Александр Егоров

Схождение на да

***

У меня была забота –

перелезть через забор.

Только не было забора,

был простор –

степь да степь. Железно веря

в то, что где-то есть лесок,

я ушёл искать деревья

на восток.

В тот же день узрел пригорок,

а на нём — горящий куст.

«Значит, лет так через сорок

доберусь».

Фартануло. Через месяц

я добрался до леска –

отщепенец, чужеземец –

тчк.

Завалил немало сосен,

пару розовых берёз.

Труд казался мне несносным,

но я снёс.

Сердцем важность акта чуя,

на забор полез. Потом

понял: с ним назад лечу я.

Бах — горбом.

…Я очнулся. Ни забора,

ни чего бы то ещё.

Степь да степь. Свобода взора.

Хорошо.

Тоска по себе, или Эгоцентричное

Лагерь имени предателя отца.

Ни работы стылой, ни ковида,

и на теле нету холодца.

Вот он — я, совсем ещё пацан,

за засос едва заметный стыдно.

Дискотека (дрыгаясь, балдей).

Танец жизни. Позабыт макабр.

Выясняли, кто кого живей,

сорок или более детей,

а ещё — кто здесь труслив, кто храбр.

Небо вдруг возьми и разразись.

Молнии и гром. «Пойдём-ка снова

под дождём топтать земную слизь, –

Стрекозе я предложил. — Кажись,

начался». Она была готова.

Пахло хвоей. Заиграл медляк.

Руки вверх? Quest Pistols? Не припомню.

Мы сцепились, мы сцепились так:

намертво. Дождь — афродизиак.

Вспоминать об этом хорошо мне.

Минуло, пожалуй, восемь лет.

Замужем она, люблю другую

я. И мой единственный секрет…

Догадались, думаете? Нет,

не по ней, а по себе тоскую.

***

Девушка с татуировкой

«Молодость» на шее,

ты… Произнести неловко…

Тоже постареешь.

Буквы р а с п о л з у т с я или

слепятся в кмчк.

Почему-то все решили:

молодость — бессрочна.

Нет, увы. И ты, особа,

и пацан, что сбоку

(фейс в татуировках), — оба

отцветёте к сроку.

***

Прощай, моя молодость, феникс из пепла,

Зелёная ветка в костре.

Алексей Цветков

Хоть и нет на лице морщин,

хоть ещё далеко не старый –

ветка молодости трещит,

листья лопаются от жара.

Чем-то можно залить костёр?

Потушить, притушить возможно?

Стал степенным с недавних пор

я, до крайности осторожным,

равнодушным к добру и злу…

Эх, не буду иным, поскольку

ветка молодости в золу

превращается потихоньку.

Сочинённое на ходу

Холодный день.

Сижу один

в иркутском парке,

ассасин –

да-да, накинут капюшон.

Я голубем заворожён.

На шее — радуги кусок

у птицы серой. Смыть не смог

ни дождь, ни утренний туман.

Как надоел анжамбеман!

Разорванностью этих строк

я утверждаю: мир жесток.

Вдруг небосвод синее стал,

ангарский хиус потянул.

Мне захотелось за Байкал,

в родной аул.

Влеком

Хилком,

иду туда,

где поезда.

Иду. Навстречу — лица, лица…

Аж хочется остановиться

да заявить кому-то: «Ты –

нелепый сгусток пустоты!

Шагаешь, будто индивидуум!

Ты мною выдуман!

А я тобою». Вот в Хилке –

я личность, здесь — прозрачней сгустка.

Всё, вырываюсь из Иркутска

навечно, налегке.

Бац — ложка в кружке дребезжит,

вразрез с окном тайга бежит,

кричат детишки, плачут.

«Улисс» повторно начат.

Я скоро буду дома.

Знакомо?

***

Небо в трещинах

и земля.

Деревенщина –

дома я.

Лай и вой собак,

вой и лай.

Сопок обморок,

жаркий май.

В сердце — трепета

торжество.

Что исчезло-то?

Ничего.

Клумбы, деревце,

пёс Байкал…

Мне не верится

в «уезжал».

Где бы ни был я,

связь с Хилком –

нерушимая.

Дом есть дом.

Alea jacta est

Уже июнь. До судорог в кистях

пытаюсь лезть по скользкому канату.

Внизу — весна, прошедшая впотьмах.

Что наверху? Признанье, слава, дата

триумфа, ах!

Как доползу, мгновенно пропадёт

боязнь того, что дар меня покинет.

Авось Олимп (высо́та всех высот)

навстречу мне когда-нибудь низринет

запретный плод.

И я борюсь. Схватившись за канат,

мозолю рук невинные ладони.

Уже июнь. Семь лет тому назад

я начал эту долгую погоню –

меня простят.

Коль упаду, останется пятно,

верней сказать, раздавленная клюква.

Зачем тружусь? По-прежнему темно.

Всё озарит единственная буква:

лихое «О».

Окружность знака станет роковой

(его границы — согнутое жало),

поскольку жребий, брошенный судьбой,

не изменить — во что бы то ни стало –

своей мольбой.

Рывок, рывок. Едва ль со стороны

заметен я, так тянущийся к цели.

«Сизифов труд! Поэты не нужны!» –

орёт душа. Сомнения на деле

подтверждены?

Что делать?

Священный глас природы

не в силах пробудить уснувшей лиры звук.

Тимур Кибиров

Силюсь взяться за перо –

ни фига, блин!

Взгляд усталый на приро-

ду направлен.

Там заросший тиной пруд

(или ряской?),

в коем думы напрочь мрут.

Супервязкой

жижей вымазан мой мозг.

Кто бы вытер…

Дело в том, что я прирос к

граням литер.

Эй, бессмертный алфавит,

ты ли топишь

мысли? Хва! Башка болит,

ноет то бишь.

Раньше, помнится, творил

чаще многих,

ныне — полный дырбулщыл! –

я у ног их.

Скоро буду, тьфу-тьфу-тьфу,

тупо славить,

чтобы вновь родить строфу/

ы. Всегда ведь

людям, пишущим про власть,

деньги, моду

(список куц), живётся всласть.

К чёрту оды!

Только красные от слёз

я закрою –

чернышевсковский вопрос

предо мною.

***

Валяюсь вялым языком,

сказать не в силах ни о ком

и ни о чём — не в силах.

Другие хвалят, матерят

и пустозвонят. Я же, я

безмолвствую уныло.

Красуюсь мёртвым языком

на глиняной табличке — сонм

червеобразных закорючек.

Мои носители во мне

теперь, а были-то вовне.

Земля людей живучей.

Лежу тяжёлым языком,

без колокола, под песком,

и жду, когда отроют.

Однако если и найдут,

то как металлолом сдадут,

решат, что вторсырьё — я.

Сижу упрямым языком

под пытками. То кулаком,

то вдруг коленом с разворота –

удар, удар… «Тащи сюда

сапёрную лопату. Да,

отрубим пальцы идиоту!»

Четыре разных языка.

Я всеми ими был, пока

не кончился творкризис.

Рад: вялость, мёртвость, тяжесть и

упрямство наконец прошли,

в столбцы переродились.

Назиданьице другу

Совершай променад почаще,

соверши променад по чаще,

где вода вдоль стволов бежит

снизу вверх, будто явь лишилась

гравитации; знай, магнит

в виде центра Земли терпимость

проявляет сугубо к тем,

кто безмозгл, статичен, нем…

Нагулявшись, присядь на грунт.

Одержимый судьбой секунд,

ты захочешь помчаться вон.

Время — деньги, которым здесь

делать нечего. Зря пленён

каждый третий призывом «Грезь

о наживе!»… Короче, Стёп,

протори-ка систему троп.

***

Вся моя одежда,

за исключением пары футболок и рубах,

купленных давно на родительские деньги, –

соткана из букв.

Моя шапка

равняется одной статье,

пуховик — шести статьям,

кофта — трём,

джинсы — четырём.

На джинсах, пожалуй, и остановлюсь.

Питаюсь я опять-таки ими,

буквами.

Всё, что ем –

если меня, конечно, не угощают, –

имеет приятный привкус типографской краски,

хотя мои тексты публикуются в интернете.

Был и неприятный момент –

я сломал зуб

об орешек в конфете

(это «ъ» попался).

Да, журналистика –

работа с сиюминутным, актуальным.

Сегодня материал читают и цитируют,

завтра он обязательно канет в информационную Лету.

Поэзия — работа с вечным,

однако за неё не платят,

во всяком случае, мне.

А ходить в обносках

и жить впроголодь –

как-то не хочется.

С детства

я мечтал зарабатывать умственным трудом,

потому что труда физического мне хватало:

приходишь после школы домой –

дров наколи,

воды натаскай.

Летом мы всегда что-нибудь строили.

Ну и за огородом нужно было ухаживать.

Благо скотину не держали –

а то когда бы я читал?

На здании библиотеки Томского госуниверситета

крупными литерами написано:

«МЫ — БУКВЫ, С НАМИ ТЕКСТ».

Мы — люди, с нами Бог,

но мы и буквы.

По последним подсчётам,

на Земле восемь миллиардов «Я».

У каждого «Я» — своё имя.

Моё имя образуют буквы

«А», «Л», «Е», «К», «С», «Н», «Д», «Р».

Схождение на да

У ба́бра гигантского мучаюсь в лапах

и не обоняю живительный запах

черёмухи-памяти. Лишь изо рта,

точнее из пасти, воняет гниеньем.

Есть фотки, конечно,

но лень им, но лень им

прошедшее строить… Das Ende. Черта.

Покамест висит лепестковая перхоть –

окончу (осталось чуть-чуть) универ хоть,

а после помилует города тигр

меня. При таком-то шикарном раскладе

во имя мечты,

возвращения ради

уйду от придурками созданных игр.

С другой стороны, ностальгия чревата

потерей реальности вне аромата.

Господь, умол-я-я-я-ю, довольно химер!

Растают ли дни, что представлены кроной,

всегда белоснежной,

никак не зелёной?

. . . . . .

Желудок зверюги бурлит по-ангарски.

Сгущаются краски.

До трапезы, значит, мгновенье осталось,

ну, самая малость…

Ура!

***

Цветущая веточка черёмухи,

сорванная и засушенная мной много лет назад,

до сих пор источает характерный запах.

Она лежит в «Воскресении» Льва Толстого.

Уже и дерева,

давшего эту веточку,

нет –

его спилил отец.

Благодаря аромату,

медово-пыльному аромату черёмуховых цветков,

которым не суждено было превратиться в ягоды,

я могу вернуться в ту пору,

когда казалось,

что возможно всё:

разлить по банкам и закупорить зарю,

чтобы алый воздух освещал подполье;

купить на пластмассовую,

покрытую золотой краской,

монетку полмира;

вытащить ведром сома из колодца…

Когда я понял, что не всё возможно,

детство закончилось.

***

Изменить… Не так: любимой с кем-то.

Изменить прошедшей жизни ход.

Вспоминаешь яркие моменты,

и трясёт. Действительно трясёт.

За флешбэком следуют флешбэки –

ассоциативный фейерверк

в голове. О как же человеки

любят рефлексировать! Четверг,

пятница, суббота, воскресенье,

понедельник, вторник и среда.

Изменить бы оное течение,

но ведь не изменишь никогда.

Если говорить серьёзно, выбора

у тебя в далёкий важный день

не было. Ты был иным. В груди дыра

зарастёт. Пока пухан надень,

застегнись без жалости к минувшему,

закури условный «Бонд-компакт»

да проветрись. Лучше, лучше, ну?

Станет лучше. Уверяю. Факт.

Прошлое — вообще галлюцинация,

будущее — тоже, потому

надо настоящим жить стараться. Я

адресату крепко руку жму.

***

Никто не знает, выглядит оно как –

чудовище, живущее на дне

Байкала. Может быть, сороконого,

двадцатишестиглазо. Что ж, вполне.

А может быть, оно — плезиозавр:

на вытянутой шее голова,

и туловище, словно дирижабль,

четыре ласты, хвост… Гласит молва,

что якобы в Шотландии, в Лох-Нессе,

плезиозавра видели не раз.

Его там называют нежно Несси

(плохая рифма — знаю и без вас).

Однажды я стоял в воде байкальской –

искрящейся, зелёной, ледяной –

рассказ о монстре мне казался сказкой,

пока тот монстр не унёс с собой.

Три дня, три ночи, как пророк Иона,

я мучился во чреве… Чьём — вопрос.

Едва ль смогу сказать определённо,

но нет, не кит меня с собой унёс.

Исторгнут был, хотя грозила гибель.

При случае скажу своей семье

о времени-чудовище: «Не видел

его, поскольку я внутри сидел».

***

Паутина на лобовухе.

Я гоню, объезжая выбоины.

И пейзажи, что по бокам,

заштриховываются в духе

старых комиксов. Мы не выдуманы,

ветер волосы треплет нам.

Хмур и тих я, тогда как спутница

улыбается, говоря

про опасность лихой езды.

Только выпрямится — ссутулится,

а фривольный её наряд –

символ девственной чистоты.

Всё дробится. И тут как тут уже –

ливень каплями здоровенными.

Да, машина — хороший зонт.

Небосклон называю «будущим»,

мы туда доберёмся первыми…

Побыстрей бы за горизонт.

Мы — неровные отражения

двух зеркал.

Мы — рабы самого движения,

я сказал.

***

Зябко. Дорога ухабисто-грязная.

Ветви, оттянутые сосульками.

Шишку кедровую лузгаю. Лязгает

старый уазик, «родимая» булькает.

Час-полтора покоряем хребёт

мы — крайне ценных орехов добытчики.

Лязг, да машина заткнётся вот-вот.

Будем внимать только гомону птичьему.

Нет, и прекрасно, во всём кедраче

связи, читай — обязательной привязи…

Забуксовал наш уазик в ключе.

Вывези, вывези, вывези, вывези!

Вывез. Пожалуй, нужна иногда

связь. Увидали худую лису. Лиса

перед прыжком замерла. «Это да –

дед прокричал, — ну рисуется!»

Думаю часто: вот если бы нас

не было, как бы тогда хорошо жилось

флоре и фауне! Но каждый раз

нечто бунтует во мне. Может, молодость?

Шишка, уазик, тайги аромат.

Всё-таки хочется существовать.

***

Откуда стихи растут –

оттуда и всё, что «худ»:

картины, кинокартины,

скульптуры и зда-ния.

Художники неповинны

в дуальности бытия.

Я ручкой черчу цветной

(цвет артериальной крови):

прекрасное, ангел мой, –

ужасно в своей основе.

Самоотчуждение

Выбегаю из поля зрения

разношёрстного населения.

Больно — сыплются с неба градины,

остаются на почве вмятины.

Грубоватой отделки курткою

сам себя конвульсивно кутаю.

А за маленьким полем зрения –

беспредельная степь п р о з р е н и я.

В бытовании мало смысла,

я поэтому-то смылся.

Охота на мышей

Жизни мышья беготня…

Что тревожишь ты меня?

Александр Пушкин

Снуют по крыше

злодейки-мыши,

точней, мышата.

Мне мерзковато.

Беру воздушку,

как вижу мышку,

беру на мушку,

пив-пав, под мышку –

ружьё, за хвостик

и в печку — тельце,

в котором больше не бьётся сердце.

Снуют средь ночи!

Достали очень

меня мышата.

Я бог их, правда.

Я бог, я бог их

и дьявол вкупе –

малых, убогих,

вонючих, глупых,

заразных, разных

и в то же время

похожих. Тише на крыше, племя!

Наелось, пламя?

Всё жаждешь грешных?

Мышата, знамо,

грешны. Полешко

ещё закину

и на охоту.

…Чу — дышит в спину

огромный кто-то…

(звук выстрела)

В Эдем и обратно

В натяжной потолок

пялюсь — вижу своё отражение.

Я почувствовал изнеможение,

оттого и прилёг.

Отражение на меня

в свою очередь пялится. С улицы

шум доносится — дети беснуются.

Их бы делом занять.

В натяжном потолке

исчезают, взлетая ли, падая,

холодильник и прочая всякая

утварь — будто в реке

они тонут. За всем

я несусь, выплываю из омута

и из тесной безжизненной комнаты

попадаю в Эдем.

Райский сад, торжество

флоры, фауны, небо лиловое.

Дежавю: воплотился здесь снова я.

Слышу, кто-то зовёт:

«Сашка, Сашка, сюда!»

Чей-то голос знакомый, и сыздетства.

Жаль, не может родная кириллица

интонацию передать.

Замечаю вдали

силуэт человека под деревом.

Приближаюсь… Глаза, я не верю вам…

Прадед мой. «Саш, пошли.

Вырос как! Раздобрел!

Ты за яблоком? Слушай, не ешь его.

Богу — богово, лешему — лешево», –

говорит, бел как мел.

А потом достаёт

лист из куртки, читает беспаузно:

«Невозможен-порядок-без-хауса-

невозможен-порядок-без-хауса-

невозможен-порядок-без-хауса…»

Я молчу — скован рот.

Из колючих кустов

выбегает собачка-красавица –

Дженна! Хвостиком машет и ластится.

Разрыдаться готов.

Наклоняюсь — она

за секунду становится мёртвою.

Дженна, Дженночка! Я её трогаю –

та тверда, холодна.

Просыпаюсь в момент –

затянула обратно действительность.

Стало тихо. Ухудшилась видимость.

Рая нет. Ада нет.

***

Русская баня –

аналог Небесного Царства.

Дмитрий Артис

Русская баня –

аналог подземного ада.

И уверять, что она –

это рай, нет, не надо.

Пар — закись серы,

вода — настоящая лава.

Русская, как и стокгольмская, баня –

кровава.

Веником бьют по тебе

или сам себя хлещешь,

с каждым ударом

жар чувствуешь явственней, резче.

Тело твоё

от безумства берёзовых розог

чуть ли не сразу

становится дряблым и розовым.

После выходишь из бани

и мажешься снегом,

ухаешь, что-то кричишь

и бего́м или бе́гом

ты возвращаешься в ад,

потому что снаружи

хуже (я знаю о чём говорю):

всё трещит из-за стужи.

***

Лежишь на нарах и слышишь ветер,

как он роняет на землю шишки,

а возле, вытянувшись, собачка

сопит, поскольку устала очень.

И ты устал, но заснуть не можешь.

Твоя одежда в крови кедровой –

пахучей, липкой и желтоватой.

До переезда в Иркутск — три года,

семь лет — до выпуска и работы

и девять лет — до лиловой свадьбы.

Тебе ещё неизвестно это.

Известно лишь, что писать не бросишь.

Выводишь строки, электролампа

твою тетрадь освещает… Глазом

моргнёшь, наступит затишье, утро,

моргнёшь, и ты — пожилой поэт.

План ночёвки на Улан-Хада

Посижу у рисунков, оставленных там, –

человечков, собак и бизонов.

Надо мною ударит великий шаман…

Я почувствую запах озона.

…Надо мною ударит великий шаман

в очень туго натянутый бубен.

Я усвою, что данной эпохе не дан,

что я был и, конечно же, буду.

Сядет долго горевший электрофонарь,

я засну, а проснувшись, увижу,

как скуласто-лобастая дюжина харь,

группа лиц, возведением хижин

занимается. Видимо, мало пещер

для такого количества homo.

Я спущусь, пособлю — у меня глазомер

ого-го — не могу ведь без дома.

***

Дышать тяжело. В чём причина?

Возник в моём горле комок, комочина.

Надеюсь, не рак,

а так,

пустяк.

Является мне Маяковский — растерянный

в связи с суицидом Есенина:

«В горле

горе комом –

не смешок».

Ок,

я и не смеюсь, Владим Владимыч.

Дело в том, наверно, что стишок

горла поперёк

встал — стихи-то труднопроходимы.

Точно. Было ранее со мной –

не впервой.

Я однажды чуть не умер! Да,

чуть не задохнулся. А когда

сформулировал стихотворение,

сразу рассосался чёртов ком.

Творчество — есть акт высвобождения

чувств и мыслей…

Задышал легко.

Лакальное (от слова «лакать»)

Рядом с домом Александры

Будник пальмы шелестят –

вроде тех, что динозавры

объедали шестьдесят

миллионов лет назад

здесь. Но только из кусочков

пластика, из «Жигулей»,

«Балтики», «Трёх медведе́й».

Это образ края — точно.

Края-рая. Алкашам,

игнорирующим хлам

бытия, к небытию лишь

тянущимся, знаю сам,

мил Хилок. Глотнёшь, покуришь –

попадёшь на райский остров

(уточню, микроРАЙон

тут, конечно, ни при чём –

настоящий: фруктов вдосталь

да водою окружён).

И температурный минус

станет плюсом, ветер-хиус –

лёгким бризом.

Робинзон

***

Вы расстанетесь — жутким криком тишь

ты наполнишь. Изображения,

на которых вы вместе, выкинешь,

те, что в облаке, без сомнения,

удалишь. Ничего от бывшего,

кроме камушка-сердца с озера –

по-любому ты сохранишь его.

Да же? [Чувствую, заелозила].

Тихо, тихо, пока не нервничай,

будет час — разойдётесь. Признаки

налицо: на лице-то мелочи

отразились… Довольно лирики.

До свидания. С ценным камушком,

с бриллиантом вернусь — имущий я.

[Закатила, как Билли Айлиш прям,

очи черныя, очи жгучія].

***

— Ты, как слово «нипочему»,

цель которого — лишь ответ

саркастический на вопрос

«почему?» Или, как очки

не от солнца, не для того,

чтобы видеть, — забавы для.

Но бессмысленностью своей

привлекаешь вниманье ты

и моё, и других людей

(эта рифма случайна). Смысл

всех-превсех в нашем мире — быть

частью общего. Ты не часть…

— Уходи, я тебя прошу,

Саша… Бесишь! Ну все ушли,

водка кончилась… Да, давай

одевайся. А шапка где?

— 30° — замёрзнешь… Вот

шапка папы…

. . . . . .

Я вниз бегу,

спотыкаясь, хотя есть лифт.

Тривиальна она, увы.

***

Голые ветви на лоскуты

делят неясное небо.

Вижу в узорах ветвей черты

той, для которой не был

я никогда, не существовал –

место пустое, пробел, прогал…

К счастью, теперь прогалом

девушка эта стала.

***

Женщина с гладковыбритыми ногами

тащит ведро с помоями, чтобы вылить.

Женщина привлекательна (между нами),

жидкость же отвратительна: взглянешь — вырвет.

Фоном для героини — шикарный ясень

и безобразный дом, а точней лачуга.

Мир, что воспринимается, столь прекрасен,

сколь и ужасен. Господа ли заслуга?

И вообще заслуга ли? Не отвечу.

Женщина без помоев идёт — ей легче.

Хуже, но реже

«Хуже, но реже» — слух скрежетом режет

данная фраза. Руслана уже нет

сколько?.. Не буду считать.

Он захлебнулся водою речною –

талою, мутной. А кто виноват?

Сам смастерил в подражание Ною

плот пенопластовый… «Хуже, но реже» –

Русино кредо, он с детства страдал:

недоедал, в заскорузлой одежде

вечно ходил. Да, логичный финал.

Мы как-то курицу деда-соседа

(мы — это я и Руслан) утопили.

Тут повторить не мешало бы кредо –

«хуже, но реже». За что утопили?

За перелёт деревянной границы.

Иль за другое, могу ошибиться.

Голдинг, сэр Голдинг, ребячества дух

в книге дебютной — прочтите, товарищи, –

выразить смог как нельзя понимающе.

Книгу зовут «Повелителем мух».

Значит, вселенной возмездие, месть,

есть.

Значит, и мне, неживому, на дно

лечь суждено?

Я и потом убивал, но

ради того, чтобы съесть.

***

Косулю батя свежевал,

от жидкости горячей ал –

не весь, понятно, только руки.

Чик — лезвием. «Держи, Санёк…»

Топившееся зимовьё

усиливало мрак округи.

И сцена (батина возня

кровопролитная) меня

естественностью, характерной

для мезо-, неолита что ль,

захватывала — послеболь

грозит любому совершенно.

Я циник? Боже, упаси,

однако за тайгу мерси

боку. Эпитеты излишни.

Потом, глотая сладкий чай,

мы осознали невзначай,

куда пришли, откуда вышли.

В чём моё знание?

БОГ ползёт улиткой

БОГ летит сапсаном

БОГ китом дельфином

щукою плывёт

ОН везде ОН всюду

ОН и есть живое

впрочем неживое

тоже БОГОМ звать

БОГ не надзиратель

не мужик суровый

что за облаками

кроется о нет

сила ОН земная

да и внеземная

общая для миро-

здания всего

БОГА отрицать мы

полностью не в праве

мы ЕГО фрагменты

части и куски

храмы же однако

домики не БОЖЬИ

истину глаголю

лишь природа БОГ

***

Журчалка –

муха, притворяющаяся пчелой.

Как ей удалось влезть в чужую шкуру?

Она же не могла сама стать полосатой,

поняв: пчёл боятся, будут и меня…

Мимикрия –

главное доказательство существования Бога,

Абсолюта,

Вселенского разума.

У/У

Памяти моей бабушки

Суета всех последующих лет

заключается в тяжкой неволе.

У одних под ногами — паркет,

у других — изумрудное поле.

О, душа! Скоро кончится срок.

Все узрят, как ни странно, впервые:

у одних над башкой — потолок,

у других — небеса голубые.

Суета всех последующих лет

заключается в поиске знаков.

У одних, у других… Что за бред?

Наш исход без того одинаков.

∞

В осенней полумгле

сколь призрачно царит прозрачность сада,

где листья приближаются к земле

великим тяготением распада.

Иосиф Бродский

Двадцатая осень. Двадцатая (!) осень.

Давай же опавшие листья подбросим,

жалея заранее их красоту.

Представь: перед тем, как удариться оземь,

они — на лету –

закрутятся символом бесконечности.

Хороший предлог, чтобы речь вести, бред нести.

Помимо промозглого этого парка,

в котором читал я, допустим, Ремарка,

а также Набокова, Эдгара По –

листва, выражаясь по-пушкински ярко,

рассыпана по:

сырейшим аллеям, пропитанным грустью,

границам реки, что торопится к устью,

булыжникам, лестницам, шумным дворам.

Но мрачный Иркутск — не чета захолустью.

Действительно, там –

в далёком Хилке, всё намного обильней.

Сам город является спудом, давильней

(а кто ещё выжал природную мощь

из муниципальных берёзовых рощ?).

P. S. Не бойтесь, мы выясним скоро,

подбросив руками нецельный ковёр,

что части его не построят узора

лежачей восьмёр…

***

Канализационный люк

и одуванчики вокруг,

близ — тополь, головой готов

уже достать до проводов.

Но скоро, через день-другой,

цветы убьют бензокосой,

бензопилой обрежут тополь.

Растения не могут вопль

издать. Да если б и могли,

то сжалились бы косари

и лесорубы, а? Бог весть.

Хоть в городе природа есть,

она же несвободна тут:

за рамки вышел — и капут.

Опись

Предисловие

Вещи, предметы — я им отдаю

дань уважения, так как они

помнят, пускай и частично, мою

жизнь: растворённые в вечности дни.

1. Клык

Клык собаки, вырванный с трудом

из массивной белоснежной челюсти.

Дырочка проделана сверлом,

то есть свёрлышком. Верёвка в целости.

2. Иконка

Богоматерь, маленький Христос.

Серебро. Цепочка докупная.

Пробу разглядеть не удалось.

Впрочем, и неважно мне — какая.

3. Бебут

Это царской армии кинжал,

ржавчиной (увы и ах!) изъеденный.

Долго, видимо, в земле лежал,

потому — глубокие отметины.

4. Шляпа

Шляпа маскировочная, чтоб

в зарослях каких-либо скрываться.

Дырка есть и есть поблекший штамп

«Алекс Миръ-2012».

5. Пальто

Чёрное-пречёрное пальто,

пыль и годы навсегда впитавшее.

Маловато мне уже, зато

в нём кажусь стройнее, ergo, краше я.

6. Тетрадь

Общая, исписанная вдоль

детскими корявыми стихами.

Там и наслаждение, и боль.

Мамой приобретена — спасибо маме.

7. Ручка

Гелиевая, синяя, а на

колпачке царапинки и трещинки.

Изолентой перемотана.

Как люблю держать я эту вещь в руке!

Послесловие

Всё сберегу, растеряю навряд.

Каждый предмет по-особому мил.

Знаю: умру — и они подтвердят

людям грядущего то, что я жил.

Похороны псевдонима

Твёрдый знак, иль ер,

не вмещался в гробик,

под хны-хны химер,

под ритмичность дроби

барабанной — чик,

отломили. Здравствуй,

моё имя! Ник,

умоляю, мёртствуй.

Закопали и

придавили камнем.

Все его стихи

обзываю «Ранним».

«Алекс Миръ» — гвоздём

и кривым, и ржавым

(это микролом,

это мегажало)

нацарапал я, хоть рука дрожала.

Фонарь

О фонарь, соглядатай встреч,

скольких ты освещал прохожих?

Запах тут, как в местах отхожих,

но охота на землю лечь.

Ты — маяк, проводник к мечте.

Как уйти от смертельной кары?

Под тобой целовались пары,

то есть рядышком, в темноте.

«Дорогая», «прости, любимый» –

все слова принимает высь.

Только вонь, словно дух незримый,

говорит им: «Достали! Брысь!»

О фонарь! Разве смысл есть

в том, чтоб нам освещать дорогу?

Просто я не пойму, ей-богу,

как лучи воедино плесть.

Ибо мысль — это тоже луч,

ну а мозг — небольшая лампа

(если б я убежал от штампа,

стих бы был не настолько жгуч).

Расскажи-ка, стальной гигант,

что тебя временами гложет?

Постоянные драки банд?

Или крики детей, быть может?

О фонарь! У меня озноб.

Потому как в подлунном мире,

чтоб сыграть на бессмертной лире,

нужно рано ложиться…

В гроб.

Жуть, с которой жить

Бабу Иру, хоть соседка,

видел я довольно редко

и при этом уважал.

Угощала в урожай

нас, детей, она малиной

золотой, альтернативной…

Бабушку потом сожгли

вместе с хатой недолюди.

Похоронные рубли –

их мотив. Нет жутче жути.

Через годы лишь фундамент

и остался — местным память

волновать. А как-то раз

друг Руслан нашёл запас

продовольствия: варенье,

мёд, тушёнка… Без стесненья

Руся (бедность — не порок)

утащил в своё жилище

столько банок, сколько смог.

Прибежало много нищих.

Баба Ира — фронтовичка,

баба Ира — медсестричка,

раненых латала, да.

И исчезла без следа.

Ныне же её участок

о́бжит заново, к несчастью.

Вышел из тюрьмы Чебан,

человек авторитетный,

ладный дом поставил там,

там конкретно.

В брак вступил (жена моложе

лет на двадцать или больше)

сделал сына, слёг, сыграл

в ящик под вороний грай:

«Ка-рра! Ка-рра! Ка-рра! Ка-рра!»

Кара за игнор пожара.

Место помнит дым и треск

шифера, огонь и воду.

Разве нету чистых мест

в городке? Хватает вроде.

Всё изложенное — было.

Есть и бабушки могила,

и могила Чебана.

Постоянно голодна

смерть. Насытится едва ли.

Только б люди умирали.

И ещё добавлю с болью,

завершив поэмку эту:

Руся, что отрыл подполье,

канул и в Хилок, и в Лету.

***

Кутья –

каша из риса с изюмом.

Изюм –

мумии виноградин,

ягоды, лишённые душ.

Душа –

содержание, наполнение.

Говорят, она никогда не умирает.

Умирать –

знать, что скоро сварят кутью,

а ты и не попробуешь.

Я, между прочим,

люблю это блюдо.

В обычный день его не готовят –

исключительно по тризнам.

Люблю всё исключительное.

Состав

Удивляюсь, расписав

тела нашего состав:

сера, натрий, молибден,

алюминий, углерод,

калий, фосфор, цинк, селен,

магний, олово, азот,

фтор, железо, йод, лантан,

торий, золото, рубидий,

медь, бериллий, хлор, уран…

Где живое, извините?

***

вот и смертью убило цветкова

он отныне в бат-яме не гость

и мне совестно честное слово

то что я не подал ему трость

это было в иркутске на фесте

он напротив сидел как король

с мутнооким кенжеевым вместе

и читал про тумана юдоль

из усталой руки выпал жезл

я не сдвинулся с места был горд

даром что его отзывом грезил

к тому времени уж третий год

жив ещё в моей памяти лирик

а забросит в святые края

на надгробие лирика финик

положу в извинение я

***

Бог курит, пепел на Хилок

роняя равнодушно.

Я — не начало, не итог,

как Он. Да и не нужно…

Я просто здесь, в такой дыре,

стою, любуюсь пеплом,

что Бог роняет на заре –

весенней, жидкой, блеклой.

Ошую — магазин «Садко»,

путь в центр — одесную.

До невозможности легко.

Я есмь. Я существую.

***

Вот перекати-город

(пакет) по шву распорот,

летит, летит, шурша.

Ничейная душа.

Он более не форма

под шмотки, виды корма,

он — содержанье, суть.

И мы когда-нибудь…

***

С. Ф.

Живи у озера, мой друг,

живи вне времени –

чтоб тишина, покой вокруг…

Все этим бредим мы.

Мы — выходцы из деревень,

глуши, провинции –

забыли, что такое день

в покое в принципе.

Мой разговор с небожителем

«А жизнь была?» — «Была, была».

«А смерть?» — «Она ещё наступит».

«А что сейчас?» — «Сейчас дела».

«Дела?» — «Воды толченье в ступе».

Посмертие потом ещё.

Я от бессмертия отплюнусь.

Лишь детство, детство горячо,

тепла разнузданная юность.

А молодость прохладой веет –

всяк чувствует, что он стареет.

С утра до вечера набор

кириллицы на ноутбуке.

И наложить давно бы руки

от экзистенциальной скуки…

Но кто же за меня курсор

водить продолжит по экрану

и тыкать буквы, если вдруг

самоубийцею я стану?

Да разве только ноутбук –

родителей, друзей, Татьяну

оставить в мире не могу.

«Потерпишь, Александр?» — «Угу».

На главный для землян вопрос,

мой собеседник, дай ответ:

«Когда иссякнет этот свет,

тот загорится или нет?»

Молчит, нечёток и белёс.

Блок сформулировал покруче,

пусть ради красного словца:

«Над нами — сумрак неминучий

Иль ясность Божьего лица?»

Молчит.

Гимн вечной мерзлоте

Вечная мерзлота –

нет её непокорней.

Вечная мерзлота

не пропускает корни.

Вечная мерзлота –

гнётся, скрипя, лопата.

Вечная мерзлота

мамонтами богата.

Ясно, что перегной

даже и не сравнится

с вечною мерзлотой.

Слышь, агроном-тупица,

нечего ждать плода

от неродящей тверди.

Вечная мерзлота –

это синоним смерти.

Окоченелых туш

тыщи. Покой их долог.

Землю хоть сколько рушь –

бивня найдёшь осколок

максимум. Навсегда

мамонтов поглотила

вечная мерзлота,

злая земная сила.

Кстати, пещерных львов

и носорогов тоже.

Сказано много слов,

надо бы подытожить.

Тленные господа,

дамы, ловите фразу:

вечная мерзлота –

смерть и бессмертье сразу.

***

Запах яблок еле-еле уловимый — уловил.

Разлагающихся яблок. Их довольно много тут.

Энтелехия — весною семена в них прорастут,

будет дивным удобреньем эта яблочная гниль.

Жаль, другое дело — тело человека. Обонял

трупный запах. Воскрешенья вонь, бесспорно, не сулит.

Как остерегал умерший замечательный пиит:

«А придёт пора — вдруг станешь смрад и гной». Я стану. Я!

***

Ржавеют во дворе изогнутый турник

и сломанные брусья.

Быть может, не вернусь я

туда, где жить привык.

А девочка несёт лохматого щенка

породы шпиц навстречу.

Я тело искалечил,

душа цела пока.

Единственное, чем действительно горжусь, –

умением, ощерясь,

идти страданье через,

как баламут Иисус.

Неоновых огней мерцание — ТЦ,

панельные дома,

сибирская зима,

догадка о конце.

***

Под снегом трупик снегиря,

его припорошило.

И жил он, в общем-то, не зря,

но всё-таки паршиво.

Недоедал, недопивал

пунцово-серенький овал

с миниатюрным клювом.

И снег сковал, и лёд сковал

в конце концов…

К чему вам

о птичьей горькой знать судьбе?

К тому, что смерть не дремлет.

И вам — скажу прямей — тебе

ещё удобрить землю

самим собой когда-нибудь.

Memento mori. Жуть не жуть,

а надо бы смириться.

Прощай, клубника-птица!

Арейское

Даурские жемчужницы хрустят, как лёд, под сланцами.

Зловонных ржавых водорослей бессмысленная вязь.

Решительно настроены сегодня искупаться мы.

И что, что солнце спряталось и буря поднялась.

Заходим в воду, брызгаясь… Коричневую, мутную.

Нас четверо: две девушки (читинки), я и брат.

Одну зовут Мариною, коль ничего не путаю,

другую — Соней. Встретились примерно час назад.

Глядим, грязедобытчики на самодельном катере

пришвартовались к берегу. Волнуется Арей.

Когда ныряешь — чувствуешь себя в утробе матери.

Выныриваешь — заново рождаешься, ей-ей.

Не надо моря чистого, не надо пляжа белого,

не надо представительниц шаблонной красоты.

Лукавлю я? Нисколечко. Достаточно и этого:

жемчужниц, ржавых водорослей, толстушек из Читы.

***

На берегу костёр.

Мы проверяем сети.

Кто космос распростёр,

заставил звёзды эти

сверкать — нисколько нам

не интересно. Рыбы,

должно быть, килограмм

поймали, и спасибо.

Я окуня беру,

боль чувствую — игольчат.

И пастью, что в жиру,

он тихо-тихо ропщет.

Гребу, довольный, вспять,

кент курит полулёжа.

Нет смысла задавать

вопрос «В чём смысл?» — ни в чём же!

***

Здоровенный комар,

прикожившийся на предплечье,

снова чувствует жар

(так тепла эта кровь человечья,

что способна обжечь

хоботок). Всюду жизнь насекомых.

Не нужны им ни речь,

ни обилие смыслов искомых.

Человек — пустота,

искажённая внутренним миром.

А вот он неспроста

был рождён несмышлёным вампиром.

Мой любимый досуг –

создавать поэтический кокон.

Говорю ему: «Друг,

ты летаешь вдоль глянцевых окон,

поджидая людей,

что оставят открытыми настежь…

Погоди-ка, не пей.

Оторвись. Неподдельное счастье ж

заключается в том,

чтоб практически стать невидимым.

Как бестелый фантом

или взвесь, наречённая дымом».

Здоровенный комар,

прикожившийся на предплечье,

снова чувствует жар,

но укус — это только предтеча,

после — жжение, зуд…

Отойдём от банальных повторов.

Как меня назовут:

стихопряд Александр Егоров

или просто чудак,

растекавшийся мыслью по древу?

Хорошо, если так,

а иначе… В «иначе» не верю.

Content

Александр Егоров
Схождение на да

***

Тоска по себе, или Эгоцентричное

***

***

Сочинённое на ходу

***

Alea jacta est

Что делать?

***

Назиданьице другу

***

Схождение на да

***

***

***

***

***

***

Самоотчуждение

Охота на мышей

В Эдем и обратно

***

***

План ночёвки на Улан-Хада

***

Лакальное (от слова «лакать»)

***

***

***

***

Хуже, но реже

***

В чём моё знание?

***

У/У

∞

***

Опись

Похороны псевдонима

Фонарь

Жуть, с которой жить

***

Состав

***

***

***

***

Мой разговор с небожителем

Гимн вечной мерзлоте

***

***

***

Арейское

***

***