел поговорить о свадебных планах Лоры и Вика, пока мой технарь обыскивает дом в поисках подслушивающих устройств. Кивните, если согласны».

Мы послушно покивали, и он подал сигнал кому-то в арендованном им «форде». Оттуда вышел высокий сутулый мрачный мужчина, подмигнув, поздоровался и обшарил весь дом, чтобы убедиться, что он чист. Я бы и сам сказал это Барри. Что и сделал, когда мы уже могли общаться свободно, будучи уверенными, что никто не подслушивает.

— Я же всегда дома. Я не выходил годами. Так что у них, кем бы они ни были, просто не было возможности поставить жучки.

— Береженого Бог бережет, — прозвучала в ответ избитая фраза, но нам нечем было крыть. Тем более когда он пояснил, почему пришел лично предупредить нас об открытии, сделанном детективом, назначенным в помощь Кэм для расследования всяких генеалогических вопросов. Тот подтвердил, что везде, куда бы он ни пошел, за ним был хвост. Описание соответствовало Дэнни Макаруске, агенту, допрашивавшему библиотекаря миссис Хадсон. Источник Барри в ФБР сообщил, что все это часть секретного проекта Пентагона — операции «Блуждающая память», Камилла Фостер-Вуд и ее муж в списке объектов слежки.

Это означало, что кто-то мог подслушивать наши телефонные разговоры, вскрывать нашу почту, проверять отправленные посылки. Если мы делились конфиденциальной информацией в ходе недавних звонков или встреч, Барри предлагал распространить противоречивые версии в ближайшие недели, чтобы запутать наших преследователей.

Что касается расследований, начатых по просьбе Кэм, прогресс был незначительным. Сопоставление имен в поисках общей родословной выявило лишь несколько возможных зацепок, и даже эти версии оказались неудачными. Честно говоря, Барри считал, что мы зря тратим деньги и ресурсы. У его компании куча нормальных расследований: супружеские измены, мошенничество и пропавшие дети. Барри выразил надежду, что мы не обидимся, если он откажется от поиска далеких потомков цирковых импресарио и фотографов. Если возникнет какая-то другая необходимость, он планирует задержаться в городе на несколько дней.

Ни предупреждение Барри, ни его отказ от расследования не повлияли на Кэм. Напротив, она казалась еще более решительной и готова была при необходимости привлечь другое детективное агентство.

— Мы подобрались совсем близко, Фиц, я это чувствую.

Ей было наплевать, что за нами шпионит Дауни и его приспешники…

— И что тут нового? Лишний раз доказывает, что мы близки к успеху, он боится, что мы доберемся до этих людей раньше него.

Однако я был потрясен. Знали ли наши противники о моем контакте с Франо Вударовичем, перехватили ли они мое признание и его приглашение в Пунта-Аренас? Мне придется сбить их с толку по совету Барри — еще одна задача, а также нанять шкипера и судно, чтобы оно доставило нас к месту назначения. На следующее утро, когда Кэм убежала в библиотеку, чтобы проверить, кто сфотографировал девятилетнюю девочку-готтентотку, выставленную в Париже, и парня, который изображал из себя представителя суахили в Базеле, а также изучить какой-то ранний фильм братьев Люмьер, снятый в Лионе, я позвонил Барри Каннингему в отель и попросил его немедленно приехать, чтобы понять, сможет ли он помочь нам добраться до Европы морем.

Он сам сказал, что чем меньше знает, тем лучше, и я был не против солгать о нашем пункте назначения. Я заявил, что мы плывем в Гавр, хотим прибыть в этот порт к началу сентября и намерены путешествовать по морю, поскольку морской воздух поможет жене восстановиться после болезни. Планируем посетить Цюрих, а затем на том же судне совершить круиз по Северному морю, прежде чем двинуться в сторону Карибского моря как раз к празднованию пятисотлетия открытия Америки. Может быть, ему удастся найти капитана дальнего плавания, желательно какую-нибудь темную личность?

Спустя пару часов я позвонил Барри и сообщил, что плыть надо в Гамбург, а не в Гавр, в надежде, что тот, кто записывал звонок, примет это к сведению.

— В Гамбург? — Барри подчеркнул это слово. Он, наверное, догадался, что это была какая-то уловка с моей стороны.

— В Гамбург, — подтвердил я, наслаждаясь тем, что Дауни примет эту новость за чистую монету и направится со своей шайкой в Европу. Он предположит, что мы едем туда, чтобы взять интервью у Хагенбеков и посетить «Сад Аклиматасьон» в Булонском лесу, а затем планируем съездить в Цюрих, чтобы найти и обезвредить тело кавескара.

— Я найду того, кто вам нужен, — пообещал Барри.

То, что капитан Лондон Вулф, которого подогнал нам Барри через неделю, действительно подходит для этой работы, стало очевидно в течение первых пяти минут собеседования, которое должно было длиться несколько часов. Фактически, еще до того, как мы приступили. Он не позвонил заранее, а просто появился у нашей двери и стукнул в нее, как будто передавая сигнал при помощи азбуки Морзе. Это был высокий крупный мужчина с лицом, отполированным ветром, соленой водой и солнцем, с белой бородой, как у героя какого-то романа, и костяшками пальцев размером с молоток.

— Вы, должно быть, Фицрой Фостер, — сказал он, добродушно пожимая мне руку. — Мне сказали, что вы не выходите из дома, так зачем предупреждать о моем приходе, да? Хотя, если вы носа из дома не кажете, непонятно, какого черта вы с женой решили вдруг пересечь Атлантику и совершить круиз по морям, а затем плыть по Карибскому морю в сезон ураганов. Это значит, судно надо подготовить до конца августа, не так много времени на все про все.

— Прежде чем нанять вас, капитан…

— Моя фамилия Вулф, капитан Лондон Вулф. Я родился в Нантакете, почувствовал запах соли и песка еще до того, как узнал вкус молока, как и мои предки за шесть поколений до меня. Плавал с юных лет, соврал капитану первого судна о моем возрасте, он решил — а может, и нет, — что я на несколько лет старше, и потом бороздил моря и мелководья на всех мыслимых судах. Я служил в береговой охране, плавал по норвежским фьордам и рассекал глубины Суматры, плавал по Великим озерам в качестве главного боцмана, ловил акул и охотился на марлина, буксировал суда в Корее, Сингапуре и Рио, мне по силам решить любые электрические и механические проблемы, справиться с техническим обслуживанием, умею оказывать первую помощь и имею сертификат на проведение сердечно-легочной реанимации, а еще стотонную лицензию[7]. Вы не найдете никого лучше.

— А почему вы так отчаянно хотите получить эту работу, капитан Вулф?

Он смерил меня взглядом так, будто я был молнией на горизонте. Ему, должно быть, понравилось то, что он увидел, или, может, он был настолько отчаянным, что я понравился бы ему в любом случае, даже будь я Годзиллой или безумным Ахавом.

— Вы же попросили найти человека, который умеет вязать узлы, но которого никто не наймет. Если вам не интересно, давайте не будем зря отнимать время друг у друга. Я пойду своим путем, а вы… никогда не найдете такого, как я.

Вскоре мне предстояло выяснить, насколько же он прав.

Мы сели рядом — после того, как он отказался от чашки кофе, а прищур глаз подсказал, что у нас будет достаточно времени, чтобы вместе пить кофе и делиться теплом, как только мы достигнем соглашения.

— Итак, вы задали мне вопрос, Фицрой Фостер, сэр, и вот что я предлагаю. Вы что-то скрываете, и я что-то скрываю. Если вы скажете правду, то и я скажу. Итак, вы поведаете мне свои планы, только настоящие планы, а не ту чушь, которой вы потчевали Баррингтона Каннингема, а я объясню, почему меня больше никто не нанимает.

Мне понравилось это предложение.

Разумеется, я не собирался открывать этому незнакомцу все свои секреты и уж тем более сообщать о существовании Генри. Я не ожидал, что он выложит мне все как на духу. То, что нужно, он узнает в должное время, если мы прибегнем к его услугам, поэтому сейчас я просто объяснил, что Гамбург — обманка, чтобы пустить по ложному следу любого, кто намеревался нам навредить. На этом месте лицо капитана засветилось от радости при мысли о возможности хорошей драки, я с одобрением заметил, как он сжал свои мощные пальцы в кулак. Как только мы окажемся в экстерриториальных водах, продолжил я, отклонимся от нашего курса на Европу и направимся на юг, пока не доберемся до Пунта-Аренас, чтобы двенадцатого октября посетить один самых труднодоступных островов.

— Патагония! — воскликнул Вулф. Его глаза, прищуренные оттого, что в лицо постоянно дул ветер, чуть приоткрылись, еще больше засветившись под кустистыми бровями. — Я плавал там на своем первом корабле, мне было всего четырнадцать…

При упоминании этого возраста мои глаза тоже заблестели, именно о таком приключении я сам мечтал, будучи совсем юным.

— …когда я сбежал в море по стопам отца и дедушки, китобоев из Нантакета. Я забирался на мачты этого китобойного судна, драил палубу, чистил картошку, спал в самых грязных помещениях, пропахших водорослями, делал все, что велел первый помощник, и многое другое, чего он не велел. Я возвращался много раз с тех пор в разных своих ипостасях и знаю эти рифы и заливы Атлантики и Тихого океана как свои пять пальцев, ведь бывал там в самые сильные штормы, но успел насладиться и солнечными днями, которых там меньше, чем где-либо на этой земле. Я тот, кто вам нужен. Это судьба. У меня есть свой человек в береговой охране, который поможет нам изменить курс, а еще знакомый в Международной морской организации, который поможет избежать столкновений, но никуда не передаст информацию, сводя на нет усилия ваших преследователей. Говорю же, я тот, кто вам нужен! Магелланов пролив! А я-то думал — сдохну, так и не бросив этим водам новый вызов!

Я напомнил, что у нас уговор: никаких сделок, пока он не откроет мне подробности собственной жизни.

— Справедливо. Я не могу устроиться на работу, потому что меня поймали на контрабанде беженцев в нашу великолепную свободную страну. Они уматывали из Сальвадора, чтобы избежать гражданской войны, несколько лет назад, знаете, когда… Да, я вез их ради денег, всегда это признавал, хотя, по правде говоря, горжусь тем, что спас семьи, оказавшиеся в эпицентре резни, в которой не хотели участвовать и смысла которой не понимали. Меня поймали мои же бывшие приятели из береговой охраны, поймали, но обвинений предъявить не могли. Какой-то идиот депортировал всех сальвадорцев, так что улики исчезли, и прокурор, острый, как абордажная сабля, не смог подвергнуть их перекрестному допросу. Так что я соскочил с крючка из-за формальности, далеко не героически, но не жалуюсь. Мне восстановили лицензию, поскольку не было повода отказать, но чинуши позаботились о том, чтобы никто больше никогда не дотронулся до меня, даже десятифутовым якорем. Достаточно?

Что бы сделала на моем месте Кэм? Она бы надавила, чтобы он рассказывал дальше. Надо изобразить крутого парня.

— Что вы недоговариваете? — спросил я.

— Ладно, ладно, я курю, пью и таскаюсь по бабам — да, в моем-то возрасте, но вам не нужен один из благочестивых чистеньких до скрипа моряков, которые клянутся, что они безгрешны, как Дева Мария, да будет благословенна ее душа. Вот он я: чуть за семьдесят, а работы нет. Вот и все. Я открыл вам столько, сколько хочу открыть, точно так же, как вы сказали мне лишь малую толику правды, но этого достаточно, чтобы каждый из нас знал, с кем имеет дело. Вам нужно судно, способное пережить самые жестокие шквалы и самые опасные рифы на этой планете? Через несколько недель я могу получить идеальное суденышко вместе с двумя членами команды, которым я бы доверил свою матушку, будь она жива: матрос и кок, готовый помочь в случае опасности. Просто дайте мне слово. И залог.

Он завоевал мое расположение и понимал это. Но оставалось еще одно условие, на которое он и его команда должны были согласиться, прежде чем мы подпишем контракт: никаких камер на борту, ни одного снимка, ни е-ди-но-го.

Лондон Вулф пожал плечами. Он слышал просьбы и похлеще. В любом случае он никогда не любил фотографии. Фотографии всегда лгут.

Я не встречал таких людей. Это еще мягко сказано. Крошечный мирок, состоящий из Кэм, папы и двух братьев, собирался резко расшириться с появлением этого незнакомца, который, казалось, сошел со страниц одного из приключенческих романов, прочитанных мной в детстве. Неужели такие люди действительно существуют? Понравится ли он Камилле так же, как мне? Мы крепко пожали друг другу руки, и эта грубость казалась еще одним предвестником грядущих перемен. Именно такие моряки, как Вулф, умело обращавшиеся с тросами и снастями, умело лавирующими по течениям, в свое время увезли Генри из дома и теперь везли вместе с нами его фотографии в самую южную точку нашего полушария. Сможет ли Вулф сдержать свои обещания?

Две недели спустя он вернулся и выдал ответ в мои куда более изнеженные руки. Это была серия фотографий великолепной крейсерской яхты. Один парус, два дизеля, три каюты — одна для меня и моей жены, одна поменьше для него, а в третьей спальные места для двух членов экипажа, гальюн немного тесноват, но черт побери… Модель «Делайта Дейлер», сорок футов. Гладкая, крепкая, спущенная на воду — еще один благоприятный знак — в 1981 году, примерно в то время, когда Генри нырнул в воды моего разума. От ее имени — «Южный Крест» — мое сердце забилось быстрее. Внутри уютно в дождливую погоду, а на просторных палубах приятно проводить время ярко-синими ясными днями и безоблачными ночами, полными звезд.

Я пытался скрыть радостное волнение и придать голосу деловитости.

— И за сколько мы доберемся до Пунта-Аренас?

— За тридцать три дня восемнадцать часов и две минуты со скоростью десять узлов в день, но с учетом задержек из-за погоды, остановок для ремонта и заправки, пополнения запасов воды и провизии рассчитывайте на полтора месяца, так что доплывем к началу октября, как и планировали.

Я быстро посчитал все в уме.

— Но это значит, что нам надо уехать самое позднее в субботу, то есть на сборы четыре дня.

Капитан закивал, мол, да, именно так, и добавил:

— Властям мы сообщим, что перед тем, как плыть в Европу, мы собираемся заглянуть на Карибы, а мой человечек в ММО прикроет нас, когда мы продолжим движение на юг. Самый подходящий момент, чтобы избежать урагана «Эндрю», когда он стихает, а Бонни, эта по-лисьи хитрая буря, еще не успеет унести нас в свое королевство.

Капитан передал мне пачку бумаг, чтобы я ознакомился и подписал, а еще подробный перечень общих расходов. Это маленькое приключение должно было обойтись нам примерно в триста тысяч долларов, и то, если мы не столкнемся с какими-либо непредвиденными неприятностями.

Эта гигантская ничем не прикрытая сумма спустила меня на землю после грандиозных мечтаний. Стоило ли тратить такие баснословные деньги, чтобы воплотить план, основывающийся исключительно на моей капризной интуиции, который еще предстояло нашептать любимой женщине и попросить ее присоединиться ко мне в открытом море через каких-то четыре дня? Допустим, мы вложим деньги, время и энергию, но нет никакой гарантии — даже наоборот, учитывая события последних одиннадцати лет, — что моему посетителю придется по душе, если мы отвезем на Огненную Землю его фотографии и закопаем их на каком-нибудь острове, который, возможно, даже не был местом рождения Генри. Он мог счесть растрату целого состояния доказательством того, что я так ничему и не научился и оставался просто избалованным мальчишкой, который заслужил, чтобы эти глаза преследовали его до самой смерти, а то и дольше. Генри похитили ради денег, сфотографировали за деньги, изнасиловали за деньги, таскали по всей Европе за деньги и ощупывали за деньги, а теперь мои деньги должны спасти меня, купить мне свободу. Осудят ли меня мужчины, женщины и дети всего мира, порабощенные, голодающие, умирающие от недостатка воды и от излечимых болезней? А Кэм? А сам Генри? Разве он не предпочел бы, чтобы я использовал средства для помощи немногим коренным народам, оставшимся в Патагонии?

Я, должно быть, побледнел, и у меня закружилась голова, потому что капитану Вулфу пришлось поддержать меня своими сильными руками.

— Передумали, сэр? Не могу винить вас. Одно дело — быть в восторге от выхода в море, другое — встретить шторм, когда спастись можно только благодаря собственным рукам, товарищам рядом с вами и чертовой удаче. Господь свидетель, Юг манит меня, но если вы не готовы, просто заплатите за две недели, пока я рыскал и готовился, и я прокучу их в одном отвратном кабаке, который часто посещаю в Бостоне, а потом до свиданья, но вы выплатите компенсацию моим приятелям Джиму и Веллингтону. Ничего страшного не произойдет, разве что рухнут мечты, мои и ваши, но у меня уже было столько разочарований, что выработался иммунитет. А ваши мечты… ну, я не буду любопытствовать, но могу распознать страдание, когда мельком вижу его на лице человека. Сможет ли это путешествие угомонить демонов, что преследуют вас, я не в курсе, но и вы наверняка никогда не узнаете. Если не поставите свою подпись на пунктирной линии.

Разумеется, я подписал, разумеется. Лихорадочно чиркал и чиркал, пока не заполнил согласие, документы на аренду корабля, залог на случай, если с ним что-то произойдет, страховку, три контракта с Вулфом и его товарищами, заявление на открытие счета для оплаты будущих расходов и множества сборов, которые ждали нас по пути. Я размашисто подписал каждый документ, а затем сопроводил его огромным чеком и наконец вручил капитану всю кипу бумаг.

— А теперь, — сказал я, и рука моя дрожала, хотя и не так сильно, как трепетало сердце, — осталось сделать только одну вещь.

— Какую?

— Нужно сообщить жене, что мы отплываем через четыре дня.

— А она не знает?

— Даже не догадывается.

— Вы смелый человек, Фицрой Фостер, вот что я скажу. Хотя я бы не хотел оказаться в вашей шкуре, когда ваша половина услышит, во что вы ее втянули без ее согласия.

И вот тут я реально запаниковал.

Моя независимость, которой я так гордился, нарушила негласный договор, заключенный по умолчанию с тех первых гребков в бассейне полжизни назад. Теперь нас ждут испытания в водах, что мы будем бороздить под руководством старпера, главной заслугой которого было снятие судимости. Я отдавал прекрасное гибкое тело Кэм, не говоря уже о моем более громоздком и неуклюжем, во власть грубых волн и кого-то, о ком я ни черта не знал. Я так и слышал: «Что ты сделал? Потратил триста тысяч долларов? Притворишься, что плывешь в Гамбург, а потом — бац! — и свернешь в Патагонию? Дай задний ход, Фиц! В договоре должен быть соответствующий пункт. Или ты действительно считаешь, что я просто сяду на неизвестную посудину с вечно пьяным блудливым контрабандистом? Загружу в трюм всю коллекцию твоих фоток с Генри? Дам Дауни шанс схватить тебя?»

— Можете подождать секунду? — сказал я шкиперу и бросился на чердак.

Фотографии лежали там, в коробке. Образы и путевые заметки моей жизни. Его глазищи, которые заворожили меня и теперь хотели убедить увезти их за тысячи миль. Он решил меня сгубить. Глубочайшим желанием Генри было уничтожить меня, как он сделал с матерью и пытался сделать с Камиллой. Сжечь их, призывал отец, сжечь эти чертовы фотографии и навсегда избавиться от призрака.

Я зажмурился, охваченный смятением.

Моя рука скользнула в коробку и извлекла фотографию.

Переполненный опасениями, я с трудом разлепил глаза, и Генри был на снимке, как труп или новорожденный ребенок, такой же молчаливый и требовательный, как и в первый раз, когда мы встретились почти одиннадцать лет назад. И я знал, что не могу теперь сжечь его, это все равно что поджечь себя, своего любимого человека и наш дом.

Я буду следовать плану до конца.

Есть только один способ отбросить все сомнения и дать Кэм возможность убедить меня отказаться от безумной затеи: придумать что-то еще более глупое и смелое, чем путешествие на «Южном Кресте». Я нацарапал короткое письмо и положил его в коробку рядом с тысячей и одним изображением Генри, чудовищно слитым с моим телом. Затем я упаковал коробку в бумагу и адресовал посылку Франо Вударовичу из университета в Пунта-Аренас, Чили. После этого я попросил капитана Лондона об одолжении.

— Не могли бы вы отправить эту посылку экспресс-почтой? Только удостоверьтесь, что за вами никто не следит, и платите наличными, так как кредитные карты отслеживают. Вы сделаете это для меня?

Он с готовностью согласился.

Я подумал, что с Кэм будет труднее, она орешек покрепче.

Но мне невольно помог Дауни. В тот же день он разыскал Кэм в библиотеке. Я никогда не видел жену такой взволнованной.

— Он знает, что детективы Барри не отыскали никаких других жертв, таких как его дочь, он знает, что Барри наведывался в гости, и считает, что теперь мы, возможно, более восприимчивы к его предложению объединить усилия. Он хочет использовать тебя, Фиц! Я так и знала. Разве я не говорила, что конкретно он планирует? У него в запасе несколько ужасных экспериментов: взять твою кровь, образец кожи, соскоблить сетчатку, пересадить волосы, извлечь костный мозг из позвоночника, он…

— Погоди, погоди. Он сказал, что намерен проделать все это со мной?

— А ему и не надо было говорить! Я же знаю, что он задумал. Он говорил о своей дочери, о том, что она могла бы помочь ему остановить вторжение, если бы не отчаялась, но есть и другие, совсем рядом, близко-близко, как он сказал, кто мог бы помешать вражеским сущностям, пока те не перехватили инициативу. Еще он вроде говорил о русских или китайцах, а еще осыпал бранью дикарей, которые проникали на видеопленку и фотографии.

— Он что-то рассказал тебе об исследовании?

— Сказал, что совсем недавно обнаружил первые признаки пандемии и это изменило правила игры, придав его работе срочность, и сам он называет это следующим этапом.

— Следующим этапом?

— Он что-то твердил о какой-то комбинации в крови, костях, глазной мембране, аномальном гене. Мол, если бы мы могли доказать, что это повторялось, если бы у нас было достаточно случаев для научного сравнения — я ж тебе тоже говорила, насколько важно, чтобы ты не был уникальным экземпляром, верно? — если бы мы обнаружили эту мутацию, то остановили бы распространение чумы, которая готова распространяться дальше, уже на наши лица, а не просто на фотографии. Во время разговора он возбуждался все сильнее, словно забыл, с кем разговаривает, и все твердил, что у нас получится…

— Получится что?

— Выделить штамм этого вируса, чтобы найти противоядие, прежде чем кто-нибудь занесет его в нашу пищу или воду. По его словам, он хуже черной смерти, весь наш образ жизни превратится в хаос, затрещит по швам вся социальная ткань, скрепляющая нашу цивилизацию. А дальше знаешь что он сказал? Что ему не терпится встретиться с тобой, потому что, по слухам, ты компьютерный гений и найдешь решение. А потом он отступил на шаг и посмотрел на меня, злобно так, словно раздевал догола, Фиц, я не приукрашиваю, и процедил: «Нет, не найдет. Ваш муж не найдет решения. Потому что он сам и есть решение. Фицрой Фостер».

— И потому ты уверена, что он хочет меня схватить?

— Но он этого не сделает. Я ему не позволю. Пока ты будешь на месте, сидеть дома, у нас все будет хорошо, мы в безопасности.

Я сделал глубокий вдох. Мы поменялись ролями. Передо мной любимая, она требует, чтобы я никогда не покидал наше гнездышко, а вот он я, собираюсь сказать, что через четыре дня мы будем на маленьком суденышке следовать в Патагонию. Глубокий вдох как прелюдия к рассказу обо всем, чем я занимался, пока Камилла была увлечена поиском новых жертв. Она тихо слушала, тревога и беспокойство схлынули с ее лица, как будто мои слова были инъекцией энергии, мужества и безмятежности — неужели это я озвучиваю грандиозные планы? — и никакой ярости или ужаса, как я ожидал. Она приняла все это спокойно.

— Рада за тебя, — сказала Камилла. — Это, конечно, глупая и рискованная затея, которая, вероятно, закончится провалом, но в ней есть смысл. Даже больше, чем во всех моих начинаниях. Рада за тебя, — повторила она, — и за себя. И мне нравится, что ты все это провернул без моей помощи. — А потом спросила: — Но не через Панамский канал, верно? Вдоль Атлантического побережья.

— Как Генри, — сказал я. — Те же моря, которые пришлось пересечь ему…

— Но только в обратную сторону.

Она вернулась, вернулась ко мне, и мы двое снова мыслили одинаково.

— Последний вопрос, прежде чем я пойду паковать вещи — надо взять зимнюю одежду, дождь идет без передышки, — а что ты написал этому профессору Вударовичу?

— Что мы приплывем за несколько дней до двенадцатого октября. А еще — что фотографии будут в безопасности у него и старейшин кавескаров на случай, если с нами что-нибудь произойдет, чтобы, если мы не появимся, они могли бы провести церемонию. Попросил быть осторожнее, потому что за нами следят, не исключено, что и за ним тоже. Я извинился, что обременяю его всем этим, но ведь он сам сказал, что примет меня с радостью, если я скажу правду, поэтому я апеллировал только к Ксоласу и традиции, о которой он говорил.

Четыре дня спустя на рассвете, туманном и сером, мы отплыли из Нью-Бедфорда к островам, которые Магеллан впервые заметил и провозгласил владениями какого-то там европейского короля, к островам, где предки Генри жили на протяжении тысячелетий. Не зная, кто нас там ждет.

ДЕВЯТЬ

Нам остается только вернуться. У нас нет других задач. Наши дни прошли.

Думай о нас, не стирай нас из своей памяти, не забывай нас.

Кодекс майя

Мы прибыли в Пунта-Аренас всего за три дня до нужной даты, девятого октября 1992 года, в пятницу утром.

Путешествие было в каких-то отношениях более, а в каких-то менее насыщенным, чем мы прогнозировали.

Пробраться на борт «Южного Креста» среди ночи не составило труда; портовые власти, иммиграционные и таможенные службы не стали усложнять нам жизнь. Сотрудники лишь краем глаза глянули в наши паспорта, никоим образом не ставя под сомнение наши навигационные планы — вероятно, приняли нас за парочку избалованных американских яппи, которые решили потратить папочкины деньги.

Как и обещал капитан Вулф, смену курса — о чем он торжественно объявил — морские организации просто приняли к сведению без вопросов. Миновав Мартинику, мы повернули на юг вместо того, чтобы плыть на норд-норд-ост. Мы не заметили никаких судов, идущих по нашему следу, и сомневались, что мы настолько важные птицы, чтобы за нами следили со спутника.

Погода по большей части способствовала тому, чтобы путешествие вышло увлекательным и не представляло особых опасностей, хотя и дождь лил постоянно и море волновалось достаточно, чтобы доставить нам острые ощущения. Мы даже разок всерьез испугались, когда попали в шторм, казалось грозивший потопить наш корабль, и повредили передний парус. Мы потеряли время на вынужденный ремонт в Монтевидео, а также пережили один напряженный момент, когда аргентинский патруль отказал нам во въезде в Баия-Бланка, но нашего капитана и команду это препятствие, похоже, не беспокоило — они просто направились в сторону близлежащих Фолклендских островов, чтобы пополнить запасы перед долгим спуском к Антарктиде.

— Все по плану! — обычно восклицал Лондон Вулф за обедом, когда показывал пройденные морские мили, пока мы вкушали пикантные яства, с талантом приготовленные ямайцем Веллингтоном, фирменным блюдом которого была свежая рыба, пойманная Джимом, высоким жизнерадостным австралийцем, который в итоге научил меня премудростям борьбы с огромными рыбинами, чтобы я мог взять на себя добычу еды.

— Как Хемингуэй в этих самых морях, — приговаривал Джим. А я мысленно отвечал: «Как Генри, как Генри!»

Маршрут был тщательно спланирован капитаном, неожиданностью же стала радость, которую нам принесло путешествие. Пока я не оказался на носу лодки в первое утро, держа за руку Кэм, а парус хлопал по мачте за нашей спиной и наполнял расширяющиеся легкие и сердце; пока брызги не попали на кожу, начавшую высыхать и увядать во время затворничества в моей комнате; пока глаза, уставшие от мигающих экранов компьютеров, математических алгоритмов и двоичных кодов, не увидели множества оттенков волн и небесного купола, такого чистого и высокого; пока уши, до которых в течение одиннадцати лет из звуков природы доносилось лишь щебетание птиц над унылыми городскими улицами, не начали фиксировать шум ветра и чаек и крики наших первых дельфинов, толкающих нас навстречу судьбе; пока мы не попробовали соль и не изведали непостижимые глубины, я даже и не знал, каким нечеловеческим лишениям подверг свои органы чувств. Кэм в жизни не ступала на судно, для нее это тоже было приключение, поразительное, неожиданное и пленительное, подарок, которым мы вновь поделились, как и в нашу первую встречу, ритм реальности.

Это общение друг с другом и наслаждение океанскими волнами усиливалось благодаря тому, что молодые и крепкие мускулы, слишком долго прикованные к душным, перегретым комнатам с кондиционерами, начали наливаться силой. Пускай корабль швыряло из стороны в сторону, мотало и качало — а будет еще хуже, радостно предупредил Вулф, хуже, чем шторм, который мы пережили, по мере приближения к мысу Горн, — но, несмотря на такую сильную качку, ни на кого из нас не напала морская болезнь, поразившая бедного Чарльза Дарвина на борту «Бигля» в 1831 году. Юному натуралисту было настолько дурно, что он мог лишь лежать в лёжку несколько дней, и тошнота усугублялась криками матросов, которых били плетью-девятихвосткой, поскольку именно такое наказание мой тезка, капитан Роберт Фицрой, применял к членам экипажа для обеспечения дисциплины.

Я знал об этой варварской практике и об отвращении Дарвина к ней, потому что отец перед отъездом подарил нам несколько книг. Кэм настояла, чтобы ему доверили составить настоящий маршрут, хотя мы старались не разглашать, что собирались делать на Огненной Земле. Я наврал, что у кавескаров живые не могут наследовать имущество мертвых, даже их каноэ оставляют гнить у берега, а одежду, украшения, амулеты и даже хижину предают огню.

— Отлично! — сказал отец, подумав, что мы прислушались к его совету и решили наконец спалить фотографии. — Единственное, что от него осталось, — это изображения, так что избавьтесь от них прямо на месте, и он испарится!

Он был так рад, что накупил нам книжек по теме.

— Море! — восклицал он, рекламщик до мозга костей. — Это не просто природа, но и творение ума, пера и воображения людей, которые его исследовали, а затем продали читателям, алчущим отправиться туда и инвестировать в океанский промысел. Вы не просто будете бороздить моря. Вдобавок вы будете бороздить историю.

Дневники Колумба, записи, который вел Пигафетта, когда обходил землю с Магелланом, заметки Дарвина о годах, проведенных на «Бигле», антология морских сказок и, в довершение всего, «Моби Дик».

— Тысячи страниц балласта, — фыркнул капитан Вулф, увидев нашу маленькую библиотеку. — Разве я не предупреждал — собрать только самое необходимое?

Но, несмотря на его вопли, что читать об океане стыдно — его нужно прочувствовать, он в итоге сам наслаждался историческими сведениями, на которые мы натыкались.

— Вы знаете, почему это место называется Пуэрто-Плата? — спросил я его, когда мы причалили к порту Доминиканской Республики, чтобы заправиться и пополнить запасы — и отпраздновать мой двадцать пятый день рождения!

— Потому что с нас дерут plata[8] тут и там, — ответил он, многозначительно потирая большой и указательный пальцы, — бабло, дублоны, песо — за все.

Капитан распахнул свои глаза-щелочки, когда я просветил его. Чтобы заставить Колумба изменить маршрут, туземцы в другой части этого острова сказали ему, якобы поблизости есть бухта, где земля полностью из серебра. На самом деле испанскому флоту показалось, что берег пылает драгоценными металлами — еще одна иллюзия, которая расстроила планы Колумба, — все потому, что солнце отсвечивало от множества листьев, трепетавших на ветру, но имя — «серебро» — пережило века.

— Издевательство, а не имя, — заметил Веллингтон, чистя картошку для завтрака, чтобы продолжить праздновать, уже полакомившись вафлями с ореховой помадкой, которые он приготовил с утра пораньше, в это особенное одиннадцатое сентября, — и с горечью указал ножом на толпу мальчиков-попрошаек, шнырявших по пристани в поисках монеток, брошенных пассажирами гигантского океанского лайнера. — Сойдите на берег, проследите за этими детьми до их лачуг или улиц, где их используют сутенеры, и вы увидите, как выглядят человеческие страдания, так сказать, посмотрите им в лицо. Некоторые из этих бедолаг, вероятно, даже названы Кристобалями в честь Колумба. Чертов Колумб!

Но я не хотел смотреть в лицо человеческим страданиям, моим приоритетом было сохранить лицо, которое мне завещал Генри, от тысяч камер туристов, бродивших по городу в поисках сувениров. Кэм сошла на берег, чтобы позвонить моему отцу и насладиться Карибским морем, где мы немного понежились на солнышке, пока ждали ураган «Бонни». Камилла попросила отца не волноваться, если мы не сможем передать весточку, пока не доберемся до Кадиса в конце сентября. При этом она специально говорила очень громко, чтобы сбить со следа помощников Дауни на случай, если нас подслушивают. Мы не хотели, чтобы наш преследователь догадался, что мы идем в Бразилию и скоро пересечем экватор.

Экватор! И тот момент, когда мы перешли в южную часть планеты на нашем «Южном Кресте»! Мы пребывали в таком восторге, что даже не возмутились, когда наш экипаж напился и выкинул двух неофитов за борт. Мы удивили их, плывя вместе, гребок за гребком, как две великолепные рыбы-меч, кружа вокруг непоколебимого корабля. Еще одно проявление единства — обновляться темными безлунными ночами в койке своей каюты, молча, как моллюски, заглушая свои охи, ласки и особенно сердцебиение, которое могло разбудить полк, — в то время как волна окатывала нас с головой. Мы пытались сдерживать звук наших занятий любовью не только из-за желания уединения, но и потому, что казалось разумным не выставлять напоказ то, чего не было у других мужчин на борту. Так продолжалось до тех пор, пока однажды вечером Вулф не отвел меня в сторонку.

— Не волнуйтесь! — сказал он. — Наслаждайтесь! Вы молоды, а мы расслабимся в следующем порту, как уже расслаблялись в предыдущем. Если бы у вас не было жены, я бы показал вам самых красивых шлюшек по эту сторону рая. Но каждому свое.

Дни проходили так спокойно и приятно, а ночи — с такой теплотой и страстью, что я почти забыл о цели нашей миссии.

Однако, как только мы достигли Бразилии и вошли в залив Сан-Сальвадор и увидели доки, переполненные темнокожими телами, грузчиками, торговцами фруктами и проститутками, Генри напомнил нам о своем существовании. Как и Дарвин в своих дневниках, которые читали мы с Кэм, он записал крик отчаяния из уст африканского раба в том самом порту Баии: «Для меня было бы счастьем снова увидеть отца и двух сестер. Я не смогу их забыть», — словно эхо переживаний Генри пятьдесят лет спустя.

Так нас встретила Южная Америка — черными лицами и черными воспоминаниями о заблудших душах, миллионах тех, кто так и не вернулся домой, от чьего имени, возможно, восставал Генри, побуждая меня отправиться на похороны, которые ему так и не устроили в родном краю.

А через несколько дней в Рио Генри снова пришел ко мне, хотя и по другой причине. В этом городе, мрачно сказал я Кэм, моя мать сошла на берег на пути к Амазонке. Мне хотелось спрыгнуть с корабля и пройтись по улицам, по которым она брела за неделю до своей смерти. В последнем письме, отправленном из этого самого места, она написала, как жизнерадостность и красота Рио воодушевили ее: здешний ботанический сад, статуя Христа-Искупителя, гора Сахарная Голова, широкие пляжи Ипанемы, кишащие серфингистами и молодежью, играющей в футбол; «о мой дорогой Рой, я их сфотографировала, скоро ты будешь таким же свободным, как и они. Рио-де-Жанейро, город Январская Река, обещает мне, что я не проиграю, просто не могу проиграть».

И вот мы везли Генри внутри моего тела на юг, в Монтевидео и на Фолклендские острова, пока более прохладные ветры, огромные постоянные волны и далекие скалы не объявили, что мы наконец приближаемся к Патагонии, приближаемся к Генри. Те же моря, которые он пересек, и те же штормы, которые попрощались с ним. С той разницей, что на холмах не горели тут и там костры, предупреждавшие Дарвина о существовании дикарей, которых он вряд ли считал за людей; теперь племена не сообщали друг другу о появлении percherai, чужаков, никаких костров, потому что не было больше рук, чтобы зажечь их, губ, чтобы выразить удивление от вторжения иностранных кораблей, глаз, чтобы рассматривать захватчиков с любопытством. И еще одно отличие: океан Генри не захлебывался пластиком, он не плыл мимо туш рыб и птиц, отравленных пятнами от нефтяных вышек, и солнце в его дни не представляло опасности для человеческой кожи, его озоновый слой не был истощен, а волны не покрывала корка ржавчины. Как бы он горевал, увидев, что океан, который тысячелетиями давал его народу пропитание, превратился в помойку, в канализационный коллектор. Возможно, он счел бы это преступление более непростительным, чем похищение; в конце концов, насилие коснулось только одиннадцати кавескаров, но море оставалось нетронутым, великая мать еще не подверглась нападению.

— Может, он пришел предупредить нас именно об этом, — прошептала Кэм, как обычно, читая мои мысли. — Может, он хочет, чтобы мы поняли, что мы станем percherai, чужаками на этой планете, если не прекратим это безумие.

Я мог лишь надеяться, что им движут такие благие намерения. Во всяком случае, мы зашли так далеко не для того, чтобы огорчить его. Лучше позволить ему впитать через нас декорации, все еще узнаваемые для него, слепленные, как и мы, из того же теста. Снежная шапка на зубчатых горах вдали, синие ледники, выступающие из воды, как белые левиафаны, темные рваные облака, летящие между заливами во фьордах — четкие очертания на мрачном небе. А еще крики чаек вдалеке, которые можно было услышать, когда стихал ветер, и вой какого-то зверя. Ему бы понравилось, как море и берег слились под ледяным дождем, когда каждая капля, казалось, пронзала кожу, ведь нас не защищал, как его соплеменников, густой слой тюленьего жира, мы использовали дезодорант и мыло и ходили в туалет под крышей, мы забыли, что значит быть во власти природы, мы забыли, что сами когда-то были примитивными.

Для нас, влюбленных в пышную зелень, с детства катающихся на велосипеде вдоль рек Новой Англии, обнаженная Патагония была одновременно отталкивающей и привлекательной, эти голые острова, возвышающиеся над морем, с деревьями и кустами, скудными, чахлыми и корявыми. Как Генри вообще выжил? Мы приплыли в октябре, когда дни в Южном полушарии становились длинными, а море — еще более суровым, испытывая нашу выносливость волнами, накатывавшими на «Южный Крест», как на игрушечное суденышко, а затем вдруг внезапно воцарялся полный штиль и весеннее солнце выглядывало из-под пышных облаков. Ветер стихал, и дождь прекращался всего на несколько минут. Как можно выжить, сидя по семнадцать часов в одиночестве в каноэ зимними вечерами, когда температура падала, мороз кусал пальцы, научившиеся вырезать посуду из бивней огромных морских млекопитающих? Неужели эти племена вынесли чрезвычайную враждебность природы только для того, чтобы их уничтожили свои же собратья, выследили, истребили, а кого-то похитили, чтобы никогда не вернуть? Неправильный вопрос и неправильный взгляд на эту Огненную Землю без огня, на край патагонцев, где не осталось патагонцев. Неправильный вопрос, потому что ему здесь нравилось, это был его дом, тот, где он мечтал оказаться теплыми парижскими ночами, а потом берлинской осенью и, наконец, в стерильной постели в цюрихской больнице, когда за окном выпал снег, а его жизнь клонилась к закату; и тогда он мечтал об этих речках, этих архипелагах, этих разломах, которые знал так же, как мы знали наперечет телеканалы, проспекты и неоновые огни наших городов. Если бы нам повезло, какой-нибудь представитель его народа приветствовал бы нас не как незнакомцев, а как друзей, приехавших учиться, послушать дождь, который был их постоянным спутником.

Вот о чем мы с Кэм думали, что обещали себе и на что надеялись, когда «Южный Крест» приближался к Пунта-Аренас. Пошел снег, но хоть не ледяные иглы, что летели в наш корабль накануне ночью, заставляя нас вздрагивать в каюте. Мягкие белые хлопья принесли с собой тишину, которая казалась благословением после безжалостной снежной крупы, преследовавшей нас с тех пор, как корабль впервые вошел в Магелланов пролив.

На пристани ждали чилийские полицейские и таможенники. Они подошли к процессу куда менее формально и с гораздо большим любопытством, чем их американские коллеги. У Лондона Вулфа не было приятелей в этой стране. Цель визита? Как долго мы планируем пробыть? Где намерены остановиться? Есть что декларировать?

Мы с Кэм с помощью капитана и команды отрепетировали ответы. Мы приплыли посмотреть, как вылупляются детеныши пингвинов и желтые полосы уже украшают их нежные шейки, и когда мы вдоволь насладимся этим чудом, то, возможно, исследуем какие-нибудь острова. Мы остановимся на несколько дней в отеле «Кабо-де-Орнос» на площади Муньоса Гамеро. Что до последнего вопроса, мне пришлось прикусить язык, чтобы не заявить ветрам Патагонии о той радости, которую мы с женой испытали, когда сошли на берег с человеком, скрытым внутри меня, которого украли с этих самых берегов более века назад по недосмотру чилийского государства, но я промолчал, что контрабандой переправил Генри через границу, как я, хихикая, сказал Кэм позже, когда мы рухнули на просторную кровать в номере отеля.

О, кровать, горячий душ, шампанское, которое молниеносно принесли прямо в номер, батареи, дарящие тепло, телефон, радио, телевизор, тренажерный зал на верхнем этаже и бар внизу, а снаружи — улицы, где ездят автомобили и горят фонари, где асфальт и дискотеки. Город! Самый южный уголок мира со всем очарованием приграничного города напомнил мне поселения, которые я видел в вестернах, здесь было все, что требовала современность, не говоря уже о туристах.

Стало шоком провести больше сорока дней в море — как Ной! — и попасть в город конца двадцатого века, устойчивый, надежный и цивилизованный. Я привык разделять взгляд Генри на мир — если не с каноэ, то, по крайней мере, с палубы судна, которое, несмотря на наши припасы и приспособления, все еще находилось во власти огромных волн и внезапных выкрутасов погоды. Так что, когда я позволил себе воспользоваться всеми устройствами и предметами роскоши, у меня еще оставалась способность смотреть, хотя и с возрастающей отчужденностью, на окружающую действительность широко раскрытыми глазами Генри, впервые увидевшего Гамбург, а затем Париж. Какое он, должно быть, испытал головокружение, очутившись во вселенной, столь далекой от его предыдущей жизни. Я недолго разделял недоумение Генри — да, пожалуй, это правильное слово, потому что для него мир, созданный промышленностью, был дикой природой, а бурный океан — нормальным явлением, тогда как мы принадлежали этой мягкой кровати в отеле, возвращавшей нас в зону комфорта, и не могли по-настоящему понять, каким оторванным от этого мира он, должно быть, себя ощущал.

И все же что-то от его дезориентации и недоумения осталось с нами. Всего каких-то пару часов назад мы столкнулись с враждебной окружающей средой, реальной опасностью на расстоянии не более чем точки компаса, поворотом невезения. Мы осознавали, как легко растаять нашей мимолетной цивилизации, чтобы мое тело стало подобно телу Генри, а Кэм уподобилась Лиз, чтобы мы превратились в Адама и Еву в начале времен, обнаженные под последними дикими ребрами Анд. Я понял: единственное, что действительно отличало меня от посетителя, — то, что ему не нужны были камеры, компьютеры, двигатели внутреннего сгорания и показания со спутников, чтобы прожить очередной день. Если какая-то катастрофа сотрет все изобретения, которыми человечество отгородилось от пасти природы, мы все либо стали бы Генри, либо погибли бы. Вирхов, Хагенбек, Пьер Пети, сам Дарвин не протянули бы и недели, если бы застряли на этих унылых пляжах, со всей их верой в прогресс, торговлю, оптимизацию и промышленность, все это сплошное очковтирательство, зыбкое, как сон. В этом отношении Генри стоял на ступеньку выше их и уж точно выше меня. Нужно было относиться к нему не как к анатомическому образцу, в который можно потыкать в лаборатории, или как к зрелищу, на которое нужно пялиться, а как к потрясающему человеку, идеально приспособленному к его окружающей действительности, да что уж, превосходно приспособленному, очень умному и победоносно свободному.

Мы ненадолго слились с ним во время нашего путешествия, обнажив общую глубинную человеческую суть, но теперь, когда наши волосы разметались по пуховым подушкам, когда мы смотрели на пролив через окна с двойным остеклением, произведенные на каком-то заводе далеко на севере, усвоили и другой урок, осознав ту пропасть, что нас разделяла. Я не испытывал никакого желания жить на цепи в лодке, где меня время от времени кормят. Я был человеком своего времени и привык жить в определенном климате, а за этот номер заплатил, используя свои навыки программирования и работы в фотошопе, а Кэм привязана к своему микроскопу так же крепко, как и ко мне, и любит сплайсинг и энзимы так же сильно, как тело своего Фицроя. Было заблуждением думать, что мы вообще сможем вернуться к тому, кем Генри был и что он пережил. Спасибо и на том, что благополучие дало мне возможность приблизиться к Генри под этим дождем, но нужно признать, что мы дико далеки от его страданий. Нам не дотянуться до него, он никогда не вернется.

Все это мы в тот же вечер изложили Франо Вударовичу, когда ужинали с ним местными деликатесами, приготовленными Эльбой, его милой веснушчатой женой: королевские крабы, затем баранина по-магеллански с местным картофелем и зеленью, десерт на выбор — британский хлебный пудинг с ягодами, выращенными в собственном саду, или яблочный штрудель. Должно быть, они догадались, что, несмотря на все изыски, которыми нас баловал кок, мы с нетерпением ждем сытной домашней еды и разговора с кем-то, кто готов обсудить мои терзания без всяких уверток.

Вударович понимал ситуацию лучше, чем я мог надеяться. Теперь, когда мы оказались лицом к лицу, он признался, что мое желание искупить вину вызвало у него столь острую реакцию по глубоко личным причинам.

По его словам, нас с Кэм привело на Огненную Землю похищение, как и его, вот только похищение иного толка. В 1881 году, в том же году, когда Генри и его товарищей похитили и насильно увезли в Европу, прадед Франо, Антон Вударович, бежал из Европы в противоположном направлении. Возможно, их корабли даже пересеклись где-нибудь в Атлантике. Как и многие хорваты, Антон бежал, чтобы его не призвали против воли в австро-венгерскую армию.

Большинство мигрантов оказались на нитратных полях чилийской пустыни Атакама. Но Антон стремился избежать участи своей семьи, по легенде еще со времен Рима занимавшейся добычей соли на обширных мелководьях их родного острова Паг — Вударович на хорватском означает «сын горняка». Итак, прадед Франо сошел с корабля в Пунта-Аренас, а его брат и другие соотечественники продолжили путь на север до Тихого океана в поисках счастья в более засушливых краях. Некоторое время Антон работал в одной из недавно созданных гасиенд, где держали отары овец, но как только начали добывать золото, он тут же переключился на профессию предков и благодаря опыту вскоре сколотил достаточный капитал, чтобы обзавестись семьей и открыть магазин, обслуживающий бывших товарищей-золотоискателей, а также китобоев и широкую публику.

— Я унаследовал его состояние, — сказал Франо Вударович, попыхивая трубкой, торчащей над выдающейся темной бородой. — Мое университетское образование здесь и за рубежом стало возможным благодаря бизнесу и поколениям предков, которые поддерживали его. Более того, я решил стать историком, чтобы изучать, чем занимался прадед за три года до открытия магазина. Семейная легенда гласила, что это было что-то адское, но ничего конкретного не рассказывалось. Я попытался выяснить, что ж такого адского могло быть в ту эпоху, но ответы получал очень уклончивые, так что вскоре решил взяться за дело, чтобы заставить прошлое раскрыть свои секреты. Позже я узнал от своего наставника в Сассексе, великого Джона Лайеля, что история редко отвечает на наши вопросы. История, как он говаривал, подобна кладбищу с безымянными могилами, спокойная и непоколебимая, но если присмотреться достаточно внимательно, всегда найдутся зверства и жертвы, и они намного интереснее, чем преступники. Был ли Антон преступником? Мне хотелось бы думать, что он не имел прямого отношения к резне в Патагонии и его руки не обагрены кровью. Было бы печально, если бы он сбежал, не желая наставлять оружие на своих собратьев-европейцев, только для того, чтобы целиться в беззащитных патагонских индейцев, которых истребляли тысячами. Вернувшись в Пунта-Аренас, зная, где искать, я отметил, что ни в газетных статьях, ни в письмах нет упоминаний об участии Антона в массовых убийствах. Хотя он наверняка продавал убийцам оружие. Я видел бухгалтерские книги: с ноября тысяча восемьсот девяносто третьего года по декабрь тысяча восемьсот девяносто пятого он поставил «Обществу эксплуатации Огненной Земли» двадцать семь винтовок и восемь револьверов, двенадцать тысяч пятьсот патронов для винтовок, девятьсот пятьдесят патронов для револьверов. А еще ножи, продукты питания, рыболовные сети, одежду и обувь — все, что использовалось при резне на овцеводческих фермах. Так что он сообщник. Итак, мои дорогие друзья, мне, как и вам, есть что искупить, и мной движет прошлое.

Печаль, которую мы прочли в его глазах, жила там большую часть шестидесяти с лишним лет.

— И все же, спрашиваю я себя, кто не является потомком преступления, совершенного в прошлом? Могла ли быть построена хоть одна династия без убийства, чужой боли и стирания этой вины? А если так, то какая разница, что там натворили твои предки, сделанного все равно не воротишь? Важно, как вы на это реагируете, что вы вольны делать, как однажды заметил Сартр, с жизнью, данной вам. И вот я, правнук Антона Вударовича, посвятил себя сохранению наследия людей, в истреблении которых он как минимум косвенно участвовал. — Теперь печаль, плескавшаяся в глазах, превратилась в какой-то причудливый восторг. — Итак, существует настоящий вопрос, который Генри мог бы задать, будь он жив, потому что он принадлежит к расе, которой чужда мстительность: что вы будете делать с этими знаниями, которые приобрели, со всем этим опытом, накопленным в ходе путешествия?

Я не успел и рта раскрыть, как вмешалась Кэм:

— Для начала ему надо освободиться, чтобы нормально ходить по улицам и жить.

Франо Вударович закивал и извинился:

— Да, вы правы, вы же за этим и приехали.

— А старейшины кавескаров готовы помочь?

— Они сделают все возможное, — заверил Франо. — Совет кавескаров — организация, которой всего несколько лет, — одобрил проведение церемонии недалеко от Пуэрто-Эден, где сейчас проживают немногие выжившие члены этнической группы. Мы отправимся на этот остров в воскресенье, одиннадцатого, а завтра дадим вам отдохнуть после долгого путешествия. Крайний срок, когда надо туда добраться, — двенадцатое октября. Фотографии уже на месте. — Франо вздохнул. — Знаете, Фицрой, ваша жизнь столько лет вращалась вокруг прошлого, а лицо было обращено в его сторону, но оставшихся кавескаров беспокоит настоящее. Как и большинству людей на нашей планете, им нужны медицина, образование, доступ к товарам и транспортному сообщению, а особенно их интересуют вопросы безопасности. Несколько десятилетий назад они могли выбирать между учителем, который обучал бы детей основам языка кавескаров, и полицейским участком в Пуэрто-Эден, и выбрали участок. Память — странная штука, друзья мои. Резня, похищения, эпидемии в миссиях, охотники за головами, нападение китобоев, истребление морских львов — все, что произошло сто лет назад, — легенда и глубокая травма, а сейчас кавескаров мучают страхи куда более позднего урожая. Старики помнят, как кавескары десятилетиями становились добычей бандитов, худшей нечисти, прячущейся в непроходимых лабиринтах бухт и заливов. Эти незнакомцы — многие с острова Чилоэ, что дальше на север, — заставляли туземцев ловить рыбу и охотиться, отдавать им добычу, угощали женщин алкоголем, увешивали безделушками и насиловали их. Обычным явлением стало воровство и даже убийства — насилие, о котором во время похищения Генри кавескары и не слыхивали. Так что защита от беззакония являлась приоритетом; как и вы, они поняли, что сначала нужно совладать с неминуемой опасностью, избавиться от оков, чтобы иметь возможность преследовать другие цели и нужды.

— Нужды? — переспросила Кэм. — А в чем они сейчас нуждаются? Может, мы сумеем помочь?

— В рабочих местах. Они лоббируют создание общинной рыболовной зоны, причем закрытой, чтобы запретить крупным компаниям истощать морские запасы, а еще разрабатывают стратегию по устранению посредников, чтобы ремесленные изделия продавались прямо в Пунта-Аренас и Пуэрто-Наталес. Вы мало чем можете поддержать этот проект. Но есть перспектива создания этнического детского сада, чтобы возрождать местные традиции среди самого юного поколения, обучать их новой грамматике и передавать устную историю. Я работаю с ними над этим проектом и взял на себя смелость пообещать пожертвование от вашего имени.

— Правильно сделали, — кивнул я, хотя в моих словах слышалась тревога, поскольку меня мучила мысль, что мы покупаем путь к сердцам ныне живущих кавескаров.

— О, они искренне заинтересованы в том, чтобы помочь вам, — заверил Франо. — Они рады каждому, кому не все равно, кто они такие и что с ними плохо обращались, кто ценит их идентичность, иногда больше, чем они сами. Но они пришли к пониманию, благодаря рассказам бабушек и дедушек и собственному опыту, что завтра вы, посетители, уйдете, а они останутся с наследием вековой эксплуатации. У кавескаров нет иллюзий, что ваши отношения приобретут постоянный характер. Они не ждут, что кто-то вроде вас или меня спасет их. Они видят вас как часть проблемы, а не ее решение.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, закончится церемония, и какой-нибудь паренек из Пуэрто-Эден попросит вас подбросить его в Пунта-Аренас, что вы ответите?

— С радостью. А что мы еще должны ответить?

— По всей земле, — сказал Франо Вударович, — такие деревни, как Пуэрто-Эден, умирают, молодежь мигрирует в близлежащие города, оттуда в города подальше, а потом и в другие страны, что является крупнейшей миграцией в истории, кульминацией процесса, который полномасштабно начался вместе с промышленной революцией. Совет кавескаров требует больше связи с внешним миром, чем один паром в неделю. Но дорога, по которой к ним везут современность, — та же дорога, по которой уходят молодые. И вы неизбежно, со своим любопытством и потребностью в этой церемонии, со всеми этими вашими устройствами, новейшими техническими приспособлениями и одеждой, станете маяком и магнитом и даже, как только согласитесь подкинуть одного из соплеменников в Пунта-Аренас, пособниками процесса, уничтожающего вселенную, где жил ваш Генри, стирая его из памяти. Сейчас молодые уезжают не потому, что их похищают, как в прошлом, а потому, что их соблазняет то, что мы с вами можем предложить. Разве вы не соблазнились бы? Разве вы не хотите освободиться от посетителя, чтобы наслаждаться современностью, а не быть заключенным в его тюрьму? Разве Генри не захотел бы чего-то подобного, будь он жив сегодня? Но мы должны поговорить об этом подробнее в Пуэрто-Эден. Вы сами убедитесь в этом двенадцатого октября, в день, когда Христофор Колумб впервые высадился здесь на сушу.

Мне не пришлось долго ждать. В ту же ночь я почувствовал горький привкус дилеммы, которую он описывал.

Однако его мрачный диагноз болезни, поражающей коренное население Огненной Земли, никак не умерил наш пыл по поводу начатой миссии. Вернувшись в отель, Кэм заключила меня в объятия, прижала к себе под одеялом, и мы смогли озвучить наши крики и нежные шепоты, которые были неизбежно приглушены в течение многих дней в бушующем море. Однако выражение чувств через горло, рот, губы и даже зубы оказало разный эффект на меня и на Кэм. Она утомилась и почти сразу заснула, в то время как я почувствовал себя бодрым, воодушевленным и удивительно живым.

Прошло некоторое время, ее мягкие черные волосы касались моих плеч, и когда я понял, что не смогу заснуть, поднялся с постели.

В номере было прохладно, хотя радиатор работал на полную мощность, и вместо того, чтобы снова влезть в пижаму, я полностью оделся, решив спуститься в бар и выпить. Возможно, капитан Вулф там и расскажет подробнее о воскресном маршруте.

Я взглянул в окно на широкие городские просторы и воды, которые пересек Магеллан и которые осваивал Генри, мерцающие под призрачной луной, такие, какими их видел капитан Кук и все эти китобои. И тут мой взгляд привлекла фигура, медленно и неуверенно перемещавшаяся по площади внизу.

Это был молодой человек.

Что-то в нем показалось мне знакомым…

Затем я увидел его лицо, когда парень споткнулся и замер под уличным фонарем секунды на две, прежде чем погрузиться в тень.

Это был Генри.

Или кто-то до жути на него похожий.

Я хотел было разбудить любимую, чтобы она подтвердила, что глаза не врут, но Кэм провалилась в другое измерение, а молодой человек удалялся во тьму, и у меня был только один шанс последовать за ним и найти его.

Если бы все эти дни в море не придали мне смелости, если бы свобода волн не несла меня по-прежнему вперед, если бы я не вдохновился ледниками времен Книги Бытия и не был очарован птицами, сливающимися с вечностью, как с горизонтом, если бы безрассудный ветер не наставлял и не дразнил меня, я бы никогда не осмелился на подобное приключение. Но импульс из недавнего прошлого, независимость, с которой я проявил себя, сумев организовать эту поездку без посторонней помощи, отбросили все опасения, и я уподобился охотнику, который не просил разрешения подруги отправиться на поиски добычи.

Я выполз в ночь.

Было так здорово оказаться на улице одному, не прячась, взрослому.

Что могло пойти не так? Кто мог сейчас меня сфотографировать или опознать?

Я видел из окна, куда направлялся этот парень, и ноги несли меня туда; я вглядывался в дверные проемы и за углы, почему-то не сомневаясь, что выслежу его, где бы он ни был, кем бы он ни был. Я провел с Генри больше лет, чем с кем-либо еще на этой планете, я знал его от и до, я знал, куда он пойдет.

И я переступил порог бара «Сотито».

Он был там.

Ну, не Генри, конечно, но какой-то его дальний родственник, по венам которого бежала кровь моего посетителя. Не такой плоский нос, волосы подстрижены иначе, но глаза — глаза, щеки и губы. Губы! Я никогда не видел, чтобы они двигались, чтобы рот открывался и закрывался, издавая какие-то звуки. Как часто я представлял себе эту сцену, момент, когда его фотография воплотится в реальность, когда он наконец заговорит. Но сейчас в баре в Пунта-Аренас сидел в одиночестве человек, очень похожий на Генри, но не он.

На мгновение я заколебался. За моей спиной снова хлопнула дверь бара, в помещение со свистом ворвался порыв ветра, а затем раздался чей-то голос, вероятно туриста:

— Извини, приятель, ты загораживаешь путь.

Я сделал шаг в сторону, и мимо меня прошел грузный мужик в сопровождении блондинки, едко пахнувшей духами, парочка устроилась у барной стойки, недалеко от того места, где я… Где я должен быть. Я подошел к столику молодого человека и встал возле него. При близком рассмотрении сходство было менее очевидным — для начала, он оказался старше, чем когда-либо был Генри, да и кожа светлее, возможно, с примесью белой крови, но от этого становилось только тревожнее.

— Con permiso, — сказал я на своем зачаточном испанском. — Прошу прощения.

— Хочешь вместе? — сказал он на английском, с сильным акцентом, кроме того, невнятно из-за избытка спиртного. — Садись.

Я сел, а он сделал знак официантке, подняв два дрожащих пальца.

— Ты сидишь — ты платишь, — буркнул он.

Я кивнул. Он полез в карман, выудил листок бумаги и передал мне. Рекламная листовка, немного помятая, но красиво напечатанная.

«ПУТЕСТРАНСТВИЕ» — было написано наверху листовки красным, этот цвет указывал на то, что в общине кавескаров тебе рады, а может, это просто совпадение. Мне понравилось, как обыграли слова «путешествие» и «странствие», обозначая, что это не безумие, а путешествие. Это придавало уверенности. Чуть ниже фотография двойника Генри с широкой улыбкой, сидящего между двумя иностранцами — высоким скандинавом с желтыми, как сыр, волосами и хорошенькой брюнеткой, глаза которой горели от удовольствия. Затем шел набор слов: «Экскурсии. Туры. Пингвиний остров. Каякинг. Катание на лошадях. Охота. Рыбалка». Шрифтом помельче: «Национальные обряды по запросу. Аутентично. Экзотично». В самом низу его имя совсем маленькими буквами: «джемми эден валакиал, гид, английский, испанский». С номером телефона и факса.

— Джемми Эден Валакиал. Твое имя?

— Así те Ilато, — подтвердил он по-испански. Да, его так зовут.

— Сото Puerto Edén? — спросил я, давая понять, что нет необходимости переключаться на английский, но он проигнорировал предложение.

— Родился тама.

— Мы туда скоро поедем, — сказал я.

— Не хочешь пингвинов?

— Нет.

— Ничего нет тама, в Пуэрто-Эден. А я тебе покажу пингвинов. Как они спаряются и вылупляются. Остров Магдалена. Много тебе покажу.

Официантка, уставшая, сонная женщина, принесла напитки. Два виски. Он выпил залпом, жестом показал, что я тоже должен выпить. Я покачал головой. Он потянулся через острый угол стола, схватил стакан и осушил его, а потом помахал официантке: еще два.

— Как зовут? — спросил он.

— Фицрой.

Он хмыкнул:

— Как большой моряк. Ты тоже большой моряк?

— Нет.

— Нет пингвинам. Что ты хочешь в Пуэрто-Эден. Ничего тама. Хочешь ехать по снегу? Нравится такое? У нас есть.

— Нет.

— Хочешь кораблекрушений, фламенко, гуанако? У нас есть гуанако. У нас есть лисы, черный лебедь, много уток. Хочешь поохотиться?

— Нет, — я покачал головой.

— А чего ты хочешь?

— Кавескаров.

— Кавескаров, — запинаясь, повторил он, но его глаза сузились. — У нас есть танцы. Церемонии. Настоящие шаманы. Пляски инициации. Я тебя научу. Но это будет стоить. А может, хочешь молодую девочку, красивую индианку? Настоящая. Хорошая. Но будет стоить. Дорогие девочки.

— Я не хочу девочку, — сказал я.

— Тогда мальчика?

— Нет.

— Тогда что тебе надо, черт побери?

Я хотел потянуться и дотронуться до его руки, почувствовать ее тяжесть, убедиться, что она настоящая. Но этот жест мог быть превратно истолкован. Вместо этого я поддался порыву и спросил:

— Как будет «прощение» на языке кавескаров?

— Прощение? — переспросил он.

— Perdonar, — пояснил я по-испански.

Он посмотрел на меня, впервые за время нашего разговора по-настоящему посмотрел на меня, даже сквозь меня, словно бы осознав, что перед ним не обычный турист.

— Я не знаю, — пробормотал он.

— А «кожа»? — не унимался я. — Как сказать «кожа»?

— Káwes. Еще это значит «тело».

— А «лицо»?

— Зачем тебе?

Официантка вернулась с двумя стаканами. Он выпил один, подождал, выпил второй.

— Лицо, — напомнил я. Вынул двадцатидолларовую купюру. — Как сказать «лицо»?

— Откуда ты знаешь, что я не лгу?

— Лицо, — повторил я.

Джемми нахмурился и поджал губы. Я так и не узнал, не понравился ему этот вопрос или он просто набивал себе цену, потому что нас неожиданно прервал чей-то голос:

— Я слышал ваш разговор. — Это был среднезападный американский говор, голос мужской, громкий и навязчивый. — О пингвинах и тому подобном. Мы уже купили экскурсию, приятель, но нам интересно, сколько ты берешь в день, ну и другие твои услуги, я имею в виду, если мы решим заказать одну из этих, ну, церемоний, танцев-шманцев и тому подобного.

Это был тот грузный турист, подошедший к нам от барной стойки, где устроился с крашеной блондинкой.

— Мы заняты, — сказал я, стараясь снова установить зрительный контакт, словно, если я потеряю его из виду, он исчезнет.

— Виггинс, — представился здоровяк. — Джаспер Виггинс. А вон там моя подруга Матильда. Матильда Нордстрем.

Она подняла бокал вина. Лицо блондинки было бледным, с плотным слоем румян, что придавало ей слегка клоунский вид. Она мне не понравилась, неприятный дерзкий курносый нос, накладные ресницы и слишком широкая улыбка; мне в ней ничего не нравилось, но особенно бесило то, что она вообще приперлась в бар на другом конце света, испохабив и осквернив мою встречу с двойником Генри, испортив шанс поговорить с одной из жертв моих предков. Виггинс, должно быть, заметил насмешку и отвращение в моих глазах и разозлился.

— Не очень-то ты дружелюбный, приятель. — Он отступил на шаг или два, зацепившись за стул. — Тогда я вернусь позже, когда ты успокоишься, мы вон там посидим, я и Нордстрем, еще пробудем здесь некоторое время.

Я снова повернулся к Джемми, который никак не отреагировал на диалог между иностранцами. Он взял банкноту и положил ее в карман.

— Jeksórtqal, — сказал он. — Лицо. Добавлю ak’iéfkar, «белое лицо». Ваше. Моя как огонь. Хочешь знать, как мы говорим «огонь» на кавескаре?

Я положил еще одну двадцатку.

— Afcar. И «ночь». Ночь дарю тебе бесплатно. Ак’éте. «Ночь». Мое лицо. Огонь и ночь. Мое лицо раскрашено. Красный — тебе рады. Черный — нет. Хочешь, чтобы мое лицо было раскрашено и тело? Как в старые времена. Ты платишь. Сколько?

— Нисколько.

— Нисколько? Нет, нет и нет? Видишь этот глаз? Видишь в нем… — он поискал нужное слово, — облаку?

Я посмотрел на глаз, на который он показывал, точная копия глаза, на который я в отчаянии смотрел с четырнадцатого дня рождения, — и единственным сюрпризом было его неопровержимое существование, отсутствие облака, которое я мог различить.

— Луна родилась из глаза. Глаза… cortado, sacado del sol.

— Выдолблены на солнце, — подсказал я.

— Да. Об этом нам говорит ночь. Солнце — женщина, а кавескары — ее дети. Мне. Я ослепну. Скоро. Как моя мама, моя бабушка. Скоро. Сначала один глаз, потом второй. Болезнь.

Он угрюмо посмотрел на пустые стаканы, несколько секунд, подвигал их со звоном, подал официантке знак, чтоб принесла еще. А потом заговорил по-испански, больше с собой, чем со мной, вставляя некоторые слова на английском, а некоторые, видимо, на языке кавескаров. Он покинул Пуэрто-Эден, надеясь, что оставит дома размытость в глазу. Но она жила внутри, adentro, как луна в его глазах. Понимал ли я, что значит, когда внутри что-то живет и не исчезнет? Как щербатый камень на дне моря, шипит, как змея. А потом он пробормотал что-то о том, что небо болит и рушится, море ослепло. Репа, повторял он, репа. Джемми родился недалеко от залива Пеньяс.

Он замолчал, уставившись на меня слепнущими глазами, словно желая убедиться, что я все еще здесь.

— Ты знаешь, что это значит?

— Боль.

— Печаль, — ответил он. — Грусть, как если кто-то умер.

— Горе.

— Да, горе.

— Залив Горя, вот где ты родился.

— Soledad. Solo, solito у solo. Одинокий.

— Мне жаль, — сказал я.

— С чего?

Как ответить на этот вопрос? Он был первым кавескаром, с которым я познакомился. Фактически, он первый коренной уроженец этнической группы, племени или расы. Я провел одиннадцать лет с одним из его предков внутри, моим постоянным спутником. Значительную часть жизни я размышлял, исследовал и узнавал об образе жизни коренного населения, но все это были книжные познания, опыт из вторых рук, накопленный посредниками, документы, путевые заметки и фотографии, отчеты и измерения наблюдателей. Оказаться лицом к лицу — да, именно так, лицом к лицу, — с живым человеком, с настоящими бицепсами, кишками и плотью, настоящей кровью и костями, настоящими глазами, которые могли меня видеть, было невыносимо, ощущение опалило меня насквозь. Более того, сидевший передо мной Джемми Эден Валакиал был жутким образом похож на моего посетителя. Я не знал, что делать, что говорить, чего требовать. Это была боль, которой я так искал, а еще гнев и целый спектр других эмоций, которых я искал, а меня парализовало.

Я был расстроен. Потому что я осознал, что до сего момента питал надежду, что найду какое-то спасение в этом путешествии и оно закончится, как в сказках: раз — и появится волшебная палочка, которая одним махом решит все проблемы, принесет мир и гармонию.

Увы. Это невозможно воплотить, сидя в баре с этим парнем, готовым продавать все и вся, что попадется в руки, разбазаривать свое наследие, как безделушки. Невозможно, потому что нет способа исправить то, к чему его подтолкнули, этого последнего из кавескаров, не получится повернуть вспять их вымирание. Единственное, что по силам, как и всем, кому суждено умереть на этой земле, чтобы никогда не вернуться и не проснуться, — составить им компанию, разделить их печали.

Возможно, ради них, исчезающих, и определенно ради себя. Вместе сражаться с одиночеством и горем.

И снова я почувствовал порыв дотронуться до него, преодолеть это крошечное пространство, разделявшее нас, и взять его руку, впервые в жизни прикоснуться к коже, той самой káwes, этого потерянного и одинокого человека из рода Генри, к коже, которую я так хорошо знал и не знал совсем. И я собирался сделать это, бросив все благоразумие на ветер, явив какой-то огонек сострадания, которое ему не поможет и в котором он не нуждается, но попытаться в любом случае я должен, и пошли бы к черту все, кто меня неверно поймет. Я собирался сделать это, преодолеть бесконечное расстояние между нами, и тут мне помешала рука, сжавшая мое плечо.

Она принадлежала — а кому же еще? — Джасперу Виггинсу.

Здоровяк, как и в прошлый раз, застыл у угла стола, глядя вниз, но теперь даже не обращая внимания на эту свою дурочку-подружку в баре. Он пару секунд покачивался, как будто неуверенно держался на ногах, а затем положил вторую толстую руку на загривок Джемми. Вспышка света. Слишком знакомая мне вспышка света, от которой я так много раз страдал, но раньше это было дома, а теперь в баре. Это была Нордстрем с камерой в руках.

— Скажите «сы-ы-ы-ыр», — велела она, наводя камеру.

Еще одна вспышка. Еще один снимок. Нас. Меня. Меня.

Что же делать? Кэм, что делать?!

Но Кэм сладко спала в номере отеля, полная моей спермы и любви. Кэм не могла отразить вспышку камеры, не дать сфотографировать мое лицо, чего я избегал как чумы. Успокойся, Фиц, вот что моя жена шепнула бы мне на ухо. Не привлекай к себе внимания, просто игнорируй его. Ну, двое пьяных американских туристов засняли тебя своей дурацкой камерой в полночь, какое это имеет значение? О, это имело очень даже большое значение для Джемми Эдена.

— Пятьдесят долларов, — сказал он Виггинсу. — Первая фота пятьдесят долларов. Настоящий патагонский индеец. Вторая со скидкой. Тридцать. Так что ты мне должен восемьдесят. Хочешь пять, больше скидка. Сто за пять. Еще три фото, всего двадцать сверху.

— Конечно, дружище, — сказал Виггинс, доставая стодолларовую банкноту. — Тогда давайте еще щелкну. Милый сувенир.

Я вскочил с криком:

— Нет! Больше никаких фотографий. Я выкуплю их у тебя. По сотне за каждый снимок. И двести ему.

Я полез в карман и выгреб все деньги на стол. Я не знал, сколько там было, но уж точно не четыреста долларов, даже близко. Джемми с интересом, внезапно протрезвев, осмотрел Виггинса. Его занимали теперь исключительно деловые вопросы.

— Ты больше платишь? поинтересовался он у Виггинса.

— Ага. — Виггинс вытащил толстую пачку банкнот.

— Теперь твоя очередь, мистер Дружелюбное лицо.

— У меня деньги в отеле, сказал я. — Достаточно денег.

— Платись или катись.

Я убежал в ночь, пытаясь убедить себя, что, когда эта сука Нордстрем проявит свои фотографии, результат собьет их с толку, и они решат, что бар «Сотито» заколдован. Рядом с настоящим, аутентичным, экзотическим индейцем на месте американца, который грубил им, будет еще один индеец, два кавескара бок о бок. Они будут показывать эти фотографии своим друзьям в Литл-Роке, Небраске или Топике и подшучивать над магией вуду и странным парнем, который хотел выкупить свои фотографиb, как будто они пытались украсть его душу. Нет, ну вы можете поверить?

Пробравшись в наш номер в отеле, я чувствовал, будто изменил Кэм, предал ее доверие. Я на цыпочках подошел к кровати. Она не сдвинулась с места, так и лежала на животе, сопя в подушку. Надо было разбудить ее и открыть все, но я не хотел портить нашу экспедицию, слушать, как она ругает меня, что я дурак, раз один поперся из отеля; я терпеть не мог ее сердитый взгляд, ее ахи: ах бедный беспомощный старина Фиц, нельзя на него положиться. Послезавтра, менее чем через тридцать шесть часов, мы снова будем в море, направляясь в Пуэрто-Эден, и она ни о чем не догадается.

Весь следующий день — субботу, десятое октября — я провел в номере отеля, компенсируя вчерашнее происшествие, а Кэм колесила по городу, стремясь осмотреть его весь: кладбище, музей с копией каракки «Виктория», корабля Магеллана, и еще музей, которым управляют салезианцы: «Я тебе покажу все достопримечательности, когда мы вернемся сюда из Пуэрто-Эден. — Кэм ни чуточки не сомневалась, что церемония освободит меня от призрака. — Но мы не хотим рисковать, вдруг кто-то сфотографирует тебя, Фиц, перепутав с пингвином! Только не сейчас, когда мы почти на финише!»

Через несколько часов она вернулась, полная энтузиазма и исторических анекдотов:

— Хорошо, что ты не поехал, там целая толпа туристов, которые фотографировали все, что видели. Ты бы возмутился, Фиц. Сходила в особняк, где раньше жили Брауны, самая богатая семья в этих краях, и экскурсоводы трындели только о том, как Брауны принесли прогресс в Патагонию со всеми этими овцами, но ни слова о туземцах, от которых якобы сначала нужно было очистить землю, ни словечка, Фиц!

Кэм что-то еще щебетала, а затем умолкла, гадая, не чувствую ли я клаустрофобию, застрявший «послушно и терпеливо», как она выразилась, в комнате после нескольких недель, проведенных под куполом неба в открытом волшебстве океана. Она сама признавалась, что речь ее становится все более поэтичной и менее наукообразной.

— Может, прокрадемся в бар внизу? Я только что проходила мимо, и там пустота, да и кто будет делать фотки в дурацком баре, когда снаружи открываются самые захватывающие виды во вселенной?

Я отказался. Я слишком хорошо знал, кто может фотографировать в глупом баре. Что, если адский Виггинс и его подружка остановились в «Кабо-де-Орнос»; что, если они разболтают, что случилось прошлой ночью, и Кэм от них узнает об обмане? Нет, лучше остаться здесь, упиваясь ее дифирамбами моей осмотрительности.

Я испытал облегчение, когда настало воскресенье и мы смогли без проблем выехать из отеля. Ни одного любопытного туриста в четыре часа утра. Только звездный шатер наверху. Даже туман в небе не приглушал яркость звезд. Еще один благоприятный знак. Я напомнил Кэм, что, согласно легендам кавескаров, души умерших находились там, за этими небесными телами, и вскоре, если у нас все получится, к ним присоединится Генри. Или, возможно, Генри уже там, на небосводе, направляет нас к своему дому.

Наши настоящие провожатые, конечно же, ждали нас на борту. Франо и его жена Эльба были счастливы отправиться с нами на прогулку. «Южный Крест» плавно скользил вдоль пролива — в Пасо-Анчо, мимо Баия-Агуа-Фреска, а затем и острова Доусон.

— Доусон, — задумчиво протянул Вударович. — Там располагались миссии, которые окончательно добили кавескаров. Доусон…

Эльба что-то прошептала мужу на ухо, он покачал головой, она настаивала, и он повернулся к нам:

— Моя жена хочет, чтобы вы знали, что я сам чуть не сгинул там. Военные превратили остров в концлагерь для политических заключенных еще в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, после переворота. Я ратовал за права туземцев, поэтому они думали, что я, ну… короче, опасен, но отец Эльбы был полковником, и он вмешался, и вот я перед вами. Забавно было бы оказаться за решеткой там, где томились в заключении патагонцы, которых я изучал и о которых писал, и… Ой, смотрите!

Он указал на горы, где солнце окрашивало девственный снег на наиболее высоких пиках слабым, но все более глубоким светом, который контрастировал с листвой, скалами и ледниками, на которых все еще лежали самые густые тени. Затем розовые вершины гор засияли золотом, потом стали ослепительно-белыми, когда свет стекал в долины, озаряя самые темные уголки и смешивая оттенки оливково-зеленого, серого и пурпурного в самые потрясающие сочетания. Сколько таких восходов Генри созерцал с каноэ, глядя на вершины и на широкие поля, укрытые снегами. Видел ли он, как мы сейчас по дороге в Пасо-Инглес, как ледники сползали к кромке моря? Нам повезло, как и Генри в свое время, когда айсберг врезался в воду всего в ста футах от нас, а затем проплыл мимо. Берега и мысы обильно покрывала растительность всех оттенков зеленого, сам узкий канал насыщенного голубого цвета, как небо над головой, густо усеивали островки — зеленые шапки, которые отражали от глянцевой поверхности каждый объект с такой отчетливостью, что было трудно понять, где заканчивается реальность и начинается отражение.

Мы подумали, что на этой планете не может быть ничего более волшебного, и тут кит выскочил из воды во всем своем величии и завис над бурным горизонтом на целую минуту, казавшуюся вечностью, а затем издал крик из самого неба и исчез в глубинах. Мы были очарованы. Природа подавала нам знаки, что все будет хорошо, она одобряет наше предприятие, и не все еще пропало с тех пор, как более века назад Генри был свидетелем подобного чуда.

А потом, как насмешливое эхо, раздалось механическое жужжание и грохот. Джим ткнул пальцем на север. Гигантский вертолет стремительно приближался, а затем завис над нашим кораблем.

— Требуют, чтоб мы остановились! — Капитан Вулф перекрикивал шум. — Хотят обыскать нас.

— Останавливайтесь, — посоветовал Франо. — Чилийские ВМС злющие…

— А это не чилийцы, — мрачно сообщил капитан. — Это американцы.

Он заглушил моторы.

С вертолета сбросили веревочную лестницу, и по ней спустился офицер спецназа ВМС. Как только он коснулся палубы корабля, Лондон Вулф прыгнул на него с поразительной для человека его возраста ловкостью. Морскому котику, однако, не составило труда завалить нашего чемпиона, уложив старика вниз лицом с заломленной за спину рукой, однако капитан, несмотря на то что вражеское колено упиралось в спину, продолжал крыть соперника по матери, используя разнообразные выражения из своего обширного словаря. Спецназовец еще сильнее вывернул ему руку, так, что едва не сломал ее, и подкрепил словами:

— Пожалуйста, не заставляйте меня делать вам больно, капитан Вулф.

Свободной рукой он помахал, и по лестнице спустились еще два офицера в амуниции. И позади них я увидел, к своему ужасу, — невероятно, но это они! — как в ярком дневном свете Виггинс и Нордстрем спускаются по раскачивающейся лестнице и спрыгивают рядом со мной и Кэм. Доставив человеческий груз, вертолет-амфибия отлетел чуть в сторону и сел на воду. Когда двигатель заглушили, наступившая тишина показалась еще более зловещей, чем гул, раздававшийся до этого. Голос Виггинса прозвучал громко и ясно. В нем не было и намека на Средний Запад. Напротив, человек, который стоял передо мной, родился, вырос и получил образование в Новой Англии. Говорил он мягко и вежливо, только с нотками веселости и иронии.

— Мистер и миссис Фостер, прошу вас следовать за нами.

— А зачем? Что мы сделали? — возмутилась Кэм.

— Агент Нордстрем и я не уполномочены раскрывать цель нашей миссии. Наша задача — в целости и сохранности доставить вас в пункт назначения, указанный начальством.

Франо Вударович взорвался:

— Вы нарушаете чилийский суверенитет, сэр. Мы свободная демократическая страна, и я позабочусь о том, чтобы об этом безобразии сообщили и виновных наказали, будьте в этом уверены.

Виггинс устало извлек из-под пиджака листок бумаги:

— На самом деле нет необходимости показывать вам, профессор, но, учитывая, что вы ничего не можете предпринять, чтобы остановить нас, почему бы и нет? Вот разрешение от главы ваших вооруженных сил генерала Аугусто Пиночета Угарте, вашего собственного бывшего президента, подписанное министром Корреа и министром Рохасом. Учитывая Пакт национальной безопасности, подписанный между Чили и США, бла-бла-бла, американскому флоту разрешено задержать двух беглецов от правосудия, бла-бла-бла.

Вударович не удостоил документ внимания:

— Но вы не можете задержать меня, гражданина Чили. Я расскажу про этот беспредел в ближайшем порту.

— Эй, Нордстрем, — Виггинс покачал головой, — разве чилийцы не предупреждали нас, что этот парень известный нарушитель спокойствия?

— Ага, — ответила блондинка. Казалось, она наслаждалась происходящим. На ее шее висела сатанинская камера, которая заставила меня сбежать из бара «Сотито». Я нервничал, до абсурда больше боясь не ареста, а того, что она расскажет Кэм о моей выходке.

— Но разве они не добавили, что профессор усвоил урок еще в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, и тогда ему дали второй шанс, и он не захочет снова плохо себя вести? Держите язык за зубами, профессор. Или будут последствия. А теперь, если вы перестали изображать героя, мы бы хотели, чтобы мистер и миссис Фостер собрали свои вещи и пошли с нами.

— А куда вы их забираете? — со злостью просипел Вулф, все еще прижатый щекой к палубе.

— Вам нужно знать только то, что супруги Фостер не вернутся в Штаты на вашей посудине, капитан. Как вы с этим будете разбираться, не наша забота.

Он подал сигнал спецназовцу, чтобы тот отпустил пленника. Капитан Вулф отказался от протянутой руки и поднялся сам. Он отряхнулся, потупив взгляд, не желая встречаться со мной глазами, словно бы его лишили его идентичности, сорвали маску и одним махом уничтожили все претензии. Несмотря на все бахвальство, он не сдержал своего обещания защитить нас, защитить свой корабль.

— Капитан, — позвала Кэм.

Он не отреагировал.

— Капитан.

Он повернулся к ней, его лицо застыло от стыда.

— Капитан, — повторила Кэм, и в ее тоне слышалась странная веселость, словно она получала удовольствие от этого происшествия. Неужели ничто не могло испортить ей настроение? Неужели она не понимала, что теперь нам по-настоящему кранты? — Я хочу, чтобы вы, дорогой капитан Вулф, отправились с профессором Вударовичем и его женой в Пуэрто-Эден. Старейшины ждут его и пожертвования, которое он сделает от нашего имени. Когда вы закончите свою миссию там, пожалуйста, отвезите обратно наших чилийских гостей в Пунта-Аренас и плывите в Нью-Бедфорд. Если мы сможем присоединиться к вам в какой-то точке вашего путешествия домой, мы это сделаем, но думаю, это маловероятно.

Она просто пыталась сделать хорошую мину, чтобы замаскировать катастрофу? Или ее радость была подлинной, возникшей по какой-то таинственной причине, о которой знала только она?

— Я подвел вас, — посетовал Вулф. — Это моя вина. Фолкленды, проклятые Фолкленды! Идиот, идиот, идиот! Надо было заранее понять. Никогда не верь гребаным британцам.

Виггинс кивнул:

— Не верим и вам не советуем. Но они нас предупредили. Нам с Нордстрем пришлось срочно все бросить в Гамбурге и лететь сюда. Даже пропустили Октоберфест! Прошу простить, но нам нужно забрать у вас фотографии.

— К-к-какие ф-фотографии? — запинаясь, проговорил я.

— По нашим сведениям, вы путешествуете с коллекцией важных фотографий. Нами получены инструкции конфисковать вышеозначенные снимки перед тем, как покинуть корабль.

— А мы сожгли их! — крикнула Кэм. — Еще в Бостоне.

— Они тут, — встряла Нордстрем. — На корабле. И мы их найдем.

Разумеется, наши похитители перевернули все вверх дном, но вернулись с пустыми руками.

— Один наш знакомый очень разозлится, — хмыкнул Виггинс.

Нордстрем пожала плечами:

— На самом деле нет. Он и так доволен, что нас сюда отправили. Ничего страшного.

— Будем надеяться, что ты права, — ответил Виггинс.

— Я имею в виду, мы сделали свою работу. Без этих фотографий в баре они бы не дали зеленый свет всей операции, так что…

Кэм в недоумении нахмурилась:

— Какие еще фотографии? Какой бар?

— Тайны, секреты, — ухмыльнулась Нордстрем. — Мне нравится, когда пары лгут друг другу, просто обожаю. Придает пикантность нашей работе, знаете ли. Вот, взгляните. Два дня назад в баре «Сотито». Узнаете своего супруга?

Нордстрем сделала резкий выпад, как гадюка, прежде чем я успел ее остановить, и вручила копии компрометирующих снимков Камилле. Посередине стоял Виггинс, одна мускулистая рука лежала на шее Джемми Эдена Валакиала, а другая на моем плече, вот только мое тело венчало лицо Генри. Виггинс застыл между нами двумя, то есть тремя, Генри, мной и Джемми, близнецами или даже тройняшками. Жутковатая и отталкивающая картина.

— Пока я не увидел своими глазами, не поверил, — сказал Виггинс. — Думал, босс малость ку-ку, а мы выполняем его идиотские поручения. Но два эти снимка убедили нас. И не только нас. Они убедили высшее руководство дать добро на заключительный этап операции. Последний, так сказать, гвоздь в крышку гроба. Так что спасибо вам, мистер Фостер, за то, что облегчили нам задачу.

— Может, теперь снова попозируете с вашей красавицей-женой, — проворковала Нордстрем, поднимая камеру. — Скажите «сы-ы-ы-ыр»!

Кэм, моя Кэм, тоже оказалась быстрой. Она прыгнула на Нордстрем, схватила мерзкое устройство и бросила в море. Я ахнул, оттащил ее назад, защищая своим телом, нам на выручку метнулись Джим и Веллингтон, готовые вступить в последний бой. И если бы Виггинс не вмешался, скоро пришлось бы жестоко поплатиться.

— Пока вы не швырнули за борт самого мистера Фостера, плевать я хотел на камеры. Там, куда вас отвезут, много камер, больше, чем вы когда-либо видели. Эй, вы двое! Пакуйте чемоданы!

Мы пошли в каюту. Я робко начал:

— Кэм, прости, я…

— Нет, Фиц, все просто отлично, даже лучше, чем просто отлично. Идеально! Как ты не понимаешь. То же самое случилось тут с Генри, возможно, в этой самой бухте… Похищение, Фицрой Фостер, эти идиоты сами того не знают, возможно, никогда не поймут, но они помогают нам, поскольку…

— Но Дауни… — возразил я. — Дауни нужна была фотография, чтобы провести эту операцию, и он ее получил благодаря моей идиотской вылазке в Пунта-Аренас. А я тебе не сказал. Что касается двойника Генри, там был человек, который… Боже, мне так жаль, что я не сказал тебе, не доверился тебе…

— Доверься мне сейчас, — сказала она, запечатлев на моих губах влажный поцелуй. — И доверься Генри.

Я подозревал, что Камилла ужасно ошибалась, но у меня определенно не было права — да и времени, если на то пошло, — опровергнуть ее гипотезы. Тем не менее мне самому не удалось увидеть каких-либо устойчивых параллелей между похищением Генри и нашим собственным заключением. У него не было выхода, не было языка, на котором он мог бы защититься, он не знал своих похитителей и их уловок. И никакого тебе habeas corpus, апеллируя к которому мой отец вмешается от нашего имени, как только Вударович позвонит из Пуэрто-Эден. Мы не обречены на вымирание. И все же я был мрачен не столько из-за нападения, сколько из-за удручающего знакомства с Джемми Эденом, чей образ преследовал меня с большей свирепостью, чем Генри, возможно, потому, что он показал мне, каким могло бы стать столетие спустя любое из альтер эго Генри. На месте Генри (а кто был ближе?) я бы больше не хотел возвращаться домой, на остров моих униженных предков. Возможно, он был рад, что одиссея прервана. Или разочарован тем, что насилие повторяется бесконечно, и отчаялся, что когда-либо найдется решение. Что бы я ни думал о нем, мне оставалось одно. Я должен принять правоту Кэм и просто довериться Генри.

Я крепко держался за эту идею, пока мы в отчаянии поднимались в воздух, и цеплялся за смутную надежду, когда мы смотрели, как друзья машут на прощание, а «Южный Крест», ставший нашим домом на столько недель, превращался в крошечное пятнышко внизу, затерянный в море, полном островов и дельфинов, где плавал айсберг, отколовшийся от матери-ледника, словно ребенок, погубленный ветром; я даже держался за Генри как за якорь, когда мы пересекали Патагонию на восток, пролетая пики и равнины, которые он никогда не видел своими смертными глазами с высоты, на которой мы находились; и эта вера была со мной, пока мы не приземлились на аэродроме на Фолклендских островах.

А потом я почувствовал, как вера тает, как только мы увидели тощую одинокую фигуру доктора Эрнеста Дауни, спешащую, чтобы поприветствовать нас, еще до того, как винты вертолета прекратили свое убийственное вращение. Он сиял, подпрыгивая от радости, и без колебаний обнял меня, да так сильно, что, казалось, выжмет мое тело досуха. Я чувствовал, как отвращение Генри наслоилось на мое, и с трудом сдержался, чтобы меня не вырвало на человека, который преследовал нас до самой южной точки земли.

— Мальчик мой, — жарко шептал он мне на ухо. — Наконец мы встретились. Какое облегчение, чума не успела перейти на следующую стадию.

Он с неохотой отпустил меня, не переставая болтать, и повернулся, чтобы приветствовать Камиллу, которая отшатнулась, чтобы избежать объятий.

— А вы, моя дорогая миссис Фостер! Как любезно с вашей стороны было присоединиться к мужу, разделить его славу, мою и то, что скоро станет вашей славой, это великое событие в анналах медицины и науки. Если бы только моя бедная девочка, если бы только моя бедная дорогая Эвелин была жива, чтобы принять участие в этом празднике, если бы только ей хватило мудрости и она дала правильный совет своей матери, но чувство вины никогда не будет подходящим советчиком, мы никогда не должны действовать по указке вины, никогда, никогда, только из чистой любви к человечеству и прогрессу. Хаксли сказал: если ты знаешь правду, ты не можешь сделать ничего плохого, разве не он? Я имею в виду Томаса Генри, потому что у Олдоса все было с ног на голову, не так ли? Он, антинаучный ублюдок, высмеивал дивные новые миры, которые мы создавали. Но не стоит дальше зацикливаться на ремарках и цитатах, с которыми вы, возможно, не знакомы. Пойдемте, пойдемте, наш транспорт ждет, очень важные люди собрались, чтобы полюбоваться нашим проектом, это гигантский шаг вперед, свидетелями которого будут Пастер и Уотсон, Крик и Мишер, ах, идемте же!

Он жестикулировал, не умолкая, тянул и подталкивал нас к большому военному самолету на взлетной полосе: мотор гудел, пока его заправляла группа энергичных людей.

— Агенты Виггинс и Нордстрем, молодцы, отличная работа. Эти фотографии в баре — никто не смог бы сделать пару снимков лучше, не предупредив мистера Фостера о предстоящей игре, сложнее было бы только ворваться в его номер одетыми как персонал отеля, молодцы! Я не могу описать свой восторг, когда получил снимки по факсу. Этого оказалось достаточно, последнего визуального доказательства, которое нужно, чтобы убедить наших спонсоров, избавить их от последней капли скептицизма! Ох, когда они увидели, лицезрели собственными глазами то, что я обещал, истину, которую нельзя больше скрывать, они пришли в восторг. О, вы заслуживаете похвалы, не сомневайтесь, вас повысят, и я не забуду упомянуть вас в моей книге. Вашу заслугу не забудут. Но пойдемте, пойдемте, нас ждет судьба.

Дауни проводил нас всех в недра самолета, усадил в неудобные кресла и устроился напротив, не затыкаясь ни на минуту. Все говорил, говорил, говорил.

Он трещал всю ночь, пока мы пролетали над континентом, с которым Колумб столкнулся почти пятьсот лет назад. Самолет за одну ночь проделал путь, на который по морю потребовалось полтора месяца. Эрнест Дауни продолжал тираду, даже пока жадно заглатывал еду, мы же не съели ни кусочка, когда через пару часов после отлета с Фолклендских островов нам подали холодный ужин. Он болтал и после того, как Камилла просила его угомониться, а я вставал по нужде.

Во всех досье, собранных Каннингемом, говорилось, что Дауни был молчаливым человеком, меланхоличным человеком, который редко открывал рот, разве что упрекнуть кого-то или отдать приказ. Правда, он долго разглагольствовал с Кэм в библиотеке о своих исследовательских планах, но ничто не предвещало того возбужденного состояния, которое теперь охватило его голосовые связки, превратившись в настоящую Ниагару, Амазонку, Миссисипи, Тихий океан слов, струящихся из плотных, чувственных, изголодавшихся губ.

Кэм довольно скоро научилась игнорировать это журчание и свернулась калачиком рядом со мной, тихонько посапывая, но не я. Я был очарован им, несмотря на все отвращение. Впервые я встретился с кем-то, кого коснулась та же трагедия, что и моих близких. Как если бы я в такой извращенной форме обрел нового члена семьи, старшего родственника, каким бы ненормальным он ни был, который мог понять, через что я прошел, понять испытания, выпавшие на долю моих родителей, кого-то, кто был так же шокирован, озадачен и столь же решительно настроен — даже более решительно — найти выход. И он, казалось, распознал во мне подобную близость, обращался со мной с добротой, заботой и доверием отца. Дауни готов был излить свою душу, признаться кому-то вроде меня в чувствах, которые подавлял годами.

Он говорил о грандиозном путешествии в страну открытий, в которое мы собираемся отправиться на дни, месяцы и десятилетия вперед, и о том, как это изменит будущее человечества и сравнимо, по его словам, разве что с открытием Америки полтысячелетия назад, разве это не знак от Бога? Он говорил о Боге и Америке как о нации, избранной Богом, чтобы вывести мир из бедности, отсталости и невежества. Хотя его веру проверила на прочность болезнь Эвелин. Ведь заболевание затронуло не только фотографии. На ее личике появилась щетина, крошечные кустики волос, казалось, торчали из ее щек, а нос начал сплющиваться, как у обезьяны. В последние дни Крао грозилась завладеть чертами Эвелин, поэтому девушка не выдержала и покончила с собой. Но когда его дочь умерла, Дауни не сдался, он собрал команду и углубил свои знания о болезни, которая унесла его малышку, а затем, понимая медицинские и научные последствия своего исследования, забеспокоился, что чума перейдет в следующую фазу и распространится на лица, а не просто на фотографии, и вот это настоящий ужас, сказал он. Беспокоясь о будущем человечества, он связался со специалистами в Пентагоне, с которыми работал ранее, обсудил с ними план действий в чрезвычайных ситуациях на случай эпидемий и то, как проводить эвакуацию и карантин в случае бактериологической войны. Они уже наткнулись на дело Джедедайи Гранта, молодого человека, который, как и Эвелин, покончил с собой. Здесь напыщенная речь Дауни стала более запутанной, он как из рога изобилия сыпал именами, и некоторые из них смутно находили у меня отклик, например Джесси Тарбокс Билс и другие, такие как Мэдисон Грант и Топси (Топси?) — их я слышал впервые. Запутанные генеалогии, зоопарк Бронкса, Кони-Айленд, австралийские аборигены, жертвы и родословные, собранные агентами национальной безопасности.

— Слишком поздно, слишком поздно, — сетовал Дауни, — я всегда приходил слишком поздно. Но не в вашем случае, Фицрой Фостер, слава богу и духу Пастера, не в вашем.

И он снова принялся перечислять имена, хвалить меня за то, что я не поддался отчаянию, пел дифирамбы за выбор Камиллы Вуд в качестве жены и компаньона, человека, который, в отличие от супруги Дауни, поддерживал и подпитывал мои усилия, и сам отправился в дебри двойной спирали в поисках ответов. Он все время возвращался к тому, что действительно ранило его: его собственная душа. И чем больше он возвращался к мертвому телу дочери и предательству жены, тем яснее становилось, что это был главный двигатель поисков: только победа над болезнью, только триумфальный исход и научный прорыв могли оправдать такую боль, стереть ее, смягчить вину, которую он так и не признал.

Горе Дауни было похоже на черную дыру, засасывающую все на своем пути. Шея его малышки… он все время возвращался к сломанной шее, к тому, что ее труп болтался на ремне, который он лично купил для нее во время похода по магазинам. Он вспомнил, как счастливо они жили, рассказал, как дочка впервые залезла на карусель, как визжала от восторга, катаясь на деревянном жирафе, которого раскручивал ее отец, как будто не наступит никакого скорбного завтра, а затем были слон, верблюд и все остальные животные на этой карусели, ну и фотографии, ведь Дауни делал снимок за снимком на полароид, который и купил-то ради дочери, чтобы малышка могла пережить радость дважды, в реальности, а затем в целлулоидной памяти. Эта карусель засела в мозгу, Дауни не мог изгнать ее из своей жизни: музыку, Эвелин, подпрыгивающую на деревянном жирафе. Дауни сам стал такой каруселью, он ездил по кругу и снова и снова всю ночь напролет доходил до того единственного, что действительно имело значение: его дочь мертва и он не мог ничего сделать, несмотря на все свои знания, чтобы воскресить ее. Если только она не проросла в его визуальной ДНК, как Крао в ее, если только обломки атомов, которые она вдыхала и выдыхала, не рассеялись куда-то, не вдыхаются где-то, не восстанавливаются, обращаясь в молекулы воды, частицы, которые можно восстанавливать, как звездную пыль.

— Я так одинок, — печалился Дауни, — так одинок.

Он вторил Джемми в баре, а может быть, и Генри ночью в парижском зоопарке и мне самому, пока не явилась Кэм, чтобы спасти меня от темноты и одиночества.

И все же, несмотря на все его страдания, одиночество и чувство вины, несмотря на все его теории, эксперименты и гипотезы, его безумные, необоснованные подозрения о грядущем новом этапе, он ничего не почерпнул из своего путешествия, ничего не узнал о себе, о конечных жертвах насилия, фотографиях, жадности и бездушной науке. А теперь Дауни избрал меня своей жертвой, вставая в ряд слепых угнетателей, отнимая у меня мою жизнь, тот единственный шанс, который мне дали, который я сам себе дал, чтобы искупить и прекратить преступления людей, чьи гены слепились внутри меня. Как он посмел вести себя как бог, вершивший мою судьбу, руководствуясь собственной данностью и цивилизацией; как он посмел использовать меня, чтобы смягчить свою травму.

— Вы совершаете серьезную ошибку, — с жаром начал я, не думая, что Дауни вообще будет слушать, просто мне нужно было сказать себе, что я пытался, дал Дауни возможность выйти из пузыря мании величия и самоуверенности.

Внезапно внутри меня нашлись — словно кто-то нашептывал мне из сумерек мудрости — термины, которые Дауни, как ученый, мог бы счесть стоящими, по крайней мере зафиксировать в сознании. Что, если появление посетителя его дочери и моего было не вирусом, сигнализирующим о деградации наших тел, регрессе к дикости, а небольшим эволюционным шагом вперед, робким способом, которым вид пытался освободиться от лимбической системы, управляемой страхом и одиночеством, предвещая необходимость развития тех зон мозга, где обитают сострадание, сочувствие и доверие? Что, если бы мы отнеслись к моему посетителю как к пророку, а не как к чуме, как к вызову, а не как к трагедии? Что, если гены поселились во мне и Эвелин, чтобы предупредить нас о судьбе человечества в случае, если мы продолжим уничтожать друг друга? Что, если бы Дауни отнесся к призраку, досаждавшему дочери, как к ангелу, а не как к демону? Я бы сделал все возможное, чтобы сформулировать и озвучить теорию об этой возможной мутации в сторону доброты, но как раз в этот момент пришел Виггинс и сообщил, что мы заходим на посадку.

За стеклом иллюминатора светало. Занимался восход двенадцатого октября 1992 года. Я мельком увидел внизу ярко-синее море, когда самолет начал снижаться.

Виггинс разбудил Камиллу — к моему удивлению, довольно ласково — и спросил, пока она зевала и протягивала тонкие руки, не хочет ли она кофе, булочку, апельсиновый сок, а Нордстрем, готовая к новому дню и уже успевшая густо накрасить ресницы, начала обслуживать Дауни и меня. Кэм кивнула, поблагодарила Виггинса и повернулась ко мне:

— Что я пропустила?

— Ничего, — буркнул я. — Он совершает серьезную ошибку. — А потом обратился к Дауни: — Еще не слишком поздно. Есть и другие пути.

— Другие пути? — переспросил Дауни. — Нет, этот путь идеален. Разве нет? — Он имел в виду самолет, пейзаж снаружи, кружку дымящегося кофе в руке, возможно, планы и проекты, которые у него были на сегодня и на каждый день до скончания веков. — Разве это не идеально, черт побери?

Жаль, что у меня не было времени объяснить, что я имею в виду. Это было послание, которое я хотел бы доставить Пьеру Пети, имейся у меня машина времени, нашептать Карлу Хагенбеку и всем остальным, всем, кто сотворил меня и мир, который мы населяли, я хотел бы поговорить с ними через Дауни. Потому что они умерли, а он жив, они допускали ошибки и убеждали себя, что это, черт побери, идеально, а у него еще есть шанс признать, как он все исковеркал в своей жизни и все чертовски неидеально, несмотря на потрясающие доводы, которыми Дауни продолжал потчевать себя. Я бы хотел убедить его, что для любого из нас никогда не поздно понять истину.

На миг мне показалось, что все возможно. Невероятно, но Дауни повернулся, чтобы посмотреть на меня, и вроде как был искренне озадачен моей энергией, и, что более важно, замолчал; замолчал, как будто он наконец видел меня, а не кусок плоти, который нужно исследовать в лаборатории и анонимно выставлять напоказ в научных журналах; видел во мне человека, заслуживающего заботы и участия, уважения и доброты просто потому, что я родился, как и он, от матери и отца, а также от многих мужчин и женщин, которые жили надеждой на светлое будущее. Как будто он почувствовал, как дочь говорит через меня. Было ли это сиянием безмятежности в его глазах? Или я обманывал себя, проецируя на него то, что хотел бы, чтобы он чувствовал? А может, он просто вымотался, собираясь с силами для грядущего дня?

Я так и не узнал.

Мы приземлялись. Под шасси самолета сначала виднелся пенистый океан, затем раскачивающиеся тропические пальмы, и вот с глухим стуком мы коснулись взлетно-посадочной полосы, по обе стороны от которой тянулись бараки. И как только Кэм почувствовала под шасси самолета американскую почву, то, что, по ее мнению, было Флоридой, она вмешалась, перехватив разговор и повернув его в совершенно ином русле.

— Мой муж прав, доктор Дауни. Это о-о-о-очень серьезная ошибка. Вы слышали о habeas corpus? Наверняка наше задержание уже опротестовал Джерри Фостер, я даже не сомневаюсь. Так что приготовьтесь отпустить нас. Приходите с ордером. И начинайте искать кого-то другого, чтобы портить ему жизнь.

Дауни улыбнулся, выслушав ее отповедь:

— Думаю, вы хотели бы отпраздновать пятисотлетие в одном из мест, в которых побывал Колумб и упоминал как Пуэрто-Гранде в записках о своем третьем путешествии, где он вкушал запеченную рыбу и еще мясо huitas — зверька наподобие кролика с хвостом как у крысы.

— Вы не ответили на мой вопрос, — не унималась Кэм. — Нельзя просто так взять и похитить людей. Мы в Америке, черт побери.

— И да, и нет, — сказал Дауни.

— В смысле?!

— Вы находитесь под американской юрисдикцией, это правда, но без каких-либо гарантий, предоставляемых гражданам США.

— Где мы?

Самолет остановился, и дверь открылась. Мы заметили, что в нашу сторону мчится военный джип. Я увидел, как он внезапно резко развернулся, чтобы не наехать на игуану, а затем с визгом остановился рядом с трапом, который катили к нам.

— Где мы?!

Дауни встал и снова улыбнулся:

— На военно-морской базе за пределами территории Соединенных Штатов. Добро пожаловать, мой дорогой Фицрой, добро пожаловать, миссис Фостер, в Гуантанамо!

ДЕСЯТЬ

Ах, две души живут в больной груди моей[9].

Иоганн Вольфганг Гёте. Фауст

Гуантанамо. Здесь с нами можно делать все что угодно. Ну, не то чтобы с нами собирались делать что-то плохое, напротив, мы гости и вскоре познакомимся с некоторыми высокопоставленными хозяевами, которые собрались, чтобы отпраздновать наш приезд и те чудные открытия, которые ждут нас в ближайшем и отдаленном будущем.

Он перечислял их имена и звания, пока мы сидели в джипе, направляясь к другой стороне залива, где высилось большое здание: Филип Кларк, генеральный директор «Фарма2001», вместе с парой своих немецких помощников, сам министр обороны, замдиректора Центра по контролю заболеваний, к названию которого вскоре будут добавлены слова «и профилактике», как заверил нас Дауни, как только за это нововведение проголосует Конгресс, что станет фундаментальным шагом в финансировании его собственного проекта. Раз уж речь зашла о финансировании, присутствуют два банкира, имена которых он предпочитал не раскрывать, а также высокопоставленный офицер ЦРУ, именитый профессор Салтмахер, отвечающий за биобезопасность в Агентстве национальной безопасности. Подъехали несколько ученых и лауреатов Нобелевской премии по экономике, чьи имена, хотя я их не уловил, похоже, произвели на Кэм должное впечатление. Ну и конечно же, представители академического сообщества в лице члена консультативного совета Университета национальной обороны, который заодно представит проект «Новый американский век». И, разумеется, адмирал Пибоди, который будет главным представителем принимающей стороны.

Я прервал Дауни, указав на большое заграждение из колючей проволоки, за которым кучковались десятки полуголых чернокожих, наблюдавших за нами, они приветствовали наш джип, как будто это был президентский кортеж.

— Что это?

— О, это лагерь Балкли. Гаитянские беженцы, спасенные в открытом море нашим военно-морским флотом, бежавшие из своей страны после недавнего государственного переворота. Соединенные Штаты не могут позволить им достичь наших берегов, но и не позволят умереть в океане, поэтому они здесь, пока все не устаканится на их собственной земле или мы не найдем место, которое их примет, хотя кто захочет принять этих бедолаг? Я посылал им дополнительные продовольственные пайки, может, поэтому они нам машут.

А потом Дауни продолжил истекать слюной от восторга при упоминании важных шишек, которые будут присутствовать на моей «презентации», как он это называл, но я потерял всякий интерес к его хвастовству, не мог избавиться от образа тех мужчин и женщин, прижавшихся к ограждению, чьи взгляды буравили меня, как черные свечи под тем же солнцем, которое пятьсот лет назад видело, как Колумб сошел на берег на похожем острове.

Это случилось примерно в это же время суток. Колумб ждал рассвета, потому что в ночь на одиннадцатое октября были видны огни, похожие на глаза в темноте, как будто кто-то поднимал и опускал восковые свечи. Ожидая, он приказал команде спеть «Сальве»[10] и назвал остров Сан-Сальвадор. Деревья здесь были очень зелеными, имелась вода, разные фрукты. И вот он сошел на берег, и вскоре его приветствовали жители острова, которые принесли попугаев и другие товары. Туземцы были хорошо сложены и красивы. И они были нагими.

Прошло пятьсот лет. Все изменилось, и при этом не изменилось ничего.

Я посмотрел на Кэм, чтобы понять, разделяет ли она мою печаль, но она, казалось, была воодушевлена, так же искрилась от радости, как во время нападения на нас недалеко от Магелланова пролива, или даже в момент нашей первой встречи в бассейне, которая случилась словно бы в другой жизни.

Мое уныние только усилилось, когда мы познакомились с адмиралом Томасом Пибоди из Объединенного комитета начальников штабов. Еще один адмирал, подумал я, еще один морской волк, приветствующий нас восторженно и с неизвестно какими ядовитыми мыслями в голове, как тот, другой адмирал, Альмиранте Кристобаль Колон[11], приветствующий туземцев, араваков, которых скоро будут похищать, истреблять и порабощать, да с таким размахом, что на Карибских островах не останется ни одного представителя этого племени.

Кэм, напротив, пришла в полный восторг от Пибоди.

Не потому, что он был веселым толстяком и принял нас как героев, поблагодарив за готовность служить своей стране. Он извинился за внезапность того, что назвал «приглашением». Дело в другом: Кэм явно видела в нем возможного союзника — почему? Какой огонек в его глазах оправдывал подобную оценку? Она подождала, пока Дауни поспешит заняться приготовлениями и дверь за его удаляющимися шагами закроется, прежде чем наброситься на адмирала, выпуская наружу дикую мурлыкающую кошку.

— Вы же понимаете, что это все мистификация, господин адмирал?

— Что именно?

— Якобы у моего мужа болезнь, которую втюхивает доктор Дауни. Дескать, в его теле содержится лекарство от этой и многих других болезней и проблем. Это ложь и надувательство.

Пибоди так просто не сдался. Он пережил штормы посильнее женщины, пусть даже самой очаровательной.

— Прошу прощения, мэм, но я видел фотографии, убедительные доказательства и результаты экспериментов доктора Дауни. Не говоря уже о его репутации. У вас есть определенные достижения, но вы не претендуете на Нобелевскую премию, а?

— А что, если фотографии, которые вам продемонстрировали, подделка? Их обработали с помощью технологии, которую, к слову сказать, создал мой муж. Что тогда?

— Никакая это не подделка. Снимки сделали два наших самых надежных агента, и сюда вписываются остальные детали, касающиеся жизни мистера Фостера, есть ведь и другие доказательства.

— Ну а если это подделка, что тогда?

На секунду лицо адмирала затуманилось, но он тут же вернул себе былую уверенность.

— Слушайте, Эрнест Дауни — первый подлинный гений, с которым мне довелось познакомиться. Да, немного эксцентричный, ему сложно угодить, когда он в бешенстве или перевозбужден, тут я готов согласиться. Но подделки! Я довольно хорошо узнал его за последние годы, и тем более во время подготовки этого объекта к вашему приезду. Вы удивлены? Он все предвидел и сказал, что, как только вы оправитесь от аварии, миссис Фостер, поедете на Огненную Землю. Именно тогда мы начали готовить Гуантанамо к вашему скорому прибытию, собирать зрителей, оснащать три лаборатории самыми современными технологиями, там мистер Фостер будет проживать до завершения тестов…

— Как долго? — перебил я.

— Столько, сколько потребуется, — ответил Пибоди. — Но самое важное — он не допускает ошибок…

— Ага, не допускает. Он решил, что мы с мужем собрались в Европу, и направил туда агентов…

— Не будем спорить о тактике. В стратегическом плане — а на войне важна именно стратегия, а не мелкие маневры — он всегда попадает в точку. Дауни велел нам исследовать генеалогию найденных жертв с тем же синдромом, что и у вашего мужа, и он был прав. Его теория работает! И исследование безупречно! Он не созвал бы самых влиятельных людей в этой стране — и за границей, — если бы не был уверен в своих данных. Эти две фотографии неопровержимы. Я понимаю, что вы хотите защитить своего супруга, но потребности нации и человечества важнее прав личности, поэтому…

— Если это мошенничество, вы нас отпустите?

Пибоди проявлял нетерпение, любезность чуть было не подвела его. Почему Кэм его провоцирует? Мы в его власти. Я потянулся к ее руке, надеясь отговорить ее. Она оттолкнула меня.

— Дайте мне честное слово, адмирал, что вы отпустите нас, если Фицрой окажется для вас бесполезен. Что немедленно вернете нас домой, чтобы мы могли спокойно жить дальше.

Адмирал вздохнул, поддавшись ее страсти и упрямству — неудивительно, со мной такое часто случалось.

— Договорились. Если мистер Фостер бесполезен для нас и вы можете это доказать, тогда да, мы вас отпустим. Надеюсь, вы примете мое честное слово.

— То, что я приму, не имеет значения. Здесь важно, сдержите ли вы его.

— Я-то сдержу. Но вас ждет большое разочарование.

И как по сигналу зажужжала внутренняя связь.

— Пойдемте, — сказал адмирал. — Настало время всем все показать.

Он провел нас по лабиринту коридоров, пока не добрался до двери, которую охранял не кто иной, как агент Виггинс.

— Держи мистера Фостера вне поля, пока доктор Дауни не даст добро, — распорядился Пибоди, и прежде чем я успел возразить, он схватил Кэм за локоть и увел ее прочь. Виггинс открыл дверь и кивком пригласил войти.

Это была будка киномеханика, выходившая в зрительный зал. Там с журналом «Хастлер» в руках сидел толстопузый афроамериканец, слишком крупный для такого маленького пространства, тем более сейчас, когда внутрь протиснулись мы с Виггинсом.

— Наконец-то! Почетный гость! — сказал он, оставив журнал открытым на развороте с фотографиями двух обнаженных красоток.

— Я энсин[12] Стивен Хэнсон, но все меня зовут Гадкий Стив, я отвечаю за то, чтобы вы хорошо выглядели в свете прожекторов и камер и все такое прочее, можете звать меня просто Стивом.

Я сказал, что предпочту обращаться к нему «энсин Хэнсон». Он самодовольно пожал плечами и предложил мне устраиваться поудобнее; не хочу ли я полистать какие-то журнальчики, у него тут завалялись номера «Связанная с кляпом» и «Трах», а если я предпочитаю более изысканные блюда, есть парочка «Плейбоев». Я отказался, меня больше интересовал зал: сто мест, двадцать с небольшим заняты мужчинами в костюмах, за трибуной в полутени светился гигантский экран. Стены были незаметны во тьме и скрыты занавесками.

Я видел, как адмирал Пибоди привел мою жену в зал. Они остановились перед собравшимися, и он представил их одного за другим. Кэм казалась спокойной, расслабленной, она была единственной женщиной в комнате, кокетничала, шутила. Я почувствовал прилив ревности, но она посмотрела в мою сторону, догадавшись, где я, а затем подарила мне легкий взмах руки и одними губами произнесла: «Доверься мне, все будет хорошо». Потом снова повернулась к какому-то гладенькому тупице с серебристыми волосами и в круглых очечках, наверняка это какой-нибудь представитель консультативного совета Национального университета обороны или какой-то еще ерунды.

Кэм и Пибоди некоторое время стояли, болтая с другими зрителями, пока свет не погас. Собравшиеся заняли свои места бок о бок, выжидающе глядя на подиум, где яркий луч света возвестил о прибытии Эрнеста Дауни — эффектное появление обеспечил Гадкий Стив, который тыкал кнопки, практически не отвлекаясь от фотографии миниатюрной азиатки с неприкрытым лобком и пышной грудью.

— Друзья мои, — обратился к зрительному залу Дауни, — мы собрались, чтобы отпраздновать прорыв для всего мира. Благодаря вашей поддержке и организациям, которые вы представляете, мы собираемся отправиться в увлекательное путешествие, которое станет настоящей революцией в вопросах того, как мы понимаем и воспроизводим наши тела и нашу историю, как мы практикуем биомедицину, какую избираем военную тактику, помогая избежать потенциального апокалипсиса. Расшифровка визуальных воспоминаний, встроенных в нашу генетическую структуру, позволит нам восстановить прошлое, очевидно потерянное навсегда, с огромными коммерческими преимуществами, а также возымеет эффект и для нашей национальной безопасности. Вы были достаточно откровенны, чтобы в свое время признать, что все еще испытываете скептицизм в отношении этого предприятия. Сегодня эти давние сомнения развеются.

Меня поразило, насколько невозмутимо и рационально звучали слова Дауни. Дикое безумие нашего трансконтинентального ночного перелета, казалось, иссякло, истощив мои несчастные уши. Да, я был ошеломлен и, несмотря на заверения Кэм, опасался, что именно со мной будут делать во время предстоящих экспериментов, но сейчас не мог не погрузиться в безмятежный водоворот его аргументов, убежденности, с которой он произносил свою речь. Я посмотрел на лицо жены, чтобы убедиться, что она так же загипнотизирована, но ее левая нога нервно постукивала по полу, верный признак того, что мысли витают в другом месте. О чем она могла думать? Что замышляла? Какую стратегию выстраивала?

— Вы все знаете, — продолжил Дауни, — что операция «Блуждающая память» возникла по причине личной трагедии. Я не хочу огорчать вас и себя воспоминаниями об этих печальных обстоятельствах. Я не собираюсь выставлять изображения моей девочки до и после нападения монстра Крао. Но вам действительно нужно увидеть фотографии других жертв этой эпидемии из прошлого, вторжения чужаков в жизни невинных людей.

По сигналу Дауни Гадкий Стив отложил журнал и нажал какую-то кнопку. На гигантском экране появилась фотография мальчика-мулата в баскетбольной форме, с восторженными глазами поднимавшего школьный кубок.

— Джедедайя Грант, — произнес Дауни. — В тринадцать лет.

Он снова подал сигнал, и Гадкий Стив вывел на экран еще одну фотографию со слишком знакомыми контурами: тело все еще принадлежало мальчику, которого мы видели ранее, но на круглое лицо наложилось лицо африканского карлика, глаза весело блестели, черные, как смола, скошенные зубы выступали вперед, когда он ухмылялся в камеру.

— Джедедайя Грант, здесь ему пятнадцать, — прокомментировал Дауни. — В него вторгся Ота Бенга, африканский пигмей, которого в тысяча девятьсот четвертом году обманом вывез на ярмарку в Сент-Луисе миссионер и предприниматель. Его фотографировала Джесси Тарбокс Билс, а два года спустя его выставили в клетке для обезьян в зоопарке Бронкса вместе с орангутангом. Он пустил себе пулю в сердце в тысяча девятьсот шестнадцатом году, когда, брошенный импресарио, наживавшимися на его шоу, не смог купить билет до Конго. Почему Джедедайя? Нас интересует его родословная, конечно. Со стороны матери он прямой потомок американской журналистки и фотографа Джесси Тарбокс Билс. Со стороны отца все немного сложнее. Заместителем директора зоопарка Бронкса, виновным в злоключениях пигмеев, был Мэдисон Грант, человек, позже известный тем, что написал расистский трактат, вдохновивший Адольфа Гитлера: он предупреждал об угрозе для нордической расы от низших форм человечества. Якобы умер бездетным. Неправда. По иронии судьбы у него родился сын от негритянской стриптизерши, и этот сын был дедушкой нашего героя. К тому времени, когда я получил эту информацию из Пентагона, Джедедайя застрелился. Жаль. От мертвецов нам пользы нет.

Дауни поднял палец, и Гадкий Стив тоже занес палец и на что-то нажал; снова засветился экран, сначала на нем появилось изображение белой девушки в светлом платье, а затем та же девушка с огромной слоновьей головой на плечах.

— Мэри Филдинг, — сообщил Дауни, — праправнучка Адама Форпо, циркового импресарио, который привез слониху Топси из Африки в тысяча восемьсот семидесятых годах. Топси оказалась в парке развлечений Кони-Айленда, где в тысяча девятьсот втором году раздавила зрителя, который пытался прижечь ей хобот горящей сигарой. Впоследствии компания Томаса Эдисона умертвила слониху ударом тока, и казнь заснял Джейкоб Блэр Смит, который, естественно, является предком матери бедной Мэри Филдинг. Опять же я слишком поздно решил спасти эту девочку для науки. Она подозрительным образом умерла через несколько месяцев после того, как голова Топси проявилась на ее фотографиях. У нас нет доказательств того, что это был яд, так как родители сразу же кремировали ее. Третья смерть, в результате которой у нас не осталось живой ДНК, крови или кожи для отбора проб, органов для рентгенографии или трансплантации. И здесь мы чувствуем, что возникает опасность проникновения на наши фотографии и даже на наши лица. Исследования указывают, что эта чума, принесенная туземцами или, что еще хуже, бесчисленным множеством животных, подвергшихся насилию с нашей стороны, может поразить миллионы людей, независимо от их происхождения. Ваших сыновей и дочерей.

Дауни замолчал, чтобы публика переварила сказанное.

Я увидел, что адмирал наклонился к Кэм и что-то прошептал ей на ухо. Она не ответила — повернулась, чтобы посмотреть туда, откуда, по ее предположению, я наблюдал за происходящим, должно быть догадавшись, что мне отчаянно нужно хоть какое-то утешение. Она кивнула мне, улыбаясь, а затем позволила своей улыбке растаять, как только перевела глаза на Дауни. Если бы взглядом можно было убить…

— Возможность эпидемии библейских масштабов, друзья мои, сделала еще более настоятельной необходимость найти живой, дышащий, яркий образец, того, кто мог бы осветить наш поиск, так сказать недостающее звено. Некоторое время назад мы узнали, что такой объект существует, более того, это гражданин Америки.

Гадкий Стив повиновался очередному сигналу, и на этот раз на фото был я, на том самом фото, которое я прикрепил над столом, чтобы напомнить себе, как я невинно выглядел до того, как пришел мой посетитель, этот снимок был сделан незадолго до моего четырнадцатого дня рождения. Было что-то непристойное в том, что меня демонстрировали аудитории, состоявшей из незнакомцев, что они копались в моей личной жизни и лишали меня анонимности, на защиту которой я потратил столько часов. Я хотел протянуть руку через клавиатуру и нажать другую кнопку, но большая туша Гадкого разуверила меня в успехе мероприятия, а он между тем нажал кнопку еще раз, и вот уже Виггинс дышал мне в шею. Кэм приподнялась, словно вставая между этими разинувшими рты мужчинами и образом мальчика, которого любила так сильно, что вернулась спасти, — но, должно быть, передумала и рухнула на место. Она сдалась и теперь понимает, что мы проиграли, стали такими же беспомощными, как Генри и его товарищи в том огромном зале в Берлине, пока Вирхов вещал о своих измерениях и теориях?

— Гражданин Америки, — продолжал Дауни с явным удовлетворением, — что дает нам преимущество перед нашими глобальными соперниками, хотя у русских и китайцев в любом случае меньше шансов выиграть эту гонку из-за отсутствия человеческих зоопарков и универсальных выставок, модных в свое время в более цивилизованных странах. Завербовать столь ценный кадр оказалось довольно сложно из-за полной изоляции, в которой он жил, скрытый от глаз и камер. Несмотря на вежливые попытки уговорить его покончить с этим отшельничеством через сближение с женой, которая сама является многообещающим молодым исследователем пересечения ДНК и зрительной памяти, никаких признаков готовности к сотрудничеству не последовало. Чтобы оправдать использование более агрессивных средств убеждения, нам требовались неоспоримые физические доказательства того, что он действительно поражен этой заразой. К счастью, он совершил ошибку, поехав за границу, где нашим агентам удалось несколько дней назад, преследуя добычу на другом конце земного шара, сделать пару ужасных и точных фотографий. Маэстро!

— А то! — присвистнул Гадкий Стивен Хэнсон, решительно нажимая кнопку, когда Дауни махнул рукой в воздухе, как фокусник, и внезапно на экране появились фотографии, сделанные в том баре в Пунта-Аренас. Я пропустил объяснение Дауни, кто я такой, и пересказ моей генеалогии от Пети и Хагенбеков, потому что Виггинс прошипел:

— Теперь ваша очередь блистать.

Он кивнул на прощание Хэнсону и провел меня из будки киномеханика по коридору за кулисы. Я слышал, как гудит голос Дауни, а затем Виггинс осторожно подтолкнул меня вперед, указав на занавеску, которую уже приоткрыла моя старая знакомая Нордстрем. И я вышел на сцену.

— Друзья! — воскликнул взволнованно Дауни. — Представляю вам… Фицроя Фостера!

Зрители встали и зааплодировали, когда я увидел, как занавески, прикрывавшие стены, подняли, а за ними оказалось несколько экранов, пока что пустых, но ненадолго. И тут будто из ниоткуда всплыли десятки камер, и все они смотрели на меня.

Большую часть своей жизни я опасался подобного развития событий, боясь даже на мгновение быть пойманным каким-нибудь прохожим. Папа, мама и Кэм поступили правильно, предупредив меня, чтобы я был осторожен. Чтобы лишить меня свободы, хватило двух подставных туристов, которые сфотографировали меня в баре в Пунта-Аренас, в итоге я потерпел кораблекрушение здесь, в этой кубинской бухте, разграбленной Колумбом и присвоенной ВМС США. И вот я, Генри и Джемми Эден, все мы трое выставлены на экран, как куски мяса, чтобы наши враги могли пировать. И теперь они будут делать со мной все что заблагорассудится.

Я запаниковал, но все же не мог бежать, мои конечности и губы парализовала вереница фотокамер Гуантанамо, которые наступали на меня, душили, готовые снова пригласить Генри выйти на свет. Тысячи глаз насекомых на стенах сейчас превратят мой торс, руки и ноги в целлулоид, подготовив к предстоящим испытаниям. Камеры ждали здесь с моего четырнадцатого дня рождения. Если бы взглядом можно было убить, о, если бы взглядом можно было убить! Все ждали момента истины, когда я больше не сумею уклоняться от них, взглядов или камер.

Пришло мое время.

— Готовы к съемке крупным планом, Фицрой Фостер?

Я не ответил, попытался спрятаться, закрыл глаза в надежде, что когда открою их, то окажусь в Пуэрто-Эден, где, возможно, в этот самый момент фотографии, которые мы с Генри создали, хоронят, по древнему обычаю, с почестями, какие они заслужили. Но не имело смысла держать глаза закрытыми — эта тактика никогда не защищала от Генри, он подавлял меня, какие бы препятствия я ни ставил на его пути. С чего я вдруг понадеялся, что сегодня он будет действовать по-другому, почему не проявить упорное неповиновение этим военным, фармацевтам и умникам, доказав свою силу?

Мне крышка.

Я усилием воли открыл глаза и, конечно же, был в Гуантанамо, а доктор Эрнест Дауни, потомок того самого Дауни, который сфотографировал Крао и принца Альберта, поднял руку и опустил ее, будто сигнализировал об окончании гонки. Я умолял богов позволить мне умереть, чтобы вспышка молнии стерла меня с лица земли, полностью уничтожила меня, покончила с этим раз и навсегда, но нет, нет такого спасения, там наверху человек, который предлагал называть его Гадким Стивом, нажал кнопку, и раздался очередной щелчок вдобавок к бесконечным снимкам моего пленного существа.

Нет, не один щелчок. Камеры щелкали одна за другой, как резкие капли грязного дождя, как это было более одиннадцати лет назад, когда отец пытался запечатлеть меня в день моего рождения. Казалось, что это были все камеры вселенной с тех пор, как Дагер, Истман и Лэнд усовершенствовали это искусство; казалось, это все глаза в истории, когда мой предок Пети и принц Ролан Бонапарт, не приходившийся мне родней, Тарбокс Билс, Джейкоб Смит и Дауни отщелкивали из прошлого тысячу снимков, чтобы я мог оказаться в центре внимания, чтобы Генри явил звездный выход и снова мог исполнить назначенную ему роль, выполняя трюки перед почтенной публикой.

Вот только он не появился.

Изображение почти мгновенно обозначилось на экранах, разбежалось по зеркалам по периметру зала, и это был безупречный портрет Фицроя Фостера.

Впервые после четырнадцатого дня рождения мое удивленное лицо смотрело на меня, на военную верхушку, сверлило взглядом гендиректора крупной фармацевтической компании и его свиту, оно было выставлено на всеобщее обозрение, но прежде всего сбивало с толку, поражало и бесило доктора Эрнеста Дауни.

Генри исчез!

По залу прокатился рокот. Дауни закричал: «Это какой-то глюк! Глюк!» — и приказал энсину Хэнсону повторить попытку — «и убедитесь, что вы все поняли правильно!». На этот раз никто не спрашивал, готов ли я к съемке крупным планом. Дауни просто схватил меня за руку, как будто я собирался сбежать от него, как будто это могло гарантировать другой исход. Я не пытался вырваться, мне даже не хватило духу посмотреть на реакцию Камиллы. Я был слишком очарован своим лицом, которого так долго не видел на фотографиях, и так ошеломлен, что оно показалось мне чудесным образом неузнаваемым.

Первоначальный шок сменился чем-то другим, восторгом, пониманием, намеком на веселье, которое першило в горле, когда в зале снова защелкали камеры и на экране появилось еще одно доказательство, что Генри отступил. Один только Фицрой Фостер ухмылялся с каждого экрана, улыбался на фото и улыбался на самом деле, а затем я услышал смех и понял, что это смех моей Кэм. Это не сон, мы действительно выиграли битву, и Кэм была права, когда велела довериться Генри.

Рядом с ней встал адмирал Пибоди, он поднял руки, успокаивая собравшихся, чье недовольство превратилось в раздражение, когда они тоже вскочили с мест, больше злясь на себя за то, что попались на удочку афериста, чем на Дауни, который посмел эту аферу провернуть; и все же они готовы были пойти на уступку знаменитому ученому в последний раз, все еще желая ему верить, когда он умолял их вернуться на свои места.

Третий щелчок. Ох уж этот третий щелчок, такой же, как тот, что разделил много лет назад мою жизнь на до и после, теперь отсоединил меня от Генри, как будто разрезал двух сиамских близнецов. Генри попрощался со мной, оставил меня наедине с моей личностью и образом здесь, в 1992 году, в то время как он, мой посетитель, мой Генри, вернулся к прежнему существованию на почтовых карточках, пылящихся в парижских книжных магазинах и библиотеках Старого Света, скрытых в грязных чердаках и во всяких чудных коллекциях, Генри больше не было, он навсегда заперт в 1881 году, в тишине и смерти.

— Фальсификация! — крикнула Кэм. — Остальные фотографии — фотошоп, джентльмены, использование компьютерных навыков моего мужа с целью его же и опорочить, оскорбить, заманить в ловушку. Как видите, единственное доказательство, которое имеет доктор Дауни для своих надуманных гипотез и обвинений, — поддельная фотография двух патагонских индейцев, вероятно братьев, может быть двоюродных. Это подделка!

Начался страшный галдеж.

Адмирал Пибоди рявкнул что-то вроде приказа, потому что Виггинс толкнул меня со сцены, я был все еще слишком ошеломлен, чтобы возражать, пока не увидел, как Кэм тащат за собой два офицера ВМФ. И тут меня прорвало. Я начал биться и кричать, звать ее, даже когда она исчезла из виду. Нордстрем бросилась ко мне и помогла меня увести.

— Эй, — просипел Виггинс. — Хватит! Ты победил! Ты же не хочешь показывать детишкам альбом с фотками, где ты с синяком. Наслаждайся победой!

— Куда ее уводят, сволочь?!

— В кабинет адмирала, как и тебя. Будьте лапочками, и все кончится хорошо для обоих.

Тут до меня дошло, что нет никакого смысла, чтобы схлопотать по роже и доставить такое удовольствие.

— И что с нами будет?

— Ну, по моим прикидкам, вы уже на пути домой. Но на каких условиях… потерпите, и все узнаете, мистер Фостер.

Я решил прислушаться к совету Виггинса и был вознагражден Кэм, более возбужденной, чем я когда-либо видел, — а это о многом говорило! — она сжала меня в объятиях в кабинете адмирала, а затем на полном серьезе закружила в танце и не остановилась, когда внезапно вошли Пибоди и Дауни. Кэм, казалось, смаковала изумление на их лицах, пока мы порхали по комнате.

Тут она поняла, что наш победный вальс провоцировал офицера, в руках которого все еще была наша судьба, остановилась и спросила:

— Итак, адмирал, когда мы уезжаем?

— Сейчас. Я человек слова.

Дауни был недоволен.

— Вопреки моей рекомендации. Я сказал ему, я просил адмирала… — и снова Дауни, казалось, говорил скорее с собой, чем с кем-либо в комнате, — разве можно быть уверенными, что это не временное затишье и завтра — или прямо сейчас — у пациента не будет рецидива? Пусть даже и не будет, но вы, Фицрой Фостер, по-прежнему ценный, незаменимый, уникальный. Не бесполезный. Нет, нет, нет. Если бы у меня был всего год, даже всего несколько месяцев на эксперименты с его телом, адмирал, мы могли бы исследовать, какие жизненно важные функции меняются. Ну хоть месяц, адмирал.

Пибоди покачал головой:

— Вы обещали доказательство и не смогли его предоставить. Я пообещал, что отпущу их, если таких доказательств не будет, и сдержу свое слово.

— Послушайте, послушайте, — сбивчиво заговорил Дауни. — Я понял, что случилось, понял. Я переборщил. Я виноват в том, что напугал его до безумия, — он ткнул в меня пальцем, — загнав в почти смертельный опыт. Вы знаете, что такое война, адмирал, когда вас обстреливают, когда кто-то нападает вас с ножом; вы знаете, что делает тело, чтобы выжить, как миндалевидное тело мозга реагирует автоматически. Если бы он был в одиночестве, как моя бедная дочь, он мог бы покончить с собой, чтобы убить мародера, сидящего внутри. Вы видели его лицо, вы видели, как он молился о смерти. Не так ли, Фицрой, не так ли?

— Так, — ответил я, хотя Кэм и цыкала на меня. Я пожалел Дауни. Я стал мягче, поскольку узнал, что месть разрушает нас, вот чему Генри научил меня перед отбытием. Да, мне действительно было жалко этого сукина сына Дауни. Он просто не понял и никогда не поймет. Он не мог взять в толк, что исчезновение Генри нельзя свести к железным законам биологии, химии и физики. Он никогда бы не поверил, что далекая церемония на затерянном острове на южном конце света, захоронение фотографий, может как-то повлиять на происходящее на другом острове за тысячи миль от него. Он не верил, что у Генри — или Крао, или Ота Бенга, или даже слонихи Топси — есть свобода выбора, когда они появляются, где и почему. Я сказал Дауни «да», потому что чувствовал: ему нужно какое-то утешение, ему нужно найти научное объяснение, иначе он сойдет с ума и я буду нести ответственность, мне придется взять на себя вину за его потемневшие глаза на всю оставшуюся жизнь.

— Вот видите, адмирал! — воскликнул Дауни. — Он был под круглосуточной охраной и не мог покончить с собой, как моя девочка. Вместо этого его клетки ускорились, а затем стерли все визуальные следы этого злоумышленника из его памяти и кожи, что привело к тотальной атаке на вражеский вирус. Разве вы не видите, адмирал, если мы оставим его, сможем бороться с этой чумой, найти вакцину, прежде чем болезнь ударит по нам снова. Потому что это чудовище ждет где-то там, где они все ждут, чтобы уничтожить нашу цивилизацию, разве вы не понимаете, что другого выхода нет?

— Это какая-то неправильная наука, адмирал, — перебила его Кэм. — У моего мужа никогда не было никаких проявлений. Последние фото доказывают, насколько он нормальный, прямо скука. И даже если бы мы признали — а мы этого не делаем, нет никаких доказательств, ни одной существенной улики, которая выдержала бы проверку в американском суде или лаборатории, — что у него когда-то был намек на эту болезнь, то теперь она явно изничтожена. Он такой же, как и любой другой человек.

Дауни повернулся ко мне.

— Останься, — взмолился он. — Я не могу потерять тебя, мой мальчик. Не могу снова потерять.

— Что скажете, мистер Фостер? — спросил Пибоди. — Если доктор Дауни прав, то вы спасаете от пандемии своих детей и внуков. Не хотите ли вы пожертвовать неделю своего времени, чтобы принести пользу общему делу?

— Думаю, дело и без меня не пропадет, — ответил я. — А я очень устал.

— А ваша жена? Теперь, когда она не боится за ваше будущее, может быть, она присоединится к нам?

— А вы продолжите работу? — с неподдельным интересом спросила Кэм.

— Конечно. Пентагон расследовал эту вспышку до того, как доктор Дауни был назначен главой группы. Эта инициатива остается одним из наших приоритетов.

— Думаю, — сказала Кэм, — я лучше вернусь к работе над лекарством от рака. Я придумывала другой подход к лечению, менее агрессивный. Фактически, я упомянула об этом господину Кларку, генеральному директору «Фарма2001», и он предложил связаться с ним, если мне понадобится предварительное финансирование.

— Только через мой труп, — буркнул Дауни. — И вы не покинете базу, пока не выполните определенные условия.

Он быстро изложил их. Мы должны были подписать имеющий обязательную силу документ, в котором говорилось, что любое разоблачение исследования, в котором участвовали доктор Дауни и его сотрудники, или нашего опыта, начиная с высадки ВМС на борт «Южного Креста», будет считаться нарушением Закона о шпионаже 1917 года, а виновным грозит немедленное тюремное заключение. Во-вторых, господин Фицрой Фостер согласился, чтобы его фотографировали один раз в неделю эмиссары по выбору Пентагона. В-третьих, если у пациента произойдет рецидив, его незамедлительно доставят в лечебное учреждение, определенное Центром по контролю за заболеваниями.

Как только мы с Кэм охотно подписали документ, Дауни схватил бумаги и торжествующе потряс ими в воздухе.

— Потому что он вернется, вы ведь знаете?! — воскликнул он. — И когда у вас случится рецидив, выхода не будет.

Он пытался последовать за нами, когда мы покидали комнату, но Пибоди, похоже, хватило событий за день, и он захлопнул дверь прямо перед его носом.

— Куда теперь? — спросил Пибоди, провожая нас к ожидавшему снаружи джипу. — Что дальше?

Этот, казалось бы, невинный вопрос привел меня в ужас.

Я мечтал освободиться от Генри с того рокового дня рождения в 1981 году, и теперь, когда мечта сбылась, правда заключалась в том, что я не знал, что мне делать со своей жизнью, куда теперь идти и как поступить дальше. Генри защищал меня от необходимости отвечать или даже задавать эти вопросы.

И теперь я был один.

Solo, solito y solo. Один-одинешенек.

Я скучал по нему. Я скучал по Генри.

Он покинул меня, потому что мертвые всегда в итоге нас покидают. Оставил меня без наставничества и компании. Откуда я мог знать, что дальше?

У Кэм, однако, было полно идей, планов и проектов. Генри никогда не посещал ее, и она не могла понять, как я чувствовал себя теперь, когда он исчез, ушел даже без объяснения, прощания или последнего совета. Скоро Кэм расскажет мне обо всех чудесах, что ждут нас впереди. А пока ей предстояло ответить на вопрос адмирала, и она указала на север.

— Домой! — засмеялась она. — Вот что дальше. Мы едем домой.

Ее энтузиазм, бурливший на протяжении всей поездки в Бостон, должен был быть заразительным.

Она говорила о том, что вернется к своему исследованию рака, лишившему ее обоих родителей. Если Генри убедили с помощью доброты и сочувствия прекратить свой злокачественный рост внутри меня, можно попробовать прибегнуть к такой же модели, не подвергая раковые клетки бомбардировке, как врага, а уговорить их снова стать здоровыми, стать партнером, а не опухолью.

Потом она говорила, что я гениально пишу коды и разбираюсь в компьютерах, и почему бы теперь, когда я не боюсь камер, не изобрести способ создания трехмерных представлений внутренних органов, почему бы не создать телефон, который мгновенно отправляет изображения, почему бы не сломать односторонний способ создания изображений, почему бы не предложить людям контролировать их визуальные образы, чтобы они больше не попадали в ловушку других, как я, почему бы и нет?

Она говорила о благотворительных организациях, которые мы могли бы создать, и о миллионах людей, которым мы могли бы помочь, если у нас все будет нормально с работой и с деньгами.

Она говорила о том, чтобы жить вместе, как любая другая пара, о концертах, которые мы могли бы посетить, о друзьях, которых мы могли бы вернуть или завести, о походах в бар и о том, как наслаждаться цветением молодости, что нам так долго было запрещено.

Она рассказывала об обедах в изысканных ресторанах, где можно попробовать блюда, которые я никогда не ел, и об экскурсиях по музеям, площадям и морским курортам на машине, которую она научит меня водить.

Она говорила о Париже и Берлине, о пляжах Бали, о мечетях Марокко и о высокогорьях Тибета, о просторах планеты, достопримечательностями которой мы теперь можем насладиться, не опасаясь попасть на бесконечные снимки тысяч обезумевших туристов.

Она говорила о том, чтобы построить собственный дом и идти рука об руку, чтобы обставить его и выбирать мебель всех цветов радуги, искать бытовую технику и хороший район с правильными соседями, запланировать отдельную комнату, куда мы переселим папу, когда он состарится и не сможет жить в одиночестве, чтобы заботиться о нем, как положено заботиться о старейшинах племени.

Она говорила, что нужно позаботиться о будущем, завести семейный альбом, где на первой странице мы двое держимся за руки и улыбаемся в камеру, или, может быть, открыть его снимком, на котором мы в унисон бороздим воды бассейна или озерную гладь; а еще она говорила о фотографиях детей, которых мы приведем в мир, и об их детях, а если нам повезет, то и о правнуках, а еще о фотографиях со свадьбы Хью и первого ребенка Вика, а также всяких годовщин, велосипедных прогулок, родительских собраний и демонстраций, чтобы рядом была еще куча народу, ну и о танцах, танцах, танцах.

Она говорила о той ночи любви в Пунта-Аренас и о том, как уместно было бы, если бы седьмое поколение потомков Пьера Пети и Карла Хагенбека было зачато именно там и начало бы свое плавание к свету с того места, где зародились их преступления против человечности.

Она говорила, благослови ее Господь, так, будто все наши проблемы остались позади.

Моя Кэм, полная жизни и сполна купающаяся в ней, уже начала забывать Генри.

Он исчез, это правда, как в равной степени правда и то, что живые не должны жить среди мертвых, его отказ сотрудничать с Дауни и спонсорами Дауни сам по себе был посланием, очищающим наше будущее, призывающим нас наслаждаться днями и годами, оставшимися нам до того, как мы присоединимся к Генри в великой тишине.

Что может быть плохого в погоне за счастьем, когда в мире так много жестокости и страданий? Неужели мы спасены, чтобы упиваться печалью до конца наших дней?

Да, лицо Генри исчезло с моих фотографий и по уважительной причине больше не заботило Кэм, но это лицо не покинуло мою память и мою жизнь. Оно все еще было где-то внутри меня. Как и другие лица. Лицо Джемми Эдена, пьющего в одиночестве в баре, слепнущего, распродающего свое прошлое, чтобы зарабатывать на жизнь. Лица гаитян за колючей проволокой, так близко к морю, что они чувствовали его привкус на ветру, но не могли отплыть, как мы, к любому желаемому горизонту. Лицо капитана Вулфа, прижатое к палубе, когда с ним обращались как с преступником, потому что он осмелился защитить своих пассажиров, свой корабль и свое достоинство. Лица Крао, Ота Бенга и голова Топси, всех тех, кому не была дана возможность уйти мирно в окружении сострадания, как Генри; лица тех, кого схватили, вырвали с корнем, бросили в клетки, тех, кто не получил никакой компенсации, даже подобия удовлетворения, срывая планы своих тюремщиков. Лик самой земли, земли и моря, испещренного разливами нефти, пластиковыми бутылками, гниющей рыбой и дохлыми птицами, лик воды, откуда, по словам Дарвина, мы вышли. И лицо моей матери, которая умерла на чужой земле, чтобы эта земля не была чужой для тех, кто рождался на ней с начала времен.

Начало времен: все было священным, весь мир был храмом.

Может быть, достаточно того, что один человек понял, действительно понял.

Этого достаточно?

Если я когда-нибудь расскажу эту историю, как скоро Генри исчезнет из памяти тех, кто соблаговолит меня выслушать? Как скоро нас забудут, и его любовь ко мне — а как еще назвать то, что он сделал? — его акт милосердия, его тихое прощание, целое море его доверия ко мне? Как скоро нас забудут? Ведь сердца мужчин, сердца женщин так легко разбиваются.

— Все будет нормально, — сказала Кэм, словно прочитав мои мысли в молчании, которым я ответил на ее слова, полные пророчеств и празднований, моя дорогая всегда полна надежд на множество наших совместных завтра. — Через двадцать пять лет наши дети будут жить в другом мире, лучшем, сияющем и смелом. Вот увидишь, Фицрой Фостер. Просто подожди, и сам все увидишь.

Я молился, чтобы она оказалась права.

Я молился, чтобы я чему-то научился.

Я молился, чтобы мы чему-то научились, глубоко, полно и определенно.

Чтобы Генри не пришлось возвращаться снова, в последний раз.

Когда может быть слишком поздно.

Тебе нужно вернуться, мой брат, а, братишка?

Он не отвечает.

БЛАГОДАРНОСТЬ НЫНЕ ЖИВУЩИМ

На создание этого романа меня вдохновили призраки, владевшие мной долгое время, пока я обдумывал сюжет и записывал его, но я бы не облек историю в слова, если бы не люди из плоти и крови, в чьей груди бьется живое сердце.

Во-первых, конечно, это Ангелика, моя любимая жена, которой посвящен этот роман, как и большая часть моих сочинений. Ее компания и поддержка были также важны, как и бесконечное перечитывание черновиков на английском и испанском в течение долгих месяцев, когда она вносила правки и предложения, оттачивая текст и помогая приблизиться к неуловимым героям.

Это книга о насилии, и для ее завершения мне потребовались толика покоя и целое море исследований, и в обоих случаях я благодарен Сюзан Сенерчиа, нашей подруге и моей помощнице. Ей помогали оперативные, доброжелательные и терпеливые библиотекари из Университета Дьюка, которые снабдили меня множеством материалов, необходимых для романа, основанного на реальной истории и боли.

Мои агенты в «Уайли» Жаклин Ко и Анна Вуд, а до них Джин Аух были истово преданы своему своеобразному и упрямому автору и сумели пристроить роман в подходящее издательство. Его пристанищем стало издательство «Севен Сторис пресс» под руководством моего друга и редактора Дэна Саймона, с которым мы поддерживаем плодотворные отношения почти двадцать лет. Он подтолкнул меня к тому, чтобы сделать эту книгу лучше, но с осторожностью, осмотрительностью и любовью, никогда не отпускал меня с крючка, но всегда проявлял огромное уважение к тому, чего я пытался достичь. Я также благодарен Лорен Хукер за тщательную редактуру и проверку, а также Джону Гилберту за преданность тексту и его оформлению.

Двое из наших многочисленных близких друзей прочли роман в его первоначальном варианте, и это стало отличным поводом получить от них чистосердечные комментарии и вопросы. Это Дина Мецгер, великая писательница, мой близкий человек, почти сестра, которая много десятилетий по-дружески сопереживает мне. А еще Макс Ариан, наш голландский брат по оружию, поверивший в мою работу и воодушевлявший меня с момента нашей встречи в изгнании в 1974 году. Третий друг, с которым мы знакомы с самого детства, Квено Ахумада, из Сантьяго, предоставил ценную и нужную информацию о Патагонии и ее истории. Конечно, для многих близких нам людей книга станет неожиданностью, хотя во время ее сочинения они придавали мне сил своей любовью. Я не могу упомянуть всех поименно, но нужно перечислить хотя бы членов семьи, даривших нам ту радость, которую ищет Фицрой и заслуживает Генри: Родриго, Хоакин, Натали, Ана Мария, Педро, Патрисио, Мариса, Изабелла, Каталина, Примм, Райан, Шэрон, Кирби, Кейли и Эмми.

Спасибо всем за помощь в создании этой истории о печали и искуплении.

Благодарю Наталью Власову за перевод на русский, язык моих предков, который так дорог для меня, Марию Выбурскую за тщательную редактуру и точные вопросы. А также Дженнифер Бернштейн, моего лондонского агента, за преданность этой книге.

Примечания

1

Чарльз Дарвин в своей книге "Путешествие натуралиста вокруг света на корабле "Бигль""(1839) сообщал, что у огнеземельцев в периоды голода практиковалось убийство и поедание стариков другими членами племени — каннибализм и геронтицид.

2

Предмет отвращения (фр.).

3

Крупный землевладелец (исп.).

4

Отсылка к сонету Эммы Лазарус "Новый колосс", выгравированному на бронзовой табличке внутри статуи Свободы: "Отдайте мне уставших, замученных бедняг, задушенные массы, мечтающие о глотке свободы…"

5

"Моей правнучке Терезе Жаке от ее прадеда, Пьера Пети, портрет Виктора Мари Гюго, ее любимого писателя" (фр.).

6

На самом деле речь идет о более серьезном заболевании, поскольку сосиску-убийцу заразили паразитическими червями трихинеллами, которые вызывают смертельно опасное заболевание — трихинеллез. Медицина того времени была абсолютно бессильна против этой болезни.

7

Такая лицензия позволяет управлять судами водоизмещением до ста тонн.

8

Деньги, серебряные монеты (исп.).

9

Пер. Н. А. Холодковского.

10

Матросы пели молитву Пресвятой Богородице "Salve Regina".

11

Точная транскрипция имени — Кристобаль Колон, однако в восточнославянских и некоторых других языках он известен как Христофор Колумб.

12

Энсин — младшее офицерское звание в сухопутных и военно морских силах некоторых западных стран, в том числе и США.

Content

Ариэль Дорфман
Призраки Дарвина

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

БЛАГОДАРНОСТЬ НЫНЕ ЖИВУЩИМ

Примечания