Елена Горелик

Курсом зюйд

Вступление

«У нас нет неизменных союзников, у нас нет вечных врагов. Лишь наши интересы неизменны и вечны, и наш долг — следовать им».

Генри Джон Темпл, лорд Палмерстон

…Самый быстрый способ добраться до Дании по нынешним временам — морем. А французские корабли лучшие в Европе.

Лето и осень 1706 года стали временем потрясения основ европейской политики. Катастрофа армии шведского короля и его повторное пленение… В это не верили даже противники Карла. Все расклады на будущее создавались исходя из того, что шведов победить невозможно. Но этот мальчишка всё-таки нашёл стенку, которая оказалась крепче его лба…

Удобства на военном корабле весьма условны, но у знатного пассажира отдельная каюта. Можно было спокойно работать с бумагами. Все необходимые письма уже написаны и запечатаны, их отправят из Копенгагена по дипломатическим каналам. Остаётся детальное изучение публикаций в прессе. Собственно, господин посланник этим сейчас и занят. И на столике перед ним, помимо газет, находится иллюстрированная брошюра. Вот она-то и является предметом наиболее глубокого изучения.

Это не отчёт о Полтавской баталии. Это записки её непосредственного участника — той самой «русской девы», чьи публикации в европейских газетах не раз становились предметом обсуждения в околополитических кругах. Девица-офицер подробно описала ту часть сражения, которую имела возможность наблюдать лично — осаду шведами города. Все военные, кто читал сие, были единодушны в том, что Карл Шведский повёл себя опрометчиво, хотя его поспешность в попытках взять крепость до подхода основной армии русских была вполне объяснима. Тем не менее, большинство читателей сей брошюры — а издана она была в Голландии на трёх языках и с гравюрами хорошего качества — вовсе не военные люди. Им было интересно почитать о штурмах и вылазках, о финальном сражении у стен крепости, поглядеть на иллюстрации. Но главное они почти наверняка упустили.

Девица упомянула о том, что во время одной из вылазок они наткнулись на походную канцелярию шведского короля, взяли в плен графа Пипера и захватили весь его архив. А после сражения ещё и добавили к списку своих трофеев походную казну шведов, где обнаружили около двух миллионов талеров золотом и серебром… Именно это и было причиной беспокойства Версаля. Ведь Карл не мог собрать такую безумную сумму одним лишь грабежом, там попросту не было столько наличности. Риксдаг не имел возможности выделить королю так много, у них дела идут не лучшим образом: изъятие из экономики на протяжении десятилетий большого количества трудоспособных мужчин и их безвозвратная утрата — разорительны для любого государства. Субсидии из Франции также составляли куда более скромные суммы. Карл тратил на свою армию немало, а значит, в его казне было ещё больше денег, чем досталось русским. Необходимо было доподлинно узнать, из какого ещё источника черпал шведский король. Это пролило бы свет на множество тайн европейской политики.

А с «русской девой» господин посланник вскоре познакомится лично. Царь послал в Копенгаген именно её — как он изволил выразиться в письме, «свою любимую сестру». Выдал её замуж, правда, за какого-то безвестного полковника, но это несущественная деталь. Главное иное: сия дама — ключ к тайне происхождения «лишних» денег шведского короля. Один из многих, но не последний.

Потому в Копенгаген в качестве посланника едет именно он, а не кто-либо иной. Его величеству с лета сильно нездоровится, притом настолько, что делами сейчас заправляет дофин. И его высочество считает, что вопросом подобной важности должен заниматься один из тех, кто определяет внешнюю политику королевства.

Дипломатия — тоже оружие. Франция владеет им блестяще. А русские пока лишь учатся, следовательно, у него достаточно большие шансы добиться успеха в намеченном деле.

Кто же всё-таки вступил в игру, подбросив Карлу огромную сумму на его военную авантюру?..

Глава 1

Проба пера

Интермедия

…Этот разговор состоялся буквально на следующий день после их с Меркуловым свадьбы. Деликатностью Пётр Алексеевич не страдал вообще, потому завёл беседу о предстоящей поездке в Данию, как только счёл необходимым. Впрочем, Кате тоже было что сказать по этой теме, потому она восприняла всё в самом что ни на есть деловом ключе.

— То, что меня вряд ли воспримут там всерьёз, я даже не сомневаюсь, — сказала она. — Но на то и рассчитываю. Недооценка противника… или стороны переговоров — самая распространённая причина провалов. Или, как у нас говорят, эпических фейлов.

— Сперва присмотрись, вытянет ли Измайлов сей…процесс, — тон Петра Алексеевича тоже был сухим, деловым. — Ежели будет хоть наименьшее сомнение, сразу отпиши про Шлезвиг, я пойму. Тогда сменю посла в Дании, пришлю Василия Лукича.

— Ого, — вот теперь Катя удивилась. — Всё настолько серьёзно?

— Похоже, вы там со своими успешными вылазками изрядно добавили мне головной боли, — невесело усмехнулся государь. — Хаммер заговорил. Рассказал кое-что интересное, я записал. Тебе после дам почитать.

— Тебе не показалось странным, что он заговорил именно с тобой? Не со мной, не с Женькой, не с кем-то другим из нас — а именно с тобой?

— Ежели он рассчитывает меня за нос водить, то пусть не надеется, — фыркнул Пётр Алексеич. — Не я же его слова проверять стану.

— Тогда он тебя крепко недооценил, братец. Очень крепко…

1

Этот «дивный новый мир», что наступил после Полтавской виктории, был и похож, и одновременно не похож на тот, что оставили далеко позади пришельцы из будущего.

Пока линкор «Полтава» с Божьей помощью пересекал Балтийское море, имея своей целью продемонстрировать флаг и отвезти в Данию посланника государева, на европейской кухне закипали сразу несколько политических «котелков».

Известие о тотальном разгроме Карла Двенадцатого и его армии, мягко говоря, удивило всю Европу. И впрямь, с поля сражения едва унесли ноги несколько сотен шведов во главе с генерал-интендантом Юлленкроком, да и тех потом перехватил Меншиков. Иными словами, «потрясатели Европы» не просто перестали таковыми быть. Они перестали быть как армия, вообще. Ведь без «хувудармен» оккупационный корпус Стенбока в Польше фактически обречён, и это понимали все без исключения. Шведский генерал, конечно, ещё способен устроить массу неприятностей саксонцам и Сандомирской конфедерации, но это уже не спасёт ситуацию.

К тому же, шведский флот на Балтике действительно получил предписание короля — прекратить военные действия против России и пиратство. Конечно, раздавались голоса на предмет не подчиняться приказам монарха, находящегося в плену, но так как сам Карл перед походом не оставил на сей счёт никаких особых распоряжений, то выполнять всё-таки пришлось. Балтийская торговля сразу же ожила, а купцы всех заинтересованных стран начали петь осанну русскому царю, который прекратил шведский беспредел. Не обходилось без эксцессов, но с нарушителями королевского приказа быстро разбирались военные суда антишведской коалиции. Иной раз и сами шведские военные моряки отправляли на дно особо буйных приватиров, мотивируя это их неподчинением королю. А куда при этом девалась добыча джентльменов удачи, то уже никого не интересовало.

На фоне известий о выходе Швеции из Большой Игры не на шутку расхворался король Франции — немолодой Луи Четырнадцатый. Новость об этом разошлась по континенту, невероятным образом вызвав злорадство не только у врагов Версаля, но даже в стане его союзников. Дела у французов на континенте шли далеко не блестяще, их теснили повсюду, кроме, пожалуй, Испании. Старый король до летних событий не терял оптимизма. Он открыто говорил, что вот-вот шведы разобьют наглых московитов и присоединятся к войскам его коалиции. И тогда он всем такое покажет! Но поскольку что-то пошло не так, Луи Четырнадцатый слёг, а бразды правления перехватил его единственный законный сын Луи Великий дофин. И внезапно выяснилось, что ряды союзников Франции начали редеть. Тихо вышла из войны Мантуя, стали подумывать о мире Трансильвания, Неаполь и Сицилия. Даже верные Франции католики-якобиты, и те стали прикидывать, к кому бы податься за поддержкой.

И, кстати, именно они первыми, пока ещё несмело, произнесли имя русского царя как нового кандидата на роль европейского арбитра.

Площадку для переговоров немедленно предложил датский король Фредерик. Формально речь должна была идти о завершении Северной войны, но по факту, учитывая список и уровень участников, стартовал передел сфер влияния в Европе — с учётом новых реалий. Французов не хотели приглашать, но так как старый король по состоянию здоровья ничего по этому поводу сказать не мог, а его сын до сих пор никак не зарекомендовал себя в качестве политика, просьбу дофина принять его представителя всё же приняли. Правда, никто ещё не знал, кого именно принц пошлёт в Копенгаген. Впрочем, личность французского посланника никого особо не волновала. Тот едет не условия диктовать, а прощупывать почву на предмет поговорить о возможных мирных переговорах. Так ли важно, кто именно будет сие устраивать?

От Австрии скоро прибудет канцлер двора Филипп Людвиг Венцель фон Зинцендорф. От Пруссии — посланник Генрих фон дер Гольц. От Англии — Чарльз Уитворт. Интересы Голландии должен был представлять пожилой адмирал Филипп ван Альмонд, коего всё-таки выжили с английского флота. От Швеции приедут два голштинца — посол Гёрц и герцог Голштейн-Готторпский[1]. От Саксонии и Польши ехал целый польский король — Август. Ясное дело, что он собирался выжать из этих переговоров максимальную выгоду для себя. Его коллега по монаршему ремеслу Фредерик Четвёртый, король Дании, уже играл роль радушного хозяина, ждущего дорогих гостей, но своим представителем назначил Юста Юля — человека, который терпеть не мог Петра Алексеевича в частности и Россию вообще. Одно это уже показывало его истинное отношение к происходящему.

И вот на фоне всех этих блистательных и именитых господ русский царь отправил на переговоры в Копенгаген…даму. Да, неординарную, прославившуюся своими военными подвигами, имеющую опыт публицистики в европейской прессе — но всё-таки даму, притом неискушённую в международной дипломатии. Никто из политического бомонда не представлял, чего ждать от этой монаршей родственницы. И к загадке личности французского посланника прибавилась ещё одна тайна.

Словом, от этих переговоров стали ожидать сюрпризов. В ожидании их результатов даже армии враждующих сторон на полях войны за испанское наследство приостановили боевые действия. Хотя… ноябрь, сырость, ждущие их зимние квартиры… Чем не повод отдохнуть солдатам, пока политики станут воевать словами за столом переговоров?

2

«…спешу сообщить, что прибыли мы благополучно. Лично я благословляла тот миг, когда смогла наконец ступить на твёрдую землю. Расположились пока при посольстве, знакомимся с обстановкой и делами. Позднее снимем дом, как полагается. Потихоньку учу датский язык, начала ещё на корабле, чтобы не сдохнуть от морской болезни…

…Единственное, о чём прошу — не надо вязать Андрея Петровича[2] по рукам, запрещая ему говорить с датчанами о будущем Шлезвига. Это до Полтавы мы не могли даже подумать о том, чтобы обсуждать вопрос его принадлежности и с датчанами, и со шведами. Но сейчас ситуация изменилась радикально. Ты и представить не можешь, как тут с нами сейчас носятся.

Да, ты здесь самый известный из монархов Европы, гравюры с твоих портретов раскупают в книжных лавках, как горячие пирожки. Благодаря тебе Дания избавилась от страха перед Карлом, но, как ты догадываешься, теперь у них иной страх — мы сами. Ведь в их понимании государство создаёт армию не для того, чтобы отстаивать свои интересы, а исключительно для того, чтобы завоевать весь мир. Главный невысказанный вопрос, витающий в воздухе Копенгагена: „Кого пойдут завоёвывать эти русские после Полтавы?“

Честно говоря, это было ожидаемо, европейцы всё те же. Но разочаровывать здесь никого не собираюсь. На этом страхе можно неплохо сыграть, добившись нужного нам результата…»

Голова у Кати всё ещё кружилась: морская болезнь не отпускала даже через сутки после прибытия в Копенгаген. Меркулов, в отличие от неё, куда лучше перенёс морское путешествие и сейчас, будучи в ранге коллежского советника[3], занимался вопросами их обустройства на датской земле. Ибо его дражайшая супруга в данный момент была физически не способна утрясать ещё и бытовые проблемы новоприбывших, ей пока хватало ознакомления с материалами посольства.

«Причём, любопытно, как Алёша это делает, если из всех иностранных языков знает только немецкий командный, — мысленно улыбалась госпожа действительный статский советник. — Сейчас допишу письмо, выпью кофейку и снова переговорю с Андреем Петровичем. Надо подыскать где-нибудь домик в аренду. Нам и одним в посольстве было бы тесно, а с табором прислуги и подавно…»

Думать о делах не хотелось абсолютно. Мысли казались неподъёмными булыжниками, перспектива ворочать которые совершенно не радовала. По-хорошему, выспаться бы как следует, а потом заниматься серьёзными вещами. Но, судя по тому, что Катя успела увидеть и услышать, если она этого не сделает сейчас, то «серьёзные вещи» займутся ею.

«…Мы здесь одни из первых. На месте раньше нас были только датчане. Нас встретили как полагается. Также Гёрц[4] и Уитворт[5] явились сегодня. Едва встретившись, эта милая компания тут же перегрызлась между собой. В их споре не участвовала, зато узнала много интересного.

На завтра Андрей Петрович обещал испросить аудиенции у короля Фредерика, чтобы представить нас с Алёшей. Сказал, что долго ждать вряд ли придётся, моя скромная персона здесь тоже довольно популярна при дворе.

Ожидают ещё прибытия польско-саксонского короля, который решил лично навестить брата Фредерика и поучаствовать в выработке соглашения. Говорят, и из Франции едет кто-то знатный, но не знают, кто именно. Ждут ещё голштинца и представителя императора. Как все соберёмся, так балаган и начнётся…»

— Катя! — со стороны двери раздался насмешливый голос супруга. — Бросай перья да чернила, мы к ужину званы.

— Пять минут, солнышко, — вздохнула она. — Сейчас допишу, запечатаю и пойдём.

«…А больше новостей пока нет. Как появятся, сразу тебе сообщу. Подозреваю, что ты сейчас очень занят, но пожалуйста, найди минутку, чтобы передать Дарье привет от нас…»

Мелкий песок, служивший здесь вместо обычной промокашки, довольно быстро впитал непросохшие чернила. Катя стряхнула его излишек в коробочку, аккуратно сложила письмо, надписала и запечатала, приложив к разогретой капле сургуча перстень. На площадке этого узорного кусочка серебра были причудливо сплетены две буквы — «А» и «Е». У Алексея точно такой же. Эти перстни — свадебный подарок государя. Письма, запечатанные ими, будут прочитаны одними из первых, таков уговор.

Теперь самое последнее — положить письмо… нет, не в секретер, упаси Бог. Хорошо, что в юбке предусмотрены прорезные кармашки для разных мелочей. Свою корреспонденцию Катя никогда не оставляла на виду. Даже запечатанную.

А вот теперь можно со спокойной душой отправляться ужинать. Не стоит заставлять господина Измайлова долго ждать.

3

— Ежели по-немецки продолжат говорить, то и ладно. А ежели по-французски, то придётся тебе, Катя, мне переводить…

Об этом она предупреждала Петра Алексеича, как только стало окончательно ясно, что в Копенгаген Меркуловы поедут вдвоём. Но надёжа-государь придерживался принципа: «Не можешь — научим, не хочешь — заставим». До него с трудом доходило, что другие люди могут не обладать тем набором способностей, которыми был одарён он сам. В конце концов государь напутствовал Катю словами: «Надо будет, так и сама ему всё переведёшь», — и спровадил обоих с глаз долой.

Вот и стояли сейчас супруги в парадной зале дворца Кристиансборг в толпе иностранных дипломатов и датских вельмож, ожидавших выхода его величества Фредерика Четвёртого, стараясь сохранять невозмутимо важный вид. При датском дворе, к удаче Алексея, в ходу был именно немецкий язык, однако средством общения между дипломатами считался французский, и тут уже могли возникнуть затруднения. Впрочем, господа посланники были деликатны и, зная о некоторых затруднениях одного из новых чиновников русского посольства, продолжали говорить по-немецки.

— Мадам, — улыбка герцога Фридриха Голштейн-Готторпского была натужной, неестественной, и в то же время пренебрежительно-снисходительной.

— Ваша светлость, — Катя не собиралась его задабривать и потому обратилась как к герцогу, а не как к представителю королевского дома. — Как прошло ваше путешествие?

— Отвратительно, мадам, — герцог тоже решил не особенно церемониться с русскими. — Эта ужасная погода сделала невозможным какое-либо иное передвижение, кроме как в карете, а сие я ненавижу всей душой.

— Я вас понимаю, — сочувствующий вздох получился у Кати таким же натуральным, как и любезная улыбка голштинца. — Морские путешествия также не входят в перечень моих увлечений. Однако достойный мир, к которому мы все стремимся, стоит того, чтобы претерпеть…некоторые неудобства.

Герцог понял её последние слова совершенно правильно, скроил кислую мину и поспешил удалиться. Какие условия могли выдвинуть победители к побеждённым, он примерно представлял и не ждал ничего хорошего. Если бы он только знал, что в иной истории давно уже числился погибшим…

Второй голштинец, Гёрц, тоже вертелся поблизости, но беседовать с дамой в присутствии своего не слишком-то довольного герцога постеснялся. Хотя только утром в русское посольство доставили аккуратненькое письмецо от него: в завуалированной форме намекал на приватную беседу. Посла Измайлова эта просьба слегка озадачила. В его обязанности входило представительство в Дании, вербовка специалистов и закупка необходимого оборудования, но переговоры с условными «шведами» Пётр Алексеич ему пока не поручал. «И не поручит, — думала Катя, вслух обмениваясь с Андреем Петровичем мнениями по поводу убранства датской королевской резиденции. — Он отменный завхоз, но ни разу не политик стратегического уровня. Вот приедет Василий Лукич Долгорукий, и тогда начнутся куда более серьёзные разговоры. А я буду учиться у одного из лучших дипломатов Петра Великого».

Присутствовавшие в зале дамы не рисковали заговаривать с ней, возвышавшейся над ними как башня. Это её вполне устраивало; разговоры о платьях с рюшечками и сплетни о королевской фаворитке в планах не значились. Но всё изменится, когда датский король обозначит своё отношение к посланнице «брата Петера». Измайлов уже сообщил в личном разговоре, что оно «вполне благожелательно», но убедиться в этом должен был весь двор, иначе ничего не изменится. У русских в Европе репутация parvenu[6], хоть и с заявкой на нечто более серьёзное. Стоило поднапрячься, чтобы это изменить, желательно, в лучшую сторону. В противном случае можно было не только не закрепить политические результаты Полтавы, но и нарваться на дружное противодействие со стороны европейских держав.

Выскочек ведь никто не любит. Их либо презирают, либо боятся, и при любом удобном случае рады выставить за дверь. Карл Шведский не даст соврать.

Когда объявили выход короля Дании и Норвегии Фредерика, все разговоры в зале мигом прекратились. Кавалеры склонились, дамы присели в глубоких реверансах. Дипломаты исключения не составляли, приветствовали его величество как полагалось по этикету… Катя как могла скосила глаза, чтобы рассмотреть датского короля получше. Предварительная информация о нём гласила: интеллектуал, любитель искусства и женщин, посредственный военачальник, не самый решительный из королей что во внешней, что во внутренней политике. По факту этот человек оказался, мягко говоря, невыдающихся внешних данных. Только выделялся фамильный длинный нос, словно обрубленный на конце — точно такой же, к слову, был у его кузена Карла Шведского. Богато украшенный кафтан, кругом шёлк и позументы, на голове феерический парик, из-под которого только нос и заметен… Словом, не стоило судить по внешности. А также не стоило спешить с обвинениями датчанина в трусости, как в приватной беседе сетовал посол Измайлов. Когда из окон королевского дворца виден шведский берег, тут хочешь — не хочешь, а станешь осмотрительным.

Вся аудиенция — малый приём — была посвящена представлениям дипломатов, будущих участников переговорного процесса. Голштинский герцог, старый враг Фредерика, цедил положенные по протоколу слова с таким видом, будто его заставили зачитывать собственный смертный приговор. Король не стал надолго задерживать голштинца — ему тоже был неприятен этот человек. Следом важно представился посланник королевы Анны Английской. Чарльз Уитворт, ещё не барон и даже не посланник в России, приехал не с острова, а из Регенсбурга, где представлял королевство. И кстати, ещё неизвестно, отправится ли он в этой истории в Москву. Голландского адмирала встретили как старого друга. Прусский посланник фон дер Гольц держался вежливо, но нейтрально. Австриец рассыпался в любезностях. Саксонского короля ждали только через неделю. Ради последнего Фредерик анонсировал большой приём, но с посланниками калибром поменьше решил познакомиться прямо сейчас, и после кавалеров — на закуску — у него остался представитель России. Вернее, представительница.

— Худо дело, — шепнул Кате Измайлов. — Всех принял, а нас напоследок задвинул. Как бы каверзу какую не измыслил.

— А мы, Андрей Петрович, на то сюда и приехали, чтобы любые каверзы в свою пользу оборачивать, — так же тихо ответила ему Катя.

Она давно заметила, что король время от времени останавливает на ней любопытствующий взгляд. Наверняка потому и оставил напоследок, чтобы не поджимал протокол и можно было уделить больше внимания заморской диковинке. Собственно, так оно и получилось: когда последними перед Фредериком предстали и раскланялись трое русских — посол Измайлов и чета Меркуловых — его величество изволил выйти за протокольные рамки.

— Рад нашему знакомству, мадам, — сказал он, несколько оживившись. — Премного наслышан о вас и вашей прежней службе. Весьма удивлён, что брат мой Петер сделал своим представителем именно вас.

— Ваше величество, я была рада служить Отечеству как офицер, — спокойно-любезным тоном ответила Катя. — Государь счёл, что я способна послужить и как дипломат. Надеюсь, что смогу оправдать его доверие.

— При дворе моего брата Петера всё так же в почёте шахматы? — поинтересовался король.

— Да, ваше величество.

— В таком случае приглашаю вас, мадам, сыграть со мною, — Фредерик сделал знак, и в зал тут же внесли столик с шахматной доской и два стула. — Вы не откажете в любезности?

— Это честь для меня, ваше величество…

И собравшиеся на малый приём придворные и дипломаты были вынуждены наблюдать, как датский король полчаса беседует с этой долговязой русской авантюристкой. Шахматы? Помилуй Бог! Невелика премудрость — передвигать резные фигурки по чёрно-белым клеткам доски. Главное ведь заключалось именно в разговоре — как в его теме, так и в самом факте. Ведь выделяя посланницу русского царя, король Дании делал тому политическую любезность.

Самой же Кате было невыносимо скучно. Король устроил представление для двора, они сидят за шахматным столиком, разыгрывают простенькую партию и с умным видом рассказывают друг другу давно известные вещи. Но эта скука не вызывала зевоту и желание заняться чем-нибудь более интересным. Так ей раньше приходилось скучать, сидя в засаде. Иной раз ради нескольких минут активных действий приходилось по несколько часов «зависать» на одном месте. И — ждать. Она и сейчас, играя в шахматы и поддерживая светскую беседу с любопытным монархом, сидит в засаде. Нельзя отвлечься ни на что, иначе задание будет провалено.

Партия, ко взаимному удивлению, свелась вничью, и король уже закруглял разговор, собираясь вернуть даму в общество её супруга, когда к нему подошёл один из приближённых и что-то зашептал.

— Вот как, — Фредерик изумлённо поднял бровь. — Передайте, что я буду готов принять его послезавтра. И, конечно же, все положенные любезности… Мадам, — это уже Кате, и вполголоса. — Полагаю, моему брату Петеру будет крайне интересно узнать, что полчаса назад на датскую землю ступил не кто-нибудь, а сам маркиз де Торси.

— Иными словами, ваше величество, Франция придаёт предстоящим переговорам большое значение, — госпожа посланник неподдельно удивилась. — Я немедленно сообщу об этом моему государю.

— Полагаю, господа посланники, предварительные встречи можно будет начать уже завтра, — продолжал король, обратившись разом ко всем дипломатам. — В полдень я ожидаю вас, обозначим наши позиции.

«Маркиз де Торси, — думала Катя, раскланиваясь с его величеством на прощанье. — Целый министр иностранных дел Франции. Видно, дела в Версале совсем хреновые… Странно, почему король не объявил о нём во всеуслышание, а сказал мне одной? Почему первым о визите француза должен узнать именно Пётр Алексеич? Думай, голова, на то у тебя и мозги в наличии…»

4

— Ты в лице переменилась, — тихо сказал ей Алексей, когда они садились в посольскую карету. — Это многие заметили, не я один.

— Ты прав, Алёша, надо лучше владеть лицом, — ответила она.

— В чём дело-то? — в голосе Измайлова, который занял место в карете первым, послышалось раздражение. — Сколь времени здесь дела посольские исправляю, того не случалось, чтоб от меня какие-то секреты были. Или худо государю служу?

— Ваша служба вполне устраивает государя, — вздохнула Катя. — Но сейчас дела намечаются, уж простите, не вашего уровня. Потому вас скоро отзовут, а сюда явится Василий Лукич Долгоруков. Так что будьте готовы передать ему дела.

— Изрядно, — посол от изумления даже забыл рассердиться. — Но покуда Василий Лукич ещё не здесь, то переговоры наверняка вести мне. А посему…

— Нет, Андрей Петрович. Вы же своими глазами видели письмо: переговоры вести буду я. Такова воля государя, и не нам с вами её оспаривать.

— Я уж думал, то Пётр Алексеевич шутить изволил.

— Какие там шутки, Андрей Петрович, — в разговор вмешался Меркулов. — Если б речь была о мире с Каролусом, так мы бы и из Москвы не выехали, там бы обо всём и договаривались. Выше берите: мир во всей Европе на кону.

— То и удивительно, что Пётр Алексеевич поручил столь важное дело…сестрице.

— Доверие Петра Алексеевича бесценно, — тонко улыбнулась Катя и отвернулась к окошку, за которым медленно проплывали аккуратные домики датской столицы. — Сожалею, что была вынуждена вас огорчить, Андрей Петрович, но интересы Отечества требуют присутствия здесь человека, куда более искушённого в европейской политике. Это не вы. И не я. Я всего лишь демонстрация государева флага, как наш линкор «Полтава», что и сейчас стоит на рейде Копенгагена. И на этот флаг уже прилетела первая птичка…

Пётр Алексеич, посылая её в Данию, действительно рассчитывал заинтересовать французов. Но он и представить не мог, что явится маркиз де Торси.

Один из тех, кто был в курсе происхождения группы Хаммера, между прочим. И Бог знает, чего ещё от него можно ждать.

Глава 2

Дедуктивный метод

1

Пётр Алексеевич хорошо знал устройство парового котла. При желании и наличии инструментов мог произвести полную его сборку, наладку и запуск. Потому у него не возникло вопросов, что за деталь он сейчас в руках держит. Это был предохранительный клапан, вырванный, что называется, «с мясом», вместе с кожухом и пружиной.

— Вот оно, — довольно высокий человек в егерском мундире и с крайне непримечательным лицом уверенно ткнул пальцем в едва заметную бороздку на клапане, со стороны пружины. — Это не повреждение от взрыва. Его с кожухом вырвало, а он уберёг от ударов. Нет, Пётр Алексеевич, его заклинили намеренно, причём не деревяшкой, а чем-то металлическим, вроде куска лома или трубы. Думаю, и клин тоже найдём. А если отыщем выпускной клапан и там будет то же самое, то доказательная база наполовину собрана.

— Ты до этой вашей войны кем служил? — негромко поинтересовался государь.

— Экспертом-криминалистом, — сказал егерь. — Искал и анализировал улики с мест преступлений.

Спрашивать, что понесло этого человека воевать, Пётр не стал: понятно было и без пояснений. На вид Юрию лет тридцать с небольшим, в его времени так выглядят в возрасте за сорок пять. Умения солдата до сих пор не были востребованы. То есть, этот Юрий Николаевич, как его уважительно именовали однополчане, и раньше распутывал разные происшествия вроде мелких покраж… На мундире у егеря приколота полтавская медаль «с бантом», значит, на поле той баталии кровь пролил. Девиз, выбитый на серебре — «Небываемое бывает»[7] — в его случае имел и второй смысл, понятный лишь посвящённым. Солдат отменный. Но вспомнили о его иной профессии лишь когда взорвался паровой котёл на казённой, приписанной к верфи лесопилке.

Рабочие — кто жив остался — в один голос твердили, что никто чужой к котлу не приближался. Думали, несчастный случай, но ежели клапан заклинили, значит, умысел был. Раз так, то злодей из своих. Если не погиб, то наверняка попытался сбежать. Хорошо, что охрана верфи исполнила инструкцию буквально, сразу перекрыв все выходы, в том числе и причал. Все здесь. А значит, этому…эксперту из грядущего будет чем заняться.

— Ежели помощники нужны, скажи, — Пётр Алексеевич вернул тому увесистый клапан. — Может, кого уже приметил? Только пальцем ткни, любого тебе в подчинение дам.

— Двоих ребят возьму из наших, — сказал Юрий Николаевич. — Давно их знаю, один у нас опером был, второй служил в банке инкассатором. Игоря нам верни, художник потребуется. Вельможи пока без живописца перебьются, дело важнее. А ещё одного заберу с лесопилки: у парня идеальная зрительная память, он на всех, кого видел сегодня, словесные портреты выдал без запинки.

— Как звать сего уникума?

— Еремей, Михайлов сын, из приписных.

— Забирай. Все бумаги на него тебе отдадут, а далее поступай с ним как знаешь. Но чтобы злодея мне сыскали! — государь повысил голос. — Подобные дела на флоте недопустимы.

Пришельцы из грядущего давно предупреждали о возможности диверсий. Несколько удалось предотвратить, но там действовали сторонние людишки. А здесь явно «поработал» кто-то с верфи или лесопилки: чужих не допустила бы охрана. Вот пусть эксперт и послужит Отечеству, но уже не как егерь.

Мелькнула мысль: а ведь мог бы устроить подобный сыск лет на пять ранее. Но сожаление об упущенном времени — дело последнее. Хорошо, что саму возможность не упустил. Распутать преступление, используя неявные следы, оставленные вором[8] — сие, как выразился Юрий Николаевич, «высший пилотаж». Такое Ромодановскому не по зубам. Пока он там «в кровях омывается»[9], настоящие злодеи успевают дать дёру.

Государь тоже не останется в стороне. Принцип «ищи того, кому выгодно» уверенно выводил на иноземцев, коим новорожденный флот российский поперёк горла встал. А значит, следовало крепко подумать, кто из его ближников мог за такое дело пенсион получить. И коли выйдет Юрий Николаевич на кого-то из них, то позавидует тот ближник казнённым восемь лет назад стрельцам.

Преступление противу армии и флота Пётр Алексеевич не простит никому.

Интермедия

— …И сколь он тебе предложил?

— Двести тыщ, мин херц. Притом сразу золотом.

— За что именно, не сказал?

— Сказал, сообщит, едва я согласие дам. Меня сомнения взяли, с тем к тебе и пришёл. Раз такие деньжищи на кону, то и дела потребует серьёзного. Человечишка тот плёвый, деньги точно не его. А кто за ним стоит, того он наверняка и сам не ведает.

— Соглашайся, но стребуй с него половину вперёд, не то дела, мол, не будет. Спросит расписку — дай. Выслушай, что скажет. Далее решим, как поступить… Видать, крепко мы им хвост отдавили, Алексашка, раз такие деньги в ход пошли. Слышал — Шафиров от саксонца за протекцию всего пятнадцать тысяч взял? А тебе сразу двести… Что ж не послушал того конфидента, не скрыл от меня?

— Мин херц, обо мне всякое говорят, по делу и без дела. Но иудою я не был и становиться не намерен…

2

— Ну, что, ребята — сэр Артур Конан Дойль нам в помощь. Будем применять дедуктивный метод по его рецептам.

— А других у нас сейчас и нет, Холмс. Если что, мы только на подхвате.

У Юры, или как его называли в «Немезиде», Юрия Николаевича был опыт работы в следственном отделе в качестве криминалиста. Он выезжал на места преступлений, собирал улики в прозрачные пакетики, затем отдавал их в лабораторию для тщательной экспертизы и после делал выводы, которые подшивали к делу. В подразделение он попал после того, как привезенные столичным депутатом боевики попросту сожгли его коллег вместе с отделом[10]. Его самого, задержавшегося дома, спас звонок знакомого следователя прямо из горящего помещения — мол, беги, нас приговорили. Долго уговаривать не пришлось: уже через четверть часа Юрий выезжал из города окольными дорожками. После он узнал, что по зданию били из танков и гранатомётов — против табельного, из которого отстреливались «менты».

Он не сомневался, что подобная показательная бессудная расправа над непокорными должна была запугать тех, кто не согласился с переворотом. Может, кого-то и запугала, но далеко не всех. Юрий убедился в этом, когда приехал в областной центр… Эксперты-криминалисты там в это время оказались ни к чему, а вот хорошие солдаты были нужны. Так и оказался в составе «Немезиды» боец с позывным… Да, вы угадали: «Холмс».

Отсутствие практики на протяжении долгих тринадцати лет, конечно, сказалось, но Юрий рассчитывал на элементарные, базовые принципы сыска, которые не смогла выбить из головы даже война. Именно их и описал в своих книгах о непревзойдённом сыщике сэр Артур Конан Дойль.

Здесь никто не скажет, в каком году выткали тот крохотный лоскуток, что остался висеть на металлическом ограждении парового котла, поставленном ради безопасности. Решётку при взрыве тоже разметало будь здоров, а этот клочок грубоватой ткани так на ней и остался. Но тот же рабочий, Ерёма, едва сыскари предъявили ему находку, немедленно опознал в оной часть льняной домотканой рубахи. В таких щеголяли все рядовые работники лесопилки и верфи. Оставалось найти ту самую рубаху, кусочек которой зацепился за крючок, запиравший решётку. Солдаты, проинструктированные на предмет, что искать, принялись осматривать тела погибших. А новоявленные сыскари потихоньку шепнули пару слов мастерам. Те велели работникам выстроиться и явить рубахи, чтобы можно было разглядеть со всех сторон, нет ли свежих прорех, к которым подходил тот лоскуток… И что вы думаете? Нашли одного мужичонку. Тот немедленно бухнулся на колени и признался, что был денег должен, и тот долг ему на днях припомнили… Кто припомнил? Да был один, неприметный такой, платьишко немецкое, а сам русский — речь правильная, крестился по-православному… Стали копать в этом направлении, и сыскная группа начала было радоваться, что быстро вышла на след, когда «Холмс» вернул их на грешную землю.

— С вероятностью в девяносто девять процентов этот вербовщик уже лежит в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом, — авторитетно заявил Юрий. — Как кипиш на лесопилке поднялся, так его и завалили. Я экспертом и десяти лет не проработал, но за это время всякого навидался. Будьте уверены: прирезали — и концы в воду.

— Ради одного процента будем и дальше копать, — невесело ответили ему новые коллеги. — Диверсии на оборонке никогда хорошим не заканчиваются.

И копали, и очень хорошо копали. Их добычей ещё до полудня стал неопознанный труп, который выловили в Неве: солдатские и матросские команды по распоряжению государя прочёсывали каждый уголок, каждую протоку, вот и нашли того человечка. Сличили с зарисованным со слов исполнителя портретом — он. Колотая рана под левой лопаткой, точно в сердце. Пётр сам произвёл вскрытие покойного, иссечение раневого канала, дабы сличить его форму с известными клинками. Выяснилось, что убит этот человек был вовсе не разбойным ножичком, а армейским багинетом, какой у каждого солдата городового полка в наличии, и ещё больше в арсенале лежит. Место его убийства так обнаружено и не было, хотя искали. Потому предположили, что от вербовщика избавились на воде, в лодке, во время переправы. Труп в реку, сами к берегу, а лодчонку и притопить могли, чтобы следы крови смыло, да и глаза не мозолила. Ведь и впрямь обыскали берега, но ни на земле, ни на лодках следов крови не обнаружилось.

Концы и впрямь в воду. «Висяк, — прокомментировал это Юрий. — Пока новые факты не получим, так и будет дело нераскрытым». Впрочем, Пётр не был бы Петром, если бы не сделал оргвыводы. Во всяком случае, с персоналом предприятий оборонной промышленности стали тихо проводить беседы: мол, если вдруг что заметишь, или кто с разговорами воровскими подсядет, ты доноси. Коль подтвердится, тебе награда выйдет. А не подтвердится — ничего не будет… Опасались вала доносов, но этого не случилось. Некогда было мастеровому мужику бегать и доносить, ежели не по делу.

Но с этого беспокойного дня 28 ноября 1706 года, что принёс Петербургу столько хлопот и переживаний, Пётр Алексеевич повелел отсчитывать историю сыскной службы. Как водится — отдельным указом.

3

Петербург строился. Причём, в отличие от своего близнеца из иной истории, не «любой ценой». Пока ещё везли в город камень со всей страны, но в уже выстроенных домах печи топили местным торфом. А на Охте лишь пару месяцев назад задымила трубами малоприметная мануфактура. Там формовали и обжигали кирпич, сработанный по голландскому образцу. Там же, только в другой печи, обжигали известь, затем фасовали в промазанные глиною корзины, везли к месту стройки, где гасили её водою, чтобы замесить строительный раствор. Причём, все материалы были местной добычи, не привозными. Мастера, правда, голландцы, но что поделаешь, после Смуты разучились на Руси добротный кирпич выделывать.

У некоторых пытливых умов порой возникали вопросы: откуда, мол, государю ведомо, где что искать, ежели ещё шесть лет назад в этих местах шведские владения были? Пытливым умам рассказывали непритязательную историю про то, как Пётр Алексеевич ещё во время Великого Посольства прослышал от знающих людей, что здесь многое полезное в земле обретается. Потому и пошёл воевать, чтобы праотеческую землю от шведов вернуть и с того ещё и доход иметь. Удивительно, но пытливым умам этого объяснения вполне хватало, чтобы насытить своё любопытство. Государь — он таков и есть, где что узнает, сразу в дело пустить норовит.

Проблемой здесь были наводнения. Последнее случилось совсем недавно, в сентябре 1706 года[11]. Государь только-только доехал на свою любимую стройку, после устроенного им в Москве парада в честь Полтавской виктории. Алексашке, который тогда умчался в Архангельск, он отписывал: «Третьяго дня ветром вест-сюд-вестом такую воду нагнала, какой сказывают не бывало. У меня в хоромах была сверх полу 21 дюйм… И зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время потопа, сидели, не токмо мужики, но и бабы…»[12]. Хоть и зело было государю утешно от зрелища подступившей к домам воды, а после того, как наводнение схлынуло, ему пришлось пережить изрядный наезд со стороны своего «малого тайного совета». Поругались так, что даже солдаты в караулке слышали. В конце концов будущий сибирский губернатор Черкасов произнёс не слишком длинную, но прочувствованную речь. О чём конкретно говорил царёв сродник, того не ведали. Единое, что расслышали — довольно громко сказанные Евгением Васильевичем слова «…тридцать два года строили! Это с теми-то ресурсами!..» А ещё люди приметили, что тот сродник со всеми присными поселился в домах, построенных на месте срытой шведской крепости, и ни в какую не соглашался переезжать в более престижные помещения на низинных участках побережья.

Пётр Алексеевич тоже не собирался ни под каким предлогом оставлять свой водный «парадиз». Но после нескольких часов упорных дебатов, отголоски которых как раз и доносились до самой караулки, был вынужден внести изменения в план застройки. А освободившиеся средства направить на серьёзный подъём уровня тех самых низинных участков. Задача нетривиальная, на годы вперёд. Да и крепости теперь строились с учётом возможных наводнений, ведь государь затеял возводить самый настоящий укрепрайон. О него, даже в недостроенном виде, в прошлом году шведы знатно зубы обломали… Словом, выпустив пар, обе стороны пришли к какому-то компромиссу, причём, переделка плана застройки явно была лишь видимой частью оного. О чём они там договорились, когда страсти улеглись — Бог их знает.

А кирпич с новой мануфактуры пойдёт на постройку жилых домов будущих Охты и Литейной стороны. Его там много потребуется.

…Мир. Вот что сейчас требовалось Петру Алексеевичу. Хотя бы два-три года мира до неизбежного обострения на южных рубежах страны. Ради этого он готов на многое. Но не на всё.

«Ежели политика суть обман, то обмани их, — напутствовал он Катерину перед отправлением в Данию. — Змеёй извернись, но дай нам три года мира и союз противу турок, с коими сражение ещё впереди. Особливо надежды возлагаю на цесарцев, коим турки давно поперёк горла стоят. Ежели прочих в тот союз сможешь втянуть, то и вовсе будет сверх всякого ожидания…» Он прекрасно понимал, что война против Османской империи — это война против Франции, для которых турки не более чем наёмная армия с подвластной территорией. Вытянуть такое противостояние в одиночку Россия не сможет. Здесь либо затевать европейский комплот против турок и готовиться к длительной войне, либо рубить этот гордиев узел одним ударом.

А сейчас, когда на исходе ноябрь блистательного 1706 года, Пётр Алексеевич держит в руках шифрованное письмо из Копенгагена, где Катерина сообщила о приезде французского посланника — маркиза де Торси. Зная о смятении в Версале, возникшем от длительной и крайне тяжёлой болезни короля, нетрудно догадаться, зачем французам понадобилось влезать в переговоры между шведами и Северным союзом. Версаль сделает всё, чтобы их сорвать, и тогда османы нанесут удар с юга…

Позади тихо прошелестела шёлковая юбка.

— Дурные вести, Петруша? — негромко спросила Дарьюшка, явившаяся к нему в кабинет в скромном на вид, но роскошном по исполнению и отделке домашнем платье.

— Смотря как обернётся, душа моя, — он отложил письмо в ящик и на всякий случай запер оный. Жене-то доверял полностью, но раз она пришла, то уже не даст ему засидеться в кабинете. — Катька велела тебе кланяться. Ещё о многом отписала, есть о чём подумать.

— Ты ведь знаешь, я не лезу в политику…

— Да и Бог с ней, — приход Дарьи настроил Петра Алексеевича на несерьёзный лад. — Поди сюда.

Усадив жену к себе на колени, он полюбовался её улыбкой. Вообще для него было удивительно, чтобы женщина, обладавшая весёлым нравом, не являлась при том шлюхой. Но люди грядущего не умещались в рамки нынешнего века. Даже тихая, скромная Дарьюшка оставалась единственной в своём роде, второй такой не существовало. Это он знал совершенно точно.

— У тебя недавно приступ был, — напомнила она, нежно коснувшись его щеки. — Уже который за этот год. Раньше ничего не говорила — всё понимала. Но сейчас можно немного отдохнуть.

— Именно сейчас и нельзя, душа моя, — сказал он. — Викторию мы одержали, однако самое трудное не в том. Удержать плоды той виктории — вот чем мы нынче заняты.

— О, да, желающих прибрать их к рукам хватает, — согласилась супруга. — Не завидую сестрёнке. Сначала ей пришлось со шпагой в руке завоёвывать ту победу, а сейчас — с бумагой и пером — надо защищать завоёванное. Но ты как раз можешь себе позволить немного отдохнуть.

— Мне и в гробу отдохнуть не позволят, — усмехнулся Пётр Алексеич. — Здесь тоже изрядно всего приключается. Утром расскажу. А сейчас и впрямь лучше отдохнуть.

— И никакой политики? — снова улыбнулась Дарья.

— Нет, душа моя, именно политикой мы с тобой и займёмся, — весело сказал он. — Мне дочка позарез надобна. Подрастёт — королевой её сделаю. Ты уж расстарайся, Дарьюшка.

— Наука доказала, что пол ребёнка зависит не от мамы, а от папы, — нарочито серьёзно ответила ему супруга. — Так кто из нас должен стараться?..

Интермедия

— …И много было у вас девок, таких, как ты?

— В нашем подразделении — трое. Две погибли. Одна в бою, другая…в общем, растяжку проглядела. Снайпером была. В артиллерии есть женщины, в подразделениях РСЗО. Почти вся тыловая медбригада женская, и среди полевых медиков девочек много… Ты к чему это спросил?

— Стараюсь понять, что вас на войну понесло. Или иного занятия и впрямь не нашлось?

— Ты когда-нибудь видел разорванных взрывом детей? Нет? А нам — приходилось, целых восемь лет. Когда до меня дошло, что горе не частное, а общее… Нас набралось не так уж и мало. И всё-таки в чём-то ты прав. Таких, как я, быть не должно.

— То-то же. Однако сделанного не воротишь. Раз уж подрядилась быть солдатом, то на полпути не останавливайся. В Полтаве ты изрядно повоевала, теперь повоюешь в Копенгагене… А ты как думала? Посланник — тот же офицер на поле сражения, токмо баталия у него иная.

— У нас я как-то прочла в одной книге: мол, лучше пролить бочку чернил, чем реки крови… Ты уверен, что такое дело стоит поручить именно мне?

— Именно тебе. Ведь ты лучше прочих знаешь, что будет, ежели не справишься. Оттого и стараться будешь на совесть…

4

Петербург действительно строился. И не в последнюю очередь — как цитадель.

Но пока боевых действий не предвиделось, Петропавловская крепость использовалась как место, где можно содержать ценный трофей — пленного шведского короля. Конечно же, не в каземате, Боже упаси! Почётный пленник пребывал в одном из верхних помещений Меншикова бастиона — первого, который вместо дерева сразу строился в камне[13]. Только в этом году работы и завершились, а в соседнем, Государевом бастионе, они шли полным ходом, так что Карл при желании мог слышать, а иной раз, во время нечастых прогулок, и видеть, как его геополитический противник строит крепость, призванную противостоять силе Швеции.

Впрочем, Карл нечасто изъявлял желание прогуляться без Петра, так как в противном случае приходилось довольствоваться обществом четырёх неразговорчивых караульных. Нога шведа заживала без осложнений, к концу осени он уже мог передвигаться самостоятельно, при помощи любезно подаренной ему трости. И надо сказать, что Пётр Алексеевич посещал пленника довольно часто, стараясь держать того в курсе относительно событий в Европе. Попутно государь заново изучал своего невольного гостя, приходя к неутешительному выводу: поднабравшись опыта, «брат Каролус» не сделал из оного никаких серьёзных выводов. Оставалось одно: расположить к себе этого человека, который слишком большое значение придавал личным симпатиям.

Вот и сегодня Пётр Алексеевич решил навестить пленника, заодно устроив ему прогулку по Заячьему острову.

— Если бы вы желали получить что-либо в дар от меня, что бы вы выбрали, брат мой? — спросил государь, когда они прогуливались по дикому ещё берегу, частью заваленному стройматериалами.

— Эту крепость, — не задумываясь ответил Карл, порывисто взмахнув тростью. — Она идеальна.

— Даже в недостроенном виде?

— Да, брат мой. Я не представляю, какие усилия мне пришлось бы предпринять, чтобы хотя бы добраться до неё, не говоря уже о штурме и взятии.

— В таком случае, брат мой, до тех пор, пока вы мой гость, эта крепость — ваша, — Пётр Алексеич перевёл всё в шутку.

— Жаль, я рассчитывал на более длительный срок, — в тон ему ответил Карл. — Вы получили новости из Дании?

— Вряд ли они утешат вас, брат мой: переговорами заинтересовался Версаль.

— Насколько это серьёзно? — Карлу и впрямь новость не понравилась.

— Судите сами: приехал маркиз де Торси.

— О! — шведский король был неподдельно и неприятно удивлён. — Если маркиз сунул туда свой длинный нос, то лишь затем, чтобы лишить сие собрание всякого смысла. Уверен, он приложит все усилия, чтобы участники переговоров как можно скорее перессорились между собой. Но уверены ли вы, что эта дама, ваша родственница, способна сего не допустить?

— В её семействе искусство завершать войны — наследственное, — Пётр Алексеевич произнёс эту фразу с неким намёком. — Вы лично в том убедились.

— Притом, дважды… Брат мой Петер, быть может, нам стоит продолжить беседу во время водной прогулки? Я безумно скучаю по парусу над головой.

Карл желал поговорить без лишних свидетелей, это было понятно. Государь несколько секунд размышлял, не замыслил ли швед какую-то пакость, но по здравому размышлению решил рискнуть. Хотя и взял на борт парусной лодки одного матроса, но выбрал того, кто не понимал по-французски — чтобы и поговорить с «братом Каролусом» на этом языке, и не оставаться со шведом один на один.

Нева в этот день была спокойна, как никогда. Северо-восточный ветер сразу наполнил треугольный парус, с которым управлялся тот матрос, а государь сел править лодкой. Карл, удобно устроившийся на вытертой до блеска банке, оставался в роли пассажира.

— Вы можете свободно говорить о чём пожелаете, если вспомните уроки французского языка, — сказал ему государь, едва они отошли на сотню ярдов от берега.

— Если так, то позвольте вас спросить, — начал швед. — Вы действительно столь безоглядно доверяете этой вашей родственнице?

— Она служит не мне, а Отечеству, — последовал ответ. — Потому в её верности у меня нет никаких сомнений. Но отчего сомневаетесь вы сами?

— У меня сложилось не лучшее впечатление о…современниках этой дамы.

— Вам не повезло связаться с обыкновенными наёмниками, брат мой, — Пётр уверенно правил на середину фарватера, время от времени отдавая матросу приказы по-голландски. — Вся их необычность заключалась лишь в происхождении и умении обращаться с тем оружием. Я имел неудовольствие беседовать с одним из них — кстати, единственным выжившим. Таких, как он, тысячи — готовых кому угодно продать своё умение убивать.

— Понимаю. Ваша родственница своё умение убивать не продаёт, а бескорыстно посвящает Отечеству, — с едкой иронией произнёс Карл. — Мотивация действительно важна. В таком случае готов поверить, что эта дама не пойдёт на предательство по собственной воле. Но она может совершить ошибку невольно, по неопытности в политических делах.

— Брат мой, — Пётр Алексеевич рассмеялся. — Вы полагаете, что дама, которая сумела расставить для вас ловушку, а затем вынудила позабыть о благоразумии и бросаться на штурм крепости — провалит переговоры?

— Вы рассчитываете на её знания, — догадался швед — Притом, знания не о событиях, а о персонах… Ах, чёрт возьми, если бы мог хотя бы предположить сию истину, то никогда бы не отправился в тот поход.

— Отправились бы, брат мой. Разве что подготовились бы основательнее. Слишком многие были заинтересованы в том, чтобы мы с вами как следует подрались.

— Эти люди никуда не делись, как и их интересы.

— Зато условия переменились, — Пётр навострил уши: кажется, удалось навести Карла на интересовавшую его тему. — Теперь недостаточно просто прислать вам отряд наёмников из будущего и дать денег на содержание армии. Когда в Европе всерьёз заговорили о мире, им придётся действовать куда тоньше.

— Брат мой, я не знаю, кто они, но догадываюсь, что к своей цели, какова бы она ни была, эти люди станут идти планомерно, — швед сделал неопределённый жест рукой. — Подозреваю, что для французов они также приготовили сюрпризы. Одно могу утверждать совершенно точно: их нисколько не удивлял тот факт, что здесь находятся люди из иного времени. Это сразу навело меня на некоторые неприятные мысли. Надеюсь, и вам сие послужит предупреждением.

— Предлагаете сплотиться против общего врага?

— Рад, что вы меня понимаете, брат мой. Наши разногласия пусть останутся при нас. Но, когда возникает угроза самому мироустройству, я готов на время забыть о них и стать вашим союзником.

— Ветер меняется, ваше величество, — сказал по-голландски матрос. — С норд-оста на норд-вест. Надо бы возвращаться. Да и темнеет уже.

— Возвращаемся, — согласился Пётр Алексеевич, направляя лодку носом к острову.

Холодный ветер принёс тот острый ледяной дух, который безошибочно указывал на приближение к городу первого зимнего снега. Вскоре лодочка уткнулась в заиленный берег острова, где рабочие уже завершали свои дневные труды и усаживались у костров — стряпать нехитрый ужин. Матрос остался на судёнышке — сворачивать парус и вытаскивать лодочку на берег — а два монарха сразу же пошли на бастион, где им наверняка уже приготовили простую и сытную трапезу.

— Что ж, — сказал государь, когда до скромной комнаты почётного пленника оставалось пройти несколько шагов, — я полагаю, мы с вами найдём общий язык, брат мой. Но помните: едва вам вернут шпагу, как вы вновь окажетесь во власти тех же людей, что и прежде толкали вас к войне.

— Я постараюсь быть предельно осторожным, — негромко ответил Карл. — Впрочем, это случится ещё не скоро… В свете нашего сегодняшнего разговора вновь спрошу, брат мой: вы действительно настолько доверяете этой даме и её…друзьям?

— Безусловно.

— Только ли их верность Отечеству является основой вашей уверенности, или есть что-то ещё?

— Вспомните, брат мой, много ли друзей было у тех…наёмников? Я имею в виду, имели ли они близкие знакомства с кем-либо из числа ваших солдат, офицеров?

— Нет, — уверенно заявил Карл. — Я понимаю, к чему вы клоните. И надеюсь, что вы правы в своей оценке разницы между…теми людьми.

— Моя уверенность опирается на большой опыт, — сказал Пётр. — Сужу о людях по делам их, как завещал нам Господь. А пока давайте воздадим должное ужину.

Глава 3

Одного поля ягоды

1

Дождь — он и в Дании дождь. Мокрый, моросящий и мерзопакостный. И холодный, к тому же. Король Фредерик был вынужден отменить прогулку для господ дипломатов, ради которой собирался вывести в море свою личную яхту, но от посещения русского флагмана отказаться не смог. Уговаривали перенести визит, но «Полтава» на днях должна была поднимать якорь и отправляться в Кронштадт. Потому и королю, и его свите, и дипломатам пришлось надевать добротные плащи, садиться на шлюпки и отчаливать в сторону стоявшего на рейде линкора. Хотя, нельзя было сказать, что его величеству не было интересно. Ещё как было! Ведь этот линкор стал первым кораблём своего класса, сошедшим со стапелей Адмиралтейской верфи Петербурга — города, которому едва исполнилось пять лет.

Впрочем, только этим «Полтава» от своих собратьев, изготовленных на европейских верфях, и отличалась, и король Фредерик не преминул отметить сие. Да и команда частью голландско-английская, лишь половину экипажа составляли русские. Хотя, приём ему оказали воистину королевский, тут не поспоришь.

Наконец промокшие и продрогшие гости покинули флагман. Пожалуй, довольным этой поездкой остался только датский король: отныне у шведов, его давних наследственных недругов, будет острастка на море. Да ещё французский посланник, пожалуй, не сожалел о том, что его не пригласили визитировать русский флагман. У него были иные заботы: только что маркиз отправил в Версаль письмо, в котором описал весьма холодный приём со стороны датского монарха. Но хуже всего для француза было то, что дипломаты, съезжавшиеся на переговоры, старательно избегали общения с ним. Даже голштинцы.

Это было очень плохо. Даже слов нет, чтобы выразить, до какой степени. В Версале нынче и без того царит смятение от неизвестности, в которой пребывает королевское семейство. Поражение шведов, поражения на полях войны за испанское наследство — всё это также не способствует улучшению обстановки. Отсюда и отвратительное поведение иностранных дипломатов: они имеют смелость полагать, что с Францией можно не считаться.

Отношения практически со всеми участниками переговорного процесса у французов давно выяснены. Австрия — прямой враг. Англичане и голландцы — аналогично. Дания, Пруссия, Саксония — враги шведов, а значит, и Версалю не друзья. Два голштинца, один из которых при живом короле открыто зарится на шведскую корону, а другой готов на всё ради мира и тишины, чтобы поправить пошатнувшиеся финансы Шведского королевства? Помилуйте, они сейчас мало что решают… Анализируя обстановку, маркиз де Торси пришёл к единственному и крайне неприятному выводу: решение возложенной на него дофином задачи — а также деликатного вопроса, касаемого походной казны шведского короля — возможно лишь при помощи русских. Они сейчас «на коне», в ореоле победителей. Их посол? Согласно более ранним донесениям из Дании, господин Измайлов весьма сведущ в вопросах вербовки специалистов для нужд России, но в нынешних переговорах участия не принимает. Тем более этим не грешат чиновники посольства. Остаются недавно прибывшие супруги Меркуловы — как раз они в переговорах участвуют. Дама? По слухам, в делах военных она и впрямь разбирается, а уж взять в плен шведского короля и увести пленника из самого сердца лагеря его армии… Словом, мадам Меркулова действительно недурной офицер, однако сведуща ли она в делах политических? И не является ли ширмой для прикрытия истинного переговорщика — своего мужа?

Разговаривать с русскими придётся в любом случае, а значит, маркизу придётся встретиться с этой четой. Тогда и выяснил, кто из двоих на самом деле представляет особу царя Петра.

Хорошенько обдумав, как стоит обставить встречу с этой супружеской парой, чтобы возможные политические издержки от неё были минимальными, маркиз собственноручно начертал любезное письмо, адресованное мадам Меркуловой. Интересовался здоровьем русского царя и его семейства, спрашивал, насколько хорошо содержат пленного шведского короля и не нуждается ли тот в чём-либо, и под конец прозрачно намекнул, что здесь в Копенгагене никто толком в шахматы играть не умеет. Потому он предлагает сразиться на шестидесяти четырёх клетках в любое удобное для мадам время.

Маркиз отправил это письмо с посыльным, коим стал не кто-нибудь, а один из его личных секретарей. Притом, не из последних, представитель старой дворянской семьи Сен-Жермен. Лет шесть назад, или чуть более того, тогда ещё совсем молодого человека порекомендовали сразу два его родственника — шевалье де Ла Мотт-Барас и де Ла Мотт-Кадиллак, который ныне губернаторствует в Новом Свете. Ожидания шевалье де Сен-Жермен вполне оправдал: ловок, хитёр, иной раз подаёт отличные идеи, предпочитает не высовываться. Сейчас эти его качества как нельзя более кстати, равно как и его привлекательная внешность. Где-то в Нормандии шевалье ожидают жена и маленький сын, что, впрочем, не мешает молодому дипломату использовать своё обаяние для исполнения дипломатических миссий. Да и кого это по нынешним временам беспокоит? Разве что мужей-рогоносцев… Итак, шевалье через каких-то полчаса нанесёт визит в дом купца Эдингера[14], где русские сняли бельэтаж. Датский король раньше полудня никого не примет, и это в лучшем случае, потому с утра господа посланники вольны делать что угодно, в том числе принимать гостей.

Маркиз решил дождаться реакции русских на визит секретаря и письмо, и только после этого делать какие-то выводы. Он уже однажды крупно просчитался, полагая поражение России неизбежным. Теперь следует быть осторожнее.

2

— Катя, на что нам столько челяди? Давай половину выгоним. Денег дай, пускай едут куда хотят.

— Это не челядь, солнышко, это соглядатаи, — ответила супругу госпожа посланник. — Я точно знаю, кто кем приставлен. Луиза, например, Петру Алексеевичу доклады шлёт. Но пусть смотрят и слушают, мы с тобой ничего такого не делаем.

— Мы с тобою вообще ничего не делаем, дружочек. Если не считать того, что мужу и жене делать надлежит. Всё ждём и ждём, а чего — непонятно. Ждали саксонца, думали, с его приездом дело пойдёт, а ничего подобного не случилось. Как засел у себя в гостинице, так и сидит, будто сыч в дупле.

— Наверное, тоже чего-то ждёт, и я знаю, чего именно: чтобы мы с тобой к нему в гости стали набиваться.

— Это Россия Саксонии надобна, а не наоборот. Пусть он за нами и бегает…

…Старая военная привычка просыпаться ни свет ни заря пробуждала Меркуловых задолго до рассвета. Но так как в эти времена активная жизнь была строго привязана к дневному свету, а в конце ноября дни короткие, у них оставалась масса времени и для личных вопросов, и на поговорить о делах. К слову, здесь было принято экономить на свечах. Катя знала, что такое положение сохранялось в Европе как минимум до массового распространения электрического освещения, и не предъявляла никаких претензий. Но как же это было неудобно! Потому она решила экономить на чём-нибудь другом, например, на представительских расходах.

Здесь в порядке вещей возить за собой пятнадцать сундуков с гардеробом, каждое платье в котором стоит как квартира в неплохом доме? Урежем до трёх, хватит с головой. Кате было наплевать на пересуды фрейлин датской королевы, а выбранные в дорогу платья в количестве семи штук вполне хороши: и к лицу, и выглядят богато. Алексей и вовсе ограничился тремя приличными нарядами — двумя цивильными и парадным мундиром драгунского полковника. И знаете, небо на землю от этого не упало. «Зато у них в доме свечи допоздна горят и с раннего утра зажигают, и на прачек они не скупятся», — судачили придворные кумушки, в который раз перемывая косточки посланникам русского царя. По мнению датского двора, это было признаком варварской расточительности, куда разумнее было бы потратить деньги на новое платье.

Вереницы знатных гостей в дом купца Эдингера, снятый ими за вполне вменяемые деньги, тоже не наблюдалось, а значит, экономили ещё и на приёмах, где полагалось подавать к столу дорогие яства и напитки. Так и будет продолжаться, пока не проявится истинный политический вес России в новых европейских комбинациях, и Катя ждала. Чего именно? Кто первым нанесёт визит не послу Измайлову, а ей, как представителю Петра на переговорах.

Около семи часов утра они как правило вставали, зажигали свечи, надевали домашнее платье и предавались питию утреннего кофе: Алексей пристрастился к этому напитку с самой первой чашки, испитой, если не изменяла память, в обществе самого государя. Это утро исключением не стало. А за утренним кофием и разговоры шли, как и полагалось в неформальной обстановке, тоже неформальные. Но сегодня этот семейный церемониал был нарушен стуком в дверь.

— Мадам, месье, — супруги услышали немного удивлённый голос Луизы, исполнявшей обязанности домоправительницы. — Могу ли я войти?

— Входите, Луиза, — ответила Катя.

Домоправительница, почтенная женщина лет пятидесяти, командовавшая прислугой, немного робела в их присутствии. Вошла в комнату, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть бочком и ни за что не зацепиться юбкой.

— Доброе утро, мадам. Доброе утро, месье, — она присела в коротком реверансе. — Только что явился некий шевалье де Сен-Жермен, уверяет, что желает встречи с вами.

— Один из секретарей маркиза де Торси? — удивилась Катя. — Вот так сюрприз. Что ж, скажите шевалье, что мы примем его…через полчаса. И пригласите Мадлен, пусть поможет мне одеться.

— Платье парадное, мадам?

— Нет. Зелёное, для выхода.

— Мундир надену, — Алексей допил кофе. Он уже сообразил, что приём тоже будет неформальным, а значит, нечего рядиться, словно на аудиенцию к королю.

Катя ему даже завидовала: пошёл человек в комнату и самостоятельно оделся. А ей в ближайшие полчаса предстояло изображать из себя живой манекен, на который камеристки будут натягивать изысканные тряпки в несколько слоёв. Причёску уложат уже после церемонии облачения в платье. Ну, а драгоценности она подберёт сама — из тех, что дорогие родственники подарили к свадьбе.

И опять же — никакого парада. Обычное выходное платье, непритязательные серьги, колечко. Всё. А косметикой Катя не пользовалась принципиально, после рассказов сестры, из чего её здесь делают. Да и полчаса на исходе. Хотя в этой эпохе с пунктуальностью было не очень, но она не собиралась избавляться от старой доброй привычки — соблюдать указанные сроки с точностью до минуты. Иными словами, супруги Меркуловы приняли гостя как положено: точно в назначенный срок Луиза провела француза в комнату, где слуги уже накрыли стол с лёгким завтраком. На три персоны.

Первое, что сразу же обратило на себя внимание — это взгляд шевалье. Умный, холодный, расчётливый…и прицельный. Катя сразу поняла, что они с французом одного поля ягоды. Всё остальное — внешность, костюмчик, манеры — сразу отошло на второй план, хотя тоже заслуживало оценки. Она не сомневалась, что шевалье тоже с первого взгляда определил в ней, так сказать, коллегу по ремеслу. По тому самому, которое в их случае не афишируется.

Ну, что ж, и в политических баталиях тоже бывают встречные бои. Штыки вперёд, госпожа действительный статский советник.

Интермедия

— Это не уголовка, Пётр Алексеевич. Это работа для контрразведки. Я могу собрать доказательную базу, но настоящий преступник вне моей компетенции. Причём, сукин сын это знает и даже не пытается уйти из города. Мы проверили: за всё время ни один иностранец пределов Петербурга не покидал. Все на месте.

— С чего ты это взял? Пожелай я уйти из города, сделал бы то десятью способами.

— Свой бы так и поступил. А мы имеем дело с иностранцем, который не смог бы у нас как следует спрятаться — он России не знает. Потому либо будет сидеть в городе, либо если и попытается уйти, то известным способом — через порт или дорогой.

— Ежели у него здесь сообщника нет, который его укроет.

— А это самый хреновый из возможных вариантов. Тогда мы его до морковкина заговенья будем искать. Или пока он снова себя не проявит.

— Этого хоть, убиенного из реки, опознали?

— Опознали. Дезертир, сбежавший к шведам ещё под Нарвой. До битвы. Семёновцы из старослужащих его узнали. Русский, из тверских дворян. Сюда прибыл как голландский корабельный мастер, под чужим именем. Самое смешное, что и опрошенные голландцы в шоке, они принимали его за своего. Я бы такими кадрами не разбрасывался. Как ты думаешь, кто мог использовать его в роли простого посредника-вербовщика?

— Дознаюсь, — мрачно пообещал государь. — Ищи далее. Что найдёшь — сразу докладывай.

3

То, что этот шевалье не простой, поняла с первого взгляда не только Катя, но и её супруг. Несмотря на изысканный наряд, и на то, что гость прибыл в карете, он предпочёл чулкам и башмакам великолепно начищенные ботфорты. В петле поясной портупеи у него была привешена видавшая виды боевая шпага — уж отличить оружие, побывавшее не в одном сражении, от парадных образцов Меркуловы могли с первого взгляда и безошибочно. С виду шевалье был хорош собой, высок и строен — эдакий типичный светловолосый нормандец, далёкий потомок викингов — а его манеры нисколько не отдавали казармой. Скупые и точные движения выдавали в нём бывшего военного, притом совсем не рядового солдата. Но и это здесь было в совершеннейшем порядке вещей, дворяне часто начинали свою карьеру в армии, а затем уже двигались по чиновной линии. Достаточно посмотреть на Алексея, который ещё полгода назад капитанствовал в Белгородском драгунском полку, а сейчас находится примерно в одном представительском ранге с этим французом. И всё же тот взгляд, самый первый, мимолётный, которым он окинул хозяев, едва войдя в гостиную — однозначно его выдал.

О таком взгляде говорили: «Срисовал». То есть шевалье в полной мере владеет искусством построения психологического портрета по внешнему виду и поведению собеседника. Идеально для разведчика. И насколько точным был составленный им виртуальный образ самой Кати, зависело лишь от профессионализма их обоих: насколько она сумела скрыться за ширмой обычной придворной дамы и насколько француз сумел эту уловку разгадать.

Тем не менее, супруги Меркуловы весьма радушно встретили гостя и пригласили разделить с ними завтрак. Отказываться француз не стал.

— Прежде всего, шевалье, прошу исполнить мою маленькую просьбу, — с любезной улыбкой сказала госпожа посланник. — Мой супруг только приступил к изучению французского языка, потому сделайте одолжение, давайте перейдём на немецкий.

— Как вам будет угодно, мадам, — де Сен-Жермен был сама любезность. — Насколько я понимаю, речь идёт о саксонском его варианте? Или продолжим говорить на северогерманском диалекте, коим вы, судя по произношению, владеете?

— На ваше усмотрение.

Француз вновь рассыпался в любезностях, после чего и хозяева, и гость воздали должное датскому пирогу с ветчиной. Запивали всё лёгким белым вином, которое в приличных домах шло почти как компот, к любой повседневной трапезе. И завязка разговора, как и следовало ожидать, касалась гастрономической темы.

— Великолепный пирог, — сказал француз. — Вы предпочли датскую кухню всем прочим? Если не секрет, почему?

— Всё очень просто: наш повар — датчанин, — невозмутимо ответила Катя. — Впрочем, подобные вопросы лично меня никогда особенно не волновали. Вы ведь и сами наверняка знаете, каково приходится офицеру в военном походе. Иной раз радуешься самому факту наличия завтрака.

— О, мадам, я премного наслышан о вашем военном прошлом, — сказал француз. — Признаюсь, именно это и привело меня сюда.

— Вы здесь из одного лишь любопытства?

— Я явился к вам в роли вестника — у меня письмо от маркиза де Торси — однако не будь вы столь неординарной персоной, меня бы здесь не было. Дама, избравшая трудный путь боевого офицера — такое явление, прямо скажу, нечасто встречается, а я безумно любопытен… Не покажусь ли я назойливым, если осмелюсь задать вам несколько вопросов?

— Вам куда более интересно, дам ли я на них ответы, — Катя изобразила улыбку. Именно изобразила: ей было совсем не смешно. — Скажу честно: я не очень люблю отвечать на вопросы. Это тоже одна из привычек, оставшихся в наследство от военной службы. А письмо от маркиза де Торси… Что ж, удивлена. Не ожидала, что министр иностранных дел Франции удостоит мою скромную персону своим вниманием.

Француз, услышав в её последних словах тонкую иронию, извинился, что сразу не вручил послание маркиза. Ничего необычного в самом письме не было, разве что очень дорогая бумага, да зашкаливающее количество декоративных завитушек, из-за которых иной раз текст невозможно прочесть. Тем не менее, Катя с горем пополам прочитала послание маркиза, не без удивления отметив, что он напрашивается на встречу, в связи с чем и прислал одного из секретарей — разведать обстановку. Вот это номер: глава внешнеполитического ведомства Франции, внезапно, намерен самолично нанести визит «тёмной лошадке» Европы. Что ж, маркиз поступает хитрее, чем Август Саксонский, который в свою очередь ждёт, что русские начнут проситься к нему на приём. А такие тонкости — кто к кому ходит в гости, и кто первым начинает стучаться в двери — в дипломатии очень важны.

— Боюсь, шевалье, вам снова придётся побыть в роли вестника, — любезным тоном проговорила Катя, сворачивая письмо. — Послание таково, что требует ответа.

— Буду счастлив услужить вам, мадам, но…лишь при одном условии, — улыбнулся де Сен-Жермен. — Умоляю, расскажите о Полтавской баталии! Свидетельства из уст её непосредственных участников бесценны!

— Но мы не участвовали в самой баталии, мы лишь защищали крепость, которую осадил Карл Шведский.

— Тем более. Ведь все говорят о сражении в поле, и крайне мало — об осаде города, который шведы взять так и не смогли.

— Они очень старались, — Алексей счёл нужным заговорить — впервые за всё время. — Но давайте всё по порядку. Если пожелаете, я начну рассказ, а моя супруга в это время составит ответ маркизу.

«Спасибо, солнышко», — Катя одними глазами высказала мужу самую искреннюю благодарность. Ведь за трескотнёй француза подспудно чувствовался прессинг. Он давил на психику, вынуждал раскрыться, пытался «читать» жесты и мимику. Очевидно, считал подобный напор аналогом разведки боем. В двадцать первом веке всё-таки старались действовать тоньше, видимо, накопленный опыт сказался. В том числе и из века восемнадцатого.

Господи, и правда, ну зачем было оставлять военную службу? Насколько там было проще и понятнее, чем здесь…

Тем не менее, пока её Алёша вызвал огонь на себя, она написала маркизу ответ — в самых изысканных выражениях, разумеется. Да, она не имеет ничего против шахматной партии и сопутствующей беседы на какую-нибудь достойную тему. Да, маркиз может избрать любой удобный для него день и час, и заранее уведомить о визите. Всё. Собственно, больше ничего пока и не требуется. Формальности соблюдены.

А о явлении одного из секретарей маркиза в гости к русским моментально станет известно всем заинтересованным лицам. Тихая спокойная жизнь закончилась.

Может, это и к лучшему. Потому что на тихую спокойную жизнь у Кати с некоторых пор была стойкая аллергия.

4

— Вы не ошиблись, маркиз. В этом дуэте ведёт дама.

— Сомнений не осталось?

— Никаких, — шевалье де Сен-Жермен с почтением вручил своему патрону ответное письмо. — Если вы хотите говорить с истинным представителем русского царя, то это она.

— Не думал, что всё столь прямо и бесхитростно…

— Бесхитростно? — усмехнулся Сен-Жермен. — Ваше сиятельство, я словно на дуэли побывал. Причём все мои атаки либо были парированы, либо провалились в пустоту. Она не приняла встречный бой, но и я ничего существенного не добился.

Комнаты, что занимал маркиз де Торси, были по французским меркам довольно скромны. Но здесь имелось всё необходимое для комфортного проживания, а значит, не стоило обращать внимание на отсутствие утончённых декоров. В конце концов, для его миссии совершенно не важно, какого цвета и с каким узором обойная ткань на стенах. Наверняка точно так же рассуждают и эти русские — муж и жена — которые избрали своей резиденцией дом богатого купца. Дело прежде всего, удобства — после. Это хорошо. Значит, уже есть нечто общее, зацепка, благодаря которой можно завязать предметный разговор.

А шевалье де Сен-Жермен как будто взволнован. Интересно, в чём дело? Такое с ним впервые.

— Дама явно не простушка, — начал маркиз. — Любопытно, что именно вы в ней разглядели?

— Что разглядел… — шевалье стал мрачен. — Она спряталась, словно за крепостную стену. И я понял, что чувствовал шведский король, когда раз за разом бросал войска на штурм и получал афронт за афронтом.

— Иными словами, мадам не показалась вам лёгкой добычей.

— Увы, ваше сиятельство, эта сторона моих дарований, боюсь, останется невостребованной. Никогда не видел, чтобы дама была настолько равнодушна ко мне… Если желаете видеть, что она из себя представляет — просто откройте ту иллюстрированную брошюру. На одной из гравюр изображена эта дама в мундире офицера, готовящаяся отдать солдатам приказ открыть огонь. Вот там она настоящая, без дипломатических кружев. Запугать, обольстить или подкупить её? Увольте. Мы с нею говорим на одном языке, ваше сиятельство, а значит, эти варианты никуда не годятся.

— Я был бы весьма удивлён, если бы русский царь прислал на подобные переговоры бесхитростную персону, — проговорил маркиз. — А дама это, или кавалер, не имеет особенного значения. Значит, мне придётся искать разумные аргументы, чтобы убедить её в своей правоте — коль уж ни запугать, ни обольстить, ни подкупить не получится. Но я весьма благодарен вам, Сен-Жермен. Ваши выводы сэкономят мне немало времени.

— Будут ли у вашего сиятельства какие-либо распоряжения для меня?

— Да, шевалье. Будьте готовы сделаться завсегдатаем в доме у этих русских. Я должен знать каждый их шаг.

— Это рискованно.

— Быть дипломатом в наше сложное время — уже само по себе риск, Сен-Жермен. Но это ещё не всё. Вы должны, уж не знаю, каким способом, разузнать у этой дамы, что она ведает о деньгах, которые были захвачены в шведском лагере, и о документах… Впрочем, нет, о документах я попытаюсь разузнать по иным каналам. Итак, ваша задача — стать лучшим другом этой дамы. А я пока подготовлю тезисы для будущей беседы с нею… Эти русские — совершеннейшая загадка, Сен-Жермен. Когда начинает казаться, что изучил их вдоль и поперёк, они умудряются преподнести изрядный сюрприз. И чаще всего — неприятный…

5

…Как и стоило ожидать, слух о визите секретаря французского министра в скромный дом купца Эдингера очень быстро стал достоянием дипломатической общественности. И первым, кто на это событие отреагировал, стал Август Саксонский, как никто иной умевший держать нос по ветру. Слава Богу, хоть сам не явился — прислал своего представителя, а тот уже раскланялся по всем правилам куртуазии. Следующим стал австриец фон Зинцендорф, явившийся с самым любезным видом и самыми приветливыми речами. Оно и понятно: Австрия не желала даже малейшего сближения России и Франции, и раз предотвратить визит маркиза де Торси к русским уже невозможно, то стоит перебить его возможные предложения своими… За крупными игроками потянулись ребята помельче. Визит нанёс даже прусский посланник фон дер Гольц, имевший зуб на царя Петра… Словом, маркиз де Торси ещё не переступил порог дома, снятого русской парой, а они уже стали чуть ли не новыми светилами дипломатического небосклона.

И он, шевалье де Сен-Жермен, принял в это самое активное участие. Хотя с огромным удовольствием пристрелил бы обоих, и мужа, и жену.

Слава Богу, они не догадывались, что перед ними — их злейший враг. Не то ещё кто кого бы пристрелил.

Интересы дела, интересы Братства требовали исполнения нынешнего замысла маркиза де Торси. Шевалье должен стать лучшим другом этой дамы? Так и будет. Понадобится — станет защищать её шпагой и пистолетом. Но если маркиз хочет подобраться к тайне происхождения лишних денег в походной казне короля Карла, то задачей шевалье будет совсем иное.

Судя по некоторым сведениям, эта дама — одна из тех, кто непосредственно виновен в срыве планов Братства. Тех самых планов, к осуществлению которых готовились не один десяток лет, ради которых жили и действовали несколько поколений братьев. И в тот момент, когда столь великие усилия наконец должны были увенчаться триумфом, последовал грандиозный провал.

Некоторое время ушло на то, чтобы установить истину и виновных. Теперь основной задачей Братства является одно: найти и покарать их. Притом, так покарать, чтобы память об этой каре вселяла трепет в сердце любого, кто только помыслит встать на пути Братства. Но для того, чтобы покарать эту даму, и в самом деле придётся стать её верным другом…

А маркиз… Он не входит в Братство, но, сам того не ведая, служит ему. Хотя, если слишком близко подберётся к источнику денег… Шевалье мог бы во всех подробностях рассказать де Торси, кто, сколько и зачем дал шведскому королю серебра и золота, но пусть маркиз пребудет в неведении. Он пока ещё полезен. Неплохая идея — поспособствовать реализации планов одной из шведских группировок, желающих устроить побег своего короля. Такой ход сразу ослабит позиции России. Кроме того, диверсии на мануфактурах, с которыми так носится царь Пётр — тоже не худшая из затей Братства, и маркиз невольно её продвигает. Потому его судьба пожить и поработать на благо братьев. А значит, о тех деньгах маркиз узнает ещё не скоро.

Шевалье де Сен-Жермен постарался сосредоточиться на своей текущей задаче. О том, чтобы стать любовником дамы, и речи нет. Она его к себе не подпустит, это совершенно ясно. Но если, упирая на офицерское братство и воспоминания о былых подвигах, добиться её дружбы, то можно достичь куда большего, чем традиционным путём.

Да будет так.

Интермедия

— Похоже, Алёшенька, к нам в гости заглянул матёрый волчара.

— Ты о том шевалье? Что тебе в нём не по нраву?

— Всё, солнышко. Буквально всё. Мы с ним одного поля ягодки. Не удивлюсь, если он напрямую работает на французскую разведку… или ещё кого позубастее.

— То есть не шевалье при маркизе, а маркиз при шевалье. Занятно. Маркиз-то хоть знает о том?

— Вот это мы скоро и выясним. А потом обменяемся данными с Петром Алексеевичем. Подозреваю, что у него сейчас тоже интересно…

Глава 4

Север — юг

1

«…Задача французов — сорвать переговоры. Задача англичан — исключить саму возможность проведения каких-либо переговоров с нашим участием и с учётом наших интересов. То есть просто вышвырнуть нас из процесса, поставив в положение колонии. Угадай, кто ближе к реализации своего плана? Верчусь, как уж на сковородке, но думаю, что игра по их правилам ни к чему хорошему не приведёт. Ибо колода краплёная. Предлагаю в приватных разговорах вести беседы без увёрток. Прямота суждения — не самый плохой ход, особенно когда думаешь, что говоришь…»

И снова письмо от Катерины. Написала открыто, без шифрования, и передала с боцманом «Полтавы». По её словам — человек надёжный, хоть и нравом по-моряцки буен. Надобно присмотреться к сему Сенявину[15], ежели толк в нём есть, то и карьер ему со временем будет исправный. Флот растёт, офицеры — притом из своих — надобны.

На дворе декабрь, за окном промозглая приморская стужа с метелью. Зимний дворец ещё не достроен, живут в Летнем, однако хорошо, что при его возведении послушал советов Артемия Сергеича и знатно утеплил сие строение. Ни единого разу о том не пожалел… В кабинете тепло, в соседней комнате Дарьюшка с детьми — слышно, как с Петрушей и Павлушей в загадки играют, да изредка попискивает в колыбельке самый младший — Сашка. А на душе — мрак и холод.

В Петербурге, в его парадизе — орудует явный враг, притом чувствует себя как дома. А там, в Дании, у Отечества без всякого стеснения пытаются отнять плоды Полтавской виктории. Оставить Россию в одиночестве, а самим составить комплот, в точном соответствии с предвиденным ранее. Что ему остаётся? Лишь одно: дозволить своему посланнику действовать по усмотрению. Пытаясь ограничить Катьку дополнительными условиями, он лишь помогает врагам.

Страшно ли ему? Безусловно, да. Хотя в том он никому, кроме жены, не открылся, но существует опасение, что разномастные немцы найдут себе предводителя и начнут вредительствовать всем, кому только смогут. И хорошо, ежели речь зайдёт о курфюрсте ганноверском или короле прусском. А ежели к тому дню Георг Ганноверский станет ещё и королём Англии?.. Англичанам невыгодно рвать отношения с Россией: что их флот ныне без русского мачтового леса, пеньки, льна для парусов? Однако ежели наградою за временные неудобства станет полное подчинение России, они готовы немного потерпеть, ибо в случае победы в их распоряжении окажется ключ к мировому господству. Притом много ранее двадцатого столетия.

Противостоять английским претензиям на равных ныне могут одни французы. Но пока ещё дышит старый король, пока действует его кабинет, они с упорством одержимых продолжат воевать с Россией руками турок — ибо шведов из сего комплота выбили надолго. Пётр Алексеевич не исключал, что «брата Каролуса» попытаются тем или иным способом выкрасть до подписания договора, потому охрана коронованного пленника была усилена егерями. А французы… Луи Четырнадцатый совсем из ума вышел, совершенно серьёзно считает, что управляет всеми делами в Англии, а значит, нет резона обращать на них внимание. Незадолго до Полтавской баталии изволил ему, царю русскому, прислать письмо, будто собственному губернатору в колонию — с требованиями и без должного титулования. Само собою, на то письмо ответа не последовало: больно много чести… Катерина говорила, что в их истории старик в сии годы так сильно не хворал, что пришлось бразды правления дофину передавать. Да и сына с внуком и старшим правнуком старый чёрт пережил. А здесь вот как вышло: не вынес вестей о полном разгроме шведов. Ежели лекари его совсем уморят, Пётр Алексеевич плакать точно не станет. И тогда откроется возможность убедить дофина обернуться наконец и дать укорот англичанам.

А начинать следует прямо сейчас, не дожидаясь, пока старый Луи Богу душу отдаст. И раз маркиз де Торси самолично прибыл в Копенгаген, то пусть Катька его в оборот берёт. Немцам с датчанами станет показывать, будто бы Россия намерена установить должные отношения с Францией, а французам — демонстрировать любезности в адрес цесарцев, пруссаков и тех же датчан. Ну, а ежели она сумеет напустить тумана английскому посланнику, уверяя, что всё сие не более, чем ширма для самых дружеских отношений с Англией… Ежели управится, то вернётся домой в чине тайного советника.

И Василий Лукич уже в Копенгаген выехал, тот ещё ловкач. Пусть Катька под его началом поработает, ей полезно.

В декабре редко воюют. В это время обычно в тиши кабинетов скрипят перья и шуршат бумаги. Самое опасное время, когда громче всего говорят недруги. Но и Россия нынче имеет свой голос.

На столе у государя не только письмо от Катерины, но и проект её новой статьи для европских газет. С текстом надобно как следует поработать, дабы, словно новоизобретённая бригантина Скляева[16], проскочить под самым носом у вражеских эскадр и не получить при том залп в упор. Непростая задача, да и времени в обрез. Однако статья должна появиться в газетах не позднее третьей декады декабря — в Европе аккурат отпразднуют Рождество и Новый год, будет что почитать на досуге.

Пусть читают. Тем занятнее пойдут дела в Копенгагене. А весной видно будет, насколько хорошо это сработает. К Катькиной статье надобно кое-что дописать, из самых свежих новостей. И тогда она уже перепишет набело и отправит сие к издателям.

2

Полтава изменила многое. Не только европейские расклады были смешаны в кучу и перетасованы заново, но и в мусульманском мире произошли без преувеличения тектонические сдвиги.

Пока в Копенгагене полным ходом шли двусторонние встречи между представителями высоких договаривающихся сторон, в столице Высокой Порты — Истанбуле — в одну по-зимнему долгую, безветренную ночь во дворце Топкапы происходило некое движение. Вообще-то султанский дворец всегда жил своей жизнью, даже глубокой ночью. Но в этот раз наблюдавшаяся там активность явно отличалась от повседневной. Сновали туда-сюда отдельные люди и небольшие группы янычар, возглавляемые офицерами в головных уборах с высоким пером на челе. Тихо, словно мышки, сидели в гареме мать, наложницы, сёстры и маленькая дочь султана Ахмеда Третьего. Они ещё помнили, как он сам пришёл к власти — точно такой же ночью, вынудив своего брата отречься от престола. Взрослых братьев у султана больше не осталось. Племяннику Махмуду десять лет. Аллах был немилостив к Ахмеду, отняв у него в течение года трёх маленьких сыновей. Потому предъявить права на престол мог лишь Махмуд… или тот, кто за ним стоял, ибо по малолетству этот принц вряд ли бы способен составить и возглавить заговор против дяди. Называли имя Нуман-паши Кёпрюлю — мол, это его рук дело.

Тем не менее, вновь на горизонте возникла фигура бывшего великого вазира Балтаджи Мехмеда-паши. Обратившись к янычарам, он призвал не слушать негодяя Нуман-пашу, который продался франкам за их презренное золото, чтобы возвести на престол десятилетнего мальчика и самому править за него. Некоторое время янычары колебались, но всё решил Морали Ибрагим-паша, который приказал кораблям подойти на минимальную дистанцию ко дворцу и открыть орудийные порты. Среди янычар пересказывали предупреждение капудан-паши — мол, если мятежники сложат оружие до первого выстрела с кораблей, они будут прощены. Если после — не видать им пощады. Яснее выразиться было невозможно, и потому янычары вняли голосу разума и бывшего вазира. Голову Нуман-паши в срочном порядке отделили от туловища и доставили султану в качестве повинной.

Мятеж был оперативно подавлен, а не менее оперативно подсуетившийся Балтаджи Мехмет-паша снова стал вазиром. Верных людей надо награждать.

Принца Махмуда дядя убивать не стал: пока у него самого нет живых сыновей, племянник оставался единственным наследником рода Мехмеда Фатиха. Но принца заперли в роскошной комнате, допуская к нему лишь немых слуг и пару пожилых учителей. Нетрудно было догадаться, что судьба мальчика, буде у Ахмеда явятся здоровые сыновья, могла повиснуть на волоске. Закон всё того же Мехмеда Фатиха предписывал по восшествии на престол избавляться от родственников мужского пола. С некоторых пор закон смягчили, и это немедленно привело к череде переворотов, как удачных, так и не очень.

На сей раз Ахмед отделался испугом. Посол России Пётр Толстой, ранее писавший канцлеру Головкину: «А предуготовление к войне чинят немалые и являются ко мне не зело приятны», — теперь депешировал в Петербург о том, что султан, хочет или нет, а должен будет начинать заваруху. Такова была его плата за то, что удержался на троне, пришлось пообещать янычарам и военачальникам новый поход против неверных. И что подогреваются эти настроения щедрыми золотыми россыпями из рук французского посланника барона де Ферриоля. «Мыслю я, купно с цесарским посланником Иваном Тальманом[17] надобно держаться», — писал Толстой, так как предполагалось, что турки традиционно арестуют посла страны, которой объявят войну, а австриец найдёт способ быстро оповестить об этом. Фон Тальман был в этом солидарен и обещал русскому коллеге сделать всё возможное, чтобы весть о войне пришла в Петербург как можно скорее. Тем более, что француза он тоже терпеть не мог.

Но пока выступать в поход против России турки не торопились. Они ждали. Ждали весны, обещанных французами денег, кораблей и военных инструкторов, сбора и подвоза припасов. А ещё — они ждали добрых вестей о том, что султан севера, Карл, свободен и вновь стоит во главе армии.

Интермедия

— Что означает усиление караулов, брат мой?

— Ничего хорошего. Вас собираются, прошу прощения, освобождать.

— Ничего не имею против свободы, однако, для чего сие? У меня остался лишь флот, армии больше нет.

— Иной раз и флота довольно. А за армией дело не встанет. Ради того, чтобы досадить нам, и своих солдат вам подкинут.

— Честно говоря, предпочёл бы ваших, брат мой. С ними я скорее добуду немеркнущую славу, чем с какими-то жалкими французами, которых бьют даже австрийские увальни.

— Своими я и сам покомандую. А вам я бы советовал вспомнить собственные слова насчёт наших разногласий и прочего.

— Я всё прекрасно помню. Но неужели мне нельзя немного помечтать?..

3

Чем дальше шло расследование, тем сильнее у «Холмса» крепло подозрение, что взрыв парового котла на флотской лесопилке был отвлекающим манёвром.

На чём Юрий Николаевич основывал свои выводы? Вроде бы ни разу не наткнулся на что-то, однозначно указывающее в этом направлении. Но мелкие намёки, словесные и вещественные, рассыпанные то тут, то там — словно мыши нагадили — складывались именно в такую картину.

Кто выигрывал от приостановки работы лесопилки на несколько дней? Собственно, никто. Там и так собирались ставить второй котёл, просто немного ускорили темпы его установки. Со здешними сроками постройки кораблей задержка в полгода или даже год была практически в пределах нормы. А вот шумиха, и отвлечение всех наличных дознавателей на это дело… Кто-то очень хорошо знал, что Пётр Алексеевич весьма болезненно воспринимает любые нападки на флот. Так как поджечь готовые или строящиеся корабли не получилось бы ни при каких условиях — уж поверьте, там охрана даром свой хлеб не ела — то оставалось произвести атаку на менее охраняемый объект. Лесопилку, то бишь. Тем более, там и паровой котёл в наличии, а то, что эти штуки при определённых условиях умеют взрываться, уже знали. Одним словом, идеальная цель для…отвлечения внимания.

Отвлечения — от чего?

С этими выводами он и явился пред светлые очи государевы, причём подгадал так, чтобы и Дарья была рядом. В отсутствие командира и Кати она оставалась единственным человеком из своих, имевшим хоть какое-то влияние на Петра Алексеича. Тот за последние полгода умудрился рассовать свой «малый тайный совет» по самым разным углам планеты. Женя Черкасов где-то на пути в Тобольск, едет губернаторствовать и расселять на подведомственной территории пленных шведов. Катя с мужем — в Копенгагене, занимаются дипломатией. Орешкин погиб под Полтавой. Вася Корчмин, едва оправившись от ран, снова крутится в Новгороде около Якова Брюса, они там что-то по артиллерийской части опять внедряют. Здесь остался разве что Артём, но у него с воспитанниками учебки всегда дел по горло. И мануфактуры, с прибыли которых егеря для своих нужд разные ништяки покупают, тоже под его ответственностью. И только Дарья всегда была на месте — вот уж кого надёжа-государь от себя теперь ни на шаг не отпускал. Она и сейчас находилась рядышком с мужем — показывала какие-то бумаги, что-то негромко поясняла к написанному.

— …здесь даже вкладываться особенно не нужно, родной мой, в Сухаревой башне уже всё есть, — расслышал он. — Считай, готовый университет, только вывеску сменить да Леонтия Филипповича ректором назначить.

— Не помешал? — деликатно поинтересовался Юрий Николаевич, проходя в кабинет, куда его пропустили без особенного энтузиазма.

— Какие новости? — Пётр Алексеич тут же отставил в сторону все бумаги.

— Не очень хорошие, — сообщил «Холмс». — Я тут по мелочи кое-что понаходил, и вот какая картина нарисовалась…

Он коротко изложил факты, и наблюдал, как с каждым его словом мрачнеет лицо Петра. Видимо, излагать ещё и выводы не придётся: государь и сам не дурак.

— Стоили ли те усилия такого ничтожного результата? Ой, вряд ли, — подытожил глава новосозданного «угрозыска». — Зато все наши силы отвлечены на расследование инцидента на лесопилке. Вот я и думаю, что было их истинной целью.

— В городе только один объект, который может стоить таких усилий… — задумчиво, с какой-то мрачной ноткой, произнесла Дарья. — И это…

— Я знаю, душа моя, — государь с деликатной нежностью поцеловал её ручку. — А ты, Юрий, сыщи Алексашку. Он нынче в городе, найдёшь быстро. Скажешь, я велел всё тебе выложить как есть.

Догадка, мгновенно промелькнувшая в мозгу криминалиста, разом прояснила все нестыковки расследования. Он даже пожалел, что так мало времени уделял изучению местной политики.

— Карл…

— То-то же, — буркнул Пётр Алексеич. — Впредь нам урок, чтоб не очень-то доверяли слову. Ступай к Алексашке.

— Будем ловить или будем сливать? — сразу спросил бывалый криминалист.

— Говори яснее.

— Что ж тут неясного? Хотел спросить, что будет выгоднее — поймать или спугнуть? Это же не уголовка, а политика, я в ней не очень разбираюсь.

— Просто делай своё дело, как надлежит, — сказал государь. — Я сам решать стану, что нам выгоднее.

— Ясно: по обстоятельствам. Что ж, пойду копать дальше.

Мерзкое ощущение, что и здесь дела политические помешают поймать и наказать преступников, царапнуло душу. Но такова жизнь. Не всегда торжествует справедливость в её общепринятом понимании. Однако осознание того, что руководство в курсе и всё прекрасно понимает, хоть немного, но радовало. Оставалось надеяться, что организаторы всей этой фигни со взрывами и устранением лишних исполнителей так или иначе получат свою порцию отрицательных эмоций.

Политика политикой, а восемнадцатый век всё же в чём-то куда проще, чем двадцать первый. Меньше условностей.

4

Насколько скромен в быту был Пётр, настолько же кричаще роскошно обставлял свой дом светлейший князь Меншиков. И это было справедливо хоть для той истории, что они знали, хоть для этой. Человек-то один и тот же. Тот самый, что закупил и вывез из Голландии восемьсот мраморных камней для постройки дворца себе любимому, а камни те — это не кирпичики, это увесистые монолиты. Уже сейчас дом Меншикова был самым роскошным зданием строящегося Петербурга. Хоть он и не находился на Васильевском острове, который, в отличие от того варианта истории, сейчас жилыми зданиями не застраивался, но габаритами и отделкой действительно напоминал дворец. Пётр Алексеич, пока Зимний дворец не готов, пользовался этим обстоятельством без малейших стеснений, устраивая в доме своего друга торжественные приёмы для иностранцев. «Всё честно, — не без юмора подумал „Холмс“. — Друг Саша ворует деньги и строит дворцы, а друг Петя с чистой совестью пользуется этой роскошью для своих потребностей».

Если государь был ранней пташкой, поднимаясь и принимаясь за работу ни свет ни заря, то гражданин Меншиков, если не было особенной нужды, предпочитал поваляться в постели допоздна. А его дворня строго следила, чтобы покой барина никто, кроме Петра Алексеевича, не смел нарушить. «Ты с ним не особенно церемонься, — напутствовала Дарья. — Скажут, что спит, начнут поперёк дороги становиться — разгони всех и растолкай. Он оценит». Девиз «Наглость — второе счастье» никогда не был жизненным императивом Юрия Николаевича, но он понимал, что есть люди, с которыми иначе нельзя. Александр Данилович относился как раз к этой категории.

Всё произошло в точности, как и предвидела Даша: светлейший в десятом часу утра изволил почивать, приказав дворне и секретарю никого, кроме государя, к своей персоне не допускать. Упомянутые честно попытались исполнить приказание буквально, но гражданские люди против егеря с огромным боевым опытом — это несерьёзно. Юрий Николаевич прошёл сквозь них как горячий нож через кусок масла, даже не заметив.

— С добрым утречком, Данилыч, — сказал криминалист, сходу открывая дверь в комнату светлейшего. У того, хоть и вправду лежавшего в постели, в руке уже была шпага. — Уйми челядь, я по делу.

— Вон подите, — без особенного удовольствия бросил сонный Меншиков ввалившемуся следом за Юрием секретарю. А когда тот, тоже без восторга на лице, удалился и закрыл за собой дверь, добавил: — Рожа и мундир знакомые, да что-то тебя не особенно припоминаю, егерь. Кто таков?

— Юрий Панченко, эксперт-криминалист следственного отдела, — представился тот.

— А, ты из…этих егерей, — понимающе проговорил Данилыч, неохотно вылезая из-под одеяла. Шпагу из рук он, впрочем, не выпустил. — Дело спешное?

— Да, потому и ждать не стал, пока ты проснуться изволишь. Слышал про взрыв?

— Слышал. Ты, стало быть, розыск по тому делу учинил? Много разыскал?

— Кое-что нашёл, — Юрий без приглашения присел на резной стул у самой кровати. — Я, собственно, только что от Петра Алексеевича, ему всё и доложил. Он меня к тебе послал, говорил — ты можешь рассказать следствию нечто важное.

Ответом ему был негромкий, но ехидный смешок.

— Значит, и ты увязал то дело с иноземцами и политикой? — Меншиков наконец вложил шпагу в ножны, потянулся, разминая суставы, и, стянув со спинки другого стула верхнюю одежду, снятую накануне, принялся не торопясь облачаться. — Ежели даже ты понял сие, то либо умён сверх меры, либо те господа не особенно скрывают свои намерения. Что ж тебя навело на мысли о…политике?

— Несоответствие затраченных ресурсов и достигнутого результата, — спокойно сказал Юрий, сделав вид, что пропустил мимо ушей подковырку собеседника. — То, что я увидел — это классическая операция прикрытия. Её одинаково успешно используют и воры, и политическая разведка. А так как красть здесь после тебя особенно нечего, то вывод один: политика.

— И ты сразу к делу. Нет чтоб сперва поговорить о том, о сём, — Данилыч уже понял, что гость не шутки пришёл шутить, но удержаться не мог. Натянул на себя штаны, камзол и, застегнувшись на все пуговицы, надел поверх сего нарядный кафтан с позументом. — Ну, к делу так к делу. Явился ко мне один человечишка, плюгавый такой, вроде чернильной душонки из конторы. На приём напросился, как бы по делу, а сам мне закидывает: мол, есть люди, готовые отвалить чёртову кучу денег за небольшую услугу.

— Когда это было? — поинтересовался Юрий.

— Едва «Полтава» корму показала.

— То есть, когда стало известно, что Карла перевозят из Москвы в Петербург. И что же этот человек ещё сказал?

— Предложил двести тысяч. Дал время подумать.

— Нехило. А ты что?

— А я сразу к Петру Алексеевичу. Дураков нет — в такие дела ввязываться, за которые топором по шее не самое худшее наказание. Он мне велел соглашаться и обо всём, что узнаю, ему докладывать. Разузнал и доложил, что кое-кто намерен Каролусу побег устроить. Это всё.

— Не всё, — дотошно уточнил криминалист. — На когда назначен побег?

— На завтра. В полночь в крепости смена караулов, так я должен устроить, чтобы Каролус после оной имел ключ и провожатого, и не имел препятствий к выходу на берег, где его станут в лодке дожидаться. Пётр Алексеевич знает.

— На такое дело заказчик сам не выйдет, опять исполнителей пошлёт, — задумчиво проговорил Юрий Николаевич. — Самого бы его за жабры взять…

— То уже не твоя печаль, эксперт, — Данилыч не упустил случая его снова поддеть. — Ты его, главное, не спугни раньше срока.

— А есть зацепки?

— Будут, — коротко хохотнул Меншиков, цепляя к поясной портупее богато инкрустированную шпагу. — Дай только срок.

— Хорошо, хоть предупредили меня, — покривился Юрий. — А то я уже не знал, что и думать, когда накопал…интересное… Деньги-то хоть взял с них?

— Половину вперёд, — Алексашка вернул ему едкую усмешку. — Сто тыщ на дороге не валяются. А явятся спросить за оные — так у меня шпага всегда при себе… А я тебя вспомнил. Видал под Полтавой: вы, егеря, здорово свеев тогда побили. Они так бежали, что мы их верхами едва догнать смогли… Да, дела были славные. А и ныне немало таковых случится, помяни моё слово, эксперт…

5

Для татар из Крыма набег — это способ жизни. Без набегов и ясыря Кырым быстро придёт в упадок.

В уходящем году, отмеченном победой России под Полтавой, у татар была договорённость с гетманом Мазепой, что грабить станут польские коронные земли. Благо там сейчас рай для людоловов: война всех со всеми. Они и взяли в этом году богатый ясырь. Но теперь Мазепы нет. На Сечи смута, московиты побили северного султана Карла и держат его в плену. Казалось бы, войско русского царя ушло в свои земли, есть шанс устроить зимний набег и пограбить его собственные города. Но татары не спешили. Ведь по всем приметам подступала весьма суровая зима.

В лютый мороз и самим татарам будет неуютно, и их лошадям. А уж сколько ясыря погибнет в пути от холода — то один Аллах и ведает. Издержек будет много, а прибыли — хорошо, если удастся вовсе без убытка обойтись. Потому хан Гази-Герай не торопился. Он ждал. Ждал — весны, тепла, молодой травы в степи и хороших новостей из Истанбула и с северных пределов, из которых явился султан Карл.

Вот тогда и стронется с места вся орда. Тогда и ясырь можно будет богатый взять, ведь воины севера захотят отомстить за свой позор, и московы будут очень заняты. А подлые ногаи, что в страхе после победы русских присягнули на верность их царю, пожалеют о своей ошибке.

Гази-Герай ждал, готовился к весеннему походу. Но хороших вестей не было ни с севера, ни из Истанбула. Более того — все новости как на подбор были плохими. И в первую очередь — именно из столицы Высокой Порты.

Переворот, что затевался Нуман-пашой в пользу принца Махмуда, провалился. Ахмед усидел на троне. Правда, ему пришлось пообещать новый поход против неверных, но посланники султана не спешат везти в Бахчисарай кисеты с акче и иные дары. А это означало, что поддержки в набеге Кырыму не видать, должны будут рассчитывать на свои силы. Гази-Герай у Ахмеда не в почёте, хан давно это знал. Что ж, значит, тогда и заносчивые османы не получат своей доли от ясыря татар. Они пойдут двумя войсками. А значит, и московы своё войско будут вынуждены разделить. Хоть что-то хорошее в такой ситуации.

Шло время, а новостей о побеге из плена султана севера всё не приходило. И из Истанбула тоже ничего хорошего. Но вот, когда действительно ударили морозы, и всех лошадей были вынуждены перегнать из-за Ор-Капу в Кырым, чтобы сохранить их до весны, прибыл сераскир Али-паша, посланник вазира Балтаджи Мехмета-паши. Он со всем почтением приветствовал потомка Чингисхана, обрадовал, что к весне в Кафу придут новые корабли с воинами султана, после чего они совместно пойдут в поход на неверных. А затем пригласил к себе в гости — выбрать красавиц для гарема, коих он привёз с собой для услады глаз хана. Хвастался, что девушки обучены пению, танцам и искусству стихосложения… Словом, хан пришёл в гости. Насладился танцами и пением красавиц, выбрал трёх девушек для себя. Вместе с сераскиром пил вкуснейший кофе, сваренный из зёрен, также привезенных Али-пашой. Ближе к вечеру, когда турок уже покинул Бахчисарай, а хан вернулся в свой дворец, охрана всполошилась криками, донесшимися из покоев владыки Кырыма. Гази-Герай катался по коврам, завывая от лютой боли, он раздирал на себе одежды, словно пытался добраться до живота и вырвать оттуда источник страданий… А когда сераскира всё-таки догнали, тот предъявил фирман султана, коим хан Гази-Герай за многочисленные прегрешения перед Портой был приговорён к смерти.

Место своего родича занял Девлет-Герай. Ярый сторонник войны с неверными, но куда более послушный воле султана.

Интермедия

…Собственный побег Карл Двенадцатый попросту проспал.

Ему, естественно, ничего не сказали, просто тихо перевели в другую комнату — мол, в прежней протекла кровля, негоже его величеству находиться в аварийном помещении. А в час «икс» провожатый, подавший условный сигнал ожидавшим в лодке людям, подвёл к берегу человека в простом шведском мундире, со шляпой, небрежно надетой на лохматую светловолосую голову. Человек хромал на левую ногу, тяжело опираясь на толстую трость, и кутался в плащ: холодно, промозгло… Двое в лодке не успели опомниться, как пассажир и сопровождающий скрутили их болевыми приёмами. Короткий условный свист — и по дощатому настилу лодочного причала прогрохотали несколько пар тяжёлых сапог: подошло подкрепление.

— Есть добыча, — весело сказал «сопровождающий», коим, к огромному изумлению всех присутствующих, оказался светлейший князь Меншиков собственной персоной. — Теперь эти птички у нас соловьями запоют… В казематы обоих. В разные. И сообщите государю, что дело сделано.

Люди в зимней егерской форме ловко приняли пленников и, вытащив их на причал, поволокли в сторону бастиона. Пойманные, может, и хотели бы поднять крик, но такой возможности им никто не дал. А тёмная, пасмурная ночь вскоре начала щедро посыпать и берега, и реку мелким колким снежком.

Глава 5

Новый игрок

1

Ну, хоть что-то стало сдвигаться с мёртвой точки, и то хорошо.

Количество визитов и разнообразных встреч, конечно, резко выросло, но это не означало, что наметился прорыв. Весь смысл прошедших бесед сводился к одному: ай-яй-яй, не надо с французами водиться, они плохому научат. После каждой Катя старательно сдерживалась, чтобы не сказать вслух несколько слов из солдатского лексикончика. Похоже, русскую делегацию действительно воспринимали как эдаких неразумных детишек, которым следует читать нотации на тему «что такое хорошо и что такое плохо». Спасибо за это стоило сказать послу Измайлову, заслужившему такую «славную» репутацию в политических кругах Европы. Неплохо разбиравшийся в вопросах вербовки специалистов и разнообразных закупок, в политическом смысле этот человек был, скажем так, немного наивен. И к его окружению иностранные дипломаты относились так же.

Однажды Катя не выдержала и отправила дражайшему родственнику письмо, пересказывать дословно которое не стоит из этических соображений. Но смысл его был примерно следующим: мол, если не доверяешь и ограничиваешь разновсякими противоречивыми инструкциями, то какого результата ты ждёшь? Или инструкции в печку и свобода действий, или гори оно всё синим пламенем, самолично разруливай, надёжа-государь. Зашифровала как полагается и отправила. Ответ — аналогично зашифрованный — также приводить дословно не стоит, Пётр Алексеич отлично умел выстраивать многоэтажные словесные конструкции. Но после такого душевного вступления во втором абзаце сообщил следующее: мол, встречай Василия Лукича, он тебя обрадует. И делайте там что хотите, лишь бы получить нужный результат.

Лишь с приездом нового посла России в Дании — Долгорукого — положение стало меняться в лучшую сторону. Не последнюю роль в этом сыграли привезенные им секретные положения, дававшие переговорщикам больше свободы, нежели ранее. По крайней мере, теперь Пётр Алексеич словно сказал своим дипломатам: все предложения и обсуждения встречных инициатив — на ваше усмотрение, но в пределах разумного. И тогда наконец дело пошло как надо.

А европейские политики внезапно обнаружили, что их русские коллеги, избавленные от мелочной опеки из столицы, управляются ничуть не хуже их самих. Чего стоила грызня внутри шведской делегации, которую спровоцировал намёк русских на теоретически возможное сватовство царевича Алексея к принцессе Ульрике-Элеоноре. Герцог Фридрих Голштинский был обеими руками за! Ещё бы, ведь подобный брак делал его сына, маленького Карла-Фридриха, прямым наследником шведского престола — так как от Карла Двенадцатого в этом смысле толку не было. А вот посол Гёрц, тоже голштинец, не слишком-то воодушевился перспективой этого династического союза, ведь внутри Швеции слишком сильны были ультра-лютеранские настроения. И брак шведской принцессы с иноверцем мог быть воспринят неоднозначно. Так или иначе, раздор среди шведов был посеян, что весьма ослабляло их переговорные позиции, и слухи о том, что это устроили именно русские представители, мгновенно разлетелся среди дипломатов.

Поэтому завсегдатаями купеческого особняка, где в бельэтаже квартировали Меркуловы, сделались и маркиз де Торси, и фон дер Гольц — с которым Катя и Алексей умудрились наладить вполне дружеские отношения — и австрийский посланник, и даже Август Саксонский. А шевалье — к слову, его полное имя звучало как Пьер де Сен-Жермен де Париньи де Базож — вообще едва ли не переселился сюда. Едва супруги завершали дипломатические встречи, как он стабильно нарисовывался на пороге и отнимал у них время. Впрочем, человек это был весьма образованный, с ним было о чём поговорить. А с Алексеем они регулярно занимались прикладным фехтованием, предметно сравнивая немецкую школу, по которой учился Меркулов, с французской. Последнее обстоятельство, кстати, не очень-то Кате понравилось. Она прекрасно видела, что как фехтовальщик её супруг уступает шевалье де Сен-Жермену, уж слишком разный был у них боевой опыт. Драгуны больше привычны к тяжёлому кавалерийскому палашу, чем к более тонкой и лёгкой шпаге, да и приёмы немного другие. Потому она решила прекратить это безобразие раз и навсегда, притом, самым необычным для этой эпохи способом.

Период двусторонних встреч и договорённостей завершался. Скоро при датском дворе намечались рождественские празднества. Король Фредерик, большой любитель порастягивать удовольствие, не спешил объявлять о начале многосторонних встреч формата «круглый стол». Но новый русский посол передал ему письмо от Петра Алексеевича, в котором царь, со всеми необходимыми дипломатическими реверансами, довольно прозрачно намекнул, что лучше не устраивать из переговоров бюрократическую игру под названием «зайдите завтра». На какие ещё моменты, а также последствия, долженствующие наступить в противном случае, намекнул государь, неизвестно, но сегодня, 10 декабря по юлианскому календарю, 21 декабря по григорианскому, его величество король Фредерик спешно объявил на завтрашний день первое заседание международной конференции, посвящённой завершению Северной войны. Двусторонние встречи, прошедшие ранее, должны были прояснить позиции всех высоких договаривающихся сторон, а значит, завтра следовало быть, что называется, во всеоружии.

Поэтому стоило исключить даже теоретическую возможность какой-либо провокации, способной привести к срыву переговоров или даже просто к неучастию в них русской стороны. А значит, шевалье должен перестать тут шпагой размахивать, пусть даже с защитным помпоном на острие. Помпоны, они, знаете ли, имеют обыкновение слетать в самый неподходящий момент.

2

В качестве фехтовальной залы, которой в особняке Эдингера отродясь не было, мужчины использовали гостиную, лишь сдвигая к стенам стол и стулья. Хозяева дома не возражали. Они лишь отметили, что в случае повреждения мебели или паркета квартиранты попросту компенсируют убытки. Гости против этого тоже не возражали, и занятия фехтованием сделались регулярными.

Госпожа Меркулова в них участия не принимала, даже в качестве зрителя. Потому её появление — в полевом егерском мундире, со шпагой в ножнах, несомой на плече, егерским штурмовым клинком за поясом и со своим старым боевым ножом, пристёгнутым к левому бедру — равно удивил обоих джентльменов. При этом Катя отметила мгновенно промелькнувший и так же мгновенно задвинутый подальше профессиональный интерес шевалье к её облику в стиле «милитари».

— Решила поразмяться, Катенька? — Алексей сразу сообразил, что к чему.

— Почему бы и нет? — ответила та, доставая из ножен свою проверенную в бою шпагу. — Если шевалье не возражает, конечно.

— Мадам, — де Сен-Жермен раскланялся. — Правила хорошего тона предписывают не восхищаться подобным предложением, поступившим со стороны дамы, однако из любых правил имеются исключения. Я буду счастлив скрестить с вами шпаги.

— Один вопрос, — тон Кати был как всегда невозмутим. — Вы умеете драться по-шведски?

— Что вы имеете в виду под умением драться по-шведски?

— То, с чем мы столкнулись во время этой войны, шевалье: в одной руке шпага, в другой — ружьё со штыком. Или, на худой конец, тяжёлый кинжал, если речь шла об офицере, — пояснила дама. — Один такой офицер едва не отправил меня на тот свет, и, если бы не солдат, который его успешно атаковал, мы бы с вами сейчас не разговаривали… Итак, вы умеете драться по-шведски?

— Бою со шпагой и кинжалом меня обучали, мадам, но пускать в ход сие умение пока не доводилось, — признался француз.

— Тогда поединок может быть поучительным для нас обоих, — Катя перебросила ему через половину комнаты егерский нож в ножнах. — Это вам вместо кинжала.

— Довольно тяжёлый нож, — шевалье поймал «посылочку», вынул егерское вспомогательное оружие из простых кожаных ножен и оценил параметры. — К такому нужно привыкать… Помпоны?

— Пожалуй, да. Эксцессы ни к чему… нам обоим.

Поединок, за которым Меркулов немного настороженно наблюдал, присев на краешек стула, начался с прощупывания противниками обороны друг друга. Оба осторожничали — каждый по своей причине — но вот разведка окончилась. Это стало понятно по тому, как выпады и удары стали увереннее, и оба противника пустили наконец в ход вторую вооружённую руку. Алексей видел, что его драгоценная супруга использует именно шведскую манеру боя. И сразу, едва темп поединка увеличился, стало ясно, почему шведы считались отменной пехотой. Француз использовал длинный штурмовой нож исключительно как защиту, тогда как Катя атаковала с обеих рук. По-шведски, не боясь сокращать дистанцию до минимума. Наконец ей удалось блокировать шевалье, отбросив шпагой оба его клинка с линии атаки, мгновенно сократить дистанцию, и… Кончик её старого доброго воронёного ножа остановился в полудюйме от глаза шевалье.

— Вот так дерутся шведы в рукопашной, — сказала Катя, комментируя финал поединка. — И у того, кто не знаком с их манерой боя, немного шансов. Почему вы не атаковали левой?

— Вероятно, потому что не был этому обучен, мадам, — признался де Сен-Жермен, возвращаясь в исходную позицию. — Так же, как и вы в своё время: иначе не было бы упомянутого вами случая со шведским офицером.

— Я быстро учусь.

— Прекрасная привычка, мадам, — шевалье отсалютовал ей шпагой. — Стараюсь придерживаться той же тактики: если остался в живых, обязательно научиться приёму, которым меня едва не убили… Не сочтите за дерзость, мадам, если я попрошу вас обучить меня шведской манере боя.

— Если бы вы попросили меня показать, как лучше всего ей противостоять, я бы с радостью согласилась, — всё так же спокойно ответила Катя, вкладывая в ножны весь свой «холодняк». — А так — этой манере вас может научить любой шведский пехотный офицер. Премудрость невеликая.

Она видела: до шевалье дошло, что разговор был не фехтовальный, а политический. Да и вся эта сцена — тоже. А значит, и его ответ последует в том же ключе.

— Шведы — отменные солдаты, — проговорил француз. — Они прекрасно обучены драться. Но ещё лучше они умеют слушаться приказов старших офицеров. Думаю, половина их успеха на поле боя заключается именно в этом.

— Эти ребята — мастера атаки. Но в обороне они где-то на среднем уровне; хороший, крепкий удар держат не особо. В этом нам довелось убедиться лично. Шведы были обречены потерпеть поражение от того, кто не только выдержал их натиск, но и сам перешёл в атаку… Полагаю, это также невеликая премудрость, которую может освоить каждый желающий.

По глазам шевалье было видно: он всё понял как надо и передаст своему начальнику — маркизу. Да и сам сделает кое-какие выводы. Нужно было постепенно наводить французов на мысль, что ставка на шведов «не сыграет» при любом раскладе. А когда они перенесут все свои политические гири на османскую чашу весов… О, вот тогда и начнётся самая интересная партия этого времени.

Если, конечно, старый французский король не выйдет из комы и не продолжит свою политику, безумие которой было ясно даже его сыну. Но так как надежд на выздоровление старого Луи немного, то в переговоры в Копенгагене, скорее всего, положат начало новой политической конфигурации в Европе — с учётом сил и интересов России как нового игрока.

Интермедия

— С чего это король датский вдруг заторопился, Катя? Или Пётр Алексеевич в том письме ему отписал, что устал ждать невесть чего?

— Скорее всего, государь ему намекнул, что не стоит ждать новостей о побеге шведского короля из плена, Алёшенька… Прости, не могла тебе сказать раньше, с меня слово взяли, что даже тебе…

— И он в том участие имел?

— Вряд ли, но знал наверняка. Иначе не тянул бы кота за одно место с этими переговорами.

— Ну и гадючник… Ведь с государем у него договор.

— Это и есть политика, солнышко. Каждый соблюдает только свои интересы. И союзнические обязательства, и договоры здесь соблюдают только до тех пор, пока те оным интересам соответствуют… Это и есть высокая европейская цивилизация, её самая суть… Во что ты только ввязался, любимый…

3

— Уж поверьте, шевалье, в центре внимания на нынешней…конференции будут вовсе не шведы. И не мы. И даже не русские, хотя эта их дама и преподнесла уже не один сюрприз. Солировать нынче желают на острове за Па-де-Кале.

— Английский посланник весьма уверен в себе, ваше сиятельство.

— Я был бы весьма удивлён, если бы он не напустил на себе подобный вид. Но следите за лицом Уитворта. Оно скажет нам больше, чем его язык…

«Круглый стол» начался примерно так же, как начинался любой малый приём у короля Дании. Разве что без сонма придворных обоего пола, толпящихся в зале. Его величество Фредерик изволил принять ото всех иностранных послов и переговорщиков заверения в искреннем стремлении к миру, после чего объявил о начале конференции. И сам воссел во главе стола — к слову, не круглого, а овального, и достаточно большого, чтобы за ним уместились все делегации. Рядом с собой он разместил единственного, кто был равен ему по статусу — Августа Саксонского.

— Мы рады видеть вас всех за столом переговоров, — Фредерик произнёс заранее заготовленную краткую речь. — Ваше желание остановить кровопролитие и приблизить миг заключения угодного Господу мира мы разделяем в полной мере. Особо желаем отметить личное присутствие брата нашего Августа, курфюрста Саксонии и короля Польши…

Упоминание польского королевского титула в применении к Августу все поняли без перевода: ставленник Карла — Станислав Лещинский — не считается политической фигурой, и его статус не будет являться предметом серьёзного обсуждения, даже если такой вопрос и поднимут. Маркиз де Торси поскучнел: датский король единственной фразой лишил его одного из козырей будущей политической игры.

Фредерик говорил недолго, расставляя нужные акценты, и под конец передал слово Августу. А тот уже развернулся по полной программе, задвинув речь минут на десять. После него высказывались прочие представители. Слово давали всем — кроме русских.

— Нас попытаются лишить голоса, — Василий Лукич качнул локонами пышного светлого парика, чуть обернувшись к сопровождавшей его госпоже Меркуловой. — Таковое желание высказывали и англичане, и…некоторые наши союзники. Придётся напомнить о себе.

— Да уж, этой говорильне нужен небольшой скандал, — негромко сказала ему Катя. Парадное, расшитое серебром платье и жёсткий корсет создавали дискомфорт. В зале зажгли огромное количество свечей и натопили так, что нечем было дышать, но ради дела она готова была потерпеть, благо, хотя бы веер есть. — Могу принять удар на себя.

— Что ж, развивайте атаку, а я в должный момент сделаюсь вестником мира.

Словесные баталии тоже имеют свои неписаные правила, за нарушение которых наступают последствия. А какие именно — зависит от фантазии других участников переговорного процесса. Василий Долгорукий с юных лет делал карьеру по дипломатической части. Его напарница по переговорам полжизни провела в сражениях. Но они прекрасно понимали друг друга — эти два солдата с разных фронтов одной и той же войны.

4

Момент дипломатической атаки настал, когда слово дали Чарльзу Уитворту.

— Я не стану долго говорить, — произнёс он, предварив эти слова протокольными славословиями в адрес датского короля. — Любой мир куда лучше войны, а значит, нам с вами предстоит выработать документ, способный гарантировать его. Давайте же приступим к сему богоугодному делу. Моё предложение — начать обсуждение немедля. Хватит слов, перейдём к делу.

— У меня встречное предложение, — переговорщики даже слегка вздрогнули, когда в зале раздался громкий, но совершенно спокойный женский голос. — Прежде, чем начнётся обсуждение статей будущего договора, предлагаю вспомнить, благодаря кому это собрание оказалось возможным…в столь сжатые сроки и в такой конфигурации.

— Мадам, — лицо английского посланника, тоже обрамлённое локонами модного парика, отразило лёгкую досаду: не прокатило. — Ради Бога, простите мою бестактность. В своём стремлении к скорейшему заключению взаимовыгодного мира я проявил неоправданную поспешность. Конечно же, никому не стоит забывать, что сия конференция стала возможна лишь благодаря невиданным успехам русского оружия.

— Я рада, что вы признаёте этот факт, и принимаю ваши извинения, господин посланник, — тон госпожи посланницы оставался всё так же спокоен, хотя она отметила, как нервно, даже испуганно дёрнулось лицо короля Фредерика. — Если высокие договаривающиеся стороны действительно собираются заключить взаимовыгодный мир, то в нынешней обстановке надлежит учитывать мнение всех участников сего процесса, без изъятия.

Европейские политики были неприятно удивлены. За последний век они привыкли к тому, что представители России если и участвуют в каких-то международных собраниях, то в качестве статистов. Россия ничего не решала в европейских делах. Всего десяток лет назад чудаковатый царь этого захолустья ездил по Европе и учился всему, чему только мог. Политики Европы на полном серьёзе обсуждали, какие выгоды получат их страны, когда — не «если», а именно «когда» — шведы подомнут под себя эту бездонную кладовую ресурсов. И даже немного жалели Петра: даровитый молодой человек, пропадёт ни за грош…

А сейчас все присутствующие услышали голос новой России — той, что резко и непредсказуемо изменила ход европейской политики, сломав все конструкции, построенные на неодолимой силе шведов. Да и дамочку царь Пётр на переговоры прислал непростую. Эта особа не станет по-женски деликатно отмалчиваться в ответ на политические оплеухи, вроде той, что попытался отвесить ей англичанин, а размахнётся и даст сдачи… Что ж, Полтавская баталия показала всей Европе, что продолжать игнорировать Россию так же, как привыкли — за последние сто лет — при всём желании уже не получится.

Куда повернёт штыки армия, победившая доселе непобедимого Карла?.. Был шанс, что удастся поставить русских под контроль по примеру того, как Франция фактически контролировала шведскую армию, и заставить их воевать там и тогда, где это будет выгодно той же Дании или Саксонии… или кому-то иному. Но надежды на то, что царь Пётр, подобно «брату Каролусу», будет только шпагой размахивать и не станет претендовать на лавры вершителя судеб континента, явно не оправдывались. Ученик попался слишком уж способный. Того гляди, учителей превзойдёт… А самое неприятное — что теперь придётся потесниться. Россия не просто выбила с шахматной доски шведскую фигуру, заняв её место. Россия претендовала на достойное место в «европейском концерте»: мол, мы не фигуры, а игроки. И тут либо следовало принимать какие-то срочные меры для предотвращения этого нежелательного события, либо…мириться с новым положением дел.

Пожалуй, для первого заседания конференции этот вывод стал основным. И даже умиротворяющие заверения посла Долгорукого никого не успокоили. Опытный дипломат просто сгладил острые углы, оставленные скандальной дамой, но дезавуировать её слова не стал. Плохой признак: это означало, что дама выражала официальную позицию своего государя.

5

…Действо, происходившее на его глазах, вызывало в душе шевалье де Сен-Жермена смятение. Происходило то, что не должно было произойти, чего не было ни в одном из виденных братьями вариантов. Там, в картинах, формируемых загадочным механизмом, Россия либо бесславно погибала в столкновении с Карлом Двенадцатым, либо побеждала на поле сражения, но все её политические союзы расползались, словно гнилая ветошь. Ни в одном из возможных будущих ещё как минимум лет семьдесят на российском горизонте не просматривалось ни одного дипломата, способного как держать удар, так и последовательно проводить политику своего государства.

Что это было? Чьё вмешательство?

…Братство, избравшее путь Разума[18], сделало всё возможное, чтобы воплотить самый желательный для себя вариант из предложенных тем механизмом. Тот, где на его пути не будет никакой России. Всего-то и нужно было, что выбрать оный из всех, показанных ранее, а механизм уже сам решал, что потребуется для его реализации… Простота решения их восхитила: воистину, холодный разум, не замутнённый никакими людскими эмоциями, способен видеть на века вперёд. Достаточно было избрать в будущих временах группу отменных воинов, подбросить им большое количество того ужасного оружия, коим сражались далёкие потомки, и направить их туда, где небольшое усилие должно было раз и навсегда лишить Братство досаднейшей из помех. Дальнейшая судьба переброшенной в нынешнее время группы воинов никого не волновала. Хотя раздавались голоса, что их не помешало бы взять на довольствие и использовать для решения иных задач… Но случилось непредвиденное. На склад оружия по воле случая вышла совсем другая группа воинов — враги тех, кого задумывали перемещать первоначально. И бездушный механизм переместил их всех, и тех, и других. Притом так, что братья только за головы схватились… А оружие так и осталось в ведении противников…

План, который разрабатывали и проводили в жизнь несколько поколений членов Братства, провалился в тот момент, когда реализовался.

Что вмешалось? Или — кто?

Де Сен-Жермен не видел механизм: ещё не дорос до нужного «градуса», чтобы быть посвящённым в тайну. Но он уже знал, что это устройство было обнаружено во времена Чёрной Смерти[19]. Вокруг него и возникло Братство как таковое. Предшественники долго и кропотливо изучали доставшееся им величайшее сокровище — таинственный механизм, умевший предвидеть варианты будущего. С помощью его предвидений они сумели добиться влияния, избежать многих опасностей, и к настоящему времени вплотную подошли к почти открытому внедрению идей Братства под видом философско-мистических течений в среде дворянства и высшей страты купечества. Но истинный прорыв случился лет пятнадцать назад, когда — случайно или нет — лучшие умы Братства сумели найти способ управления механизмом. Оказалось, что он умеет не только картинки показывать… Словом, то, что задумывали растянуть ещё на века, оказалось возможным реализовать в течение нескольких лет.

И такой оглушительный провал…

Здесь, за этим столом, должны были сидеть совсем другие люди и обсуждать совсем другие вопросы. Но механизм, исполнив желание братьев, умер. Не то, что перемещений материальных объектов во времени — даже картинок с вариантами будущего больше не было. Братство, конечно же, пыталось исправить ситуацию. Накопленные за три с лишним века богатства позволяли действовать стремительно и дерзко, покупать политиков любого ранга и заметать любые следы. Но что-то — или кто-то — раз за разом наносило ответный удар. Карл Шведский не то, что во второй — и в первый раз не должен был попасть в плен. Этого не просматривалось в вариантах будущего, даже в самых маловероятных. Но если первый раз всё можно было списать на резкое изменение обстановки, связанное с людьми будущего, то к походу на Россию Карла готовили основательно. Случайности должны были быть исключены. Его походная казна ломилась от денег, как награбленных в Польше, так и полученных от различных доброжелателей. Его главная армия достигла численности в семьдесят тысяч, шведы ещё никогда не собирали такой огромный экспедиционный корпус. Его снабжением занимался самый лучший выжиматель соков из населения захваченных стран — генерал Стенбок — а Польша могла дать шведской армии огромное количество провианта и боеприпасов… И что в результате? Карл, коего превозносили как великого стратега, растратил доставшиеся ему ресурсы со щедростью записного кутилы. Насовершал массу тактических глупостей и наконец ввязался в безумную авантюру, решив, что сможет одной рукой осаждать не желавшую сдаваться крепость, а другой — победить царя Петра. Результат не заставил себя ждать.

Лучше бы он не армию растранжирил, а серебро из походной казны. Тогда не возникли бы вопросы, откуда у короля стремительно бедневшей на не прекращающихся десятилетиями войнах Швеции взялись такие огромные деньги. Здесь прокол оказался настолько явным, что беспокойство стали проявлять и те, кто не должен был даже подозревать о наличии Братства. И чего это теперь будет стоить, никто не мог дать ответ. Ведь премудрый механизм мёртв, а люди слабы и грешны…

…Одна из тех, кто нарушил планы Братства, сидит за столом, где решается судьба Европы на ближайшие несколько лет, если не десятилетий. Этого не должно было случиться. Но почему Братство не отдало Сен-Жермену приказ устранить её? Шевалье не знал.

Однако привычка повиноваться приказаниям старших членов Братства была не худшей чертой представителя обширного, но не слишком влиятельного рода. Опыт подсказывал, что они всегда, при любых обстоятельствах оказывались правы… Хотя, раньше у них было такое подспорье, как механизм. А сейчас?

Шевалье не знал и этого. Но продолжал повиноваться, как и прежде, надеясь, что во главе Братства стоят люди, у которых на плечах отнюдь не котелки с кашей.

Интермедия

— …Не ждите скорых результатов, Екатерина Васильевна. Сия говорильня может длиться годами.

— Только в том случае, если ничего не меняется. Но вы же знаете Петра Алексеевича.

— Да. Когда государю надобно, он годен и узлы разные мечом разрубать… Мыслю я, по весне турки зашевелятся. Султан едва на троне усидел, ему потребно янычар задобрить, а чем, ежели не добычей воинской? Да, вам уже сказали, что хан крымский, Гази, помер?

— Сам, или помогли добрые люди?

— Сераскир султанский ему непростое угощение привёз. Теперь там ханом стал Девлет, известный любитель пограбить… Словом, с весны следует ожидать набега. Готовимся, как можем. А ближе к лету и турки в поход выйдут. К тому часу договор следует исправить, чтоб противу нас в Европе никто оружия не поднял, покуда турка бить станем.

— Значит, найдутся те, кто начнёт волынку с договором крутить… Что ж, если вы, Василий Лукич, дадите добро, я их в печень клевать начну, как тот орёл прикованного к скале Прометея. Вы им пряник показывайте, а я стану демонстрировать кнут. В газеты писать продолжу, это им тоже не нравится… А Пётр Алексеевич со своей стороны тоже что-нибудь придумает. Общими усилиями должны выжать нужный нам договор ещё весной.

— Вам государь случаем не сказал, что именно собирается…придумать?

— Не сказал. Пообещал сюрприз. Честно говоря, самой немножко страшно. Он ведь как что-нибудь придумает, так хоть стреляйся.

— На вашем месте я бы ещё раз переговорил с его величеством Августом. Более предметно, так сказать.

— Вы полагаете… Польша?

— Неурядица там затянулась и стала угрожать нашим границам, её следует завершить. Но притом завернуть всё в красивую бумажку и подать Августу яко исполненный долг союзника. Имею подозрение, будто государь уже переписку на сей счёт с его величеством ведёт, через головы всех посланников.

— А красивая выйдет комбинация, Василий Лукич, если всё так и есть… Что ж, завтра к нам снова маркиз в гости явится. Начну с его печени, а после примусь клевать англичанина…

6

…А где-то там, на самом краешке Балтийского моря, в самом молодом городе Европы глядел на шершавую от снега Неву молодой шведский король. Ему уже рассказали о сорванной попытке организовать побег, и он, хоть и не знал имён, явок и паролей, но примерно догадывался, кто за этим стоит.

Именно поэтому ему очень не хотелось бежать из Петербурга.

Карл боялся безвестности, сомнительной славы неудачника, предательства близких ему людей. Смерти — нет, не боялся. С этими людьми, что подбросили ему в уходящем году такой «подарочек», как группу Хаммера, он ничего изменить не смог. Обычно за такие просчёты те люди наказывают смертью, даже королей. Далеко ходить не надо, достаточно вспомнить судьбу Карла Первого Английского. А до того — его несчастной бабки, Марии Стюарт. Но те люди прекрасно знали, чего на самом деле боится Карл Двенадцатый Шведский. И они с преогромным удовольствием устроят ему всё вышеперечисленное. И предательство близких, и славу неудачника, а затем и безвестность.

Царь Петер знает о них? Может быть, и знает. Во всяком случае, действует так, словно учитывает их влияние и богатство, и старается обходить расставленные ловушки. Опасается — но не боится.

Почему?

У Карла Шведского ещё год назад не было ответа на этот вопрос. Теперь — есть.

Хаммер был обыкновенным наёмником. Он знал о будущем не больше самого Карла. А может, и много меньше. Но у «брата Петера» под рукой были люди, которые могли приоткрыть для того завесу грядущего. Их истинное оружие — знание не только событий, но и глубинных процессов, к оным приведших. Вот и секрет царя: он знает, как должно поступить, чтобы не оказаться в дураках. И это настолько сильная позиция, что Карл действительно готов наплевать на свои претензии к «этому долговязому варвару» и войти с ним в политический союз.

И тогда поглядим, кто и кому устроит безвестность.

Глава 6

Слепцы и поводыри

Интермедия

— Вид, конечно, ещё тот, да… Особенно прикольные шапочки у гренадеров. И вдвойне прикольно, когда мундиры им завезли новые, а шапки остались старые… Вообще-то в исторических документах по-настоящему достоверных данных из этого времени так мало, что я уже никакому фасону не удивляюсь.

— Тебя саму ничего не смущает?

— Кроме кринжовой униформы — ничего. Наша, егерская, всё-таки привычнее и практичнее.

— Местные ребята на тебя косятся: мол, что в голове у этой девки, если она в охотку в мужеском платье ходит.

— Знаешь, пусть лучше косятся, как на ненормальную, чем глазами на мне дырки будут протирать… Кстати, нашла на планшете фотки реконструкторов, как раз в мундирах начала восемнадцатого века. И чёрт меня дёрнул показать их Петру Алексеичу. Ты бы слышал, как он матерился!..

1

Нужно ли кому-то рассказывать, что такое русская зима? Не русским, так уж точно. Да и шведа ею удивить сложно. Однако, выступив в первых числах ноября из Москвы в длительный переход до Тобольска, новоназначенный сибирский губернатор взял курс сильно южнее обычного, рассчитывая перезимовать в Харькове, где, как он точно знал, были большие провиантские «магазины». В противном случае и двум тысячам русских солдат Сибирского полка, и трём тысячам пленных шведов, определённых на поселение в суровых краях, пришлось бы встречать зимушку где-нибудь в степи между Доном и Волгой.

Курьера с письмом харьковскому коменданту Евгений направил, едва миновали Белгород. Да и ранее писал ему: мол, встречайте, будем у вас зимовать. Насколько он знал, в этой должности сейчас находился один из героев Полтавской баталии — генерал-майор Савва Айгустов. Белгородский пехотный полк, героически защищавший редуты и понесший потери, был отправлен в Харьков на доукомплектование и зимние квартиры. Лично пересекаться с Саввой Васильевичем пришлось только перед самой битвой, да и то мимоходом: все готовились к сражению, было не до знакомств. После битвы встретились только за пиршественным столом у государя и снова едва перебросились парой слов. Теперь предстояло свести более тесное знакомство: капитан лейб-гвардии егерской роты Преображенского полка Черкасов намеревался провести в городе по меньшей мере три-четыре месяца. А по весне, как только просохнут дороги, начать марш-бросок в восточном направлении.

Шведы умели совершать скорые марши, их к этому приучали все короли, начиная с Густава Адольфа. Сейчас, будучи в статусе пленных, они несли на себе только часть амуниции и провианта — оружия их, естественно, лишили. Потому и шагали скандинавы бодро, от Москвы до Белгорода добрались всего за восемь недель. Глядя на них, постепенно научились очень быстро маршировать и русские солдаты.

Евгения, кстати, удивляло, что за всё время перехода не сбежал ни один швед. Свои солдатики — бегали, аж трое. Двоих поймали тут же, буквально на выходе, третьего — привели через день, связанного. Попался солдатам местного гарнизона, патрулировавшим местность. И если первых двух Евгений не без помощи какой-то матери сумел вразумить, выписал им кучу нарядов вне очереди, определил в штрафной взвод и замял дело, то третьего дурака пришлось прилюдно казнить. Строго по нынешнему закону. К слову, никаких недопониманий со стороны шведов он не заметил: у них был точно такой же закон, каравший смертью за дезертирство.

Когда у тебя под отчётом пять тысяч солдат — и своей армии, и пленных — поневоле будешь искать более «сытый» путь, иначе есть риск довести в Тобольск в лучшем случае половину. А если учесть, что во главе шведского корпуса поставили фельдмаршала Рёншельта, то тем более не стоит усугублять ситуацию. В общении с русскими Карл Густав был пренеприятнейшим типом — упёртым и фанатичным. Впрочем, с капитаном Черкасовым он как раз держался вполне уважительно, и не только потому, что этот человек принял шпагу у сдавшегося в плен короля Карла. Евгений готов был поспорить, что фельдмаршал углядел в нём нечто хорошо знакомое. Почти родное.

— …Мне приятно беседовать с вами, капитан, — признался Рёншельт, когда «главный егерь Всея Руси» во время очередного перехода задал ему прямой вопрос на эту тему. — Вы образованный человек с отлично подвешенным языком. Не заносчивы с подчинёнными и не подобострастны с вышестоящими персонами; словом, знаете себе цену. Но более всего мне нравится ваше отношение к жизни… Что я имею в виду? Иной раз ловлю себя на мысли, что вы — единственный взрослый среди этой толпы великовозрастных детей.

При этом фельдмаршал кивнул куда-то назад — где как раз маршировали русские солдаты. Сами господа офицеры были верхом и, пустив лошадей шагом, имели возможность поговорить «за жизнь». Всё равно скучно, а так хоть как-то скрасят время… Снег, пусть и неглубокий, уже выпал, глазу не за что зацепиться — всё либо белое, либо чёрное, покрытие белым. Было довольно-таки холодно и ветрено, фельдмаршал мёрз: его мундир, пусть и добротного дорогого сукна, не был рассчитан на русскую зиму с такими ветрами, как сейчас. А Евгений уже обрядился в зимнюю общеполковую форму — поверх мундира овчиный тулуп, на голове вместо треуголки меховая шапка польского фасона с капитанским значком, а на ногах высокие сапоги поверх толстых вязаных чулок — обычных для того времени. Он уже предлагал Рёншельту аналогичную одежду по сезончику, но тот отказался.

— Я бы не был так категоричен в отношении наших солдат, — разговор шёл на северогерманском варианте немецкого языка, который Евгений за эти годы успел хорошо изучить. — Им не хватает знаний, только тем они от нас с вами и отличаются.

— Есть люди, которым знания вредны, — Рёншельт сделал неопределённый жест. — Ибо они попросту не сумеют ими воспользоваться во благо. Увы, таковых много и среди шведов… Да, всё хотел спросить, господин капитан: говорят, вы происходите из казаков? Они пользуются славой отменных всадников, но вы не проявляете особых умений в верховой езде. Не могли бы вы удовлетворить моё любопытство, рассказав о причинах сего загадочного явления?

— В этом нет никакой загадки: я не кавалерист, а пехотинец, — ответил Евгений, уже зная, к чему клонит дотошный швед. Это был далеко не первый намёк на его инаковость.

— Пожалуй, даже солдаты пехотных полков более ловки в обращении с лошадьми, — с едкой ноткой отметил пленный фельдмаршал. — Знаете, за всю жизнь я всего лишь один раз видел людей, которые были бы великолепными солдатами, обладали невиданной быстротой реакции и принятия решений в бою, и в то же время проявляли редкостное неумение в самых простых вещах. К примеру, в верховой езде.

— Вы всё время хотите задать мне некий вопрос, но почему-то не решаетесь, ходите вокруг да около, — усмехнулся сибирский губернатор. — Не стесняйтесь, спрашивайте.

— Что ж, если вы не против… — Рёншельт поправил подбитый мехом, но уже несколько потёртый плащ, чтобы поменьше задувало. — Примерно год назад в Варшаве в ставку его величества прибыло некое подразделение. Их было тридцать шесть человек под командой английского наёмника. Мундиры до крайности странные — вроде ваших егерских, только окраска ткани донельзя любопытная. Пятнами, словно жухлая листва на земле. Собственно, странным у них было всё, от сапог до оружия, от речи до поведения. Они крайне неохотно общались с нашими офицерами и солдатами. Пожалуй, только его величество и я были теми единственными, с которыми они охотно беседовали… Однажды — Богом клянусь, это произошло совершенно случайно! — мне довелось услышать часть разговора их командира с его величеством. Наёмник упоминал некую разницу более, чем в три столетия, которая пролегла между ими и нами. Когда я наконец осознал то, что услышал, все странности, связанные с этими людьми, нашли своё объяснение… Конечно, если Всевышнему угодно, то и не такие чудеса могут случиться. Но ответьте, ради Бога — вы тоже явились из грядущих времён? Слово дворянина — я сохраню вашу тайну.

— Что ж, храните мою тайну, — с улыбкой ответил Евгений. — Тот наёмник не солгал: он действительно пришёл из будущего. Так же, как и я.

— Если бы знать это раньше…

— История не знает сослагательного наклонения, фельдмаршал. Хотя… Считайте, что и Петру Алексеевичу, и вашему королю судьба подарила по одинаковому шансу изменить будущее. Но воспользовался этим подарком только Пётр Алексеевич.

— Увы, мой король никогда не отличался способностью к извлечению должных уроков из прошлого и настоящего, — вздохнул Рёншельт. — Как видно, и из будущего тоже… Не откроете секрет, какая судьба ждёт его величество?

— Незавидная, — уклончиво ответил Черкасов. — Большего не скажу, уж простите. И так уже много изменилось. Вы, к примеру, здесь не совершили один крайне гнусный поступок[20]. Просто не успели или обстоятельства так изменились, но это факт. Однако я точно знаю, что вы способны на эту гнусность, если, образно говоря, звёзды сойдутся. Потому вы и стали единственным, кому не предложили перейти на нашу службу.

— Сказать по правде, я бы и не принял этого предложения. Но благодарю за предупреждение. Не каждый день узнаёшь, что где-то в иной канве бытия ты совершил нечто отвратительное.

— В чём-то вы счастливее меня, фельдмаршал. По крайней мере, завеса над вашим будущим пусть на волосок, но приоткрылась. Своего — я не знаю. И спросить не у кого…

Ветер усиливался. Небо нависло тяжёлыми тучами, потемнело и начало осыпаться на землю косо летящими снежинками. Солдаты, тоже одетые в зимние тулупчики и шапки, старались повернуться к ветру спиной или хотя бы боком. И с надеждой поглядывали в сторону полевых кухонь, где прямо на ходу повара уже разжигали печи и начинали готовку. Евгений огляделся: просвета в тучах не видать, да и вечереет, вообще-то. Значит, нужно делать привал. До Харькова ещё два дня пути, и эти дни надо было пережить. Желательно, без потерь.

2

Маленькая крепость на холме, подновленная менее года назад по приказу Петра, когда ожидали удара шведов, но ещё не были точно уверены, где он воспоследует. Пара монастырей, несколько церквей и заснеженные бедные выселки по берегам Лопани и речушки Харьков. А ведь Евгений помнил этот город совсем другим — огромным, не утеснённым никакими стенами… и глубоко несчастным, словно дитя, которое силой забрали из родной семьи и в приказном порядке отдали злой мачехе.

И там, и здесь он видел одинаковую картину: довольно крупный город, имеющий собственные учреждения образования, окружённый жавшимися к нему маленькими сёлами и хуторами. Большие поселения здесь не было смысла ставить из-за постоянной опасности татарских набегов. И при первом же известии о приближении татар селяне сбегались под защиту крепостных стен. В таких условиях много добра не наживёшь, оттого и бедны здешние поселения.

Впрочем, в последнее время кое-что изменилось к лучшему. По крайней мере, наметился негативный для татар тренд: стоило им наскочить на русские города, как случался досадный афронт. Пушки вроде бы стали бить немного дальше и немного точнее, ружья — стрелять немного чаще, но этого «немного» вполне хватило, чтобы наскоки на города и крепости южной России сделались для татар и иже с ними опасным занятием.

А вот окрестности городов и крепостей они разоряли дотла. Это правда.

Черкасов уже бывал на этой горке — три с лишним сотни лет спустя. Приезжал в гости к одному из друзей по спорту. Помнится, где-то в районе этого спуска и гуляли. Только тогда там был какой-никакой, но асфальт, а здесь — утоптанный и промёрзлый грунт. Проверить, есть ли каменная или деревянная вымостка на крохотной площади у церкви, не представлялось возможным: её покрывал слой плотно утрамбованного ногами людей снега.

И — да — Черкасов отчётливо видел на берегу Лопани заснеженный грузовой причал. Речка была явно пошире и помноговоднее, чем три века спустя, раз по ней могли ходить даже небольшие купеческие судёнышки. Сейчас её сковал лёд, и по этому хрупкому «мосту» то и дело бегали здешние ребятишки…

Маленькая унылая захолустная крепость, укреплённая, может быть, чуточку лучше, чем Полтава. Гарнизон… Без белгородцев здесь, наверное, и защищать-то город было бы некому: гарнизонные солдатики — поголовно новобранцы, только-только приступившие к изучению устава и матчасти. Да их ещё и некомплект. Зато провиантские склады забиты под завязку и есть где разместиться.

Как ни странно, Савва Васильевич от перспективы усиления гарнизона до весны почему-то в восторг не пришёл. Хоть он и знал, что царёв шурин не заносится и лишнего не требует, но спорить с такой персоной себе дороже. И потому его недовольство выражалось в сухом деловом тоне их разговоров. Черкасов даже не сомневался, что Айгустов уже отправил в Москву как минимум одно письмо с жалобами на гостя: ничего личного, просто примета времени. Так, собственно, все праздники и прошли.

Покатился под горку уже и январь с его трескучими морозами, подступил февраль. Пленные шведы вели себя тихо. Обитали в отведенных для временного проживания казармах, утепляя и украшая свой быт по мере возможностей, проблем никому не создавали. За пределы города по понятным причинам их никто не выпускал, однако внутри стен крепости они перемещались свободно. Подрабатывали по мелочи, если была такая возможность. Комендант уже начал намекать, что готов рассмотреть вопрос расселения некоторого количества мастеровых пленных в Харькове, особенно упирая на то, что где-то с десяток шведских солдат завели близкие отношения с местными девицами и вдовицами. Евгений не имел ничего против, и они вдвоём с Саввой Васильевичем начали обсуждать, как этот момент обставить юридически. «Да проще не придумаешь, — сказал Черкасов. — Пусть венчаются со своими зазнобами, и дело с концом». Решение — в свете невиданной доселе веротерпимости петровской эпохи, когда разрешались межконфессиональные браки — что называется, лежало на поверхности. На том и порешили.

Рёншельт проводил время либо в беседах с Евгением — никого иного он в качестве достойного собеседника не признавал — либо за чтением латинских книг, обнаружившихся в местной бурсе. С Айгустовым отношения не сложились с самой первой беседы: оба хорошо помнили и встречу на поле Полтавской баталии, и какие потери при том понесли обе стороны. Впрочем, коменданту надменный швед не навязывался, и это всех устраивало.

3

Едва прошли скромные солдатские свадьбы, и новые харьковские обыватели переехали из казарм в дома своих избранниц, как Савва Васильевич внезапно вызвал Черкасова к себе. Дескать, дело спешное, бросай всё и приходи. Евгений, пока шёл к обиталищу коменданта, сломал себе голову, пытаясь догадаться, что могло стрястись. Может, шведы всё-таки что-то натворили? Или солдаты Сибирского полка? Эти как раз пытались пару раз учинить буйство в местном кабаке, приходилось самолично воспитывать гиперактивных солдатиков — в том числе и финансово. «Кулаки чешутся? Так найди меня и подерись! Одолеешь — слова не скажу!..» Желающих помериться силами с капитаном Черкасовым почему-то не нашлось. После вынесения выговоров, нарядов вне очереди и солидных штрафов солдаты поутихли, но мало ли что…

— Что случилось, Савва Васильевич? — он не стал терять время на предисловия и задал вопрос с порога. — Мои что-то натворили?

— Если б натворили, я б сообщил, — мрачно ответил Айгустов. — Татары в окрестностях объявились.

Евгений примерно представлял, что это означает, и ситуация ему совсем не понравилась.

— Они и зимой сюда набегают? — он задал уточняющий вопрос. — Лошадей же по такому снегу кормить нечем.

— А идут малыми отрядами, о треконь. Лошадь падёт — съедят, а сами на свежую пересядут. Ежели разорят село, то тамошними припасами лошадок покормят да ясырь возьмут и в свой Крым поганый гонят, — пояснил Савва Васильевич. — Малец на днях пропал, родня ко мне бегала — помоги, мол, сыскать. И так в дозоры верхами ходим, так отчего бы не помочь? Дни были погожие, потому следы быстро нашли. Он в село к сродникам побежал да заночевал у них. А тут татары… Словом, Евгений Васильевич, закончились спокойные деньки. Раз повадились, то уже не отстанут.

— В прошлом году они приходили?

— Да их тут давненько не видели, года три или четыре точно. Но не зимой они приходили тогда, за то поручусь.

— Значит ли это, что они сейчас не столько за ясырём, сколько в разведку пришли?

— Всё может быть, Евгений Васильевич. Не удивлюсь, коли так.

— Тогда они уже знают, что гарнизон усилен, но весной мы уйдём.

— Велел ли вам государь в особый срок в Тобольске явиться?

— Нет, сроки на моё усмотрение. Но если вы предлагаете немного задержаться, то в каком статусе будут шведы? Я бы не стал их вооружать. По крайней мере, пока город не в осаде. Да и то…

— Поживём — увидим, — философски заключил Савва Васильевич. Здесь, вне похода и парадов, он предпочитал в качестве повседневной одежды свой старый полковой мундир с нашитым на него новым генеральским позументом. И парика не носил. — Однако ж коль будет нужда, вы поговорите с фельдмаршалом свейским. Меня он слушать не станет, слишком много крови промеж нами. А вас послушает.

— Я сам отпишу государю, — Евгений не заметил, как сказал это по-здешнему, и с теми же интонациями, какие были приняты в этом времени. — Письмо будет зашифровано, кто попало не прочтёт. Но курьера надо отправить немедля.

Интермедия

— …А старый чёрт-то слёг. Даст Бог, лечить его станут как должно — чтоб точно не встал.

Пётр Алексеевич относился к коллегам-монархам по большей части уважительно, однако были и исключения. То есть на публике-то уважение выражалось в должной мере — политику никто не отменял. А непублично государь имел возможность высказать всё. Что думал об оных на самом деле. Того же Карла Двенадцатого он искренне уважал за его тактические таланты, но по поводу стратегического мышления и государственной деятельности шведа выражал мнение исключительно матом. А насчёт короля Франции — язвил, как мог. Троллил, как сказали бы тремя веками позднее.

— Что по поводу его сынка скажешь?

— Если лепить ему прозвище — типа «Красивый» или «Август» — то сын Луи Четырнадцатого вполне заслуживает звания «Никакой». Папаша его полностью затмил и подмял. Внуки тоже особых надежд не подавали, о правнуках вообще молчу, там полный мрак… Разве что Филипп Орлеанский[21]. Тоже не подарок, но хотя бы мозги в наличии. Если кто и пойдёт на договор с нами, то только он.

— Вот. Ты сразу поняла, к чему я клоню. Руки у нас коротковаты — королей во Франции ставить, однако ж и мы кое-что умеем… Словом, ты знаешь, к чему следует французов склонять. Кто бы от них в Данию ни явился, уломай его. Потребно станет — так и в Версаль прямо оттуда поедешь, договариваться. А я уже всё, что должно, сделаю.

— А в Польше, между прочим, чума снова объявилась. Шведы болтали, будто болеют солдатики Стенбока, которые в госпиталях лежат по ранению. А от них заражаются уже все, кто контактирует — медики, обыватели, здоровые солдаты. Пока объявили карантин, всех больных в бараки и за караулы. Даже пытаются кого-то лечить. К зиме чума там сама сдохнет. Но просто имей в виду, когда будешь строить планы в этом направлении.

— Только чумы нам и не хватало.

— Но ты, в отличие от прочих, хотя бы знаешь, откуда она на самом деле берётся и как её можно одолеть…

4

Зима и в Копенгагене была не подарок. Катя знала, что в эту эпоху климат в Европе был суровее, чем три столетия спустя. Видела картины голландских художников, где радостные обыватели катаются на коньках по льду, сковавшему реку толстым панцирем. Через три столетия там никакого льда на реках не наблюдалось, разве что время от времени, как небывалая редкость в особо суровую зиму. А в здешнем Копенгагене замёрз не только пролив Зунд между островами Зеланд и Амагер, но даже широкий Эресунн стал эдаким ледовым мостом между Данией и Швецией. И всё это красиво припорошило пушистое снежное покрывало, глядя на которое Катя понимала, что вдохновило Андерсена написать сказку о Снежной Королеве.

За три месяца они с Алексеем в буквальном смысле обошли весь город вдоль и поперёк. Поднимались на Круглую башню, с которой любопытные горожане и гости датской столицы могли обозреть окрестности, вплоть до замка Фредериксборг, маячившего на горизонте. Гуляли в парке королевского дворца — в перерывах между заседаниями «говорильни». Хотя Меркулова на переговоры никто не допускал — рангом не вышел — но это не мешало ему во время проведения переговоров тратить время на общение с такими же, как и он сам, не вышедшими рангом дипломатами.

Иногда супруги наведывались в гости или сами принимали визитёров, благо, успели перезнакомиться с кучей народу. А слава прямой и острой, как клинок шпаги, дамы делала Катю медиаперсоной с эдакой скандальной перчинкой, на которую горазды были клевать предшественники въедливых газетчиков двадцатого столетия. От неё ждали колких комментариев по поводу хода переговоров — и получали оные. А затем эти комментарии появлялись в датских и немецких газетах, опосредованно влияя на атмосферу вокруг переговорного процесса.

Нравилось это, ясное дело, далеко не всем.

Очередной раунд переговоров прошёл, как и ожидалось, туго. Всё упёрлось в железобетонную позицию датчан с одной стороны и голштинцев с другой. Фредерик ни в какую не соглашался далее мириться с соседством шведского вассала у своих границ, прямо высказав претензии на Шлезвиг, а оный вассал в лице голштинского герцога Фридриха яростно отстаивал суверенитет и территориальную целостность своих владений. В эту перепалку ожидаемо влезли все остальные участники переговоров, за небольшим исключением: француз и англичанин скромно помалкивали — они всё это прекрасно отрежиссировали за кулисами. Австриец поддерживал претензии Дании, представители Голландии и Пруссии начали довольно толсто намекать, что и сами не прочь присоединиться к делёжке шведских владений на северогерманском побережье. А представительница России будничным деловым тоном заметила, что принадлежность Шлезвига чисто юридически может обсуждаться лишь на двустороннем уровне между Данией и Голштинией, хоть и при возможном посредничестве иных стран, но статус коронных шведских владений находится в совершенно иной компетенции. Она не стала называть имена, однако все всё поняли правильно. У кого Карл, тот и делёжку территорий будет курировать. Высокие договаривающиеся стороны сразу поскучнели: что за переговоры без скандалов, тоска зелёная. К неудовольствию английского и французского представителей, ссора угасла, толком не начавшись, и вновь все вернулись к серой рутине — уговаривать датчанина и голштинца принять посредничество, а будущий статус Шлезвига закрепить в текущем договоре…

В этот морозный февральский день Меркуловы собирались возвращаться к себе на квартиру в посольской карете. Князь Долгорукий любезно предоставил им свой транспорт, повелев кучеру после вернуться ко дворцу и дожидаться, пока он завершит свои дела. И никто уже не удивился, когда к супругам снова как банный лист прилип шевалье де Сен-Жермен… Катя уже знала, что младший дипкорпус — так называемые «дворяне посольства» — во всех представительствах Европы жил буквально впроголодь, тратя почти всё жалованье на «пристойный вид». Потому здесь было в совершеннейшем порядке вещей, когда такие вот секретари и помощники послов завязывали знакомства и столовались по гостям, попутно подслушивая и подглядывая за всем, что только можно. Правда, на Катин взгляд, шевалье уже давно выбрал все разумные лимиты, пора было бы и честь знать. К сожалению, её взгляд не совпадал с местными представлениями о приличиях, и просто указать французу на дверь было нереально. Не поймут.

И уже почти у самых дверей дома Эдингера в застеклённую дверцу кареты прилетел увесистый камень. Жалобно зазвенело битое стекло. Катя увернулась от каменюки только благодаря своей военной выучке, а от осколков её прикрыл муж. Ещё мгновение — и Алексей выскочил на улицу, выхватывая шпагу. Следом за ним, тоже с клинком в руке, из кареты вылетел шевалье де Сен-Жермен. Но того, кто бросил камень, уже и след простыл, а оторопевшие случайные прохожие показывали куда-то за угол.

— Не догоним, — с досадой проговорил по-немецки Алексей.

— Увы, — согласился с ним шевалье, вбрасывая шпагу в ножны.

— Что ж, это повод заявить официальный протест, — невозмутимо высказалась из глубины кареты Катя, стряхивая с подола осколки гранёного стекла. — Хоть какое-то разнообразие.

— Вам скажут, что это всего лишь уличная преступность, и замнут дело, — возразил француз. — На вашем месте я бы не стал заниматься подобной мелочью.

— Шевалье, предоставьте мне самой решать, что считать мелочью, а что нет, — Катя по-прежнему была воплощением хладнокровия.

— Нам бы лучше в доме всё обсуждать, — резонно заметил Меркулов. — Да ещё князю объяснять надобно, по какой причине карете ущерб нанесен… Хреновая история, Катя, — добавил он по-русски. — Думай, кому ты на ногу наступила.

Супруга улыбнулась ему с эдакой хитроватой нежностью.

— Он гораздо ближе, чем ты думаешь, — сказала она, выходя наконец из кареты и опираясь на подставленную супругом руку. — Постарайся ничем себя не выдать, Алёшенька. Не проколись… как прокололся он.

5

Хорошее знание истории — это не начётничество, когда даты событий «от зубов отскакивают». Это — понимание причин, которые привели к тем или иным событиям.

Только благодаря такому отношению к любимому предмету Кате до сих пор удавалось прекрасно ориентироваться на европейской политической кухне. И она видела, что хоть война и шла между северными державами, но все дальнейшие пути — хотят они этого или нет — ведут в южном направлении. И именно на южный фланг сейчас будут переставлены все политические гири весов. Кажется, Луи Пятнадцатый был помешан на «европейском равновесии»? В этом варианте истории, который уже значительно отличался от своего собрата в её мире, Луи Пятнадцатым имеет все шансы стать совсем другой Бурбон. Тот самый, вполне заслуживающий прозвища «Никакой». Слабый король — уязвимое королевство. А кто слаб, того в Европе принято бить и грабить.

Финал войны за испанское наследство чем дальше, тем больше становился несколько неопределённым. А значит, удар с юга — одновременно и по Австрии, и по России — может рассматриваться ведомством маркиза де Торси как удар последней надежды. Ведь это он инициировал попытку дворцового переворота в Стамбуле, а затем приложил все усилия, чтобы и нынешний султан стал более сговорчив на предмет повоевать.

Слепота — плохая штука. Но добровольная слепота — это полный швах. С подачи Луи Четырнадцатого, ныне благополучно впавшего в кому, Франция продолжала самоубийственную политику, в своей добровольной слепоте не замечая приставленный к спине кинжал.

Глава 7

Да здравствует король!

1

Паранойя — профессиональное заболевание разведчиков и контрразведчиков. Такую шутку Катя слышала ещё в ранней юности, от отца. Кажется, он сказал это после просмотра «Семнадцати мгновений весны». Позднее, уже возглавляя взвод полевой разведки «Немезиды», она думала, что поняла, о чём говорил отец.

А сейчас до неё дошло, насколько сильно ошибалась. Просто папа и близко не был знаком с особенностями работы дипломатов, отлично работавшими в веке осьмнадцатом и прекрасно дожившими до двадцать первого столетия.

То, что здесь каждый второй сотрудник диппредставительства любой страны шпионит для своих, это, что называется, секрет Полишинеля. Просто не все знают, что каждый первый дипломат учиняет ровно то же самое, только скрытно и от разведок других держав, и даже от каждого второго своего. Ибо то, что делается на виду у всех, и работает не очень. Жаль, что в России её истории это поняли лишь в эпоху Александра Первого.

Здесь нормальная внешняя разведка у России появилась более чем на век раньше. Притом, именно её стараниями. И, что немаловажно, о её истинной роли знали всего два человека — Пётр Алексеевич да она сама. Не был в курсе даже Алексей Меркулов — самый близкий ей человек в этом времени. Что уж говорить об остальных. Даже вездесущий Меншиков, ведавший военной разведкой, и тот не имел представления, кто именно снабжает его ведомство надёжными источниками полезной информации за рубежом.

И тем более незачем об этом знать какому-то шевалье, перебравшему все возможные нормы разумного в попытке что-то разнюхать об истинной роли месье и мадам Меркуловых на переговорах. При этом он совершенно не считал русских эдакими детьми, подмастерьями. Даже осторожничал, тщательно следил за своей речью. По меркам своего времени де Сен-Жермен работал отменно. Но он не знал, как за три века эволюционировало искусство разведки. Главным в нём в последующие времена стала мера. Всё, что сверх, вызывало обоснованные подозрения и нежелательные последствия.

Он отлично играл роль разбитного мачо пополам с бретёром, решившего по бедности и отсутствию протекции влиятельных родственников поработать дипломатом. Ему бы ещё за мимикой своей последить, потренироваться перед зеркалом. Цены бы такому кадру не было.

Зрительная память у Кати профессиональная, хорошо тренированная. То есть при желании она могла по памяти «прокрутить» событие, словно видеозапись, и проанализировать каждую мелочь. Но сейчас этого не требовалось. Всё, что нужно, она успела разглядеть ещё в карете.

Пока ехали по улицам — причём, неспешно, как на прогулке — шевалье непринуждённо болтал с ними. Как раз прохаживался по поводу взаимных территориальных претензий датчан и голштинцев друг к другу. Сидел он впереди, лицом к Меркуловым, а значит, видел то, что происходило сбоку-позади от кареты. И в какой-то момент он, узрев что-то или кого-то на улице, подался в сторону и зажмурился. За несколько мгновений до того, как в стекло влетел камень. Даже до того, как неизвестный хулиган должен был размахнуться, чтобы оный осколок горной породы бросить. А вот самой Кате пришлось реагировать уже по факту, и от неприятностей её спасла только отменная реакция, выработанная годами военной службы в весьма непростых условиях. Ровно то же самое относилось и к Алексею.

А шевалье действительно прокололся. Если уже нанимаешь гопоту, чтобы устроить недругам подобный «звоночек», то хотя бы обставляй всё так, чтобы выглядело естественно.

2

— …Насколько мне известно, моего патрона, маркиза де Торси, весьма бы устроило, если бы переговоры были сорваны, — пока Катя размышляла, де Сен-Жермен заливался соловьём. Причём, отыгрывал роль крайне талантливо. — Однако я вам этого не говорил, мадам. Не хватало ещё, чтобы маркиз прознал, о чём мы сейчас с вами беседуем.

— Это было ясно с самого первого дня его приезда, — вздохнула Катя. При её эмоциональной бедности играть уже собственную роль было нетрудно. — Он поговорил с герцогом Голштинским, мистер Уитворт поговорил с представителями датской стороны — и скандал готов. И Франция, и Англия не заинтересованы в выработке мирного соглашения при участии нашей страны, это тоже было ясно как день. У всех свои причины. А у меня, извините, иная цель, и к ней я буду идти до конца.

— Вы сумели погасить назревающий скандал, мадам, и они вам этого не простят.

— Кто, по-вашему, эти самые «они»? — тонко усмехнулась дама.

— Англичане и, простите, мои соотечественники, — сокрушённо вздохнул шевалье. — Как француз я не могу не разделять взгляды маркиза, но как ваш друг… Вы позволяете себе гораздо больше, чем посланники-мужчины, и это ставит прочих в неловкое положение. Даму, даже отставного офицера, не вызовешь на поединок: вы можете себе представить, как будет выглядеть со стороны подобный кунштюк. Над таким дуэлянтом станет потешаться вся просвещённая публика. Но устроить подлость чужими руками… Поверьте, желающие найдутся, как и исполнители.

— В бою приходилось и хуже, — невозмутимо произнесла Катя. — При этом далеко не всегда я знала, откуда может прилететь пуля.

— Это может быть и не пуля, мадам. Скажем, кто-нибудь выкупит ваши долги, и…

— Мы не делаем долгов.

— Так не бывает, — не поверил шевалье. — Все делают долги.

— Имеем счастье быть редким исключением из сего прискорбного правила, друг мой, — утвердительно кивнул ему Алексей. — Офицер в провинции старается жить на свои, ведь никто такому в долг не даст. А ну как убьют, добивайся потом выплаты долга от наследников.

— Но здесь-то, друг мой Алексис, вы вполне могли бы позволить себе пожить на широкую ногу! — рассмеялся де Сен-Жермен. — Ах, неужели старые привычки так въелись в вашу натуру?

— Зато никто не выкупит наши долги, чтобы затем преследовать по суду, — пожал плечами Меркулов. — Государь наш не поощряет чрезмерной расточительности. Мы с женой обсуждали сие ещё в Петербурге и решили долгов не делать.

— Иной раз куда разумнее не делать долгов, чтобы затем не бегать от кредиторов, — Катя перевела разговор в немного шутливый тон. — Но вернёмся к сегодняшнему инциденту. Если маркиз де Торси спросит вас, как свидетеля, можете передать ему, что я стану добиваться от нашего посла князя Долгорукого дозволения подать официальный протест. Подобные инциденты не должны оставаться без ответа, в противном случае они станут повторяться регулярно.

— Я передам маркизу ваши слова, мадам, но моё личное мнение вам известно: это будет бесполезная трата времени, — шевалье разочарованно взмахнул рукой. — Датчанам ни к чему ссоры с сильными мира сего, потому они постараются затянуть дело до вашего отъезда, а затем благополучно похоронят его в бумагах.

— Моё мнение вам также известно, и я тоже не намерена его менять, друг мой, — теперь Катя улыбалась — почти мечтательно. — Мы, женщины, ужасно склочные существа. Но давайте оставим эту тему, шевалье. Надеюсь, ужин уже готов.

Маркиз де Торси мог подкупать дипломатов, министров и даже султанов с визирями, перехватывать и читать чужие письма, но никогда не опускался до уровня мелкого гопника. То же самое можно было сказать и про Чарльза Уитворта. Потому попытка приписать им подобную выходку лишь подтвердила подозрения насчёт самого де Сен-Жермена. А это было очень любопытно. Либо разведслужба Франции работает против МИДа, либо это не разведслужба. Время, в которое их угораздило попасть, как раз было отмечено ростом популярности различных тайных обществ различной степени упоротости. Не исключался также и вариант, что шевалье действует от себя самого, но это уже клиника. Ставить палки в колёса политикам разных стран исключительно из личных побуждений — нет, здесь точно нужен психиатр… Одним словом, здесь проявился некто, для кого интересы держав представляют ценность лишь до тех пор, пока совпадают с собственными.

А это уже крайне любопытно. Крайне. Поэтому с первым же курьером в Петербург отправится ещё одно зашифрованное письмо. Не исключено, что оно может запутать дело, но с большой долей вероятности на Катю клюнули именно те, кого ищет Пётр Алексеич. Главное — не торопиться подсекать, не то сорвутся.

3

Датская казна от официального протеста русских посланников всё же пострадала на некоторую сумму: как ни крути, а факт порчи имущества иностранной дипмиссии имел место, свидетели — прохожие — в наличии. Потому новое стекло в дверцу посольской кареты вставляли за счёт его величества Фредерика. Расходы небольшие, а позитивный фон стоило поддерживать. Более того, король лично заверил господ дипломатов, что не в его интересах портить отношения с «братом Петером», а значит, инцидент будет расследован по закону.

— Экие они доброжелательные, — с иронией заметил Василий Лукич, когда они с госпожой Меркуловой выходили с аудиенции, во время которой принесли искреннюю благодарность за столь дружественные шаги со стороны его величества. — Довольно было один раз линейный корабль показать, да намекнуть, что вскоре у нас таковых прибавится. Ранее-то инако себя вели. Да токмо рожи у них как были кислыми, таковыми и остались. Юль сей… Глядит на нас, будто на прислугу.

— Вы не будете возражать, князь, если я с ним поговорю? Помню его по приезду в Москву шесть лет назад, когда шли переговоры о выкупе Карла Шведского. Только он меня, боюсь, не вспомнит, я тогда полковыми делами занималась.

— Кто знает, может, сей господин вас и признает — вы тогда знатно всех удивили.

— Думаю, сейчас я удивлю его ещё сильнее…

…Вопрос принадлежности шведских владений на севере Германии в диспутах больше не поднимался. Все понимали: если русский царь пожелает, он по праву победителя наложит лапу на всё, что придётся ему по нраву. Правда, все также знали, что Пётр — политик, а не авантюрист, и лишнего себе не возьмёт. Всё прочее попросту выставит на политические торги и станет выбирать лучшие предложения. Многие из европейских государей невысокого полёта сейчас мечтали поменяться с ним местами. Насколько Катя знала, некоторые из них, отцы и братья принцесс на выданье, уже начали предлагать своих девиц в качестве невест для царевича Алексея, а некоторые, загадывая на будущее, намекали на возможные брачные союзы и для младших царевичей, пока дочки ещё малы. Но сейчас задумываться об этой евромелочи было недосуг. Решались куда более серьёзные вопросы, чем будущее замужество полунищих немецких принцесс. Ведь именно сейчас прорезался голос ганноверского курфюрста — будущего короля Англии по версии ныне действующего Акта о престолонаследии. У того идеей-фикс были Бремен и Верден, и потому Георг Ганноверский старался воспользоваться возросшей силой «этой варварской страны» в собственных шкурных интересах — чтобы затем знатно отплатить за помощь самой чёрной неблагодарностью, как и случилось в той истории.

Политика — это не просто шахматы. Это трёхмерная шахматная доска, на которой выставлены фигуры нескольких цветов. Которые, к тому же, эти самые цвета могут менять в самое неожиданное время. Поначалу Кате казалось, что от этого можно сойти с ума. Но прошло всего три месяца с небольшим, а она уже втянулась в игру, даже не без удовольствия. Возможно, это оттого, что в этой партии она была одним из игроков, а не фигурой. Спасибо Полтаве, иначе ситуация могла быть и иной.

Датский представитель, Юст Юль, который в отсутствие короля представлял интересы своей страны, действительно был ей знаком по 1701 году. Тогда Фредерик Четвёртый прислал его в Москву в качестве одного из посредников по переговорам со шведами. Тогда он был ещё в чине капитан-командора датского флота, сейчас, насколько было известно, вырос до командора. Политик он был весьма посредственный. Катя помнила, как он скучно провалил все до единого датские предложения по Московскому договору между Россией и Швецией. Возможно, в этом и крылись корни его неприязни к России. Прошло шесть лет, и с этим человеком приходится говорить о политике, к которой у него явно душа не лежит… До следующего «круглого стола» оставалось не менее часа, дипломаты только начали съезжаться к королевскому дворцу. Катя явилась первой — именно для того, чтобы неспешно побеседовать с датчанином, предложив прогуляться по аллеям дворцового парка. Юль от предложения в восторг ожидаемо не пришёл, но отказать даме не решился.

— Скажите честно, друг мой, чего вы ожидаете от этих переговоров? — Катя не стала терять время на предисловия и сразу заговорила о деле.

— Лично я настроен не слишком оптимистично, — признался Юль. Хоть прислуга и приводила в порядок дорожки в дворцовом парке, но сейчас под ногами его башмаков слегка поскрипывал снежок, выпавший всего час назад. — Дискуссии идут вот уже более месяца, мы собираемся дважды или трижды в неделю лишь для того, чтобы выслушать что-нибудь новенькое от кого-то из представителей сторон. Особенно мне претит пафос короля Августа Саксонского, который ведёт себя так, будто он, а не царь Петер, одержал победу под Полтавой. Кажется, сей монарх позабыл, что его войска вовсе не преуспели в Польше… Боюсь, это будет длиться до второго пришествия.

— Позиция его величества Фредерика, которую вы представляете, по крайней мере, неизменна и всем известна. То же самое могу сказать и о себе. Однако, что вы могли бы предложить представителям иных держав — и как датчанин, и как лицо, уполномоченное быть голосом короля?

— Вы удивитесь, но точно такой же вопрос я хотел задать вам, — усмехнулся Юль. — Ранее все консультации по поводу согласования позиций его величество проводил с господином послом и с вами, минуя мою скромную персону… Да, мне с самого первого дня показалось знакомым ваше лицо, я вас раньше совершенно точно видел, но не могу вспомнить, где именно.

— Шесть лет назад, в Москве, — напомнила Катя. — Правда, я тогда была одета несколько иначе.

— Не припоминаю, простите.

— Я была в числе солдат и офицеров гвардии, осуществлявших охрану шведского короля.

— Боже милостивый! — совершенно искренне изумился датчанин. — Вы были в охране Карла Шведского? Вы — та самая дама, которой он был обязан пленом?

— А я вас отлично помню, — Катя в полной мере оценила и его запоздалое удивление, и то, насколько на самом деле его интересовала русская делегация, раз он не удосужился разузнать о ней хотя бы самое существенное. — Вы, кажется, тогда жаловались на государевы застолья с обильной выпивкой.

— Увы, я не могу приветствовать увлечение вашего государя крепкими напитками, особенно их количеством, — поморщился Юль.

— Сказать по правде, я разделяю ваше мнение. Со всей уверенностью готова утверждать, что разделяет его и супруга государя. Так что за минувшие годы в нашей стране кое-что переменилось к лучшему, — с улыбкой произнесла Катя. — Итак, вернёмся же к предложениям, которые вы могли бы сделать представителям иных держав, чтобы завершить эти переговоры подписанием договора.

— Который устроил бы всех?

— Который не устроил бы никого, — улыбка госпожи Меркуловой сделалась совершенно лучезарной. — Давайте будет реалистами: договор, который устроит всех без исключения — это фантазии. Соблюдают именно те соглашения, которыми недовольны все стороны. Хотя бы из соображений: мол, не нам же одним это неприятно… У меня есть определённые инструкции от государя. Не сомневаюсь, что его величество король Дании снабдил вас аналогичными напутствиями. И коль мы союзники, то нам лучше всего, как у нас говорят, «сверить часы». Совместными усилиями мы добьёмся гораздо большего, чем поодиночке.

— Резонно, — согласился Юль. — Цель у нас одна — это мир, способный принести максимально возможную выгоду обеим нашим странам. Как офицер флота, я горячий сторонник прекращения военных действий именно на море. Надо сказать, пока не поступило приказание от короля Карла, шведские приватиры творили чудовищные вещи. Сейчас они притихли. Но едва шведский король вновь окажется на свободе, он немедля забудет все данные обещания и разорвёт подписанные соглашения. Этот человек не способен жить без войны. Потому безопасность морской торговли — это главное, к чему стремится Дания на переговорах. Если наши совместные усилия обеспечат мир на море, я буду считать свою миссию однозначно успешной.

— Наши позиции здесь совпадают полностью. Но какие меры вы предлагаете для обеспечения мира?

— Таковой мир невозможен без мира на суше, — сказал датчанин. — Вам известен конфликт по поводу принадлежности части Шлезвига и части Гольштейна. Так вот, это мелочи по сравнению с тем, что желательно моему королю. Однако его претензии известны иным государям северной Европы, и они категорически не согласны с оными. Это и есть камень преткновения. Закрытая дверь, в которую стучатся все, но там не открывают.

— А ключ от двери находится не в Копенгагене, оттого его величество и медлит с принятием решения… Что ж, думаю, что мы с вами найдём некий компромисс. Я проведу консультации с нашим послом на сей предмет, и возможно вскоре мы озвучим предложение, которое никому не понравится, но с которым все, скорее всего, согласятся.

— Насколько мне известно, мадам, это ваша первая дипломатическая миссия.

— Да, командор.

— Тем не менее, я слышу речи политика, — впервые в голосе Юста Юля прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Вы стали неожиданным открытием этих переговоров, мадам. Никто не предполагал, что Россия пришлёт на них дипломата, а не интенданта, коим был ваш прежний посол. К тому же — даму.

— Поверьте, я также ожидала этого менее всего. Но раз так сошлись звёзды, то интересы своей страны я буду отстаивать так же твёрдо, как делала это на поле сражения.

— Политика значительно отличается от войны, — вздохнул Юль, ткнув кончиком трости в неубранную садовниками кучку снега на обочине дорожки. — Это я вам говорю как морской офицер.

— Как офицер лейб-гвардии, я полностью разделяю ваше мнение. Но я знаю одно: война случается тогда, когда с ситуацией не справляются политики. Либо когда оные сознательно толкают к войне. Лично я хочу мира.

— Как дама или как офицер?

— И как дама, и как офицер. Потому… — задумчиво произнесла Катя. — Есть люди, которые заинтересованы в продолжении войны, и их представители сейчас здесь, в Копенгагене. Датский флот и русская армия — вот силы, объединения которых эти люди опасаются. Оттого нас и пытаются сейчас разобщить, ставя во главу угла вопрос Шлезвига. Поверьте, едва договор закрепит новую политическую конфигурацию, голштинец никуда не денется. Возможно, его будут называть «королевским высочеством» — в качестве утешения — но территориями придётся поделиться, хочет он того, или нет.

— Любопытно будет взглянуть на ту конфигурацию, на которую вы сейчас намекнули, — кивнул Юль. — Однако не будем загадывать наперёд. Ведь всегда есть шанс, что все выстроенные нами планы может обрушить какая-нибудь неожиданность.

— Или чья-то несусветная глупость, — согласилась с ним дама. — Знаете, я почти не сомневаюсь, что нам придётся столкнуться и с тем, и с другим…

Время, на которое назначили заседание, приближалось. Практически все дипломаты уже были на месте, и многим из них, судя по постным физиономиям, не понравилось, что датский представитель прогуливается под ручку с русской посланницей. Это тоже был политический «сигнал», который все интерпретировали совершенно правильно: Дания и Россия будут выступать совместно.

По нраву это тоже пришлось далеко не всем.

Интермедия

«…Вы знаете, сколь невысокого мнения я о русских вообще. Как правило, это крайне ленивые, подозрительные, жадные и суеверные люди. И это я вам говорю не о городских обывателях или крестьянах, а о высшем обществе. Обыватели вызывали у меня несколько большую симпатию, нежели русская знать. И тем не менее из этого прискорбного правила имеются исключения. С одним из них имел удовольствие беседовать сегодня перед заседанием. Представьте себе, это знатная дама, ныне присутствующая в Копенгагене в качестве личного представителя русского царя на переговорах. Женщина небывало высокого роста. Если представить её в офицерском мундире, то немудрено принять за юношу. Каюсь, поначалу я думал, что царь Петер таким оригинальным образом выказал неуважение. Нечасто приходится столь приятно разочаровываться. Сия дама в полном смысле слова политик, и кроме того, блестяще образована. Знает несколько языков, в том числе и восточных, сведуща в науках. Любопытнее всего, что ещё совсем недавно она служила офицером в лейб-гвардии и участвовала в сражениях.

…Более того, друг мой: эта дама питает невыразимое отвращение к горячительным напиткам, не приемлет обжорства, всякую минуту своего времени посвящает какому-либо делу либо пополняет собственные знания. Вы удивитесь, но она также не делает долгов и не принимает подарков ни от кого, кроме мужа и родственников. Либо я что-то упустил, будучи в России и имея возможность общаться с русской знатью, либо круг моего общения был чересчур узок, либо эта дама — не русская…»

4

В тот день очередное, Бог знает какое уже по счёту заседание «круглого стола» на этот раз проходило под председательством датского короля и в сокращённом составе. То есть только основные игроки: три союзника — Дания, Саксония и Россия — голштинский герцог, представлявший Швецию, и два наблюдателя — Франция и Англия. Разговор должен был пойти всерьёз, без заслушивания пространных речей прочих участников сего конгресса.

Катя подозревала, что здесь не обошлось без писем «брату Фредерику» от «брата Петера», которому осточертело ждать у моря погоды. Какие аргументы привёл Пётр Алексеич, неведомо, но она примерно догадывалась. На датского короля, во всяком случае, это подействовало как надлежит. Теперь переговоры пойдут намного быстрее, а у англичанина и француза станет намного меньше возможностей их расстроить.

Однако не успел король Фредерик завершить краткую вступительную речь, которая обозначала его скорректированную позицию по переговорам, как в залу, где заседал «круглый стол», буквально пробился шевалье де Сен-Жермен. Спешные вести из Версаля, как он пояснил, сопроводив своё вторжение всеми возможными извинениями и поклонами. Подбежал к маркизу де Торси и что-то встревоженно зашептал тому на ухо.

По тому, как вытянулось и побледнело лицо маркиза, все поняли: случилось нечто, из ряда вон выходящее. «Уж не помер ли старина Луи?» Эта мысль буквально читалась на лицах всех присутствующих. Де Торси жестом отпустил своего секретаря, а когда тот вышел, не забыв плотно прикрыть за собой двери, поднялся со стула.

— Ваше величество, — он поклонился Фредерику Датскому. — Ваше величество, — теперь поклон Августу Саксонскому. — А также вы, уважаемые дамы и господа. Я вынужден сделать официальное и весьма прискорбное объявление: три дня назад скончался король Франции Луи Четырнадцатый. Теперь страной правит его сын и наследник, король Луи Пятнадцатый.

Оба короля и посланники встали, склонив головы в знак сочувствия горю француза.

— Примите наши искренние соболезнования, маркиз, — высказался за всех король Фредерик. — Пусть ушедший в мир иной брат наш, Луи Четырнадцатый, покоится с миром. Мы надеемся, что царствование брата нашего, Луи Пятнадцатого, не будет омрачено ни длительными войнами, ни неурядицами внутри государства…

Разумеется, заседание было перенесено. Во-первых, маркизу следовало ознакомиться с бумагами, которые привёз курьер: новый король мог означать смену политического курса. И хотя надежды на это было мало — маркиз попросту давно и хорошо знал Великого Дофина — но всякое могло случиться. Во-вторых, все посланники сразу помчались отписывать сию новость своим дворам. И в-третьих, смерть Луи Четырнадцатого огорчила, пожалуй, одного маркиза де Торси. Злорадствовать открыто никто не стал, но втихую ухмылялись все без исключения. Даже союзники — представители Швеции — и те вздохнули с облегчением. Мол, ну наконец-то хоть какая-то определённость.

За окном завывала метель, достойная пера Ганса Христиана Андерсена. Как когда-то говорила Катина бабушка, в такую погоду добрый хозяин собаку на двор не выгонит. Но ситуация требовала вручить письмо курьеру и, снабдив того деньгами на прокорм, немедля отправлять в путь. Причём, послание государю следовало везти не лично до самого Петербурга, а эстафетой, от посольства к посольству. Так дороже, но значительно быстрее.

Смена власти в самой могущественной из континентальных держав действительно могла означать смену её политического курса, если не генерального, то хотя бы на некоторых направлениях. Здешний Луи Пятнадцатый, коего и в самом деле всю жизнь отучали иметь собственное мнение, немедленно подпадёт под влияние кого-то из своего ближайшего окружения. И здесь уже большой вопрос — кого именно. На Филиппа Орлеанского ставили очень многие: этот принц крови был самым амбициозным и самым умным из ныне живущих Бурбонов. Потому никто не сомневался, что он локтями растолкает всех прочих претендентов.

Россию такой вариант устраивал в полной мере. Но узнать об этом Пётр Алексеевич должен был как можно скорее.

А кроме того письма курьер повезёт ещё одно, шифрованное. Дражайший родич должен знать ещё кое-что, случайно подслушанное в разговоре Августа Саксонского с австрийским посланником фон Зинцендорфом. Похоже, эти ребята приложат все усилия, чтобы неизбежный теперь удар османов обрушился лишь на Россию, не задев Австрию и Польшу. «Нет, дорогие мои, не получится у вас отсидеться в сторонке, — думала Катя, с сочувствием глядя вслед уезжавшему курьеру, фигура которого быстро пропала в снежной пелене. — Я не знаю, какую конкретно провокацию придумал Пётр Алексеич, но он лично курирует эту операцию. Потому не отвертитесь».

Глава 8

Дикое Поле

Интермедия

— …У каждого человека есть свой страх. Найдите его. Невозможно, чтобы женщина, даже сколь угодно храбрая, не имела слабого места.

Шевалье де Сен-Жермен взял со стола брошюру с описанием Полтавской баталии, раскрыл на одной из иллюстраций и показал разворот собеседнику.

— Вот, — сказал он. — Здесь не фантазия художника, а действительность. Это — её истинное лицо. Она как была офицером, так и осталась, несмотря на юбку. Я однажды скрестил шпаги с этой дамой, всего лишь в тренировочном поединке… Убить её будет крайне непросто, однако возможно. Но напугать? К чему это вам?

— Не спрашивайте, подобное любопытство ни к чему. Просто исполните настоятельную просьбу наших братьев…

1

Татарские разъезды — они же разведотряды — крутились вокруг города до первой весенней оттепели, вынудив население окрестных сёл вместе со своим нехитрым скарбом прятаться за стенами крепости. Затем они предсказуемо исчезли: весенняя распутица не нравилась даже выносливым татарским лошадкам.

Выждав несколько дней, селяне потянулись по домам. Как ни пытались военачальники, гарнизонные и пришлые солдаты, и даже местные горожане остановить крестьян от возвращения в свои сёла, те наотрез отказались: мол, весна, скоро огороды сажать, поля пахать и засевать. При этом все прекрасно понимали, что татары вернутся, да не одни, а с большой компанией. Тем не менее опасения не вспахать вовремя поле казались этим людям куда серьёзнее, чем перспектива оказаться в ясыре. Дескать, от татар можно по балкам — оврагам то бишь — спрятаться, а от незасеянных полей будет голод.

— Нехристи их и по оврагам уже наловчились ловить, — мрачно сказал Савва Васильевич, наблюдая, как селяне организованно покидают крепость. — Я здесь первый год, да наслушался от бывалых людей. Чуть набег, так округа безлюдной становится. И добро бы татары всех до торжищ своих поганых доводили! Нет, двое из троих сгинут в пути. А стариков и детишек они прямо в сёлах режут, чтоб помехой не были.

— Я слышал, у Мазепы какой-то договор с татарами был, — проговорил Евгений. У него не было сил смотреть, как уходят из города люди, прекрасно осознающие свою обречённость, но не смеющие пойти против воли своих «голов» — сельских старост, которые единодушно приговорили возвращаться.

— Был, — хмыкнул комендант. — Мазепа им сам селян на продажу водил, его на том ловили. Как выкрутился — ума не приложу…

Новости в эти края доходили не спеша, с сильным опозданием. Потому письмо от старшей сестрицы, в котором та рассказывала о самых громких событиях, Черкасов получил в первых числах апреля. Оно добиралось сюда в сумке курьера, в которой провело больше месяца. Что Луи Четырнадцатый — «Король-Солнце» — помрёт, и так было ясно. Если человек его лет впадал в кому, то при нынешней медицине это почти гарантированный смертный приговор. И чего теперь ожидать от его сына — пока неясно. Евгений порадовался за младшую сестрёнку, которая продолжала отстаивать интересы страны на переговорах в Копенгагене. Узнал об экспериментах Васи Корчмина по доведению до ума «длинной гаубицы» — фактически шуваловского «единорога»[22] — лет на пятьдесят раньше, и о создании особых «конных батарей» — мобильной артиллерии с серьёзными стволами, способной оперативно перемещаться по полю сражения и стрелять, откуда надо в данный момент. По нынешним временам — почти «чудо-оружие», такого ещё ни у кого нет… И — ни слова о подготовке к походу. Либо Даша о нём ничего не знает, либо знает, но сознательно умалчивает. Мало ли, что с курьером в дороге может случиться.

О том, что подготовки к походу не ведётся вовсе, Евгений предпочитал не думать. Этого просто не могло быть. Даже в том варианте истории, где Пётр Алексеевич шёл в будущее, ничего о нём не зная, он тоже после Полтавы стал задумываться о южном направлении. Но так как он верил людям, а не фактам, то и случился Прутский облом. Чудо, что Шафирову тогда удалось уболтать Балтаджи Мехмеда-пашу, иначе неизвестно, как бы изменилась история, если бы турки взяли Петра в плен. Однако южное направление, после Полтавы и закрепления её политических итогов, неизбежно должно было стать приоритетным.

2

Веками Крымское ханство жило людоловством и работорговлей. Диким Полем стали самые плодородные земли южной Руси — жить и растить хлеб там стало невозможно. Попытки решить проблему делались не один раз, но выжженная, безлюдная полоса превращённых в степь пахотных земель защищала разбойничье государство лучше любой армии. А укрепления Ор-Капу — Перекопа — могли создать проблему любой армии. Василий Голицын столкнулся с этим уже на памяти Петра. Именно поэтому тогда ещё совсем молодой государь не на Перекоп войско повёл, а на Азов. Ему нужна была база, откуда в один прекрасный момент мог выйти флот, чтобы совместно с сухопутной армией взять ханство в клещи. Для того и потребовалось оперативно решать проблему Карла Двенадцатого, чтобы не воевать на два фронта, ведь швед наверняка не стал бы ждать и ударил бы в спину.

Теперь Полтава словно открыла двери на следующий этап — обеспечение безопасности южного фланга страны. А значит, армия готовится к сражениям в тех же местах и за те же крепости, которые в той истории звучали в реляциях на семь десятков лет позже.

Евгений снова анализировал ситуацию и понимал, что сейчас дипломатический фронт как бы не важнее военного. Ведь за те самые века, что Крымское ханство жило работорговлей, сложился рынок покупателей. И далеко не все невольники из Крыма поступали в Османскую империю. На рынках Кафы постоянно крутились и господа из цивилизованной просвещённой Европы. Венецианские галеры, знаете ли, требуют гребцов в товарных количествах. И пресечение этого потока рабов разом ударит по налаженным торговым цепочкам очень многих уважаемых господ и банкирских домов.

Последних, кстати, стоило опасаться всерьёз. Многие из этих ребят уже не один век при помощи долговых обязательств держали за жабры самых влиятельных монархов Европы. Время от времени короли пытались вырваться из этих пут. Иногда это даже получалось — как у Эдуарда Третьего, короля Англии, одним своим дефолтом обрушившего банковскую империю ломбардского семейства Барди, что спровоцировало колоссальный финансовый кризис во всей Европе. Но куда чаще короли предпочитали «не усугублять» и выполняли настойчивые просьбы любезных кредиторов — ибо уважаемые люди хранили в своих сундуках не только долговые обязательства их величеств и высочеств, но и сведения об их тайных делах и делишках. А это куда более серьёзные козыри в подобных играх.

Можно было понять людей, увлечённых какой-либо идеей и старающихся изменить мир в соответствии со своими представлениями о всеобщем благе. Можно было понять даже авантюристов, живущих по принципу Портоса: «Я дерусь просто потому, что дерусь!» Эти искали славы, и помимо всего плохого приносили в мир кое-что полезное — новые тактические приёмы и неожиданные стратегические инициативы. Они хоть что-то давали миру, кроме крови и страданий, двигая вперёд военную науку, за которой автоматически тянулась наука гражданская. А уважаемые господа? Их, насколько помнил Евгений по своему времени, интересовало только одно: прибыль. И ради оной, поставленной превыше всего земного и небесного, они готовы были утопить в крови весь мир. То есть никаких идей, только и исключительно собственное благополучие, помноженное на абсолютную власть.

Здесь деградация этой тонюсенькой прослойки «граждан мира», которые ни одну страну не считали своей Родиной с большой буквы, ещё не достигла точки, когда уничтожение людей в промышленных масштабах рассматривается в качестве бизнес-проекта. Но в действиях тех или иных местных персон уже явственно проглядывали нехорошие предпосылочки. Достаточно было посмотреть на Тридцатилетнюю войну. Евгений, побывав года три назад в Германии, встречал глубоких стариков, ещё заставших Тилли, Валленштейна и короля Густава-Адольфа. То, что они рассказывали, очень сильно напоминало ему историю середины двадцатого века. И здесь Карл Шведский, захватив часть Польши и посадив там королём своего друга Лещинского, повёл себя в точности как нацистский гауляйтер. То есть уже сейчас начинали чётко вырисовываться контуры того «дивного нового мира», который во всей своей «красе» проявил себя в том времени. А начало всего этого «веселья» прослеживалось примерно с конца четырнадцатого века. С окончания эпохи Чёрной Смерти и эпичного финансового кризиса.

Что это означало для Черкасова? То, что и там, и здесь он столкнулся с одним и тем же врагом. Врагом бездушным, безыдейным, плоским, как стол, но опасным в силу огромности сил и средств, находящихся в его распоряжении. Ведь даже те, кто служат этому врагу, и представить не могут, насколько тот…примитивен в своих запросах и одержим единственной понятной ему идеей — господства над всем видимым и невидимым. Судьбы людей, государств, целых культур для этого врага — ничто.

«Следи за денежными потоками, — как-то сказала ему Катя — ещё там. — Они как пауки, высасывают соки со всего мира. Куда эти потоки стекаются — там они и сидят». Там это был Лондон. Здесь пришельцы из будущего как раз застали процесс постепенного перемещения финансового центра из Амстердама в столицу Туманного Альбиона. Окончательно переезд оформится с воцарением Ганноверов и, по факту уже, финансовой олигархии, лицом которой позже стала Британская Ост-Индская компания.

А что, если им не удастся усадить удобных Ганноверов на английский трон?

Очень смелое предположение. Но ведь помер же Луи Четырнадцатый на девять лет раньше срока. И причина — в них, в пришельцах из будущего. Это они запустили цепочку событий, приведших к такому результату, да и много к чему ещё. Может же такое быть, что и до Англии докатится волна изменений? А если ещё ей помочь?

Евгений понимал, что пока у Петра Алексеича возможности не те, чтобы влиять на ход событий в Англии. Но очень часто обвал в горах начинается с маленького камешка, сорвавшегося с места. Лишение уважаемых людей и банкирских домов доступа к поставкам рабов и восточным рынкам вполне может стать таким камешком.

3

Султану очень не хотелось затевать войну именно сейчас, когда неясно, чем обернутся переговоры у неверных. Да ещё его старый верный друг, король Франции, умер. Нет, франки продолжат давать деньги, корабли, пушки и знающих офицеров. Они упорны в своём безумии, отыскивая врагов вдали и не замечая их у себя под боком. Но продолжит ли их посол настаивать на объявлении войны, или же новый король решит что-то изменить?

Этого султан не ведал. А неизвестность угнетает разум.

Впрочем, султан Ахмед Третий примерно представлял, что нужно делать, чтобы неизбежная война завершилась, толком не начавшись. После чего можно будет развести руками и сказать: мол, я пытался, но Аллах выразил свою волю. Серьёзную войну он так или иначе начнёт, но лишь тогда, когда это будет необходимо Блистательной Порте, а не каким-то франкам.

— …Три армии, о повелитель? — удивление вазира Мехмеда-паши можно было понять. — О всемогущий Аллах, где же нам взять столько денег и снабдить должным образом такие многочисленные войска?

— Для московов будет довольно армии Девлет-Герая, — невозмутимо ответствовал султан. — Пусть сераскир Али-паша, его добрый друг, приведёт в помощь хану семь тысяч аскеров. Этого хватит, чтобы обратить в пепел славу московского царя, добытую в прошлом году. Он увёл армию на север, серьёзного сопротивления никто не окажет. Большого ясыря там сейчас всё равно не взять, что поделаешь — султан севера основательно разорил те земли. Добыча ждёт нас в ином месте. Польские земли сейчас раздираемы войной и беззащитны, там мы возьмём богатую добычу. Нечестивые подданные кесаря[23] сейчас сильны, но их войска слишком заняты войной с франками, чтобы перехватить наших воинов, когда те пройдутся по Трансильвании и Венгрии… Нет, занимать мы там ничего не станем. Воинам ведь нужна только добыча — и они её получат. А вот в Польше… Да, там есть что взять, в том числе и землями, которые мы потеряли восемь лет назад[24].

— Как будет угодно падишаху, — смиренно ответил Балтаджи Мехмед-паша. Он уже понял, к чему клонил повелитель, и это хорошо. — Отборные войска пойдут на Польшу. Хану мы пошлём семь тысяч янычар, перевезя их кораблями. А против австрийцев можно будет послать самое дешёвое отребье, набранное из райя[25], зато их будет очень много. Если разобьют, невелика потеря.

— Ты всегда понимал мои мысли, — султан милостиво улыбнулся и слегка кивнул вазиру. — Действуй сообразно с ними, и Аллах вознаградит тебя. Не слушай франков, они собьют тебя с пути верности на путь измены. А ты знаешь, как я караю преступивших клятву.

— Однако я не стану разочаровывать франков, — ответил второй человек в империи. — Пусть думают, что мы станем действовать так же, как и говорим…

Этот разговор состоялся две недели назад. Сейчас Ахмед не сомневался, что вазир либо сам готовит провокации, долженствующие оправдать объявление войны со стороны Высокой Порты, либо не мешает делать то же самое людям русского царя, которые что-то подозрительно активны в последнее время в землях польских и в Трансильвании. Посол цесарский, Тальман, уже намекал, что было бы желательно напасть на одну Россию? Похоже, озвучивая свои намёки, австриец и сам готов был провалиться сквозь землю, настолько это ему не нравилось. Вероятно, оттого его старания и выглядели столь неуклюже. Немцы опять хотят остаться в стороне, ослабляя собственного союзника, ничего нового. Но не в этот раз. На такую глупость мог пойти мальчишка Махмуд, или Нуман-паша, стоявший за ним. Но Махмуд сидит в роскошной тюрьме — кафесе — а голова Нумана-паши до сих пор гниёт на колу на базарной площади. Ахмед всё сделает по-своему. Потом, конечно, будет непросто, но завоевания в Польше должны будут сгладить горечь неуспеха в Трансильвании.

А за провал войны против России будет отвечать Девлет-Герай. Блистательная Порта в его набеге вообще не при чём: османские аскеры останутся охранять гавани Кырыма. А когда хан, почёсывая побитые московами бока, вернётся домой, тогда и разговор с ним будет куда более серьёзный. Каплан-Герай более послушен и не столь горяч…

Интермедия

Хоть Дарья и афишировала своё отвращение к политике, но утренний кофе был поводом нарушить правило. Эта семейная традиция возникла у них едва ли в первые же дни брака да так и прижилась.

— …Похоже, Ахмед попал как кур в ощип. Толстой отписывал, будто к войне готовятся, однако делают всё через…заднее место. Настоящим образом воевать собираются не так.

— Он не дурак, а значит, хочет просто слить войну. Ведь так, Петруша? Но совсем без добычи ему с неё уйти нельзя. Австрия сильна. У нас после фокусов Карла с Мазепой на юге взять нечего. На Россию султан орду натравит, как Толстой писал, а сам останется в стороне… Значит, Польша?

— Как там Катькин Алёшка говорил: «Я хитрый — умную за себя взял», — рассмеялся государь. — Да, брат Август и сам будет не рад, что решил всем угождать. Однако я его предупреждал. Не послушал — то его печаль. А цесарцев сам Бог накажет… Надобно Катьке отписать, чтоб с маркизом де Торси переговорила. Пускай намекнёт, что мы не против тайно поддержать герцога Анжуйского в его претензиях, ежели они всю силу свою на цесарцев перенесут. А Ахмед ещё тем от себя добавит.

— Август пытается усидеть на нескольких стульях сразу и съесть все блюда за столом, пока соседи дерутся. Но мы от этого получим много головной боли. Ведь именно он первым пригласит нас решать польские проблемы, подставляя под удар турок.

— Повторю: то его печаль. Мы в Польшу пока не лезем. Начнёт Август на подмогу звать — а у нас татарский набег, никак не можем. Пускай нахлебается того, чем нас кормил, пока надобность в нём была. Теперь у него надобность в нас возникла, но пока чего-нибудь дельного не предложит — хрен ему, а не наши полки.

— Тебе их не жаль, родной мой?

— Кого?

— Людей, что от этой войны страдают.

— Людей иной раз и жаль, душа моя. А тех, кто нас самих за людей не считает — нисколько…

4

О приближении огромной орды в Харькове узнали от солдата, единственного выжившего из конного дозора. Парня сочли мёртвым и бросили на дороге, но он очнулся, сумел взобраться в седло и, пользуясь темнотой, ускользнул от татарских разъездов. На рассвете был у ворот, где его, свалившегося с лошади, и подобрали.

Понятно было, что опередил он орду ненамного. Начало апреля, дороги-то просохли раньше срока, вот они и двинулись в набег. И в течение суток-двух стоит ожидать нового наплыва селян, спасающихся бегством. В городе тогда остались считанные семейства, осмелившиеся пойти против «громады», остальные пошли готовиться к посевной… Интересно, все ли хотя бы успели до своих сёл добраться?

Что же до гарнизона, то они готовились к этому с зимы. Неясным оставался лишь статус пленных шведов. Те, которые решили перейти в русское подданство — с ними всё ясно, пойдут в ополчение. Их боевой опыт будет вовсе не лишним. А остальные? Рёншельт, офицеры, почти три тысячи солдат, всё ещё обитающих в казармах «нижнего города»?

— С фельдмаршалом я уже не раз говорил на эту тему, — сказал Евгений. Когда комендант вызвал его к себе — посовещаться. — Обещал помочь, но при одном условии.

— Это каком же? — поинтересовался Айгустов, не ожидавший ничего хорошего от шведа.

— Он готов дать честное слово, что его солдаты не повернут оружие против нас, если вы сами его попросите встать на защиту крепости. Мне-то он верит, но я здесь гость, а хозяин — вы.

— Экий он гордец, — неприятно усмехнулся Савва Васильевич. — Ведь знает, что приду и попрошу. Три тыщи солдат на стенах… А коль обманет?

— Тогда он станет первым, кого я убью. И это он тоже знает.

Сцена разговора Айгустова с Рёншельтом была достойна кисти живописца. Швед тихо злорадствовал, русский генерал был живой аллегорией выражения: «На какие жертвы я иду во имя Отечества!» — а капитан Черкасов зорко следил, чтобы эти персонажи не упороли что-нибудь феерическое. Способностей к тому у обоих хоть отбавляй. В результате фельдмаршал прилюдно дал слово защищать город, пока вражеская армия не будет отброшена, либо пока не будет достигнута договорённость о сдаче «на пароль». Хотя, зная татар, можно было предполагать, что ни о какой сдаче и речи не будет: это верная смерть.

И шведам выдали оружие — под честное слово Рёншельта.

Вечером того же дня он вместе с Черкасовым обходил позиции на стенах крепости, где будут держать оборону бывшие пленные. Шведы, слегка отвыкшие от солдатских обязанностей, быстро втягивались в прежний ритм: выучка у них была что надо, да и офицеры толковые остались — кто не сложил голову под Полтавой, конечно. Во всяком случае, существенных косяков в их подготовке к обороне никто не обнаружил.

— Молодцы, — похвалил их Евгений. — К подготовке ваших солдат, фельдмаршал, вопросов нет.

— Зато у меня есть вопрос к вам лично, — Рёншельт ответил в своей манере — с ноткой высокомерия. Переделать себя он не мог. — Отчего вы, зная, что я способен на гнусность, рискнули мне довериться?

— Именно поэтому и доверился, — честно сказал Черкасов. — Но я уверен, что вы навряд ли нарушите слово, даже если очень этого захотите.

— Значит, вы уже позаботились, чтобы я был честен, — швед вдруг расцвёл лучезарной улыбкой. — Я вас недооценил, капитан.

— А я бы не советовал переоценивать благородство татар. Дикий край, дикие люди… Во время штурма они уж точно не станут разбираться, где шведы, а где русские.

— Иногда мне кажется, будто вы умеете читать мысли. Это по-настоящему страшно.

— Нет, фельдмаршал, мысли мы там, в будущем, читать ещё не научились. Но есть такая наука, называется «психология». Кое-кого из нас предметно этой науке обучают. Знаете, как это облегчает жизнь командиру разведывательно-диверсионного подразделения?

— Могу лишь догадываться. И многие из тех, кто пытался вас обмануть, выжили?

— Не все.

— Тем больше аргументов в пользу того, чтобы я был честен, капитан, — уважение, мелькнувшее в голосе и взгляде Рёншельта, невозможно было не заметить. — Хотя бы потому, что вы предельно честны со мной.

…А наутро линия горизонта стала чёрной: пришла орда.

5

Татары очень редко осаждали крепости. Давно канули в Лету те времена, когда явившиеся из далёких восточных степей воины Чингисхана славились отменным тяжелым доспехом и умением штурмовать вражеские твердыни. За минувшие века они благополучно избавились от лишней тяжести. Зачем дорогая броня, когда идёшь не воевать, а арканить безоружных крестьян? Но была у крымчаков и знать, которая могла себе позволить доспех не только финансово — на случай, если потребуется осадить крепость и, перекрыв ей всё снабжение, вынудить к сдаче.

Вот именно массу знатных воинов сейчас и наблюдали в подзорные трубы офицеры харьковского гарнизона. Татарские мурзы и принцы присутствовали во вражеском войске в значительном количестве, крутились в основном вокруг главного бунчука — ханского.

— Девлетка нам честь оказал, лично явился, — невесело усмехнулся Айгустов. — Тыщ сорок их здесь, никак не менее. Поглядим, пришлёт ли переговорщика.

Дальнейшее наблюдение показало, что татары явились не одной только конницей. Вскоре в их обозе были замечены орудия, притом не абы какие, а новые, французские. Значит, намерения у ребят более чем серьёзные: конницей крепости не поштурмуешь, а пехота из татар очень так себе. Турок, кстати, в их лагере никто не заметил. Зато Рёншельт углядел нечто знакомое.

— Валахи, — сказал он со смехом, комментируя увиденное. — Уж не те ли самые, что сбежали из нашей армии, едва стало ясно, что продовольствия в обрез? Лично я не против спросить с них за это.

— Думаю, у вас будет такая возможность, — ответил ему Черкасов, продолжая наблюдение за вражеским лагерем. — Полагаю, что этих как раз разжалуют из конницы в пехоту и пошлют на штурм первыми. Не свои — не жалко.

— Неужели даже не предложат условия капитуляции? — продолжал насмешничать швед.

— Может, и предложат. Всё-таки хан здесь, а при нём наверняка свора турок и французов на ролях военных советников и соглядатаев. Девлет вероятнее всего захочет порисоваться перед Европой. Но здесь меня интересует одно: кого именно пришлют в качестве парламентёра.

— Так ли это важно в нашем положении, капитан?

— Поверьте, очень важно… А вот и парламентёры.

Из ставки хана выехала кавалькада из нескольких всадников, и Евгению очень не понравилось увиденное. Если четверо татар сопровождения были из числа отборных воинов хана, его личной охраны, то собственно парламентёр оказался вполне себе европейцем — в офицерском кафтане, высоких кавалерийских сапогах и в шляпе с перьями на голове. Парика на этом типе не наблюдалось, да он и не нужен был здесь, посреди ханского войска. Но не успел Евгений хотя бы предположить, кого это сюда принесло, как услышал тихое, сквозь зубы процеженное шведское ругательство.

— Кажется, вы его узнали, фельдмаршал, — сказал он.

— Ещё бы мне его не узнать, — прошипел Рёншельт. — Отто Клинковстрём. Я знал двух его братьев, Карла и Леонарда. Один погиб во время штурма Полтавы, второй — сидит у вас в плену, где-то значительно севернее. А этого мой король ещё из Варшавы направил к татарам в качестве посланника, договариваться о союзе против вас. Ах, чёрт раздери, как же это плохо!

— Что именно? — без тени иронии поинтересовался Евгений. — Что посол вашего короля слишком много на себя берёт, или что вы успели дать нам некое слово?

— Боюсь, этот человек сейчас представляет интересы вовсе не моего короля, — Рёншельт то ли не заметил, то ли сделал вид, что не заметил прямой словесный укол собеседника.

— С чего вы взяли?

— В противном случае он сидел бы в Бахчисарае и не высовывал носа, ожидая приказов его величества. Подобная деятельность, — фельдмаршал ткнул в сторону подъезжающей кавалькады подзорной трубой, — способна лишь нанести непоправимый вред королю. Едва ваш царь узнает…

— А ведь он узнает… если, конечно, нас здесь не перережут.

— Вот это-то и плохо, капитан! — воскликнул швед. — Я, конечно, очень надеюсь, что ошибаюсь в своих предположениях, но подобные кунштюки не должны становиться достоянием широкой публики. А значит, все мы должны замолчать — навеки.

Евгений усмехнулся.

— Сорок тысяч татар против шести тысяч солдат гарнизона осаждённой крепости, — сказал он, и только сейчас позволил себе иронию. — Вы ведь уже были в аналогичной ситуации, только по другую сторону крепостных стен. И года ещё не прошло. Помните, чем закончилось?

— К нам на выручку не придёт армия царя, — буркнул Рёншельт.

— Ручаюсь, она и не понадобится. Курьеров мы, конечно, отправили, но я не помню, чтобы где-то поблизости находились крупные силы. Исход сражения будет зависеть только от нас самих.

У Рёншельта на лице чуть ли не в буквальном смысле читалось: мол, мне бы вашу уверенность. Но всё же фельдмаршал промолчал. Не иначе снова вспомнил Полтаву.

Интермедия

— …Договор вскоре будет подписан. Вы понимаете, что это означает для нас?

— Более чем. Но я не в силах этому помешать. У меня не так много полномочий, чтобы…

— От вас требуется совсем иное. Османская армия уже готовится выступить из Румелии. Приложите все усилия, чтобы русские уверились — это против них. Убедите посланницу царя, что румелийская армия через Валахию и Молдавию пойдёт войной на южные области России. Остальное возьмут на себя наши братья в тех краях… и в самой России. Хоть их там крайне мало, но влияние Братства в этой варварской стране постепенно растёт.

— Я сделаю всё возможное. Какова будет моя задача после того, как сия мадам убедит царя выступить против турок?

— Тогда её миссия на земле завершится. Думаю, вы не откажетесь стать последним, кого она увидит в этой жизни…

Возвращаясь к себе, шевалье де Сен-Жермен обдумывал, как могут обернуться события. И понял: Братство почему-то не рассматривает один-единственный вариант — что дама не поверит в историю с турецкой армией. Что тогда прикажете делать?

У шевалье не было ответа на этот вопрос. Как и на другой — что тогда сделают с ним самим.

Глава 9

Искусство возможного

1

Ну наконец-то подошла к концу эта нервотрёпка.

Иногда в ходе оживлённых дискуссий по поводу статей договора Кате очень хотелось явиться в егерском мундире и озвучить позицию своей страны на русском командном языке. Офигели бы все, с гарантией. Но в том-то и заключается искусство дипломата, что нужно добиваться своего, не используя грубую силу, даже если таковая в наличии. И это было самым сложным из всего, чему ей, отдавшей половину жизни войне, довелось научиться за полгода в Копенгагене.

Да уж, лучше пролить бочку чернил, вымотать пару километров нервов, зато избежать пролития рек крови. Этой красной жидкости ещё будет немало, ведь всё равно кто-то останется недоволен сложившейся конфигурацией и попытается внести коррективы явочным порядком. Но лучше худой мир, чем добрая ссора.

В прессе, пусть она и не была настолько популярна, как в двадцатом столетии, всё же развернулась заочная дискуссия между госпожой Меркуловой и неизвестным оппонентом под псевдонимом «Шведский боцман». Судя по лексике, писал вовсе не боцман, и уж наверняка не швед — слишком изящен был слог для грубого моряка. Некоторые нюансы и обороты позволяли предположить, что этот самый «боцман» неплохо ориентируется во внутренней кухне переговоров. А значит, либо это целенаправленный слив информации, либо автор — кто-то из причастных. Это добавляло интриги в сам процесс, у Кати уже были на примете несколько кандидатов, но она не спешила с «расшифровкой» анонимного оппонента. Так было намного интереснее работать, тем более что полемика в прессе тоже опосредованно влияла на высокие договаривающиеся стороны. Так, опубликованная недавно в Гамбурге гравюра, где её изобразили в виде капризной дамы, выбирающей, с кем бы из двух кавалеров станцевать менуэт, стала причиной лёгкого скандала. Дело в том, что кавалерами там вывели двух знатных дамских угодников — короля Дании и курфюрста Саксонии, а это уже, извините, политика, причём весьма грубая. Антишведский Северный союз был «на троих», и представлять дело так, словно Россия выбирает между Данией и Саксонией, по меньшей мере некорректно. Попытка вбить клин была настолько неловка, что это заметили все без исключения, и потому всё ограничилось лишним заверением в верности союзническим обязательствам.

И вот наконец настал день, когда все стороны заявили о согласии поставить свою подпись под договором, который подводил черту под Северной войной. Как Катя и думала, это произошло не раньше, чем из Петербурга привезли положения договора между Россией и Швецией, подписанные лично Петром Алексеевичем и Карлом Карловичем. Россия по этому документу получала всю Карелию, Выборг, Сестрорецк, право на беспрепятственное судоходство, посещение подвластных шведской короне портов и свободную торговлю. Варшавский договор, по которому Польша становилась фактической колонией Швеции, аннулировался, поляки теперь могли свободно торговать через те морские порты, которые им нравились, и выбрать того короля, какой им был по душе. В качестве утешительного приза шведы получали право захода в русские гавани и торговлю там. Сколько Карлу пришлось заплатить деньгами и готовыми кораблями с полным вооружением, то в публичных статьях договора не разглашалось.

Секретные, к которым у князя Долгорукого и госпожи Меркуловой был доступ, показали, что Швеция по совокупности статей обеднела на весьма немалую сумму. Это помимо тех двух миллионов талеров, захваченных под Полтавой и которые Пётр Алексеич точно не отдаст. И здесь Катя была уверена, что государь своей выгоды не упустит, ведь в секретных статьях был прописал ещё и военный союз России и Швеции. А это означало солидные затраты на подготовку похода. Наверняка Карл начал сокрушаться, где ему теперь денег на войну брать, и гарантированно ему поступило предложение: мол, положенную по договору контрибуцию можешь оставить себе, но с условием потратить её львиную долю на армию и флот. Что Карл так и поступит, не сомневался никто. Этот человек слишком любил драку. А с кем драться, особенного значения для него не имело.

— Когда англичане об этом узнают — а они узнают — я представляю, что начнётся в Лондоне, — сказала Катя Василию Лукичу, когда они вместе читали полученную из Петербурга корреспонденцию. — Карл ведь ни гроша им не заплатил за те тридцать или сорок английских кораблей, захваченных его приватирами.

— Ясное дело, — усмехнулся Долгорукий. — И добро бы они стали с Карлом договариваться о возврате судов и товаров — наверняка свои корабли начнут посылать, словно их адмиралам заняться более нечем.

— Они скорее всего поступят так, как будет дешевле, — Катя пожала плечами. — В их понимании политика — это деньги…

Тем не менее, пока ни англичане, ни французы не были в курсе секретных статей двустороннего соглашения, а значит, на церемонии подписания нынешнего договора неожиданностей возникнуть не должно. Шведы признавали своё поражение в Северной войне, отдавали под протекторат союзников владения на севере Германии. Никто не сомневался, что это уже навсегда, и что в скором времени над этими городами и крепостями поднимутся другие флаги. Дания таки наложила лапу на часть Шлезвига, отдав взамен немножко Гольштейна. Герцога Голштинского за его упорство вознаградили титулом «его королевского высочества», а взамен тот обязался стать посредником при переговорах о заключении брачного союза между Алексеем Петровичем и принцессой Ульрикой-Элеонорой. Стараться будет на совесть, ведь этот брак откроет его маленькому сыну прямую дорогу на шведский трон после Карла… Естественно, Катя не стала говорить герцогу, что в секретных положениях русско-шведского договора значились ещё и планы на самого Карла. У Петра Алексеича, вон, старшая племянница, Екатерина Ивановна, подросла. Шестнадцать лет — самое время видного жениха подыскивать, а тут шведскому королю деваться некуда, надо из плена выкупаться. Конечно, в Петербурге все понимали, что из этого союза вряд ли получится что-то путное: Карл за всё время не проявил ни малейшего интереса ни к одной даме. Его уже пытались с кем-то обручить, но безуспешно: он вовремя сбежал от этих переговоров на войну. Но сам факт… Да и Бог его знает, этого неугомонного короля: может, и соорудит себе наследника, оставив герцога Фридриха с носом. Ну а на «нет» и суда нет, значит, Гольштейн-Готторпским повезло.

Прочие участники переговорного процесса фигурировали в договоре как наблюдатели. Им тоже кое-что перепало — кому гарантии ненападения со стороны шведов, кому перспективы получить контроль над частью уступленных ими земель или союза с вошедшим в силу комплотом России, Дании и Саксонии. Все согласились более не упоминать Станислава Лещинского как короля Польши, а объявить выборы согласно законам этой страны. Все понимали, что это означает бардак ещё на несколько лет, пока соседи не введут туда свои войска для обеспечения безопасности уже собственных границ. Ибо гражданская война в сопредельном государстве имеет нехорошее свойство плодить банды желающих поживиться всем, что плохо лежит. И всех это устроило, даже Францию, хотя не обошлось без «особого мнения» маркиза де Торси. Австрия хотела под шумок аннексировать Галицию, но им изрядно мешал мятеж Ракоци в Венгрии. А решать эту проблему за них желающих почему-то не нашлось, хотя были робкие попытки уговорить Петра Алексеича. Тот выдвинул встречные условия, и в Вене решили, что это будет дороже, чем управляться в одиночку.

Словом, с приходом в Копенгаген настоящей весны — то есть в апреле — потеплело и на политическом горизонте. А главное — на Балтике перестали стрелять пушки.

2

Само подписание документа, завершившего Северную войну, оказалось совершенно не торжественной процедурой. Впереди ещё был процесс его ратификации в каждом из государств, но появление подобного документа на европейском политическом небосклоне закрепило новую политическую реальность.

Русь, ставшая Россией, вернулась из векового небытия.

Ставя подпись под этим документом, аккурат под автографом Василия Лукича Долгорукого, свою подпись, Катя впервые в жизни почувствовала причастность к чему-то по-настоящему значительному. Она пыталась представить, что ощущали люди, подписывавшие Ништадский мир в той истории — и терялась в догадках. Там шведов даже после Полтавы пришлось «ковырять» ещё долгих двенадцать лет. Даже когда мирные переговоры выходили на стадию подписания итогового документа, вновь вылезали то Карл, то его сестричка Ульрика, отменяли все договорённости и война продолжалась. Она не закончилась штурмом Стокгольма только потому, что королеву фактически отстранил от власти её муж… Здесь, в этой истории, шведам дважды пришлось пережить национальный позор — пленение короля. Станут ли эти шведы умнее самих себя там? Этого никто не знал. Но здесь Россия справилась со своей задачей много раньше, дешевле и эффективнее, чем там, и Катя полагала, что в этом есть и её малая доля заслуги.

Она почти не сомневалась, что в зорко следивших за ней глазах шевалье де Сен-Жермена, присутствовавшего здесь в качестве доверенного секретаря маркиза де Торси, можно прочесть как досаду, так и приговор — ей самой. И именно за всё то, что она ставит себе в заслугу. Катя на девяносто девять процентов была уверена, что нормандский дворянин знает о ней гораздо больше, чем все прочие в этом зале. А кто мог знать, что она «не от мира сего»? От группы Хаммера остался один Хаммер, и тот сидит в Шлиссельбурге. Карл Двенадцатый сидит в Петропавловской крепости. Луи Четырнадцатый помер. Пётр Алексеич, «малый тайный совет» и все «немезидовцы» заинтересованы помалкивать. Кто остаётся? Только те, кто организовал переброску группы Хаммера к шведам. Да ещё те, кто виновен в хронопереносе обоих подразделений. Если, конечно, это не одни и те же лица.

Паззл потихоньку складывался. Легче от этого Кате не становилось, но хотя бы начинали проясняться контуры причин всей этой истории. Заодно становилось понятным, откуда у Карла Шведского походная казна в размере годового дохода Швеции. Когда посчитали его доходы, включая пограбленное в Польше, учли расходы, то всё равно оставался «кассовый разрыв» на сумму более миллиона талеров. По нынешним временам это колоссальная сумма. За полгода переговоров вопрос этих денег ни разу не был поднят, даже опосредованно, а значит, ни одно из государств не причастно к этому спонсированию. По всему выходило, что те талеры пришли из частных карманов. А это было как раз самое хреновое.

И шевалье де Сен-Жермен — к слову, самый настоящий французской дворянин старого нормандского рода, а никакой не самозванец — с какого-то перепуга на этих частных лиц работает. Катя не раз и не два ловила отблеск неприязни во взгляде шевалье, но он исправно продолжал разыгрывать из себя лучшего друга их с Алексеем семьи. Меркуловы столь же исправно кормили его нужной дезой. Понимал ли де Сен-Жермен, что его обманывают?

Катя чувствовала: близился момент, когда это станет ясно.

А знаете, что пугало её по-настоящему? То, что одновременно больше всего радовало.

Она уже пару недель чувствовала вполне определённые признаки, которые не раз описывала и демонстрировала на своём примере старшая сестра. Но именно сегодня, в день подписания договора, который уже называют Копенгагенским, эти признаки проявили себя во всей красе. Кате с огромным трудом удавалось демонстрировать окружающим цветущий и радостный вид. Зато она сообщит Алексею по-настоящему хорошую новость — когда вернутся к себе на квартиру. Главное, чтобы при этом не было лишних свидетелей: меньше всего на свете Катя хотела обнародовать тот факт, что скоро семейство Меркуловых прибавится, потому что обязательно найдутся нехорошие люди, которые решат этим воспользоваться.

У политика не может быть личной жизни. Любой нюанс могут использовать против него. А если политик — женщина — то тем более.

3

— Я вижу, вы довольны, мадам.

Голос Чарльза Уитворта, прозвучавший за спиной, звучал подозрительно весело. Она ждала, что англичанин обязательно что-нибудь скажет, и потому не удивилась, когда посланник королевы Анны решил завести этот разговор.

Катя обернулась всем корпусом — пышные юбки парадного платья тихо прошуршали по драгоценному паркету зала, где король Фредерик устроил торжественный приём в честь подписания договора.

— Я счастлива, мистер Уитворт, — сказала она по-английски, одновременно демонстрируя радостную улыбку. К слову, это был уже не тот английский, который она изучала у себя дома. Было время потренироваться в местном произношении. — Наконец-то какая-то определённость.

— У меня сложилось впечатление, будто его величество царь Московии действовал так, словно имел вполне чёткие представление о возможных последствиях сего договора, — сказал англичанин.

— Простите, мистер Уитворт, а кто этот господин — «царь Московии»? — улыбка Кати сделалась донельзя лучезарной. — Моя страна, если вы имели в виду именно её, называется немного иначе. Хорошему политику сие должно было быть ведомо.

Катя понимала, что англичане крайне раздражены, но не думала, что Уитворт решится выказать это таким образом. Причём он нисколько не смутился — значит, выпад был продуман заранее. Его грубость означала, что своё раздражение английская верхушка не прочь выразить куда более жёстко. А раз так, то и ответ последовал соответствующий.

— Хороший ли я политик, о том должно судить моей королеве, — проговорил Уитворт, изобразив натянутую улыбку. — Кстати, что слышно о компенсациях, которые обязаны выплатить нам шведы?

— Шведский король дал слово выплатить их в полном объёме. Но вы ведь сами понимаете, что это возможно исполнить только в условиях мира.

— Что ж, это прекрасная новость, — кажется, этот ответ понравился англичанину куда больше предыдущего. — Всего хорошего, мадам. Ваш дебют на политической сцене Европы можно счесть успешным. Но карьера политика, как и комедианта, всецело зависит от настроений публики. Не боитесь?

— Ах, мистер Уитворт, чего может бояться офицер лейб-гвардии? — Катя позволила себе короткий смешок. — В крайнем случае, если нанятые конкурирующими актрисами зрители европейского театра меня освищут, я всегда могу вернуться в полк.

Они раскланялись крайне любезно и разошлись по разным концам зала. Англичанин всё понял правильно, это Катя поняла по его мрачноватому взгляду. Да, он пригрозил ей скандалами и концом карьеры политика. А она едва ли не открыто заявила, что готова сражаться с ним хоть бы и на полях битв. Хотя, насчёт скандалов — это ещё бабушка надвое сказала, кому те гипотетические склоки пойдут на пользу. Карл Двенадцатый не даст соврать: «русская дева» несколькими заметками в европейской прессе превратила его из современного Александра Македонского в посмешище. Теперь «русская дама» заматерела, прославилась и, к тому же, получила бесценный политический опыт. Англичанам придётся изрядно потрудиться, чтобы испортить её репутацию. Они это вполне могут сделать, ребята ушлые. Но Катя уже знала, как с этим бороться.

Торжественный приём, устроенный королём Фредериком, увенчался совместным трёхсторонним заявлением от имени Дании, Саксонии и России. Два монарха и полномочная представительница Петра Алексеевича публично объявили, как они рады наступившему миру среди северных держав и какие надежды возлагаются на оный. После чего приём перерос в торжественный обед, по времени больше похожий на ужин. Но Фредерик был «совой», у него разгар дня наступал, когда все уже спать собирались. Впрочем, приглашённые, воздавшие должное изысканным блюдам, остались довольны. Многие — хотя бы тем, что их вкусно накормили у самого короля.

Интермедия

— …Надо сказать, я вас не сразу, но вспомнил, мадам. Но сие простительно, ведь трудно узнать в изящной даме солдата в зелёном берете, коего я имел возможность видеть на постоялом дворе в Ингерманландии. Вы тогда привезли пленного короля моему брату Петеру.

— А вы тогда приезжали, чтобы обговорить дальнейшие условия союзного договора — в свете пленения шведского короля, — ответила Катя. — Как же давно это было… и сколько всего за то время произошло…

— Вы действительно сильно изменились. Я наблюдал за вашей перепалкой с английским посланником, мадам. Они никогда не простят нам этого мира.

— «Нам» — это Северному союзу?

— Они такого никому не прощают.

— Это весомый аргумент в пользу того, чтобы и далее держаться сообща. А что касаемо Англии, то надобно опасаться, чтоб этот могущественный союзник не выхватил у нас из-под носа жаркое, которое мы уже воткнули на вертел.

С каким же удовольствием Катя наблюдала замешательство, на миг сильно смутившее праздничный настрой Августа! Ещё бы: она почти дословно процитировала записку Иоганна Рейнгольда Паткуля, который в этой истории ни дня не был на русской службе, так и оставшись офицером Саксонии. К слову, он ещё жив и на свободе, хотя Карл потребовал от Августа его выдачи. Только писал Паткуль эти слова саксонцу о России, и кстати, в той истории тоже… Вот пусть теперь союзничек и поломает голову, где произошла утечка. Не говорить же ему, что эти слова некогда были прочитаны у историка Александра Широкорада.

— Вы умеете удивлять, мадам, — признался Август, галантно поцеловав ей ручку. — Интересно, тот солдат в зелёном берете стал дипломатом за эти годы, или он всегда им был?.. В политике не бывает искренних друзей, а союзы, увы, не вечны. Насчёт Англии я с вами совершенно согласен. Эти господа славятся способностью уводить добычу из-под носа охотника, оную подстрелившего. Что же предпримет Россия, буде англичане решатся на дерзость? Вы сильны на суше, они на море.

— Как политик я обязана исключить возможность драки медведя с акулой, — ответила дама. — Англия вполне способна испортить нам морскую торговлю, а Россия — заблокировать поставки корабельного леса, льна и пеньки с континента на остров. Неприятно будет всем, но посудите сами, кто от этого пострадает сильнее. Однако всё это пока лишь предположения. Англичанам хватает своих проблем, хоть на континенте, хоть у себя на острове. Они даже сейчас вынуждены драться с французами одной рукой, а второй — усмирять недовольство шотландцев, поддерживающих претензии младшего брата королевы. Нужна ли им ещё и остановка работы верфей?

— Полагаю, разум возобладает, — согласился Август. — Но надолго ли? Если англичане не отменят свой Акт о престолонаследии, то после воцарения Георга Ганноверского там могут усилиться якобитские настроения, поддерживаемые Францией в полной мере. Боюсь, в этом случае можно ожидать чего угодно, даже самых опрометчивых действий со стороны Англии.

— Вот это в ремесле политика самое сложное — удержаться от опрометчивых действий.

— Боюсь, Георг Ганноверский не политик.

— Боюсь, что решения будет принимать вовсе не Георг Ганноверский, также, как сейчас их принимает не королева Анна. Потому я не жду от перемены монарха на острове резких изменений в политическом курсе. У англичан нет союзников, у них есть только собственные интересы, и вот их они будут соблюдать свято, игнорируя интересы всех прочих.

— Точно подмечено, мадам. Вы долго жили в Англии?

— Нет. Просто имела сомнительное удовольствие однажды попасть под тяжёлую поступь английских интересов…

4

— За это точно стоит выпить, Катенька.

— Вам, драгунам, только дай повод — вы сразу про «выпить», — посмеялась госпожа Меркулова. — Это и правда чудо, Алёша, — добавила она с какой-то странной, серьёзной нежностью. — Я бывала ранена. Приходилось и тяжести таскать, и в снегу ночевать… Проверять опытным путём, могу ли я иметь детей, как ты догадался, я не стала. Хотя некоторые из наших девчонок и…срывались. Потому боялась, что ничего у нас с тобой не получится, так и помрём бездетными… Обоим давно уже не двадцать лет.

Супруги старались говорить тихо. Хоть и заперлись у себя в комнате, проследив, чтобы прислуга, занимавшая помещения этажом выше, спала — особенно любопытная Луиза — но всё равно опасались лишних ушей. У них была радость. Их маленькая личная радость, знать о которой посторонним людям совершенно не обязательно.

— Ведь и года не прошло, как мы с тобою вместе, Катя, — Алексей с бесконечной нежностью положил руку на её живот. Вернее, на то место, где оный был скрыт под корсажем платья. — Иных Господь и после многих лет брака не благословляет… Сестрице отпишешь?

— Обязательно.

— А государю? Своего, тайного, у нас с тобою нет, всё политика, будь она неладна.

— И ему тоже. Хотя, думаю, Луиза уже настучала. Она-то дама поопытнее меня, наверняка уже заметила всё, что надо… и чего не надо.

Они даже свечи зажигать не стали, хотя вернулись на квартиру после праздничного застолья глубоко за полночь. И раздеваться не спешили, только Алексей помог жене ослабить шнуровку платья.

— Он меня отзовёт, — продолжала Катя — совсем тихо. — Я ему нужна: слишком много знаю. Слава Богу, хоть договор до подписания довели, можно возвращаться в лавровом венке триумфатора.

— А я бы ехал отсюда поскорее, — Алексей поделился своими опасениями. — Триумф — это хорошо, но как бы не начали тебе мстить за него.

— Обязательно начнут, Алёшенька. Сам посуди: Россия влезла в их междусобойчик и потребовала свою долю. Куда это годится? Тут даже союзнички хороши оказались.

— Особливо саксонец, рожа блудливая. Покуда я с его свитскими толковал, он вокруг тебя увивался.

— Ну, Алёшенька, на этот счёт можешь быть спокоен: солдат-девицы не в его вкусе, — улыбнулась Катя.

— Значит, это я любитель солдат-девиц? — насмешливо поинтересовался Меркулов.

— С тобой я не солдат. И слава Богу…

…Только под утро, передремав пару часов, они нашли силы переодеться в домашнее и затеять ежедневную церемонию пития кофе. Оба ждали визитёров, гадая, кого принесёт первым. Думали о шевалье де Сен-Жермене — этот, зная, что русские скоро уедут, точно не упустит возможности нанести визит. Предполагали даже, что может нагрянуть фон дер Гольц или австриец. Но с самого утра, удивив Меркуловых донельзя, явился князь Долгорукий. Василий Лукич был встревожен: одно то, что он пришёл сам, а не прислал кого-то из секретарей посольства, уже говорило о многом. Более того: князь даже не стал ждать, а проследовал прямо в комнату супругов.

— Прошу меня простить за столь бесцеремонный визит, господа, — заговорил он, едва Меркуловы смущённо раскланялись с ним. — Однако вести столь тревожны, что я не рискнул доверить их кому бы то ни было. С разницей в три часа ко мне явились курьеры, привезшие спешные депеши, переданные эштафетом.

— Случилось что-то плохое, Василий Лукич? — севшим от волнения голосом спросила Катя.

— Сорок тысяч татар и ногаев выступили из Крыма, идут на Слобожанщину. Первая крепость на их пути — Харьков. И это лишь одна из дурных новостей, судари мои, — Долгоруков выдержал трагическую паузу. — Вторая, куда хуже — из Румелии выступили сразу две турецкие армии. Одну из них возглавил сам визирь Балтаджи Мехмет-паша. Куда они идут, пока не ведомо… Французы всё же нанесли удар.

— Осталось выяснить, по кому именно, — несмотря на волнение и недомогание, голова у Кати работала как компьютер.

— Мне ведомо, что государь Пётр Алексеевич посылал ловких людей в Силистрию и во владения молдавского господаря, но управятся ли они? Мы с вами обязаны предполагать худшее.

— Всем будет тяжело, Василий Лукич, — с ноткой сочувствия сказала Катя. — Но наша забота сейчас — татары. Если небо не упадёт на землю, турки на нас сейчас не пойдут. И мы на них тоже.

— Значит, это правда.

— Что именно?

— Что вы — из тех ловких людей, коих Пётр Алексеевич привечает.

— Василий Лукич, мы все служим Отечеству, кто как может, — улыбка госпожи Меркуловой была бледной, как лунный блик. — Давайте же послужим ему и сейчас — без излишних взаимных расспросов…

5

Алексей настаивал на немедленном отъезде, а Катя не могла себе позволить такой роскоши. Договор договором, турки турками, но главного она пока так и не выяснила: кто именно решил проспонсировать Русский поход Карла Двенадцатого. К разгадке этой тайны она, считай, даже и близко не подобралась. Хотя, если играть в «горячо — холодно», то «тепло» наблюдалось только в районе шевалье де Сен-Жермена. Лишь он вёл себя как соглядатай, причём соглядатай кого угодно, только не французского министра иностранных дел. И Катя считала, что именно сейчас настал удобный момент выяснить, у кого, образно говоря, какие козыри на руках.

Румелийская армия — вернее, две румелийские армии, выступившие в поход, действительно стали интригой. Куда повернут? Для девяносто девяти процентов политического бомонда Европы это было загадкой. Лишь очень немногие, опираясь на открытые данные — в какие города в последние месяцы османы усиленно свозили провиант и боеприпасы, и где местные паши начали резко закручивать гайки христианам — прекрасно видели, что турок особо интересуют Балканы. Белград — отличная база, откуда можно стартовать в любом направлении — исключая, впрочем, восточное. Не было смысла давать такой изрядный крюк, чтобы потом снова возвращаться в Валахию и топать через Молдавию, да через Дикое Поле, да на Петра, который сейчас купался в лучах славы Полтавской виктории. А потому тот самый один процент политиков, которые понимали, к чему всё идёт, уже заранее сочувствовали австрийцам.

И лишь считанные единицы даже среди этих прозорливых видели, куда будет направлен основной удар турок.

Раздираемая гражданской войной Польша. Пусть и пограбленная Карлом Шведским, она всё ещё была завидной добычей. Именно там, а не в землях, подвластных императору, турки могли рассчитывать на захват и удержание значительных кусков земли — в качестве компенсации за утраты восьмилетней давности. Да и прочие польские земли можно как следует обчистить. И Алексей, и Катя были абсолютно уверены, что армия визиря пойдёт именно туда. А значит… Значит, любой из тех, кто в курсе происходящих событий, и кто станет уверять их, что турки ополчились именно на Россию — либо некомпетентен, либо сознательно лжёт.

Так вот: шевалье де Сен-Жермен, примчавшийся к ним с новостью о турках — лгал. Притом, лгал вдохновенно, талантливо, почти веруя в то, что сам говорил. Надо отдать Меркуловым должное: они тоже вдохновенно лгали, поддакивая ему.

— …И снова — как француз, я обязан радоваться происходящему, но как ваш друг я должен вас предупредить, — встревоженно говорил шевалье. — У меня есть определённые сомнения, что ваш государь сумеет вовремя собрать армию, способную противостоять двумстам тысячам турок. На его месте я ударил бы первым — по путям снабжения турецкой армии.

— Спасибо за предупреждение, друг мой. Я извещу государя, — негромко ответила ему Катя. — Всё же последнее слово останется за ним.

— Убедите его, мадам. Уж лучше рискнуть миром, но быть готовыми, чем упустить момент и получить войну на уничтожение.

Едва шевалье покинул дом Эдингера, как супруги переглянулись — с одинаковыми злорадными усмешками.

— Что-то он торопится, — сказал Алексей. — Чую, будет от него ещё неожиданность.

— Особенно когда он узнает о нашем отъезде, — согласилась с ним супруга. — Вот тогда и посмотрим, что у него в самом деле на уме.

— Пистолет свой под рукой держи, Катя. Мало ли что.

— Дай Бог, обойдёмся без стрельбы. Но ты совершенно прав, любимый: мало ли что.

Интермедия

— …Она поверила?

— Да, но у меня всё же есть сомнения. Что если она играет с нами?

— Не исключено, хотя и маловероятно. Впрочем, вы в этом убедитесь лично, сопровождая эту чету в дороге.

— Они намерены воспользоваться морским путём.

— Разумно: в Польше до сих пор небезопасно. В каком качестве вы намерены их сопровождать?

— Я убедил маркиза де Торси направить меня в Россию в качестве поверенного в делах — до прибытия полноценного посольства.

— Они договорились об обмене дипломатическими миссиями?

— Да, притом, оба изрядно меня удивили — и дама, и маркиз. Похоже, де Торси тоже решил сыграть в собственную игру. Пока мне не ясны её контуры, но миссия в Петербурге может на многое пролить свет.

— Что ж, да будет так. Видимо, Провидение благоволит этой даме: чтобы ваша миссия удалась, ей необходимо оставаться в живых… Вы выяснили, чего она боится больше всего на свете?

— Как и большинство непосвящённых, она боится потерять тех, кого любит.

— Прекрасно. Ступайте, брат, и ждите дальнейших инструкций…

Глава 10

Курсом на юг

1

— Мне, право, всё равно, которой из принцесс делать предложение. Они мне одинаково безразличны, а вы… вы уже замужем, ваше величество.

«Господи, только этого мне ещё не хватало…»

Дарье невероятными усилиями, но всё же удалось не показать своего замешательства. Сейчас она была воплощением холодного величия — пожалуй, её единственной брони в данной ситуации.

Карл снова в своём репертуаре — говорит то, что думает, не особенно заботясь о последствиях. Три статс-дамы, сестрицы Меншиковы, так и приросли к полу, совершенно оторопев от услышанного — немецкий-то они знали… Швед ещё и смотрел на неё — торжественно, мрачно, с каким-то малопонятным вызовом.

— Как вам будет угодно…ваше величество, — Дарья холодно кивнула ему — как равному по статусу. — Отныне я стану навещать вас вместе с племянницей, дабы вы могли лучше её узнать.

Но едва выйдя за дверь, она процедила сквозь зубы несколько слов из солдатского лексикона. Самых нецензурных из всех, какие знала. Анна, Мария и Марфа прикрыли разинутые рты веерами: за шесть лет это был единственный случай, когда государыня изволила употребить крепкие выражения.

— Государю я доложу сама, — негромко сказала им Даша. — А вы помалкивайте, девочки. Особенно братцу своему не проболтайтесь, ему знать об этом ни к чему.

Петропавловскую крепость достраивали и всё никак не могли достроить. Петру Алексеичу не нравилось то одно, то другое, приходилось дорабатывать проект, а то и переделывать кое-где. Он действительно хотел построить идеальное фортификационное сооружение и, как это ни странно, это у него почти получилось. Даже сейчас взять эту крепость можно было бы только после массированной бомбардировки. Причём, с воздуха и полутонными ФАБами, а не местными бомбами с чёрным порохом. После завершения всех работ предполагалось, что у любой нынешней армии, имеющей боевую задачу взять эту крепость, возникнет ряд проблем, возможно даже неразрешимых. Ведь не просто так восхищался новостройкой Карл Шведский, находящийся здесь в роли пленника. Он-то прекрасно понимал, что здесь к чему.

Так выходило, что, если требовалось уладить какие-то бытовые или медицинские вопросы, связанные с пленным монархом, решать их как правило являлась Дарья. Ясное дело, не одна, а со свитой статс-дам — нужно было держать марку и не допускать кривотолков. Да и никого иного Карл не стал бы слушать. С равной по статусу — с венценосной особой, то бишь — не слишком покочевряжишься, ему тоже следовало блюсти монарший кодекс. И всё было хорошо ровно до того момента, пока Пётр Алексеич не вспомнил, что у него племянница подросла, а Карл ещё в холостяках числится… Вот тут швед и сорвался.

Теперь-то Дарье стало понятно, почему он вёл себя с ней как нормальный человек, а не как взбалмошный мажор. Но стало понятно и другое. Нежные чувства, говорите? Ничего подобного. Карл на эти чувства попросту не был способен, он выжег их в себе ещё в пятнадцать лет, когда стал королём. Зато ревность присутствовала в полном объёме. Он люто ненавидел Петра — за то, что его страна больше, за то, что его армия лучше. За его удачу, наконец. Ну, а вопрос обладания женщиной и вовсе был риторическим. Карла в ней привлекала только теоретическая возможность отнять у врага хоть что-то. Или кого-то.

Дарья отыскала супруга там, где и предполагала — на строящемся в камне юго-восточном бастионе, именуемом Государевым. Под благовидным предлогом увлекла в одно из уже готовых помещений верхнего этажа — мол, надо поговорить — и вывалила благоверному всё как есть.

— Так и сказал? — если бы Карл услышал, каким тоном произнёс это Пётр Алексеич, ему бы точно стало не по себе. — Щенок. И ведь рожу ему не разобьёшь, не поймут.

— Если он такое ляпнул при дамах, какие гарантии, что он не отмочит что-нибудь подобное при наречённой невесте? При иностранных послах? Нет, я туда больше ни ногой, — заявила Дарья. — Я знала, что у него с головой непорядок, но не думала, что болезнь так запущена.

— Что ж, будем лечить, — нехорошо усмехнулся государь. — Ходить к нему тебе, душа моя, всё равно придётся. Но поглядим, осмелится ли он сказать что-либо подобное в моём присутствии.

— Вряд ли, — предположила Дарья.

— Вот и я думаю — вряд ли. Иди-ка сюда, — Пётр Алексеич обнял жену. — Напугал он тебя, душенька?

— Скорее, разозлил, — призналась супруга. — Но да, есть и страх. Этот человек одержимый. Если вобьёт себе что-то в голову, потом ядром не вышибешь.

— Положим, кто-то там у вас и пулей управился. Даст Бог, он и здесь свою судьбу отыщет… Катьку, племянницу, жалко. А его — нисколько.

2

«Висяк» — он и в Африке «висяк», и в восемнадцатом веке. Ничего не меняется, когда на пути расследования оказывается политика.

Нет, по уголовной части «Холмс» со своей командой сыскарей-любителей управился на пять баллов. Те ребята, которые должны были вывезти Карла с Петропавловского — он же Заячий — острова, как раз и оказались убийцами посредника, завербовавшего горе-подрывника на лесопилке. Даже орудие убийства у них обнаружилось — обычный багинет, чьё лезвие идеально, до долей миллиметра и по всем щербинам на лезвии совпало с тщательно измеренным и зарисованным раневым каналом в теле убитого. А их лодку кто-то пытался отмыть изнутри, не иначе, как от следов крови. Оба подельника тоже оказались из русских дезертиров, перебежавших к шведам ещё под Нарвой. То, как они легко и непринуждённо завалили своего же товарища, очень многое о них говорило. И к слову, судьба их ждала незавидная: кого Пётр Алексеич никогда не прощал, так это предателей.

Словом, уголовный след вышел куда надо. Но дальше он вёл уже к какому-то таинственному лицу, коего исполнители знали только по тихому вкрадчивому голосу, общаясь с оным исключительно из-за ширмы. Притом на русском языке. Единственная существенная деталь, которую они сообщили — это акцент, притом явно не искусственно воспроизводимый, а природный. Уверяли, что не был он похож ни на немецкий, ни на голландский, ни на шведский. Кое-какие детали позволяли сделать предположение, что речь идёт о носителе одного из романских языков, но это была единственная и крайне ненадёжная зацепка.

Юрий Николаевич в общении с задержанными прекрасно обошёлся без членовредительских штучек. За исключением одного эпизода, когда эти двое решили, что бывших семёновцев не бывает и при первом же перекрёстном допросе, сославшись на тайные сведения, попросили присных удалиться — мол, всё скажут, но только главному. И решили применить силу. Мундир егеря им ни о чём ещё не говорил, а телосложение следователя опасений не внушало. Но «дрищ» едва ли не в буквальном смысле завязал их обоих морским узлом. Спешно вернувшимся работникам следственного отдела предстала картина эпической битвы, где задержанные ползали по полу, тихо завывая, а «Холмс» невозмутимо стоял над ними, скрестив руки, словно монумент спокойствия. «Самые умные нашлись, понимаешь, — комментировал происходящее Юрий. — Не вы первые, не вы последние». Мгновенное и жестокое возмездие за попытку нападения на следователя произвело на обоих дезертиров такое впечатление, что ребята «поплыли» и начали выдавать полезную информацию. А когда Юрий понял, что они выжаты досуха, отправил их обратно в казематы крепости.

— В общем, так, — сказал он, когда Пётр Алексеевич, пригласив на совещание только Меншикова и следователя, потребовал доложить о результатах. — Эти двое — такие же шестёрки, как и третий, которого они завалили, когда узнали, что мы вышли на того мужичка. Тем бы всё и закончилось, но заказчик через некоторое время затребовал действий — вывезти на лодке двух человек с Заячьего острова. Сперва не хотели о том говорить, но я пообещал отдать их тебе, государь, и ребятки раскололись до самой задницы. Короче, тот тип приказывал им лично, без посредников, но говорил из-за деревянной ширмы и шёпотом. Где это было, они не знают, их водили кругами вокруг порта, потом провели задворками в какую-то комнату с одной свечкой… В общем, посреди Невы к ним должен был причалить ял, забрать пассажиров и передать деньги… Думаю, их бы там же и завалили, на таких дураках всегда экономят. Иначе хрен бы им лично приказывали, передали бы записку с приказом сжечь после прочтения. Но с тех пор, как я этих придурков допросил, больше никаких зацепок не проявилось. Нигде. Кто бы ни был тот, говоривший с акцентом, он или залёг на дно, или как-то свалил из города.

— А ты что скажешь? — государь устремил мрачный взгляд на Алексашку. — Ведь не всех иноземцев надобно было проверять.

— Французов и разных гишпанцев у нас едва ли два десятка наберётся, — сказал светлейший. — С кем-то сам говорил, к кому-то верных людей посылал. Везде за ними приглядывают. Пока ничего не нащупал.

— Ты говорил и с женщинами-иностранками тоже? — спросил «Холмс».

— Да бабы-то тут при чём?

— При том. Не одни дамы Черкасовы умеют мозгами пользоваться.

— Послушай его, Алексашка, дело говорит, — Пётр Алексеич кивнул в сторону Юрия. — И сам бы о бабах не подумал, да пример есть.

— Тогда дело, считай, завалено, — Меншиков развёл руками. — Знатных дам из тех краёв здесь нет, а офицерские жёны, метрессы, актриски да портнихи — разве их всех учтёшь.

— Вот и займись, самая работа для тебя, — хохотнул Пётр Алексеич. — Проверять придётся всех. Обрати внимание ещё и на попов ихних. Латинян, лютеран — всё едино. Иезуиты шпионством едва ли не открыто грешат… Вот что, Юрий, — он обернулся к следователю. — Сидит у меня здесь один польский иезуит, Катька года полтора назад его из-под носа у Каролуса с Мазепой выкрала. Поспрашивай попа, вдруг ему что ведомо. Затем съездишь в Шлиссельбург, там Хаммер обретается. С ним тоже поговори. Знает он по сему вопросу немного, но может и вспомнит что полезное — кого видел, с кем говорил и в Новом Свете, и в Старом. Кто ему путешествие оплатил — тоже прелюбопытно, жаль, я не догадался спросить ранее.

— Я бы ещё обратил внимание на команды и пассажиров кораблей, что заходят сюда ненадолго и не постоянно, — Юрий вдохновился этой идеей. — Что, если наш визави — «гастролёр»? То есть, наездами в Петербурге. Сравнить бы списки таких кораблей, с датами прибытия и отбытия, и…активности.

— Всё равно надобно искать и постоянных, кто у них здесь на прикорме. Но согласен, нужно проверить книги в порту.

— Я займусь. Мне только бумажка потребуется, чтобы лишних вопросов не задавали.

— Бумажка тебе будет. Работай.

— А мне самое трудное — пойду по бабам, — сказал Алексашка, и все трое дружно расхохотались.

Интермедия

— …Русские в последнее время стали действовать слишком уж оперативно. Их стараниями была провалена попытка вывезти шведского короля. Пришлось уходить едва ли не в самый последний момент. Мы подняли якорь, пока они там возились с пойманными посредниками… Это правда, что они погибли во время допросов?

— Такие слухи ходили, но правдивы они или нет, мне не ведомо.

— Хорошо бы, если бы так и было. Тогда можно будет снова показаться в Петербурге, не вызывая подозрений. Ещё и придётся сопровождать француза… Он в курсе нашей основной миссии?

— В общих чертах. Во всяком случае, на него можно рассчитывать. Он безусловно предан Братству, его родственники также верно служат нам.

— Но миссию в Копенгагене он до конца не довёл.

— Сейчас он на некоторое время станет поверенным в делах Франции в России, а значит, одних дипломатических документов будет недостаточно. Кто-то из высокопоставленных русских должен представить его ко двору. Поскольку доверие семейства Меркуловых ему завоевать всё же удалось, то они — идеальны для этой роли. Пусть введут шевалье де Сен-Жермена в ближний к царю круг людей. Тогда исполнить нашу миссию станет гораздо проще.

— Как вам будет угодно. Впрочем, эти Меркуловы не показались доверчивыми простаками. Муж умён и скрытен, хоть и по-военному прям. Жена — дипломат и, вероятнее всего, шпионка, одна из тех, кого в последние годы развёл у себя царь Пётр. Хотя, достаточно было бы и того, что она как раз из второго отряда… Любопытно было понаблюдать за её прогулками: она не упустила ни единой возможности сосчитать паруса и пушки датских и иных кораблей на рейде Копенгагена… Что ж, если судьба снова ведёт нас в Петербург, значит, кульминация миссии близится. Они уничтожили группу воинов из будущего, на которую Братство возлагало большие надежды, и серьёзно склонили чашу весов в свою сторону. Равновесие должно быть восстановлено.

— Но эти люди сейчас рассредоточены едва ли не по всей России.

— Значит, Братству пора явиться в эту варварскую страну. Жаль, будущее нам больше не подвластно. Но мы вполне способны управлять настоящим. Повторяю: равновесие должно быть восстановлено. Теперь это возможно сделать только одним способом — уничтожить препятствие, которое, если вы помните, вставало на нашем пути в любом варианте будущего. Гордиев узел придётся рубить мечом…

3

Вести с юга дошли в Петербург как раз в апреле. Пётр Алексеевич, конечно, сказал «пару ласковых» в адрес шурина, который зачем-то решил зимовать не на Волге, как все нормальные люди, а в Харькове. Поближе к провианту, стало быть. Что ж, опытный офицер там теперь будет весьма кстати, и за то государь простил самоуправство сродника. Пожалуй, из этой ситуации удастся выжать и немалую пользу. А ежели родственничку удастся ещё и самого Рёншельта к этому делу приставить, то и вовсе замечательно.

Он получил известия не только из Харькова. Бесконечным потоком шли шифрованные депеши от комендантов пограничных крепостей, складываясь во вполне определённую картину: в этот раз крымцы пойдут не мелкими разбойными ватагами, хватать крестьян по сёлам, а всей ордой, во главе с ханом и половиной его родичей. Эти не раз хвалились, что смогут вновь сжечь Москву, когда пожелают. Толстой из Стамбула отписывал, будто Девлет-Герая к тому ещё и поощряли разными подарками. А в крепости Крыма пришли и стали гарнизонами янычары. Но как ни старался хан уговорить их сераскира выступить разом, одним войском, Али-паша показывал фирман султана и говорил, что падишаху сие не угодно… Ахмед умён, ничего не скажешь. Ему сейчас война с Россией ни к чему, хоть бы французский барон де Ферриоль там все улицы и базары золотом усыпал. Османы иную жертву себе избрали, куда как полегче. А чтоб русская армия той жертве на помощь не пришла, на то и хан в поход выступил.

Но Пётр Алексеевич нисколько не сокрушался по этому поводу. Он довольно потирал руки: всё шло именно так, как он и предвидел. А инициатива Черкасова в этой ситуации только поможет. По крайней мере, Харьков татары точно не возьмут: вместо неполного гарнизонного полка там сейчас ещё пять тысяч отменных вояк и большой запас провианта с боеприпасами. Долго осаждать крепость степняки не в состоянии — чай, не шведы, к такому бою не привычны, и с припасами у стоящей на одном месте конной армии всегда проблемы. После двух-трёх месяцев осады и редких штурмов, где положат самых боеспособных, скорее всего рассыплются по округе в поисках ясыря, да станут нарываться на казаков. Так и завязнут в тех степях. И едва это случится…

Недаром государь ещё с осени предпринимал беспрецедентные меры для сохранения тайны своих приготовлений. И полки секретно собирались в условленных городах, и по Дону, от Воронежа, уже готова спуститься вниз по течению изрядная флотилия. Ему останется лишь спешной эстафетой самому явиться на место, где к тому времени всё будет готово к самым решительным действиям. Герои Полтавы получат возможность проявить себя снова.

Петру Алексеевичу предоставлялся отменный шанс одним ударом раз и навсегда покончить с набегами, которые не первый век обескровливали Русь. А Ахмед… Он, как и Рёншельт под Полтавой, не верит, что русские выйдут из-под защиты своих укреплений для открытого встречного боя. И, как и Рёншельт, просчитается.

Поймать бы сперва вражину, что в Петербурге наследила… На то здесь Юрий останется. Антошка Девиер как новоназначенный генерал-полицмейстер станет мелочь всякую ловить да к порядку обывателей призывать, а этот егерь розыск по тяжким преступлениям будет учинять. Глядишь, вместе чего-то и добьются.

А Дарья… На сей раз она точно останется в Петербурге. Нечего ей делать в степях, где татары шастают. Гарнизоном станет командовать Аникита Репнин — ему тоже в степи не место, там понадобятся решительные и дерзкие генералы, а он ни тот, ни другой. А коли нужда настанет, так Дарьюшка сразу припомнит, что она Черкасова. Однажды едва во главе войска не встала, уломав даже Апраксина, и второй раз сделает то же самое, задвинув Аникиту в сторону. Но покуда такой нужды не предвидится, и слава Богу.

…Если бы кто-то сейчас вошёл в скупо обставленный кабинет, то застал бы государя на коленях перед иконами. Он молился — истово, страстно. Ни о чём не просил, только благодарил Всевышнего за неслыханную милость, оказанную ему, недостойному. За верных друзей, за любовь, за саму возможность знать, что должно делать, а чего не должно. И всей душой ощущал: наступает момент, когда он сможет сделать именно то, ради чего был рождён.

Интермедия

…Вот как судьба распорядилась: он снова воюет примерно в тех же местах, что и там. Разве что чуть севернее. Но если Евгений правильно понял намерения Петра Алексеевича, то очень скоро военные действия сместятся сильно южнее. Аккурат куда надо.

Сейчас французы будут из кожи вон лезть, чтобы турки тоже ударили по России. Тогда туго придётся. Но ведь Миних бил османов тремя десятками лет позже? Бил. Почему то же самое не сможет сделать Пётр? Или Голицын? Или Шереметев? С атакой турок задача усложнится, но нерешаемой не станет. А итогом будет то, что России в известной ему истории пришлось делать семью десятками лет позднее — куда большей кровью.

Крым — «непотопляемый авианосец» Чёрного моря. Кто им владеет, тот это самое море и контролирует. И все торговые пути, завязанные на него и вокруг него. Что начнётся в просвещённой Европе — Евгений прекрасно мог себе представить. Он это однажды уже видел. Сколько эпичных планов накроется медным тазом — сложно сказать. Одно слово: много. Европа, лишившись беспрепятственного доступа на восточные рынки, взовьётся на дыбы. На Османскую империю прольётся дождь «инвестиций», европейские державы предоставят туркам всё, от амуниции и вооружения до инструкторов… Словом, это тоже уже проходили. Но здесь, как говорили в его времени, есть нюанс.

В той истории Пётр не ведал, куда и зачем идёт. Чувствовал нужное направление, но в силу разных причин постоянно сворачивал в сторону. Здесь он точно знает, где, условно говоря, игла со смертью Кощеевой. К этому Европа не готова. К тому же, для организации военного союза против России ей потребуется единство, а здесь тоже имелся нюанс — политический.

Где-то там, в далёкой Дании, сестричка Катя сражается на дипломатическом фронте, не менее важном, чем военный. Женщины коварны. Так что в Европе, если вдруг что, какое-то время будет крайне весело.

А он здесь, на стенах небольшой слобожанской крепости, некогда входившей в состав Белгородской засечной черты, сделает свою часть общего дела.

4

Государь отбыл в Москву, едва получив некие известия с юга. И уже из Москвы выехали курьеры, которые должны были передать эстафетой спешные послания в Воронеж, Киев, Чернигов, Полтаву и Белгород. Отправив гонцов, Пётр Алексеевич с небольшим отрядом посаженных верхами преображенцев и семёновцев тоже выехал…и исчез из поля зрения. Куда именно он направился, не знали даже его приближённые — за редчайшим исключением.

Все поняли только одно: затевается нечто грандиозное. Учитывая приготовления, ведшиеся едва ли не со дня Полтавской виктории, все догадывались, что грядёт новая война. Поговаривали, будто с турками. Но на турок через Белгород не ходят, а обозы с провиантом собирали именно в том направлении. Кто-то выдвигал предположение, будто государь надумал кубанских татар воевать, дабы и думать забыли про набеги. Кто-то нашёптывал, будто шах персидский с Петром Алексеевичем договорился турок вместе бить. Кто-то клялся, будто точно знает о слёзной просьбе молдавского господаря о принятии в русское подданство и защите. Находились и такие, кто «наверняка ведал», что не турок и не татар воевать пойдут, а повернут против поляков-изменщиков, что короля своего Августа предали и к незаконному монарху Лещинскому переметнулись. Словом, слухов было множество, а какой из них близок к истине, не знал никто.

Новости о некоем «движе» в России наверняка достигли и европейских дворов. Кто-то не придал этому значения, а кто-то сообразил, что события развиваются немного не так, как планировалось, и всполошился. Но к тому времени две турецкие армии, выступившие из Румелии, уже разбили свои лагеря возле Белграда. Тогда даже до самых завзятых тугодумов дошло: против кого бы ни выступили турки, это точно будет не Россия.

В Москве и Петербурге внезапно раздались голоса, истерично требовавшие немедленно «вдарить» по агарянам. Вот прямо сейчас, не дожидаясь, пока те «вдарят» первыми. Рюриковичи с Гедиминовичами самого разного калибра едва не по потолку бегали, громогласно требовали немедля всё бросить, поднимать все гарнизоны, какие есть, собирать армию и таки «вдарить». Кто-то даже от великого ума начал письма писать, но гонцы с этими идиотскими писульками никуда не поехали, так как за привычное дело в Москве взялся старый Фёдор Юрьевич Ромодановский, а в Петербурге особо крикливых стали вызывать «на беседы», после которых те выходили тихими и смиренными. И эту странную истерию как рукой сняло, она исчезла так же мгновенно, как и началась.

…А по паршивой балтийской волне, вызывавшей приступы морской болезни порой даже у самых крепких людей, шла небольшая бригантина. Не самая обычная, а «нового манира» — изобретение Федосея Скляева. Маленькая, ходкая и невероятно маневренная, она могла проскочить где угодно. На днях она забрала в Копенгагене двух пассажиров — почти без багажа и вовсе без прислуги. Мужчину в мундире драгунского полковника и женщину — в униформе поручика егерской роты лейб-гвардии Преображенского полка. Возвращались они в Петербург спешным порядком, оттого и такой гардероб. При этом женщина почти не показывалась на палубе: ей, сухопутной крысе, как она сама выразилась, нечего там было делать… Послание от Петра они получили два дня назад и уехали в такой спешке, что весь датский бомонд только диву дался, гадая о причинах. А всё было предельно просто: государь выводил своих посланников из-под неизбежного удара.

Они ему ещё пригодятся, в другом месте. И очень скоро.

Глава 11

Извечный вопрос

1

— Мне вот интересно, чем они своих лошадей через месяц кормить станут?

— Я бы на вашем месте поинтересовался, сколько у них тех лошадей останется через месяц. Они их, если провианта не хватает, благополучно забивают и едят.

— А в Крым на чём будут возвращаться?

— А будет ли кому возвращаться в Крым?

Гвардии капитан Черкасов и пленный фельдмаршал Рёншельт переглянулись… и дружно рассмеялись. Когда они лучше ознакомились с обстановкой, то стало ясно, что пессимизм шведа был несколько преждевременен. Он-то считал, что понятие «осада крепости» означает одно и то же и в Скандинавии, и в Крыму. Как выяснилось, фельдмаршал серьёзно ошибался.

Вид со стены на первый взгляд был удручающим: огромная орда, расположившаяся беспорядочным лагерем, занимала половину горизонта. Хан установил было за речкой Харьков несколько артиллерийских батарей, притом весьма грамотно. Но в крепости оказался десяток пушек нового образца, стрелявших немного дальше обычных. Для пушкарей противника — насколько могли судить осаждённые, ни разу не татар и не турок, а вполне себе европейцев неясного подданства, не то шведов, не то французов — это стало крайне неприятным сюрпризом. После нескольких точных попаданий и гибели двух расчётов хан приказал убрать батареи подальше. А значит, эти пушки замолчали: с новых позиций до стен они не добьют.

Татары кружились у города, время от времени пытаясь устраивать легкоконные «карусели» с обстрелом защитников из луков. Но и солдаты в крепости не ждали, пока их нашпигуют стрелами, отвечали ружейными залпами. Татарам это тоже «не зашло» и хороводы со стрельбой прекратились.

Наконец в лагере осаждающих заметили штурмовые лестницы: видимо, хан готовился к приступу по всем правилам военного искусства. Были обоснованные сомнения, что на стены полезут татары или европейские пушкари. Валахи там присутствовали изначально, но их для полноценного штурма явно было недостаточно. А значит, как сделали вывод в крепости, к татарам должны подойти те, кто кое-что понимал в штурмах.

— Я слышал, кто-то из присных Мазепы сумел в прошлом году уйти на юг, в пределы ханства, — сказал Айгустов, собравший у себя военный совет по этому поводу. — Уж не их ли ждут нынче?

— Я уже ничему не удивлюсь, — надменно проворчал Рёншельт. По-русски он уже неплохо понимал, но говорил столь коряво, что предпочитал отвечать по-немецки, благо все присутствующие язык знали. — Эти сволочи, явившиеся к нам вместе с гетманом, были таковы, что мой король не рискнул дать им в руки оружие. Его величество оказался совершенно прав. Пока шведы сражались и гибли, среди сих каналий нашлось едва ли более десятка, решивших присоединиться к нам в атаке. Да и те затем побежали первыми. Лучшие из казаков остались верны царю. Посему я не верю, что к татарам ушли хорошие воины. Скорее, отребье, в смысле штурма крепостей ничуть не боеспособнее самих татар.

— Давайте станем судить об их боевых качествах, когда они явятся, — возразил Савва Васильевич.

— Согласен, — кивнул швед. — Я поторопился с выводами. Однако следует быть готовыми к любому повороту событий.

— Я думаю, хан уже пожалел, что выпустил к нам переговорщиком…вашего соотечественника, — усмехнулся Черкасов. — Первоначальный расчёт строился на том, что они возьмут Харьков и вырежут всех неудобных свидетелей. Сейчас Девлет-Гирей не уверен, что у него это получится. Тем более, что Клинковстрём явно узнал вас и принёс ему плохую новость. Не удивлюсь, если хан уже отослал его обратно в Бахчисарай — чтобы потом, в случае чего, заявить, что вы обознались и никакого шведского посла здесь не было.

— Если это поможет моему королю выпутаться из малоприятной ситуации, я готов поиграть в политика и забыть о присутствии Клинковстрёма, — заявил Рёншельт. — Но сам об этом буду помнить… Итак, господин генерал, каковы будут ваши приказания?

Это он произнёс с плохо скрываемой ноткой насмешливого превосходства. Айгустов посмотрел на шведа исподлобья, но предпочёл не затевать ссоры. Не время отношения выяснять.

— Вечереет, — сказал он. — Ночью они на штурм точно не полезут — среди них нет столь резвых, как ваш король. А поутру будет видно, кто там к ним на подмогу идёт. Однако готовиться к отражению штурма мы будем как предписывает устав.

С этим невозможно было спорить: кого бы там нелёгкая ни принесла, защитники крепости обязаны встретить их во всеоружии.

2

— Кто говорил, будто там всего тысяча солдат?

— Повелитель, так утверждали те ничтожные, которых наши отряды захватили зимой.

— Ты забыл, что это всего лишь землепашцы. Для них всё, что больше сотни — тысяча. Почему эти сведения никто не проверил? Разве трудно было пройти в город под видом торговца или путешественника?..

— Кроме шведов, здесь никто не смог бы проникнуть в крепость, не вызвав подозрений. Но они такие же неверные, как и московы, их султан в плену… Я им не верю.

— Поди прочь, о порождение иблиса…

Девлет-Герай был образованным человеком. Он изучал не только европейские языки, но и военное искусство неверных. Потому прекрасно видел, что если сорокатысячная орда при поддержке артиллерии ещё могла бы взять эту крепость — при условии наличия там тысячного гарнизона — то против пяти с лишним тысяч защитников татарам делать нечего.

Шведы… Кто бы мог подумать, что московам удастся убедить их тоже сражаться против правоверных… Посол уверял, будто ни один швед не поднимет оружие в защиту урусов. Видимо, он имел в виду тех немногих, кто разделял его воззрения.

Не менее предательским выглядело поведение падишаха Ахмеда. Он прислал около семи тысяч янычар. Но хан рано радовался: османы не пошли вместе с союзниками, остались в крепостях Кырыма. Впрочем, крепости и без того османские, лишь на бумаге числятся за ханством. Но нежелание падишаха встревать в прямую войну с московами наводит на мрачные мысли.

Что если поход Девлет-Герая и его войска — лишь отвлекающий манёвр? Что если всё это призвано только задержать царя московов, а то и отвратить его от…помощи союзнику?

То есть пока татары будут умываться кровью, османы станут преспокойно грабить оставшиеся почти без защиты польские земли. Возьмут богатую добычу, ясырь, и вернутся в Истанбул продавать захваченное, не заботясь о прибыли верных вассалов. Не слишком это дружественно со стороны Ахмеда.

Хан едва не отдал приказ отходить и заняться захватом ясыря, когда к нему явился юный сын — Мехмед-Герай.

— Отец, — царевич склонился перед ним. — Явились казаки, четыре тысячи сабель. Эти прахоподобные просят дозволения говорить с тобой.

— Говорить со мной? — процедил сквозь зубы Девлет. — Слишком много чести гяурам. Передай им, чтобы вместе с валахами готовились к штурму. Станут роптать — пригрози, что я велю казнить каждого третьего, если ослушаются.

Сын снова почтительно склонился и покинул шатёр. Штурму быть. Но гибнуть при этом будут неверные… Жаль, что нет шведов. Посланник уверял: если бы в прошлом году удалось спастись от гибели или плена хотя бы одному их полку, они сейчас были бы здесь[26]. И сражались бы за правоверных. Впрочем, они и всей армией во главе с султаном севера ничего не смоги поделать с московами.

…Два часа спустя начался штурм. Как хан и думал — довольно вялый и быстро захлебнувшийся. Валахи и казаки не горели желанием умирать за татар и вместо татар. Озлившийся хан приказал им идти и штурмовать снова. Мол, так хоть у кого-то будут шансы спасти свои никчемные жизни, а если откажутся, он велит казнить их всех. Понятно, что это не добавило им ни прыти, ни сноровки. И во время второго штурма часть казаков умудрилась даже перейти на сторону осаждённых — это вообще ни в какие ворота… Остальные либо погибли, либо разбежались, и татары с хохотом ловили их арканами, отправляя в обоз. С ханом остались только степные ногаи и крымчаки, не имевшие из оружия ничего, кроме лука и аркана, отряды знатных мурз и членов семьи Гераев, которых ничто в мире не заставит лезть на стены укреплённой крепости, да немногочисленные европейцы — инструкторы и пушкари.

Кажется, Аллаху не был угоден этот поход. Но пока нет никаких сведений о приближении армии московов, есть смысл пока оставаться на месте. Летучие отряды уже кружат по окрестностям, отлавливая невезучих землепашцев. Молодая трава ещё кормит лошадей. Уходить от вражеской армии татары умеют лучше прочих, а укрепления Ор-Капу никому не взять.

Торопиться некуда. Месяц у хана точно есть.

3

Если Девлет-Герай никуда не спешил, то Пётр Алексеевич в буквальном смысле рвал жилы себе и другим. Ему крайне важно было разбить ханское войско. Либо уничтожить его костяк, лучшие отряды, когда они расползутся по половине Малороссии, либо застать их у Харькова, зажать между реками и стенами крепости и разгромить.

И тогда дорога на Перекоп будет открыта.

Дорог, ведущих в направлении Крыма, крайне мало, а ниже порогов так и вовсе одна. Тот самый Чёрный Шлях, которым веками гнали ясырь на рабские рынки.

Был и план «Б» на случай, если татары узнают о выступлении русской армии раньше срока. Открытый бой они не примут, не тот состав. А вот потрепать на марше фланговыми и арьергардными наскоками — это у них получалось очень хорошо. Собственно, именно так сам Пётр шведов и измотал в прошлом году. Потому идти придётся не одной колонной, а минимум тремя.

Пушки «нового манира» при равной дальности стрельбы меньше и легче старых, и не так прожорливы по пороху. Да это и не пушки вовсе, а некая их помесь с гаубицами — могут стрелять и ядрами, и бомбами, и картечью. Их легче перевозить, а «конные батареи» и вовсе делают этот род войск мобильным. А значит и скорость марша выше. Это большое подспорье в Диком Поле — на ровной, как стол, степи, где идущее войско видно от горизонта.

Если против шведов лучшей тактикой оказался яростный встречный бой при поддержке конницы и стрелков-егерей, то против лёгкой татарской конницы, вооружённой по большей части луками и стрелами, решили применять каре, создающее вал ружейного и орудийного огня — из-за рогаток, сборных мобильных заграждений, на которые пустили ставшие практически бесполезными пики из старых арсеналов.

Изменились и фузеи, что выдавали уже в более-менее промышленных количествах Тульский и Олонецкий заводы. Нет, конструкционно это были всё те же гладкостволы, но толстые и хрупкие деревянные шомпола уже года два как стали заменять более прочными железными, а багинеты, собственно, превратились в полноценные штыки. Пожалуй, конструкционно они стали напоминать своих собратьев, которые должны были появиться только в конце девятнадцатого столетия, а ружейный ствол начали крепить ложевыми кольцами. И наконец-то у пехотинцев на длинноствольном огнестреле появились антабки — петли для ремня, благодаря которому можно было переносить увесистые фузеи и мушкетоны на плече, освободив руки. Не одним же гренадерам такое облегчение организовывать, согласитесь. Да и ружейные ремни в русской армии сразу стали особыми: на их изготовление шли тканые ременные полосы, которые можно было разрезать или перетереть, но разорвать — не получалось при всём желании. Это оказалось дешевле, чем расходовать на них кожу.

Вот уж на что, а на оснащение армии Пётр Алексеич денег никогда не жалел. Однако массово производить «егерские сапоги» было пока не по карману. Имеющихся мощностей и материалов хватало только обуть в эту довольно непростую для восемнадцатого века конструкцию уже имеющиеся егерские роты пехотных полков. Прочие солдатики продолжали ходить в башмаках, а чтобы уберечь ноги от разнообразных неприятностей, использовали «штивели» — да, да, те самые солдатские штиблеты. Их шили из кожи или из полотна старых армейских палаток. Испытания показали, конечно, полное превосходство на марше «егерской» шнурованной обувки с люверсами и рифлёной подошвой, но и штиблеты тоже были не худшим из решений.

Но самый большой подарок получили полковые канцелярии. В России рядом с верфями и лесопилками под «протекторатом» Преображенского полка заработали небольшие мануфактурки, производившие самую обычную бумагу. Но не из тряпок, которых вечно не хватало, а из опилок, что удешевило её производство раза эдак в два, если не больше. Уже начались переговоры об экспорте этого довольно дефицитного по тем временам товара за рубеж. Вот уж что, а недорогую бумагу расхватают на ура. И преображенцам какая-никакая прибыль.

Одним словом, сквозь лицо восемнадцатого столетия стало проглядывать нечто иное, чего здесь, по идее, быть не должно. Но оно было, и заинтересованные лица не могли не обратить на это внимание.

…Оттого и спешил Пётр Алексеевич, загоняя лошадей по дороге в Белгород, где было указано собираться головной колонне. Две прочие, под командованием Шереметева и Голицына, имели местами сбора Киев и Чернигов, где с осени готовили большие провиантские магазины. А Апраксин уже идёт вниз по Дону с новой азовской флотилией. Нужно было нанести упреждающий удар, пока Крым окончательно не превратили в ядовитую стрелу, торчащую из болезненной раны России.

Интермедия

Если жена любит по-настоящему, она всегда точно знает, что на уме у мужа. Как бы тот ни старался скрыть от неё неприятную новость.

Он всё-таки себя выдал — и ночью, и утром, когда она приготовила и подала к столу традиционный кофе. Говорил как обычно о текущих делах, как вчера «гулял по работам», кого похвалил, кого оштрафовал. Но тревогу всё-таки скрыть не смог. А когда сообщил, что нужно спешно в Москву выехать и, отводя взгляд, стал цеплять шпагу на портупею, Дарья окончательно поняла: это явно не в Москву и надолго.

— Ты уходишь на войну, — тихо сказала она, с грустью глядя на него. — Храни тебя Бог, Петруша.

Тогда он перестал напускать на себя деланно весёлый вид: догадался, что не смог её провести. Ведь так же она напутствовала его перед Полтавской битвой — когда все они рисковали жизнью.

И так же, как тогда, он порывисто обнял и поцеловал жену.

— Я вернусь.

Слова, которые говорили своим любимым миллионы мужчин до него и будут говорить миллионы мужчин после. Вечные слова, в которые верят все любящие женщины. Сбываются они, правда, не у всех, но, если думать только об этом, не останется места надежде.

Дарье только и оставалось, что глядеть, как он своим обычным быстрым шагом покидает комнаты, нахлобучивая шляпу на голову. Долгие проводы — это не для них.

…А сейчас они с Алёшкой, оставшись «на хозяйстве» — соответствующий указ Пётр Алексеевич сыну всё же оставил — должны проводить приёмы, инспектировать различные работы, отвечать на официальные послания глав иных государств и держать под контролем тайное расследование, что вёл Юрий Николаевич. Алексашка-то тоже на юг умчался, теперь обе нити держит в руках «немезидовец» «Холмс». Оборона Петербурга на Репнине, его обязали отчитываться перед старшим царевичем и государыней. И Карл, чтоб ему провалиться, тоже под её ответственностью.

Едва швед прознал, что государь в отъезде, снова стал делать ей намёки и комплименты. Пусть пока в пределах допустимого — век-то галантный — но уже почти «на грани фола». Дарья стала являться к нему не только в обществе мужниной племянницы и статс-дам, но и с пистолетом в кармане, упрятанном в складках юбки. Честно сказать, она боялась этого человека и молилась, чтобы скорее приехала сестра. Вот кого Карл сам боится до дрожи в коленках. И с делами будет проще разбираться — Катя в них понимает больше, особенно в дипломатических хитросплетениях.

4

— К берегу идём, — сказал капитан. — У нас осадка малая, проскочим.

Бригантина «нового манира» была русская, строенная на Адмиралтейской верфи Петербурга, и называлась «Добрая вестница». А капитан — наёмник, датчанин, согласившийся послужить под русским флагом и научить команду морскому делу. Впрочем, русские матросы и боцман прекрасно понимали и по-датски, и по-голландски, и понимали капитана с полуслова. Тот, опытный дядька лет сорока, сейчас невозмутимо глядел в подзорную трубу и спокойно отдавал команде приказания.

А с моря их «зажимала» бригантина. Сначала она шла под голландским флагом, затем вывесила шведский — попутно с сигналами, означающими требование сдаться. Но капитан однозначно сказал, что не припомнит у шведов таких бригантин. То ли это прошлогодний шведский трофей из тех, что скандинавы нахватали у англичан, то ли сами англичане под чужим флагом. Проверять это капитан не собирался.

— Можем ли мы чем-либо вам помочь, капитан? — спросил у него Меркулов, когда они с женой, одетой для морского путешествия в егерский мундир, поднялись на палубу и оценили обстановку.

— Можете, — всё так же невозмутимо ответил датчанин, оторвавшись от подзорной трубы и оценив боеготовность пассажиров. — Просто не мешайте.

Меркуловы переглянулись.

— Значит, абордажа не будет, — с ледяным спокойствием проговорила Катя, уже привыкшая более-менее успешно бороться с приступами морской болезни.

— Благодарим вас, капитан, — учтиво произнёс Алексей. — Впрочем, если понадобится, мы всегда к вашим услугам.

— Я нисколько не сомневаюсь в вашей решимости и воинских умениях, господа, но сейчас они излишни, — ответил датчанин. — Мы уйдём от них.

И ушли. К вечеру ветер ослабел и сменился на северо-восточный, и шведы, или кто там вместо них, потеряли ход. А «Добрая вестница» бойко ушла от них галсами по мелководью. Утром горизонт уже был чист. Ещё через сутки русская бригантина бросила якорь на рейде Кронштадта. В полдень Меркуловы наконец сошли на твёрдую землю. Они пока не знали, что мир, привезенный в шкатулке с экземпляром подписанного договора, стал лишь прелюдией к новому витку столкновения.

Впрочем, об этом они давно уже догадались. О том, что их сражение на дипломатическом фронте было лишь фланговой атакой, принудившей противника действовать так, как было нужно Петру Алексеевичу.

5

— …Эх, жаль, что мы его не застали. Уж я бы порассказала новостей, и хороших, и плохих… Ну, да ладно, пошлю письмо вдогонку. Ты-то как?

— Как карась на сковородке, — честно призналась Дарья. — Куда ни повернись, везде припекает. Вы вернулись очень кстати: надо бы одного типа к порядку призвать. Ибо задолбал.

— Что, Карлсон достал? — понимающе усмехнулась Катя. — Это он умеет.

— Лучше бы он думал, как свою страну из экономического кризиса вытаскивать, — недовольным тоном сказала старшая сестра. — Из Стокгольма писали, что там финансы поют романсы. Я поговорила с графом Пипером, он тоже здесь. Он и год назад был в шоке от трат короля, и кстати — тебе на заметку — имел очень смутное понятие о сумме, которая лежала в сундучках, которые вы захватили. Если такие вещи проходят мимо канцлера, можешь себе представить, какой бардак там творится.

— Ну, а чего ты хотела? Папа нашего Карлсона как раз и продвинул абсолютную власть короля, засунув риксдаг на роли «кушать подано». Теперь вся Швеция это расхлёбывает, потому что на троне натуральный мудак… Ну, так что, нанести визит старому знакомому? Я ему тоже немножко новостей привезла. В основном неприятных.

— Пойду с тобой, — мстительно улыбнулась Дарья. — Хочу посмотреть на его лицо, когда он тебя увидит.

…Они встретились так, словно не виделись не полгода, а вечность. Словно Катя и в самом деле вернулась с войны. Обменялись своими радостями и печалями. Даша неподдельно обрадовалась, узнав, что сестрёнка скоро станет матерью, и тут же как более опытная дама принялась её опекать. Но визит к Карлу они откладывать в долгий ящик не стали.

Кате не нужно было терять время на составление отчётов о проделанной работе: всё, что требовалось, она написала ещё на борту «Доброй вестницы». Вечером ещё пересмотрит, добавит или уберёт что-нибудь, а завтра утром на юг поедет курьер. И завтра же она представит царевичу Алёшке, государыне сестрице и канцлеру Гавриле Ивановичу Головкину привезенный договор — на рассмотрение и ратификацию. А сейчас можно немного похулиганить.

Алексей Меркулов, несмотря на уговоры, от визита к шведскому королю отказался: мол, кто я таков, чтобы королей визитировать? А сёстры, выбрав сходные цветом и фасоном платья, наведались в Петропавловскую крепость. Теперь не было необходимости тащить за собой курятник… то есть свиту из статс-дам. Дарья и Катя собирались решать проблему вдвоём.

6

С возрастом и опытом Карл всё-таки научился хоть немного, но держать удар. Явление его «злого гения» — мадам Меркуловой — мягко говоря, не оставило его равнодушным, но он постарался ничем не показать своей досады.

— Рад вас видеть, сударыня, — сказал он, дежурно раскланявшись с Дарьей и переключая внимание на её сестрицу. — Как прошли переговоры?

— Вполне успешно, — поспешила заверить его Катя — и, как обычно, без излишних церемоний и приглашений расправила юбки и уселась на один из стульев. — Я надеюсь, вас информировали об их ходе.

— В полной мере. Однако я не могу сказать, что доволен их исходом.

— И я вас вполне понимаю, — Катя изобразила любезную улыбку. — Герцог Голштинский сражался как лев, но не за ваши интересы, а за право титуловаться «королевским высочеством». Каковое право ему предоставили — в обмен на некоторую часть Шлезвига и посредничество в переговорах о возможном браке вашей младшей сестры. Королю Фредерику нужна была только морская торговля. Август Саксонский не был бы самим собой, если бы не желал усидеть сразу на нескольких стульях…

— Он даже не попытался за вами приударить по своему обыкновению? — насмешливо осведомился Карл. — Насколько я знаю, ему безразлично, прачка ли перед ним или королева.

— Август не самоубийца, — Катя вернула ему насмешку с процентами. — Впрочем, корону Польши он, скорее всего, снова получит. А Лещинского оттуда уже вышибли. Говорят, приехал в Версаль побираться.

— А генерал Стенбок?

— Думаю, его корпус сейчас, как это ни смешно, единственная сила, всё ещё удерживающая Польшу от распада. Но это ненадолго. Вы ведь прекрасно понимаете, к чему всё идёт.

Карл с каким-то странным весельем посмотрел сначала на неё, затем на Дарью.

— И Швеции, стало быть, от этого пирога не достанется ни крошки?

— Вы бы, конечно, предпочли съесть пирог целиком, и даже попытались, — проговорила Катя. — Но это был как раз тот случай, когда кусок шире горла. В таких делах нужно знать меру… Я не стану ничего обещать, но пока окончательного решения не принято, вы вполне можете оказаться среди тех, кто станет тот пирог делить. Это всяко лучше, чем быть в роли этого несчастного блюда.

— А вы действительно сделались политиком, сударыня, — признался Карл, поглядев в открытое окошко, откуда задувал пахнущий морской влагой ветерок. — Впрочем, личное для вас, кажется, всегда было на втором месте. Я знаю, как вы относитесь ко мне на самом деле. Поверьте, наши чувства взаимны. Но я кое-чему у вас научился. А именно — забывать о личном во имя блага моей страны.

— О, ваше величество, если бы вы владели этим искусством с самого начала, многих неприятностей можно было бы избежать. Кстати, признаюсь, что и я у вас кое-чему научилась. А именно — действовать решительно при любых, даже неблагоприятных обстоятельствах. Это очень помогло мне в Копенгагене.

— Мои сочувствия брату Фредерику, — усмехнулся Карл.

— Ему не стоит сочувствовать — он вполне доволен подписанным договором. Чего нельзя сказать об Англии и Франции… Каково ваше мнение о новом французском короле?

— Пустое место, — отмахнулся швед. — Если хотите решить с ним какие-то вопросы, сначала узнайте, кто распоряжается его двором. И хорошо, если это Филипп Орлеанский, а не иная персона.

— А что насчёт королевы Анны?

— Ничего хорошего, — скривился Карл. — Эта дама ещё как-то ухитряется сдерживать аппетиты своих лордов, но едва её не станет, они посадят на трон ганноверца. И тогда Европа наконец станет тем, чем является на самом деле — безумным балаганом… Англичане опять говорили о деньгах?

— Они всегда говорят о деньгах, — хмыкнула Катя. — Если вы хотите начать новую войну, когда вернётесь на родину, можете просто объявить, что не станете платить англичанам компенсацию за корабли. Но я бы не советовала. По крайней мере, до тех пор, пока наши флоты не смогут действовать сообща.

— Вы уверены, что этот момент настанет?

— У нас с вами может не остаться иного выхода, — Катя медленно раскрыла веер, которым крайне редко пользовалась. — Вы ведь прекрасно знали, с кем связались, когда вам подкинули Хаммера и деньги. И чего от вас за это потребовали. Вы провалили дело, потеряли деньги, отряд наёмников уничтожен… Как вы думаете, эти люди простят вам подобный провал?.. Ваш единственный шанс уцелеть — это сражаться с ними. И единственный союзник, который понимает обстановку правильно — это мы. Так давайте же сообща хорошенько отколотим этих ребят, чтобы знали своё место. А потом и между собой подерёмся, если кулаки всё ещё чесаться будут.

— Эти ребята купили Францию и Англию с потрохами, — скептически заметил Карл, скрестив руки на груди. — Вы уверены, что решать эту задачу именно нам?

— А больше некому — остальные или тоже куплены, или запуганы. Но, как говорил китайский стратег Сунь Цзы, «Самая лучшая война — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы», — совершенно серьёзно произнесла Катя. — Наш противник привык воевать только чужими руками. У него нет собственных армии и флота, только купленные. А здесь уже работает дипломатия. Потому у нас есть неплохой шанс на победу… Что же до подраться, то оставим это на закуску.

— То же говорил мне и брат Петер, — усмехнулся швед. — Он меня убедил. Теперь эти же слова я слышу от вас… Что ж, это серьёзный аргумент в пользу того, чтобы оказаться… среди тех, кто делит пироги.

— Думаю, мы с вами ещё обсудим подробности, — Катя чуть склонила голову. — У меня, собственно, всё на сегодня. С вашего позволения я откланяюсь, но прежде хотела бы обратиться к вам с личной просьбой.

— Всё, что в моих силах, мадам.

— Оставьте в покое мою сестру. Поверьте, так будет лучше всем — и вам, и ей, и мне.

Швед бросил короткий и недобрый взгляд на Дарью.

— На это у меня, боюсь, сил не хватит, — прямо и резко заявил он.

— И всё же советую вам их поискать, — Катя по-прежнему была олицетворением спокойствия. — Хотя бы во имя блага своей страны…

Сёстры убрались из крепости в смешанных чувствах.

— Какой же он мудак, — вдохнула Катя, когда они высадились из прогулочной лодки на выстеленную горбылём набережную. — Всё было хорошо, пока не зашла речь о личном… Ладно, буду над этим работать.

— Но ты ведь не думаешь, что он действительно…

— Ни в одном глазу. Просто у него очередной бзик, идея-фикс. То он хотел Россию забодать, то Полтаву приступом взять, а теперь упёрся насчёт тебя. Это чистой воды упрямство, — Катя вынула из-за корсажа платочек и промокнула бисеринки пота: самочувствие опять резко ухудшилось. — Повторяю: буду над этим работать.

— Вообще вся эта ситуация — и с политикой, и с этим…гостем, чтоб не сказать хуже — мне дико не нравится, — призналась Дарья. — Ладно, пока проехали. Всё, что мы сейчас можем — это именно заниматься политикой, чтобы она не занялась нами. И эта война на юге… Может, хоть ты скажешь мне о ней чуть побольше, чем Петруша говорил?

— Не знаю, что именно он тебе говорил, но если всё сложится как надо, то будет у нас и Таврида, и Новороссия на восемьдесят лет раньше, — сказала младшая сестра. — Ибо нефиг.

— Не надорвёмся?

— Не должны. Все предпосылки и в нашей истории после Полтавы были, да только полез Пётр Алексеич за речку Прут без должной подготовки… Здесь такого косяка не будет точно.

— Дай-то Бог… Скоро ужин, давай всех за столом соберём. Твой Алёша, мои мальчишки — посидим, поболтаем…

Интермедия

…Русская бригантина и впрямь была на диво маневренной. Ушла из-под самого носа.

Шевалье было жаль, что упустили такой случай нанести удар и по дипломатии царя Петра, и по одной из тех, кто был виновен в провале замыслов Братства. Но раз уж так получилось, то придётся действовать менее радикальными методами.

Там, в Петербурге, должны были остаться хорошие исполнители. Не чета тем, кто попался на зуб русским следователям. Имея в городе верных людей, ловкий человек добьётся очень многого. Шевалье де Сен-Жермен, к слову, имел ещё одну задачу — подготовить почву для прибытия одного из Старших Братьев. Это должно стать поворотным событием в распространении идей Братства в этой варварской стране.

И тогда ещё неизвестно, кто будет праздновать викторию.

Глава 12

Восток — дело тонкое

Интермедия

— …Если бы я знал, что ты меня ждёшь, тебе в жизни не удалось бы меня поломать.

— В этом и разница меж нами, Хаммер: чаще всего я знаю, кого и чего ждать. В отличие от тебя, живущего единым днём.

Чёртов долговязый подонок, этот русский царь… А ведь он тысячу раз прав.

За неполный год кости срослись, раны кое-как зажили. Конечно, в тюремной камере особо не потренируешься, но Хаммер старался по мере возможностей держать себя в форме. Прежней сноровки уже не будет, травмы слишком серьёзные, а медицина здесь никакая. Но по крайней мере смог отказаться от костыля ещё зимой. Гораздо хуже дело обстояло с правой рукой: пуля разнесла локтевой сустав в клочья. Как там сказала русская докторша? «Было очень непросто сложить паззл из осколков ваших костей, но я сделала что смогла». Она-то справилась, спасла руку от ампутации: девочка явно знает своё дело. Но чуда не произошло, подвижность сустава так и осталась крайне ограниченной. Пришлось постепенно переучиваться на левую руку.

Хаммер знал, что его охраняют всерьёз, и не делал даже слабых попыток убежать. Куда, собственно, бежать-то? К кому? К тем, кто с удовольствием потычет его носом в лужу и отправит за здорово живёшь искупать кровью допущенные косяки? Наёмник ещё с ума не сошёл. Проситься на службу к Карлу Шведскому? Этот ублюдок тоже имеет на него зуб. К царю Питеру? А этот с большой долей вероятности не примет его службы. У него самого хватает…пришельцев из будущего, куда более полезных, потому что своих. Остаётся одно: молча сидеть в тюрьме и ждать случая.

Какого? Хаммер, несмотря на пессимизм, всё же не оставлял надежды тоже стать полезным «долговязому подонку». Этот тип явно опередил своё время, ему бы в двадцать первом веке родиться. Если удастся подкинуть ему что-нибудь действительно стоящее… Только тогда у наёмника появится шанс покинуть эти угрюмые холодные стены.

Русские, конечно, те ещё сволочи, но надо отдать им должное: если о чём-то с ними по-хорошему договоришься, шансов, что кинут, на порядок меньше, чем если иметь дело с соотечественниками.

1

— Ну, робяты, с Богом!

Годы, потраченные на коренную реформу армии, даром не прошли. Теперь это была не полурегулярная орда, способная на самочинные действия в угоду сиюминутной выгоде. Генералы и фельдмаршалы научились повиноваться письменным приказам государя, как присланным с курьерами, так и припасённым загодя, согласно утверждённому плану кампании. А солдаты и офицеры научились столь же беспрекословно повиноваться военачальникам. Поэтому, едва в ставки Шереметева и Голицына примчались смертельно уставшие курьеры, привезшие краткие шифрованные приказы государевы, они в один и тот же день, в один и тот же час вскрыли особые конверты. И принялись действовать так, как было в оных предписано.

Все прекрасно понимали, что по утверждённому плану может пройти лишь самое начало похода. Потому Пётр Алексеевич в конце приписывал: мол, выступайте, а далее действуйте по обстановке, имея главной целью то-то и то-то. У обоих фельдмаршалов была своя задача и по тридцатитысячному корпусу с обозами, способному хотя бы и в одиночку устроить хану Девлет-Гераю массу неприятностей. Головной сорокапятитысячный корпус должен был возглавить государь лично.

И Борис Петрович, и Михайла Михайлович точно знали, что в этот же день и час он тоже выступил в поход. И напутствовали солдат всех трёх корпусов одинаково.

…Чего не знали ни Шереметев, ни Голицын, так это того, что Пётр Алексеевич решил перенять тактику шведов: оторваться от обоза, оставив его на попечение бригады под командованием генерала Огилви, и идти ускоренным маршем в сторону осаждённого Харькова, под стенами которого прочно застрял крымский хан со своим войском. Сколько там идти от Белгорода до Харькова? Четыре дня обычным ходом, три — ускоренным. Конные полки под началом Меншикова пошли на охват орды с фланга и тыла, чтобы отрезать пути к отступлению, а пехота и конная артиллерия направлялись прямо «в лоб». Приближение такой колонны не могло не остаться незамеченным, даже несмотря на то, что вокруг пешей колонны кружились конные дозоры и егерские секреты. Скольких-то татар, на свою голову решивших заняться ловлей пленных, удалось перебить, скольких-то взяли в плен и, под угрозой перевешать их на радость иблису, разговорили. Узнали немало интересного.

…Месяц, отведенный ханом как крайний срок осады, был на исходе, когда его дозорные, сумевшие ускользнуть от русских драгун и егерей, донесли о приближении многочисленного царского войска. Девлет-Герай попал ровно в ту же ситуацию, что и годом ранее Карл Двенадцатый. У него было ровно три выхода: либо он прямо сейчас снимается и уходит в Кырым, либо срочно берёт город и разворачивает войско навстречу царю, либо принимает встречный бой, имея в тылу не взятую крепость с пятитысячным гарнизоном. Второй и третий варианты ему не нравились в силу своей фантастичности, а за первый падишах ещё спросит. Мол, а на что ты, Девлет из славного рода Гераев, целый месяц там потратил? Жалкий ясырь, половину которого придётся при спешном отступлении перерезать или бросить, не станет оправданием большому походу. Падишаху нужен результат. А хан этот результат дать не в состоянии.

Вот если ему удастся разбить самого царя урусов…

Европейские офицеры, присланные королём франков, безбожно ругаясь, принялись строить татар в регименты. Получалось, прямо скажем, очень так себе: степняки ни разу не пехотинцы. Девлет-Герай утешал себя тем, что ещё каких-то семь лет назад русское войско было ненамного лучше его татар. Получилось, мол, у царя, получится и у хана. Вот только потомок Чингиза забыл, скольких сил, нервов, времени и денег стоили реформы Петра. Недостаточно было приставить к солдатам одних только офицеров-наёмников и повелеть их слушаться. Впрочем, французы сделали невозможное — выстроили татар в полки, и пешие, и конные. Но во весь рост встал вопрос вооружения. Огнестрел был разве что у личной охраны знатных крымчаков и ногайских мурз. А татарские луки, в отличие от турецких, «работали» только на ближней дистанции. Если русские откроют огонь из своих гаубиц, а против конницы используют залповый ружейный огонь и картечь… Франки с тревогой доложили хану, что дозорные заметили в колонне противника конные батареи, а первые ряды пеших полков уже несут на плечах собранные рогатки. Да и в крепости тоже не будут просто так сидеть и ждать, наверняка вмешаются.

«Нужно уходить, пока не поздно», — мелькнула мысль, которую хан, впрочем, сразу отогнал. Уйти, не приняв боя — значит, напроситься в лучшем случае на шёлковый шнурок в шкатулке. Или чашечку кофе с бриллиантовой пылью, как его несчастный родич Гази-Герай. Хан твёрдо знал одно: падишах не хочет в этом году воевать с московами. И не будет. Задача воинов Кырыма — отвлечь на себя войско царя. И хан вполне может с этой задачей справиться, если сделает всё правильно. Пусть московы ударят здесь. Орда сразу после этого рассыплется мелкими отрядами, переловить которые не под силу никакому войску. А сам хан будет делать вид, будто отступает в ногайские степи, заманивая туда царя с его армией.

Степь способна похоронить её всю, без остатка. Она не просто так зовётся Диким Полем.

2

С горки, на которой стояла харьковская крепость, видно было гораздо дальше, чем от ханской юрты. Потому Айгустов и Черкасов, обозревая в подзорную трубу горизонт, видели тонкую, едва заметную пелену пыли, которую прибивал к земле свежий майский ветер.

— Фланговый охват конницей, — усмехнулся Савва Васильевич. — Государю пришёлся по нраву сей манёвр, он и противу татар может сгодиться. Пожалуй, я даже знаю, кто оным корволантом командует.

— Не говорите фельдмаршалу, — не без иронии сказал Евгений. — У шведа на этого командующего огромный зуб со времён Полтавы.

Оба прекрасно понимали, что при всём желании добиться полного разгрома татарской орды под стенами Харькова не получится. Как бы ни старался Алексашка, скольких бы татар ни перехватил при их отступлении, всё равно значительная часть ханского войска прорвётся и уйдёт в степи. Тогда ищи ветра в поле. Но оба понимали и то, что Пётр Алексеевич — а это наверняка он возглавляет корпус — не станет носиться следом за ханом. Нужно устранять очаг заболевания, а не его симптомы. В их случае — ликвидировать Крымское ханство как явление. А значит, походу на Крым быть. И чем сильнее отколотят хана под стенами Харькова, тем проще будет потом, на подходах к полуострову и на нём самом.

— Кстати о фельдмаршале, — проговорил Черкасов. — Нужно немедля собраться на совет. Возможно, нам придётся сделать то же, что год назад сделал в Полтаве Келин — вывести полки за стены и устроить татарам большой сюрприз. Но стоит учесть, что встречного боя они не примут, попытаются стоптать нас конницей или расстрелять издалека — насколько стрелы добивать будут.

— Рогатки и дощатые щиты имеются, — кивнул Айгустов, обозревая суету в татарском лагере. — Немного, но хватит, чай не армия у нас. Тако же есть лёгкие пушки нового манира для стрельбы картечью. А солдатам велю выдать двойной запас выстрелов, по две дюжины. Не токмо пулями, а и картечными патронами богаты, не уйти татарам без гостинцев.

— Шведы без наших за ворота не выйдут, — уточнил Черкасов, задумчиво разглядывая ландкарту со свежими пометками.

— Ясное дело, — хмыкнул генерал. — Раз уж на стенах постоять рядышком довелось, то и в поле купно постоим.

В принципе для восемнадцатого века это было совершенно нормально: иногда случалось, что сегодня вместе шли в атаку те, кто ещё буквально вчера резался друг с другом насмерть, отстаивая интересы своих монархов. Евгений прекрасно видел, что русские и шведы, поначалу косившиеся друг на друга, после неполного месяца осады уже воспринимали друг друга как своих… Работать с личным составом он умел всегда, такие вещи нельзя отпускать на волю случая. Потому с первого же дня, едва татары обложили крепость, он через третьи руки запустил в солдатские массы тезис: мол, сейчас неважно, кто тут православный, кто лютеранин, все мы воины Христа, противостоящие нечестивой орде.

И ведь сработало.

Пехотинцев уже проинструктировали насчёт того, что штыковых атак не предвидится. Даже те, кто никогда татар в жизни не видывал, уже были в курсе, что придётся много стрелять — хотя бы для того, чтобы просто выжить. Стволы фузей тщательно вычищали от нагара, ладили на курки свежие кремни, проверяли, исправны ли ружейные замки и полны ли натруски затравочного пороха. Гренадерам выдали почти весь наличный запас пороховых гранат и запальных фитилей, а пушкари ставили самые лёгкие орудия на полевые лафеты. Формировались колонны, которые должны были по сигналу разом выйти из двух ворот и занять боевые позиции. А на стенах останется значительная часть артиллерии с расчётами, да гарнизонный полк в невзрачных серых мундирах. Сотни три харьковчан, решивших поучаствовать в обороне города, в том числе и семинаристов, тоже разместили на стенах с наказом не стрелять, если совсем худо не станет.

Лёгкой прогулки, впрочем, никто не ждал, но и особых воинских умений ханское войско за три с лишним недели «стояния» не проявило. Не каролинеры, чай. Потому готовились осаждённые к бою без того психологического напряжения, какое было у полтавского гарнизона годом ранее. В том, что они отобьются, теперь никто не сомневался: если раньше подобный бой с сорокатысячной ордой в поле мог стать форменным самоубийством, то сейчас ситуация радикально изменилась.

Крымский хан если и примет бой, то с вероятностью в девяносто девять процентов для того, чтобы хорошенько нарваться и получить повод достойно отступить. Мол, я дрался, да не свезло. Евгений не считал себя великим стратегом, его коньком была тактика. Но даже он понимал, к чему всё идёт. А значит, и переживать не о чем.

Иногда закрадывалась нехорошая мысль насчёт шведов, однако Рёншельт хоть и самонадеян, высокомерен и упрям, как ишак, но данному слову верен свято. Всё-таки у восемнадцатого века есть свои преимущества: некоторым людям ещё можно верить на слово.

3

Ворота открылись ровно в тот момент, когда ханское войско, оставив небольшие заградительные отряды, обращённые к крепостным стенам, развернулось к подступающему войску Петра.

Атака с марша — это был один из тех «кунштюков», которые русская армия в полной мере переняла у шведов. Не зря же сейчас в её составе, в зелёных с красными отворотами мундирах, выступили те из подданных Карла Двенадцатого, кого смогли перевербовать после Полтавы. Из них не стали формировать отдельные полки, а более-менее равномерно распределили между имевшимися: чтобы в каждом русском регименте присутствовали опытные инструкторы по знаменитой шведской тактике. И сейчас их уроки пригодились в полной мере. Русские полки прямо на ходу перестраивались в каре и, ощетинившись стволами всех калибров, продолжали движение — но уже со стрельбой.

Первая же атака ханской конницы, которая должна была снести русскую пехоту, захлебнулась в крови. А когда татары и ногаи, выскочив из-под убийственного огня, развернулись для ретирады, из города правильным боевым порядком стали выходить смешанные полки — «сибиряки» и шведы. «Заградотряды», состоявшие из недобитых валахов и казаков-мазепинцев, не стали ждать, пока их перестреляют. Они покинули позиции в такой спешке, что даже побросали свой обед и часть оружия — чтобы убегать налегке. За ними, впрочем, никто и не гнался. Так, дали один залп для порядка и забыли. Зато теперь тыл и фланг ханского войска оказались в зоне огневого поражения харьковского гарнизона.

Закрепившись на позициях, русские и шведы установили деревянные щиты и рогатки. И вскоре в доски стали со стуком впиваться стрелы: кое у кого из знатных крымчаков были отличные турецкие луки. Но на эти стрелы ответили пушки. В скопления конных татар — извините, полками это при всём желании назвать было невозможно — полетели бомбы. Ордынцам это совсем не понравилось.

— Не было бы у них по фронту марширующего войска его величества царя, нас бы сейчас снесли ко всем чертям, — прокомментировал происходящее Рёншельт. — Выправка отвратительная, строя и порядка никакого. Нападают оравой. Пожалуй, правильный строй и плотный огонь — отличная тактика против подобных разбойников. Хотя… нас действительно могли бы снести, не будь они растеряны афронтом от головного войска.

Шведу явно было скучно. В какие-то моменты он напоминал Черкасову генерала из сказки про Федота-стрельца: «Мне бы саблю да коня, да на линию огня!»[27]. В татарах он сильно разочаровался и теперь считал их опасным противником только при явном численном превосходстве.

— Если всё пойдёт так, как я предполагаю, вы сможете убедиться, что они бывают опасны и малым числом, — сказал Евгений, и повысив голос до «командного», крикнул солдатам: — Огонь шеренгами! Первые две шеренги — готовьсь!

Фельдмаршал решил «вспомнить молодость» и лично командовал сводными полками шведов. Сейчас он переводил им команды русского офицера на шведский язык. Солдаты по вколоченной капралами привычке беспрекословно повиновались… Теперь наступал самый опасный момент: конные отряды стремительно приближались на дистанцию ружейного выстрела, и чтобы достойно встретить их, нужно было либо выходить из-за дощатых щитов, либо уронить заграждения, оставшись лишь под защитой выставленных на двадцать шагов вперед рогаток. Евгений выбрал второй вариант. Как бы это ни казалось жестоким, но если солдат знает, что позади него укрытие, где точно можно спрятаться, он будет думать именно об этом. А если щиты на земле, то солдат будет понимать, что его единственным щитом останется плотный огонь. И покажет чудеса быстрого заряжания… Судя по насмешливой ухмылке Рёншельта, только что переведшего шведам команду «щиты наземь», он подумал о том же.

…Щиты упали на землю, когда до конной лавы оставалось шагов шестьдесят или чуть больше. Первые шеренги встали на одно колено, изготовившись к стрельбе, за ними то же, но стоя делали вторые шеренги. И почти сразу, практически одновременно по строю солдат прокатились команды.

— Пали! — выкрикнули русские офицеры вслед за Черкасовым.

— Skjut! — проорали шведы, вторя своему фельдмаршалу.

Чёткий строй словно взорвался: когда одновременно палит несколько сотен фузилеров, это впечатляет… Татары тоже впечатлились. Они словно споткнулись, потеряв разом несколько десятков всадников, сильно сбавили скорость и смешали ряды. Судя по всему, среди погибших как раз были мурзы, отдававшие приказания. А у них на глазах отстрелявшиеся передние шеренги чётким шагом отходили за спины товарищей — на перезарядку. На их место тут же выступили следующие две шеренги. И всё повторилось, только с той разницей, что татары уже не летели на них с воплями: «Ля иль Алла!» — а пытались сообразить, будет ли лучше продолжать атаку, или уже пора отступать… Оказалось, что им хватило двух залпов этого строя — крепости, чьи стены состояли из людей. Сообразив, что противник не собирается в ужасе разбегаться перед конной лавой орды, а наоборот, очень даже настроен подраться, татары дружно свернули вправо, в сторону ближайшей балки[28]. Умирать без надежды на победу им не хотелось. Впрочем, артиллерия послала вдогонку степнякам хороший картечный залп — почему бы не придать бегущим ускорение, если есть такая возможность…

Даже со своего шестка Евгений видел, что сражение уже выиграно. Немногочисленные татары, которые были хорошо вооружены и более-менее обучены европейской тактике — личная «гвардия» хана и принцев — дали бой по всем правилам. Проблема была в том, что им противостояли русские драгуны. А они, в отличие от аналогичного рода войск в прочих странах, были не столько верховой пехотой, сколько стреляющей конницей. Эта разница проявилась моментально: пока татар с фронта расстреливало медленно передвигавшееся пехотное каре, драгуны зашли с фланга и принялись методично вынимать татар пулями из сёдел… Русские уже видели бунчук хана и старались накрыть тот пятачок прицельным огнём, когда Девлет-Герай осознал всю безнадёжность своего положения. Он скомандовал своим ближникам — уходить в прорыв, спасая себя, остатки своих отрядов и европейских инструкторов — кто ещё не погиб, конечно. Вот уж кто, а эти дрались отчаянно, понимая, что им нельзя попадать в плен.

Ещё одной, и на сей раз фатальной ошибкой хана стало то, что он задержался с отходом. Ненамного, но этого хватило Меншикову, чтобы завершить глубокий фланговый охват и перерезать татарам пути к отходу. Собственно, этот самый отход превратился сперва в бегство, а затем в тотальный разгром: драгуны под командованием светлейшего стали молотом, который разбил татарское войско о наковальню пехоты. Из сорока тысяч кое-как сумели уйти не более пятой части, да и то только потому, что первыми бросились наутёк, не дожидаясь приказа хана. Благо, холмистая, прорезанная балками местность близ Харькова позволила им быстро скрыться из поля зрения. Остальным повезло куда меньше. Татары в плен не сдавались — да их и не особенно желали брать — и их просто выкашивали огнём.

Хан Девлет и его сын ушли — вместе с остатками отборных воинов. Но почти все европейцы, кто не сложил голову, попали в плен.

4

…Это было столкновение армий не то, что разных стран — разных эпох, миров. И глядя на результат, Евгений понимал, что должен был чувствовать Рудольф Горн, чей трёхтысячный гарнизон «Немезида» семь лет назад всего в сорок стволов заперла в стенах Нарвы. И сейчас ордынская конная лава, некогда стиравшая с карты мира целые страны, разбилась о железную дисциплину и огневой вал регулярной армии.

«Между ними и татарами ведь тоже, по сути, триста лет, — подумал он, наблюдая за приближением строя своих, среди которых он видел и егерские мундиры. — Прямо мистика какая-то. Или наоборот, закономерность, о которой мы не знаем».

Он уже видел, кто возглавлял строй драгун, прикрывавших пехотное каре, и заранее представлял, что за разговор между ними сейчас состоится.

…Ещё гремели залпы, добивавшие остатки не сумевших вырваться из смертельной ловушки татарских отрядов, но русские солдаты уже добрались до ханского обоза. Освободили там пленных, кто был ещё жив, и сами захватили немало всякого. Конечно, крымчаки с ногаями — далеко не турки, привыкшие таскать с собой драгоценную посуду и походные гаремы — но и там нашлось кое-что интересное. Например, помимо живого, здорового, но сильно обескураженного шведского посла Отто Клинковстрёма обнаружилась и кое-какая переписка. Швед, кстати, к оружию не притронулся, и правильно сделал. Так он оставался дипломатом, а возьмись хотя бы за стилет — всё, ты солдат противника. До дипломатического иммунитета было ещё далеко, но кое-какой регламент уже соблюдался. Потому Клинковстрёму в горячке боя всего лишь подбили глаз и в таком виде предъявили государю. Тот отложил беседу до лучших времён: мол, надо сперва врага добить и оценить обстановку, а потом уже вдумчиво побеседовать с этим дураком, который компрометирует своего короля.

Чёткий, правильный строй защитников Харькова, вышедший в поле, чтобы присоединиться к сражению, Пётр Алексеич видел очень хорошо. И зелёно-красный русский строй, и сине-жёлтый шведский, стоявшие в одну линию. И офицеров, оными строями командовавших, тоже видел. И узнал.

— Эй, ты, губернатор без губернии! — настроение у него было отменное, потому государь сразу перешёл к насмешкам над сродником. — Где ты сейчас должен был быть? Не за Волгой ли?

— Я бы давно там был, да гости неожиданно нагрянули, надо было встречать, — спокойно ответил Евгений. — Рад тебя видеть.

— Должно быть, то воля Божья, что вашу шайку сюда занесло, — продолжал государь, спешиваясь. — Ну, брат, ты здесь и впрямь большое дело сделал, — он кивнул в сторону шведов.

— Я по-другому не мог, — последовал ответ.

— От тебя иного и ждать было бы мудрено, братец. И за то тебе спасибо…

5

Смысл услышанного от Рёншельта ускользнул, хотя он верно понял все слова, сказанные этими русскими. Фельдмаршал решил, что подобную манеру разговора русский царь воспринял от пришельца из будущего — когда слова лишь подталкивают собеседника в деталях вообразить нечто мысленное, понятное обоим. Ему самому такой способ общения был в диковинку, хотя началами он вполне владел… Швед с удивлением наблюдал, как царь огромной страны спешивается, со смехом и весёлыми комментариями обнимает своего родича, как это принято у русских, и лишь затем обращает внимание на то, что здесь находятся и иные персоны.

Потери, подсчитанные после сражения, потрясли воображение фельдмаршала. Он привык, когда после атаки строй редеет на пару тысяч человек, а то и больше. Но сейчас… Всё поле было завалено телами татар и ногаев, попавших под вал огня. А русские и примкнувшие к ним шведы потеряли… семь человек. Так не могло быть, но Рёншельт видел это собственными глазами — и не верил им.

Виктория была одержана полнейшая, но часть татар ушла, а значит, должен был последовать совет — что делать дальше. Почему-то Рёншельт не сомневался, что его тоже пригласят. И в том не было ничего удивительного: если пленному, давшему клятву сражаться на стороне былых врагов, дали оружие, значит, доверяют. А раз доверяют, то станут слушать. Рёншельту было что сказать на совете. Он примерно догадывался, что задумал русский царь. Участвовать в реализации его планов швед желанием не горел. Лучше топать в сторону Тобольска, чем компрометировать короля со своей стороны. Но кое-какие дельные мысли он считает делом чести высказать — перед тем, как действительно отправится в Тобольск.

Интермедия

— Боюсь, этот разбойник, хан Девлет, не справится с задачей.

— На чём основана ваша уверенность?

— Вы ведь знаете, что случилось со шведами, когда против них выступил отряд солдат из грядущего. И я знаю, что случится с татарами, которые, в сущности, есть пришельцы из прошлого.

— В чём же тогда смысл его похода?

— Разбив Девлета, царь наверняка пойдёт завоёвывать Крым. Но у него нет таких ресурсов, которые позволят это сделать, не поссорившись с османами… Пусть Россия увязнет в этой войне. Тем легче будет исполнить задуманное…

Глава 13

Все флаги в гости к нам

1

«…Что касается душегубов, то, как мне представляется, самым страшным из оных является именно господин, скрывающихся под псевдонимом „Шведский боцман“. Ибо как ещё можно назвать человека, который единым движением пера уничтожил больше строителей Петербурга, чем их было за все шесть лет истории этого молодого города…»

Пока читатели европейских газет снова наслаждались заочной дискуссией двух модных публицистов, Катя совершенно точно вычислила личность своего оппонента. Подозрения на его счёт были и раньше, но тут он, сам того не зная, выдал себя с головой. В его крайней статье мелькали такие подробности быта русской верхушки, которые могли быть известны только человеку, прожившему в России не один месяц. И с морским делом автор был знаком не понаслышке. Да и датский язык восемнадцатого века не слишком от шведского отличался. А фантазии насчёт ста тысяч погибших строителей Петербурга, насколько она помнила из своей истории, именно от господина Юста Юля и пошли. Тем более, что здесь господин бывший посланник Дании в России осмелился уверять, что все сто тысяч погибли в первый же год строительства — намекая, что дальше было ещё хуже.

«…Справедливости ради я обязана упомянуть любопытный факт, который, вероятно, не был известен господину „боцману“. А именно — что в первые полгода составлением генерального плана застройки города и началом работ заведовала именно я. Потому, как непосредственный участник событий, готова хоть на Святом Писании поклясться, хоть предоставить все необходимые документы: при мне общее количество рабочих не превышало двадцати тысяч человек, а за полгода скончались от различных заболеваний и травм не более полутора сотен из оных. У меня даже сохранился их поимённый список, с указанием причин смерти и точной даты отпевания и захоронения. Посему, ежели господин, именующий себя „Шведским боцманом“, рискнёт прийти в суд Копенгагена, дабы предъявить доказательства своим словам, я буду рада встретиться с ним лично. Когда ещё ему представится такой удобный случай ославить меня лгуньей на всю просвещённую Европу…»

Юль в суд точно не пойдёт. Оно ему надо — раскрыть инкогнито, а заодно продемонстрировать, что доказательств у него никаких нет? Потому этим словам суждено повиснуть в воздухе, а приём из двадцать первого века, именуемый троллингом, должен был зародить у читателей справедливые сомнения в оных. Упоротых, конечно, и здесь хватало, но всё-таки грамотное общество начала восемнадцатого века в каком-то смысле можно было счесть вполне себе думающим. Прессу, конечно, и в этих ваших европах цензурировали, дабы крамолы какой не напечатали, но в том, что не касалось местных монархов и их личных интересов, у публицистов и издателей были развязаны руки. Потому читателей европейских газет так захватывала полемика дамы из России, которая ныне подписывалась своим настоящим именем, и её неведомого оппонента. В отличие от заметок, какой король закупил сто рулонов сукна для своей армии, это было хоть немного интересно читать.

Катя почти не сомневалась, что с Юлем она встретится вновь. Король Фредерик намекал, что этому господину не помешало бы снова съездить в Россию, уже в качестве посла. Морской офицер вяло отнекивался, аргументируя отказ нежеланием снова причаститься чего-то наподобие «Кубка Белого Орла», полного хлебного вина, но его величество настаивал. А значит, следует в достаточно скором времени ждать Юста Юля в Петербурге. Его попытка поиграться в публицистику была весьма недурна, ровно до того момента, пока не начал банально врать, надеясь, что русские не станут возражать в силу отсутствия доказательств противного. Но он не знал, что имеет дело с выходцами из века интернета, когда на тематических форумах всё-таки рулят «пруфы», а не голые слова. Катя надеялась при скорой встрече с этим господином продолжить дискуссию. Датчанин далеко не дурак, с ним есть о чём поговорить. А склонность к мрачным фантазиям из него можно будет выбить парочкой исков. Сначала о защите чести и достоинства, доказав свою правоту, а затем — против газетчиков, опубликовавших враньё. После таких экзерсисов карьера «Шведского боцмана» как публициста покатится под горку: ни одно уважающее себя издание не возьмётся его публиковать, рискуя нарваться на судебный иск.

Интересно, если ему тонко на это намекнуть, поймёт?

Дел, как предвиделось ещё в Копенгагене, и в Петербурге было по горло. Россия выходила на новый дипломатический уровень, ожидалось открытие сразу нескольких иностранных представительств. Причём именно не в Москве, так как Пётр Алексеич дал понять, что намерен перенести столицу в свой «парадиз». Вот только достроят Зимний дворец и здание двенадцати коллегий, и сразу указ издаст. Но пока он отправился в южный поход, государственными делами заведовали царевич Алексей, царица Дарья и канцлер Гаврила Головкин. Неугомонный государь, впрочем, и из похода слал домой письма с подробнейшими инструкциями, бесившими Катю ещё во время переговоров. Она собиралась ещё разок написать ему всё, что думает по этому поводу, когда получила письмо примерно следующего содержания: мол, знаю, что ты приехала, и пока умничать не начала, даю добро на любые полезные инициативы, а мне, мол, недосуг, надо крымцев гонять. Ох, и смеялась же госпожа Меркулова: Пётр Алексеевич нашёл, на кого спихнуть функции контроля без опасений, что половину дел завалят, а вторую даже не начнут исполнять. Это у него было профессиональное — находить крайнего. Что ж, такого рода работу она не то, чтобы особенно любила, но исполняла с дотошностью немецкой экономки и безапелляционностью гвардейского офицера.

Вместе с Алексеем, тоже сохранившем свои полковые привычки к субординации, они быстро исполнили настоятельную просьбу Гаврилы Ивановича — призвать к порядку его канцелярию, совсем распустившуюся в отсутствие государя. А когда за подобное дело берутся двое военных, гражданских чинов можно только пожалеть. В ход пошли материальные взыскания за прогулы, опоздания и просроченные поручения. Мелкие чиновники и писари, поголодав и попобиравшись с недельку у более дисциплинированных коллег, теперь разве только строем не ходили, а Головкин в качестве благодарности дозволил Меркуловым по необходимости обращаться к архиву канцелярии. Не на постоянной основе, конечно, это было бы слишком, но время от времени — почему бы и нет?

Было очень много бумажной работы, очень. На личное общение при таком завале могло вообще не остаться времени, однако Катя завела правило: никакой работы после 18.00. Это дисциплинировало её саму, вынуждая как-то планировать своё время. Самое интересное, что этот порядок пришёлся «чернильницам» весьма по душе. Именно по примеру госпожи Меркуловой они завели обычай подбивать промежуточные итоги к шести часам вечера и расходиться по домам. День у них раньше был совершенно ненормированный, а об обеденном перерыве канцелярские писари могли только мечтать, так и перехватывали свой нехитрый обед у рабочего места. А потом все гадали, откуда на официальной эпистолярии жирные пятна.

К слову, подобный распорядок и кое-какие психологические находки двадцать первого века по части повышения эффективности офисной работы Катя стала потихонечку, через личные знакомства, продвигать во всех госучреждениях, к которым имела доступ. Подавала как европейские ноу-хау. Что самое смешное, количество выполненной канцеляристами работы от регламентации рабочего дня нисколько не уменьшилось. Может, оттого что, зная о неизбежной проверке сделанного перед окончанием каждого рабочего дня, перестали «страдать фигнёй» в рабочее время? Иными словами, Катя облегчала жизнь себе и другим, как могла, лишь бы дело от этого не страдало.

2

Первым в Петербург заявился новоназначенный поверенный в делах Франции. И, что нисколько не удивило Меркуловых, им оказался Пьер де Сен-Жермен де Париньи де Базож. Было бы странным, если бы этот шевалье упустил возможность приехать в Россию следом за ними. Официальное письмо с уведомлением принесли в канцелярию Иностранной коллегии, которая тоже пока находилась в ведении Головкина. Едва ознакомившись с оным, Меркуловы переглянулись.

— Явился, не запылился, — прокомментировала это Катя.

— Вестимо, долго себя ждать не заставил, — хмыкнул Алексей. — Знать бы, один он, или ещё кого за собой притащил?

— А вот это мы скоро увидим… Юру позову, пусть своих ребят напряжёт, чтобы аккуратно последили за нашим другом.

— Я сам, — Алексей с нежностью прикоснулся к щеке жены. — Голова при тебе, вот и работай. А я пройдусь.

Катя могла бы сказать, что не рассыплется, если немножко пройдётся по новостройке, гордо именуемой городом Петербургом, но та трогательная забота, которой окружил её Алексей, особенно в последнее время, заставила промолчать.

— Послушаю его, что скажет, если явится раньше тебя, — произнесла она, смущённо улыбнувшись. Ей, солдату до мозга костей, при всей любви к мужу всё ещё нелегко давалась ответная нежность.

У Кати в уже завершённом крыле здания, где располагалась Иностранная коллегия, был отдельный кабинет. Точнее, если брать в расчёт его площадь, скорее, кабинетец: маленькое помещение с невысоким потолком, примерно два с половиной на пять метров. Но мебельщик-немец создал по индивидуальному заказу такое рабочее место для госпожи Меркуловой, что коллеги-чиновники исходили завистью всех цветов и оттенков. Она, получая неплохое жалованье и премии за успешные дела, могла себе это позволить. Бюро с секретером и подъёмной столешницей, удобные полки для книг и рабочих бумаг, занимавшие почти всё пространство стен от пола до потолка, отдельный ящичек для купленных за свои деньги свечей, чтобы не клянчить их у начальства, и «секретная шкапа», где за тайной дверью, обитой изнутри железом, хранились выдвижные ящички, помеченные буковками и циферками. Ясное дело, ящички те были не пустыми, а об их содержимом знало меньше людей, чем пальцев на одной руке. Всё-таки госпожа действительный статский советник заведовала не только дипломатической перепиской, но и исполняла иные обязанности — в Тайной иностранной канцелярии. За то, чтобы получить доступ к этому архиву, сотрудники аналогичных ведомств иных держав душу бы чёрту продали. Но в том-то и дело, что именно этот секрет госпожа Меркулова хранила особенно тщательно. Даже сама дверь «шкапы» снаружи представляла собой те же самые полки с книгами и бумагами. Работал над ней уже другой мастер, которого привели сюда с повязкой на глазах, не выпускали, пока не завершил своё дело, и увели тоже в повязке. Катя заплатила ему за неудобства в тройном размере, но результат того стоил: не зная секрета, долго будешь искать, за какой полкой спрятан тайный архив молодой русской внешней разведки.

Именно в этот кабинетец и пожаловал явившийся шевалье де Сен-Жермен. Сперва о его приходе доложил секретарь Макаров — кстати, один из персонажей, известных Кате по той истории[29]. Ещё молодой и не слишком опытный, но хваткий, сразу стало понятно, почему он в итоге сделал такую карьеру. Затем этот исторический персонаж проводил гостя в кабинет госпожи действительного статского советника, где ради таких приёмов нарочно держали второй стул, обитый узорной шёлковой тканью… Ради официального визита француз был начисто выбрит и облачён в парадный «статский» костюм. Даже свои вечные кавалерийские ботфорты сменил на шёлковые чулки и башмаки с пряжками.

— Мадам, — он сверкнул лучезарной улыбкой и раскланялся. — Не представляете, как я рад вас снова видеть.

— Взаимно, шевалье, — Катя, расправив юбки, села на свой роскошный стул и протянула руку — для полагавшегося по этикету галантного поцелуя. — Честно сказать, я ожидала, что пришлют именно вас.

— Каких усилий мне это стоило! — запальчиво воскликнул француз. — Я привёл маркизу де Торси миллион аргументов в пользу того, что именно я должен стать временным поверенным в делах Франции в вашей стране. Не стану скрывать: мои мотивы были сугубо личными. Вы и ваш супруг стали мне близкими друзьями, расставание по окончании Копенгагенского конгресса далось мне нелегко.

— Признаться, нам тоже вас не хватало, — невозмутимо произнесла Катя. — Кто ещё мог рассказать нам столько анекдотов[30] о жизни французского двора.

— Вы платили мне взаимностью, рассказывая столь же забавные анекдоты о дворе русском.

— Присаживайтесь, шевалье. Вы пришли поговорить, а это надолго. Думаю, где-то через час вернётся мой супруг и мы продолжим нашу дружескую беседу, как в старые добрые времена.

Катя любезно улыбалась французу, но не переставала тщательно отслеживать его мимику и жесты. Сейчас он вдруг резко изменился в лице. Радость уступила место тому, что в этой эпохе принято было приписывать «амурному томлению». Едва услышав, что полковник Меркулов явится лишь через час, шевалье резко сменил тон.

— Мадам, я обязан сделать признание, — сказал он, оглянувшись на входную дверь и понизив голос почти до шёпота. — Вы никогда не давали мне такой возможности, беседуя со мной лишь в присутствии супруга, но я… но вы…

Он, словно задыхаясь от переполнявших его чувств, рухнул на колени и принялся покрывать её руку страстными поцелуями.

— Я люблю вас, — прошептал он, вложив в голос всю эту страсть. — Видит Бог, как я мечтал о той минуте, когда смогу вам открыться!..

Играл он великолепно: Станиславский бы точно поверил. Но Катя по-прежнему являла собой образец невозмутимости. Она немного подалась вперёд, и глядя собеседнику в глаза, что называется, произвела выстрел в упор:

— Кого и зачем вы пытаетесь обмануть, шевалье?

Результат не заставил себя долго ждать: сообразив, что эта дама не просто так занимает отдельный кабинет в официальном государственном ведомстве, де Сен-Жермен принял новые правила игры. Он снова поцеловал её руку — на сей раз вполне уважительно.

Как коллеге по ремеслу.

— Маркиз почему-то был уверен, что сей манёвр сработает, — сказал он, поднимаясь с колен и усаживаясь на «гостевой» стул. — Видимо, он плохо вас изучил.

— А вы — хорошо?

— Я тоже в вас ошибся, мадам. Похоже, что мы с вами не только говорим на одном языке, но и играем в одну игру. Откроем карты?

— Карты при русском дворе не в почёте.

Шевалье улыбнулся.

— В таком случае готов сыграть ещё одну шахматную партию, мадам. Там все фигуры на виду.

— Я готова сыграть в открытую, но не уверена в вашей взаимной откровенности. Уж простите, такова специфика вашей работы.

— Словесное выражение…из вашей эпохи, мадам?

— И вам оно, конечно же, знакомо, — Катя улыбнулась.

— Оцените мою откровенность, мадам: я мог и не упоминать, что мне ведомо ваше истинное происхождение. Итак, начнём партию?

— Не имею ничего против, шевалье, — сказала госпожа Меркулова. — Вам кое-что известно обо мне, а мне — о вас. Точнее, о тех персонах, интересы коих вы приехали сюда представлять… Говорите, открытая игра? Окей. Или ça ira, как поётся в одной песенке, которая, вероятнее всего, вам тоже известна[31]. Будем играть открыто.

— Вам ведомо даже более, чем мы предполагали…

— Вам тоже известно несколько больше, чем вы хотите показать. Потому мы в равном положении. Итак, я готова выслушать ваши предложения. Затем вы послушаете, что предлагаем мы. Выводы станем делать после…

Интермедия

— …И дурное делал, не без того. А что сказали о том после?

— Не поручусь за точность цитаты, но вот как-то так: «Я разобрал теперь много материалов о Петре и никогда не напишу его историю, потому что есть много фактов, которых я никак не могу согласить с личным моим к нему уважением»[32]. Автор этого высказывания тебя действительно уважал, хоть и говорил, что иные твои указы писаны кнутом.

— Кто ж такое ляпнуть изволил?

— Имя, естественно, не назову, от греха подальше: тебе сейчас служит его прадед. Но этому человеку я верю: хоть и был он в некоторых аспектах…сыном своего времени, однако в суждениях о людях оставался предельно искренен.

— Суд потомков бывает и нелицеприятен, — на лице Петра возникло какое-то странное выражение — смесь гнева и сожаления. — Знаю сие, однако ж от того не легче… Ты-то сама что обо мне нынче думаешь?

— Ты это и так знаешь. Но проявился один нюанс.

— Какой?

— Прошло пять с лишним лет. Ты сейчас настолько не похож на самого себя там, что сложно сказать… Ты изменился, притом сделал это сам. Всё, что имеет решающее значение, ты делаешь сам. И Дарью ты тоже выбрал сам, её тебе никто не подсовывал… как подсунули ту твою жену, из нашей истории… А личность-то у тебя та же, просто проявилась другой гранью. Вот и понимай это как хочешь.

— «Короля делает свита», — процитировал Пётр Алексеевич. — Иной раз ловлю себя на мысли, что слишком многое вам позволяю. Может, стоит вернуться…к оригиналу?

— Может, и стоит, если тебе нравится тот результат. Лично меня не устраивают полвека дворцовых переворотов и болт, положенный на флот.

— … — откровенно высказался государь, зная, что при этой даме можно и крепкое словцо употребить. — И флот! Сучьи дети… Однако нынче нет и после уже не будет подле меня тех персон, что сотворили сие. Сама же говорила — многое изменилось.

— Вот тут ты ошибаешься. Многих рядом с тобой нет и уже не будет, это правда. Но некоторые остались. Они сейчас тебе весьма полезны, и дальше будут пользу приносить. Но в той истории, едва тебя не стало, они тут же принялись делить наследство. А заинтересованные лица из-за рубежа немедленно подсуетились, чтобы расходы на флот были урезаны почти до нуля.

— Я-то полагал, что легко будет идти фарватером, зная лоцию. А оказалось, что сие как бы не сложнее, нежели продвигаться вслепую… Что ж, признаю: вы правы, избежать известных рифов можно. Что до тех, о коих вам не ведомо?

— Так на то у нас у всех и головы на плечах, чтобы ими думать. Цели России тебе известны как никому другому. Цели и методы противников — тоже. Различия лишь в деталях.

— А дьявол в оных и кроется, как у вас там говорят…

3

Где-то там, в Диком Поле, шагали по Чёрному Шляху русские солдаты.

Шагали не в первый раз: Россия и ранее пыталась избавиться от опасности ордынских набегов, предпринимая военные походы против ханства. Но всякий раз то османы заступались за своих вассалов, то играла свою роль бездарность полководцев, пускавшихся в поход без должной подготовки. На сей раз всё было иначе.

Армия шла тремя колоннами, две из которых по большей части состояли из драгун. И они достигли азовского и черноморского побережий до того, как июльское солнце выжгло степь, делая её непригодной для перехода конной армии. Головной корпус Петра напротив, состоял в большинстве из пехоты. По пути на них пытались нападать татарские отряды, сумевшие улизнуть от харьковского разгрома. Но раз за разом пехота становилась в каре и отвечала беспрерывным огнём шеренгами, не позволявшим татарам приблизиться на расстояние выстрела из лука. Попытки ночных наскоков на вагенбурги заканчивались ровно тем же.

Девлет-Герай в отчаянии — что с ним сотворит падишах! — всё искал случая ударить по ставке Петра. Такого случая русская армия не предоставила ему ни разу. Потому хан с сыном, родичами и остатками войска бросился к Ор-Капу. Засесть в крепости, укрепить её, насколько это возможно, не допустить врага в Кырым… Плохо было то, что вспомнил он об этом слишком поздно. Не отправь он уцелевших при его особе европейских инструкторов ради их сохранности в Бахчисарай, возможно, они подали бы этот совет много раньше. А сейчас крепость Ор-Капу приветствовала хана орудийным залпом. Ядрами и бомбами. Это Михайла Михайлович Голицын добрался туда раньше всех, реабилитировавшись за старую неудачу своего родича Василия Голицына.

А новая флотилия тем временем уже прибыла в Азов…

Путь на Крым был открыт. И хотя Пётр Алексеевич явно не успевал перекрыть битому хану подступы к Арабату — альтернативному пути на полуостров — и Девлет наверняка воспользуется этой калиткой, но исход битвы за Крым уже был очевиден. Задолго до вероятных сражений за города и прибрежные крепости.

Об османских гарнизонах в оных государь знал — от пленных французов, взятых под Харьковом. И главной задачей было вынудить Али-пашу убраться оттуда поздорову. Мол, меж нами вражды нет, мы враждуем с ханом, что наши земли пришёл разорять… Война с Османской империей Петру была не нужна. До поры. Потому в Кафу, ставку османского сераскира, под белым флагом парламентёра поехал Девлет-Гирей. Нет, не хан крымский. Просто кабардинский князь Бекмурза так назвал одного из своих сыновей. А тот, будучи «аманатом» — княжеским заложником — в России, принял крещение с именем Александр, и сейчас состоял при особе государя денщиком[33].

Крым всё ещё был разбойничьим Кырымом, потому с посланником Петра, везшим турецкому сераскиру письмо, поехала полурота гвардии. Егерская.

Интермедия

— Прошу меня простить, ваше величество, однако я не вправе участвовать в вашем дальнейшем предприятии, — учтиво сказал Рёншельт. — Одно дело, когда нас осадили и мы не смогли остаться в стороне, предложив свою помощь гарнизону. И совсем иное, когда речь идёт о военном походе. Я на вашу службу не переходил, присяги не давал. Большинство этих солдат — также. Мы остаёмся подданными его величества короля Карла Шведского, и пока вы с ним не договорились о совместных военных действиях, я не имею права…

— Я вас понял, фельдмаршал, и уважаю ваше решение, — сухо ответил государь. — Но вы понимаете, что я вас не отпущу на все четыре ветра, сколь бы геройским ни было ваше поведение. Своего распоряжения отправить вас на поселение в Тобольск я не отменял и не отменяю. Также с вами пойдут капитан Черкасов и солдаты Сибирского полка. Оружие я у ваших солдат велю изъять, однако в качестве награды за их геройское поведение предложу выбор.

— Свобода, служба вашему величеству, либо земля в Сибири? — догадался Рёншельт.

— Именно так. Коль выберут возвращение на родину, то получат соответствующие письма и пойдут домой за свой счёт. У меня лишних денег нет. Вас сей пункт не касается. Коль ваши солдаты наденут русские мундиры, либо захотят получить надел свободной земли, то пусть пишут родне, чтоб сюда ехала. Те до Выборга как-нибудь доберутся, а далее обозами поедут к своим служивым, проезд я им обеспечу… Да, нам не хватает людей. А у вас там с деньгами и хлебом, я слышал, беда. Так что за избавление от лишних едоков мне ещё в Стокгольме спасибо скажут… Жаль, что вы сделали такой выбор. Вместе бы добили ханство. И родич мой мне вовсе не лишним был бы, а так он обязан будет вас сопровождать.

— Увы, ваше величество. У меня репутация упрямого осла и я не намерен её менять…

4

«Выстрел в упор» — и шевалье де Сен-Жермен де Париньи де Базож, образно говоря, раскрыл карты. Он оказался именно тем, кого Катя искала с того момента, когда впервые увидела в варшавском трактире людей Хаммера. То есть, когда стало ясно, что вся эта история с провалом во времени — не случайность.

Обменявшись списком предложений — а «предъяву» шевалье выкатил изрядную — они, два умных человека, понимали, что подобное требует обдумывания и обсуждения. Дождавшись Алексея, шевалье попытался вновь нацепить маску «друга семьи», но Катя сразу его осадила, вывалив мужу всё, как есть. То есть открыто дала французу понять, что у них тут своя мафия. Меркулов ожидаемо в восторг не пришёл. Сен-Жермена выпроводили довольно холодно, посоветовав больше времени уделить представлению интересов Франции в России, иначе его выгонят из МИДа за профнепригодность.

Вести с юга продолжали приходить одна за одной. Новость о разгроме сорокатысячной орды под Харьковом вызвала радость среди жителей города и некоторую озадаченность у иноземных посланников. Дарье Пётр Алексеич написал лично: «Спешу сообщить тебе, душа моя Дарьюшка, что нынче Божиею милостию одержали мы викторию над войском разбойным. Хан Девлет бежал, бросив своих воинов на смерть. Отправляемся же ныне вовсе гнездо воровское разорить, дабы избавить сей благодатный край от угрозы, что веками висела над нашими рубежами. Вырвать наконец ордынскую стрелу из тела Отечества — воистину достойная цель…» В честь этой победы пришлось устраивать торжественный приём, на который явился весь бомонд. И русские аристократы, имевшие уже в Петербурге свои дома, и иностранные послы, в числе которых был и новоприбывший Юст Юль, представитель Дании. Его прибытие означало заинтересованность короля Фредерика в поддержании союзнических отношений с Россией, несмотря на повысившуюся в разы дипломатическую активность Англии. Да и Франции жирный намёк. И тем, кто в действительности стоял за нынешним французским поверенным в делах — тоже.

Интермедия

Из письма датского посла Юста Юля.

«…Город сей уже отнюдь не напоминает приморскую деревню с дворцом. Надо заметить, что строительные работы, по свидетельствам очевидцев, после Полтавской виктории русской армии над шведами лишь усилились. Я сам наблюдал, как привозят большие камни и укрепляют ими берег, затем насыпая поверх них камни помельче. Всё сие укладывается на строительный раствор, словно основание крепостной стены, завершается слоем плотной земли, насыпанной сверху каменного основания, и после ту землю дополнительно утрамбовывают и укрепляют. Высота, на которую строители намерены поднять уровень берега, никак не менее шестнадцати рейнских фодов[34] от уровня воды. На мой взгляд немного избыточно[35].

Кажется, русский государь всерьёз вознамерился создать здесь новую столицу. Однако после разговора с кронпринцем Алексисом и его царственной матушкой у меня сложилось ощущение, будто замыслы царя куда более грандиозны.

Старая столица — Москва. Новая — Петербург. И древняя, с которой началась русская государственность — Киев. Идея недурна, однако может быть реализована лишь при полной безопасности от татарских набегов. Впрочем, как я понимаю, решением сей проблемы государь ныне и занят…»

5

А после торжества снова началась работа. На этот раз датского посла взяли в оборот вчетвером: царевич Алексей, Дарья, её сестрица и полковник Меркулов, постепенно становившийся одним из светил дипломатического небосклона. Датчанина пригласили на завтрак с государыней и царевичами, что уже само по себе свидетельствовало о самом добром расположении к его державе. Попасть на завтрак в семейном кругу августейшей особы — это в любой европейской стране восемнадцатого века было пределом мечтаний любого дипломата. Юст Юль хоть и происходил из семейства, дававшего Дании то морских офицеров, то политиков, но тонкости придворного этикета понимал. Потому явился точно в назначенное время и выбрал для визита не парадный наряд, в котором только вчера представлял верительные грамоты, а платье поскромнее, хоть и сшитое из недешёвого сукна.

Его проводили на второй этаж в покои царицы. Но едва лакеи распахнули перед послом двери, как он понял, что это будет не завтрак, а допрос. Помимо государыни и принцев за столом присутствовали супруги Меркуловы, хорошо знакомые ему по Копенгагену и переговорам, и ещё двое молодых людей в егерских мундирах, своей простотой выдававших невысокие чины… Впрочем, присмотревшись, Юль заметил, что, во-первых, кронпринц тоже щеголял в подобном мундире, а во-вторых, один из его друзей явно был девицей… Похоже, в России возникла мода на солдат-девиц. Одна вышла замуж и сменила мундир на юбку, срочно понадобилась следующая?.. Впрочем, как дипломат, Юст Юль предпочёл никак не выказать своё удивление.

— Будьте любезны, господин посол, присаживайтесь, — любезно улыбнулась ему государыня. — Давайте обойдёмся без церемоний, я их не люблю.

Место за столом ему отвели почётное — между царицей и наследником. Обменявшись дежурными фразами насчёт прекрасной погоды и отменных лёгких блюд, приготовленных царским поваром, они и впрямь вскоре перешли к главному.

— Вы только что прибыли в Петербург, господин посол, — продолжала государыня. — Значит, вы привезли не такие уж и устаревшие новости из Копенгагена… Будьте любезны, скажите, что вы думаете о новом короле Франции?

— Мне нечего сказать о нём, кроме того, что он скупает антиквариат, — пожал плечами датчанин, воздавая должное завтраку. — Во всяком случае, в политике он себя никак не проявил.

— Но Франция продолжает политику прежнего царствования.

— И сие означает, что прежнее царствование в лице неких особ в окружении короля всё ещё с нами. Однако ходят слухи — повторю, всего лишь слухи — будто герцог Филипп Орлеанский изъявил намерение кое-что переменить.

— А какое мнение по поводу этих намерений имеет ваш король?

— Разумеется, самое положительное, ваше величество, — сказал посол. — Герцог куда как более склонен к ведению разумной политики, чем его царственный кузен, которого государственные дела как будто вовсе не интересуют. Посему если влияние герцога возрастёт, это лишь приблизит завершение войны за испанское наследство.

— И не в пользу Франции, — произнесла сестра государыни. Если посла не обманывало зрение, её широкое платье означало прибавление в семействе Меркуловых через несколько месяцев. — Но я не уверена, что в перечне интересов Дании значится также и значительное усиление австрийских Габсбургов. Заполучив Испанию, эти ребята не преминут воспользоваться возможностью и начнут по своему обыкновению продвигать католицизм везде, где только получится. Выходит, француз в Мадриде — плохо. Австриец — тоже плохо… Нужно искать разумный выход из положения.

— Вы намекаете на некоего нейтрального претендента на испанский престол? Компромиссная фигура, устраивающая обе стороны конфликта, действительно могла бы сделаться залогом мира. Но мира хрупкого.

— У нас говорят: плохой мир лучше доброй ссоры, — подал голос кронпринц, уже очистивший свою тарелку и непринуждённо попивавший кофе. — Я слышал, некие права на испанский престол имеют Лотарингская династия, баварское семейство, пармские герцоги, тосканские. Наконец, Яков Стюарт чем плох? Природный принц, истовый католик, лишённый наследства в обход всякого закона.

— Боюсь, последняя кандидатура вызовет изрядное разлитие желчи в Лондоне и Лиссабоне, — улыбнулся Юль. — Католических принцев немало, кое-кто из них действительно имеет некие права на наследование испанского престола. Однако вопрос сей настолько тонок, что его следует решать на большом конгрессе. Куда большем, нежели Копенгагенский, завершивший войну со Швецией. Это надолго.

— Да уж лучше долгие переговоры, чем война, — пожал плечами наследник русского престола. — К тому же, дипломатия способна сотворить чудо.

— В том-то и дело, ваше высочество, что здесь мы вступим на поле, где правила диктуют Франция и Австрия, — скептически заметил Юль. — Меня также беспокоит усиление Англии. Эта склочная страна крайне недовольна столь скорым миром между Россией и Швецией. Насколько мне известно, они намерены стать монополистами в морской торговле Северной Европы. Устранить вашими руками шведский флот не вышло, ваш растёт на глазах, и Дания становится для англичан чем-то вроде ещё не завоёванной колонии в Новом Свете. Боюсь, давление на моего короля будет усиливаться. Да простит меня его величество король Фредерик, но он не замечен в особенной решительности. Посему идеи о компромиссной фигуре на испанском троне он навряд ли станет продвигать. Это слишком смело для него.

— Да, англичане сейчас, наверное, единственные, кто заинтересован в продолжении войны. Чужими руками, разумеется, — с улыбкой сказала госпожа Меркулова. — Впрочем, если Яков Стюарт, выдвинув свои претензии на испанский трон, заявит, что в случае победы откажется от прав на английский… Кто знает, может, такой финал противостояния их и устроит. Якобиты, как я слышала, им весьма досаждают… Наконец, можно поступить как в Польше — попросту собрать в Мадриде кортесы и выбрать короля. Чем не вариант?

— Европе хватает и одной Польши, — Юль оценил иронию, с которой эта дама высказала свою мысль. — Но в качестве крайней меры — почему бы и нет?.. Я в любом случае отпишу своему королю обо всём, о чём мы сейчас говорили, господа. Идеи вполне здравые, хоть далеко не всем придутся по душе. Однако я помню наш с вами разговор, мадам, о договорах, которые не устраивают все стороны.

— Надеюсь, мы сможем хоть немного приблизить завершение войны, — умиротворяюще проговорила государыня, отпив из чашечки ароматный горький напиток. — Если Дания станет одним из инициаторов этого процесса, её вес в политических раскладах Европы лишь увеличится. Это и в наших интересах…

Юст Юль покидал Летний дворец в полной уверенности, что русские что-то недоговаривают. В политике, впрочем, это совершенно нормальное явление. Все всегда что-нибудь недоговаривают. Но сейчас чувствовалось, будто его поводили вокруг некоего значительного события, да и отпустили с миром.

А час спустя ему передали письмо. Почерк был смутно знаком. Пожалуй, с автором он тоже знаком, пусть и не близко: однажды, в Копенгагене, он уже получал письмо, написанное рукой полковника Меркулова. Тогда он писал по-немецки, с ошибками, простительными для иностранца. Сейчас письмо было составлено по-русски, и господину послу пришлось призвать все свои небогатые познания в языке страны пребывания, чтобы разобрать эти две строчки.

«Ежели Вам угодно приблизиться к тайне происхождения неких денег, имеющих касательство к королю Шведскому, можете визитировать нас в любой день и час».

Они всё-таки вышли на след того, кто заплатил Карлу Шведскому столь безумные деньги. Именно поэтому им нужен союзник — понимают, что в одиночку не справятся.

Юст Юль ощутил страх. А он, пусть даже за компанию с русскими — справится с людьми, которые всё чаще дают о себе знать и поднялись в своём влиянии до монархов?

Тем не менее, он будет очень плохим дипломатом, если не примет это предложение. Где находится дом Меркуловых, он уже примерно знал.

Глава 14

Большая Игра

Интермедия

«…Деньги, которые вы захватили у Карла Шведского, ему не принадлежали. Потому они должны быть возвращены владельцам в полном объёме».

«Деньги, переданные воюющей стороне, являются участием их владельцев в конфликте. В данном случае — на стороне проигравших. Посему всё, что было взято в шведском лагере в качестве трофеев, им более не принадлежит… Что здесь непонятного, шевалье?»

Наглость — второе счастье. Катя сама время от времени пользовалась. Но плохо, когда наглость заменяет и счастье, и логику, и всё остальное. Честно сказать, она ждала торга, хождения вокруг да около темы, но никак не банального «Гоните бабки». Так политики себя не ведут. Так себя ведут барыги родом из «святых 90-х». Те самые, которым плевать на все условности вроде законов и правил чести.

С такими особо дипломатничать нельзя, это Катя помнила очень хорошо. Потому сразу залепила прямо в лоб: мол, были деньги ваши, стали наши. И попробуйте отнять, дороже выйдет.

А как потом объяснять Петру Алексеичу, что политесы с барыгами невозможны? В этом смысле он истинный сын своего времени. Мол, если переговоры ведутся, неважно с кем, то их условия обязательны для исполнения. Как ему растолковать, что эти ребята заключают договоры с единственной целью — их нарушить?

Впрочем, Катя примерно знала, какую аналогию привести, чтобы у государя возникли правильные ассоциации.

А знаете, что её повеселило? Кроме финансовых претензий шевалье выдвинул всего одно требование — немедленно и без всяких условий отпустить Карла Шведского. Она намеренно уточнила: только его? И получила ответ: да, только короля шведов. Более ни одна персона их не интересует.

Ни Хаммер, ни тысячи кадровых солдат и офицеров шведской армии — никто. Только Карл. И только деньги. Примитивность этих требований её не удивила: надо же с чего-то начинать постепенное и неотвратимое давление. Малейшая уступка — и они, вместо исполнения своих обязательств, потребуют что-нибудь ещё. И ещё. И ещё. И так пока не выдавят всё, что хотят, не уплатив за это ни гроша.

Знаем, проходили. А значит — никаких уступок. Пускай шевалье де Сен-Жермен, искренне считающий, что состоит в тайном мистическом обществе, передаст это своему истинному начальству. Они, в отличие от него, настоящие барыги. Они поймут её правильно и начнут действовать.

То есть попытаются убить. Просто и предсказуемо.

1

— Ты совсем перестал улыбаться, сын мой.

— У меня слишком мало поводов для веселья, матушка.

У султана Ахмеда действительно было мало причин радоваться жизни. Обе его румелийские армии уже выступили из Белграда. И если корпус вазира Балтаджи Мехмеда-паши направился разорять польские земли, стремясь вернуть под власть османов отторгнутые провинции, то второй корпус должен был возглавить Ага Юсуф-паша. Однако этот немолодой уже царедворец не спешил присоединиться к войску, оставив командование сераскиру.

Повелитель правоверных в таких случаях редко спрашивал совета у своей матушки, валиде Эметуллах Рабийе Гюльнуш-султан, да она и не особенно интересовалась политикой, отдавая предпочтение воспитанию внучек и благотворительности. Но если сын задавал ей вопрос, то всегда получал мудрый ответ. Значит, матушка при всей её нелюбви к политике продолжала внимательно следить за новостями.

— Иной раз я борюсь с соблазном казнить посла франков, мама, — сказал Ахмед, наблюдая, как Эметуллах перебирает молитвенные чётки. — Останавливает только одно: где мы тогда будет брать корабли, пушки…

— Ради блага подданных можно и потерпеть наглость посла неверных, сын мой. Но поймут ли это подданные?

— Мы не станем кричать на всех майданах и базарах Истанбула о том, что франки дают деньги на нашу войну. Ты знаешь, чем это закончится.

— Тогда что нам остаётся, сын мой? Если армия уже выступила в поход, и ты знаешь, куда она идёт, ты можешь только дождаться её возвращения с победой. Либо…послать гонца с фирманом и отдать новый приказ. Но такие вещи не забываются. Мало кто сможет простить тебе замену похода за легкой добычей кровавой войной с сильным противником. Если, конечно, я верно поняла, на что намекал франк.

— Ты как всегда мудра, матушка, — едва уловимая улыбка тронула губы султана. — Боюсь, франкам не очень понравится то, что я задумал. Хотя, мои первые шаги непременно вызовут у них радость.

— Франкам в ближайшие несколько лет будет чем заняться, — вздохнула почтенная валиде, мать двух султанов. — Тот, кто сейчас сидит на троне, лишь тень своего отца. Был бы у него мудрый и сильный вазир, я бы назвала такое царствование даже счастливым. Но рядом с королём франков нет сильного и мудрого вазира, а значит, ему недолго быть на престоле. Нетрудно догадаться, что за этим последует.

— У него два сына.

— Один из которых хочет стать королём Испании. Два брата, правящих столь сильными странами — никто в землях неверных не согласится с таким усилением одного царствующего рода. Но и оба сына нынешнего короля — тоже люди слабые… Война продолжится, сын мой. Не приняв слишком явно одну из сторон, ты только выиграешь.

— Но выиграет и царь московов. За десять лет он усилился настолько, что я начинаю всерьёз опасаться за наши северные владения. Азак[36] — лишь начало. Тогда я думал, что он воспользовался нашей слабостью, вызванной поражением от неверных, но сейчас уверен: он планирует войну с нами.

— Этой войны тебе не избежать, сын мой, — печально улыбнулась Эметуллах. — Но сейчас у тебя появилась возможность усилиться самому.

Сын ответил ей такой же улыбкой… Простит ли ему мать смерть брата? Хоть когда-нибудь? Впрочем, она слишком любит своё высокое положение, и если младший сын обеспечивает его, то можно и простить внезапную и загадочную гибель старшего. Или хотя бы сделать вид, что простила.

— Юсуф-паша испрашивает дозволения говорить со мной до отъезда в армию, — Ахмед наконец перешёл к главному. — Насколько мне известно, он, как и ты, не хочет войны с московами. Но в крепостях Кырыма наши гарнизоны, а царь уже на подступах к владениям хана… этого отродья иблиса и больной ослицы, который не сумел даже отвлекающий манёвр толком провести. Юсуф-паша умолял меня отозвать их, дабы не началась большая война.

— В чём-то он прав… — задумчиво произнесла мать. — Третью армию нам составить сейчас не из кого. На востоке персы, на западе — сразу два похода…

— Значит, Али-пашу следует отозвать?

— Вероятнее всего, тебе придётся поступить именно так, сын мой. Ведь нейтралитет московов во время неизбежной войны с неверными будет нам только на руку. А когда армия вернётся, тогда ты сможешь использовать захват царём Кырыма как предлог для начала войны…

Дворец Топкапы за свою историю повидал многое. И степенные разговоры, и смерть «без пролития крови» — когда невезучих братьев нового султана, всех их сыновей и даже беременных наложниц просто душили, чтобы наследник Мехмеда Фатиха мог не опасаться за свой престол. Случалось, что султаны, повелители правоверных, испрашивали совета у своих матерей. Но редко когда валиде-эффенди давали царственным сыновьям воистину мудрые советы… Эметуллах действительно не простила младшему сыну смерть старшего. Но мать остаётся матерью, даже когда между самыми близкими людьми пролегает трещина. Мать может гневаться на сына, но ненавидеть? Ахмед поступил так, как вынуждали его к тому интересы государства, только и всего. За такое не ненавидят.

2

Другая женщина, тоже мать. И тоже сын явился к ней за мудрым словом, зная, что получит его. Пусть и не родной сын, но всё равно Дарья любила Алёшку, как своего.

Иначе не могла.

— Прости, мама, но к Карлу я больше не ходок, — заявил Алексей Петрович. — Если и его сестрица такова, то боюсь, ничего путного из этого брака не получится.

— Увы, Алёша, не ты первый, не ты последний, — вздохнула Дарья. Она по старой доброй традиции собирала «сладкий стол» для приёмного сына и его друзей, которые вот-вот должны были нагрянуть. — Твоих родителей вообще не спрашивали, хотят или не хотят венчаться. А я… Как думаешь, женился бы батюшка на мне, если бы «Немезида» не была ему так нужна?

— Сомнительно, — честно признался Алёша. — Ну да Бог с ней, с этой Ульрикой, да ещё и Элеонорой. Согласие моё добровольное, сам понимаю, что мир со шведами нужен. А там поглядим. Может, она страшная с виду, зато умная? Братец-то мудак, но не дурак.

— Может и так, я её не знаю, — сказала Дарья. — Ладно, сынок, заканчивай гостиную шагами измерять, садись. Сейчас ещё Петруша с Павликом прискачут, на тебе повиснут.

Алёша был крёстным своих младших братьев: по тем временам подобное накладывало такую же прочную связь, как и полноценное родство. Не зря же его дедушка, Алексей Михалыч, после рождения сына от второй жены позаботился, чтобы крёстным стал сын от первой, почившей супруги — Фёдор. И так получилось, что самые тёплые воспоминания Пётр Алексеич сохранил не о братце Иванушке — о котором, впрочем, тоже хорошо отзывался — а о братце Феденьке, сумевшем в какой-то мере заменить ему рано умершего отца. В подобной замене по отношению к младшим братьям у Алёшки никакой надобности не было. Авторитет старшего брата для малышей поддерживала сама мать, понимая, что мальчишкам потом ещё жить в одной стране. А Алексей Петрович, насколько она знала, мог преподнести немало сюрпризов, в том числе и не слишком приятных.

Дарья не терпела лишь одного — непроходимой глупости. Алёшка дураком не был. А собственную слабую волю ему постарались заменить друзья. Вот кому железной воли было не занимать. «Береги их, друзей своих нынешних, — сказал Алексею батюшка — перед тем, как отправиться в южный поход. — Для них ты брат. Для прочих — царевич и мой наследник…» Что тут было непонятного? Даже она, ставшая Алёше искренним другом, всегда помнила, что он — царевич и наследник, от которого будут зависеть судьбы её собственных детей. Даже пятилетний Петруша и тот говорит брату: «Ты будешь царствовать, а я стану фельдмаршалом и разобью всех твоих врагов». И только для Гриши и Ксении царевич оставался Алёшкой — другом, младшим братишкой, боевым товарищем, с которым вместе рвали жилы на учебном полигоне и даже успели побывать в настоящем сражении.

— Я вот что спросить хотел, мама, — Алексей всё же внял её просьбе и перестал расхаживать по комнате. — Верно ли, что ты сама отказалась от упоминания себя как регента в отсутствие государя?

— Совершенно верно, Алёша, — сказала Дарья. — Я бы не справилась.

— А я? Кто бы сейчас вокруг меня ни вился, у того в первую голову собственные интересы имеются, — помрачнел старший царевич. — Помню об этом, но поделать с собой ничего не могу. Немного поговорю с человеком, и начинает казаться, будто он кругом прав… Что делать, мама? Тебе одной открыться могу, зная, что добрый совет дашь.

— Когда вас выгоняли на полосу препятствий и ставили задачу, что ты делал?

— Выполнял поставленную задачу, — улыбнулся Алёшка.

— Ты помнил, что это обязательно надо сделать, кровь из носу, иначе подведёшь свой взвод, роту, друзей, — мачеха ответила ему такой же улыбкой. — В жизни так же. Есть цели, которых следует добиваться. Есть условия, которые следует соблюдать. И есть люди, твои самые близкие люди, которые пострадают, если ты не выполнишь поставленную задачу. Или выполнишь, но кое-как… Допустим, ты заметил, что подпадаешь под влияние постороннего человека. Скажи ему, что подумаешь над его предложением или жалобой, а сам отстранись на время. Подумай, сверься с фактами. И только потом выноси решение.

— Иной раз требуется принимать их незамедлительно… — вздохнул Алексей.

— И это, к сожалению, твоё слабое место, сынок. Но зная о нём, ты сможешь этот недостаток исправить — постепенной работой над собой… Твой отец в шестнадцать лет не умел складывать и вычитать, у голландца Тиммермана арифметике учился. А сейчас сможет в одиночку произвести расчёт любого известного механизма. Он, кстати, перед отъездом оставил кое-какие расчёты незавершёнными… У тебя всё ещё впереди, Алёша. Я уверена, ты сможешь преодолеть свои недочёты. Если не знаешь, как — просто посмотри, как это делают другие, и возьми как пример для подражания. Уж прости, но ни Ксюша, ни Гриша не смогут быть при тебе постоянно.

— Ксюха вовсе замуж собралась, — ответил Алёшка. — Сказала, дождётся своего бомбардира из похода и сразу под венец. А Гриша… Батюшка с Алексашкой тоже с юности дружен.

— Не вздумай только Гришку чинами и орденами обвешивать, — весело усмехнулась Дарья. — Во-первых, обидится. Дружба — она ровно до тех пор, пока её не начинают монетизировать. А во-вторых, я его с четырёх лет знаю. Он у нас всегда был маленьким солдатиком. Вырос — стал большим солдатом. Он всегда будет за тебя, искренне, по-настоящему. Даже когда станет с тобой спорить.

— Почему?

— Потому что иначе не может. Ты рос во дворце, а он — на войне. Там всегда всё по-настоящему — и дружба, и жизнь, и смерть… Ты поначалу хотел спросить, кого именно стоит слушать, не так ли?

— Да, мама. Ты как всегда — догадалась без слов…

— У меня работа такая, — усмехнулась Дарья. — Если не уверен в своём решении, слушай того, кому от тебя ничего не надо. Я говорю про материальный или карьерный смыслы… Сынок, я несу тот же крест, что и ты, потому знаю, что посоветовать…

А вечером пришло известие, что османская армия вошла в пределы Подолии и продвигается, разграбляя этот и без того негусто населённый край дотла. Передовые отряды османов уже столкнулись и с сандомирскими конфедератами, и с варшавскими, и даже со шведами генерала Стенбока. И только скандинавы смогли дать им достойный отпор.

И второе известие из тех же краёв, куда более страшное по нынешним временам: чума. Вторжение турок словно брошенный в лужу камень, выплеснул остатки населения за пределы Подолии, где и раньше наблюдались вспышки болезни. Больные смешивались со здоровыми и несли заразу в не затронутые ещё чумой области.

В Большую Игру вступили сразу два игрока. И если с турками ещё можно о чём-то договориться, то чума — штука безмозглая и беспощадная. Спасти от неё могла только медицина. Настоящая, а не то, что под этим понятием подразумевалось в просвещённой Европе.

Интермедия

Это был самый первый указ, который Алёшка должен был подписать как регент — именем своего отца и собственным: «О бережении от чумы».

«…стало нам достоверно ведомо, что болезнь чумная происходит от заразных крыс и мышей, на коих блохи обретаются. От укусов тех блох болезнь переносится на людей, отчего те и болеют. Надлежит Нашим подданным ради бережения себя и ближних своих от чумной заразы содержать в каждом дому и заведении котов и кошек, дабы тех крыс и мышей истребляли. А останки тех крыс и мышей надлежит с великим бережением для себя, руками не касаясь, сбирать и сжигать дотла…»[37]

В указе было ещё много чего полезного: и карантины, и сжигание мусора, и мытьё всего, что только можно, особым уксусом, и содержание в каждом помещении плошек с солью — «дабы дух соляной заразу, в воздухе витающую, истреблял»[38]. С учётом начала промышленной разработки соледарских месторождений — шахты там копали не по поверхности, а хорошо вглубь — и богатых соляных залежей в низовьях Волги, этот незаменимый продукт в России значительно подешевел. Как отобрали астраханские соляные озёра у Григория Строганова[39], так и подешевел. Совпадение, наверное. Владельцы частных «копанок» были недовольны демпингом со стороны государства, но у Петра Алексеича не забалуешь. Потому вот уже года два, как плошку соли на столе могла себе позволить даже самая бедная семья.

Карантины — это вообще обязательно, такие меры предосторожности принимались везде, где возникала опасность приближения чумы. Рядом с городами указом повелевалось создать по «чумному бараку», куда надлежало помещать людей с симптомами болезни — те подробно в указе перечислялись. Поощрялись крестные ходы с обязательным окуриванием ладаном. Не панацея, конечно, но хоть какая-то профилактика. Тоже совпадение, наверное, но то тут, то там каким-то монахам и богомольцам стали являться в видениях святые, которые советовали «можжевельник с ладаном воскурять в домах, да с молитвою Пречистой Деве, да в банях ежедневно париться с тем же можжевельником и ладаном». Клялись, что поможет.

А коты и кошки без всяких указов с давних времён обитали в русских деревнях, охраняя амбары от грызунов.

Россия в самое непростое для себя время готовилась встретить болезнь, от которой до сих пор не знали спасения. И плевать было русским на дружный хохот, поднявшийся в европейской прессе. Какие крысы и мыши? Все просвещённые люди знают, что чума — от тяжёлого запаха, и вообще это кара Божия.

Отвечать не стали: недосуг. Пусть жизнь сама всё расставит по местам.

3

Чума внесла свои коррективы и в Крыму, где головной корпус армии добивал остатки ханского войска.

Отправляясь в поход, Девлет-Герай менее всего ожидал, что в итоге придётся не добычу считать, а последних оставшихся ему верными воинов. Притом, не где-нибудь, а в Кырыме. Пока он был силён и пользовался поддержкой падишаха, вся эта сволочь, что нынче разбежалась по улусам, слушалась его беспрекословно. Но стоило потерпеть поражение… И от кого! От царя московов, который раньше пусть неявно, но продолжал платить «выход» в Орду. Как иначе можно было назвать бесконечные выкупы за пленных. Теперь часть мурз, и даже царевич Каплан-Герай сами в плену. Девлет и его сын Мехмед едва избежали этой участи. Но самый большой удар ждал их на родине.

Разбежавшиеся приспешники — это было бы полбеды. Девлет-Герай бросился в Кафу к сераскиру Али-паше, зная, что османы держат в этой крепости трёхтысячный гарнизон, распределив остальные четыре тысячи аскеров по иным гаваням Кырыма. Именно Али-паша и сообщил хану о чумном поветрии, которое пока ещё не вышло за пределы Речи Посполитой, но угрожало в любой момент поразить и воинов Аллаха.

— Благодари Всевышнего, о великий хан, что ты, едва избежав одной опасности, так же разминулся и с другой, — сказал сераскир, попивая крепко заваренный кофе. — Что московы? Они пришли и уйдут. Им не удержать Кырым, даже если они разграбят его в отместку за твой поход. Повелитель правоверных будет сильно разгневан, если с наступлением осени царь не покинет пределов твоих владений. Знаешь, что это означает?

— Это означает войну с московами. Но где мне взять ещё одно войско взамен утраченного, чтобы присоединиться к походу падишаха, когда он объявит о войне? — удручённо вопрошал хан. — Этот шелудивый пёс, царь Пётр, перебил три четверти моих воинов. Он захватил посла шведов. В плен попал даже кое-кто из франков, хотя я берёг их как зеницу ока.

— Плохо, что они попали к урусам, — покачал головой Али-паша. — Они могут начать болтать лишнее… Впрочем, всё в руках Аллаха. А где твой родич Каплан-Герай?

— У царя московов, — хан сказал это, словно плюнул. — У Каплана не хватило ума пробиваться к моему бунчуку, я видел, как его окружили, выбили из седла и связали. Теперь царь Пётр возит этого малоумного за собой по Кырыму и тот показывает ему все слабые места нашей обороны. Так они и Бахчисарай скоро возьмут.

— Всё в руках Аллаха, — повторил Али-паша, воздев очи горе. — Ступай в свои покои, о великий хан. Ни ты, ни я ничего не можем поделать с войском московов, что вторглось в твои владения. Всевышний решил за что-то наказать нас, послав это испытание.

— Разве ты не прикажешь своим аскерам выступить вместе с моими всадниками…

— Если я отдам такой приказ, то вскоре не будет ни меня, ни тебя, ни моих аскеров, ни твоих всадников, — грустно усмехнулся Али-паша. — Смирись, о великий хан. Предстоящая большая война стоит малой жертвы.

— Малой жертвы? — Девлет задохнулся от возмущения. — Больше тридцати тысяч воинов погибло в один день — это малая жертва?

— Твои утраты будут возмещены сторицей, когда падишах обрушит свой гнев на московов. Рынки Кафы уже в будущем году снова переполнятся невольниками. А воины… Пройдёт немного времени и в сёдла сядут нынешние мальчики. Будет кому приводить ясырь на продажу…

Этот воистину исполненный мудрости разговор двух воинов не состоялся бы вовсе, если бы их ушей достигла интересная новость. А именно — дозорные на Арабате, проскользнув между русскими разъездами, увидели в море паруса. Но то не был флот правоверных: корабли шли от Азака, утраченного одиннадцать лет назад. Знай Али-паша об этом, он куда более серьёзно отнёсся бы к письму, что передал ему посланник царя Петра.

И тогда события могли бы пойти несколько иным путём. Но в том-то и беда, что слишком медленно тогда путешествовали новости. Когда Али-паша получил эту весть, хан Девлет-Герай уже покинул Кафу и двинулся с остатками своего воинства защищать свою последние твердыни — Карасубазар, Ак-Мечеть, Бахчисарай.

Та ещё твердыня Бахчисарай… Кочевники за многие века после Чингисхана так и не научились строить крепости, которые могли бы создать проблемы серьёзному войску. Крымчаки слишком полагались на свою естественную защиту — выжженную и обезлюженную степь Дикого Поля. Али-паша уже предвидел исход этой драки и крепко думал над ещё одной новостью. Вернее, письмом повелителя правоверных, который предписывал ему при первых же признаках приближения войска московов садиться на корабли и уводить свой экспедиционный корпус в Синоп. Очевидно, в Блистательной Порте тоже подумали, что сейчас не время для драки с московами. Позже, когда вернутся армии из похода в страны неверных.

И падишах тоже не верил, что царь задержится в Кырыме. В Истанбуле полагали, что у него не хватит сил и припасов, чтобы удержать завоёванное.

4

— Черти бы его драли, этого Девлетку… Скачет, словно блоха, ещё попробуй его поймать.

Алексашка ругался, на чём свет стоит. Казалось бы, сколько того Крыма, а беготни за ханом больше, чем год назад за шведами побегать пришлось. И шведов они тогда переловили — в отличие от прыткого хана.

— А поймать надобно, — сказал государь. — Он мне как заноза в седалище. Не изловим — будет беда. Уйдёт на Кубань, поднимет тамошних татар на набег.

— Что ж он сразу на Кубань не явился?

— Потому что дурак. На его месте я бы после афронта сразу туда помчался. А он побежал добро спасать да туркам плакаться.

— Дураков и в алтаре бьют, мин херц.

— То-то же.

Они получили известия, что Девлет-Герай собирает войска у Карасубазара[40], и двинулись туда. Но когда новости о приближении русской армии достигли ушей татар в точке сбора, они очень быстро оттуда…рассредоточились. Хан бросился к Бахчисараю — как-никак столица ханства. Попытался засесть там, организовать оборону. Но именно там однажды утром он обнаружил, что исчезли его европейские инструкторы. Видимо, они что-то подозревали и решили на всякий случай дать дёру. Ловить их? Может, хан и попытался бы, если бы не неотвратимо приближавшееся русское войско. Драгуны то и дело перехватывали небольшие отряды крымцев, пытавшиеся просочиться в различных направлениях, под угрозой оказался и сам хан, и его сын, и ближайшие сподвижники.

Что ему оставалось делать? Только одно: искать гавань и готовый к отплытию в Истанбул корабль. Ближайшая бухта как раз находилась в последнем городе, ещё подвластном Девлету — Ахтиаре[41]. Ак-Мечеть[42], кстати, тоже пришлось сдать практически без боя.

Хан рассчитывал, что русские надолго застрянут в богатом Бахчисарае, грабя его. Но он плохо знал Петра, который пресёк подобные поползновения на корню, приказав без пощады расстреливать мародёров. Оставив в ханской столице комендантом генерал-майора Келина, государь отправился следом за ханом — верхами, с одними лишь драгунами.

Вот тогда-то Алексашка и начал ругательски ругать этого «бегунка». И то сказать — гоняли они беглого хана без устали, не спавши уже третьи сутки, почти столько же не вылезая из седла. Гоняли — а поймать не могли. Он здесь каждую ложбинку знал, а русские сюда впервые за несколько столетий пришли не как полон на аркане, а как солдаты собственной армии.

Меншикова удивляло необыкновенное спокойствие государя. Сам же говорит: коль не изловят хана, тот с Кубани татар приведёт. А Пётр Алексеевич словно на прогулке, и точно знает, что его ждёт впереди. Но ведь Алексашка ведал: не было в истории, откуда явились пришельцы из грядущего, никакого похода на Крым в сём году, одна тысяча семьсот седьмом от Рождества Христова. Черкасов ему сам о том сказал. Выходит, и знать они не могли, чем поход обернётся. А государь всё равно спокоен, словно на учениях. Или план какой измыслил, да никому не сказал, кроме того, кто сей план воплощать станет?

Всё прояснилось, когда передовой отряд во главе с государем и светлейшим вышел на высоты перед Ахтиарской бухтой. Городок был малюсенький, скорее, деревня, но в самой бухте имелись два небольших корабля под косыми парусами. И эти корабли, которые явно ранее пытались оную бухту покинуть, сейчас обречённо стояли у самого её выхода.

Ибо путь им преграждали два фрегата под русскими флагами, за которыми маячили суда поменьше — галеры, где на вёслах сидели не прикованные цепями рабы, а «морские солдаты» — первые морпехи русского флота.

— Ты ведь знал, мин херц, — рассмеялся Алексашка. Исхудавший, пропылённый, в истрёпанном кафтане, он выглядел сейчас ничуть не лучше самого государя и всех драгун, что были с ними в корволанте. — Ты знал, что они его здесь и застанут.

— Просто царевич Каплан пить вовсе не умеет, — усмехнулся Пётр Алексеевич. — Всё мне рассказал, как на духу, даром, что поганый. Все ухоронки Девлетки сдал.

Прокатившийся по рядам хохот подбодрил уставших драгун. Они видели окончание этого похода. Для них он завершался триумфом. А для государя… Для него всё только начиналось.

— Мало взять. Надо ещё и удержать уметь, — сказал он Алексашке, когда никто посторонний их не мог слышать.

— Как армии прокормиться, мин херц? — беспокоился Меншиков. — Провиант не бездонный, а тут ещё ораву татар кормить… А чем?

— А мне-то что за печаль? Я их кормить не намерен.

— Как бы с голодухи бунт не подняли.

— Их здесь скоро вовсе не станет, — оскалился Пётр Алексеич. — Велю всем, кто магометанской веры, убираться к султану под бок. Кто захочет остаться, пускай крестится. Кто не пожелает креститься, пусть уходит… Всё, Алексашка, закончился Крым. Теперь имя ему прежнее вернётся — Таврида. И быть Тавриде губернией российской.

— Быть войне, мин херц.

— А я готов, Алексашка. Я к тому шесть лет готовился… Вон, глянь, на мысу — видишь? Там некогда Херсонес Таврический стоял. Князь Владимир здесь крещение принял и отсель крест на Русь принёс… Века прошли с тех пор, как христиан изгнали из сей святой земли. Но мы вернулись, Алексашка. Мы — вернулись. Теперь уже навсегда!

На мгновение Меншикову, глядевшему на место, где некогда стоял древний Херсонес, почудилось, будто в мареве жаркого воздуха, поднимавшегося над мысом, показались очертания старинного храма. Сморгнул — и видение пропало.

Интермедия

— Думаю, не следует ожидать в этом году свежих рабов из Крыма.

— Думаю, и в следующем тоже с этим товаром будет непросто.

— Царь Пётр может разорить Крым, но он никогда его не удержит. У него нет путей снабжения, и…

— Петра можно считать кем угодно, но только не авантюристом вроде Карла Шведского. Полагаю, огромные запасы провианта, которые он копил в южных провинциях, были избыточны для его армии. И сейчас вместе с этими запасами в Крым пойдут люди. Для начала к солдатам присоединятся строители и корабельщики. А за ними настанет время крестьян.

— Но татары не позволят русским хозяйничать на их земле.

— Вы полагаете, Пётр позволит татарам хозяйничать на земле, перешедшей под его скипетр? После всего, что они творили с русскими на протяжении веков? Вы наивный человек. Я полагаю, он выселит татар в пределы Османской империи.

— Но это практически объявление войны султану. А у того руки связаны походом сразу двух армий.

— Султану некуда спешить. А Петру следует поторопиться, если он хочет вернуться в свой Петербург живым и здоровым… Чума в Польше должна его отрезвить.

Глава 15

Детектив XVIII века

1

А в Петербурге зарядили дожди.

Август в этом году выдался неустойчивым. Иной раз дождь был тёплым и пролетал над городом, начисто умыв его от пыли. А иной раз «заряжал» на пару дней кряду, принося с собой зябкий, совершенно не летний холод.

Часть работ на это время вынужденно прекращалась. Работники проводили те дни либо в своих бараках, занимаясь прикладным рукоделием, либо искали возможность кому-то по дому помочь и подшабашить — медяки лишними не бывают. Это правилами не возбранялось при условии, если не покидать пределов Петербурга. Вот если покинули, тогда могут и беглыми объявить.

Затихал и молодой ещё преступный мир будущей «северной Пальмиры». Он просочился сюда вместе с работными людьми из других городов, большей частью Москвы и Новгорода. «Лихие людишки», из-за выяснений отношений между «кланами» временно не очень беспокоившие почтенных горожан, где-то с год назад начали нехорошо активничать. Девиер, даже будучи генерал-полицмейстером, ничего толком не мог с этим поделать. Его люди ловили какую-то уличную шпану, но в целом системной работы по «тёмному элементу» не велось в принципе. Её и в Европе особо не велось, но под рукой у Антона Мануиловича всё же находились люди, которые такой опыт имели. Однако использовать их в чём-то, кроме уголовного сыска, Девиер — ещё не граф — даже и не пробовал.

Дождь поливал улицы-линии нового города три дня подряд, после чего наконец угомонился. И выглянуло солнышко, принеся с собой замечательное, яркое, радостное тепло. Но совсем не радостно было коменданту порта, когда один из лодочников обнаружил рядом с пирсом зарезанного матроса. Убийство вызвало тихую панику среди руководства города, ведь убитого быстро опознали как члена команды голландской торговой шнявы. И разумеется, тут же вспомнили о следственном отделе.

«Следаки» вышли на место полным составом — все четверо, трое «немезидовцев» и Ерёма, бывший приписной, а теперь вольный человек. Правда, его предупредили, что вольный он ровно до тех пор, пока работает в отделе, и Еремей старался, применяя свои нетривиальные умения как умел. Вот и сейчас, пока «следаки» в егерской униформе разгоняли зевак подальше от места преступления, он внимательно «срисовал» оное, а его фотографическая память запечатлела каждую подмеченную мелочь. Он-то и рассказал Юрию самое интересное — предварительно отозвав в сторонку, чтобы никто посторонний не слышал.

— Слышь, Николаич, чего сказать тебе хочу… Я-то всякого перевидел, и душегубства тоже, однако ж видал я такую же рану, не так и давно.

— Ты из лесных, что ли? — понимающе усмехнулся Юрий, примерно догадываясь, где именно мог повидать всякого его подчинённый.

— Да я не душегубец, Николаич, — Ерёма доверительно понизил голос до шёпота. За минувшие месяцы он приоделся, аккуратно подстриг бороду. — От барина бегал. Злющий он у нас был, страсть — Михайла Ромодановский, князь-кесарю родич. К одной ватаге было прибился. Ватажники беглых не шибко жалуют, мы люди тихие. На дела меня не брали, токмо опосля, как добычу тащить… Словом, недолго я там пробыл, как воевода и накрыл ватагу. Едва ноги унёс. Сказался другим прозванием, будто я из государевых крестьян. Хорошо хоть имя крёстное то же. Меня к работам и приписали, всё кусок хлеба и всяко лучше, нежели у барина… Тока ты ж меня не выдай, Николаич. Запорют и обратно в неволю вернут.

— Я своих не сдаю, Еремей. Перебьётся твой барин.

— Храни тебя бог, Николаич.

— Ладно, давай о деле.

— О деле так о деле. Я и говорю: уж больно два душегубства на одно смахивают, — сказал Ерёма. — Помнишь — о прошлом годе из реки покойника выловили, опосля того, как котёл на лесопилке рванул? Вроде и убивцев после взяли, и багинет в их барахле нашли, и нынче рана не от багинета, будто шпагой кто уязвил, а словно одна рука те удары наносила. Ровно в то же место, с той же стороны, с тою же силою. И снова у воды.

— Те двое, которых мы взяли, вроде бы и признались, и показали, как всё было — всё сошлось, — у Юрия всё внутри похолодело от нехорошего предчувствия. — Разве только… там был кто-то третий, о ком они намеренно умолчали.

— Расспросить бы их ещё разок, Николаич.

— И я о том же подумал…

В этот момент Юрий возблагодарил все силы небесные, что никому не отдал тот свой «улов». Мол, слухи распустили, что они на дыбе души свои Богу отдали — и вдруг явим их всему каторжному миру. Оставалось только применить по назначению письмо от государя, которое могло стать пропуском куда угодно. Берёг, не использовал до сих пор ни разу, как знал, что пригодится для чего-то важного. Потому в казематы Петропавловки, где — по отдельности — держали двоих особых преступников, его пропустили без единого вопроса.

Один из этой парочки, явно исполнявший роль ведущего, «колоться» не пожелал. И видно было, что готов унести тайну в могилу. А вот второй поначалу хоть и заупрямился, но стоило Юрию, с отвращением к самому себе, немного «поработать» по болевым точкам и пообещать куда более яркие ощущения, если кое-кто и далее станет играть в молчанку, как тот признался: да, есть и третий. Он появлялся в их обществе крайне редко и только по важным делам. Кто таков — неведомо, но точно не русский. И акцент у него не немецкий, а сходный с тем, с коим говорил тот неведомый за ширмою, словно они земляки. И это он вёл их всё время, от самой сдачи в плен шведам в ноябре 1700 года под Нарвой, посчитав полезными. И да, было их, дезертиров, не двое, а пятеро, и где трое остальных, он знать не знает, в последний раз, мол, виделись ещё в Голландии два года назад… Юрий немедленно затребовал художника — Игоря.

— Смотри, — предупредил следователь. — Я уже поднимал списки дезертиров Семёновского полка. Говорил с теми, кто вас, трусов несчастных, в лицо всех знает. Четверо из них сейчас в Петербурге, ещё двое в Шлиссельбурге офицерствуют. С твоих слов составим портреты — и тех дураков, и таинственного «третьего». Дадим поглядеть свидетелям. Если никого не опознают, я продолжу расспросы. Если выяснится, что ты ещё о чём-то умолчал — тоже. Но обещаю, тебе это не понравится. Сам на дыбу проситься станешь… Усёк?

Так и появились у Юрия Николаевича «фотороботы», составленные со слов арестованного. Опрос свидетелей из числа бывших семёновцев позволил установить личности как минимум ещё троих потенциальных диверсантов. На них тут же были составлены ориентировки, с примечанием, что могут прикидываться иноземцами или под иными именами обретаться. Разослали по городам и стали ждать результата. А с портретом загадочного «третьего» вышел облом: этот тип категорически никому не был знаком.

Или же, если кто его и узнал, то виду не подал. И эта версия была самой паршивой из всех.

Если это так, то что сделает тот, кто узнал разыскиваемую персону? Заляжет на дно или наоборот, начнёт действовать? Всё зависело от того, что именно ему поручено. Учитывая, что матросика прирезали, что-то тот голландец видел. Может, возил кого на лодке или записку носил, желая подработать, а его вместо монеты угостили шпагой в спину? Было очень на то похоже, но отрабатывалась и версия его причастности к убийцам.

Теперь оставалось одно: поднять списки недавно прибывших и убывших судов. Не случится ли совпадений в именах среди команд или пассажиров со списком тех, кого он уже брал на заметку в связи со взрывом на лесопилке и предыдущим странным убийством. Но чутьё подсказывало Юрию, что он ходит уже где-то близко от разгадки. Вроде бы, собранные и проанализированные улики нисколько о том не свидетельствовали, но отделаться от этого ощущения он не мог.

Убийца всё же был неосторожен и оставил след. Совершил малюсенькую ошибку, но и её ему не стоило делать, с учётом того, кто шёл по следу. Дело в том, что под телом матроса, у самого края пирса, обнаружились два клочка бумаги, словно кто-то разорвал на кусочки некую записку и бросил обрывки в воду, да не углядел в темноте — парочка бумажек осталась на досках. А после их скрыл от взгляда убийцы труп жертвы. Значит, уничтожение записки предшествовало убийству, иначе бумажные клочки не нашлись бы под телом. На уликах остались несколько рукописных букв с модными нынче завитушками. Прочесть или хотя бы догадаться, в какие слова они входили, было решительно невозможно. Но если обнаружится бумага, исписанная точно таким же почерком, то это уже железная улика.

Найти бы ещё эту бумагу…

Обрывки он к делу, конечно, приобщил. Но прежде и сам постарался как следует запомнить особенности тех нескольких буковок, что достались ему в качестве добычи, и Ерёме дал поглядеть. Тот только начинал постигать грамоту, да и то лишь русскую, но «срисовал» всё в лучшем виде.

Неожиданная мысль заставила Юрия вполголоса обозвать себя придурком. Ведь у него под рукой есть люди, имеющие почти неограниченный доступ к различного рода переписке с иностранцами. Причём, на зрительную память эти люди никогда не жаловались.

2

— Ты меня, конечно, прости, Юра, но не офигел ли ты ненароком? Куда тебе доступ дать? Может, сразу в кабинет канцлера или в архивы? — у Кати даже возмущение выглядело ровным и спокойным.

— Я не говорю — мол, пусти меня дипломатическую переписку почитать, — терпеливо повторил следователь. — Если хочешь, могу пойти на должностной проступок и дать тебе поглядеть на те обрывки. Хочешь — как свидетеля тебя в дело впишу, тогда покажу их на законном основании. Но у меня чуйка — мы близко.

— Ладно, уговорил, — сдалась госпожа Меркулова, тяжело поднимаясь со стула — живот уже заметно мешал ей двигаться с прежней быстротой и ловкостью. — Мне как, запомнить, или можно на смарт сфоткать?

— Если у тебя с собой заряженный смарт, это вообще идеально.

Катя сфотографировала два клочка бумаги во всех видах и со всех сторон. При этом у неё тоже возникло странное ощущение — будто начертания буковок смутно знакомы. Потому она не стала развивать тему и, заверив однополчанина, что пересмотрит доступную корреспонденцию и сообщит о результатах, попросила всё-таки покинуть здание Иностранной коллегии. А то секретари будут косо смотреть: мол, зачем следователь приходил. Что Гавриле Ивановичу доложат — это к бабке не ходи, так что ей и без того предстоял вызов к канцлеру «на ковёр». Головкин не любил, когда другие ведомства совали нос в его епархию.

Когда у неё не было точных данных, а только смутные подозрения, Катя крайне редко сразу принималась за дело. Просто знала одну особенность своей памяти: если что-то не вспоминается моментально, надо заняться чем-то другим. Тогда мозг начнёт обрабатывать полученные данные «в фоновом режиме», и достаточно будет лёгкого толчка, чтобы он выдал искомый результат. А заняться было чем.

Австрийский канцлер двора, Филипп Людвиг Венцель фон Зинцендорф, представлявший свою империю в Копенгагене на переговорах, вёл с ней, представительницей русского царя, активную переписку. Речь шла, ни много ни мало, о военно-политическом союзе против Османской империи, ибо австрийцы, во-первых, всерьёз опасались войны на два фронта, а во-вторых, были вовсе не прочь отхватить себе хороший кусок Польши. А делить Польшу без участия изрядно усилившейся России… Знаете, бывают вещи более идиотские, но немного. В Вене на данный момент идиотов не наблюдалось. Конечно, для них было бы идеально, чтобы османы напали именно на Россию, а в это время Священная Римская империя германской нации, успевшая хорошо поколотить французов в Италии, начала бы наводить свои порядки в раздираемой междоусобицей Польше. Но поскольку идеал недостижим, фон Зинцендорф заваливал Петербург своей эпистолярией. Это направление как раз и вела госпожа Меркулова. Однако на этот раз написал не кто-нибудь, а сам канцлер империи.

Полтава действительно перевернула все европейские расклады. Россия теперь была выгодным союзником для континентальных держав. Даже маркиз де Торси, и тот «закидывал удочки» в Копенгагене: мол, а не пересмотреть ли взаимоотношения между нашими странами? Отличная идея, кстати, из неё Россия теоретически могла поиметь немало профита. Но так как французы не собирались идти на отказ от поддержки Османской империи, разговаривать с ними пока было не о чем. С тем маркиз в Версаль из Копенгагена, кстати, и уехал. Австрийцы — те куда более прагматично относились к выбору союзников. И сейчас Кате следовало составить проект ответа на письмо имперского канцлера фон Зайлерна, который обозначил в своём послании основные пункты предполагаемого договора. Конечно, австрийцы хотели решить проблему венгерского восстания при помощи русских штыков, вот только Катя прекрасно помнила, чем такая коллизия обернулась для России в середине девятнадцатого столетия. Нет, со своими внутренними проблемами австрийцы пусть разбираются сами, Бог в помощь. А вот насчёт союза против османов — никаких возражений. Только прежде следует обговорить ещё и польский вопрос, а это дело щекотливое, с наскока не решить… Словом, договор должен быть таким, чтобы комар носа не подточил. Нужно выверить каждое слово, каждую запятую. А там, глядишь, вернётся Пётр Алексеич с хорошими новостями из Тавриды, и в договор можно будет включить ещё какой-нибудь интересный пункт. Скажем, о признании за Россией прав на бывшее Крымское ханство… Что тогда начнётся в Стамбуле, Версале и Лондоне — лучше даже не представлять.

Написав черновик, Катя отложила бумагу в папку — надо будет отдать Гавриле Ивановичу, последнее слово в переписке с австрийцами за ним — и принялась распечатывать письма не столь официального вида, как послание имперского канцлера. Собственно, это даже письмами назвать было сложно. Так, записки, но сведения в них иной раз содержались крайне важные. Часто это были донесения от людей из Тайной иностранной канцелярии. На этот раз нечто стоящее привезли из Данцига. Своим человеком там по-прежнему был Мартин, который, помнится, сыграл немаловажную роль в деле с группой Хаммера. Он даже не подписывал свои послания — Катя знала его почерк. И сейчас в его записке было всего четыре строчки.

«Шхуна „Артемис“ приняла на борт двоих пассажиров. По виду и речи французы, имена явно вымышленные. Багажа немного, при деньгах. При их появлении в городе активизировалась сеть, связанная с финансовыми кругами Голландии и Англии. Иных пассажиров шхуна не имела. Цель вояжа — Петербург».

Водный путь в эту эпоху — самый быстрый. Записку из Данцига везли сушей, судя по дате написания, почти две недели. А шхуна «Артемис» прибыла в порт, если Катя не ошибалась, четыре дня назад. Но пассажиры объявили себя не французами, а швейцарцами, это точно. И с французским поверенным — шевалье де Сен-Жерменом — открыто в контакт не вступали… Что ж, вот задачка для Юрия. А ей в таком случае придётся присмотреться к корреспонденции из романоязычных стран. Ведь показалось же ей знакомым начертание тех букв с обрывков бумаги, найденных рядом с убитым матросом. Она уже видела этот почерк. Осталось вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах.

Интермедия

— Англия… Всё, что в других странах называется политикой, у них всего лишь бизнес. Это у нас договоры, клятвы, дело чести и всё такое — а у них на всём висит бирка с ценником. Сдаётся мне, когда ты был там в гостях, они тебя быстро раскусили. И поняли, что ты свои амбиции продавать не намерен. На тебя бирку с ценником не навесишь — и это их пугает.

— Что ж, ежели я захочу поссориться с Англией, то поручу сие тебе.

— Сделаю в лучшем виде, поверь. Мы от них нахлебались за триста лет… А тебя они красиво кинули…тогда. Ты им Бремен и Верден на блюдечке, а они в качестве благодарности — союз со шведами. Причём, этих олухов выставили в первую линию, а сами отсиделись в сторонке, пока шведы огребали… Союз с ними? Против осман? Спорю на что угодно — даже если у тебя и получится, история повторится. Только в первой линии будем мы, а англичане снова отсидятся в сторонке, пока не закончится рубилово, после чего ограбят ослабевшего победителя до нитки.

— Вот и изворачиваюсь, чтобы не мы за них рубились, а они за нас. Ну, а не пожелают — что ж, вовсе ничего не получат.

— Скажи, правда, будто англичане требовали от твоего батюшки за старый стотысячный кредит, ни много ни мало, протекторат над Россией? Или это анекдот?

— Сто тысяч они нам после Смуты обещали. Говорят, даже везли. Тысяч двадцать деду досталось, он им сколько получил, столько в следующем году и вернул, — с непередаваемым сарказмом сказал Пётр Алексеевич. — Говорили также, будто крику было — мол, остальное где. А пускай у своего посланца спрашивают, куда он восемьдесят тыщ подевал. Врал, будто испугался войны и бросил на берегу… Насчёт протектората — того знать не могу, батюшка не успел рассказать. Однако и я слышал ту сказку.

— Блин, время идёт — ничего не меняется, — расхохоталась Катя. — По документам сотка, реально привезли двадцать, остальное себе в карман, а туземному царю отдавать в полном объёме, да ещё и властью делиться. Но не на того напали, твой дед денежки считать умел… Прошло почти сто лет, а они до сих пор на дерьмо исходят за то, что такую вкусную схему провернуть не удалось, — добавила она куда серьёзнее.

— Ежели те эфемерные восемьдесят тысяч нам девяносто лет со злобой поминают, то представляю, на что они готовы пойти ради двух миллионов.

— Точно. Причём, не своих, а заёмных. Так что эти ребята — последние, с кем бы я советовала заключать союзы. Там сейчас всё решают не англичане, а те, кто им эти деньги предоставил. Ты представляешь, какой куш на кону, если они готовы платить исполнителям сотни тысяч и миллионы?..

3

— Вы неосторожны, шевалье. В этой стране необходимо постоянно быть начеку.

— Я принял все возможные меры предосторожности… Старший Брат.

— Здесь нам стоит избегать называть вслух наши внутренние титулы. Довольно слов, поговорим о деле… Итак, вы написали, что эта женщина слишком о многом догадывается.

Шевалье де Сен-Жермен не питал никаких симпатий к госпоже Меркуловой, но от тона Старшего Брата ему стало не по себе. Казалось бы, высокий гость с виду — совершенно обычный человек. Средних лет, в добротном платье, какое носят владельцы богатых швейцарских банкирских домов, на голове не слишком длинный тёмный парик и шляпа с модно загнутыми «жухлым листом» полями. Шпага на поясной портупее у него была, но вряд ли он слишком часто доставал её из ножен. И ростом он не сказать, чтобы был высок — самому шевалье где-то немногим выше плеча. Но когда гость говорил, даже он, потомственный дворянин, испытывал желание почтительно склониться. Голос негромкий, отчего невольно начинаешь прислушиваться и внимать.

— Более того — она о многом просто знает, — ответил де Сен-Жермен, подавая гостю стул. — Возможно, мы сделали поспешные выводы, насмотревшись на…тот отряд, что был отправлен Карлу Шведскому. Их оппоненты оказались куда более образованными людьми.

— У вас есть предположение, отчего так произошло?

— Отряд англичанина — это профессиональные наёмники, господин. Они многие годы не занимались ничем, кроме войны и охоты за головами. Тогда как…второй отряд состоял из самых различных людей, в том числе и с блестящим образованием. По сути, это ополченцы, ставшие за годы войны профессиональными солдатами. Именно солдатами, а не наёмниками, между этими категориями существенная разница.

— О да, мне передавали слова, что бросила та воинственная русская девица нашему Хаммеру: «Мёртвым деньги ни к чему», — саркастически усмехнулся гость. — А ведь она права, в этих словах — вся суть профессионального наёмника… Так вы начали говорить о даме Меркуловой и о том, что ей ведомо слишком многое. Я полагаю, замужество нисколько не сказалось на её мыслительных способностях, раз она столь удачно для своего царя завершила переговорный процесс. Признаться, капитул был удивлён, притом, неприятно.

— Это солдат в юбке, господин, — шевалье скромно примостился на табурете у стеночки. — Она была солдатом и осталась оным, пусть и переменила шпагу на перо. Теперь она, продолжая вводить общество в изумление, служит в Иностранной коллегии под началом самого канцлера. Более того, она не оставляет службу, даже будучи беременной.

— Каковы её истинные отношения с царём? Они близки, я надеюсь?

— Лишь как брат и сестра.

— Поразительно. Этот женолюб ранее не пропускал ни одной юбки. Неужели он так увлечён своей супругой?

— О да, господин. Хотя он, как и все полные сил мужчины, время от времени заводит метрессу, но эти его романы крайне мимолётны. Супругу он любит и ценит, оттого старается так обставить свои амурные похождения, чтобы она о них не проведала. А её сестра… Она относится к тому редкому типу женщин, которых разумнее держать на расстоянии.

— Хорошо, что вы об этом упомянули, у меня появилась одна небезынтересная идея насчёт её величества… Итак, вы написали о своём предположении, что дама Меркулова переступила черту, за которой следует неизбежное воздаяние. Не уверен, что это своевременно.

Шевалье нервно ёрзнул на своей табуретке.

— Господин, наши правила велят казнить смертью любого, кто дерзнёт сказать нам «нет».

— Смерть — это такая гостья, которая рано или поздно приходит ко всем без исключения, — усмехнулся Старший Брат. — Иногда её можно поторопить, но если это не принесёт нам никакой выгоды, то какой в том смысл? Эта дама сейчас находится в переписке с герцогом Голштейн-Готторпским и его супругой, герцогиней Хедвиг-Софией, старшей сестрой шведского короля. Эта пара сейчас пытается убедить младшую сестру Карла, что русский кронпринц — лучшая партия из всех, на какие она может рассчитывать. Тем более, что в её свите в Москву или в этот…Петербург обязательно приедут наши братья. В Швеции их ещё немного, но ради полезного дела мы постараемся пристроить некоторых в сопровождение принцессы. Их задачей будет стать частью русского высшего общества и распространять в оном наши идеи… Посему дама Меркулова должна довести это дело до конца. А когда свадьба состоится… Что ж, в наше время всякое бывает.

— А Карл?

— С его смертью и в отсутствие королевского завещания в Швеции может наступить династический кризис, что усилит позиции риксдага. В данный момент это нам на руку. Наконец, шведская принцесса в любой момент может стать русской царицей, если Пётр будет неосторожен… А Карл свою пулю рано или поздно найдёт, ибо ищет её с завидным упорством.

— Карл здесь, в Петербурге.

— Мне сие ведомо. Вам так и не удалось получить к нему доступ?

— Увы, его слишком хорошо охраняют.

— Насколько мне известно, время от времени он пишет своим сёстрам, но не сообщает в тех письмах ничего существенного. Собственно, одна из целей моего визита — подобраться к нему как можно ближе.

— Устроить вам подобное могла бы мадам Меркулова, поскольку переговоры с Карлом тоже ведёт она. Но меня эта дама с некоторых пор вовсе не жалует.

— В таком случае я мог бы явиться к ней не как ваш знакомый, а как человек, заинтересованный во вложении денег в России.

— Она направит вас в Коммерц-коллегию. Полагаю, наилучшей стратегией было бы явиться к ней в качестве лица, заинтересованного в политическом союзе России с любой из держав, какую вам заблагорассудится представлять. Нынче это модно.

— Полагаюсь на ваш бесценный опыт, шевалье…

Визит был не слишком длительным, однако гость сумел-таки привести де Сен-Жермена в некоторое смятение. Конечно, высказанные в виде пожеланий приказы Старшего Брата не подлежат обсуждению, однако каким образом их исполнить, шевалье не имел ни малейшего представления.

Это не Европа, это Россия. Здесь всё делается не так, как принято в цивилизованном обществе. В этой стране может удаться самая безумная авантюра и провалиться надёжное, до мелочей продуманное дело.

Плохо, что пришлось убрать матроса, но он видел высокого гостя вместе с Гийомом, об истинной роли которого хорошо знал. Этот Гийом… Умный, блестяще образованный и исполнительный, бывший драгунский офицер. Своё настоящее имя, впрочем, скрывает. Но так и норовит ударить кого-нибудь в спину заточенным железом, ему это почему-то безумно нравилось. Лишь вмешательство Старшего Брата спасло его от тюрьмы, и шевалье догадывался, по какой причине оная Гийому грозила. Даже он сам опасался этого человека, а прочие его вовсе боятся до дрожи. Шевалье догадывался, зачем Старший Брат либо возит Гийома с собой, либо отправляет его с поручениями к местным исполнителям. Впрочем, у этого человека было ещё одно достоинство: он откуда-то хорошо знал русский язык. Возможно, некогда имел дело с русскими. Это значительно облегчало его работу в России.

Приказание, которое дал Старший Брат, без Гийома не выполнить. К величайшему сожалению шевалье.

4

Озарение, как обычно, пришло в самый неподходящий момент.

Катя была на докладе у Гаврилы Ивановича. Разложила «по полочкам» всё, что изволил написать австриец, и с почтением передала начальству папочку с бумагами по означенному вопросу. Отвечать канцлеру должен канцлер, таков дипломатический этикет. Но часть подготовительной работы всегда исполняют подчинённые. Головкину нравилось, как она работает: сравнивал манеру её мышления с работающим механизмом и без шуток считал это комплиментом. А ведь поначалу кривился, считая государевой блажью то, что он устроил на службу свою сродницу.

— Экий узелок завязывается, Екатерина Васильевна, — вздохнул Головкин, прибирая папочку с уже просмотренными бумагами в ящик секретера. — Польша надобна всем и не надобна никому. Цесарцы на неё зуб точат, саксонцы, даже пруссаки. А с юга турки идут, никак не менее, чем на Подолию, рассчитывают. Выходит, ежели мы к сему комплоту не присоединимся, то всё равно растерзают её на части, токмо без нашего участия. И земли, что искони русскими были, а во времена былые поляками подмяты, под немцев да турок уйдут. Своё-то жалко… Цесарцы уж больно много хотят за союз. Нам-то спешить некуда, это у них сковородка подгорает — вторая армия османская прямо на Штирию нацелилась. И мадьяры у них бузят. Вот пусть и думают скорее.

— Мне подготовить аналитическую записку по ситуации в Венгрии, Гаврила Иванович?

— Напиши, только кратко. Лучше подготовь подробную записку по Франции. Что-то они там в Версале мутят, мутят, да никак не вымутят. А нам ясность надобна. Коль надо, так с поверенным ихним переговори.

— Жаль, что у нас нет своего посла в Версале. Там сейчас может быть интересно.

— Да, дюк Орлеанский хитёр. Как бы самого себя не перехитрил… Ну, да Бог с ними. Ступай, Екатерина Васильевна… И не тяжко тебе с таким чревом на службу являться?

— Бывало и тяжелее, Гаврила Иванович, — Катя пожала плечами. — Когда подать вам обе записки?

— В понедельник.

— В понедельник они будут готовы. Встречаться с поверенным в делах Франции, думаю, нет нужды, ничего нового он не сообщит…

И именно в эту секунду, когда она помянула шевалье де Сен-Жермена, паззл и сложился.

Шевалье лишь раз написал им с Алексеем письмо — когда сообщал о своём первом визите. И это письмо до сих пор хранится у неё в архиве.

Почерк.

Нужно немедленно вернуться в кабинет и сличить фото обрывков, найденных Юрием на месте преступления, с письмом шевалье. Зрительная память её не подводила: если прошёл «сигнал» о совпадении, значит, так и есть. Но проверить стоит: мало ли. Торопливо раскланявшись с начальством, Катя быстрым шагом направилась к себе в «кабинетец». Заперлась изнутри, достала и включила смартфон с сохранёнными фото улик. Пока он загружался, быстренько добыла из нужного ящичка искомое письмо.

— Чёрт бы тебя побрал, Сен-Жермен, — процедила Катя, устало опускаясь на обитый шёлком стул. — Чёрт бы вас всех побрал, вместе с вашими коза-нострами…

Память не подвела. Это был почерк шевалье.

Только этого ей и не хватало для полного…абзаца.

Катя выхватила из чернильницы перо, быстренько набросала записку и, наскоро запечатав собственным перстнем, вызвала одного из младших секретарей.

— Начальнику следственного отделения Юрию Николаевичу Панченко в собственные руки, — наказала она парню. — Только ему и никому иному. Ну, ступай с Богом.

Записка будет доставлена по назначению: с этим в ведомстве Гаврилы Ивановича с некоторых пор был абсолютный порядок. Но то, что поверенный в делах Франции замешан как минимум в паре убийств, а как максимум в диверсионной деятельности — это крайне хреново. Его прикрывает дипломатический статус, и максимум, что можно сделать — это спровоцировать его на дуэль и убить. Алексей — он такой, что влёгкую согласится на подобный вариант. Однако Катя не собиралась рисковать жизнью любимого человека. Именно поэтому она написала в записке не только про совпадение почерка, но и о том, что нужно собрать всех «немезидовцев», кого только возможно, кто остался в Петербурге. Их сейчас немного, но это больше, чем ничего.

И действовать нужно молниеносно.

Глава 16

По местам стоять

Интермедия

— Молодёжь… А ведь вы правы, щеглы. Мы не знаем, что именно они задумали, но примерно догадываемся, кто может стать целью. Значит, нужно прикрывать цели, — Артём хоть и изрядно поседел, обучая курсантов, но полезные инициативы своих воспитанников старался поддерживать.

— Швед наш, — Меркулов потеребил эфес своего палаша, с которым не расставался почти никогда. — Мы с Катей станем его опекать, чтобы сбежать не вдохновился.

— Катька — ещё одна цель, — напомнил Юрий.

— Тем паче. Уж на две-то цели кряду могут и соблазниться. А мы их уже встретим как полагается.

— Сложнее будет вам, молодая поросль, — невесело хмыкнула Катя, обращаясь к неразлучной троице — Гришке, Алёшке и Ксюхе. — Потому что именно вам придётся прикрывать наше самое слабое место…

1

Тяга Петра Алексеевича к морю, проявившаяся ещё во время строительства Петербурга, здесь, в Тавриде, явила себя во всю мощь. Он уже грезил новыми прибрежными городами, где скоро поднимутся верфи и станут строить корабли Черноморского флота. Извёл гору бумаги, делая наброски проектов и заметки. С дотошностью педанта подсчитывал, сколько потребуется камня, кирпича и дерева для будущего строительства, и где оные материалы можно поблизости добыть, чтоб не тащить через всю страну. Но главное — уже сейчас он делал всё, чтобы превратить Тавриду в неприступную крепость. Пока не поздно.

— Городу с портом быть здесь, — государь череном курительной трубки указал на карте окрестности Ахтиарской бухты. — И стоянка для флота будет знатная, и форты есть где возвести.

— Как прозываться сие место будет, мин херц? Не Ахтиаром же.

— Прозвания вернём эллинские, какие до ордынцев бытовали. Быть снова Херсонесу.

Окончательно стало ясно, что готовился Пётр Алексеич к этому походу достаточно давно, когда на вопрос Голицына, откуда сии названия брать, государь велел денщику принести и выложить на стол кучку старых бумаг. Оказалось — древние карты и описания Тавриды, составленные до монгольского нашествия. Разумеется, почти всё не оригиналы, а более поздние копии, но там хотя бы можно было разобрать, что да как называлось в те летописные времена.

Казаки ещё ловили по полуострову и в приазовских степях разбежавшихся недобитых татар и ногаев, сбивавшихся в отряды, а по Чёрному Шляху в сопровождении воинских команд уже потянулись на юг обозы. Провиант, боеприпасы, оружие, инструменты, запасы железа… Только сейчас стало понятно, что огромные запасы, сделанные государем под предлогом войны со шведами, завершившейся в прошлом году, по большей части предназначались для Крымского похода. А война с Карлом послужила великолепным прикрытием для переброски всего вот этого на юг. И ведь удалось: никто в Европе или Османской империи даже в страшном сне не мог представить, что именно готовится на самом деле… Но главным ресурсом, на который была сделана ставка, оказались люди. Вместе с теми обозами ехали специалисты — инженеры, строители, корабельщики, оружейники, суконщики, шорники, портные… Добрая половина из этих людей — пленные шведы, оказавшиеся очень кстати. А в будущем году планировалось переселить сюда некоторое количество государевых крестьян, чтобы землю пахали. А там, глядишь, и Дикое Поле станет более-менее безопасным…

Словом, государь ясно дал понять, что уходить отсюда Россия не собирается, даже ценой войны с османами. Татарам и прочим лицам магометанского исповедания уже объявили, что им в российской Тавриде не особенно рады. Мол, Крымское ханство отныне упраздняется, вы вольны исповедовать ислам сколько душе угодно, но только не здесь. Либо, если хотите остаться при своей земле и стадах, принимайте христианство. Сменить веру решились немногие — в основном, потомки местных греков и армян, некогда обращённых в ислам. Татар, принявших крест, и вовсе можно было пересчитать по пальцам. Остальным организовали маршрут вокруг Азовского моря и сообщили, что казаки их пропустят — если, конечно, путешествие обойдётся без эксцессов. К слову, имущество принцев и мурз было благополучно реквизировано в казну. Разрешили взять с собой в путь только то, что люди смогли унести на себе. Дали на дорожку парочку стад овец, чтобы совсем с голоду не перемерли, и через Арабат вывели в Приазовье, пожелав более сюда не возвращаться. А ещё лучше — провалиться в преисподнюю ко всем чертям. Татар провожали ругательствами: никакой жалости к тем, кто веками жил за счёт чужого горя, русские солдаты не испытывали. Офицеры, что показательно, тому не препятствовали.

Девлет, Мехмед и Каплан из рода Гераев благополучно сидели у русского государя в плену. Конечно, это большая семья, Гераев много, а значит, обязательно объявится какой-то самозванный хан. Но, предвидя это, хитрый, как змей, Пётр собирался сделать султану Ахмеду весьма заманчивое предложение. И немаловажную роль в том должен был сыграть сераскир Али-паша, который сидел в Кафе, словно сыч, и не спешил отплывать в Царьград со своими аскерами… В Крыму складывалась парадоксальная ситуация: всем полуостровом и прилегающими к нему землями безраздельно владел Пётр, но в ключевых крепостях — Кафе, Еникале, Суджук-кале — засели турки. Выбивать их оттуда — казус белли. Государю вовсе не в радость было бы спровоцировать разворот лучшей османской армии из Польши в Россию. Но и терпеть такое положение было нельзя.

Для начала туркам запретили брать воду из некоторых речушек, где они обычно ею затаривались. Османские аскеры хмуро бурчали, но подчинились: им тоже не улыбалось нарушить приказ падишаха. Затем, когда подошли русские галеры, дискомфорт стали ощущать уже турецкие моряки на кораблях, стоявших на рейде. Само собой, ни о какой торговле не могло быть и речи, тем более — о работорговле. Потому в крымских портах сейчас не было ни одного иностранного судна. С подвозом продовольствия в города тоже возникли проблемы: мало кто рискнёт возить зерно и гнать скотину туда, где воздух буквально звенел от предчувствия большой войны. В городах, привыкших к роскошной, на восточный манер, жизни резко поползли вверх цены на еду, а местные христиане заперлись по домам, чувствуя волну негатива в свою сторону.

Всё это не могло не сказываться на психологическом состоянии османских гарнизонов. О содержании письма, которое посланник царя вручил месяц назад сераскиру Али-паше, мало кто знал, но все догадывались, что так продолжаться уже не может. Рано или поздно кто-то должен был покинуть Крым. И поскольку русские войска этого делать не собирались… Словом, Али-паша ждал следующего посланца с письмом.

Точнее, с ультиматумом. У русского царя тяжёлый характер.

2

Али-паша ждал посланца, а под стены Кафы явился сам царь. Конечно же, не один, а с войском, которое расположилось лагерем в виду города. При этом солдаты не сидели без дела, а занялись рытьём траншей с апрошами и начали не спеша возводить редуты. Такие приготовления всполошили осман не на шутку, и из города выехал переговорщик. Турку сообщили, что русская армия явилась сюда ради произведения воинских манёвров, посему волнение почтенного сераскира непонятно. Ведь между Россией и Блистательной Портой нет войны.

Августовский воздух здесь, на побережье, был на удивление чистым и свежим, совсем не то, что буквально в одном дневном переходе отсюда — где трава на корню выгорала от жары. Видимость прекрасная, потому турки имели возможность наблюдать со стен не только за тем, как русские солдаты, скинув кафтаны, орудовали шанцевым инструментом, но и могли понаблюдать, как в строящиеся редуты вкатывают пушки и обращают их жерла в сторону крепости. Несмотря на самые миролюбивые заверения русских офицеров, османы продолжали нервничать: ничего себе — манёвры! Потому они и сами привели в полную боеготовность артиллерию на стенах, и решили на всякий случай послать ещё одного переговорщика. Турецкий ага вернулся в город ещё более обескураженным, чем его предшественник. Сказал, что русский царь приглашает почтеннейшего Али-пашу быть его гостем. Мол, за доброй трапезой и побеседовать можно…о том, о сём.

Надо ли говорить, что сераскир не ждал ничего хорошего? Но куда денешься — пока нет войны между державами, такие приглашения не игнорируют. Пришлось, соблюдая все возможные в данной ситуации меры приличия и предосторожности, с самым торжественным видом явиться по приглашению в русский лагерь.

Турецкого военачальника встретил парадный строй четырёх рот гвардии — преображенцев и семёновцев — среди которых выделялись шеренги егерей в их однотонных, без намёка на цветные вставки и отвороты, диковинных мундирах. Али-паша разглядывал этих воинов не без интереса, так как после Полтавской баталии о них ходили самые разнообразные слухи. Впрочем, глазеть на это диво дивное он долго не стал, от греха подальше. Спешился со своими сопровождающими в сорока шагах от палатки, над которой вяло полоскался на лёгком ветерке личный штандарт Петра, и степенно направился туда. Долговязую фигуру царя было видно издалека, и штандарт без надобности.

— Приветствую великого государя, — сказал Али-паша, почтительно склонившись перед Петром, а один из воинов, хорошо знавший русский язык, переводил.

— Рад тебя видеть, сераскир, — государь, к некоторому удивлению османа, ответил на хорошем турецком языке. — Времени у нас немного, потому станем сразу говорить о деле. Твоих воинов угостят за одним столом с моими офицерами, а мы с тобою обсудим насущные дела с глазу на глаз.

Али-паша насторожился, но пока никаких поводов для тревоги не наблюдалось. Потому он проследовал в палатку, где спешно накрывали стол двое молодых греков. Он и раньше слышал, что местные христиане охотно шли на службу к русскому царю. Говорили, что не только проводниками или в обозники, но и в войско записывались. Для османского военачальника не было новостью, что христианские подданные не слишком-то счастливы под властью повелителя правоверных, но были и нюансы. «Лучше турок с саблей, чем немец с пером», — так говорили жители городов и селений на Балканах, в областях, что отошли к Османской империи по итогам последней войны. Но то шла речь об австрийцах. А русские? Кроме Азова, им пока ещё не отходили османские земли, и Али-паша не ведал, каково там сейчас устроена жизнь. А теперь имел возможность наблюдать сие воочию. И радостные лица греков, смотревших на него, османского сераскира, с нескрываемой насмешкой, совершенно ему не нравились.

Стол был убран по местному, крымскому обычаю — блюдами из баранины, свежими лепёшками, фруктами и сладким щербетом. Ни капли вина: русский царь знал о запрете, что наложил пророк на хмельное питьё для правоверных, и не предлагал его гостю. А сам стол и посуда — совершенно европейские, явно из походного набора. Царя почему-то не привлекали восточные кувшины и блюда, пусть даже сделанные из драгоценных металлов и украшенные самоцветами.

— Садись, сераскир, разговор будет долгим и не самым приятным, — сразу предупредил царь. — Мне ведомо о приказе, что отдал тебе султан Ахмед.

— Должен сознаться, великий государь, я не обрадовался, получив его, — честно ответил Али-паша. — Разумом я понимаю, что повелитель правоверных не желает войны с тем, кто одолел северного льва, но не гневайся на меня, ничтожного, за то, что душою я желал иного приказа.

— Я тебя понимаю, сераскир, как никто иной, — последовал ответ. — Однако твой султан куда мудрее тебя. Ему ведомо не только то, что моя армия сильна и готова сражаться, но и то, что его собственные армии оказались не в лучшем положении.

— Откуда мне, простому воину, знать о замыслах великих государей, — Али-паша скромно потупился и воздал должное обеду. — Очевидно, вашему величеству ведомо нечто такое, что ещё не дошло в наши отдалённые края, — добавил сераскир по-немецки — этот язык он в свое время недурно изучил, когда воевал на Балканах с австрийцами.

— Чума, — русский царь не стал дипломатничать и сразу выложил главное. — Крайне неприятная вещь, скажу я вам. Армия визиря Балтаджи Мехмеда-паши вторглась в пределы Речи Посполитой, а там уже не первый год боролись со вспышками этой болезни. Ранее удавалось хотя бы не выпустить её за пределы поражённых волостей, но сейчас, когда армия султана Ахмеда превратила беспорядки в полный хаос, толпы людей хлынули во все стороны. А среди оных немало больных.

— На всё воля Аллаха, — только и смог сказать Али-паша, когда представил последствия.

— «Привяжи своего верблюда и затем уповай на Аллаха», — царь ответил ему словами пророка. — Христиане в таком случае советуют, надеясь на Бога, порох всё же держать сухим. Представь, сераскир, что будет, если я, как ожидает султан, прикажу возвращаться на зимние квартиры и оставлю тебя здесь одного. Без прикрытия ханским войском, без припасов, без надежды рабами поторговать. Куда, по-твоему, придут ослабленные от болезни османские воины, чтобы защитить ханство?

— Если я исполню приказ падишаха, в том же положении окажешься ты, великий государь, — вкрадчиво начал Али-паша. — Янычары так или иначе явятся сюда, и…

— …и произойдёт сие не ранее будущего года, — недобро усмехнулся царь. — Не надо играть со мной в такие игры, не владея полными сведениями, сераскир.

Али-паша с сожалением вздохнул.

— Что же ты хотел мне, в таком случае, сказать, великий государь?

— Чтобы ты исполнил приказ султана по-хорошему, — негромко, но очень убедительно произнёс царь. — Не то придётся тебе убираться по-плохому. Кто-то выставит тебя отсюда — либо я, либо чума. В обоих случаях ты потеряешь куда больше, чем приобретёшь. А надежды на тех, кто желает немедленной войны с нами, не имей. Султан Ахмед сделал всё, чтобы вся их сила оказалась развеяна в нынешнем походе против поляков и цесарцев.

— Иной раз страх бывает сильнее надежды, великий государь. Но твои слова принесли облегчение моему измученному сердцу, — неожиданно улыбнулся Али-паша. — Ты совершенно прав: нет никаких причин подвергать сомнению мудрость повелителя правоверных. Я исполню его приказание в точности… Однако у меня нет уверенности, что мы не встретимся вскоре на полях сражений.

— В нашей будущей встрече я уверен так же, как и в том, что ты исполнишь нынче приказ султана, — лицо царя перекосила странная, очень недобрая усмешка. — Угощайся, сераскир, не в моём обычае отпускать от себя гостя голодным. Ешь и пей без страха: у меня нет привычки толочь алмазы в пыль. Деньги на иное трачу.

Али-паша невольно вздрогнул: что ещё знает этот неверный? Виду, впрочем, не подал, и разговор тут же свернул с текущей ситуации на восточные яды, традиция использования которых насчитывала многие века.

В город он вернулся в полнейшей уверенности, что не ведает чего-то крайне важного. Того самого, что заставило повелителя правоверных пусть на время, но уйти из Кырыма. Русский царь предложил османскому султану поделить бывшие владения ханов из рода Гераев и желает, чтобы скромный сераскир донёс эту весть до ушей падишаха. Пусть так, но Али-пашу не отпускало подозрение, что это не более, чем прикрытие чего-то более существенного. В политике христианских стран происходило нечто, чему почти никто не мог дать разумного объяснения.

А падишах тоже играет в эту игру. На своей стороне. Но против кого?

Окончательно запутавшись в своих мыслях, сераскир собрал подчинённых и огласил фирман султана. Приказ был ясен как день: воины повелителя правоверных должны покинуть Кырым, поскольку Аллах отвернулся от недостойного Девлета из рода Гераев. Встретили его, разумеется, хмурым молчанием, но ослушаться не посмели. Тут же в Суджук-кале и Еникале выехали гонцы с соответствующими письмами.

Неделю спустя османы, невзирая на истерику местных купцов, покинули три приморские крепости. Кого-то из купчишек за немалый бакшиш приняли на борт, не без того. Примечательно, что среди оных были и богатые греки. Али-паша точно знал: работорговцы, не гнушавшиеся продажей своих единоверцев. Почему они не пожелали остаться и служить русскому царю, было понятно без разъяснений.

3

— Никак не могу сообразить, какой город мне напоминает то, что я вижу. Амстердам? Копенгаген? Но точно не мой родной Стокгольм. Вероятно, это оттого, что брат Петер там никогда не бывал.

Прогулки по Петропавловской крепости, её стенам и окрестностям давно вошли у пленного короля в обычай. От трости он уже отказался, ходил, почти не прихрамывая. Шпагу после подписания договора вернули, но пока все публичные и тайные условия не исполнены, Карл так и оставался пленником Петербурга. Это называлось «почетный гость». Швед мог идти куда пожелает, но не далее пределов города. Потому он предпочитал привычную крепость, которая ему, кстати, очень понравилась, хотя пускали его здесь далеко не во всякое помещение, да и в одиночку гулять ещё ни разу не позволили, от греха подальше. Вот и сейчас он прогуливался по стенам крепости в сопровождении супругов Меркуловых.

— Признаться, я был оскорблён тем, что брат Петер затеял строительство нового города именно здесь, — продолжал свой монолог король шведов. — Хоть я и был принуждён уступить Ингерманландию ещё шесть лет назад, но считал сие временным явлением. Потому был неприятно удивлён известиями о начавшемся строительстве на месте Ниеншанца. Всё-таки коронные земли…

— Советую вашему величеству вспомнить, как давно эти земли стали коронными, — не без иронии ответила ему госпожа Меркулова. — А заодно освежить в памяти обстоятельства, которые привели к этому. Так кто же должен был чувствовать себя оскорблённым?

— Сложно спорить с человеком, который столь многое знает об истории, — рассмеялся Карл, заменив этой учтивой фразой короткое: «Уела». — Но упомянутые вам события случились столь давно…

— Не столь уж и давно, при жизни деда нынешнего государя. Внук просто пришёл забрать то, что было отнято у его предка… Или ваше величество полагает, что если над какой-то территорией хоть один час развевался шведский флаг, то это уже неотъемлемая часть Швеции?

— Спор за эти земли идёт, если я не ошибаюсь, лет шестьсот, — Карл уже догадался, что историческими отсылками он только помогает оппоненту в споре. — Они переходили из рук в руки, но… Должен признать вашу правоту: Шведское королевство воспользовалось слабостью Русского царства и взяло под своё покровительство то, чем Россия тогда не могла управлять. Мы сберегли эти земли.

— Ну, если под термином «сберегли» вы подразумеваете истребление и изгнание их православного населения и замену его финнами… — Катя как обычно «залепила в лоб»: с Карлом иначе было нельзя разговаривать. — За девяносто лет такого «сбережения» русских здесь не осталось совсем, а последних ижор мы едва успели спасти от поголовной резни… Кстати, вы вполне разумно услали Рудольфа Горна подальше. Если бы мне довелось встретиться с ним ещё раз, и без всех этих переговорных условностей… Иными словами, я таких вещей не прощаю никому.

Карл угрюмо смолчал: последние слова явно были адресованы не только бывшему коменданту Нарвы, но и ему самому.

— Мы с вами старые враги, сударыня, — сказал он, оценив откровенность госпожи Меркуловой. — Таких врагов ценят никак не менее, нежели друзей: по крайней мере хоть какая-то определённость в отношениях. Но сейчас ситуация изменилась.

— Да, я знаю, что у нас есть общий враг, — кивнула Катя. — А вы знаете, что они здесь?

— «Здесь» — значит, в Петербурге? — новость для Карла была ещё менее приятной, чем разговор с этой дамой. — Да, подобные известия меня радовать не могут.

— Мы потому сейчас с вами, ваше величество, — почтительным тоном, но достаточно твёрдо произнес господин Меркулов, до того молча слушавший острые пикировки короля и его дражайшей половины. — Всё дело в том, что их намерения нам ведомы совершенно точно. Вы им ещё за каким-то чёртом надобны, а моя жена — нет.

— Похоже, полковник, вы восприняли от супруги манеру общения со мной, — недовольно заметил Карл.

— Уж какая есть, ваше величество. Я долго служил в провинции, политесам не обучен, — Алексей не остался в долгу, ответив шведскому королю в стиле «Я старый солдат и не знаю слов любви»[43]. — Мне надобно уберечь и вас, и жену, и делать сие я стану так, как разумею.

— Есть ли у меня выбор? Вопрос, пожалуй, риторический, — едко заметил Карл, переведя взгляд на новостройки за набережной. — В прошлый раз они хотели убить меня.

— И, если вы помните, им это не удалось, — сказала Катя, опираясь на руку супруга. — Мужу я доверяю в полной мере: когда у вашего величества возникло желание взять меня в плен в Полтаве, вам это тоже не удалось. Во многом — благодаря его усилиям. Посему давайте оба доверимся его умениям и продолжим разговор на более насущные темы… Мы получили известие, что государь взял Крым под полный контроль. Хан и несколько его родственников пленены, остальные татары либо рассеяны по степи, либо изгнаны на Кубань к черкесам… Вы догадываетесь, что это означает?

— Войну, конечно же, — кивнул Карл. — Возможно, уже в будущем году.

— А вы догадываетесь, что означают турецкие армии, разоряющие Польшу и коронные земли императора?

— Тому придётся направить принца Савойского против турок, что поможет французам завершить кампанию этого года с оптимизмом, — рассмеялся швед. — Ловко придумано, притом наверняка не вами — здесь чувствуется восточное коварство. Ведь уже весной Евгений Савойский снова примется за подданных короля Луи Пятнадцатого, султан займётся вами, и помочь французам смогут только…да, несомненно, наверняка уже идут сепаратные переговоры между Версалем и Лондоном о выходе Англии из войны. Не могут не идти, в такой-то весёлой обстановке.

— Вот вы это понимаете, а прочие монархи Европы — нет, — вздохнула Катя. — Я отчаялась до них достучаться. И если Август Саксонский ещё готов идти нам навстречу — ради Польши — то Фредерик Датский завёл такие амуры с английским посланником, что я стала сомневаться в его репутации дамского угодника… Как вам такой расклад?

— Ничего не имею против ещё разок наведаться в гости к брату Фредерику[44], — Карл сходу понял намёк. — Но понадобится предлог, который позволит обойти статьи договора, подписанного вами же в Копенгагене. Вы ведь наверняка что-то эдакое предусмотрели, не так ли?

— Мы не сможем вмешаться в конфликт, если Дания атакует Швецию первой. Та же статья может удержать от вмешательства и Саксонию. Фредерик Датский это прекрасно знает, но если на него надавят, либо соблазнят ложной надеждой, то всё может быть. Вы же знаете, как англичане любят воевать чужими руками.

— Вы ещё больший солдат, нежели я, — швед с какой-то странной весёлостью посмотрел на неё. — Ведь таким договором вы сделали новую войну на севере Европы практически неизбежной!

— При этом Россия в ней участвовать не станет… во всяком случае, на первых порах, — холодно усмехнулась госпожа Меркулова. — Пока не обезопасим свой южный фланг. Но я не думаю, что вашему величеству понадобятся помощники в датском вопросе. В прошлый раз вы и в одиночку справились блестяще. Вот когда английские союзники будут разбиты, тогда настанет наш черёд…

— Я бы советовал вашему величеству спуститься в комнаты, — напомнил Меркулов, возвращая обоих подопечных на грешную землю. — Ветер поднимается.

— Мне безразличен ветер, полковник, — отмахнулся Карл.

— Зато дама может простудиться.

— О, я не настолько жесток, чтобы подвергать даму такой опасности, — насмешливо согласился швед. — Продолжим разговор под крышей.

Катя намеренно не рассказала королю о письме Петра Алексеевича, которое лежало у неё в кармане. Государь писал ей лично, и сведения, содержащиеся в послании, были из разряда «совершенно секретно». Знать о том, что в Молдавии разгулялась чума, занесенная туда заболевшими турецкими аскерами, пока полагалось лишь считанным людям. Шутка ли: государь нынче в Тавриде и собирается отправляться в обратный путь, притом ради скорости — с малым сопровождением. Тут либо чума достанет, либо неприкаянные ногаи из числа недобитков ханского воинства подсуетятся. Потому чем меньше народу будет о том знать, тем лучше. Катя шепнула только двоим — мужу и сестре, и то только после данного ими слова молчать об услышанном.

А кого государь в Крыму на хозяйстве оставит, ему виднее. Не Алексашку точно: тут пусти козла в огород. Светлейший ему ещё в Петербурге сгодится.

Интермедия

— Всё ли готово?

— Да, Старший Брат. Исполнитель вхож во дворец.

— Его не остановило даже то, что целью…акции являются женщина и дети?

— Старший царевич однажды зло высмеял его, там личная обида. Вот младшие… Могут возникнуть затруднения.

— Не знаю, хватит ли у него духу поднять руку на безвинных младенцев, но их тоже быть не должно.

— А он?..

— Он должен претерпеть воистину адские мучения, хороня тех, кто ему дороже жизни. Следует указать ему его место.

— Что ж, следует позаботиться, чтобы всё прошло гладко.

— Все следы должны указывать на прежнюю супругу царя. Ведь именно она уже устраивала покушение на молодую царицу и детей.

— А об этом я уже позаботился…

4

— Дурак ты, Лёха, и шутки у тебя дурацкие, — хмуро буркнула Ксения, когда царевич с замогильным воплем «Ууу!» неожиданно выскочил из-за угла, а затем расхохотался. — Всё с детством не расстанешься.

— Ладно дуться, я просто повеселить тебя хотел, — сказал Алёша. — Ходишь мрачная, будто твой Антоха тебе не пишет.

— Пишет, — вздохнула ижорка. — Мол, когда ещё вернётся, скучает. А тебе, если опять меня пугать станешь, я точно в лоб двину, не погляжу, что царевич.

— Хватит ворчать, пошли кренделя есть, матушка стол накрыла.

Гриша должен был подойти только через час — у него образовались какие-то дела в городе. Ходили слухи, будто сердечные, но сам он загадочно отмалчивался, обещал сюрприз.

Чаёвничанье снова удалось на славу. Трое молодых людей теперь исполняли обязанности круглосуточной охраны при государыне Дарье Васильевне и младших царевичах. Обязанности распределили так, чтобы Ксения ночевала в её покоях. Отсыпалась днём, а ночью бодрствовала. Иногда читала книгу, но чаще просто дежурила, погасив свечу и погрузившись в раздумья. Никакое занятие не могло отвлечь её от несения караула: егерская наука, которую сержант Артемий Сергеевич вколачивал в своих воспитанников «до коленного рефлекса». И этот день, 30 сентября, исключением не стал. Парни разошлись отдыхать, им ночью в комнате государыни было нечего делать, а Ксения осталась.

Новой книжки не нашлось, потому она задула свечку, села в кресло так, чтобы видеть и окно, и дверь, и принялась по обыкновению думать о том, о сём. Обычно приходили мысли о будущем — как вернётся из похода её жених, как они обвенчаются и заживут счастливо. Но сегодня почему-то на ум лезли только воспоминания, притом далеко не самые приятные. Ксения привычным усилием воли пыталась перебить их, думая о недавно прочитанной книге, но получалось откровенно плохо: то и дело перед мысленным взором возникала навсегда врезавшаяся в память картина, которую она застала в родной деревне после визита шведского карательного отряда.

Память о родной семье следует беречь, это она знала твёрдо, но предпочла бы вспоминать отца с матерью, братьев и сестер живыми. А картинка последствий кровавой расправы так и застила ей глаза, мешая сосредоточиться на чём-то другом… Гриша как-то говорил, что на такие вещи стоит обращать внимание. Мол, это подсознание каким-то образом чувствует тревогу и подаёт сигналы. Что ж, Ксения решила на всякий случай проверить весь этаж. Бережёного Бог бережёт.

Тётя Катя для несения этих караулов выдала им многозарядные пистолеты. Мол, эти почти не дают осечек и вообще «wunderwaffe» — «чудо-оружие» по нынешним временам. Пары обойм хватит, чтобы поднять тревогу и отстреливаться от супостата, пока подоспеют солдаты, а большего и не требуется. Ксения по примеру старшей «солдат-девицы» пристегнула кобуру к бедру, чтобы оружие всегда было в буквальном смысле под рукой. И сейчас, когда до её чуткого слуха донёсся тихий, едва различимый глухой скрежет металла по дереву, ладонь машинально легла на петлю застёжки.

Мышь? Или кто-то куда-то решил залезть? Ксения не стала гадать на кофейной гуще, а пригнулась и, скрываясь среди теней, выскользнула в коридор — туда, откуда доносился звук.

Коридор, в который выходили все двери жилых помещений этажа, заканчивалась тупичком, где находились комнатка нянек и маленькая кладовка. И как раз со стороны кладовки шорох и раздавался… Мышь там, или кто покрупнее, а Ксения решила не уходить, пока не убедится, что опасности нет. Затаилась в тени под окном, и холодная рифлёная рукоять пистолета словно сама скользнула ей в руку.

Когда шорох прекратился и всё стихло на добрых четверть часа, она уже было собралась облегчённо вздохнуть и вернуться в кресло, как вдруг дверь кладовки… начала открываться. И оттуда показалась нога — судя по едва видимым в темноте очертаниям, мужская, в чулке и башмаке с пряжкой. Сочтя это достаточным поводом поднять тревогу, Ксения щёлкнула снимаемым предохранителем и гаркнула «по-военному».

— А ну стоять!!!

Это мог быть слуга, решивший поживиться каким-нибудь добром. Это мог быть любовник фрейлины из Дарьиной свиты, дожидавшийся момента, чтобы проскользнуть к своей даме сердца. Это мог быть банальный вор с улицы — куда Девиер смотрит, непонятно. Но это мог быть и убийца. А значит, тревога. Привычка изгнала страх.

Обладатель ноги, услышав крик, не замер, не начал отговариваться и просить пощады. Он выкатился из кладовки весь, целиком, и в руке у него было нечто продолговатое.

Типа пистолета.

Недолго думая, Ксения открыла огонь. Она ещё успела услышать, как сдавленно вскрикнул незнакомец: видимо, одна из пуль его достала. Но одновременно с его криком раздался оглушительный в тесных стенах коридора грохот пистолетного выстрела.

Мир на мгновение вспыхнул алым протуберанцем боли, а затем рассыпался на куски и померк…

5

— Вон он, в окошко сиганул!

— Держи его! Хватай!

— Живым взять!

Последнее — это был приказ царевича Алексея, который тоже, как и все, выскочил из своей комнаты на поднявшийся шум. В одной руке шпага, в другой — пистолет. Нарушитель спокойствия, понимая, что ничего не выгорит, бросился к ближайшему окну и, разбив стекло, выпрыгнул со второго этажа. Хлопнули несколько выстрелов.

— Не стрелять!

Внизу тоже треснула и зазвенела битым стеклом оконная рама: кто-то на первом этаже тоже решил сократить маршрут и бросился следом за прытким убийцей… Алексей велел зажигать свет, где только можно. В коридор выскочили Дарья и две статс-дамы, ночевавшие непосредственно в её комнате — сёстры Арсеньевы. Варвара несла наспех зажжённый масляный фонарик. И даже его скудного желтоватого света хватило, чтобы государыня в ужасе застыла на пороге, зажимая себе рот, а женщины завопили во всё горло.

Ксюша была мертва. Пуля, выпущенная почти в упор, вошла в глазницу и вышла из затылка, разнеся его в клочья. Стена и пол рядом с ней оказались залиты кровью так, что тело в ней едва не плавало. А в руке так и был зажат пистолет.

Опомнившись первой, Дарья схватила визжащих от ужаса дам за шиворот и втащила обратно в комнаты, а сама, выхватив фонарь, бросилась к убитой. Всё-таки ещё теплилась надежда, что это всего лишь тяжелая рана и получится спасти… Но опытный взгляд медика не оставил никаких вариантов. Ксения погибла, притом мгновенно, не успев толком ничего осознать.

Холодное ожесточение — вот что почувствовал Алёша, так и застывший на месте. Не было смысла звать ту, которую он с детских лет почитал за сестру: и так всё ясно.

— Я ж его разорву… — только и смог сказать он, нервно сглотнув комок, ставший поперёк горла.

Он не сомневался: поймают. Он видел дальше по коридору пятна крови на полу: значит, Ксюша успела-таки его зацепить. А раз убийца ранен, то далеко не уйдёт. Не дадут.

Так, собственно, и произошло. Видимо, изловили его буквально в нескольких шагах от Летнего дворца, в парке. И скорее всего сделал это Гриша лично: он ночевал в караулке на первом этаже и имел возможность пуститься в погоню одним из первых. А поскольку бегал Григорий отменно быстро, то и исход этого спринта можно было предугадать заранее. Он и привёл свою добротно одетую добычу, зверски заломив тому руку за спину. Вторая висела плетью: пуля перебила плечевую кость.

Алексей видел, как быстро и страшно изменилось лицо друга, едва в поле его зрения попала мертвая Ксюша. Того аж затрясло. Было заметно, что он лишь титаническим усилием воли удержался от соблазна свернуть пленнику шею.

— Покажи его рожу, — страшным, свистящим шёпотом проговорил Алёша, который, сам того не зная, в этот момент стал удивительно похож на отца.

Гриша одним движением ухватил пойманного свободной рукой за волосы и дёрнул вверх.

— Кикин[45]! — в ярости воскликнул царевич, тыкнув в его сторону пистолетом. — Ах ты ж сука! Тебе же Адмиралтейство батюшка доверил!

— Теперь-то понятно, как могли спокойно вербовать работников лесопилки, а никто о том не знал, — Гриша зло пнул пленника мыском сапога в пяточное сухожилие. Кикин заорал. — Кто тебя сюда послал? Кого приказали убить?.. А ну колись, сука, не то я тебя за сестрёнку своими руками на части разомкну!!!

Свой яростный крик он сопроводил таким ударом по ране, что пойманный завыл от нестерпимой боли.

— Государыню! — прокричал тот, обливаясь слезами. — И царевичей! Велели погубить!

— Кто велел⁈ Что обещал⁈ Говори, тварь!!!

— Не знаю его! Иноземец! Обещал расписки мои вернуть!..

— В крепость его, к Юрию Николаевичу, — распорядился Алёша, и стволом пистолета поддел Кикина за подбородок. — Там пыток не будет. Но и промолчать у тебя, сволочь, не получится.

На миг он пожалел, что должен сейчас остаться здесь: видел, что нужно отдавать распоряжения — вызвать следователей, чтобы восстановили картину преступления, приказать домочадцам сидеть по комнатам, не то все следы затопчут, велеть никого не выпускать из города и гавани, и увести отсюда мачеху, которую тоже начало трясти.

Из души будто изрядный кусок вырвали. Большой и кровоточащий.

6

Они всегда имеют жалкий вид — пойманные убийцы. Кто-то сознательно пытался разжалобить, кто-то делал это помимо воли, но Катя не знала ни одного исключения из этого правила. Хотя Кикина можно было понять: ему крепко досталось во время заварухи и немного — после оной. Но всё равно взрослый мужчина в слезах и соплях представлял собой жалкое зрелище.

— Ты ведь был сегодня днём на приёме у государыни, — ровным, ничего не выражающим голосом говорила госпожа Меркулова. — И вчера. И третьего дня. И каждый раз в разное время — утром, днём и вечером. Дела адмиралтейские, всё такое… Ты изучал время дежурства охраны.

Она не спрашивала — утверждала.

— Хотел знать, кто из троих ночью у опочивальни будет, и пришёл к выводу, что девочка, — продолжала Катя. — Затем после приёма ты заморочил головы прислуге и спрятался в кладовке, где и отсиделся до позднего часа, когда все легли спать. А Ксения услышала твою возню… Следователи считают, что она не сразу начала стрелять, как ты утверждаешь. Следы твоей крови почти на середине коридора, там же на стене следы от пуль. Значит, она тебя сперва окликнула. Возможно, приказала остановиться… По глазам вижу: так и было.

— Тебе не интересно, зачем я это сделал? — обречённо спросил Кикин.

— Это интересно следователю, а мне — нет. Меня интересует иноземец, — Катя выложила на стол папку с выглядывавшими из неё листами бумаги. — Погляди, нет ли его на этих портретах.

— А ежели скажу, что никого не узнал?

— Ты ведь так и сделал, когда Юрий Николаевич недавно предъявлял тебе один портрет для опознания, верно? — единственная Катина усмешка, которую она себе позволила, была мимолётной и такой ледяной, что арестованный поёжился. — Даю вторую и последнюю попытку показать себя человеком, а не мразью.

— А не то?

— А не то… — женщина вздохнула. — Только что сюда приехал царевич Алексей Петрович. Он сейчас там, за дверью, со своим другом Гришей Ачкасовым. Они ведь с детства дружат. И Ксению Иванову они с детства знали, считали её сестрой. И Юрий Николаевич Ксюшу ребёнком помнит. Мы девочку в Ингерманландии подобрали, когда шведы всю её семью вырезали… Я ведь знаю того, чей портрет ты не опознал тогда. Потому мне твои откровения особо не нужны… Ты спрашивал: «А то что?» А вот что: если ты снова поведёшь себя как мразь, я просто встану и выйду отсюда. А Алексей Петрович и Григорий Артемьевич войдут. И одному Богу ведомо, что они втроём с Юрием Николаевичем с тобой сотворят в отместку за сестрёнку. Как тебе перспектива? А ведь этот тип, который тебя в такое втянул — он же уйдёт. Тебя растерзают — а он будет радоваться жизни… Может, у следователя руки коротки добраться до иноземца. Меня же ничто не остановит. Разница лишь в том, что будет с тобой. Подумай об этом.

— Я опознаю его, — неведомо, какой именно аргумент стал решающим, но арестованный наконец перестал шмыгать носом. — Этот, — он кивнул на один из нескольких рисунков. — Он являлся ко мне той осенью, показал мои расписки и велел ждать распоряжений. Он же явился и намедни… с распоряжениями… Я знаю, государь мне вовек не простит. Но уж лучше я взойду на помост своими ногами. Там-то р-раз — и готово. А к заплечным не хочу.

Подозрения подтвердились: это был тот, кого называли Гийомом, один из двух швейцарцев…или «швейцарцев», прибывших в Петербург на шхуне «Артемис». «Следаки» уже вышли на него, наблюдая за шевалье де Сен-Жерменом, а оттуда уже не ниточка — толстенный канал потянулся ко второму швейцарцу, который по легенде прибыл поглядеть на перспективный порт и прикинуть, куда вложить деньги, чтобы приносило прибыль. Вот теперь картинка сложилась.

Покушение на супругу государя и его детей — это объявление войны. То есть они-то могут считать, что просто указывают «холопу» его место, казня его семью. Но у Кати было иное и совершенно определённое мнение.

Что ж, кто хочет войны, тот её получит. Только потом пусть не жалуется.

Интермедия

…Менее всего на свете они ожидали увидеть здесь эту даму.

Маленький, но недешёвый и уютный гостиный дом сейчас был почти пуст: шторма на Балтике распугали купцов, от который в иное время года — после завершения войны — было не протолпиться. Но Старший Брат и Гийом всё ещё квартировали здесь. Дескать, «Артемис» пока не может отплыть, мы переждём.

Они не спали этой ночью, предполагая, что придётся спешно уносить ноги, если исполнитель попадётся живым. Даже попытались сунуться в порт, но вокруг гостиницы шастало столько солдат городового полка, что Старший Брат решил не искушать судьбу. Точно так же решил не испытывать свою удачу шевалье де Сен-Жермен, который благополучно оставался в снятой им комнате в доме на набережной. А когда настал день, и суматоха в городе улеглась, они решили наконец покинуть Петербург. И узнали, что царевич Алексей приказал не выпускать из города ни людей, ни корабли.

Но едва они успели осознать, в какую скверную историю влипли, как выяснилось, что всё куда хуже. И намного. Ведь появление в гостинице этой дамы могло означать только одно.

Их «вели». С самого начала, едва ли не с первых шагов по русской земле. И кто! Беременная женщина…

— Рад вас видеть, мадам, — начало было Старший Брат, но пустой, не выражающий никаких эмоций взгляд женщины остановил его на первых же словах.

— Давайте без увёрток и недомолвок, — таким же ровным, не искажённым ни одной эмоцией голосом сказала дама, прятавшая руки в бархатной муфте с меховой оторочкой. — Мне известно достаточно, чтобы отправить на тот свет вас обоих без суда и следствия. Ибо ваши действия иначе, как объявлением войны, расценить невозможно.

— Мы хотели добиться, чтобы государь всего лишь прислушался к нам, — Старший Брат тоже сменил тон с любезного на предельно деловой.

— Убив его жену и детей? Странные у вас методы принуждения к переговорам.

— Мы хотели показать, что может быть и хуже, намного хуже.

— Не сомневаюсь, — тон женщины сделался ледяным, отчего её акцент стал отдавать металлом. — У меня будет личная просьба к вам, Гийом, — она посмотрела на сопровождающего, за всё это время ни разу не шелохнувшегося.

— К вашим услугам, мадам, — ответил тот, слегка недоумевая.

— Передайте вашим…коллегам одно послание.

— Какое же?

Вместо ответа дама высвободила руку из муфты. Блеснул тусклый металл, показалась какая-то странная насадка на стволе не менее странного пистолета. Тихо, немыслимо тихо хлопнул выстрел — и Старший Брат с аккуратной дырой вместо левого глаза повалился на пол. Его затылок разнесло в кровавые клочья.

— Вот это, — негромко произнесла женщина, направив пистолет на оторопевшего Гийома: ничего подобного случившемуся он не ждал, даже в страшном сне представить не мог. — Без глупостей: там ещё одиннадцать зарядов. Опишете всё, чему сейчас стали свидетелем, только без отсебятины вроде десятка головорезов за моей спиной. Ваши коллеги поймут всё, что я хотела им…передать.

— Не уверен, что они поймут вас так, как вы рассчитываете, — ледяным тоном проговорил Гийом.

— Я надеюсь, они поймут меня правильно, — дама сделала акцент на последнем слове. — Прощайте.

И, даже не думая дождаться ответа, спрятала пистолет в муфту, развернулась и ушла. Словно её здесь и не бывало.

Во второй раз в жизни Гийом был напуган по-настоящему. Первый раз это случилось, когда ему продемонстрировали истинные возможности его нынешних, скажем так, соратников. А сейчас эта женщина в широком платье, с раздувшимся животом, показала, что и она готова идти до конца. Что для неё не существует неприкосновенных особ, каким бы огромным влиянием те ни обладали… Равный соперник: что могло быть хуже?

И теперь, оставшись наедине с остывающим трупом Старшего Брата, Гийом понял, что выбираться из города придётся, имея на хвосте местную полицию. Ведь наверняка эта ужасная дама позаботилась, чтобы на неё не пала даже тень подозрения.

Это не страна. Это стенка, о которую расшибаются даже самые крепкие лбы.

7

Лишь две недели спустя в Петербург явился курьер, который привёз весть о скором приезде государя. Мол, он уже в Москве, явится через десять дней, в последних числах октября. А чума — она где-то под Киевом, в польских владениях.

Для Дарьи этот неполный месяц ожидания превратился в ад. Они перебрались в едва достроенный, ещё не обжитый Зимний дворец, почти сразу после покушения. Вместе с Алёшкой исполнили крайне тяжёлые обязанности по похоронам. Затем готовили город к возвращению Петра Алексеевича — пришлось изрядно попинать нерадивых начальничков, чтобы скорее поворачивались.

И наконец после трёх недель нервотрёпки он приехал. Ворвался в город — иным словом и не скажешь — верхом на взмыленной лошади, грязный, плохо выбритый и пропахший потом, в сопровождении только Алексашки и четверых гвардейцев. Сходу направился к Зимнему дворцу. Это произошло вскоре после полудня, когда Дарья по обыкновению хозяйки дома проверяла состояние дворцового хозяйства и отдавала распоряжения прислуге.

«Матушка государыня! Радость-то какая! Государь батюшка приехал, уже на дворе!» В такую солнечную радость кастелянши Дарья не особо верила, но в то, что он приехал… вернулся… Сердце словно оборвалось, ухнуло в пятки. А когда такое случалось, старшая Черкасова ставила рекорды по бегу на короткие дистанции. Подхватив юбки, она помчалась вниз по лестнице, рискуя поскользнуться и свернуть шею на мраморных ступеньках, пусть даже выстеленных ковровой дорожкой.

Она слышала внизу его голос, шаги — а сердце, как почти семь лет назад давало сбой за сбоем. А когда сбежала вниз по лестнице и увидела его — грязного, плохо выбритого, уставшего… живого… когда он подхватил её на руки…

Она плакала и смеялась — от радости и пережитой боли. Но он вернулся к ней, как и обещал.

Интермедия

— Здравствуй, брат.

— Здравствуй, сестрица.

И обнялись — как брат и сестра.

— Я тебе войну привёз, готовься.

— А я тебе — мир. Недолгий, правда, но уж какой был…

— Ладно, рассказывай.

Глава 17

Курсом зюйд

1

Когда эти земли по новому договору отошли к России, русские не стали ничего выдумывать и назвали шведский город Viborg Выборгом. Шведский гарнизон уже покинул крепость, теперь здесь стоял прославленный Копорский полк, увеличенный с двух до четырёх батальонов. И это было неспроста: именно в Выборге, переход которого под юрисдикцию России окончательно выводил Петербург из-под удара с суши, была намечена встреча заочно помолвленных царевича Алексея Петровича и принцессы Ульрики-Элеоноры. Пышные делегации с обеих сторон уже выехали, с таким расчётом, чтобы войти в город в один день.

Январь 1708 года выдался холодным, но почти бесснежным. Двадцать второго числа по русскому календарю и двадцать третьего по шведскому оба монарших поезда встретились у юго-восточного фаса городских стен Выборга.

Было бы дело летом, устроили бы здесь шикарный палаточный лагерь и устроили воистину королевские гуляния. Но две северные страны не особенно обращали внимание на погодные условия. Правда, пришлось втискиваться в маленький город, не утратив при этом пышности, приличествующей предстоящему династическому союзу, однако обе стороны как-то с этим управились.

Нарочитость, то бишь искусственность всеобщей радости по поводу запланированных мероприятий почему-то казалась местным совершенно нормальной. А вот Катя испытывала дискомфорт. Она самой себе казалась героиней чёрно-белого кинофильма тридцатых годов двадцатого века — той самой эпохи, когда кино ещё недалеко ушло от театра с его преувеличенными жестами и эмоциями. Ощущения были, мягко говоря, не из приятных, но поделать она ничего не могла. Извините, но царская родня не имеет права увильнуть от подобных… политически важных междусобойчиков. Как-никак, эпоха не просто монархий — империй. И королевская свадьба имеет огромное значение, её последствия будут сказываться на исторических событиях ещё долгие годы.

А они, пришельцы из будущего, настолько сильно изменили ход этих самых событий, что теперь сами не без труда могли представить, как те станут развиваться.

Для путешествия с маленьким ребёнком — а Меркуловы наотрез отказались оставлять своего Васеньку на нянек — государь выделил им здоровенную карету с удобствами вроде походной печки. Места в ней хватило не только для них самих и походной детской кроватки, но и няньке комфортно разместиться. А в четыре руки со спокойным, не плаксивым малышом управиться было довольно просто. Да и само путешествие много времени не заняло, царский поезд добрался до Выборга по хорошей, крепко подмёрзшей дороге всего лишь на седьмой день.

2

— Господи, воля твоя… Пусть эта принцесса окажется хотя бы умной…

— Судя по тому, что она делала в той истории, надежда слабая. Крепись, Алёшка.

— Умеешь ты воодушевить, тётя Катя…

— Не в моих привычках давать ложную надежду, дружище. В твоём случае лучше сразу знать, с кем имеешь дело… И я тебя прошу, Алёша, ни капли хмельного. Тебя с него знатно плющит, не хватало ещё оскандалиться.

— Жаль. Я б выпил… для храбрости… Ну, да Бог с ней, с этой принцессой, и с корявыми живут…

Алексей Петрович на восемнадцатом году жизни научился наконец владеть лицом. При виде страшненькой, с длинным, словно обрубленным на конце носом, шведской принцессы, оказавшейся куда…реалистичнее своего портрета, он мысленно застонал. Но при этом изображал радостную улыбку. Судя по всему, Ульрика-Элеонора, похожая на женский клон своего брата, играла в ту же игру — улыбалась, а в глазах то и дело мелькала смертная тоска. Что ж, чувства этой пары явно взаимны. Они оба сказали «да» лишь из политической целесообразности. Но всем на это было плевать.

Петру Алексеевичу нужен был залог мира со Швецией, и принцесса Ульрика-Элеонора будет таковым залогом. Карлу Шведскому требовалось развязать себе руки для дальнейших авантюр в Европе — и браком сестры он обеспечивал себе более-менее надёжный тыл. Фридриху Голштейн-Готторпскому требовалось расчистить путь своего малолетнего сына к шведскому престолу — и убрав младшую принцессу из Стокгольма, он делал маленького Карла-Фридриха единственным кронпринцем. Много кого на континенте устраивал этот брак, обеспечивавший нормальную морскую торговлю. Конечно, ослабление Швеции радовало всех, кроме Франции. А вот усиление России мало кому понравилось. Вместо «хулигана» Карла Европа получала неугомонного Петра. Потому первый шаг в установлении династических связей с европейскими царствующими домами многие сочли хорошим знаком. Если Романовы станут одними из них, то в будущем сделается возможным на оных влиять через родственные связи.

Вероятнее всего, европейские монархи плохо знали Петра Алексеевича. Он был горазд на самые разные сюрпризы. Например, о том, что самому королю Швеции по секретным статьям договора сватают царевну Екатерину Ивановну, знали считанные люди. С объявлением не торопились, так как твёрдого согласия со стороны Карла пока не последовало. Да его до поры и не требовали, считая, что сразу два брачных союза между царствующими домами соседних стран — это перебор. Была ещё одна причина, по которой о подобных планах помалкивали: все расклады строились на том, что Карл не собирается ни на ком жениться, а значит и прямых наследников у него не будет. Сколько планов полетит в тартарары, если он всё-таки придёт в разум и решится исполнить долг монарха — продолжить королевский род!

А пока суд да дело, с бракосочетанием тянуть не стали. Быстренько организовали не по-лютерански пышное венчание, после чего был устроен богатый пир. На молодожёнов, имевших весьма бледный вид, опять же особого внимания не обращали: за ними будущее, а живут все в настоящем. Да, им надарили кучу подарков, сыпали поздравлениями разной степени искренности, но главными героями сегодня были не они.

3

Пожалуй, впервые с того позорного мига, когда пришлось отдать шпагу в знак признания поражения, Карл не чувствовал себя пленником. И это несмотря на не слишком радостные думы.

Он был в ярости.

Мерзавец, герцог Голштейн-Готторпский, настолько откровенно примерял шведскую корону, что стал вызывать раздражение даже у тех, кто ему симпатизировал. Более того, этот дурак ещё и надрался на радостях.

— Тот случай, когда своего ума не вставишь, — негромко сказала ему дама Меркулова, кивнув в сторону герцога. — Феерический придурок.

— Редко когда я бываю с вами полностью согласен, но в данной ситуации вы правы, — зло проговорил Карл. — Фридрих всегда был невыносим, а сейчас — тем более. Стоило ли затевать бракосочетание моей сестры, чтобы вознести этого недоумка?

— Уверена, ваше величество найдёт способ сбить с него спесь.

— Такой способ есть, но мне он не очень-то нравится…

И одним залпом осушил бокал до дна.

— Царевичу тоже невесело, — напомнила ему Катя. — Но ради своей страны он сделал шаг, которого требовали обстоятельства.

— Не вижу особых причин, по которым мне стоило бы жертвовать своей свободой. Пожалуй, кроме одной…

Если бы взгляд мог испепелять, герцог Голштинский сейчас превратился бы в кучку тлеющих угольков. Не преуспев в дистанционном воздействии на супруга старшей сестры, Карл сам налил себе ещё вина и снова выпил залпом полный бокал. Госпожа Меркулова только хотела напомнить ему о печальных результатах единственной попытки перепить Петра Алексеевича, как его шведское величество решился на отчаянный шаг. Но чего не сделаешь, дабы усадить в лужу родственника, который открыто делит твоё наследство, притом у тебя же на глазах. Налил себе уже третью порцию вина, однако пить пока не стал.

— Господа, я хотел бы произнести поздравительную речь в честь новобрачных, — громко сказал Карл, поднимаясь.

Из уважения к монаршей особе гости мгновенно прекратили все разговоры и тоже встали со своих мест, готовясь с почтением выслушать, что скажет этот молодой коронованный сумасброд.

— Я желаю глубокоуважаемому кронпринцу и своей сестре быть мудрыми и осмотрительными при выборе друзей, — произнёс он, подняв бокал. — В будущем это убережёт их по меньшей мере от разочарований. Давайте осушим наши бокалы за мудрость и осмотрительность.

— Прекрасное пожелание, брат мой, — сказал Пётр Алексеевич. — Присоединяюсь.

Гости одобрительно зашумели, а новобрачные сердечно поблагодарили за столь мудрый совет. За тост, провозглашённый коронованной особой, полагалось пить стоя. А когда бокалы показали дно, Карл Шведский выкинул очередной номер.

— Полагаю, молодожёнам надобен пример мудрого выбора, — продолжал он. На губах улыбка, а в глазах — злой огонь. — Что ж, я готов продемонстрировать, как это выглядит… Брат мой Петер, я прошу руки вашей племянницы, принцессы Екатерины.

— Не имею ничего против, — с готовностью ответил «брат Петер». — Надобно теперь у неё самой спросить, таков у нас нынче обычай, не в пример прошлым летам.

Разумеется, принцесса Екатерина, скромно потупив глазки, заявила, что счастлива принять столь лестное предложение. Публика была потрясена подобным поворотом событий. Но два человека из числа собравшихся готовы были разорвать в клочья и испепелить этого…короля шведов, готов и вендов. Вдовствующая царица Прасковья Фёдоровна, как классическая тёща из анекдота, не устроила знатный скандал только потому, что государь устремил на неё весьма многообещающий взгляд: мол, не лезь, дура. Её ведь никто не поставил в известность о планах Петра на старшенькую, потому сюрприз вышел ещё тот. И герцог Голштинский, которому возможный брак драгоценного кузена спутал все карты, тоже пребывал в прострации. Правда, тому оставалось надеяться, что этот союз останется бездетным, либо родятся дочери, но глядя на крепкую здоровую Екатерину Ивановну, следовало ожидать, что хотя бы одного сыночка она всё же на свет произведёт.

Что ж, эпатировать публику Карл умел очень хорошо, у него получилось и в этот раз.

— …Что я вам говорил? — Пётр Алексеевич был доволен собой. Отозвав жену и её сестрицу в сторонку, он подмигнул обеим. — Дюка Голштинского стоило звать только ради сего скандала. Ничто иное не заставило бы Каролуса в разум прийти.

— Признаю, была не права, — усмехнулась Катя. — Ты этого…чудака давно знаешь.

— То-то же.

— А Карл пусть скажет спасибо своему покойному батюшке — за то, что ему не нужно испрашивать разрешения на брак у риксдага, — в голосе Дарьи промелькнула мстительная нотка. — Представляю, что там начнётся, когда они узнают. Но мы завязали такой узел, что как бы не попытались его мечом разрубить.

— Обязательно попытаются, — сказал государь. — А я готов.

Интермедия

— Я полагаю, в скором времени меня отзовут и пришлют иное лицо, — сказал посланник королевы Анны, мистер Гудфэллоу. — Здесь надобен более изворотливый и коварный ум.

— Полагаю, мне тоже вскоре придётся отбыть на родину в связи с…повышением уровня представительства, — ответил ему поверенный в делах Франции шевалье де Сен-Жермен. — Я недостаточно знатен, чтобы быть полномочным послом своего короля.

— Вот как… В таком случае остаётся поздравить мою королеву с тем, что она избирает послов не по знатности, а по их личным качествам. На месте его величества Луи Пятнадцатого я бы доверил посольство именно вам.

— Благодарю за комплимент, друг мой, однако я нисколько не огорчусь, когда сдам дела и уеду… Эта страна меня не принимает и моё влияние на идущие в ней процессы минимально. А вы, как я погляжу, прижились.

— Ранее для хорошей дипломатии в России требовалась могучая печень, чтобы выдерживать царские пиры. Теперь необходимы иные качества. Потому я и говорю о скором отъезде… Россия сильно изменилась за последние годы, очень сильно. Это совсем не та страна, в которую я прибыл… Когда это поймут в Версале, они — я надеюсь — пришлют сюда не просто титулованного посланника, но посланника, обладающего изрядными изворотливостью и коварством. Иной при новом царском дворе не добьётся успеха… особенно сейчас, когда с Россией приходится считаться.

— Боюсь, в Версале решат, что Россию следует вернуть в прежнее состояние дикой окраины Европы.

— Увы, я боюсь того же. Подобное желание может возникнуть не только в Версале, и это не означает ничего хорошего… Медведь проснулся, друг мой, и загнать его обратно в берлогу уже невозможно. Можно только убить…

4

Бывают королевские браки по политической необходимости, от отчаяния, от безысходности, из расчёта. Но брак из вредности — на это, пожалуй, был способен один только Карл Шведский, король-хулиган. Его неожиданное предложение руки и сердца племяннице русского царя привело европейский политический бомонд в состояние ступора. Швед, фанатичный лютеранин, ещё недавно не считавший русских за христиан, готов вступить в брак с православной принцессой!

Кто-то тут же к месту припомнил свадьбу французского короля Генриха Первого и русской принцессы Анны. Правда, она имела место в одиннадцатом веке, но кого сейчас интересовала такая подробность? Важен был прецедент и его нашли. Это изрядно смутило французских Бурбонов, так как им напомнили о родственных связях с русским царствующим домом. Ведь, как выяснилось, Романовы с Рюриковичами тоже в родстве, через князей Шуйских. Но переполох в Европе поднялся знатный. Это что же получается, теперь придётся учитывать интересы России? Вы шутите?

Шутками, впрочем, и не пахло. Скоропалительный брак шведского короля был не менее разрушителен для «европейского равновесия», чем его военные походы. Россия стала полноправной балтийской державой, её флот разрастался со скоростью, какой ранее не видели. Её армии после Полтавы и Крымского похода — боятся. Тем более, что последняя кампания дала Петру Алексеевичу ключ от Чёрного моря — Тавриду. Теперь северный фланг России прикрыт: Швеция связана по рукам и ногам не только договором, но и двумя брачными союзами. Идти и воевать на западе, встревая в войну за испанское наследство, Пётр Алексеевич не намерен: дураков нет — таскать каштаны из огня для Габсбургов, пусть сами там с французскими кузенами разбираются. Линкор под названием «Россия», едва сойдя со стапелей, отправляется курсом зюйд.

Эпилог

1

— Зря, что ли, англичане рвутся в Индию да Африку, — говорил Пётр Алексеевич, расстелив на столе большую карту. — Нам те земли не для грабежа потребны, а ради торговли и стоянок для кораблей. Однако пока османскую пробку не вышибем, в океан нам не выйти и к торговле со странами южными не присоединиться… Абрамка! А ну тащи карты из верхнего ящика!

Подросток лет четырнадцати отличался от своих русских сверстников тем, что имел коричневую кожу и курчавые волосы. Впрочем, на том вся разница и заканчивалась: такой же любознательный и шустрый парнишка, как и прочие государевы денщики. Он уже успел забыть о том, что был подарком османского султана русскому царю — в знак мира и согласия. Турецкая делегация во главе с Гюрджю Юсуф-пашой тогда прибыла в Москву и Петербург ради переговоров. Первоначальные планы развязать войну с Россией наткнулись на непреодолимое препятствие: чуму, истребившую более половины лучших воинов Высокой Порты. Может, и набрал бы султан Ахмед Третий новое войско, да та же зараза смертным вихрем пронеслась по империи, убив изрядную часть населения… Пётр Алексеевич охотно пошёл на мирное соглашение: ему тоже требовалось время, чтобы как следует укрепиться в Тавриде и Новороссии — бывшем Диком Поле, где вдоль трактов пусть робко, но уже возникали новые городки, а крестьянская соха впервые за сотни лет вспахала этот плодороднейший чернозём.

А в пределы России — впервые за всю историю поветрий — так и не вступила. Показалась краешком в приграничных селениях, да и сгинула от голода: в тот год крыс и мышей было истреблено разными способами столько, что переносить болезнь стало некому. Больных людей удержали карантины, а заразу, распространяемую бессимптомными носителями, уничтожали благовонные курения и полотняные платки, пропитанные крепким соляным раствором и высушенные, коими закрывали носы и рты. Поговаривали, будто сама царица таково от чумного поветрия убереглась.

Юсуф-паша, слывший противником войны с Россией, привёз множество богатых даров, среди которых были и два чернокожих мальчика — два брата, сыновья князя племени котоко. Младший арапский княжич, крещёный Алексеем, впрочем, особыми дарованиями не блистал. Из денщиков его уже прогнали за леность, теперь он подвизался в роли барабанщика фузилерной роты лейб-гвардии Преображенского полка[46]. А старший, которому при крещении дали имя библейского патриарха — Авраама — оказался смышлёным и проворным. Очень быстро выучился говорить, читать и писать по-русски, да так, что к четырнадцати годам не было слышно даже тени акцента. С той же лёгкостью ему давались прочие европейские языки и разнообразные науки, на какие только сыскались учителя. А что до науки военной, то он как прилип к егерям, так в их учебной роте и остался. Даже сейчас щеголял егерским мундиром с белой ученической нашивкой.

Ворох карт он принёс за считанные секунды — воистину, одна нога здесь, другая там.

— Вот, — государь выбрал из этой пачки пару нужных и ткнул в полуостров Индостан. — Вот куда они лезут. И туда ведут две дороги — морская и сухопутная. С морской всё ясно, мы на те пути не скоро выйдем. А сухой путь… Ну-ка, Абрамка, попробуй догадаться, где он пролегает.

— Да аккурат через Россию, твоё величество, — звонко сказал мальчишка, глядя в карту.

— Вот! — снова повторил государь и, кивнув в сторону юного денщика, обратился к своим ближникам. — Недорослю то понятно. А вам, зрелым мужам, я объяснять должен, почто цены на лён, пеньку и мачтовый лес стали поднимать. Торговля торговлей, а задёшево продавать англичанам то, из чего они свои военные корабли делают — всё равно, что дарить им верёвку, на коей они нас однажды повесят.

— Так ведь озлятся за новые цены, государь-батюшка, и полезут. Или натравят кого, — сказал кто-то из Долгоруковых.

— Может, и полезут, ежели совсем из ума вышли…

Три года мира Пётр Алексеевич использовал, как сказали бы пришельцы из будущего, «на всю катушку». Отсутствие необходимости платить саксонцам и датчанам «за союзничество», отсутствие трат на заведомо провальные проекты, битьё по кое-чьим загребущим ручонкам, потёкший в казну ручеёк налоговых поступлений от внешней торговли, да и много чего не было в этой истории ещё добрых лет семьдесят, а то и сто — всё это позволило за десять лет увеличить бюджет страны почти втрое. Один только остановленный графом Черкасовым грабёж Строгановыми богатейших месторождений полезных ископаемых дал бюджету дополнительные полмиллиона в год. Царёв шурин быстро отбил охоту сибирских чиновников к незаконным поборам ясачных и к частным гешефтам на приграничной торговле с Китаем. А с Демидовыми весьма сдружился, время от времени подбрасывая им неплохие идеи технического характера. Так что Урал и Сибирь из чёрной дыры, поглощавшей казённые деньги, довольно быстро превратились в источник стабильного дохода и полигон по внедрению инноваций. И не последнюю роль в этом играли шведы, оставшиеся на русской службе. А что касается воровства… Доходило до анекдота: если Евгению Васильевичу давали взятки — он исправно их брал. А потом те деньги с соответствующими письменными пояснениями отсылал в Петербург: мол, задолбали уже своими хабарами, скунсы вонючие, а ты, дорогой родственник, эти тысячи правильно пристроишь.

Таврида пока денег не приносила, только требовала — надо было уже не восстанавливать старые крепости, а по факту строить на их месте новые. Но так как «новые» это очень дорого, то приходилось укреплять то, что уже есть. Время поджимало: скоро Османская империя оправится после удара чумы, и тогда войны не избежать.

Франция под властью нерешительного Луи Пятнадцатого слабела и сдавала позиции. Принц Филипп, его младший сын, ещё не так давно настаивавший, чтобы его именовали не иначе, как королём Испании, незаметно потерялся на фоне череды поражений французских войск в самой Испании. Но и имперцы, несмотря на все победы принца Евгения Савойского, не чувствовали себя «на коне». Чума прошлась и по имперским землям, но основная проблема была в Англии — вернее, уже в Великобритании — которая расталкивала локтями и побеждающих, и проигрывающих, и тех, кто был в стороне. И если королева Анна ещё как-то сглаживала острые углы, то, когда она внезапно умерла этой зимой, и на трон взошёл Георг Ганноверский, островная политика окончательно превратилась в нечто омерзительное. Британские посланники начали разговаривать с главами европейских государств как с подчинёнными, используя невесть откуда вброшенную идею завершить войну за испанское наследство коронацией нейтрального монарха как повод всех перессорить. А мистер Уитворт, который приехал в Петербург в качестве британского посла, стал открыто лоббировать бизнес-интересы Сити, прикрываясь дипломатическим статусом.

Российская дипломатия прилагала все усилия, чтобы в Европе на этом фоне не возник блок стран, на который могла бы опереться Османская империя. Более того: из России стали ехать посланники нового толка — молодые, как правило незнатные. Изредка среди них встречалась громкая фамилия, но подавляющее большинство — либо мелкие дворяне, либо выслужившиеся, а то и вовсе бывшие солдаты. Они не пытались банально кого-то подкупить, как это было раньше, а оперировали точными данными, получить которые могла только разветвлённая агентурная сеть. Благодаря этим данным они разговаривали с политиками стран пребывания куда более аргументированно, чем ранее. И когда англичане стали вести себя на континенте как в собственной колонии, русские дипломаты словно по команде стали исподволь, постепенно и ненавязчиво продвигать тезис: надо объединяться против этих лавочников. И кое-какие подвижки в этом направлении уже были заметны. Во всяком случае, невесть откуда взявшиеся деньги и оружие у Джеймса Стюарта, младшего брата почившей королевы, стали большим и воодушевляющим подарком шотландцам и крайне неприятным сюрпризом для англичан. Большая драка там только намечалась, но уже было понятно, что в этой истории одной битвой при Престоне[47] не ограничится. Да и исход её может быть несколько иным.

Самое деятельное участие в подготовке войск Претендента, как называли Джеймса Стюарта, принимал не кто иной, как Карл Шведский. Компенсацию англичанам за захваченные ранее корабли он, конечно же, не выплатил, сославшись на финансовые затруднения, чем сильно разозлил английских судовладельцев. А теперь он, лютеранин, с распростёртыми объятиями принимал в Швеции английского принца-католика. Постепенно в Швецию возвращались те каролинеры, которые отработали своё в России и решили там не оставаться. Они снова становились под ружьё, как призывал их король, и занимались инструктажем «этих тупоголовых островитян», отчего-то вздумавших воевать против своего монарха-немца. Дело шло к тому, что однажды изрядно ощипанный, но всё ещё достаточно сильный шведский флот высадит десант на шотландском побережье, где, по уверениям графа Мара, Претендента ждут как освободителя. Каролинская пехота на Острове, переброшенная в поддержку пятнадцатитысячной армии горцев… Что ж, история с территорией датского права рисковала повториться почти тысячу лет спустя.

А сам Карл Двенадцатый мечтал погибнуть со славой в этом походе. Свой долг он выполнил — династию продолжит маленький кронпринц Густав-Адольф. Остальное короля-авантюриста не интересовало.

Подвижки начались, когда слабые руки Луи Пятнадцатого окончательно выпустили бразды правления, и их подхватил Филипп Орлеанский. Поначалу герцог был скептически настроен по отношению к Джеймсу Стюарту, но, когда ему предоставили кое-какие цифры и письма, почему-то передумал. И с некоторых пор во французских гаванях стали в товарных количествах появляться англичане при деньгах, охотно посещающие католические храмы и вербующие в портах «отчаянных молодцов» для некоего предприятия. Судя по их активности и готовности судов, которые они фрахтовали, час «иск» был уже не за горами.

И в этот самый момент, когда в Лондоне самые умные начали бить тревогу, а в парламенте заговорили об ускорении постройки новых кораблей, Россия взвинтила отпускные цены на стратегически важные товары — мачтовый лес, лён для парусов и пеньку для канатов. Мотивация Петра была проста, как медная полушка: мол, Таврида и Новороссия нуждаются в серьёзных денежных вложениях, потому и цены поднимаем, просим отнестись с пониманием. В самом деле, почему бы не заработать на повышенном спросе. Понимать это в квартале Сити не желали. Оттого тон британских посланников в Европе сделался одновременно и более льстивым, и более требовательным: они пытались найти дураков, согласных повоевать с Россией вместо них.

Британия желала воспользоваться слабостью Франции и отнять её колонии. Для этого нужен флот, много кораблей. Но Россия самым подлым образом хотела на этом нажиться, а сие недопустимо. Наживаться имела право только одна страна — та, которую Братство избрало своей штаб-квартирой. И был вариант развития событий, где Британии это удалось, пусть и не в полной мере. Вот только здесь ситуация складывалась для неё гораздо хуже, чем в той истории.

Оттого и был так оптимистично настроен Пётр Алексеевич. У этого капитана были новый корабль и надёжные лоцманы, хорошо знавшие фарватер.

— Ну, господа мои, завтра в полдень собираемся в Летнем саду, — сказал государь, завершая совещание со своими ближниками. — Намерен показать вам нечто такое, чего ни у нас, ни в Европе ещё не бывало.

2

Надо сказать, насчёт «ещё не бывало» государь слегка преувеличил. Бывало, но так, в виде действующей модели. И двух лет ещё не прошло, как некий португалец по имени Бартоломео де Гусман демонстрировал королю Жуану Пятому маленький бумажный аэростат, наполняемый теплом и дымом от подвешенной под оным жаровни[48]. Король весьма заинтересовался этим изобретением, но дальше прототипа дело не пошло. Влезла инквизиция, и изобретателю пришлось свернуть работу над более крупным летательным аппаратом. А вскоре святому отцу Бартоломео де Гусману пришло письмо из далёкой России, из которого удивлённый естествоиспытатель узнал, что царь Педру давно работает над созданием не прототипа, а действующего летательного аппарата. И приглашает приехать в его страну: мол, вместе-то что-нибудь путное придумаем. Мог ли сеньор Бартоломео усидеть на месте? Конечно же, нет.

Результатом их совместных усилий стал большой, около десятка шагов в поперечнике, шар из нескольких слоёв бумаги, наклеенной на шёлковую основу особо сваренным клеем, гибким и не пропускающим воздух. Шар был опутан тонкими верёвками, которые внизу сплетались в причудливую сеть, а затем в канаты, удерживающие под ним большую корзину из толстой лозы. Под горлышком шара, натянутым на деревянную рамку, висела какая-то металлическая конструкция, назначение которой с трудом угадывалось из её очертаний. Впрочем, когда там открыли заслонку и разожгли огонь, стало понятно, что это нечто типа жаровни.

Рама горловины шара, пока ещё представлявшего собой тряпичную цветную «колбасу» на траве, была закреплена на толстых шестах, крепко вбитых в землю. Но вот два человека — один в цивильном, с галстуком католического патера, а второй в мундире поручика бомбардирской роты Преображенского полка — начали при помощи хитрой конструкции раздувать огонь в жаровне, горячий воздух стал постепенно наполнять оболочку.

К моменту, когда вельможи и зарубежные гости прибыли на торжество в Летний сад, здоровенный шёлково-бумажный шар уже колебался над горловиной, поднятый силой горячего воздуха. Ещё немного, и будут обрублены удерживающие его на жердях канаты. Гораздый на яркие рекламные акции Пётр Алексеевич велел выкрасить оболочку в цвета собственного штандарта, который не менялся со времён Полтавы — белая, синяя и красная полосы, на которых по текущей моде прорисовали жёлтым геральдических орлов и государевы вензеля.

— Занятное зрелище, — проговорил мистер Уитворт, не без интереса разглядывая эту конструкцию. — Теоретически он обязан взлететь, ибо дым, коим наполняют шар, всегда поднимается ввысь. Но что, если государя ожидает судьба Икара?

— Государь всё же не Икар, и изобретение своё устроил несколько иначе, нежели восковые крылья с перьями ощипанных птиц, — не без иронии возразил ему датский посланник Юль. — Насколько мне известно, он несколько лет потратил на тщательные расчёты, а весной сего года где-то под Новгородом производились испытания. Я получил совершенно достоверные сведения, что полноразмерная модель без людей в корзине пролетела по ветру около мили и благополучно спустилась наземь.

— Что ж, в таком случае есть основания полагать, что люди также смогут благополучно спуститься на землю, — задумчиво произнёс прусский посол Густав фон Мардефельд[49].

— Я слышал, государь планирует пересечь реку, пролететь над крепостью и совершить посадку за городом. Ветер благоприятствует сему плану, — сказал шевалье де Сен-Жермен. — Но обратно придётся возвращаться верхами. Увы, люди хоть и дерзают подниматься в небо, но всё ещё в воле ветра.

— Воля Аллаха суть основа мироздания, — философски заметил Юсуф-паша, оставшийся в Петербурге в качестве посла Османской империи. Говорил он, как и все дипломаты, присутствовавшие на торжественной церемонии, по-французски. — Всевышний воздал человека, чтобы тот ходил по земле. Но… если не мечтать о небе, то каков тогда смысл жизни? Я старик, однако скажу честно — хотел бы сейчас оказаться в той корзине.

— А вот и государь, — англичанин кивнул в сторону аллеи, ведущей к Летнему дворцу. — Со свитой, конечно же. И её состав меня нисколько не удивляет.

На соседней лужайке парка с самого утра была разбита нарядная белая палатка. Пока она пустовала, охраняемая караулом семёновцев, но сейчас часть государевой свиты направилась прямо к ней. Посланники сразу отметили, что эта часть почти поголовно состояла из дам и детей. А сам Пётр Алексеевич, сопровождаемый лишь десятком человек, направился прямо к шару.

— Наследник, князь Меншиков, канцлер, полковник Меркулов, трое офицеров, коих я знаю плохо, ея величество… и, конечно же, её сестрица, — едко заметил де Сен-Жермен. — Эта дама не могла не сунуть свой нос.

— На её месте вы поступали бы так же, шевалье, — возразил Юст Юль.

— Слава Богу, я не на её месте, и…

— Всем известно о вашем с нею личном конфликте, но не могли бы вы немного помолчать, шевалье? — речь француза была прервана в самом начале послом Священной Римской империи германской нации — молодым графом Стефаном Кински. — Начинается самое интересное.

И посланники, дружно раскланявшись перед приближавшимся государем, принялись внимательнейшим образом наблюдать за происходящим.

3

— Алёшка, — Пётр Алексеевич привлёк сына к себе и негромко заговорил ему на ухо. — Ежели со мною что случится, всё на тебе. Всё тебе доверяю.

— Не подведу, батюшка.

Алексей Петрович хоть и возмужал за минувшие годы, но в его глазах всё ещё то и дело угадывалась тень опаски. Детство, прошедшее в животном страхе перед отцом, сказывалось до сих пор. Но «терапия», которую применила к приёмному сыну Дарья, подействовала. По крайней мере, Алёшка научился если не принимать собственные решения, то хотя бы правильно выбирать советников.

С женой, правда, не свезло, но по нынешним временам это норма. Они с Ульрикой-Элеонорой кое-как родили одну-единственную дочь и благополучно разбежались по разным углам, редко пересекаясь на официальных церемониях. Государь поначалу злился, требовал, чтобы молодые не дурили, но вскоре поостыл. У него в запасе ещё три сына и долгожданная доченька, притом мальчишки весьма перспективные. Пусть Алёшка со своей шведкой не мирится, всё равно будет кому дело продолжить.

— А ты, сестрица, если вдруг что, за всеми гляди, — так же негромко сказал Пётр Алексеевич, когда подошёл к Кате. — Ты у нас теперь из юбки не вылезаешь, да боятся тебя, словно ты всё ещё солдат.

— А я теперь всегда солдат, братец, — ответила ему свояченица. — Хочу я того или нет.

— Потому и говорю — гляди за всеми. Особливо за Алёшкой моим, не то дров наломает. С Алексашкой сложнее будет, да я ему ничего, кроме армии, и не доверю.

— С Богом, брат. За это не переживай. Мы не для того десять лет у тебя на службе, чтобы всё слить…

Дарья показалась из палатки, уже переодевшись в свою старую «цифру». Годы и рождение четверых детей не слишком фатально сказались на её фигуре: девичьей стройности, понятно, уже нет, но по крайней мере она не превратилась в кадушку с салом, как подавляющее большинство местных дам. Прежний мундирчик без знаков различия налез на неё без особенных проблем. В руках матушка-государыня Дарья Васильевна несла пару тёплых плащей, две мужские шляпы и свою старую курточку защитной расцветки.

— Не передумала? — спросил государь.

— Нет, — Дарья отрицательно покачала головой. — Куда ты, туда и я.

— Ты же высоты боишься, на лестнице и то голова кружится.

— Боюсь, — она хитро и весело улыбнулась, и подала португальцу тёплые вещи. — Вот, держите. На высоте холодно даже летом. Кто в горах бывал, тот подтвердит.

— Выдержит ли шар четверых? — забеспокоился поручик Корчмин.

— Может и не выдержать, — уверенно сказал Пётр Алексеевич. — Посему ты с нами не летишь.

— Но как же, твоё величество?..

— У меня наследники есть. А Корчмин у Отечества один, — заявил государь, и добавил уже тише: — Довольно, что я не запретил тогда Орешкину в бой идти, а стоило бы.

— Твоя правда, государь, — Васька с неудовольствием, но всё же полез из корзины. — И то сказать, сегодня ровно пять лет со дня Полтавской баталии. Лучшего способу почтить память того, кто идею сего дымного шара нам подал, и не придумать.

Хитрые петли, удерживавшие шар на жердях, были одновременно сброшены, и шар, под горлышком которого всё сильнее разгоралась жаровня с металлической вертикальной трубой, начал подниматься ввысь. Сперва медленно, затем всё быстрее и быстрее.

Во время старта к самому ограждению шара допустили немногих, и среди оных были не только наследник и его младшие братья, но и супруги Меркуловы. Радостно было смотреть на них, с трогательной нежностью относившихся друг к другу. И к своему маленькому Васе, которого отец семейства держал сейчас на руках — чтобы любопытный малец мог получше разглядеть происходящее. Разинув рот от изумления и восторга, смотрел ввысь чернокожий денщик государев — Абрамка Петров[50]. На лице бывшего денщика, а ныне светлейшего князя Меншикова, напротив, читалась тревога: мол, опять ты, мин херц, затеял опасное дело. А Василий Корчмин смотрел вслед поднимающемуся шару с восхищением и сожалением, что не случилось быть в той корзине…

4

— Как символично, — не без иронии произнёс Юст Юль, провожая взглядом трёхцветный «дымный» шар и стараясь не показать, как ему страшно. — Мы с вами, господа, стоим на твёрдой земле, что, несомненно, делает нам честь, а Россия поднимается в небо.

— Опасная затея — эти полёты, — с сомнением проговорил мистер Уитворт. — Мало ли, какие препятствия могут встретиться на пути тех, кто дерзает летать в небесах, вопреки замыслу Всевышнего. И нет ли здесь богохульства? Ведь возноситься в небо ранее люди могли лишь волей Божией и лишь по достижении святости.

— Если бы в той корзине сидел англичанин, вы бы сказали совсем иное, — насмешливо заметил поверенный в делах Франции. — Давайте смотреть правде в глаза, господа: Россия встала на путь развития науки и техники, и отменить сие никто не в силах, кроме Господа Бога.

— Но если этот шар сейчас упадёт и разобьётся…

— Ничего не изменится, почтенные, — снова подал голос Юсуф-паша. — Аллаху было угодно сделать людей смертными, но дела могут быть бессмертны, если есть кому их продолжить.

Когда днище корзины уже было почти вровень с макушками деревьев, нарочно насаженных по краям парка, все услышали звонкий мальчишеский голос:

— А ежели винтовальную машину под днищем приспособить, да провести передачу в корзину, чтоб те винты крутить и саму её поворачивать так и эдак, и противу ветра идти получится.

Ну, конечно, это Петруша. Кто ещё в свои девять лет хвостом бегал за папенькой, интересуясь всем, что почтенный родитель затевал, рассчитывал и строил. Услышав реплику ребёнка, господа послы переглянулись.

— Думается, слово «если» в вашей речи было излишним, Юсуф-эфенди, — без особого удовольствия сказал Чарльз Уитворт.

— Подобный шар возможно прострелить в нескольких местах, чтобы дым вышел, и он перестал подниматься, — задумчиво произнёс шевалье де Сен-Жермен, начиная задумываться о военном потенциале нового изобретения.

— Вы лучше представьте, что случится, ежели люди, садясь в ту корзину, не забудут прихватить с собой несколько сумок, в которые положат гранаты с длинными фитилями, — осадил его англичанин. — В этом случае останется лишь помолиться за души их противников.

Господа посланники призадумались: похоже, в Европе восемнадцатое столетие от Рождества Христова рисковало стать крайне непростым.

Интермедия

…Пламя слегка пригасили, так что адовой смеси углеводородов лёгкой фракции, которую добыли из нефти, сотню бочек которой доставляли в Петербург ежемесячно, должно было хватить на весь полёт и даже на плавный спуск. Гудение в трубе стало тише.

Пассажиры, они же воздухоплаватели, давно оторвались от созерцания провожающих. Шар ещё над Адмиралтейской стороной был подхвачен лёгким ветром зюйд-ост-зюйд, редким в этих краях. Вначале под корзиной, постепенно уменьшаясь, проплыла Петропавловская крепость и шпиль деревянной церкви. Затем аэростат поднялся ещё выше, а ветер сделался просто ледяным. Тут-то и пригодились тёплые вещи, припасённые хозяйственной женщиной — супругой государя.

— Идём по ветру, держимся курса, — сообщил тот, сверившись с картой, которую порывы то и дело пытались выхватить из его рук. — Как пересечём город, огня не прибавляй. Слышь меня, Варфоломей Францевич?

— Станем спускаться за городом, ваше величество, — кивнул португалец, говоривший по-русски с очень сильным акцентом. — Но поглядите, как прекрасен Божий мир!

Отсюда, с высоты не менее полутора вёрст, окоём сделался непривычно огромен. Горизонт удалился на чудовищное расстояние — не менее восьми десятков морских миль. Они видели даже Выборг, до которого сто двадцать вёрст по прямой, что уж там говорить о куда более близкой Ладоге. И вообще под шаром словно расстелили гигантскую карту. А море в этот ясный день представляло собой зеленовато-голубое, покрытое рябью мелкой волны, зеркало, отражавшее солнце в виде сверкающей дорожки.

— Ну, что, Дарьюшка, не страшно тебе? — Пётр Алексеич не удержался от подковырки, пусть и беззлобной.

— А вот и не страшно, — со смехом ответила ему супруга. — Совсем не страшно — потому что я с тобой.

Эмоции переполняли всех троих. И если португалец истово молился, глядя на мир под воздушным шаром сквозь слёзы восторга, то эта парочка стояла, крепко обнявшись.

— Мы ведь первые в небе! Первые! — закричал Пётр Алексеевич, сорвав шляпу с головы. — Вот вам! И к звёздам тоже первыми полетим, попомните мои слова!.. Сам сие не увижу, так правнукам достанется!

…Посланные за город драгунские команды зорко следили за полётом государева шара. Солдаты наблюдали, как он начал постепенно спускаться, и поехали в ту сторону. Они и увидели, как люди в корзине ради неспешного спуска то и дело поддували огонь в нарочитой подвесной жаровне. Наконец корзина заскребла днищем по траве, а двое мужчин разом погасили пламя в той жаровне и начали дёргать за какие-то верёвки. Наверху шара открылись клапаны, быстро выпустившие горячий воздух, и трёхцветная оболочка, сдувшись, опала на лугу ярким цветным пятном.

Пока драгуны приблизились, из корзины, которая чудом не опрокинулась набок, выбрались три человека. Первые воздухоплаватели поздравляли друг друга с удачным спуском и с облегчением наблюдали за приближением драгун.

Скоро они будут дома.

Донской — Тула — Москва, июль-август 2023 года.

Примечания

1

В реальной истории погиб в 1702 году, командуя шведской кавалерией. В альтернативной истории — жив и здоров.

2

Андрей Петрович Измайлов, посол России в Дании с 1700 по 1707 год.

3

Согласно петровской Табели о рангах, соответствует армейскому чину Меркулова — полковник.

4

Георг Генрих фон Гёрц — полномочный представитель Швеции.

5

В реальной истории был посланником Англии в России с 1704 по 1712 год.

6

Выскочек (фр.)

7

В нашей истории девиз «Небываемое бывает» был выбит на медали в честь взятия двух шведских судов у только что захваченной крепости Ниеншанц в 1703 году. В этом варианте Ниеншанц и корабли достались мирным путём как выкуп за Карла Двенадцатого в 1701 году. Но девиз, как видим, всё же появился и здесь.

8

В те времена словом «вор» обозначали не только крадунов, но и вообще преступников, в том числе и политических.

9

Реальные слова Ромодановского о себе.

10

Реальные события, случившиеся 9 мая 2014 года в Мариуполе.

11

Это наводнение случилось по старому стилю 9 сентября 1706 года.

12

Подлинный текст письма Петра Меншикову.

13

В нашей истории все бастионы и куртины Петропавловской крепости строились первоначально из дерева, но из-за наводнений решили возводить крепость в камне. Меншиков бастион стал первым, который перестроили.

14

В нашей истории в 1716 году во время визита в Копенгаген в этом доме квартировал Пётр Первый.

15

Наум Сенявин — флотоводец эпохи Петра Первого.

16

Федосей Скляев — русский кораблестроитель, «птенец гнезда Петрова». Известен тем, что построил линкор «Полтава», а также изобрёл «бригантину нового манира» — по сути крайне маневренное судно, идеальное для балтийских шхер.

17

Иоганн Михаэль фон Тальман, австрийский посол в Османской империи, по его докладам императорскому высшему военному совету восстанавливается картина отношений дипломатов при дворе султана.

18

В нашей истории культ Разума был введен во Франции в 1793 году. Правда, что-то пошло не так, и в 1794 году его основатели попали под нож гильотины, а культ был запрещён. Его сменил другой культ — Верховного Существа.

19

Речь идёт об эпидемии чумы в XIV столетии, выкосившей, по разным оценкам, от трети до половины населения Европы.

20

Евгений имеет в виду приказ Рёншельта перебить русских пленных после битвы под Фрауштадтом в 1706 году в реальной истории.

21

Племянник Луи Четырнадцатого, сын его младшего брата, тоже Филиппа. В реальной истории стал регентом Франции при малолетнем Луи Пятнадцатом.

22

Универсальное орудие, помесь пушки с гаубицей, способное стрелять как ядрами, так и бомбами. Отличалось конической каморой, было легче пушки и длиннее гаубицы. «Единорог» — изобретение Михаила Данилова, поставленное на вооружение графом Шуваловым в 1757 году.

23

Австрийцы.

24

В 1699 году по Карловицкому миру Османская империя уступила Польше Подолию.

25

Райя — беднейшие слои населения Османской империи, слово часто применялось в смысле «чернь».

26

В реальной истории в походе 1711 года крымской орды участвовали около 700 шведов из тех, что успели сбежать в Бендеры вместе с Карлом.

27

«Сказка про Федота-Стрельца» Леонида Филатова.

28

Оврага.

29

Алексей Васильевич Макаров в нашей истории стал тайным кабинет-секретарём Петра.

30

В те времена под словом «анекдот» понимали забавную историю, случившуюся в реальной жизни.

31

Припевка «Патриотической песни» 1790 года.

32

Это написал Пушкин.

33

Александр Бекович-Черкасский. В 1699 году точно уже был крещён и жил в доме Бориса Алексеевича Голицына. В нашей истории впервые упомянут не в качестве «аманата» как посланный в обучение морскому делу в 1708 году. Что он делал в промежутке между этими датами, неизвестно. Вполне мог быть и денщиком Петра.

34

Рейнский фод — мера длины, использовавшаяся в Дании в то время. Составлял 31,407 сантиметра в переводе на метрическую систему. То есть затапливаемый берег решили поднять на высоту не менее 5 метров.

35

Максимальная высота нагонной волны в Петербурге по расчётам может достигать 516 миллиметров, так что Юль неправ. Но реально с такой волной люди ещё не сталкивались.

36

Азов

37

В те времена всерьёз считали, что чума происходит от «тяжелого запаха». Отсюда и маски «чумных докторов», похожие на вороньи клювы: туда набивали душистые травы, чтобы «перебить запах».

38

Соль действительно обладает таким антисептическим действием, что подтверждалось исторически.

39

В реальной истории это случилось после 1710 года, когда Строганов, что называется, «потерял берега».

40

Современный Белогорск.

41

Современный Севастополь.

42

Современный Симферополь.

43

Фраза из кинофильма «Здравствуйте, я ваша тётя».

44

Карл намекает на шведский десант, разом выбивший Данию из войны в 1700 году.

45

Александр Васильевич Кикин — в нашей истории в 1707 году получил в свое ведение Адмиралтейство, кроме «специальных адмиралтейских дел», то есть допуска к гостайне не получил. Известен попыткой покушения на Петра, за которую был бит, но прощён: его пистолет то ли 3, то ли 4 раза подряд дал осечку. Был казнён в 1718 году по делу царевича Алексея. В этой истории также заведовал Адмиралтейством — и с тем же исключением.

46

В нашей истории брат Абрама Петровича Ганнибала, Алексей, стал ротным гобоистом. Впрочем, его дальнейшая судьба неизвестна.

47

Битва, в которой якобиты в 1715 году реальной истории потерпели поражение.

48

Реальная история, в 1709 году Бартоломео де Гусман демонстрировал королю Португалии модель воздушного шара на тепловой тяге. Но дальше прототипа дело не зашло.

49

И в нашей истории он был первым послом Пруссии в России, но шестью годами позже.

50

Фамилию Ганнибал он придумает себе сам и станет использовать лишь через много лет.

Content

Елена Горелик
Курсом зюйд

Вступление

Глава 1 Проба пера

Глава 2 Дедуктивный метод

Глава 3 Одного поля ягоды

Глава 4 Север — юг

Глава 5 Новый игрок

Глава 6 Слепцы и поводыри

Глава 7 Да здравствует король!

Глава 8 Дикое Поле

Глава 9 Искусство возможного

Глава 10 Курсом на юг

Глава 11 Извечный вопрос

Глава 12 Восток — дело тонкое

Глава 13 Все флаги в гости к нам

Глава 14 Большая Игра

Глава 15 Детектив XVIII века

Глава 16 По местам стоять

Глава 17 Курсом зюйд

Эпилог

Примечания