Людмила Георгиевна Молчанова

Посторонний человек

повести

Посторонний человек

Мама

Только-только начали учиться, как я умудрился схватить двойку по немецкому языку. Не успел опомниться — подоспела вторая — эту мне поставила сама наша классная руководительница Софья Ивановна (за девять ошибок в диктанте). А потом пошло и пошло... Двойки так и посыпались в мой дневник одна за другой.

В тот день я не ответил урока по арифметике — не приготовил домашнего задания. Как раз накануне мы с Гуриком Синичкиным просидели в кино два сеанса подряд и не успели сделать этих несчастных задачек. Гурик как-то сумел вывернуться, а мне закатили двойку.

— Самое главное — не расстраивайся, Клюквин, — принялся утешать меня Гурик. — Подумаешь, важность какая! Пять двоек за два месяца, а он уже нюни распустил, как самая обыкновенная девчонка. Стыдись, Клюквин. Если вдуматься, то и двойка не такая плохая отметка. Вот если бы ты колы получал, ну, тогда другое дело...

Гурик так переживал, что вызвался проводить меня до самого дома. Мы тихо плелись вдоль проспекта, потом свернули на нашу улицу. Меня всегда удивляло, почему так получается: улица наша вроде совсем рядом с центром, а как только свернешь на нее, то сразу подумаешь, что попал в деревню. И домики какие-то маленькие, косые, а на дорогу так просто страшно смотреть — вся изрытая, кривая, и осенью на ней вполне можно утонуть в большущих лужах.

Шел противный, мелкий дождь. Гурик, размахивая своей полевой сумкой, уверял, что если дождь продлится еще неделю или две, то нашу улицу обязательно затопит.

А мне было наплевать и на улицу, и на дождь, и даже на самого Гурика. Я молчал и невесело раздумывал, что скажет мама, когда раскроет мой дневник.

Вдруг Гурик тоже замолчал, остановился и дернул меня за рукав.

— Смотри, Лилька твоя шлепает, — шепнул он, указывая на девчонку, шагавшую впереди нас в синем коротком пальтишке и в красном капоре.

Лилька шла быстро, не разбирая сухого места, прямо по лужам. Она так же, как и мы, возвращалась из школы.

— Не будем ее догонять, — предложил Гурик. — А то сейчас привяжется. Терпеть не могу девчонок.

В эту минуту из-за угла, перед самым нашим носом, вывернулся какой-то долговязый мальчишка в маленькой кепочке на стриженой голове. В несколько прыжков он догнал Лильку и дернул ее за косичку. Лилька завизжала на всю улицу и взмахнула сумкой с книгами. Гурик мигом ожил, заволновался.

— И ты стерпишь, Клюквин?—спросил он меня, сжимая правый кулак и раздувая ноздри. — Я бы дал ему как полагается. Да что же ты стоишь? Лети быстрее! Давай сюда твой портфель.

Я сунул Гурику портфель, догнал парня и ударил ему по затылку. Парень обернулся и стукнул меня. Я ударил его еще. Лилька, как только увидела меня, завопила сильнее и бросилась ко мне на выручку. Хоть она и училась только во втором классе, хоть и была еще совсем кнопкой, но характер имела боевой: принялась тузить мальчишку сумкой по спине.

А Гурик подбадривал нас воинственными выкриками:

— Наддай! Наддай! Заходи с правого края, Юрка! Эх, вы...

Наконец сердце его не выдержало. Он бросил у забора свою полевую сумку, мой портфель, поплевал на ладони, примерился, с какого края лучше подступиться, и с диким криком «Держись!» ринулся к нам на помощь. К мальчишке тоже подоспели товарищи... Завязалась настоящая драка. Я видел лишь, как мелькали тонкие Лилькины ноги, обтянутые чулками в резинку, ее заляпанные грязью ботики, яркий в клетку шарф Гурика, чьи-то руки, куртки... Неизвестно, чья бы сторона осилила — может быть, и наша, а может, и нет, но в это время мимо проходил на работу дядя Дема, наш знакомый. Он остановился и растолкал мальчишек, приговаривая:

— Вот так история! Пять человек на троих! А я иду и думаю: чей там красный капор мечется? Оказывается, тут наших бьют...

— И совсем нас не били!—угрюмо сказала Лилька, прикрывая ладонью щеку. — Мы их сами били!

Она неожиданно захлюпала носом и посмотрела в сторону убежавших мальчишек.

— Я одного так подсадил, что он сразу отлетел! — начал было хвастаться Гурик, отряхивая фуражку.

— А ты поспеши-ка, герой, лучше до дому, да попроси мать, чтобы она примочку приложила к твоему носу, — насмешливо сказал дядя Дема. — Смотри, как тебе его знатно разукрасили, чуть на сторону не свернули. А насчет драки, ты действительно мастер. Все больше бочком старался...

Дядя Дема отряхнул Лильке пальто от грязи и строго-настрого приказал нам двигаться домой. Он сказал, что только-только заходил к бабушке Селивановой, у которой мы жили, и что мама уже пришла с работы из своего горзеленстроя.

Гурик ощупал свЬй нос, недовольно скосил глаза на брезентовый, шуршащий плащ дяди Демы и проворчал что-то. Я помалкивал, рассматривая порванный рукав куртки да ругал потихоньку и себя и Гурика. Ничего ведь особенного не сделал мальчишка Лильке. Ну, дернул за косичку, ну и что из того? Да я бы и сам не удержался, тоже дернул, если бы пробегал мимо какой-нибудь чужой девчонки с косичками. А вот теперь отдувайся перед мамой. А тут еще этот дождь, как нарочно сеет и сеет...

Дверь нам с Лилькой открыла бабушка Селиванова и, как только увидела, в каком виде мы явились, закачала своей белой головой с тощим узелком волос на макушке.

— Батюшки-светы! —запричитала она шепотом. — И на кого вы похожи? Оба мокрые, оба грязные!

Мы потихоньку вошли в комнату и остановились у порога. Мама в эту минуту обсыпала каким-то белым порошком свой любимый цветок — фуксию. У нас очень много цветов, но она больше всех из них любит почему-то этот. Она ухаживала за фуксией, не давала даже нам с Лилькой до нее дотронуться и в последнее время сильно огорчалась — у фуксии начали желтеть и опадать листья.

Мама услышала, что мы пришли, обернулась, обрадовалась было, но тут же нахмурилась. Положила на комод пакетик с порошком, переставила фуксию со стола на подоконник и подошла к нам. Она поглядела сначала на Лилькину щеку, потом уставилась на мой портфель, перевязанный веревочкой.

— Опять?

— Опять, — тихо повторила следом за ней Лилька, переступив с ноги на ногу. Я услышал, как в ее ботиках хлюпнула грязь. «

— Ведь только позавчера дали мне слово, что будете вести себя как следует!

У мамы задрожали щеки, и подбородок, и губы, и ресницы. Я молчал, стараясь стоять к ней боком, чтобы она, чего доброго, не заметила порванный рукав. Но тут вошла бабушка Селиванова и загородила меня собою.

— Елизавета Сергеевна, душа моя, успокойтесь, — сказала она. — Ничего страшного не случилось...

Стоя позади бабушки, я смотрел на ее сгорбленную спину, на серенькую кофточку в цветочках и думал, что из всех старух на свете она, наверное, самая добрая и умная. Бояться было уже нечего, и Лилька это быстро сообразила. Она мигом сбросила грязное пальтишко, ботики, мокрые чулки и, устроившись на сундуке, принялась растирать свои красные озябшие коленки. Я тоже сунул портфель с книгами в угол возле двери и проворно снял куртку.

— Всегда, всегда что-нибудь да натворят! — продолжала жаловаться мама. — Не одно, так другое... Позавчера кактус сгубили, а вот сегодня... Да посмотрите вы, бабушка, на ее щеку!

— Ну и что? Щека как щека, — спокойно сказала бабушка Селиванова. — И о прошлом нечего вспоминать. Что у тебя — цветов мало? Кругом заставлено, даже на кухне не продохнёшь от твоих лопухов. А ты про какой-то огурец с колючками вспомнила...

— Огурец! — возмутилась мама. — Ну, знаете ли, бабушка... Назвать огурцом кактус...

Лилька не удержалась, фыркнула в кулак, а я подумал, что, кажется, мы зря разрезали кактус. Во всем виноват был Гурик Синичкин, который заявился к нам как раз в такое время, когда мама ушла вместе с дядей Демой смотреть спектакль в драмтеатре. Гурик, как только увидел кактус, загорелся и подбил меня посмотреть, откуда все же растут у кактуса колючки. А как посмотришь? Ну, и пришлось распластать его...

— Нет, бабушка, лучше уж вы молчите, если ничего не понимаете в цветоводстве и растениях, — не унималась мама. — Это самое интересное дело, самое благородное...

— Полно, душа моя, все знаю. И астры твои новые, что возле больницы растут, видела, глаз отвести нельзя, это верно, только поищи-ка для Лилюшки сухие чулки, а то у нее губенки даже посинели...

Мама опять вспомнила о нас, опять у нее сошлись тонкие черные брови, и опять она посмотрела на меня, но уже не так строго. Она подошла к комоду, выдвинула ящик и принялась отыскивать Лильке сухие чулки, а заодно и мне чистые носки.

— Вот за это хвалю. — Бабушка с хитринкой глянула на нее. — Чулочки заштопаны, сразу видно — порядок соблюдаешь. Юрик, — обратилась она ко мне, — что же ты глазеешь, переобувайся...

Бабушка села рядом с Лилькой на сундук и стала помогать ей натягивать чулки. Мама велела мне перестать шмыгать носом и садиться быстрее за стол. У нее, оказывается, успела простыть картошка. Я совсем повеселел, когда мама упросила бабушку Селиванову отужинать с нами.

Ужин шел к концу, мама разливала чай и вдруг вспомнила, что забыла посмотреть мой дневник. У нее был заведен строгий порядок: просматривать наши отметки перед ужином.

Конечно, я так и знал! Как только подал маме дневник, как только она увидела новую двойку по арифметике, так и разошлась опять.

— Что же, наконец, мне с тобой делать? — спросила она так строго, что Лилька вздрогнула, а бабушка отодвинула от мамы подальше стакан с чаем. — Кажется, уже все перепробовала: и уговаривала, и наказывала, — ничего не помогает. Ну, скажи на милость, на что ты надеешься?

Мама задумалась, помолчала и после короткой передышки снова взяла меня в оборот, упрекая, что я закоренелый лентяй, бесхарактерный человек, и неудивительно, если до сих пор меня не приняли в пионеры.

— Неужели, Юрик, мне каждый раз вместе с тобой за твоими уроками сидеть?—под конец спросила она. — Ведь и в прошлом году, если бы не Софья Ивановна — наверняка бы остался в четвертом классе на второй год. И все это потому, что нет над вами твердой руки...

Тут она посмотрела на фотографию, прибитую над моей койкой, поджала губы и сердито блеснула глазами. Я только вздохнул. На карточке был снят мой папа — очень веселый и очень красивый. Раньше он жил с нами, а потом уехал в Москву по какому-то важному делу и почему-то не вернулся совсем. Мы с мамой тогда его ждали, ждали, да так и не дождались. Потом узнали, что в Москве папа заболел и чуть-чуть не умер, но все же поправился, а к нам так и не приехал. Каждый месяц папа присылал нам денег, но я бы согласился ни копейки не получать, лишь бы. он жил дома и, как все отцы, приходил в школу на родительские собрания.

Как-то один раз, очень давно, когда я еще учился в третьем классе, я все же Спросил маму (потому что меня спрашивали ребята), что случилось с отцом, почему он не кажет к нам глаз. Мама сразу оборвала меня, сказав, чтобы я никогда не вспоминал этого человека. С тех пор я не затевал разговора об отце, будто у нас его никогда и не было, но не забывал, как велела мама, а помнил о нем все время. И карточку не разрешал снимать: карточка не мешает, пусть висит себе...

— Вот что, — наконец подала голос бабушка Селиванова,— нечего тебе, душа моя, расстраиваться попусту. Ты, кажется, говорила, что нынче собрание у вас?

Мама только отмахнулась:

— Уйдешь от них! Опять все вверх дном поднимут.

— Ступай, ступай!—сказала бабушка. — Присмотрю за ними. А тебе отставать от других не след. И горевать тоже не полагается. Сама знаешь, что без труда ничего не дается. С цветами возишься, выращиваешь. Иной раз их и солнце припечет, и морозцем прихватит, а тут хочешь, чтобы ребята выросли легонько да быстренько...

Бабушка все же уговорила маму, и та отправилась на свое собрание, чтобы не отставать от других людей. Мы остались одни, посидели, помолчали. Наконец я не вытерпел и посмотрел на Лильку, а она на окно. По нему медленно стекали кривые частые струйки, и казалось, что стекла плакали.

— А вы не переглядывайтесь, голубчики, — предупредила бабушка. — Все одно никуда не пойдете.

— Мы и не собираемся никуда идти, — с обидой сказала Лилька.— Я просто так посмотрела, просто подумала, взяла или нет мама зонтик.

Я сбегал в прихожую и увидел, что мама зонтик взяла. Но Лилька не успокоилась. Теперь ей уже померещилось, что мама забыла надеть ботики.

— Вот что, голубчики, — рассерженно сказала бабушка. — Не выдумывайте басен и садитесь-ка лучше за уроки.

— Мы их всегда делаем утром на свежую голову, — сказала Лилька, ехидно поглядывая на бабушку. — А сейчас у нас просто болит голова, ну, так и разламывается.

Бабушка Селиванова поняла, что Лилька ее дурачит, насупилась, пожевала губами.

— Ладно, — сказала наконец она. — Если будете сидеть смирно, то я покажу вам новую карточку моего Сашеньки. Сегодня Дементий Ильич удружил, принес.

Сашенька — это был сын бабушки Селивановой. Он воевал, потом его ранили, почти целый год лежал в госпитале и все же не выжил. Хотя с тех пор прошло много лет, бабушка все не могла забыть своего сына, все вспоминала и даже иногда плакала. Бабушка ушла за карточкой, а Лилька вздохнула. Но сразу перестала вздыхать и морщиться, когда увидела новую фотографию. Она ухватилась за нее обеими руками, прижала к носу, засмеялась, закричала:

— Дядя Дема! Дядя Дема! И какой смешной! И усов у него тогда не было. Смотри, Юрастик, и костыль у него подмышкой...

Я тоже посмотрел на карточку и увидел не только дядю Дему, но еще двоих. Бабушкин сын Саша лежал на раскладушке под деревом, а рядом стоял высокий человек. У этого человека была совсем бритая голова и, кажется, он на что-то сердился.

Бабушка Селиванова вытащила из обшлага своей кофты носовой платок и принялась тереть им глаза. Я украдкой дал Лильке хорошего тумака, чтобы она не так громко смеялась. Подумаешь, дядя Дема! И чему обрадовалась, сама не знает!

— И где только раздобыл Дементии эту карточку! — проговорила бабушка. — В госпитале они снимались в сорок пятом году. Вот этот-то, высокий, душа-человек! Жив-здоров и тоже работает где-то на железной дороге... И Дементий здоров. А вот Сашенька мой не выжил. И все фашист окаянный! У меня вот Саша, а у Дементия вся семья погибла при бомбежке. Остался один бобылем, и не схотел вернуться к себе в Смоленск. Так и прижился у нас на Урале.

Бабушка еще раз взглянула на фотокарточку и вдруг спросила:

— Может, спать будем, ребятки?

Лилька было заупрямилась, но я тихонько ущипнул ее за локоть, и она закивала головой. Она, верно, подумала, что я нарочно спроваживаю бабушку, чтобы затеять какую-нибудь интересную игру. И чуть не расплакалась с досады, увидя, что я и в самом деле начинаю укладываться в постель. Мне совсем не хотелось озорничать в этот вечер. Мне почему-то вспомнилось, как уехал наш папа, как вскоре после этого заболела Лилька, как мама приходила с работы усталая, грустная. Я сам ходил с мамой в скупочный магазин— она снесла туда свою меховую шубку и пуховый платок...

— Ложись и не пикай, — прикрикнул я на Лильку, погасил свет и начал громко считать. Лилька удивилась и спросила, зачем я это делаю.

— Как досчитаю до ста, так и мама придет, — ответил я. — Давай, кто быстрее?

Лилька покопошилась и принялась тоже считать — вначале быстро-быстро, а затем все медленнее и тише. Наконец и совсем умолкла — заснула.

В комнате наступила тишина, только мышь скреблась за шкафом, да стучал дождь по крыше, да стекали кривые струйки по оконным стеклам, будто слезы.

Гурик Синичкин

У нас в классе давно идет спор: сколько же в конце-концов нашей Софье Ивановне лет. На лицо совсем молодая, глаза веселые, морщин тоже нет, а вот волосы почему-то все белые, как у бабушки Селивановой. Только у той на макушке торчит маленький узелок, а у Софьи Ивановны две толстые косы вокруг головы обвиты, точно жгуты.

Софья Ивановна носит какие-то странные ботинки, которые скрипят при каждом ее шаге. Гурик Синичкин уверяет, будто наша классная руководительница хитрая и нарочно заказывает такие ботинки в специальной мастерской, чтобы мы слышали, как она подходит к классу, и успели приготовиться к уроку. Он утверждает, что в этой мастерской могут сделать любую обувь: со скрипом, без скрипа, широкую, узкую, — какая потребуется.

И в этот раз мы тоже услышали, как Софья Ивановна подходила к нашим дверям, и притихли. Мы как-то раз собирались поздравить ее с наступающим праздником, и Натка Черепанова, председатель совета отряда, приготовила целую речь. Но Натка зря готовилась, зря волновалась. Ей не пришлось сказать ни одного слова, потому что Софья Ивановна вошла такая расстроенная, какой мы никогда ее не видели.

— Мне вчера было стыдно на педсовете, — сказала Софья Ивановна и начала называть фамилии ребят, у которых были двойки.

Больше всего она, по ее словам, беспокоилась за меня и Гурика Синичкина. Она просто не знала, что с нами делать, какие меры принимать. Ей было очень обидно за таких способных, умных ребят, которые определенно могли бы учиться на четверки.

Гурик Синичкин сидел и улыбался. Софья Ивановна глянула на него один раз, потом другой и спросила: неужели ему так весело? Гурик наклонил свою рыжую макушку и подмигнул мне одним глазом.

— Хорошо, — сказала тогда Софья Ивановна строго и поджала губы, точь-в-точь, как моя мама.— Вижу, мои слова бесполезны и время трачу я зря. Лучше я потолкую с вашими родителями.

Меня даже мороз пробрал после таких слов. Я заранее знал, чем кончится разговор Софьи Ивановны с моей мамой.

Но Гурик не думал унывать. В перемену он хлопнул меня по плечу и потащил в коридор.

— Брось, Юрка, киснуть! Если обо всем думать, то голова распухнет. Пойдем-ка лучше в буфет, пончики с вареньем есть. Слышишь, как вкусно пахнет?

Он засопел и начал рыться в карманах клетчатых брюк. Сначала вытащил гвоздь, затем вытянул за резинку рогатку, потом носовой платок и, наконец, смятую десятирублевку.

От пончиков я, конечно, отказался. Какие там пончики, если на душе неспокойно.

— Как хочешь, — почему-то обрадовался Гурик. — Не пойдем, так и не надо. Я ведь тоже не особо настаиваю. Я утром плотно позавтракал, и эту десятку можно употребить на кино. Говорят, скоро пойдет новый индийский фильм. Папа смотрел в Москве и очень хвалит. Да брось ты, пожалуйста, ломать голову из-за каких-то пустяков. Я лично своей матери и не собираюсь ничего говорить. Зачем расстраивать? Плюнь на все, береги здоровье! Потеряй дневник — и дело с концом.

Но мне было не до шуток.

— Попробуй, потеряй! — сказал я. — В прошлом году мне такая взбучка от мамы была, до сих пор помню. А тогда я ведь, не нарочно его потерял.

— Да... — многозначительно произнес Гурик и повертел рыжей головой по сторонам. — У тебя, оказывается, очень беспокойная мать. Я просто не понимаю, как ты живешь с такой матерью? На твоем месте я не выдержал бы и давно сбежал!

А мне и в самом деле сделалось почему-то очень обидно. Вот живет человек, никто его не трогает, делает он что захочет, а тут... В последнее время мама редко стала уходить по вечерам из дома. Засадит нас с Лилькой за уроки, а сама сидит над душой, даже тошно становится. Спасибо еще, дядя Дема нет-нет да заглянет к нам, а то прямо хоть реви от тоски.

— Может, и сбегу!—неожиданно выпалил я. — Откуда ты знаешь, о чем я думаю? Может, уже готовлюсь, только весны дожидаюсь?!

Гурик опешил, вытаращил на меня глаза и придвинулся вплотную.

— Юрка!—вдруг закричал он радостно. — Ты просто гений! Просто герой! Пожалуй, и я махну с тобой за компанию! Куда двинемся? Когда?

Я ответил, что пока еще точного плана не имею, и когда это случится, тоже пока не знаю. Только непонятно совсем, зачем бежать ему, Гурику, если у него такая расчудесная мамаша, которая не мешает ему жить.

— А ты думаешь, я сам себя понимаю? — ответил на мой вопрос Гурик, запуская из рогатки бумажный шарик в бегающих по школьному коридору девчонок.—Такой уж Я непонятный человек уродился. Мама так просто удивляется.

Тут он смолк и спрятался за мою спину. К нам не спеша подходила Натка Черепанова, и ждать доброго было нечего. Натка Черепанова, как и Гурик, появилась в нашем классе с начала года, когда соединяли школы. С Гуриком я сразу сдружился, а вот ее просто не переваривал. Никогда еще не знал такой задиристой, упрямой девчонки. Неизвестно, за какие заслуги, но ее сразу выбрали председателем совета отряда, и она принялась командовать. Мы все думали, что Петя Тарасов поднимется на дыбы, а он взял да и сдружился с Наткой. Даже пересел к ней за парту. Стали его дразнить, а он никакого внимания не обращает, посмеивается себе, и только.

— Вы просто чудаки-рыбаки, — говорил он. — Может, так для пользы общего дела необходимо. Пусть будет председателем, а я старостой. Даже интереснее, если руководство класса за одной партой сидит.

Потом-то уж мы с Гуриком поняли какой стороной обернулась к нам такая дружба старосты с председателем. Что ни новый номер классной газеты «Клякса» — то мы с Гуриком красуемся, проводят классное собрание — опять о нашем поведении и успехах начинают говорить. Сначала начнет Петя Тарасов, а потом и Натка ему поможет.

Несколько раз Гурик советовал мне расправиться с Наткой, и я даже раза три подкарауливал ее за углом школы. Но все как-то ничего не получалось. Пока дожидаюсь, когда выйдет Натка, прямо так и хочется ее стукнуть, так и чешутся кулаки, а как только она покажется — охота драться отпадает.

Сегодня Натка подходила к нам медленно, держа руки под фартуком, точно прятала камень.

— Стоите?—спросила она, щуря глаза.

— Стоим, — бодро ответил Гурик. — А тебе что -— места жалко?

— И совсем не жалко. Можете стоять хоть до ночи, если нравится. Мне нужно поговорить с Клюквиным.

У Гурика маленькие серенькие глазки так и забегали от любопытства по сторонам, так и заискрились.

— А со мной не надо? — спросил он безразличным голосом, помахивая рогаткой.

Натка спокойно посмотрела на рогатку, усмехнулась.

— С тобой не надо. С тобой будет отдельный разговор на родительском комитете.

Гурик выпятил грудь колесом, раздул ноздри и с обидой отошел от нас. Натка проводила его взглядом, вытащил из-под фартука руки и заложила их за спину.

— Знаешь, Клюквин, — начала она вполголоса, склоняя к плечу голову с прилизанными волосок к волоску косами. — Мы вчера говорили о тебе на совете отряда.

Сердце мое сначала замерло, а потом быстро-быстро заколотилось.

— Это зачем я вам понадобился? — спросил я.

— Видишь ли, хоть ты и не пионер, хоть ты и неорганизованный, а все-таки душа у нас о тебе болит. Тарасов уверяет, что ты неплохой парень, только связался с Синичкиным, попал под его влияние — и пошло у тебя все навыворот. Да и я тоже так думаю...

— Ну и думай себе на здоровье, — буркнул я и испугался: вдруг Натка обидится и отойдет. А она только пристально посмотрела на меня:

— Если ты подтянешься, перестанешь позорить наш класс, то, может быть, к концу года мы примем тебя в пионеры.

— А если я не нуждаюсь?

Сказал я это, а у самого к горлу подкатил какой-то комок — не то плакать захотелось, не то разозлился сильно, — сам не пойму.

Натка отступила назад.

— Тогда — другое дело, — сказала она тихо. — Насильно не заставляем. Только мы думали, что ты с нами будешь. Даже странно: у такой матери и такой сын растет!

— А ты не тронь мою мать!

— И не собираюсь!—Натка круто повернулась ко мне спиной.

— Подожди, договаривай!—схватил я ее за руку.— Какая у меня мать, а не то...

Я сжал кулаки и выпятил грудь, как это делал Гурик Синичкин.

— Твоя мама, Клюквин, замечательная!—сказала Натка. — К празднику твою маму собираются наградить почетной грамотой и премировать деньгами. Вот!

— Маму?

— Нет, тебя — за твои двойки!

Мои кулаки разжались сами собой, а Наткино лицо ни с того ни с сего расплылось в моих глазах, закачалось.

— Рассказывай толком, — взмолился я. — Разыгрываешь?

— И не думаю! Папа вчера говорил. Этот вопрос решался на заседании горисполкома. Твоя мама вырастила замечательные астры «Уралочка», и их отправляют на выставку в Москву. А ты со своими двойками тянешь ее назад. Вот мы и хотим тебе помочь...

— И без вас справлюсь, — совсем тихо ответил я, посматривая в сторону Гурика. Моего друга распирало любопытство, и он, засунув руки в карманы брюк, приближался к нам какими-то замысловатыми кругами.

— Знаешь, что мы тебе советуем?—продолжала Натка. — Поговори с Софьей Ивановной, пусть подождет вызывать твою маму хотя бы еще недели две. А в это время подтянись. Мы тебе поможем. Ведь самому же неприятно! Думаешь, не знаем, как тебе от матери достается за двойки? Даже Гурик Синичкин над тобой посмеивается.

Но я пропустил ее последние слова мимо ушей, не поддался на удочку, понимая, что Натка хочет расстроить нашу дружбу.

— А потом, как только подтянешься, мы поручим тебе общественную работу. Может, выберем в санитарную комиссию или в редколлегию, а потом заявление подашь в отряд. Хорошо? А с Синичкиным у нас будет иной разговор. Вызовут его отца на родительский комитет и пристыдят за плохое воспитание своего сына...

Больше поговорить нам с Наткой так и не удалось. Гурик все же не вытерпел, подобрался и сразу же, как только отошла Натка, спросил, что она мне напевала. Я не хотел было рассказывать, но он подтолкнул меня локтем и кивнул головой в сторону класса.

— Смотри, смеются.

Я посмотрел и увидел, что Натка стоит с Петей Тарасовым и оба чему-то улыбаются. Определенно, они смеялись надо мной; и не только они одни, но и Гурик расхохотался, когда узнал о нашем разговоре.

— Подумаешь! — дернул он носом. — Чей обрадовала! Обещала помочь! Избрать в редколлегию! Вот если бы она каждый раз за тебя уроки готовила!.. Не советую я тебе связываться с Наткой. Затянет в такую кашу, что не расхлебаешь потом. Сам знаешь, как хорошие ученики: все время должны подтягиваться да подтягиваться, все время ходить по струнке, участвовать во всех кружках, собирать металлолом... Да разве мало им нагрузок? И будешь ты целыми днями и ночами корпеть над учебниками, будешь тратить свое здоровье на какие-то несчастные задачки. А потом, ведь все равно дальше троек не уедешь и придется глазами хлопать. Но — дело твое! Я тебе желаю только добра! Ты не дурак, не первоклассник, думай сам...

И я начал думать. Целых два последних урока думал, чуть голова не разболелась. То мне казалось, что Натка права и нужно поступить только так, как советует она. Но посмотрю на Гурика и опять все мысли перепутаются. Разве найдется такой другой товарищ? Я перебрал в уме всех наших ребят и, конечно, лучше Гурика никого не было. Наконец я замучился совсем, махнул рукой и решил: пусть останется все по-старому. Только вот с Софьей Ивановной не мешало бы поговорить по душам, попросить, чтобы не вызывала мать перед праздником в школу, не портила ей настроения.

После занятий мне пришлось порядком поторчать возле учительской, пока не послышался знакомый скрип ботинок и не вышла Софья Ивановна. Она увидела меня, удивилась и спросила, почему я до сих пор в школе. Я ответил, что хочу с ней поговорить об одном очень важном деле.

— Давай потолкуем по дороге домой, — согласилась Софья Ивановна. — Кстати, и мешать нам никто не будет.

Тут она попросила помочь ей нести тетради, и я, конечно, не отказался.

Мы не спеша вышли из школы, немного постояли на крыльце. Очень красиво в этот вечер было на улице. Выпал первый снег. Казалось, каждая снежинка искрилась и как-то по-особенному сверкала при свете уличных фонарей. Софья Ивановна поправила на голове шляпку, осторожно сошла с высоких ступенек.

— А теперь, Юра, я тебя слушаю. Можешь говорить о своем важном деле. Только уговор, — не беги быстро,— попросила она.

Я обо всем рассказал Софье Ивановне, как посоветовала мне Натка. Выслушав, она долго-долго молчала.

— Так, так, — наконец произнесла она. — Очень разумно решил — не портить маме праздник. Я понимаю. Только...— тут Софья Ивановна замолчала, опять подумала.—

А если я не вызову твою маму, а ты возьмешь и подведешь меня. А потом мне опять придется краснеть перед всеми на педсовете.

Я стал уверять, что краснеть ей за меня больше не придется, а если так случится, то пусть она меня считает самым распоследним человеком. Пусть никогда не разговаривает, даже не вызывает к доске, а сразу ставит двойки. Тогда я уйду из школы, устроюсь куда-нибудь на работу, ну хотя бы дворником.

Софья Ивановна рассмеялась, заверила, что дворников пока достаточно, а мне куда полезнее сидеть за партой, чем размахивать метлой.

— Хорошо. Я пока не стану вызывать твою маму, Юра. Поверю тебе.

И с души моей точно камень свалился. Приятно говорить с человеком, который понимает тебя! Я проводил Софью Ивановну до самого дома — большого, трехэтажного, который стоит на углу проспекта.

Как мы нашли Бродягу

После октябрьских праздников мама еще долго ходила как именинница. Прошло две недели, а она все не могла забыть, как ее на городском вечере, во Дворце награждали почетной грамотой. Прямо уши прожужжала всем.

Подумаешь, грамота! Вот деньги, которые мама получила в премию за свои астры, другое дело. Куда интереснее! Только мама, как получила их, так и спрятала. Решила купить что-нибудь полезное и нужное. Но одной решить, конечно, очень трудно — ведь много есть полезных и нужных вещей. Мама посоветовалась с нами и бабушкой Селивановой. А у меня уже были на примете нужные вещи. С давних пор хотелось мне заиметь велосипед и приемник.

На велосипеде ведь, в конце-концов, и мама могла бы ездить к себе на работу. Но о покупке велосипеда она не стала и слушать, лишь рассмеялась. Ну что же, в таком случае радиоприемник — тоже вещь нужная. И опять мама подумала, подумала и отказала. Она считала, что для того, чтобы знать все новости и слушать концерты, нам пока вполне достаточно репродуктора, который висел на стене и отчаянно хрипел. Тогда я разозлился и сказал — пусть покупает что угодно, хоть слона, и больше не спрашивает моего совета!

Неизвестно, что взбрело бы в голову маме, но тут подоспела бабушка Селиванова и стала настаивать, чтобы мама не раздумывала, а купила нам с Лилькой валенки. Мама послушалась и с утра в выходной день собралась пойти по магазинам. Бабушка Селиванова отправилась тоже с ней — боялась, как бы мама не истратила деньги на что-нибудь другое.

Мы с Лилькой остались дома. Я готовился к контрольной по русскому языку. После разговора с Софьей Ивановной я твердо надумал взяться за дело и раз навсегда покончить с этими разнесчастными двойками. Лилька боялась помешать мне и смирно сидела в уголке под фикусом со своими куклами.

Все шло отлично, но вдруг в прихожей кто-то громко затопал, потом приоткрылась наша дверь, показалось яркое кашне, и у меня зарябило в глазах от красных и желтых клеток. Гурик так запыхался, что сначала не мог выговорить ни единого слова. Наверное, ему было тяжело бежать в своей меховой куртке. Наконец он передохнул, отдышался, подошел ко мне боком и заглянул в учебник.

— Юрка! Что ты делаешь! — закричал он. — Я просто не узнаю тебя! Ты это или нет? Но если это ты, то бросай заниматься чепухой и быстрее пойдем со мной. Наклюнулось такое важное дело, что просто лопнешь от удивления, когда узнаешь!

— Никуда Юрка не пойдет,—решительно сказала Лилька из своего угла. — Мама велела ему делать уроки, а ты опять пришел. Уходи, пожалуйста, и не мешай!

Гурик сильно разобиделся.

— Ах, так! Хорошо! — сказал он зловещим голосом и попятился задом к двери.—Как в кино на чужие деньги идти, так он первый, уговаривать не надо, а как серьезное что-нибудь, так в кусты норовит. Уроки никуда не денутся, а такое дело может уплыть из-под самого носа. Он еще пожалеет. Я ведь не стану упрашивать. Я человек гордый!

— Ну и пусть уплывает твое важное дело! — пропищала Лилька. — А какое такое дело? — неожиданно спросила она и уставилась на Гурика.

— Ага!—торжествующе воскликнул Гурик и принял важный вид. — Теперь — расскажи? Ведь мне-то все равно. Мне наплевать: я не для себя стараюсь. Такое дело куда поважнее какой-то редколлегии и санитарной комиссии. Мы можем сразу прославиться и без Натки Черепановой. А самое главное — и труда никакого нет...

Тут Гурик оглянулся на дверь и таинственным шепотом сообщил, будто вчера вечером он узнал от одного знакомого своей матери, который зашел к ним, что в медицинский институт срочно для опытов требуются собаки!

— А этого добра сколько угодно по улицам шатается, — добавил он. — Только никому в голову не приходит...

— Собаки!—повторила огорошенная Лилька, потом она приложила палец к губам, подумала немного и вдруг ни с того ни с сего налетела на Гурика. — Ты думаешь, что нашему Юрке больше делать нечего, как бегать по улицам и гонять собак? Да? Ты ведь так думаешь?

Гурик легонько отстранил мою сестренку, заявив, что никогда не собирался так скверно обо мне думать. Наоборот, всегда считал умным человеком, поэтому и водит со мной дружбу.

Лилька смягчилась, отступила.

— И можешь не придираться, — сказал Гурик приободрившись.— Твой Юрка совсем не будет гонять собак по улицам. Он будет просто их ловить. За каждую собаку платят, может, пять, а может, десять рублей. Почем я знаю, сколько! Если не хотите, то и не нужно. Тогда и разговор заводить нечего. Я вовлеку в это дело кого-нибудь из ребят. Охотников найдется — хоть отбавляй.

Тут я не вытерпел и закрыл учебник. Я, конечно, не собирался идти с Гуриком, но очень было интересно послушать, как он намеревается изловить хотя бы одну чужую собаку.

Оказывается, у Гурика был готов целый план. Он похлопал руками по раздутым карманам своей куртки и торжественно вытащил какие-то промасленные свертки.

— Еще тепленькие, — сказал он, прищелкнув языком. — Целых десять штук. — Теперь мама сунется в духовку, а котлет-то и нет. Как, по-твоему, удивится она?

Я посмотрел на Лильку, а она на меня. Котлеты были поджаристые и, наверное, очень вкусные. Лилька отвернулась с безразличным видом в сторону, но я заметил, как она облизнула губы.

— Ладно, давай уж сходим, — согласился я и подумал, что уроки и в самом деле никуда не убегут, захочу — и вечером посижу, можно и ночь не поспать...

— Так и знал, что согласишься, — обрадовался Гурик и принялся делить котлеты.

— Мне тоже! — сказала Лилька, бросаясь к вешалке.

Гурик скосил на нее глаза, поморщился и заикнулся было, что мы и одни прекрасно справимся. Совсем не девчачье дело ловить собак. Пусть сидит дома и дожидается, когда вернемся с деньгами, к тому же на улице страшный морозище. Но Лилька не испугалась мороза. Она не собиралась отпускать меня одного.

Переспорить Лильку было невозможно, и нам пришлось сдаться.

На улице было очень холодно и очень тихо. Где-то вверху светило маленькое желтое солнце, но совсем не грело. Ни одной собаки поблизости не было видно. Наверное, они прятались от мороза в укромных местах. Лилька съежилась, зевнула, натянула рукавички и затопала на месте ногами в своих старых ботиках.

— Ни одной! — недовольным голосом сказала она, прижимая к груди завернутые в тетрадный лист котлеты.

— Поищем сначала на окраине, — успокоил неунывающий Гурик.

Мы направились по переулкам. Гурик шел первым, Лилька за ним, а я самым последним. Вдруг Гурик обернулся к нам, замер на месте, поднял руку, точно милиционер или фотограф:

— Тише! Есть одна! Начнем приманивать!

Мы приготовили каждый по котлете, подождали. И в самом деле, из подворотни одного дома раздалось недовольное хриплое урчание, а вслед за этим высунулась огромная собачья морда. Гурик, отойдя шага на два, посвистал, помахал котлетой. Дворняга втянула воздух черным носом и, пригибаясь, выползла на улицу. Отряхнулась от снега, принюхалась к вкусному запаху, пошла за нами. Мы ускорили шаги, и она побежала — неторопливо, деловито.

Ровным счетом через две или три минуты, когда мы оглянулись, то увидели еще одну тощую облезлую собачонку. Та выскочила пулей из-за угла и мчалась к нам как-то боком, делая смешные скачки. И никто из нас троих не успел моргнуть даже глазом, как этот несчастный заморыш подскочил к перепуганной Лильке, подпрыгнул и, изловчившись, вырвал из ее рук приготовленную приманку. Но дворняга оказалась не из таких уж глупых и не дремала — зарычала, ринулась на собачонку и, конечно, отняла котлету. Но что значит для такой огромной собачищи крохотный кусочек мяса? Она проглотила его мигом, облизнулась и снова поплелась позади нас, не обращая никакого внимания на обиженную ею собачонку.

К тому времени, когда мы свернули к центру города, за нами увязались уже четыре собаки. Они напирали на нас сзади, забегали с боков и заглядывали нам в руки.

Гурик сиял. Он шагал, весело насвистывая и распахнув куртку. Лилька отчаянно мерзла в своих ботиках, которые при каждом ее шаге постукивали, точно деревянные. У нее осталась всего одна котлета, и ей определенно надоела наша затея. Она уныло поглядывала на меня, то и дело дергая за руку. Мне тоже почему-то разонравилось собирать собак. Все они смотрели доверчиво, наверняка считая нас самыми добрыми людьми на свете.

— Может быть, на сегодня хватит?—спросил я осторожно и с тревогой подумал, что у Лильки кончик носа совсем посинел. — А то, чего доброго, на второй заход не останется. Отведем всех собак, а потом будем сидеть на бобах.

Гурик, мотнув головой, уверил, что собак хватит на всю нашу жизнь.

— Еще парочку-другую прихватим, а тогда посмотрим. Вон, смотри, пес сидит, скучает. Не знает, чем заняться. Сейчас мы его растормошим.

У стены «Гастронома» сидел худой лохматый пес. Он был бородат, черен и лишь на груди белело пятно в виде нагрудника.

— Вот это сила! — обрадовался Гурик. — За такого, пожалуй, без разговоров десятку дадут! Ты как думаешь, Юрка? А? Вот бродяга!

Мы все трое присели на корточки перед псом. Лилька, шмыгнув носом, положила перед ним свою последнюю котлету и вздохнула. Пес поглядел на котлету одним глазом, потом другим, посмотрел на нас по очереди — и котлеты не взял.

— Подумаешь, гордый какой нашелся! — возмутился Гурик.

— Не ругайся, — заступилась за пса Лилька и, сняв варежку, погладила его между ушей. — Он скучает. Наверное, плачет про себя, может, потерял хозяина, как Каштанка, мы недавно в классе читали.

— Ну уж на Каштанку он никак не похож!—возразил со смехом Гурик.—А вот Бродягой его можно назвать! Правда, Юрка? Подходит ему эта кличка?

— Факт! — согласился я.

Пес поднялся, вильнул хвостом. Потом потянулся к Лильке, обнюхал рукав ее пальто и лизнул руку. Он без всякой приманки тронулся за нами. Очевидно, ему была нужна совсем не еда, а что-то другое. Может быть, он и в самом деле скучал, как сказала Лилька.

Между тем, пока мы возились с нашим Бродягой, пока сидели перед ним, как перед важной персоной, остальные собаки разбежались неизвестно куда. Гурик сильно огорчился и заявил, что у него отпала охота вести одну собаку.

— Над нами просто будут там смеяться. Да, может, он и больной чем-нибудь, не стал ведь есть.

— И совсем не больной, — возразила Лилька. — Просто у него такой характер. А ты обрадовался, думаешь, что твои несчастные котлеты так и нужны всем собакам. Может, его и получше кормили. Или просто он не ест мяса.

Гурик надулся и замолчал.

К нашему великому удивлению, мы не смогли отделаться от Бродяги, нарочно прошли несколько улиц, думая, что он отстанет. А он шел и шел следом.

Гурик забеспокоился.

— Не водить же нам его весь день по городу, — сказал он сердито. — Что мы — гастролеры какие-нибудь?

— Я уже не могу, я замерзла, — чуть не плача, призналась Лилька. — Пойдем, Юрастик, домой, мама, наверное, пришла, а его...

Она глянула на Бродягу, потом на меня, и я сразу догадался, что взбрело ей в голову. Я и сам уже раздумывал— не приютить ли нам бездомного пса. Он с каждой минутой нравился мне все больше и больше. Но как посмотрит на это мама? Определенно попрет нас из дому вместе с Бродягой.

А Бродяга стоял рядом с Лилькой и, помахивая хвостом, жался к ее ногам. Может быть, он догадывался, о чем идет у нас разговор? Кто его знает, о чем он думал! Молчит, поглядывая на нас, переступает с одной лапы на другую.

Не оставлять же пса на таком морозе!

Я очень надеялся, что мама с бабушкой еще не вернулись и нам с Лилькой удастся спрятать Бродягу на кухне за шкафом. Гурик обещался нам помочь, если пес заупрямится и не захочет идти к нам в дом.

— Нет, он обязательно пойдет, — уверенно говорила Лилька, потирая нос. — Он очень умный, даже умнее, чем некоторые мальчишки.

Гурик не обратил внимания на ее слова. Разве мало глупых мальчишек на свете, на которых намекала Лилька?

Когда мы подошли к калитке и приоткрыли ее, то сразу примолкли. Мама была во дворе и колола дрова. Мы прикрыли калитку, стали совещаться. Нечего было и думать проскочить с собакой в квартиру.

— А я знаю, что делать, — сказала повеселевшая Лилька.— Пусть Гурик подержит сейчас Бродягу, а ты, Юрка, беги домой, посмотри, на кухне или нет бабушка, а я займу маму разговором. А потом...

Мы опять заглянули во двор. Мама стояла к нам спиной. Она как раз в эту минуту занесла над головой колун и собиралась ударить им по толстому сучковатому кругляшу. Вот она с размаху опустила колун, но, промахнувшись, угодила на самый край полена. Щепки брызнули в разные стороны, а полено так и не раскололось. Мама с досадой пнула кругляш ногой и обернулась. Я сразу догадался, что она здорово измучилась — шаль сползла ей на затылок, а волосы на висках совсем побелели, закудрявились.

— Что это такое? — вскрикнула мама, увидя нас.— Господи! И где вас только целый день носило? Вместо того, чтобы помочь матери, этот мальчишка болтается по улицам с утра до вечера и таскает за собой малое дитё!

Она устало подошла к Лильке и даже затряслась от испуга.

— Сейчас же в комнату! — закричала она не своим голосом, будто случилось что-нибудь ужасное. — Девчонка отморозила щеки. И у самого уши побелели. Я кому сказала? Марш домой!

— Лучше иди сама. А я наколю дров. Ты всегда вот так кричишь, а не скажешь, что тебе нужны дрова. Могла бы попросить дядю Дему или сказать мне, чем кричать попусту. Он в прошлый раз тебе предлагал ведь наколоть, и никто не виноват, сама отказалась.

— Поговори у меня!—уже тише прикрикнула мама.— Тоже мне, нашлись дровоколы. Сначала ототри свои уши снегом.

— Хорошо, — сказал я, стараясь держаться бодро. — Я ототру уши, а со двора все равно не уйду, пока не наколю тебе дров. А если ты будешь ругаться, то отправлюсь опять на улицу и не приду до ночи.

Мама обозвала меня самым упрямым мальчишкой на свете, смягчилась и разрешила расколоть два полена.

Она перестала ворчать и подтолкнула Лильку к крыльцу. Я, поплевав на ладони, занес над головой колун, как это делала мама, и вдруг мои руки дрогнули, остановились на полпути, а сердце замерло. Над высокой поленницей показалась сначала серая барашковая шапка, потом круглое румяное лицо с вытаращенными глазами, мелькнул шарф попугаечного цвета в желтую и красную клетки. Мама забыла о Лильке, выпустила ее руку и приподнялась на цыпочки, стараясь разглядеть: кто же прятался за дровами? Разглядеть ей так и не удалось — раздался такой грохот, будто кто фугаску нам подсунул во двор. Я даже зажмурился от страха, а когда открыл глаза, ужаснулся — нашей поленницы точно не бывало. Дрова валялись огромной кучей. Мама опомнилась, пулей вылетела за калитку. Конечно, не прошло и минуты, как она привела Гурика.

Он был цел, невредим и, кажется, очень доволен. Он смотрел на маму улыбаясь, словно ожидал от нее похвалы. А мама долго молчала — все шарила глазами по его меховой куртке, рассматривала его замечательное широкое кашне с длинными кистями. Наверное, она думала, что по ошибке сцапала совсем постороннего, ни в чем не повинного мальчика, и поэтому спросила:

— Что это значит? Это ты или не ты был за нашей поленницей?

Гурик покосился на меня, а я молчал, боясь, как бы он не выболтал лишнего. Мне очень хотелось спросить, куда он девал Бродягу, и я попробовал сигналить ему глазами, указывая на калитку. Он ничего не понимал, только громко сопел носом. Мама смотрела на нас обоих и тоже молчала.

Может быть, Гурику и удалось бы отвертеться, но на крыльцо выскочила Лилька. Она успела побывать дома и согреться. Неизвестно чему радуясь, она захлопала в ладоши и закричала:

— Ага, попался! Развалил дрова и хочешь улизнуть? Мама, заставь его складывать, не отпускай! Этот мальчишка ходит к нам почти каждый день, когда ты бываешь на работе. Он и сегодня сманил Юрку гонять по улицам собак. Из-за него и я чуть щеки не отморозила! А Юрка уроков не сделал и завтра получит двойку.

— Ах, вот как!—сказала сердито мама. — Ты развалил поленницу, придется тебе, голубчик, ее и сложить.

Гурик украдкой показал Лильке кулак, но той уже не было на крыльце.

Он не стал складывать нашу поленницу и сказал, что дрова рассыпались сами по себе. Он совсем-совсем ни при чем и даже не подходил к ним близко, а маме просто показалось. Мама удивилась вранью и, вытолкав Гурика за калитку, не велела попадаться больше ей на глаза. Мне тоже досталось порядком.

Когда я вошел в комнату, Лилька сидела на диване и, посмеиваясь, примеряла новые черные валеночки. Ей помогала очень довольная бабушка Селиванова. Она то заставляла Лильку пройтись по комнате, то снова усаживала ее, принималась мять руками носки валенок и все нахваливала покупку.

— В самый раз,— говорила бабушка. — А я все боялась, что малы будут. А ты что стоишь у двери, надулся, как индюшонок с соседнего двора? Видно, опять попало? И поделом, не балуй! Да хватит дуться, лучше примерь-ка свою обновку. Думаешь, мать о тебе забыла? В первую очередь купила тебе.

А мне было совсем не до валенок, я прислушивался, что творилось на кухне, и раздумывал, не удастся ли улизнуть и посмотреть, нет ли Бродяги у нашего дома.

Было слышно, как мама сбросила около плиты дрова, потом все вдруг снова затихло. Но вот мама отчаянно вскрикнула, раздались ее быстрые шаги, открылась дверь и она вбежала в комнату.

— Юрий!—сказала она едва переводя дух. — Что все это значит, Юрий? Откуда ты притащил такого страшного пса? И когда умудрился запрятать его за шкаф? Иди и выгони его сию минуту! Я кому говорю, Юрий?

Я ошалело стоял перед мамой, слушал ее и ничего не мог понять. Как очутился Бродяга на кухне? Тут я заметил, что Лилька мигнула мне сразу обоими глазами. «Понятно»,— подумал я, стараясь сообразить, когда же Лилька ухитрилась протащить пса в квартиру и как уговорить мать, чтобы она оставила его у нас жить.

Ничего не придумав, я двинулся следом за мамой в кухню.

Лилька сбросила валенки и тоже выскочила из комнаты.

— Может, оставим его? — попросил я маму, когда Лилька бесстрашно запустила руки за шкаф и выволокла Бродягу.

— Ни в коем случае, — отрезала мама.

— А я не отдам Бродягу, — упрямо сказала Лилька и обняла пса за косматую шею. — Пусть живет. На улице холодно. Нам ты купила валенки, а у него даже и дома нет. Пусть спит за шкафом, а весной мы с Юркой попросим дядю Дему, чтобы он сделал ему во дворе будку. А если, если ты выгонишь Бродягу...—Лилька смолкла и захлопала глазами.

— Он привыкнет к нам, — начал я убеждать маму. — И лаять будет только на чужих.

Мама перестала хмуриться, махнула рукой.

— И кличка-то какая у него странная, — только и сказала она в ответ.

Мы с Лилькой переглянулись, поняв, что Бродяге не придется больше мерзнуть в такой холодище под забором.

Посторонний человек

А дела с ученьем у меня все не налаживались, хотя после разговора с Софьей Ивановной прошло больше месяца. Кто знает почему, но не всегда выходит так, как тебе желается и думается. Очень мне хотелось исправить двойки, казалось; что сделать это не так уж трудно, а ничего не получилось. Только начал было подтягиваться — как назло, разболелась Лилька. Она здорово простудилась в тот день, когда увязалась с нами собирать по улицам собак, и умудрилась подхватить воспаление легких. Целых две недели дома все шло навыворот. Мама ходила сама не своя. И мне было не до уроков. Едва придешь из школы, сразу куда-нибудь погонят: или в аптеку за лекарством, или по магазинам. Ну, и проходишь допоздна. Хорошо еще, дядя Дема нас не забывал. Заглянет — и всем нам вроде бы веселее сделается.

Наконец Лилька стала поправляться. Сам Гурик заметил это, забежав ко мне однажды на минутку. После той воскресной истории с собаками наша дружба чуть-чуть не рассыпалась, как та поленница, которую он развалил. Мама нажаловалась на него Софье Ивановне. А Софья Ивановна вызывала отца Гурика. Почти неделю Гурик дулся на меня.

Я тоже не подходил, не навязывался. Потом все обошлось. Гурик забыл о взбучке, а я — о своих неприятностях. Самое главное, мы оба поняли, что жить нам друг без друга просто невозможно. Никто нас не мог развести: ни Натка Черепанова, которая все эти дни ходила за мной по пятам и радовалась нашей ссоре с Гуриком, ни Софья Ивановна, которой надоело уговаривать меня приняться за ученье всерьез. И даже мама устала, видно, со мной возиться.

В последние дни мама вела себя как-то странно. Ходила какая-то задумчивая, притихшая. Возьмет мой дневник, проверит оценки, вздохнет и без всяких слов вернет обратно. А раз утром я проснулся, вижу — сидит она за столом уже в пальто — на работу собралась уходить. Смотрит прямо перед собой и неизвестно чему улыбается. Потом встала и ко мне направилась. Я зажмурился, подумав, что сейчас-то и начнется разговор. А она постояла, постояла надо мной, поправила одеяло, тихонечко погладила по голове и отошла.

Меня уже стало беспокоить странное поведение мамы, как все сразу разъяснилось.

В субботу после уроков Гурик зазвал меня на катушку. Потом мы побывали в кино на вечернем сеансе, домой я возвращался поздно. Шел, тихонько насвистывая, и думал: а что скажет мама?

Подойдя к калитке, вдруг увидел под фонарем Бродягу. Подняв морду, он тоненько и жалобно скулил. Я сразу почувствовал неладное. Бродяга мерз на улице давненько: его побелевшая от инея морда казалась еще бородатее. Как только Бродяга узнал меня, сразу замолк, завилял хвостом. От радости он не знал, что делать. Пополз на брюхе по снегу, принялся лизать мне руки.

Я с тревогой начал прикидывать, за какую такую провинность выставили пса на мороз.

Вначале, когда я вошел в прихожую, ничего особенного не заметил. Как будто все было по-старому. На кухне гремела кастрюлями бабушка Селиванова, из комнаты доносился звонкий голосок Лильки и тихий мамин. Бродяга мигом проскочил за свой шкаф и затаился там.

Мне просто повезло в этот раз. Оказывается, у нас сидел дядя Дема. Мать, конечно, постеснялась при постороннем человеке отчитывать меня за поздний приход. Наоборот, она казалась веселой и для чего-то разрядилась в шелковое синее платье, которое уже давно не вынимала из комода. Лилька, устроившись на диване, играла огромным апельсином. Она подбрасывала его в ладонях, прикладывала к губам, к носу. Несколько апельсинов лежало на столе, тоже почему-то. застеленном праздничной голубой в шашечку скатертью.

— А вот и Юра наконец пришел, — встретила меня мама совсем не сердитым голосом. — Быстрее стряхни-ка с валенок снег и садись за стол. Сейчас будем ужинать.

Лилька выбежала следом за мной в прихожую. Пока я обметал веником валенки, она стояла возле и болтала всякую чепуху.

— А к нам дядя Дема пришел, — вдруг ни с того ни с сего сказала она. — И ты ничего не знаешь.

— Пришел, и ладно! — фыркнул я.

— Он не в гости пришел, а насовсем. Будет жить у нас. Он апельсины принес. Тебе и мне...

Лилька подбросила апельсин и рассмеялась.

У меня из рук выпал веник.

— Ты почему молчишь, Юрастик? — спросила Лилька, удивленная моим молчанием.

Я не мог сдвинуться с места, не мог выговорить слова.

— Вы чего, ребятки, там застряли? — спросила мама, выглядывая из комнаты.

Я вошел и остановился на пороге.

— Юрочка, что с тобой? — спросила мама испуганно.

Не знаю, почему так получалось, но когда дядя Дема заходил к нам только посидеть, я даже радовался. А сейчас...

Все это было очень странно и непонятно. Нет, я не хотел, чтобы этот человек остался у нас навсегда. Пусть приходит в гости, пусть сидит, если ему нравится, но насовсем...

Я стоял у порога и смотрел на дядю Дему. И зачем он понадобился матери? И макушка чуть-чуть с лысинкой, и лицо обыкновенное, и нос как у всех. Вот разве только усы, похожие на густую маленькую щетку. И пиджак, который висит на спинке стула, — тоже простой, серый, и хоть бы одна орденская колодочка, хоть бы одна медаль...

Я отвел глаза, взглянул на стену и мне стало не по себе. Вместо отцовской карточки над моей кроватью едва заметно темным пятном на обоях выделялся прямоугольничек. Все понятно. Понятно, зачем разрядилась мать, точно в праздник, для кого заплела как-то по-особенному косы. Понятно, почему сняла со стены карточку папы. Теперь-то я уж знал, из-за кого выгнали на мороз Бродягу...

— Юрастик, что же ты молчишь? — Лилька стояла со мной рядом и дергала меня за руку. — Все стоишь и все молчишь. Тебя ведь мама спрашивает...

— Зачем он опять пришел?—вырвалось вдруг у меня.

— Ты про кого, Юрочка?— удивленно спросила мама.

В комнате сделалось тихо. У матери как-то странно дернулся подбородок, глаза смотрели испуганно, виновато.

— Вот так история! — проговорил густым баском дядя Дема и, тяжело поднявшись со стула, подошел ко мне.— Не думал я, сынок, что у нас так получится...

Он занес над моей головой руку с неуклюжими пальцами. Я отпрянул, втянул голову в плечи, но тяжелая ладонь лишь осторожно притронулась к колючкам моих волос.

— Я-то думал, что мы с тобой друзьями будем? — опять сказал дядя Дема. — А ты, оказывается, против меня.

Я выскочил за дверь, влетел в кухню и уткнулся в угол. Бабушка Селиванова всполошилась, принялась трясти меня.

— Что случилось-то, несуразная твоя головушка? — испуганно спросила она.

— Пусть... пусть он сейчас же уходит!

— Тише, тише, голубчик. Разве можно так? Ну, что о тебе подумает человек?

— А мне наплевать, пусть думает что хочет.

Тут из комнаты вышла мама. Она подошла ко мне и повернула к себе лицом.

— Что с тобой, Юрик? — спросила она мягко, прижимая мою голову к своей груди и целуя в макушку.

— Он и взаправду останется у нас жить? Ты из-за него Бродягу выставила? Из-за него?

Она попробовала уверить меня, что Бродяга выскочил на улицу сам, что его никто не собирался гнать, а наоборот, звали домой, но теперь я не верил матери.

— Опомнись, сынок, — сказала наконец бабушка плачущим голосом. — И за что ты накинулся на такого человека? Разве впервые видишь Дементия Ильича? Разве не знаешь его?

А мне было наплевать, что он добрый и хороший! Хоть бы золотой был, и то не нужен!

— Юрий, — сказала мама твердо. — Прошу тебя, перестань. Давай поговорим спокойно, как взрослые люди...

Она посмотрела на дверь, в которой показалась высокая фигура в противном сером пиджаке. «Ага, оделся! — подумал я со злостью. — Уходишь? Испугался?»

Дядя Дема подошел к нам и спросил, почему мы все забились на кухню и о чем шепчемся?

Я опустил глаза на его противные начищенные сапоги и ответил, что посторонним совсем не обязательно знать наш разговор. Он тихо крякнул, провел двумя пальцами по усам, посмотрел на маму, а она на него. Потом наморщил лоб, о чем-то подумал немного и, обняв маму за плечи своими ручищами, увел ее в комнату.

— Ничего, — услышал я его голос, — все образуется...

И я остался один на кухне. Сидел на скамейке, все ждал, что вот опять откроется дверь, снова скрипнут противные сапоги и он наконец-то уйдет.

Но он не ушел..

Утром

...Ну, конечно, все это мне просто приснилось. Нет и не будет никакого дяди Демы, сегодня воскресенье, и, как всегда, мама пораньше отправилась на рынок. Лилька сидит у бабушки Селивановой и дожидается маму. Та вернется с рынка, затопит печь, и тогда можно подниматься с постели. Но тут я увидел на спинке стула знакомый серый пиджак. И сапоги с широкими голенищами тоже стояли возле порога. Я принюхался и решил, что в комнате пахнет не то ваксой, не то дегтем — не поймешь чем, только неприятным. И вот так будет каждое утро. Проснешься — и сапоги в глаза полезут...

Я скрипнул зубами, накрылся с головой одеялом, только сдвинул его немного, чтобы мне все было видно. В комнату вошел дядя Дема с Лилькой на руках. Удивительно, как он мог таскать такую большую девчонку. Что же, пусть себе таскает, если есть охота! А вот Лильке должно быть стыдно. Обхватила его шею руками и радуется чему-то, как самая настоящая дурочка.

— Расскажи опять про глупого лягушонка, — попросила Лилька, болтая ногами.

— На сегодня достаточно, — ответил дядя Дема и спустил ее на диван. — Вон и Юрий проснулся, выглядывает из-под одеяла. — Дядя Дема повел широченными плечами и глянул исподлобья в мою сторону. — Поднимайся, браток. Принеси дровец, а я затоплю печь.

«Начинается волынка, — подумал я. — Теперь примется командовать! А если взять да не послушать? Будто совсем не тебе говорят. Лежать и лежать. Интересно, что он будет делать?» Но, поразмыслив, я решил, что связываться пока не стоит, не надо портить настроение себе с самого утра. Я поднялся, медленно и неохотно оделся, потом вышел на кухню, заглянул за шкаф. Бродяга сладко дремал на подстеленной дерюжке. Видно, мама постаралась, чтобы я хоть немножко успокоился. Мало того, она налила в его миску вчерашних щей и положила рядом огромный мосол.

Дров я принес самых сучковатых, самых огромных, которые мать не могла расколоть. Дядя Дема усмехнулся себе в усы, но ничего не сказал, а забрал дрова, снова вышел и притащил каких требовалось. Как-то по-особенному быстро и умело он растопил печурку, подкатил к ней чурбачок и расселся.

— Мать вернется, а у нас тепло, — сказал он, как ни в чем не бывало. — 3аправь-ка, брат, свою постель. Матери будет приятно. Да не так застилаешь одеяло. Сначала поправь простыню.

Это было слишком! Ясно, что вместе нам не ужиться. Но если он не хочет убираться, придется уйти мне. Пусть остается, пусть мать на него любуется, а Лилька вешается ему на шею!

Мне очень живо представилось, как мать переполошится, начнет раскаиваться, плакать. Конечно, сразу побежит к Софье Ивановне, начнет упрашивать ее отыскать меня побыстрее, а его... Конечно, мама предложит ему убираться со своим серым пиджаком и сапогами.

Дядя Дема перехватил мой взгляд и удивился, чему я улыбаюсь.

— Потому что весело! — ответил я. — Что, уж и улыбаться нельзя?..

Чтобы отвязаться от него, я выхватил из угла сумку с книгами и уселся за стол.

Он посидел еще немного на чурбачке, посмотрел, посмотрел на меня, затем поднялся, подсел к столу и без всякого спроса взял одну из моих тетрадей.

— Вот и мой Васятка теперь решал бы задачки на дроби. И Верочка вот такая бы была, как Лиля...

Не выпуская из руки тетрадки, дядя Дема уставился долгим взглядом в окно.

— А кто вам велел их оставлять? — вырвалось сердито у меня. — Сами укатили на паровозе, а их бросили, будто не знали, что фашисты будут бомбить город...

Я заметил, как в руке у дяди Демы задрожала моя тетрадка. Только мне его совсем не было жалко.

— Значит, так нужно было, — сурово обрезал он. — Раненых срочно требовалось вывезти...

— Мой папа так никогда бы не сделал. Он бы никогда не бросил нас...

И тут я посмотрел на стену, где еще вчера утром висела фотография отца. Мне бы замолчать, да не тут-то было. Словно прорвало от злости и обиды... Начал расхваливать своего отца, как самого лучшего человека в мире. Отец мой умница, работает в Москве, в большом учреждении... Вот скоро папа к нам приедет насовсем...

У дяди Демы все больше и больше багровели уши, щеки и даже шея. Он смотрел на меня, слушал и молчал... Наконец он отложил тетрадь, крякнул.

— Где-то это наша мать запропастилась? — спросил он вдруг.

А я все не мог уняться. Меня точно подмывало...

— Папа мой сидит в большом красивом кабинете за чертежами...

— Довольно болтать! — неожиданно прикрикнул дядя Дема. — Пусть себе сидит в большом кабинете. Не всем сидеть за столом с карандашом в руке. Есть и другие занятия, куда поважнее. А теперь давай покончим разговор о старом. Начнем жить заново. Покажи мне отметки.

— Нет у меня дневника, потерял, — с готовностью ответил я.

И кто его знает, как случилось, но дневник вдруг очутился в стопке книг, которые перебирал дядя Дема. Он раскрыл его, долго просматривал каждую страницу, потом взял из моей руки перо и неторопливо расписался на той строчке, что оставлена для подписи родителей.

— Такой дневник и потерять не стыдно, — укорил он. — А вот врать не полагается. Это не по-нашему, не по-рабочему. Давай договоримся с тобой, сын, не будем друг другу характеры показывать. У меня он тоже имеется. Недаром две войны прошел.

Дядя Дема замолчал, прислушался, пригладил свои рыжеватые волосы, застегнул пуговку на косоворотке.

Вошла мама и остановилась на пороге. Посмотрела сначала на меня, потом на дядю Дему:

— Ох, ребятки мои! Какую я сейчас пальму в цветочном магазине видела! Понимаешь, Дема, если бы ее...

— Отогревайся, Лизуша, да займись-ка завтраком, — сказал с улыбкой дядя Дема. — Пальму твою пока покупать не будем. Ни к чему она нам. Я думаю, и фикус из угла придется убирать, площадь большую занимает. Мы с тобой уже решили, куда определить деньги. Вот подкопим немного, да приемник купим, да и форма ему школьная нужна. Ты, Юрий, как на это смотришь?

Мама потерла разрумяненные морозом щеки и рассмеялась.

— Нашел с кем советоваться, — сказала она. — Ты с ним только заговори. Он и велосипед запросит, и еще чего-нибудь. Много он понимает в этой деле...

Дядя Дема почему-то посмотрел на мой дневник, усмехнулся.

— Ничего, поймет. Мы тут с ним потолковали по душам. Ты, Лизуша, не суетись около нас. Занимайся делом своим... Так ведь, Юрий? Все вопросы мы с тобой обговорили?

Я не ответил. Зачем было говорить попусту?

Выход из положения

Нет, я не собирался больше говорить с ним и тратить слова попусту. К чему? И зря он рассчитывал купить меня за какую-то несчастную школьную форму. Без радиоприемника тоже не умру. Лучше уж слушать, как хрипит репродуктор, чем все время видеть эти проклятые сапоги возле порога, брезентовый плащ в прихожей, шапку с кожаным желтым верхом на моем гвозде, да еще зеленый сундучок под маминой кроватью. И еще неизвестно, что в этом сундучке. Никаких, конечно, медалей у него нет. Если бы были, то сразу бы показал, похвастался.

Обо всем этом я и заявил матери после обеда, когда дядя Дема прилег отдохнуть. А мама что, мама ничего не ответила. Только и сказала невесело, что я попросту еще очень глупый человек, и посоветовала пойти проветриться.

— Дядя Дема сегодня отправляется в рейс, — сказала она. — И ему нужно поспать немного. А ты будешь ходить и греметь. Прихвати, кстати, своего друга, а то он вертится все время под ногами и мешает мне заниматься делом...

Мама провела рукой по моей щеке, чему-то улыбнулась и вышла из кухни. Я отложил нож, которым строгал палочку и пошел следом. Она наверняка не знала, что я иду за ней, а, может быть, и знала, только не обратила никакого внимания.

Конечно, разве теперь я был ей нужен, если рядом дядя Дема? Подобралась на цыпочках к кровати, поправила подушку у него под головой и точно так же, как меня, погладила по щеке. А он спит себе, только похрапывает. Развалился, точно барин, на чужой постели. А тут переживай из-за него, мучайся. Нет, хватит с меня...

Я забрал Бродягу и вышел на улицу. Не успел осмотреться, не успел решить, куда направиться, как из-за угла вынырнул Гурик в своей замечательной заячьей куртке.

Мы так обрадовались друг другу, будто век не видались.

— А я к тебе спешу, Клюквин, — заявил он. — Хочу позвать на каток. Там сегодня матч по хоккею на первенство города. Ты как на это смотришь? Подожди, ты какой-то странный сегодня, Клюквин. Ага, понятно, от матери досталось вчера?

Тут я не вытерпел и обо всем рассказал Гурику. Даже про апельсины не забыл. Он долго хлопал рыжими ресницами, долго морщил лоб и сопел носом.

— Поздравляю, Клюквин, — насмешливо сказал он, приподнимая меховую шапку. — Подожди, какой он у тебя? Уж не тот ли, что все ходил к вам осенью в брезентовом плаще? Вот теперь в классе будет смеху!.. Ну и ну, Клюквин, не ожидал от тебя!

— Я, что ли, виноват? — разозлился я. — Тоже мне... Вместо того, чтобы совет дать, он стоит и посмеивается.

— Я совсем не посмеиваюсь, мне просто жалко тебя,— разъяснил Гурик. — Я просто хочу спросить, что ты собираешься делать? Он ведь тебе не даст спуску. Как узнает про двойки, так и начнется у тебя шикарная жизнь. Знаю я этих отчимов, слыхал. Мне Эдик рассказывал про своего. Тот тоже, когда пришел к ним, притащил с собой кило шоколаду. Будто Эдику. А утром проснулся, взял отобрал всё подчистую и велел матери спрятать. Все они такие, отчимы. Разве им жалко чужих детей? Ты апельсины-то съел?

— Даже не дотронулся. На комоде лежат.

— Глупо!—категорическим тоном произнес Гурик.— Нет, Клюквин, тебе нельзя сдаваться. А то наплачешься...

— Это еще посмотрим, — сказал я.— Посмотрим, кто кого. Я знаю, что надо сделать. Уже придумал. Возьму и уйду из дома. Пусть остается и сам доедает свои апельсины...

— Вот это разговор! — обрадовался Гурик. — У меня так и чуяло сердце! Я и сон сегодня видел, будто мы с тобой летим на Северный полюс-3. Бежать, так бежать вместе. Меня тоже не особо манит сидеть дома и ждать у моря погоды. Забирай-ка сейчас же все нужное в дорогу, пошли ко мне и обсудим. Только с одним условием — Лильку не брать. Знаешь, как мы с ней намучаемся?

Я усмехнулся и подумал, что Лильку теперь не только на полюс, но и на улицу калачом не выманишь.

Я велел Гурику подождать за калиткой, а сам вернулся домой, чтобы захватить нужные вещи.

Мама была на кухне и о чем-то тихо разговаривала с бабушкой Селивановой. Я быстро прошмыгнул в комнату, размышляя, что прихватить в дорогу с собой. Дядя Дема по-прежнему спал, раскинув свои ручищи, и даже не пошевелился, когда я нечаянно задел стул и тот грохнулся на пол.

Что взять с собой? Подумал, подумал я и решил в первую очередь забрать книги. Жалко было с ними расставаться. Потом я засунул в сумку коробочку с рыболовными крючками, перочинный ножик, альбом с марками и кой-какие другие мелочи. Не мешало бы прихватить и теплую фуфайку— кто знает, какие морозы будут держаться и где я буду находиться. Фуфайка лежала в верхнем ящике комода, и я открыл его. Будто током меня хватило! Угораздило же маму спрятать деньги под мою фуфайку!

Я никогда не брал ни копейки и сейчас бы не позарился, но вспомнил — ведь придется ехать на поезде, а кто меня посадит даром? Я скосил глаза на дядю Дему — он спал. Притронулся к бумажкам и отдернул руку. Потом вынул из пачки две сотенных бумажки, подумал и прибавил к ним третью. Было очень тихо и страшно. Раздались мамины шаги, и я, как ошпаренный, отлетел от комода.

Мама вошла, увидела открытый ящик, поморщилась — очень не любила она беспорядка — и закрыла его. Ей и на уй не пришло пересчитать деньги.

— Ты куда, Юрик, опять собрался? — спросила она шепотом. — Разве можно так бегать, мой глупенький? Весь лоб в испарине! —Она присела рядом со мной на диван и подолом фартука вытерла мой лоб. — Лучше разденься да отдохни, почитай.

Я взглянул на свою кровать, на маму и едва не расплакался. Так не хотелось никуда уходить. Едва-едва удержался, чтобы не вытащить из кармана деньги и не отдать их маме. Но тут я вспомнил, что за калиткой ждал Гурик,— попробуй, обмани его! Завтра в класс не войдешь! Нет уж! Если решил, так решил.

Я сказал маме, что хочу сходить к товарищу и подзаняться вместе с ним по арифметике.

— Только, пожалуйста, не к этому рыжему, — предупредила она.

— К Пете Тарасову пойду...

Забрав сумку с книгами, я ушел. На улице в последний раз глянул на свои окна, за стеклами которых виднелись цветы, свистнул Бродягу.

В далекий путь

Гурик открыл дверь своим ключом и протолкнул меня в прихожую.

— Входи и располагайся, как у себя дома. Да ты не дрейфь. Никого нет, и никто тебя не съест! Мама заявится очень поздно, а папка в командировке и прикатит только завтра утром.—Тут Гурик стащил с себя ушанку, заячью шубу, шарф и все это свалил прямо в угол. — Да ты что застыл у двери столбом, Клюквин? Раздевайся, проходи! Если хочешь, можешь даже душ принять и чаю напиться. У нас всегда есть горячая вода.

Душ я принять отказался, от чая тоже. В такой момент не хватало только мыться, а потом рассиживаться за столом в чужой квартире.

— Ну, как хочешь, — согласился Гурик и потащил меня за собой в комнату. — Это у нас столовая.

Все-таки какой же дурень этот Гурик Синичкин! Жить в такой квартире и вдруг задумать бежать неизвестно куда. И каких только вещей не было напихано в этой столовой: под ногами огромный ковер, картины на стенах, громадный, точно слон, буфет, широченный, без спинки, диван со множеством подушечек... Я стоял, разглядывал, хмурился... Никогда даже и в голову не приходило, чтобы зимой так много могло быть света в комнате.

— У нас вся мебель болгарская,—похвастался Гурик и для чего-то пристукнул кулаком по овальному столу, который занимал почти всю середину комнаты. — И стулья тоже из Болгарии. Обрати внимание, Клюквин, на их спинки. Видишь, как выгнуты...

— Ну и наплевать!—неизвестно отчего разозлился я. — Давай лучше заниматься делом. Я ведь пришел не стулья и столы твои рассматривать! И покупать их не собираюсь!

Гурик мигом перестал улыбаться, принял серьезный вид и толкнул ногой белую закрытую дверь.

— Это папин кабинет. Садись, нам здесь будет удобнее заседать, чем в моей комнате.

В эту минуту я рассматривал высокий под стеклом шкаф, набитый книгами, и когда посмотрел на письменный стол, то так и обмер, забыв обо всем на свете. На нем стоял большой блестящий приемник марки «Мир».

— Да ты что на него уставился? —дернул меня за рукав Гурик. — Приемник — это ерунда! Ты вот посмотри лучше на эту штуку. Не угадаешь, что такое перед тобой!

Я глянул на какую-то подставку с двумя колесиками и узкой красноватой лентой, качнул головой и опять повернулся к приемнику.

— Так и знал, что не угадаешь!—торжествующе вскрикнул Гурик. — Эх ты, чудак-рыбак! Это же магнитофон! Хочешь, сейчас включу, и он запишет все, о чем мы будем с тобой говорить. Мы его совсем недавно купили. Папу часто вызывают на разные доклады или совещания, а он все боится, что нескладно говорит. Раньше он перед мамой репетировал свои речи, а потом ей так надоел, что она стала из дому убегать. Вот папа и купил магнитофон. Очень удобно! Поставит перед собой этот микрофончик, включит на «запись» и начнет читать свой доклад вслух. А потом сделает переключение на «звук» и слушает, чего он наплел. Я просто советую тебе такой же приобрести! — Гурик повернул выключатель на зеленом ящичке, катушки с лентой медленно завертелись на подставке. — Видишь, какая красота! Ну, скажи чего-нибудь!

— Да отстань ты от меня!—не сдержавшись прикрикнул я.—Тут судьба решается, а он с игрушками своими пристал! Видно, с тобой каши не сваришь!

Гурик захлопал рыжими ресницами, а потом принялся меня уговаривать, чтобы я на него не сердился. А что на него сердиться? Все равно попусту! Только нервы трепать.

Мы долго сидели в кабинете и совещались, куда лучше нам поехать. Гурик вначале заикнулся было: двинуться на станцию Северный полюс-3, но я сразу отговорил его. Кому мы нужны на дрейфующей станции? Кто нас там ждет? А потом, хорошо Гурику было рассуждать о полярных путешествиях— у него куртка любой мороз выдержит, а моя, ватная? Нет, это дело не пойдет. Я лично намерен ехать в такое место, где могу принести пользу. Ну, хотя бы на целинные земли. Там сейчас очень нужны рабочие руки. Можно подучиться зимой, а весной на трактор сесть!

— Опять учиться?—испугался Гурик. — Нет, уж это не по мне.

Но я тут же разъяснил ему, что можно и не учиться, тогда придется копать землю или еще чем-нибудь заняться, что не требует ума.

Гурик подумал-подумал и вдруг предложил:

— А если нам с тобой на юг махнуть? Во-первых, там тепло весь год. Во-вторых, виноград растет. Полеживай себе на песочке у моря и ни о чем не думай! Надоело загорать— купайся. Красота!

Но я сказал, что ехать надо только на Алтай, на целинные земли!

— Алтай так Алтай!—согласился Гурик. — А знаешь, это интересно! Придет мама от знакомых, а меня и нет. Вот поднимется потеха!..

Он забегал по кабинету, засуетился. Вначале вздумал взять с собой отцовскую двустволку, но я заставил его положить ружье обратно. Уж не собирается ли он по дороге свернуть на какое-нибудь озеро и начать стрелять уток? Гурик огорчился, посопел носом, буркнул о каких-то бандитах, зачем-то выдвинул из угла огромный контрабас, дернул пальцем струны и опять водворил инструмент на место. Потом слазил к отцу в чемодан, вытащил полевой бинокль и фотоаппарат «Киев».

— Вот занимаешься ерундой, — сказал я, — а о деньгах наверняка не подумал. Что тебя — даром повезут? У меня лично есть триста рублей.

Гурик схватился руками за голову, затем бросился из кабинета. Обратно он вошел тихо, чуть не плача. Денег у матери в сумке не оказалось.

— Идем на вокзал, — решительно сказал он, — а я по пути загляну к одним знакомым и попрошу от имени мамы у них взаймы. А завтра отец приедет и отдаст.

На улице я вспомнил о Бродяге. Бедный пес, наверное, догадывался, что больше никогда не увидит меня — он сидел возле калитки и жалобно скулил.

— Определенно с ним не пустят в вагон, — предупредил Гурик зловещим тоном. — На собак, даже на самых маленьких шавок надо брать особое разрешение, а вот у кого — я и сам не знаю. Да ты не кисни. Он и без тебя проживет... А знаешь что: давай его запрем у нас в квартире? Представь себе, вернется моя мама и вместо меня ее встретит Бродяга... Вот будет смешно.

Но я только презрительно посмотрел на Гурика.

— Тогда я не знаю, как быть, — разочарованно сказал он.

Было очень грустно расставаться с Бродягой. Хорошо, если Лилька будет заступаться за него. А если нет?

Наше путешествие чуть-чуть не сорвалось. Мы ждали трамвай, как вдруг из сквера вывернулась Натка Черепанова.

— Клюквин! — обрадованно вскрикнула она. — Вот удача! А я как раз к тебе бегу! Ты откуда едешь? Из дому?

У меня упало сердце. И как я мог забыть, что еще на прошлой неделе сам просил Натку, чтобы она зашла подзаняться со мной по арифметике.

— Он не может сейчас заниматься, — важно произнес Гурик. — Мы спешим по очень важному делу. Приходи в другой раз.

— Почему ты отвечаешь за него? — сердито щурясь, спросила Натка. — Может быть, ты, Клюквин, проглотил язык?

Я промямлил, что язык у меня цел, но просто плохое настроение и заниматься, да еще задачками, я сегодня не могу.

Но от Натки Черепановой не так-то легко было отделаться. Она вцепилась в мою руку и продолжала допытываться, куда все же мы направились.

— А какое твое дело? — вскипел Гурик. — Ну, едем мы в медицинский институт на день открытых дверей.

У Натки тонкие черные брови взлетели вверх почти под самую голубую шапочку от такого ответа, а рот стал походить на вытянутую подковку.

— Умнее не мог придумать? —только и смогла проговорить она. — Так вы и нужны в медицинском институте. Только вас там и дожидались! Подумал бы сначала, когда бывает день открытых дверей!

Последних слов Натки мы так и не расслышали. Из-за поворота выскочил трамвай, зазвонил, загремел. Я с тяжелым сердцем оттолкнул Бродягу, вывернулся из-под Наткиной руки и вскочил следом за Гуриком на подножку. Оторопевшая Натка так и осталась с носом. Она стояла до тех пор, пока не тронулся трамвай — все удерживала Бродягу, чтобы тот не попал под колеса.

Билеты на поезд брал Гурик. Для большей солидности он, подавая в окошечко деньги, басом потребовал два мягких до Алтая. Такой станции не оказалось.

— Вот так история!—вырвалось у меня. — Тогда придется брать билеты до Москвы. Оттуда можно в любой конец света Лопасть, даже в Индию...

Гурик, который было приуныл, сразу приободрился.

— Ты, Клюквин, здорово придумал! Из Москвы прямым путем на «Стреле» и в Ленинград прокатиться не дурно. У моего папы там брат живет. А у него «Победа» есть,..

Спорить и ругаться с Гуриком мне давно надоело, мы снова подошли к кассе и взяли билеты до Москвы.

Я побаивался, что нас могут задержать при посадке в вагон. Но ничего такого не случилось. Как только наступило время садиться, началась несуразная толчея, пассажиры так напирали один на другого, что даже прижали кондукторшу. Где уж ей было заглядывать пассажирам в лица. Она лишь освещала фонариком протягиваемые билеты и все упрашивала, чтобы не толкались. Нас втиснули в вагон, и я крикнул Гурику, чтоб он не зевал и забирался на самую верхнюю полку.

А в вагоне набиралось пассажиров все больше и больше. Было просто удивительно, как может в нем разместиться столько народу!

Но вагон оказался таким больший?, что всем нашлось места сколько угодно. Мы лежали с Гуриком на самых верхних полках, под потолком. Вошел какой-то парень с огромным чемоданом, а следом за ним девушка, повязанная белой пушистой шалью.

— А ну-ка, пацан, слезай, — крикнул парень, дергая Гурика за валенок.

На лавках внизу притихли, я напугался. Думал, что вот сейчас крикнут кондукторшу, та начнет расспрашивать нас, придираться. Принялся делать Гурику знаки, чтобы он уступил место, но он не понял моих сигналов и вместо того, чтобы спуститься вниз, отчаянно брыкнул ногой.

— Оставь ребенка в покое, Павлик, — попросила девушка. Она заметила, как я сигналил Гурику, и улыбалась. Теперь она развязала шаль, пригладила черные косы, и я удивился ее девчачьему виду.

— А куда вы едете, ребятки? — вдруг спросила она.

Гурик откашлялся и понес несусветную чушь. По его словам выходило, что я, например, еду к отцу, который встретит меня на вокзале в Москве, а сам он, лично, отправился навестить бабушку.

Если бы здесь была Натка Черепанова, она быстро заставила бы Гурика замолчать, но посторонние ведь не знали его характера и даже поверили, что нас посадил в вагон знакомый дежурный по вокзалу. Старичок с тощей бородкой посоветовал не вылезать на остановках — можем, дескать, отстать...

Наконец вагон дернуло. Мимо поплыли стена вокзала, высокие освещенные окна, большие часы, головы провожающих...

Странно получалось со мной. Пока был дома — думал, что ничего особенного не будет, если я уеду, а сейчас сделалось почему-то здорово не по себе. И принесла нелегкая этого дядю Дему! Сидел бы я сегодня вечером за столом и готовил уроки, и Бродяга бы не мерз под забором. А теперь мама испугается, завтра помчится в школу, поднимет шум. А вдруг мама догадается пересчитать деньги?

Тимофей Петрович

Почти всю ночь я не спал и ворочался на жесткой вагонной полке. А под утро, как нарочно, разболелась голова. А тут еще проснулся Гурик и стал жаловаться, что отчаянно хочет есть.

— Нет, Клюквин, как хочешь, а в Кирове я обязательно слезу, куплю колбасы или пряников.

После сна его лицо походило на круглый каравай с двумя изюминками вместо глаз. Он потягивался, сладко зевал, потирал бока.

Чтобы отвязаться от Гурика, я решил уступить. Едва поезд остановился, как мы выскочили на перрон.

— Ого, морозище! — чему-то радуясь, сказал Гурик.— Обрати внимание, Клюквин, какой туман. Я прямо тебя совсем не вижу. И в бинокль не рассмотришь.

Я ничего не ответил, только поежился в своей короткой ватной куртке; Гурик осмотрелся и опрометью бросился к маленькой голубой тележке.

— Мороженое!—завопил он. — Сколько купим, Клюквин?

— Иди ты к дьяволу! —огрызнулся я.

Хорошо было Гурику есть мороженое. В такой шубе никакой мороз не проберет. Он купил три стаканчика мороженого и принялся жадно обгладывать один из них, а я стоял, смотрел на него и злился все больше и больше. Мне никуда не хотелось ехать. Но, наверное, все-таки я покатил бы с Гуриком дальше, если бы в эту минуту мимо нас не пробежал какой-то мужчина, крича, что скоро начнут продавать билеты на Пермь. У меня даже дух захватило!

— Никуда не поеду дальше, — заявил я Гурику.

Он подпрыгнул от неожиданности, оторопело посмотрел на меня и стал пятиться задом к вагонам.

— Ух, Клюквин, напугал ты меня здорово!

— А я по правде! Никуда дальше не поеду! .

— По правде? — переспросил Гурик шепотом. — Это как понимать тебя, Клюквин? Как же так получается! Зазвал, а потом на попятную? А если у меня свои планы были? Может, я думал ехать с тобой только до Москвы, а потом свернуть в Ленинград? Думаешь, мне очень нужны твои целинные земли?

— Ах, так! Вот, оказывается, ты какой!—Я сжал кулаки и стал наступать на Гурика. Мы, наверное, подрались бы, но неподалеку от нас прошли два милиционера.

— Смотри, Клюквин, — сказал Гурик. — Тронь только— закричу, а тебя мигом заберут.

Я сплюнул, повернулся к нему спиной и направился к вокзалу.

— Да подожди же ты, — остановил меня Гурик. — Надо ведь договориться. Ладно, езжай обратно, делай как хочешь, а я буду делать тоже как хочу. Только не кипятись и дома ничего не говори. Нет, Клюквин, чует мое сердце, что не удержишься и расскажешь моей матери...

Мне стало жаль расставаться с Гуриком. Я попробовал уговорить его вернуться обратно вместе со мной.

— Нет уж!—уперся он. — Решил — так решил! Ты же, Клюквин, знаешь мой твердый характер. Голодать буду, умирать буду, а не отступлюсь.

— Дело твое, — сказал я огорченно и, не раздумывая, вытащил из кармана сто рублей. — Бери и не отказывайся. Мне до дому два шага...

Гурик поломался для вида и, назвав меня самым лучшим другом, спрятал деньги в варежку.

А спустя еще несколько минут он, нагруженный свертками, стоял на подножке вагона и махал мне рукой.

Вот последний вагон скрылся, мелькнул и пропал красный фонарик за поворотом, уехал Гурик со своим фотоаппаратом и биноклем. Мне сделалось тоскливо.

В это время ко мне подошли два милиционера в черных овчинных полушубках. Один из них ни с того ни с сего приподнял на моей голове шапку, рассмеялся и сказал:

— Кажется, он. Стриженый и чернявый...

— И на куртке хляст оборван...

— Двое их должно быть...

С перепугу я, ничего не соображая и придерживая рукой сумку с книгами, припустил рысцой к привокзальному скверику.

— Подожди-ка, паренек. Куда же ты, ровно заяц, поскакал?

А я и сам не знаю, куда и зачем бежал. Все равно куда, лишь бы уйти от этих людей. В скверике совсем не было тропок, и мои валенки сразу увязли в рыхлом снегу.

— Ну, хватит, хватит, — сказал один из милиционеров.— Мы ведь не в догонялки с тобой собрались играть. Поди сюда, мальчуган, мы не кусаемся...

Волей-неволей мне пришлось вернуться.

— Откуда едешь и куда, славный путешественник? — спросил рябоватый на вид милиционер. — Тебя как звать-величать?

— Домой иду! — я кулаком прихлопнул по сумке с книгами.— Из школы...

— Так-так. А почему же так рано? С уроков, что ли, погнали? И зачем на вокзал тебя занесло?

— Довольно, Петр Иванович, — остановил его товарищ. — Сведем в отделение к себе — и там разберемся. А то он совсем, видно, замерз, дурной. И нос, как морква...

От страха я почти не видел, куда меня вели. Помню, что прошли мимо сквера, обогнули водокачку, свернули в какой» го белый дом. В темном узком коридоре мы остановились. Рябоватый милиционер сдвинул на лоб шапку и что-то вполголоса сказал своему товарищу.

— Да, может, не он, — возразил другой. — Надо еще узнать как следует, допросить, а потом уже и в политотдел можно. Зря беспокоить не положено.

— Тимофей Петрович наказывал сразу к нему привести.

Они еще немного посовещались и повели меня дальше по коридору.

Комната, куда мы вошли, была узкой и длинной. У окна, за большим столом сидел худощавый человек в кителе с блестящими желтыми пуговицами.

Он разговаривал с кем-то по телефону и слегка кивнул нам своей бритой головой. Я даже вздрогнул, когда он поднял лицо и глянул на нас. Мне почудилось, что я где-то видел эти черные сердитые брови.

— Одного привели, Тимофей Петрович, — сказал рябоватый милиционер. — Только не знаем, он или нет. Имя свое не говорит, в тайне держит. А вот второго не нашли...

— Ничего, и второй найдется, — успокоил Тимофеи Петрович, вешая трубку на рычаг и внимательно рассматривая меня. — Видно, маршруты у них разошлись. Так или не так? Откуда едешь?

— Здесь я живу! Домой шел...

— Очень хорошо!—проговорил Тимофей Петрович. И вдруг нахмурил свои сердитые брови. — Обманываешь! У нас уже известно, как вы с дружком остановили «Стрелу».

— Стрелу? — опешил я. — Какую Стрелу?

— Самую обыкновенную. Ту, которая направлялась на дрейфующую станцию!

Видно, произошла страшная ошибка и меня принимали за какого-то очень важного нарушителя. Я стал доказывать, что мы с Гуриком и не думали ничего останавливать, что сели на самый обыкновенный московский поезд.

— Ну, вот и отлично, — рассмеялся Тимофей Петрович. — Наконец-то горизонт прояснился.

Я стоял, смотрел и ничего не понимал. Почему смеялся этот человек, чему улыбались милиционеры?

— Значит, в точку попали? — спросил рябоватый милиционер. — Правильно привели?

— Тот самый, — сказал Тимофей Петрович, наклоняя голову. — А теперь, Юра, садись и отдыхай. А то я уже начал беспокоиться, по всей линии справки наводить...

Тут, наконец, я понял, что меня провели, как самого глупого щенка... Конечно, какой же поезд идет на дрейфующую станцию? Да никакой! Поймали на удочку! Просто смешно!

— Садись, садись, Юрик, не стесняйся,—пригласил Тимофей Петрович, когда, вдоволь насмеявшись, милиционеры вышли из комнаты. — Раздевайся, поговорим по душам.

Он прошелся по комнате в своих мягких блестящих сапогах и сел рядом со мной.

— А теперь ты мне скажи, куда поехал твой Гурик Синичкин со своим биноклем и фотографическим аппаратом. Вы ведь собирались на целинные земли? На Алтай? Ты, кажется, отказался ехать на юг?

Я подскочил на диване и уставился на этого странного, чем-то мне знакомого человека. Откуда он знает, куда мы поехали?

— Ну, Юрик, я вижу, ты даже испугался! — угадал Тимофей Петрович.—А дело очень простое. Когда вы с Гуриком совещались, то магнитофон записал все ваши слова. Вот и весь секрет. Так что, видишь, я все знаю, и давай говорить откровенно, как взрослые люди.

На столе зазвонил телефон, Тимофей Петрович легко поднялся и взял трубку.

— Сидит у меня, — сказал он кому-то. — К вам в отделение? Нечего ему там делать! Это сын моего друга.

Я удивленно поднял голову. Откуда мог знать Тимофей Петрович отца?

— Где искать второго в заячьей дохе? — продолжал этот странный человек. — А вот сейчас он мне скажет...

— Не знаю!—отрезал я.

— Нет, пока не знает, — ответил в трубку Тимофей Петрович и попросил позвонить немного попозже.

Он снова подошел ко мне и, покачиваясь на носках сапог, строго посмотрел прямо в глаза

— Зачем ты меня обманываешь? Я знаю, ты дал клятву Гурику не выдавать его маршрута, даже если тебя будут жечь на костре. Но это нечестно по отношению не только к его родителям, но и к государству. Вас ищут сегодня по всей городам. Подняли на ноги работников милиции, железнодорожников, бригадмильцев. Вот и подумай. Двое глупых мальчишек задали работу стольким людям. Мало того, на ваши поиски тратятся деньги... Хотя...

Тимофеи Петрович сощурился, как-то пренебрежительно махнул рукой и даже поморщился. У меня так и забегали мурашки по ногам и спине. Я понял, что он знает и о деньгах, взятых мной из комода!

— Очень жаль, что у моего друга растет такой нечестный сын, — продолжал он, расхаживая по комнате. Тут он остановился и заявил, что больше ни о чем не собирается меня расспрашивать, ему совсем не интересно слушать вранье.

— Отдам я эти несчастные деньги! — выкрикнул я со злостью. — Обо всем расскажу папе, когда приеду к нему. И вышлю деньги по почте. Я ведь и собирался к папе, только отстал от поезда...

— Вот и еще раз обманул, — спокойно сказал Тимофей Петрович. — С твоим отцом мы давно друзья. Еще с госпиталя.

Тут меня точно током дернуло. Наконец-то я припомнил, где видел этого человека. Конечно, на фотографии, которую нам с Лилькой показывала бабушка Селиванова.

И снова зазвонил телефон и снова спросили, не сказал ли я, куда поехал Гурик.

Тимофей Петрович посмотрел на меня...

— Да не ищите его, — выпалил я. — В Ленинград укатил, к дяде Володе. И нечего деньги на него государственные тратить. Сам вернется...

Потом мы с Тимофеем Петровичей сидели рядом на диване. Я напился горячего кофе с булочкой, снял куртку и показывал свои тетради. Я даже хотел подарить ему коробку с рыболовными крючками. Он обрадовался, но взял только два крючочка, а остальные посоветовал отдать дяде Деме.

— Очень любит рыбачить. Вот летом приедете к нам, когда у него будет отпуск, сходим на реку. Съездим куда-нибудь, посмотрим наш край. Твоему отцу полагается бесплатный проезд. Вот и тебя сегодня отправят домой бесплатно, как сына железнодорожника.

— Только милиционеров не надо, — попросил я. — Один доеду, не сбегу...

Тимофей Петрович заверил, что милиции я без меня работы хватает.

— А теперь ты поспи, дружок, а мне нужно поработать. Я свернулся калачиком на широкой кожаном диване и не помню, как заснул.

Нас, оказывается, ждали

Поезд еще не остановился, а я уже издали увидел маму. Увидел худенькое лицо, большие глаза, узнал рыжеватый воротник ее пальто, шляпку, похожую на лиловую астру, припорошенную снежком. Мама медленно шла по перрону и старалась рассмотреть меня за стеклами окон проходивших мимо нее вагонов. Вот чудная мама! Точно не знала, что приеду в мягком! Я ведь сквозь сон слышал, как Тимофей Петрович названивал по телефону на наш вокзал и просил сообщить дяде Деме, с каким поездом меня отправят. Даже фамилию проводника вагона назвал. Этот усатый дядя страшно надоел мне за дорогу. Всю ночь почти не выходил из служебного купе, сидел у меня в ногах и покуривал трубочку— видно, боялся, что удеру.

Вагон остановился как раз напротив мамы. Я стоял на площадке и дожидался, чтобы открыли дверь, а она смотрела на меня и, казалось, ничего не видела. Потом, когда я спрыгнул на перрон, мама точно проснулась, еще шире раскрыла глаза, протянула ко мне руки.

— Юрочка! Сынок!—вскрикнула она тихо. Обхватила мою голову руками и начала быстро-быстро шептать какие-то неразборчивые слова. Нас толкали пассажиры своими чемоданами, корзинами, локтями. Но мама не замечала толчков, она точно примерзла к месту, лишь шляпка на ее голове тихо покачивалась, как цветок на ветру. У меня от жалости щипало глаза. И как я мог уехать от матери? Как мог оставить ее одну? А мама все гладила и гладила мои щеки, не переставая говорить, и, конечно, плакала. Слезы так и текли по ее щекам.

— Да не плачь же ты! —наконец попросил я. — Не пропал ведь, приехал. Ну, посмотри, и народу никого не осталось, все ушли, а мы все стоим и стоим...

Мама всхлипнула в последний раз, вытерла глаза платочком, улыбнулась.

— Ты у меня очень хороший, Юрик, — быстро проговорила она.—Теперь я догадываюсь, кто тебя подбил на такую глупость. И если хоть раз к нам заглянет этот балбес, этот уличный мальчишка...

Я шел рядом с мамой к трамвайной остановке и потихоньку вздыхал. Так и вертелось на языке сказать, что Гурик совсем не «уличный», наоборот, из очень хорошей семьи. Ведь и его мама боится, как бы он не попал в дурную компанию. Но уж лучше было не перебивать маму, а поступить по-умному, потерпеть и выслушать все до конца.

— Ну, бросим об этом противном деле толковать, — наконец решила мама. — Забудем. Вон подходит наш трамвай, ты доедешь до оперного, а я дальше. Пришлось отпроситься с работы.

На счастье, в трамвае набралась такая уйма народу, что не только заниматься разговорами, но и повернуться было трудно. Маму так приперли на площадке к окну, что ей поневоле пришлось помалкивать всю дорогу. Лишь на остановке, когда я спрыгнул на землю, она крикнула, чтобы я не задерживался нигде, а прямым маршрутом отправлялся домой.

Вот и наша улица, маленькая, тихая, с высокими сугробами возле домов. Как всегда, у водопроводной колонки женщины набирали воду и спорили. Какие-то мальчишки гоняли палками по дороге заледенелый комок снега. Но сейчас мне было не до мальчишек, не до игр. Я шел и думал, как встретит меня и что скажет дядя Дема. А может быть, его уже и нет, может, его и след простыл? Ведь недаром мама ни одним словом о нем не обмолвилась. Я зашагал быстрее, даже начал по привычке насвистывать себе под нос. Завиднелась наша калитка, а возле нее черный большой пес. И вдруг этот пес сорвался с места и помчался прямо по сугробам, не разбирая тротуара, на меня.

Тощий, грязный, со впалыми боками, он с визгом бросился под ноги, принялся лизать носки моих валенок. Конечно, это был Бродяга. Он заглядывал мне в лицо и, точно на что-то жалуясь, тихо повизгивал. Я догадался, что Бродягу без меня не пустили даже на порог дома. Иначе почему он так похудел?

— Ничего, ничего, — сказал я, стараясь не разреветься.— Теперь все будет хорошо... Мы еще посмотрим... Пусть только попробует не пустить. Идем — со мной ничего не бойся. — Я вбежал на крыльцо, взялся за щеколду и почему-то заробел.—Ты, ты подожди здесь, Бродяга. Я сейчас, мигом вернусь.

Бродяга тихо взвизгнул и проводил меня непонимающим взглядом.

Дядя Дема был дома. Из кухни слышалась громкая боевая песня. Я заглянул. Он стоял в голубой безрукавке и строгал какие-то планочки. Вокруг были разбросаны чурки, лежал рубанок, стамеска. На свету золотились стружки, свернутые тонкими колечками. Вот дядя Дема кончил строгать планку, поднял ее и приставил к своему глазу, точно метясь в окно из ружья. Я постоял с минуту у двери и на цыпочках прошел в комнату.

Вчера, когда мы сидели в кабинете с Тимофеем Петровичем и разговаривали по душам, я почти смирился со своим отчимом. Но как только открыл дверь комнаты и увидел в углу вместо фикуса небольшой письменный столик, откуда-то снова поднялась злость.

Не успел появиться, а уже начал командовать, распевает песни, забрал себе лучшее место у окна. Я подошел к столу, вспомнил, что точно такие же видел совсем недавно в магазине, тихонько положил на его краешек сумку с книгами. Потом передумал — и бросил сумку на свою постель.

А дядя Дема как ни в чем не бывало пел все громче в громче, все веселее и веселее. В комнате сидеть стало просто невозможно, меня так и подмывало посмотреть, что он там строгает, кстати поговорить и о Бродяге — почему того не пустили без меня домой. На этот раз дядя Дема увидел меня, сразу перестал распевать, отложил дощечку.

— Путешественникам наше почтение!—проговорил он насмешливо. — Вы как — сами Пришли или вас привели? А собака где?

— Вам лучше знать, — хмуро ответил я.—Сами не пускаете, а потом спрашиваете...

Дядя Дема сильно удивился.

— Ну и дела... — протянул он. — А если твой Бродяга заявился только сегодня утром?

У меня пересохло во рту, захотелось пить. Взяв ковш, я зачерпнул из ведра воды.

— Не смей!— остановил меня дядя Дема.— Вода только что из колонки. Садись обедать. — И, помолчав, добавил: — Собаку впусти. Наверное, измерзлась вся. Да бирку купи завтра же, не то собачник заберет.

Через пять минут я уплетал горячий борщ, а Бродяга трудился над костью.

— После обеда отдохнешь, а как Лиля придет из школы, поможешь ей уроки сделать. Отстала она, пока болела,— сказал дядя Дема и улыбнулся, когда я кивнул головой. — Вот это хорошо. А завтра тоже в школу пойдешь...

Тут я закашлялся и отложил в сторону ложку.

— Что зажмурился? —хитровато спросил дядя Дема. — Обжегся? Потихоньку, не спеши...

— Так просто...

Нет. Показаться в классе было невозможно! Пусть делают со мной, что угодно, а в школу не пойду!

— Нужно идти! — серьезно сказал дядя Дема. — Ты завтра в школу не пойдешь, а я вот вчера тоже по твоей милости на работу не вышел. Вместо меня другого машиниста в рейс отправили... И, выходит, неладно у нас с тобой получается. Женщины трудятся, а мы лодыря гоняем. — Он взял рубанок, подул на него, вытряхнул застрявшую в нем стружку. —А что ребята будут смеяться, так не беда. Умел дурить, умей и отвечать. Всякое бывает... Я вот тоже в молодости уходил из дому, только, правда, по нужде. Нас у матери семь человек росло, хлеба почти не видели. Ну и подался к сапожнику в обучение самовольно. — Дядя Дема вздохнул и чему-то улыбнулся. — У нас с тобой, брат, видно, одинаковые характеры. Оба любим путешествовать. Я ведь от сапожника-то вскоре удрал. Колодкой он по голове дрался, так вот метка на макушке и осталась. От сапожника к столяру направился — и там не повезло. Старик умер, а я так и остался ни при чем. После, когда мне двенадцать лет стукнуло, на железную дорогу подался, в депо...

Тут он поднял голову, глянул на ходики и присвистнул.

— Вот так история! Времени-то уж сколько набежало. Торопливо отряхнув с колен опилки, дядя Дема тяжело поднялся, схватился за веник.

— Я приберу, идите, — сказал я.

— Вот и ладно. Только планки да фанеру не выбрасывай. Смотри, чтобы бабка на что-нибудь их не приспособила. Вернусь — доделаю этажерку. Книги-то разбросаны по всем углам, даже под кроватью валяются. Тут я без тебя похозяйничал немного. Видел, обновку купил? За ним тебе уроки способнее будет делать. Займешь ящики, по правую сторону которые...

Он быстро надел свою тужурку, перешитую из шинели, нахлобучил кубанку с желтым кожаным верхом.

— Поленницу тоже не забудь сложить, — сказал он, взявшись за дверную скобку. — Наслышался тут я о ваших чудачествах...

Он ушел, а я еще долго сидел и смотрел на планки, чурбачки, золотистые колечки стружек. Бродяга тихонько подполз ко мне, потерся боком о мои ноги, зевнул.

— Вот какие бывают дела, Бродяга, — сказал я.

Софья Ивановна

Мне очень и очень не хотелось идти в школу. Я просто не знал, как покажусь на глаза ребятам и Софье Ивановне. Наверное, уже постарались, вывесили «Кляксу», размалевали нас с Гуриком разными красками. Хорошо было дяде Деме рассуждать, а попробовал бы он побыть на моем месте хоть одну минуту. Ему что, ему ничего! Его дело сторона, его не станут разбирать на классном собрании и стыдить, как самого последнего человека. А если вдобавок узнали про деньги — то и совсем... Нет, я не хотел даже думать, что может случиться.

Когда я подошел к классу, то зажмурился, немного постоял у двери. Потом передохнул, вошел, будто нечаянно посмотрел на стену. «Кляксы» не было.

— Клюквин приехал! — закричал кто-то из ребят. Все сорвались с мест, окружили меня, начали расспрашивать. Девчонки, как полагается, успели сочинить небылицы. Откуда-то услышали, что меня привезли в отдельном вагоне с двумя милиционерами. Некоторые ребята мне завидовали, а Гурика называли настоящим героем. Но вот в класс вошла Натка Черепанова, и сразу стало тихо. Девчонки быстро расселись за парты, принялись шептаться.

Натка прошла мимо меня, высоко задрав голову, не взглянула, только фыркнула. Тут Петя Тарасов спросил ее, почему до сих пор не вывесили «Кляксу» и куда смотрит она, как председатель совета отряда. Натка заявила, что листок будет готов к концу занятий.

После первого урока Натка вместе с Петей Тарасовым куда-то скрылись, наверное, в учительскую, а скорее всего к школьной пионервожатой советоваться, как им поступить со мной. Они вернулись к самому звонку, недовольные и расстроенные. Петя все приглаживал свои кудри, а Натка покусывала носовой платок, зажатый в кулаке. Весь второй урок они о чем-то шептались, спорили и, кажется, поссорились. А в большую перемену, когда я смотрел в окно, ко мне подошел Петя Тарасов. Он покашлял над моим ухом, потом сообщил очень интересную вещь. Оказывается, Натка сегодня чуть-чуть не отморозила себе нос, пока бежала в школу. Она жила очень далеко, почти на окраине города.

— Ты, чудак-рыбак, наверное, сейчас стоишь и думаешь, что поступил очень умно? — вдруг спросил Петя с улыбочкой.— Наверное, воображаешь себя героем?

Я огрызнулся, попросил, чтобы он оставил меня в покое, и сказал, что если ему мало места, то могу отойти. Но Петя сказал, что места ему вполне достаточно, а только он хочет поговорить со мной по душам, как староста класса.

— Видишь ли, Клюквин, — начал он, смотря поверх моей головы. — Я бы не стал с тобой толковать. Мне наплевать на тебя, бегай себе на здоровье. Но ты смущаешь других ребят. А вдруг возьмут и все из класса разбегутся по твоему примеру?

— Если дураки, то пусть бегут,— буркнул я и тут же спохватился, сообразив, что спорол настоящую глупость.

— Наконец-то признался!—торжествующе сказал Петя и оглянулся.

Натка тут как тут. Спрятав по привычке руки под фартуком, она остановилась около нас, усмехнулась.

— Если бы ты был пионер, Клюквин, — начала она,— то мы наверняка исключили бы тебя из отряда. Но ты самый настоящий неорганизованный, поэтому Тарасову придется собирать специально из-за тебя классное собрание. Пусть твой поступок обсудят все...

— Обсуждайте, если нравится.

Натка вздохнула.

— Тебе придется, Клюквин, привести на собрание отца,— сказал Петя. — Пусть он объяснит твое поведение.

У меня даже потемнело в глазах.

— А если у меня нет его? — выкрикнул я. — Может, послать за ним в Москву? Может, дать телеграмму, чтобы срочно выехал на ваше собрание?

— А ты не волнуйся, Юрик! Не надо кричать! —совсем тихо остановила меня Натка и, вытащив из-под фартука одну руку, положила ее мне на плечо. — Пусть придет твой отчим...

— Мы ведь знаем, что у тебя новый отец, — добавил Петя.

— И никакой он мне не отец. Всякого в мои дела нечего вмешивать...

Я стряхнул Наткину руку со своего плеча. Натка пригрозила, что если я не приведу дядю Дему подобру, то сама отправится к нам на дом и предупредит его от имени всех, чтобы он явился в класс.

— Может, еще Софью Ивановну с собой возьмешь, когда к нам вздумаешь идти? — вырвалось у меня сгоряча.

— Софью Ивановну? — переспросила Натка. — Еще неизвестно, захочет ли Софья Ивановна смотреть на тебя. Интересно, что ты ей теперь будешь плести в свое оправдание? Опять давать слово и обещать? Ну, скажи, пожалуйста?

У меня противно засосало под ложечкой и сразу испортилось настроение. Натка угадала. Я даже боялся подумать о последнем уроке. Что скажет Софья Ивановна, когда придет в класс? Станет пробирать перед всеми, начнет стыдить? Но все случилось вот как. Софья Ивановна вошла в класс, раскрыла журнал, начала урок, а в мою сторону даже не посмотрела, точно за партой никого не было. Очень неприятно бывает, если учитель не замечает тебя на уроке. Я все сидел и ждал, вызовет она меня к доске или нет. Но Софья Ивановна опросила почти всех ребят, даже отличников, а про меня будто забыла. Тут я вспомнил наш с ней разговор и догадался, к чему она клонит. Ну, что ж, уйду из школы. Поступлю на работу. Нарочно попрошусь дворником на проспект. Буду каждое утро разметать перед подъездом ее дома тротуар, пусть видит и мучается за меня.

Весь урок я продумал, даже вспотел, а после звонка точно кто меня под локоть толкнул, не вытерпел и разлетелся вместе с остальными к столу.

— Здравствуйте, Софья Ивановна! — выпалил я и нарочно подлез под самую ее руку.

— Здравствуй, Клюквин, — ответила она каким-то скучным голосом, и я понял, что все пропало окончательно и бесповоротно. Софья Ивановна закрыла классный журнал, повернулась к Пете Тарасову, которому не терпелось спросить, на какой день лучше всего назначить собрание. Не мог поговорить в другой раз!

— Подождем приезда Синичкина! — посоветовала Софья Ивановна: — Соберемся несколько позднее, чтобы итоги подвести, а кстати, и Клюквин к этому времени подготовится. Пораздумает, как ему держать перед вами ответ.

«Можете собирать хоть десяток собраний, — подумал я,— только меня больше не увидите».

Не знаю, как получилось, но после уроков, проходя мимо учительской, я вдруг услышал тихий голос Софьи Ивановны и остановился. Вдруг почему-то подумалось, что я обязательно должен сообщить классной руководительнице о своем бесповоротном решении уйти из школы. Пусть знает, что у меня тоже есть совесть, что я тоже умею держать слово.

Прошло полчаса, а может, больше, когда, наконец, рядом со мной скрипнули ботинки Софьи Ивановны. И опять, как в прошлый раз, она спросила, почему я не ушел домой.

Тут я совсем забыл, о чем хотел с ней поговорить, стоял и смотрел на тетради, которые она держала в руках. А она не просила помочь их донести, она тихо пошла к выходу. Я поплелся следом. А что мне было еще делать?

Софья Ивановна сразу, по-честному заявила, что не хочет слушать меня, не поверит ни единому моему слову. Достаточно. Ей уже пришлось краснеть за мой поступок.

— Странный у тебя характер, Юра, — упрекнула она. — Я не уважаю таких людей, которые дают слово, а потом подводят. С ними я не хочу знаться.

Я попросил Софью Ивановну выслушать меня в последний раз, и больше она меня никогда, никогда не увидит в классе.

И опять, как тогда, Софья Ивановна тихонько улыбнулась...

Я проводил Софью Ивановну до самого дома и рассказал обо всем. Только когда она уже скрылась в подъезде, а я повернул на свою улицу, мне вдруг вспомнилось, что ведь я ни словом не обмолвился о взятых у дяди Демы деньгах. Хотел вернуться обратно, но так и не решился. Пусть Софья Ивановна хоть этого не знает про меня! А может быть, она все же знала и об этом? Кто ее знает? Очень уж непонятный человек наша Софья Ивановна.

Значит, дела налаживаются...

Софья Ивановна зря удивлялась моему характеру. У меня он каким был, таким и остался, а вот у мамы так переменился, что невозможно стало ее узнать. Смотрю день на маму, смотрю второй, третий — и не верю своим глазам. Никак не могу понять, что с ней случилось. О деньгах, которые я взял, даже не заикается, будто совсем забыла о них.

Раньше, бывало, придет с работы, кое-как накинет на себя старое платье, повяжет волосы косынкой и все хмурится, все ворчит. И то ей нехорошо и другое не так. Как начнет придираться, хоть из дому беги.

А теперь точно кто подменил маму, можно подумать, что мы по облигации выиграли десять тысяч или же ей каждый день в горзеленстрое почетные грамоты с премией стали выдавать. Утром, только откроешь глаза, слышишь, разговаривает мама на кухне с бабушкой Селивановой, и вдруг ни с того ни с сего возьмет да и зальется смехом. Мало того, даже петь как-то сразу научилась. Вот уж никогда не думал, что мама такая голосистая! И будто уставать она меньше стала. Прибежит с работы, переоденется, уложит свои толстые косы на голове и опять за дело примется.

То на швейной машинке стучит до самой полночи, то книгу начнет нам читать вслух, — а раньше никогда не читала. Сидит с нами, а сама нет-нет да и посмотрит в окно, прислушается к чему-то, улыбнется. Я, конечно, догадываюсь, почему она на улицу посматривает — дядю Дему ждет.

И еще вот одно немного непривычно. Пришел я однажды из школы, подал маме дневник, чтобы отметки просмотрела, а она взяла да отчудила:

— Я тебе, Юрик, верю, — сказала она. — Вижу, что стараться начал. И смотреть сейчас не стану. Вот вернется отец, тогда ему и покажешь. Кстати, он и распишется, где положено.

Отец!.. Какое-то и слово странное! А если возьмет и не вернется, как тот, другой, настоящий... Мало ли что может случиться?

Натка Черепанова, как узнала, о чем я думаю, так и отругала меня. Велела из головы такие дурные мысли выбросить и матери не вздумать брякнуть. А я совсем и не собирался матери говорить, чего доброго, беспокоиться станет. Вот с бабушкой Селивановой поделился. Она послушала, послушала меня, посмотрела как-то с хитринкой, качнула головой и ничего не ответила. А на другой день утром только мама собралась на работу, только ушла, слышу, что-то на кухне грохнуло. Соскочил с постели, заглянул да так и ахнул. Стоит наша бабушка и, не стесняясь меня, вытаскивает из-за шкафа приготовленные дядей Демой обструганные доски для этажерки. Вытащила одну, полюбовалась и начала прилаживать ее к стене. Я сразу догадался, что она задумала. Сам не знаю почему, но разозлился. Спрашиваю, какое она имеет право брать чужие вещи? А она как будто и не понимает.

— Какие такие чужие? Ты, Юрик, не выспался, видно?

У меня просто в голове зашумело, язык не повернулся что-нибудь ответить.

— Да, может, и не вернется еще Дементий?—продолжала она преспокойно, вытаскивая из-за шкафа две последние планки. — А если и приедет, глядишь, и время не окажется доделать эту самую этажерку. Зачем же добру попусту пропадать...

Тут мое терпение окончательно лопнуло. Я подошел к бабке, решительно отобрал доски с планками и заявил, что доделаю этажерку сам.

— Да когда же тебе, Юрик, заниматься такими пустяками?— удивленно сказала она. —< Наверное, еще уроки не приготовил. Потом на улицу сбегаешь. Вот и пробежит время до трех часов незаметно. Оглянуться не успеешь, как в школу пора...

Уроки у меня были сделаны, с бабушкой я разговаривать больше не стал, а, позавтракав, принялся за работу. Лилька тоже мне помогала — подавала гвозди, советовала, как прибить лучше планки. Бабушка так обиделась, что ушла к себе в комнату.

Я провозился все утро. Извел целую банку гвоздей, побил молотком руки, но своего добился.

Этажерка Лильке очень понравилась, она даже предложила выкрасить ее в зеленый или красный цвет. Мы долго думали, где взять краску. Выручила нас бабушка Селиванова. Она услышала, что мы перестали стучать, вышла на кухню, как-то подозрительно оглядела со всех сторон нашу этажерку.

— Припадает она у вас что-то на один бочок, ребятки, — заметила она с улыбочкой.

К тому времени я перестал сердиться на нее и объяснил, что этажерку мы повесим на стенку за железные ушки.

— Тогда другое дело, — согласилась бабушка. — А я думала, на пол ставить собираетесь. Думаю, как же она стоять будет, такая кособокенькая ?

— Давай, Юрка, разведем чернильный порошок и покрасим ее, — не отставала Лилька, поглаживая этажерку.— А так совсем некрасиво. Маме не понравится...

— А зачем чернила портить?—вдруг спокойно, как ни в чем не бывало сказала бабушка. — У меня где-то в чулане краска завалялась голубая. Подбирайте-ка мусор, а вечером я вам все приготовлю.

Вечером мы с Лилькой покрасили этажерку голубой эмалью. Мама сначала похвалила, а потом забеспокоилась, испугалась, как бы не рассердился дядя Дема. И мы с Лилькой приуныли. Я долго не мог уснуть, все ворочался, все ругал потихоньку бабку Селиванову, которая надоумила меня взяться не за свое дело.

А утром я проспал и не слышал, как вернулся дядя Дема. Открыл глаза, а он стоит посредине комнаты, утирает лицо полотенцем. Глянул я на Лильку, а та тоже уже проснулась — один глаз блестит из-под краешка одеяла.

Вот дядя Дема вытер лицо, пригладил пальцами свои усы и на-цыпочках подошел к этажерке. Присел на корточки, провел ладонью по верхней полке.

— Это Юрик сделал вчера, — пропищала Лилька боязливо.— А мама уже на работу ушла...

— Молодец! — похвалил неожиданно дядя Дема.

— Она у нас все падает и падает, если ее не прислонить к стенке,— опять сказала Лилька, но уже смелее.— Бабушка говорит, что она кособокенькая.

Дядя Дема рассмеялся, поерошил ладонью Лилькины волосы, а затем подошел ко мне и присел на краешек постели.

— Это не беда, что кособокенькая. — Посмотрел на мои побитые пальцы, довольно крякнул. — У меня с первого раза еще хуже получилось. Делал, делал табурет, тоже руки все побил, а как сел на него мой хозяин для пробы, так все и рассыпалось. Ну, как дела у нас идут в школе? — спросил он.

Я ответил, что пока попало только в классной газете «Клякса», но скоро будет собрание, на котором, наверное, здорово нагорит. Я не обмолвился ни словом, что Натка Черепанова настаивала привести мне и своего отца.

— Это все полезно, — ответил дядя Дема, выслушав меня. — Мне тоже, знаешь ли, немного досталось. В политотдел вызывали. Так и заявили: «Будешь в ответе за сына, если опять с ним неприятность случится». Так-то вот, значит, брат, нам нужно с тобой держать ухо востро.

— Ничего больше не случится, — сказал я тихо.

— Верю, — так же тихо произнес он, помолчал и добавил:—Да, чуть не забыл. Привет тебе от Тимофея Петровича. И еще одна новость. Задержали твоего дружка в Горьком. Так и не удалось ему в Ленинград проскочить.

— За ним отец уехал, — сообщил я.

— Вот и отлично. Значит, дела налаживаются... Ну, ребятки, долгонько в постели валяетесь! Подниматься пора!

Натка Черепанова

После ужина мама сразу же отправилась к себе в оранжерею— хотела проверить, правильно ли дежурная поддерживает температуру. Они у себя в горзеленстрое надумали к Новому году приготовить городу сюрприз. Придут рабочие с заводов на новогодний вечер во Дворец, а там сирень цветет. Очень интересно — зимой и вдруг сирень. Я обязательно выпрошу у мамы хоть один кустик для школы.

Мы с дядей Демой тоже занялись делом. Не любит он сидеть сложа руки. Посмотрел утром на мои валенки и только присвистнул. Оказывается, я успел уже подошву проносить — чуть дышит. Ну и задумал он подшить.

Хорошо было сидеть в теплой и уютной комнате. За окном спокойно, неторопливо, будто так и надо, падает снег. Не спеша тикают наши старенькие ходики. Играет в углу со своими куклами Лилька, возле тёплой печки дремлет Бродяга.

Дядя Дема показал мне, как нужно скручивать дратву, а сам начал вырезать из старых ненужных валенок подошву. Мы сидели, работали, разговаривали и уже подшили один валенок, как Бродяга поднял голову, ни с того ни с сего залаял. У меня даже вар из рук вывалился: Бродяга — и вдруг лаять начал! И дядя Дема удивился.

— Вот так история!—сказал он. — Да у нашего волкодава, кажись, самый настоящий бас прорезался! Ступай-ка, Юрик, посмотри, кто там в дверь бухает. Может, твой дружок заявился?

— Если он, то я не пущу! — рассердилась Лилька. — Опять что-нибудь придумает. Опять Юрку сманит на улицу!

Она выскочила в прихожую, растопырила руки, загораживая собою дверь. Но я, изловчившись, успел сбросить крюк. Дверь отворилась, и мы с Лилькой ошалело попятились. Это пришел вовсе не Гурик Синичкин, а Натка Черепанова.

— Здравствуй еще раз!—сказала она. — Во-первых, не стой столбом, убери, пожалуйста, своего сердитого пса, он мне тогда у трамвайной остановки чуть палец не откусил. А во-вторых, не смотри на меня такими дикими глазами.

— А в-третьих, зачем пришла? — справился я сердито.

Натка пожала плечами, порылась в кармане своей шубки и, вытащив плитку шоколада, протянула ее притихшей Лильке.

— Вот тебе от нашего отряда. Бери, не бойся!

Она засмеялась, Лилька протянула руку и тоже улыбнулась.

— Ну, вот и познакомились, — пошутила Натка, посмотрела на меня и нахмурилась. — Вы одни дома? Синичкин у вас?

— С чего это ты взяла?

— Вижу, — недовольно ответила она. — Руки все грязные, и на лице черные полосы, как у индейца. Опять дурите?

— Некогда мне дурить, — как можно небрежнее ответил я. — Просто валенки чинил себе...

— Понятно. А скажи, пожалуйста, почему же у тебя весь лоб разрисован?

— Ты зачем, собственно, пришла? Лоб мой рассматривать?

— Можешь не беспокоиться. Я пришла совсем не к тебе, а к твоему отцу. Он вернулся из рейса?

— Хотя бы и так. Только он навряд ли с тобой по пустякам разговаривать станет. Он не любит, чтобы ему мешали. А мамы дома нет. Лучше приходи в другой раз.

Но Натка шагнула к комнате.

— Постучись вначале! — сердито предупредил я. — Не к себе домой заявилась.

— Не учи, пожалуйста, — ответила Натка и тихонько постучала в дверь.

— Войдите!—раздался такой густой басище, такой страшный, что Лилька, присев, ахнула, а Натка замерла на месте.

— Ага!—прошептал я зловеще, догадываясь, что дядя Дема слышал наш разговор и решил пошутить. — Ага, испугалась? Это тебе не на меня фырчать! Иди, иди со своим «пожалуйста».

Едва сдерживаясь от смеха, я втолкнул заробевшую Натку в комнату. За ней проскочила Лилька, а мы с Бродягой остались в прихожей. Я догадывался, что Натка начнет на меня жаловаться, говорить, что я опозорил класс и другие плохие вещи, которые мне вовсе не хотелось слушать.

В широкую щель было отлично видно, что творилось в комнате. Вот Натка вошла и замерла у порога. Дядя Дема тоже с удивлением уставился на нее.

— Здравствуйте!.. — едва слышно пискнула Натка.

— Доброго здоровья!—ответил дядя Дема. У него вначале дернулись брови, потом возле глаз стали собираться морщинки.

— Як вам, товарищ Звягинцев, по очень важному делу! — начала Натка, оглядываясь на дверь. И хотя она меня не видела, я все же предупреждающе погрозил ей кулаком.

— Я к вам по важному делу, — повторила Натка.

— Ко мне? Прошу садиться!—пригласил дядя Дема.

Лилька пододвинула Натке стул, и та села на самый краешек, расстегнула воротник шубки, осмотрелась, тронула пальцем подшитый валенок.

— Это вы чинили, товарищ Звягинцев?

— Какое там я! — Дядя Дема мотнул головой. — Где мне с таким делом справиться! Мальчишки моего работа! Вы заказ ему принесли?

Тут Натка поняла, что с ней шутят, и осмелела (девчонки быстро смелеют).

— Конечно, ваш сын Юрий не пионер, — начала она тараторить. — И должен был прийти к вам староста класса. Но я, как председатель совета отряда, решила сама поговорить с вами. И Софья Ивановна сказала, что так будет лучше.

— А что? — спросил дядя Дема. — Опять двойку получил?

— Нет, нет, — поспешила успокоить его Натка. — Мы просто решили пригласить вас на классное собрание. Вы должны обязательно прийти и помочь разобрать поступок вашего сына. Мы напоминали Юрию, чтобы он вам передал наше приглашение. — Тут Натка стащила с головы шапочку, видно, жарко стало ей, а потом неуверенно добавила:—Но он, очевидно, боится вам сказать...

— Вон как, боится? — воскликнул дядя Дема, помолчал, усмехнулся. — А если я не захочу явиться, тогда как? Я, пожалуй, так и поступлю. Нечего мне там делать. Пусть сам отвечает за себя.

Он наклонил голову к плечу, исподтишка посматривая на Натку. Его лицо так и морщилось от смеха, но разгоряченная Натка ничего этого не замечала. Она возмущенно поднялась со стула, сжала кулаки.

— Вы, вы обязаны!—запинаясь, проговорила она.— Мы ведь не знаем, почему он сбежал из дому! Может быть, вы его... — Тут Натка запнулась, разом умолкла и боязливо глянула на дядю Дему. Лицо ее густо-густо покраснело, и, не зная, о чем говорить дальше, она закрутила кончик косы.

— Да... — протянул дядя Дема, все еще не сдаваясь, но уже начиная хмуриться. — Спасибо, что предупредили. А я уж, грешным делом, ремень для него приготовил. Этакий широкий солдатский ремень у меня есть...

Я не удержался и влетел в комнату.

— Да не слушай ты его! — закричал я Натке.—Понимаешь, он шутит. Просто наговаривает на себя.

Натка Черепанова засиделась у нас допоздна. Она дождалась прихода мамы и та уговорила ее напиться с нами чаю. Натка моей маме так понравилась, что она раздобрилась и обещала подарить ей весной фуксию. Свою любимую фуксию!

Когда Натка собралась уходить, дядя Дема велел мне одеться и проводить ее до самого дома. Я, конечно, не отказался. Разве можно отпустить девчонку одну в такой поздний час? Мало ли кто мог ее обидеть.

Поезд отходит ровно в одиннадцать

Наконец-то и у нас, как у всех порядочных людей, в Новый год будет елка. Хотя до праздника осталось добрых десять дней, но я успел пригласить к себе на вечер ребят. Даже сама Софья Ивановна дала мне твердое слово прийти к нам на елку. Она посоветовала позвать и Гурика, сказав, что нехорошо отделять его от остальных товарищей. А мне что! Мне вовсе не жалко! Пусть приходит, пусть веселится, только если опять начнет приставать со всякими глупостями, то дело не выйдет. Да и времени у меня теперь оставаться не будет, чтобы бегать с ним по улицам или просиживать по два сеанса в кино. Все рассчитано точно — минуточка в минуту.

Лилька с мамой начали готовиться к празднику заранее. Накупили целую коробку игрушек, цветной бумаги и каждый вечер все что-то режут, клеят, рисуют.

В выходной день, сразу же после завтрака они занялись делом — начали разбирать елочные игрушки. Мы с дядей Демой тоже решили поработать. Растянули на полу провод— собирались припаивать к нему цветные лампочки.

Все шло тихо, мирно, мама даже начала что-то напевать себе под нос, и вдруг в прихожей сердито тявкнул Бродяга. Подождал немножко, подумал и опять тявкнул. А потом как разлаялся на всю квартиру, прямо из себя стал выходить. Лилька сразу насторожилась, надулась и на меня посмотрела.

— Наверное, твой рыжий балбес заявился, — сказала она, поджав губы. — Сейчас его бабушка погонит. Даст ему жару...

В коридоре зашлепали мягкие туфли бабушки Селивановой, скрипнула входная дверь, и почему-то стало очень тихо.

— Кошка забрела, — сделала предположение мама и улыбнулась.

Дядя Дема взглянул на маму, тоже улыбнулся и велел мне подать паяльник, который грелся на плитке.

— Вот учись, Юрий, как нужно работать, — сказал он, а сам опять прислушался.

— И нечего вам там делать, — говорила кому-то бабушка Селиванова. — Сказала ведь.

Мама подняла голову и неизвестно отчего побледнела.

— Кажется, меня кто-то спрашивает, — неуверенно сказала она очень тихим голосом и вышла из комнаты.

Мы с дядей Демой перестали работать и стали ждать, что будет дальше.

Тут вошла мама, посмотрела на всех нас по очереди и виновато сказала:

— Это, оказывается, к нам, Дема.

— К нам, так впускай. Не полагается гостей за порогом держать,—ответил дядя Дема.

Если бы я шел по улице, а мне навстречу валом валили бы люди, и то среди тысячи я сразу узнал бы папу. Это, конечно, был он. В коричневом пальто и такой же коричневой шляпе. Самый настоящий мой папа, которого я часто вспоминал. Наконец-то он соскучился и приехал из Москвы. Он был совсем как на карточке, только еще красивее.

— Здравствуй, Лиза, — сказал папа, осмотревшись. — Не ждала? А я вот в командировку приехал и решил заглянуть. Вижу, что у вас все по-старому...

— Ошибаешься, — каким-то странным резким голосом возразила мама. — Не все по-старому.

Она, как впустила папу в комнату, так и села на стул.

— Мама, что ты делаешь?—сердито вскрикнула Лилька.— Зачем с нитки обрываешь флажки? А как же на елку их будем вешать?

Мама вздрогнула, точно уколола палец иголкой, отдернула от гирлянды свои тоненькие руки, опустила их на колени.

— Да эта строгая девица ведь моя дочка! — обрадовался и удивился папа. Тут он снял свою шляпу, положил ее на краешек стола, хотел обнять Лильку.—Такая большая, так на тебя, Лиза, похожа...

Лилька испуганно отпрянула от рук папы, выскочила из-за стола и, таща за собой через всю комнату елочную серебристую бахрому, ринулась к дяде Деме. Прижалась к нему, обняла его за шею. Лилька, конечно, не помнила отца. Он уехал от нас, когда она была совсем маленькой и еще не умела ходить. И сейчас она его не признала...

Папа прямо опешил от такого странного Лилькиного поведения. Постоял, растопырив руки, посмотрел на маму...

— Она, кажется, боится меня, Лиза? — спросил он тихо. Но мама ничего не ответила и только скривила губы. Тогда папа взглянул на меня и опять повеселел, опять улыбнулся. У меня отчаянно заколотилось сердце, я бросился к нему, но под ноги попалась коробка с елочными лампочками, и если бы не дядя Дема, то я их наверняка бы передавил.

— Спокойнее, Юра!—остановил он меня.— Спокойнее...

— Тише, тише, — заговорил папа, когда я повис у него на шее. — Ты помнешь мне галстук. — Он отстранил меня немного, полюбовался.— Лучше скажи, в каком классе ты учишься? В пятом? Удивительно... Время летит незаметно. Понимаешь, Лиза, скоро мы с тобой состаримся, а дети наши вырастут. Учись, мой сын, учись. Будешь инженером, как твой отец.

Папа все говорил и говорил, а я почти ничего не понимал из его слов, лишь вертел головой да слушал приятный, какой-то особенный, журчащий голос. Мне хотелось отчего-то плакать, смеяться, визжать...

— Ой, что же это я? — вдруг спохватилась мама. — Что же я сижу?—Она приложила ладони к своим разгоревшимся щекам, растерянно и виновато посмотрела на дядю Дему. — Василий... Дема... Я ведь забыла вас познакомить...

В комнате сделалось тихо. Мне почему-то стало обидно за дядю Дему, стыдно за отца. Как мог мой папа войти и не поздороваться с посторонним Человеком, — будто не видел его. И мама тоже хороша... С радости забыла обо всем на свете...

Папа медленно выпустил мои плечи из своих душистых мягких рук, повернулся в сторону дяди Демы, но нечаянно задел локтей лежащий на столе зеленый шар. Блеснув, шар покатился, папа хотел его удержать и не успел. Зеленые брызги так и разлетелись по сторонам, так и засверкали огоньками.

— Это, это ничего, — сказал я, не спуская глаз с дяди Демы. — Это ничего, у нас есть еще красный шар.

— Да, да, есть еще красный шар, — зачем-то повторил папа и шагнул к дяде Деме. — Очень приятно, очень приятно, будем знакомы, — сказал он.

А дяде Деме было, наверное, не особо приятно, он прищурился, молча посмотрел на моего папу и руки не подал. Но папа не обиделся, а, наоборот, начал извиняться...

— Простите, пожалуйста, — сказал он, наклоняя голову и разглядывая синюю косоворотку на дяде Деме. — Я совершенно не хотел вас оскорбить... Вы должны понять мое состояние...

— У нас здесь не балаган, — обрезал ни к селу ни к городу дядя Дема и, подняв Лильку на руки, отошел с ней к окну. — Лиза, напои гостя чаем с дороги...

Папа блеснул глазами и от чая отказался. Он зашел к нам вовсе не затем, чтобы угощаться каким-то несчастным чаем, а по очень важному делу.

— Я думаю, вы разрешите, — обратился он опять вежливо к дяде Деме. — Нам необходимо поговорить с женой наедине о некоторых семейных вопросах...

Дядя Дема осторожно спустил Лильку с рук, снял с гвоздика свою кожаную кубанку, и не спеша вышел из комнаты. Я невольно бросился за ним, но взглянул на папу в остался... Ну и что же, ну и пусть уходит... Вот теперь никогда не увижу его больше... Зато, зато отец рядом...

Мама круто повернулась к папе и спросила, зачем он заявился...

— Лиза... — Отец протянул к ней руки и сморщился, будто собираясь заплакать.

— Подожди, Василий, — хрипло остановила его мама...— Юрик, забери Лилечку, догони дядю Дему... Хотя нет...

Она быстро подошла к вешалке, сняла свое пальто, накинула шаль. Потом взяла за краешек папину шляпу со стола и протянула ему.

— Выйдем, поговорим... А вы никуда не смейте даже выглядывать из комнаты. Юрий, понял?..

Как только закрылась за мамой дверь, Лилька сразу подбежала к окну, откинула штору, прилипла носом к стеклу.

— Юрка, куда ушел дядя Дема? —вдруг спросила она.

— А откуда мне знать, — разозлённо ответил я и выругал Лильку как следует. Ну разве можно думать о чужом человеке, если приехал родной отец. Лилька слушала, слушала меня, потом затопала ногами, раскричалась.

— Нет у меня никакого отца! — сердито заявила она.

От таких слов я просто опешил. Вот так сказанула! Ведь у всех детей должны быть отцы и матери!

— А у меня нет, у меня нет отца! И никогда не было,— продолжала она упрямо. — Я так и в школе всем говорю.

Какую глупость может выдумать эта Лилька! Вот посмотрим, что она скажет, что она запоет, когда папа возьмет да и останется с нами. Будет очень здорово. Тогда... Тогда завтра он вместе со мной отправится на классное собрание. И мне представилось, как мы с ним за руку входим в класс, ребята быстро встают и, конечно, не догадываются, с кем я заявился.

«Я отец Юры Клюквина, — говорит папа Софье Ивановне. — Прошу простить меня, но я хочу узнать, что случилось с моим сынишкой».

Софья Ивановна удивится, не успеет ответить, как подскочит Натка Черепанова и вмешается в разговор. Начнет по привычке тараторить. Папа ее послушает, послушает, затем улыбнется и вежливо скажет: «Больше с ним такой глупости никогда не случится. Даю вам свое слово...» А потом и в самом деле все наладится и пойдет как по маслу. Папа начнет помогать мне заниматься, и ни одной двойки больше не пролезет в дневник. К весне можно будет подать заявление в пионеры, летом опять поехать в лагерь. А отец и мама станут меня навещать каждый выходной день, как навещают других ребят их родители... Очень хорошо, что я не успел подарить дяде Деме рыболовных крючков.

Лилька продолжала стоять.у окна и, слизывая языком катившиеся в рот слезы, обрывала с цветов листья. Тут точно кто толкнул меня под локоть.

— Пожалуйста, не реви, — как можно спокойнее попросил я Лильку. — От твоего хныканья у меня разболелась голова. И фуксию не порти, а то от мамы попадет. Забыла про кактус? Если уж ты так боишься за своего дядю Дему, то можно сходить и поискать его. И сбегать-то одна минута, стоит только за калитку выглянуть.

Лилька оборвала еще один лист с фуксии, зачем-то пожевала его, поморщилась. Еще немного посмотрела в окно, а потом принялась меня упрашивать пойти и разыскать дядю Дему.

— Приведи его домой и скажи, что я плачу...

А мне только это и было нужно. Я взял с Лильки слово, что она будет сидеть смирно и не высунет носа из комнаты. Мигом оделся, выскочил на крыльцо. Мне просто повезло!

Мама с отцом стояли в дальнем углу двора у поленницы дров и о чем-то беседовали. Возле их ног вертелся Бродяга. Как можно тише я спустился с крыльца, прокрался к калитке и, очутившись на улице, прошел по тропке вдоль нашей ограды. В том месте, где шел спуск к оврагу, я без труда перелез через нее и очутился как раз позади сложенных клетками дров...

Кажется, начинался самый интересный разговор между папой и матерью. Очень не хотелось подслушивать, но разве утерпишь, если знаешь, что решается твоя судьба. И я притаился, замер. Сквозь клетку поленницы мне было все видно. Вот папа протянул руку маме, улыбнулся.

— Ну, ну, Лизок, — говорил он весело. — Перестань сердиться. Ты ведь не умерла и детки наши подросли. Теперь я вернулся, и все будет хорошо...

— Скрылся, как самый последний вор, — обрезала мама и отступила чуть-чуть от отца. — Сказал, что едешь в командировку, и не вернулся, а мы тут...

— Лизанька, послушай!—перебил папа жалобно. — Ну, ошибся, ну просчитался. Всякое бывает. Вот осознал свою ошибку, приехал обратно, и вместо благодарности...

Заскрипел снег, упало полено, зарычал Бродяга. Я догадался, что отец хотел подойти к маме и помириться с ней. Вот она сейчас заплачет, потом улыбнется и, конечно, простит папу, погладит его по щеке, как гладит меня, и будет полный порядок. Я передохнул, зашевелился. Но ничего такого не случилось.

— Нет, нет... — сказала мама твердым голосом.—Не извивайся червяков, бесполезно...

Ох, уж только попади на язычок моей маме. Срежет так, что будешь помнить долго. Ну, какой же папа червяк? Румяный, красивый высокий. А мама так разошлась, что стала припоминать все папины грехи, даже те, о которых я и не знал. Она упрекала отца, что из-за него бросила учиться в институте, заделалась домохозяйкой. Упомянула какую-то Танечку с накрашенными губами, которую отец вместо нас прихватил с собой в Москву. И еще о многом вспомнила мама. Отец не перебивал, слушал ее, наклонив голову, виновато вздыхал и потирал перчаткой замерзшее ухо.

— Лизунчик, детка!—наконец не вытерпел он. — Прошу, перестань. Ты терзаешь мое сердце. Я ведь тебя не упрекаю. Нашла себе какого-то захудалого машиниста. Добро, был бы порядочный человек, а то... Нет, ты поступила, как самая глупая женщина.

— Что? — тоненько вскрикнула мама, будто ее ударили по щеке. — Что ты сказал? Повтори?

Я увидел, как у мамы побелело лицо, задрожали губы. Она сжала кулачки и подступила к отцу. А тот испугался, замахал руками.

— Не буду, не буду, — забормотал он жалобно.— Ошибся, вижу, что любишь. Только я от всей души. Хотел переехать обратно, к вам.—И, помедлив, добавил: — Я ведь все же, Лиза, отец и обязан думать о детях. Ну, какое воспитание может дать этот рабочий нашему Игорьку?

Он неожиданно поперхнулся, как-то странно мигнул сразу обоими глазами, умолк.

Стало тихо, так тихо, что я услышал, как у меня под курткой колотилось сердце. Игорек? Какой Игорек? Почему Игорек? Нет, я ничего не понимал. Стоял и повторял про себя незнакомое мне имя. А мама... Мама так сразу все поняла. Она посмотрела пристально«на папу, рассмеялась.

— Эх ты, фигура в шляпе, — сказала она презрительно и совсем не зло. — Моего сына Юрием зовут...

«Фируга в шляпе» — повторил я, невольно переиначивая это слово. Тут я нечаянно навалился на дровяную клетку. Упало полено, Бродяга взвизгнул и с лаем бросился ко мне. Мама сразу догадалась, кто прячется за дровами и подслушивает ее разговор с отцом. Она приказала мне выйти и сию же минуту отправляться обратно в комнату. А тут, как на грех, выскочила Лилька на крыльцо, увидела нас всех троих, расскандалилась. Заявила, что не намерена сидеть одна в комнате, и если мы с мамой сейчас же не придем, то нарочно оборвет с цветов все листики, до единого.

— Довольно, — сказала мама. — Ступайте оба в комнату. — Вы ведете себя неприлично, и мне за вас стыдно перед посторонним человеком.

И мы вернулись в квартиру. Я сидел на диване, не снимая шапки. Все думал и думал. И обидно мне было отчего-то и плакать хотелось...

Вскоре пришла мама. Не раздеваясь, она подсела ко мне, погладила меня по щеке.

— Юрик, если хочешь, можешь пойти погулять с отцом. Он по тебе соскучился...

Через какую-нибудь секунду я был уже на улице. Папа дожидался меня у калитки, посматривал зачем-то на нашу крышу и чему-то улыбался.

Он увидел меня и обрадовался, взял за руку и заглянул мне в глаза. У меня отлегло от сердца. Нет, все-таки папа любит меня...

— Ты помирился с ней? — спросил я тихо, оглядываясь на наши окна. — Помирился?

Папа ничего не ответил, только крепче сжал мою ладонь.

— Помолчи, сынок. Лучше скажи, куда мы с тобой двинемся? Что тебе купить от меня в подарок? Можешь просить любую вещь...

Долго не раздумывая, я запросил велосипед. Попросил потому, что мне очень хотелось его иметь. Я даже испугался, что папа мог отказать. Но он пощупал то место на груди, где должен быть карман, и сразу же согласился.

— Очень хорошо. У тебя будет велосипед. Только прежде расскажи, что за смешной номер ты выкинул... В какое путешествие направился и зачем?

И когда я ему во всем признался, он заулыбался еще веселее.

— Ты, просто смешной мальчишка. Ужасно смешной и глупый. Как могла взбрести тебе в голову такая нелепая мысль? Прежде чем что-либо сделать, ты всегда должен вначале рассчитать, взвесить все доводы: за и против...

— Откуда мне знать, что так нужно, — обиделся я.

— Очень хорошо,—сказал папа. — Дай мне слово, что такое не повторится...

— Это еще не все, — перебил я папу. — Завтра у нас классное собрание. Меня будут обсуждать и приглашают родителей. Ты ведь сходишь со мной, папа? Сходишь?

Он выпустил мою руку, потер пальцем свой красивый, круглый подбородок с ямочкой посредине, затем поднял воротник пальто.

— Холодно у вас, — раздумчиво заметил он. — Не смогу я, Юрик, пойти с тобой. Мой поезд отходит ровно в одиннадцать вечера...

— А собрание у нас ровно в семь. Успеешь, папа!

Но у отца оказалось так много дел, что за день он никак не мог управиться: куда-то надо было забежать, с кем-то повидаться. Нет, мой папа не мог прийти в школу.

— В какой же магазин мы с тобой направимся? —спросил он, останавливаясь на углу проспекта. — Хорошо бы в самый ближний. Видишь ли, мне и сегодня необходимо заглянуть в одно местечко...

А мне уже не хотелось никуда идти. Я так и сказал папе.

— А как же велосипед? — он прикрыл ладонью рот и зевнул.

Отворачиваясь от папиных голубых глаз, я сказал, что велосипеда мне не надо. Чего доброго, будет ругаться мама. Она так боится, что я искалечусь или попаду под трамвай.

Папа потер щеку, скучно взглянул куда-то в сторону, что-то пробормотал себе под нос.

— Может быть, тебе денег дать? — спросил он немного сердито. — Не можем же мы с тобой стоять целый час на перекрестке и торговаться. Смотри, на нас и прохожие обращают внимание.

— Ну и пусть на здоровье смотрят, если им делать нечего. И денег мне не надо. И без велосипеда проживу...

Я говорил и глотал слезы, чтобы не заметил папа, а он стоял рядом со мной и морщился.

— Вон, оказывается, ты какой! — прервал он меня недовольно. — Характером весь в мать.

— И очень хорошо, — выпалил я. — И моя мама совсем не глупая женщина. Ее на работе премировали за астры, и дядя Дема ее вон как любит...

— Не будем ссориться, — остановил меня он. — Лучше беги-ка домой. А то мать начнет беспокоиться.

Он сказал мне еще несколько каких-то слов на прощанье, притронулся к моей щеке твердыми холодными губами и быстро пошел в сторону проспекта. А я стоял и смотрел ему вслед. Он ни разу не обернулся — шагал быстро, почти бежал. В последний раз мелькнула фигура в коричневой шляпе, смешалась с другими и пропала с глаз.

Какой-то*прохожий толкнул меня, и я, очнувшись, огляделся по сторонам. Один, совсем один и только идут чужие незнакомые люди. И вдруг мне сделалось отчего-то страшно тоскливо, и я со всех ног побежал к дому.

Вот и наша зеленая калиточка, а возле нее носится, как угорелый, Бродяга. Он с налету ныряет в сугроб, потом, отфыркиваясь, отскакивает и снова бросается, но уже не в снег, а под ноги какому-то человеку!

Ну, конечно, это же дядя Дема! Как всегда, на нем серая толстая куртка, перешитая из шинели, кубанка с желтым кожаным верхом. Стоит у калитки, смотрит на меня и улыбается. Никуда он и не думал уходить от нас.

— Нагулялся, сынок? Э, да ты без варежек убежал, друг. Не годится так. Посмотри на свои руки, как у гуся, лапы покраснели, и нос тоже.

— Очень холодно, — тихо сказал я.

— Холодно? Вот так история! Придется немного погреть тебя! Ну-ка, держись! .

Мы с полчаса играли с дядей Демой в снежки, разогрелись порядком. Вместе с нами носился и Бродяга. Потом дядя Дема поймал меня за плечи, обнял, встряхнул и, толкнув ногой калитку, повел домой.

— Постоим еще немного? — попросил я, когда мы подошли к крыльцу.

— Пожалуй, — согласился он, не отпуская моих плеч.

Мы постояли молча.

— Он хотел мне купить велосипед, а я отказался, — проговорил я очень тихо. — Чего доброго, еще ноги поломаю. Или под трамвай попаду...

— Ноги ломать не будешь. Зачем их ломать? А что отказался— правильно сделал. Свой купим к весне...

— Мама плачет? — спросил я опять шепотом.

— Ас чего плакать нашей маме? С какого горя? Наша мама молодец, умница. Сейчас нам обед готовит, а после все вместе пойдем в кино. Я уже билетами запасся.

Сам не знаю, как получилось, но я прижался к дяде Деме. Хорошо было стоять у крыльца и знать, что он тут, рядом с тобой...

Урод

Гость пришел уже к вечеру. Кира сама открывала ему дверь. Назвав ее ласково «девочкой», он спросил, здесь ли живет преподавательница школы номер двадцать восемь Евгения Ивановна Светлова и можно ли ее видеть по очень важному делу.

Да, Евгения Ивановна Светлова как раз дома, и видеть ее, конечно, можно. По хмурому, чуть усталому лицу мужчины, по глазам, смотревшим на нее тревожно и в то же время как-то грустно, Кира догадывалась, что пришел чей-нибудь родитель. За год с лишним, который она прожила вместе с теткой, ей не раз приходилось наблюдать таких посетителей. Обычно почти все они, пройдя в комнату, неуверенно осматривались, присаживались на краешек стула или дивана и осторожно заводили разговор с тетей Женей.

Гость долго снимал в прихожей тяжелую, на рыжем меху шубу и почему-то все не мог повесить на гвоздик свою серую шляпу. Наконец справившись с нею, пригладил ладонями чуть седоватые виски, одернул полы темного длинного пиджака и вопросительно посмотрел на Киру.

— Пройдите, пожалуйста, — с улыбкой пригласила она.

Ей сделалось немного жаль этого симпатичного человека с ласковым глуховатым голосом.

Гость вошел, огляделся, как-то неожиданно потеплел всем лицом, заметив развешанные по стенам рисунки, сделанные неумелыми детскими руками. Все это были подарки учеников своей преподавательнице. И хотя многие из авторов этих произведений давно выросли, окончили школу, разбредись в разные стороны, Евгения Ивановна продолжала помнить о них. Чуть ли не каждый день молоденькая почтальонша заносила старой учительнице конверты со штемпелями разных гордое.

О письмах гость, конечно, не знал, но рисункам обрадовался и уже бодрее взглянул на худощавую женщину в темном платье, сидевшую за маленький письменным столиком. В эту минуту Евгения Ивановна проверяла тетради и, увидя вошедшего мужчину, поспешно поднялась ему навстречу. Назвавшись Алексеем Степановичем Балашовым, он извинился за беспокойство и попросил уделить всего несколько минут для весьма серьезного разговора.

Евгения Ивановна усадила Алексея Степановича на зеленый плюшевый диван и велела Кире приготовить чай.

— Я вас слушаю, — сказала она приветливо, мысленно перебирая фамилии своих учеников.

Наклонив седоватую голову, Алексей Степанович погладил мягкий бархатистый ворс диванного валика, а затем положил на колени руки с длинными красивыми пальцами. Видимо, он чувствовал себя чрезвычайно неловко и не решался начать нужный разговор. Евгения Ивановна взяла со стола раскрытый портсигар с папиросами и протянула гостю. Он отказался.

— А я вот, грешница, привыкла, — пожаловалась она так просто и непринужденно, что Алексей Степанович неожиданно для себя проговорил:

— Моего сына переводят в вашу школу. Один мой друг посоветовал обратиться к вам и попросить, чтобы вы приняли его в свой класс.

— Позвольте, но ведь идет уже третья учебная четверть!— удивилась Евгения Ивановна.—Или вы только что приехали в наш город? Тогда прошу прощения...

Горькая мимолетная усмешка тронула крупные губы гостя.

—Нет, мы давненько здесь живем. Можно сказать, старожилы... _

— Но тогда...

Евгения Ивановна отложила папиросу в пепельницу, помахала перед собой рукою, разгоняя синий дымок и, глядя на вдруг смолкшего родителя, неожиданно проговорила:

— Кирочка, голубчик, ты, кажется, собиралась к Алле?

Кира, расставлявшая на столе посуду, разочарованно вздохнула. Ее просто-напросто выпроваживали.

Одевшись, она сбежала по лестнице и позвонила в нижнюю квартиру. Но ни подруги, ни ее матери дома не оказалось. На ее звонок из-за двери лишь отозвался громким мяуканьем кот Франтик... Кира вышла из подъезда, осмотрелась по сторонам.

Были сумерки, улица казалась пустынной и синей. Вот прошел за углом трамвай, вспыхнули искры на проводах, и от них засеребрились верхушки деревьев в палисаднике. Кира улыбнулась. Когда она впервые приехала к тетке и вышла в садик, то, помнится, очень удивилась этим деревьям.

В тот раз ей почудилось, что молодая раскидистая липка цвела душистыми гроздьями черемухи. Но, подойдя ближе, рассмотрела, что росло не одно, а целых три дерева. Нарочно или случайно, они были так близко посажены, что казалось, вздумай срубить хоть одно из них — погибнут и остальные. Три тонких, но крепких стволика — липа, черемуха и рябина — поднимались из земли почти срощенными в один ствол.

Первой весну открывала черёмуха и украшала своих друзей пахучими белыми султанами. Следом за ней покрывалась пышными шапками цветов рябина, и опять казалось, что цветут все трое. Последней заканчивала весну липка, самая осторожная, самая душистая. Потом наступала осень. Желтели на деревьях листья, опадали, но дружная троица по-прежнему привлекала взгляды прохожих.

Прошел год с лишним, как Кира жила в городе. Ей полюбились шумные, веселые улицы, новая школа, подруги. И все же по временам она скучала о своем доме, матери и отце, двух младших сетренках и братишке, о старых друзьях, вот о таких же серебристых сугробах под окнами изб. и о близком лесе. Скучала обо всем, что привыкла видеть и любить с малых лет. Очень жаль, но в далекой Аспинке до сих пор была лишь семилетняя школа, и Кире, чтобы окончить десятилетку, пришлось уехать в город...

Почти час Кира пробродила по улицам и, когда вернулась домой, гостя уже не застала. На столе в двух стаканах стоял остывший чай. К нему, видимо, не притронулись. Тетя Женя, зажав в пальцах давно потухшую папиросу, ходила из угла в угол по комнате, погруженная в какие-то свои мысли.

Едва сдерживая любопытство, Кира с книжкой в руке устроилась на диване. Она уже с досадой подумывала, что вечер выходного дня выдался на редкость скучным, как снизу раздался глухой стук по батарее — сигналила Алла. Подруга, видно, вызывала ее по очень важному делу — удары становились все громче и чаще. Кира скосила глаза на тетку, которая не любила подобной сигнализации.

Тетя Женя остановилась, к чему-то прислушалась и, неожиданно повернувшись к Кире, сказала совсем не сердито:

— Ответь, пожалуйста, ей. А лучше всего спустись вниз сама. Битый час вот так стучит... — Она смяла папиросу, залпом выпила остывший чай. — Да, Кирочка, совсем забыла. Андрюша забегал, просил передать, что ждет вас с Аллой на катке. А в театр он билеты не достал.

Через несколько минут Кира с коньками в руках сбегала по лестнице.

* * *

В квартире стоял острый запах уксуса. У Антонины Петровны разыгрался очередной приступ мигрени, и голова ее была натуго стянута полотенцем. Киру она встретила жалобой:

— Алла сегодня просто невыносима. Ты, Кира, умница, что зашла. Кстати, я покажу тебе свою новую покупку.

Антонина Петровна поморщилась, приложила пухлую ладонь к виску и прошуршала своим длинным шелковым халатом в столовую.

Еще с порога Кира заметила три неуклюжих громоздких кресла с высокими резными спинками. Кресла стояли посредине комнаты и выделялись среди остальных вещей своей нелепой обивкой ярко-желтого цвета. Кира невольно улыбнулась. Каждый раз, как она приходила к подруге, ее охватывало странное чувство. Будто в этой небольшой квартире существовало два различных мира. Если столовая была загромождена до отказа разной мебелью, нужной и ненужной, то отгороженный легкой переборкой закуток Аллы поражал своей строгостью. Ничего лишнего: стол, придвинутый к окну, кровать у стены, набитый книгами шкаф и два стула. Иногда Антонина Петровна пыталась украсить комнатку дочери по своему вкусу. Убирала часть книг в чулан, прятала чугунную гантель, считая, что девушке просто неприлично, да и не к чему поднимать такие тяжести. Но едва Алла возвращалась из школы, как вышитые подушечки, ковер, фарфоровые собачки, кошечки и другие украшения снова исчезали из ее уголка. Снова черный шар гантели выглядывал из-под кровати, опять становилось тесно на полках шкафа от книг. Антонина Петровна приходила в отчаяние от упрямства дочери, грозила пожаловаться на нее отцу, но обычно не исполняла своих угроз. Сергей Николаевич большую часть времени находился в разъездах по районам. Когда он приезжал из очередной командировки, в квартире воцарялись мир и тишина. Антонина Петровна забывала обо всех неприятностях, Алла еще громче стучала своей гантелью по утрам во время физзарядки. Но сегодня, увидев желтые кресла, Кира догадалась, что Сергей Николаевич в отъезде и у Аллы с матерью произошла очередная стычка.

— Не понимаю, почему эти кресла не понравились Алле, — возмущенно говорила Антонина Петровна. — Такие чудесные вещи! А она смеется! Уверяет, что они личная собственность кардинала Ришелье.

За перегородкой Алла затянула какой-то до ужаса фальшивый и нудный мотив. Антонина Петровна смолкла, а потом шепнула:

— Пойди к ней, Кирочка. А то она меня изведет сегодня окончательно. То все громыхала по батарее, а теперь за пение принялась. И что мне с ней делать?

Кира застала подругу за странным занятием. Алла лежала на постели, взгромоздив обе ноги на спинку кровати. В распахнутую форточку отчаянно несло холодом. На стуле, придвинутом вплотную к изголовью, валялись две раскрытые книги, но не учебники: одна толстая, потрепанная — роман, на страничке второй виднелась какая-то неведомая зубастая машина.

Не поднимая с подушки взлохмаченной головы с короткими светлыми кудряшками, Алла прекратила пение и скосила глаза на коньки, которые Кира держала в руках.

— Если пришла за мной, то напрасно. Никуда не собираюсь, никуда не пойду. Можете отправляться со своим Андреем на все четыре стороны.

— Какая тебя сегодня муха укусила? — с подчеркнутым спокойствием спросила Кира.

—» Отстань, пожалуйста! — недовольно прервала ее Алла, отворачиваясь к стене.-т-Мне совсем нет дела до желтеньких маминых кресел, которые тебе, кажется, понравились. И с тобой я никуда не пойду. Не хочу быть третьей стороной в треугольнике! — вдруг выкрикнула она.

Кира непонимающе уставилась в затылок подруги.

— Постой, постой! При чем же здесь геометрия?

Алла резко повернулась к ней лицом.

— Не притворяйся, пожалуйста! Все прекрасно понимаешь. В литературе треугольником называется, когда участвуют трое: она, он и она или же он, она и он. Понятно? Вон почитай, если не знаешь.

И она столкнула на пол толстенную книгу.

— Ты просто спятила, — проговорила Кира, пожимая плечами.—Пошли лучше на каток. Ой, Алла! Если бы ты только знала, что я сегодня видела, когда бегала в магазин!— У Киры заблестели радостно глаза. — Я видела малюсенькую сосульку! Такая хорошенькая и так она сверкала, так переливалась... А знаешь, что это значит, не догадываешься? Это значит, что уже пахнет весной! И скоро закроют каток. Нет, Алла, ты определенно не представляешь себе, что такое весна! Тебе хоть бы разок побывать у нас в Аспинке в такое время! Все холодно, холодно, и вдруг... Вдруг утром встанешь и не узнаешь улицу. Столько ручьев, так тепло!

— О, господи! Я ей про дело, а она в лирику ударилась! Ну, знаешь, Кирка! Хватит дурачить меня!

Алла так яростно пристукнула пяткой по спинке кровати, что со стержня слетел дутый блестящий шар и с грохотом покатился по полу. В столовой раздался шорох, торопливые мягкие шажки.

- — Алла, опять?

— Он сам упал! — недовольно отозвалась Алла.

Пододвинувшись к краю постели и опершись на локоть, она зловеще зашептала: — Если ты не понимаешь, о чем идет разговор, то я объясню тебе. Не хочу быть третьим лишним в вашей компании. Понятно?

— О!.. — протянула оторопевшая Кира. — Опомнись, что ты мелешь? <

— Я знаю, о чем я говорю. Мне семнадцать лет, и я все прекрасно понимаю! Почему он сегодня даже не заглянул ко мне? Я, как дура, бухала весь вечер по батарее, у мамы даже голова разболелась... А вы сидели себе и не откликались. Никуда не пойду! Хватит с меня!

— Это ты говоришь про Андрея?

— Да, про Андрея! С которым мы дружили целых три года. Понимаешь?

Кире сделалось смешно и немного обидно. До сих пор она считала Андрея только хорошим товарищем. А чтобы думать такое, о чем говорит Алла... Даже и на ум не приходило!

— Кира! Ты куда? Уходишь?

Алла спрыгнула с постели и загородила собой дверь.

— Не пущу! Никуда не пущу! Я просто пошутила! Ну...

Кира улыбнулась. Как странно: человек шутит, а губы кривятся — вот-вот расплачется.

— Твой Андрей мне совсем не нужен, — проговорила, сдаваясь, она. — Я могу даже с ним вообще не разговаривать. А ходит он к тете Жене. И, знай, если в треугольнике не будет основания, то стороны распадутся, как у всякой геометрической фигуры, и Анна Алексеевна поставит тебе за такое построение двойку. Понятно?

— Понятно!—Алла облегченно вздохнула и нерешительно глянула в угол, где, поблескивая, лежали ее коньки, стянутые ремешками.

— И, к твоему сведению, Андрея я сегодня совсем не видела, — продолжала Кира. — Меня не было дома, когда он приходил. Тетя Женя сказала, что он будет нас ждать на катке, а в театр сегодня не пойдем.

— Честное комсомольское?

— Самое настоящее честное! И если ты сейчас не начнешь одеваться и не пойдешь со мной на каток, то пожалеешь. У меня есть такая новость, что ахнешь...

— А именно? —Алла не спеша принялась натягивать свитер.

— У нас в классе будет, очевидно, новенький, — выпалила довольная Кира.

Алла от неожиданности приостановилась.

— В третьей-то четверти? Какой же идиот к концу года путешествует по школам? Ты хочешь-меня разыграть? Не поверю, можешь не стараться!

— И не собираюсь. У меня не такой характер. Даже фамилию могу назвать. Какой-то Балашов. Да поторопись же. Так до утра не соберемся!

— Балашов? — переспросила Алла. — А я, кажется, его чуть-чуть знаю, — в раздумье произнесла она. И иронически добавила:—Очень интересный молодой человек.

На хоккейной площадке стояла веселая кутерьма. По изрезанному коньками белесому льду металась шайба. Алла где-то разыскала клюшки для себя и Киры, и подруги с налету врезались в громкоголосую мальчишескую гущу. И сразу все было забыто: и смутное, какое-то странное беспокойство, которое не оставляло Киру весь вечер, и неприятный разговор с подругой, и даже Андрей. Вот, изловчившись, Алла выхватила шайбу из-под самого носа долговязого паренька, лихо, по-мальчишески размахнулась и метко ударила по ней клюшкой. Громкий вопль раскатился по ледяному полю.

— Держи! Перехватывай... Догоняй ее!

— Принимай, Кира!..

— Есть принимать!

И шайба метнулась к самым ногам Киры.

— Гони, вперед, — озорно закричала Алла, очутившись рядом.

Но где уж тут гнать! Снова отобрали шайбу, а Кира под громкий смех растянулась на льду. И сразу приостановилась игра. Сразу несколько рук потянулось к девушке. Кто-то подал соскочившую с руки варежку, кто-то озабоченно спросил, не ушиблась ли она.

— Хорошо, — сказала довольная Алла, когда через полчаса подруги выбрались из веселой сутолоки и, уставшие, отъехали в сторонку. — Люблю быстрый бег! Даже дух захватывает. Вот так бы мчаться и мчаться без конца, ни о чем не думать... — Она вытащила из-за обшлага платок и вытерла опаленное морозцем и весельем лицо.

— Андрей почему-то не пришел, — заметила Кира, оглядывая катающихся.

Алла слегка нахмурилась, промолчала. Мимо, плавно покачиваясь корпусом, медленно проскользил юноша в черной спортивной шапочке, низко надвинутой мысом на лоб, и в таком же черном свитере, покрытом на груди игольчатым инеем. Заложив руки в кожаных перчатках за спину и низко пригибаясь, он мастерски взял крутой вираж на повороте, затем, сделав круг, снова проплыл мимо девушек. Кира успела рассмотреть пушистые, словно присыпанные мукой густые щеточки ресниц, круглый подбородок. Алла тихонько подтолкнула ее под локоть.

— Балашов, — шепнула почему-то она, точно юноша мог ее услышать. — Будущая краса и гордость нашего класса.

Кира насторожилась, посмотрела на подругу. Ее удивил насмешливый тон Аллы.

— До смерти не люблю, кто воображает! — предупредила ее вопрос Алла.

— А по-моему, очень красиво идет! Смотри, как опять взял вираж!

— Ничего особенного, — бросила Алла. — У Андрея куда чище техника...

Подруги замолчали.

— Знаешь, он, кажется, остановился, — внезапно сказала Кира. — Пошли, посмотрим на него вблизи. Ведь интересно посмотреть на новенького?

Алла ковырнула коньком лед и насмешливо фыркнула:

— Смотри, если интересно! Только у него на лбу никаких узоров нет...;

— Ты опять начинаешь злиться? — рассмеялась Кира и, отъехав от подруги, медленно покатилась по краю ледяной дорожки.

Балашов стоял у фонаря и скучающим взглядом провожал пробегавших мимо него девушек. Кира нарочно приостановилась, будто поправляя ремешок на коньке, но юноша не обратил на нее никакого внимания, даже зевнул, когда слегка скользнул по ней глазами. Такое пренебрежение почему-то огорчило и даже разобидело Киру. «Пожалуй, Алла и права», — подумала она.

Проехав несколько шагов, она повернулась обратно, разогналась, и вдруг — резкий толчок, конек попал на что-то мягкое, подвернулся... Падая, Кира успела заметить, как от фонаря отделился черный, покрытый изморозью свитер.

— Осторожнее, миледи! Здесь плохой лед! — услышала она над собой спокойный и чуть ленивый возглас.

Неожиданно рядом сердито завизжал лед, и лицо ей обдало колючей ледяной пылью. Кира на миг зажмурилась, и тут же, открыв глаза, увидела разгневанную Аллу. Она стояла перед Балашовым, держа в руке кожаную перчатку.

— Как не стыдно! Бессовестный! — выкрикивала Алла. — За такое хулиганство следует выгнать с катка. Я ведь прекрасно видела! Видела, как ты бросил ей под ноги перчатку! Вставай, Кира!

— Вы ошибаетесь! — все так же спокойно и вежливо возразил Балашов.

Алла отшвырнула поднятую перчатку в сторону, презрительно отвернулась от него и помогла подняться Кире.

Кира упала неудачно. Знакомые девочки довели ее до дому. Всю дорогу они говорили об отвратительном поступке Балашова. Кира помалкивала. Как ни странно, но она не сердилась на юношу. Зная вспыльчивый характер Аллы, она была уверена, что подруга преувеличивает. Конечно, перчатка была обронена нечаянно. Пусть Алла не выдумывает!

* * *

Наутро Кира не могла встать, и пришлось вызвать врача. Старенький хирург долго осматривал припухшую ступню ее ноги, озабоченно хмурился, потом успокоил, заявив, что, по его мнению, никакого вывиха нет. Просто сильный ушиб, придется с недельку полежать. Он наказал делать ванночку для ноги, выписал какое-то лекарство и ушел.

Алла отчаянно ругала Балашова, почему-то себя и Андрея. Порядком досталось и Кире.

— Хватит, перестань, — просила Кира. — Полежу немного. Даже приятно вот так вытянуться и отоспаться!

— Ты что, в ночную смену у станка на заводе стояла? — не унималась Алла. — Отоспаться... Вот пропустишь за неделю, самое меньшее, две контрольных, тогда запоешь другое. А там выборы подоспеют, а у тебя и пьеса еще с пионерами не готова. Да мало ли сейчас дел? Вот и на экскурсию в завод не попадешь! Ох, и достанется мне сегодня от Андрея.

Кира попросила дать ей карандаш и тетрадь — она задумала написать домой письмо.

— Только, пожалуйста, лежи и не шевелись! — предупредила Алла. — Не вздумай подниматься! Узнаю — попадет!

Мимоходом Алла взяла со стола учебник физики и положила его возле Киры.

— Все равно делать нечего. Прочитай следующий раздел.

После ухода подруги Кира долго лежала, прикрыв глаза. Ей была приятна наступившая тишина, и в душе она была даже довольна вынужденным бездельем. Иногда хорошо остаться одной, хорошо помечтать...

Учебник она отложила в сторонку и принялась за письмо. Оно получилось небольшое — всего на одной тетрадочной страничке. Как и всегда, едва вспомнился дом, Киру сразу же охватило приятное волнение. Кажется, все же зря она поддалась уговорам Аллы —поехать прошлым летом в лагерь. Так и не пришлось побывать дома. Кире представилась мать — худенькая, озабоченная, расхаживающая по скотному двору. Вот мать открывает дверь, заглядывает в коровник. И сразу в ее сторону оборачиваются рогатые морды животных.

«Узнали, — говорит ласковым голосом она. — Узнали, мои дорогие. А ну-ка, посмотрим, какая из вас сегодня отличится».

Разговаривая с коровами, мать начинает дойку. И вот брызнули в подойник первые струйки молока — густого, ароматного. Особенно долго мама задерживается возле своей любимицы — пестрой большерогой коровы Красавки. Здесь почти всегда для молока не хватает подойника. Красавка — рекордистка, и мама гордится ею, потому что вырастила ее сама.

Но интереснее всего на скотном дворе — телятник. Едва зайдешь, как начинается разноголосое мычание, и к твоей ладони, на которой лежит кусочек хлеба, тянутся лаковые носы. У Киры была любимая подшефная телочка Ветка. Кто теперь за ней ухаживает?

Скорей бы окончить девятый, потом десятый класс. А после десятилетки она пойдет в институт. Кира твердо решила быть преподавателем, только не литературы, как тетя Женя, а ботаники. Обязательно разобьет возле школы сад. Сад — ее мечта! Станет выращивать такие сорта яблок, о которых на Урале и не знали!

Подложив под голову руки, полузакрыв глаза, Кира видела перед собой большой двухэтажный дом на краю села. За изгородью — рябины, на них скворечники. А позади школы огромный пустырь, который тянется до самой реки. Места хватит для всего: и для яблонь, и для грушевых деревьев, и для вишневых. Конечно, одной Кире справиться с таким делом будет трудно, но помогут все: и колхозники, и учителя, да и ребята! Разве ребята останутся в стороне от такого дела?..

Приятную дремоту нарушила Антонина Петровна. Она принесла какие-то сладости. Охая и сокрушаясь, расспросила Киру, как мог случиться такой грех, потом пообещала достать замечательной «примочки, от которой опухоль сразу спадет.

Антонина Петровна засиделась до сумерек, рассказывая разные случаи из своей жизни. Оказывается, она тоже в молодости бегала на коньках и даже увлекалась баскетболом.

Кира слушала, недоверчиво улыбаясь. Неужели эта грузная женщина в длинном халате была когда-то стройной девочкой? И тут в голову ей пришла мысль, что не будь с ней вчера рядом Аллы, — Балашов обязательно проводил бы ее до дому. А может быть, он сегодня придет в класс, увидит Аллу, вспомнит про вчерашнее, расспросит, где живет она, Кира, и прибежит извиняться?

И она снова лежала, прикрыв глаза, только сейчас уже не думала q своем будущем, сейчас она ждала... Ждала... Вот на лестнице послышатся шаги, торопливые, но твердые, откроется дверь, и войдет он. .

А время шло и шло... Стрелки перешагнули цифру «8», уроки кончились... Может быть, Балашов сегодня еще не пришел к ним в класс? Кира повеселела. И как она не подумала о такой возможности сразу? Лежит, как дура, и ждет чего-то... Нет, дальше валяться было просто невозможно. Она тихонько сползла с постели, с трудов добралась до шкафа и принялась рыться в книгах. Под руку попался голубоватый томик стихов Щипачева.

Она редко читала стихи, считая, что не понимает их. И сейчас равнодушно открыла книгу, мельком пробежала несколько строк и вдруг, неожиданно для самой себя, радостно рассмеялась.

«Подсолнуху от ливня

Не скрыться никуда

В грязи увязли ноги,

Меж грядками вода.»

Кира перевернула еще один листок книги и снова наткнулась глазами на интересные строчки.

Спустя несколько минут она уже лежала в постели и не могла оторваться от стихов. Странно, но в каждом из них она находила для себя что-то новое, загадочное, волнующее.

Будто все они как нарочно были написаны для нее, Киры. Но почему же раньше она прочитывала стихи спокойно и вскоре забывала их? А теперь вот...

Кира вздрогнула, насторожилась. Хлопнула входная дверь, загремело в прихожей ведро... На минуту все стихло. Кира отложила томик и разочарованно откинулась на подушку. Вошел Андрей... Забыв, как обычно, обмести с валенок снег, он протопал по ковровой дорожке прямо к ней.

— Лежишь? — спросил он, потирая с холода руки.— Евгения Ивановна сегодня немного задержится и Алла тоже. Послали меня к тебе. Чем занимаешься? Читаешь?

— Читаю, — неохотно отозвалась Кира. — Стихи. О любви...

Андрей оторопело уставился на нее зеленоватыми глазами, присвистнул.

— О любви? — переспросил он уже тише и осторожно взял книгу из ее рук.

— А что же тут смешного?

Впервые Кире стало неприятно присутствие этого задиристого парня, захотелось, чтобы он поскорее ушел. В зеркале напротив она видела белобрысый затылок с. маленькой прядкой волос в ложбинке — в том месте, где начиналась шея. Два больших покрасневших от мороза уха некрасиво топорщились и напоминали собой лопушки. В своем потертом костюме и валенках с загнутыми носками, Андрей разительно отличался от того, другого, — стройного, точно облитого спортивным черным свитером. И зря Алла беспокоится о чем-то. Совершенно зря...

— Балашов пришел?—спросила она и почувствовала, как, словно жаром, опалило ее щеки.

Андрей не ответил, а может быть, и не слышал ее вопроса.

— Здорово написано! — задумчиво проговорил он, закрывая книгу. — Любовь—вещь хорошая... для того, кто в ней понимает хоть каплю...

Он как-то пристально, странно посмотрел на Киру.

— Новенький уже в классе?—опять спросила она.

Андрей ответил, что Балашов еще не изволил заявиться, хотя ему, кажется, разрешили посещать уроки.

— А за вчерашнее я с ним разочтусь, — пообещал он, хмурясь.

Кира вспыхнула.

— Он совсем ни при чем!—вскрикнула она.—Сама виновата! И заступаться за себя не прошу.

— Это уж мое дело, — спокойно сказал Андрей. — А твое дело сейчас лежать, читать стихи о любви и ни о чем не думать. Мы с Аллой будем приходить к тебе каждый день и вместе готовить уроки. Чтобы ни одной тройки не проскочило за четверть. И пионерчиков твоих Алла пока возьмет на свою совесть. Сегодня уже бегала к ним в перемену...

— Спасибо, — равнодушно ответила Кира. Приподнявшись на локте, она снова украдкой метнула взгляд в зеркало. Теперь на нее смотрели два лучистых карих глаза — больших, сияющих, — ее собственных. Кира улыбнулась своему отражению и неожиданно для самой себя спросила:;

— Андрей, почему ты все в одном! и том же костюме ходишь? В прошлом году не снимал и сейчас...

— Что? —не понял Андрей. — Ты о чем? —Затем смущенно усмехнулся и, помолчав, ответил:—Потому, что у бати, кроме меня, еще четверо. Моя очередь на костюм подойдет после окончания десятилетки. А почему тебя вдруг заинтересовало мое снаряжение?

— Просто так, — Кира пожала плечами. — Ведь приятно, если парень или девушка хорошо одеты. Правда?

— Правда-то правда!—Андрей поднялся со стула.— Ну, я пойду!..

И снова протопал своими огромными валенками к порогу. Свалил второпях стул, поднял и, не оглядываясь на Киру, вышел.

* * *

Казалось, что не побывать в школе девять дней не такой уж большой срок. За это время, конечно, ничего особенного не случилось в классе, если не считать, что появился новый ученик, прошло комсомольское собрание. Еще Сенечка Щеглов завел себе для чего-то кашне неопределенного цвета, да Щелгунов, самый ленивый и спокойный человек изо всех ребят, на контрольной по математике ухитрился схватить двойку. Вот, кажется, и все большие новости, о которых Кира уже знала от подруги. И все же, когда она вместе с Аллой подходила к двери класса, то волновалась. Она задержалась на пороге, пробежала глазами по партам и растерялась. Балашов сидел рядом с Олей Реутовой. На этот раз он был в синем костюме, из-под воротника которого выглядывал белый шарфик. У Оли как-то по-особенному ярко блестели крохотные камешки сережек в мочках ушей.

Она шепталась с Балашовым, и оба они не обращали ни на кого никакого внимания.

— Да проходи же, Кира!

Алла легонько подтолкнула ее и подозрительно втянула носом воздух.

— Кто курил? Сознавайтесь!

Кира вздрогнула от этих слов подруги. Никогда не случалось, чтобы кто-нибудь из ребят вздумал закурить в классе, да еще перед началом уроков. Просто Алле почудилось.

— Светлова пришла!—закричал Сенечка Щеглов, неизвестно чему радуясь.

Киру окружили, начали расспрашивать о здоровье. Кто-то из девочек заметил, что она похудела, кто-то, наоборот, стал уверять в обратном.

— Интересно, как тебя угораздило свалиться?—лукаво спросил Сенечка. И, не дав ответить Кире, растопырил руки, пробежался на цыпочках перед учительским столом, склонив к плечу голову. — Это Светлова так бежала на коньках, — пояснил он.

Все рассмеялись, и Кира вместе со всеми. Ей совсем не было обидно.

— Но это еще не все, — не унимался Сенечка. — Я вам сейчас покажу, как она затягивала на коньке ремешок перед одним молодым человеком.

Кира побледнела и украдкой бросила взгляд на Балашова.

Тот, не обращая внимания на дружный смех, смотрел в окно и думал о чем-то своем.

Ранней весной на хвойных полянках появляются маленькие лужицы. Утром, когда сквозь густые лапы елей сочится солнце, лужицы становятся особенно синими и прозрачными. Точно так же в эту минуту были сини и прозрачны глаза Балашова. Нет, конечно, он не виноват, ни о чем он не говорил Щеглову. Да и о чем рассказывать?

— Щеглов, сядь-ка лучше на место! — неожиданно проговорил Андрей, который, хмурясь, вытирал доску.—Звонок уже был, да и ты, кажется, устал от своих глупых шуток.

Весь урок Кира настороженно следила за Балашовым. Он сидел спокойно, выпрямившись, изредка перешептываясь с Олей Реутовой. У Оли в эти минуты заметно розовели щеки, на них появлялись круглые ямочки, и, казалось, еще ярче разгорались рубиновые огоньки сережек. Киру почему-то задевал их шепот, ей было неприятно и даже обидно видеть, как аккуратная голова Балашова почти касалась светлых Олиных волос.

Обида Киры испарилась в перемену. Едва прозвенел звонок и вышел преподаватель химии Андриан Ильич, как дверь снова открылась, и несколько ребячьих лиц заглянуло в класс.

— Здесь она! Пришла! — закричала Танюшка Сафронова— сестренка Андрея, толстенькая и круглолицая.

Кира вышла к малышам в коридор. Она едва успевала поворачиваться, чтобы отвечать на вопросы. Спрашивали — пойдет ли она с отрядом в цирк, как обещала до своей болезни? Болит или нет нога? Когда будут выступать на избирательном с пьесой? Кто-то совал ей в руки альбом с вырезками из «Пионерской правды», который приготовили без нее.

Новостей у ребятишек за время ее болезни накопилось также порядком. Один из лучших учеников ни с того ни с сего получил двойку за диктант, и, наоборот, Толя Маликов начал подтягиваться. Свету Белкину похвалила учительница— очень хорошо выучила стихотворение. Танюшка торопилась похвастать, что успели уже выучить роли, что Алла почти каждый день заходила к ним в класс и даже провела сборы в первом и в третьем звене... Потом, расковыривая на подоконнике краску, она принялась жаловаться на Андрея.

— Хотели пойти к тебе в гости, проведать, а он запретил. Говорит, волноваться будет. А ты и, правда, стала бы волноваться?

Кира не успела ответить девочке. Из класса выбежал Сенечка Щеглов и, подмигнув Щелгунову, который стоял неподалеку от Киры, похлопал себя по карману брюк. Следом показался Балашов. Сделав друзьям едва приметное движение бровями, он внезапно остановился перед Кирой.

— Я, кажется, виноват перед вами, миледи? Никак не думал встретить вас здесь. Пожалуйста, не сердитесь на меня и не хмурьтесь! Получилось маленькое недоразумение. Все эти дни мне так хотелось узнать о вас, но...

Ребятишки притихли, с удивлением тараща глаза на высокого девятиклассника. Первой нашлась Танюшка.

— И совсем не миледи, — сказала она. — Это наша вожатая, Кира Светлова.

— Мерси за поправку!

Балашов склонил голову с ровным, точно ниточка, пробором и неожиданно рассмеялся просто, по-мальчишески, сверкнув красивыми плотными зубами.

— Смотрите, Кирочка, как они на меня уставились? Здорово напугал?

Он протянул руку, намереваясь ухватить Таню за шлейку фартука, но девочка отскочила в сторону.

— Ух, какая сердитая! — чуть смущенно произнес Балашов. — Маленькие, они все смешные. У меня тоже сестренка Алька. Настоящий перец! Чуть чего — и в амбицию. Эх вы, глупые человечки!

— Сам ты глупый! — разобиженно выпалила Танюшка и бросилась наутек по коридору. Следом за ней со смехом отхлынули и остальные малыши.

— Разве я их обидел чем-нибудь? — удивился Балашов.

Кира, наклонив голову, промолчала. Ее смущал этот пристальный взгляд синих глаз, почему-то заставлявший тревожно биться сердце. Она обрадовалась, когда из класса выглянула Алла и направилась к ним.

— Надеюсь, мы еще встретимся, миледи, — вполголоса сказал юноша и не спеша отошел.

* * *

За время своей болезни Кира порядком наскучалась о малышах. Она даже отругала Андрея, узнав, что тот запретил ребятишкам навещать ее.

— Сам всего два раза приходил и других отпугивал,— упрекнула она шутливо. Андрей ничего не ответил, лишь усмехнулся.

На следующий же вечер Кира не утерпела и собрала отряд. Готовили костюмы для пьесы, и в пионерской комнате стоял веселый гам. Все были заняты делом. Повсюду валялись цветные бумажные обрезки. Танюшка, высунув от усердия язык, трудилась над марлевым крылом бабочки. Несколько ребят раскрашивали большую фанерную стену избушки. Кира, переходя от одной группки к другой, помогала, советовала. Ее увлекала веселая возня с малышами, и, как обычно, она забыла о времени.

За вечер успели сделать многое: на столе лежал огромный оранжевый гусиный клюв, несколько звериных масок, костюм для белки.

Наконец Кира мимоходом взглянула на свои часики и всполошилась: пора расходиться. Сегодня нужно еще забежать к Алле и вместе начать подготовку к очередному сочинению по литературе.

Как всегда, Кира шла вместе с Танюшкой. Девочка болтала про свои домашние и классные дела. Они свернули с проспекта на свою тихую улицу, когда позади послышалось:

— Миледи в сопровождении своего верного сердитого пажа!

Их нагонял Балашов. Засунув руки в карманы драпового пальто, он шагал чуть вперевалочку — точно так ходили курсанты речного училища, вызывая своей походкой зависть мальчишек и восхищение девушек.

— Сразу узнал по косам, — сказал он. — Моя мама дорого бы дала, чтобы иметь такие чудесные волосы. Признайтесь, Кира, вашим косам наверное многие завидуют? Ну, например тот же «рыжий демон» —Алла? Не правда ли?

— Пойдем, Кира, — Танюшка дернула за руку свою вожатую. Но та словно забыла о ней. Забыла, что спешила домой. А ведь сама только-только беспокоилась, что Алла, наверное, заждалась. — Пойдём, — снова настойчиво повторила девочка и, не получив ответа, сердито и громко протопала в сторону по звенящему от мороза тротуару.

— Паж сбежал, — пошутил Балашов.

Кира зябко повела плечами. Как и вчера ее охватила непривычная робость, и она невольно пожалела, что рядом с ней нет Аллы. Та, конечно, нашлась бы, что ответить.

— Вы с проспекта? — наконец спросила она.

Балашов рассмеялся.

— Плохо вы, оказывается, обо мне думаете, Кира. Вы решили, что я, как некие типы в ярких галстуках и кепочках с маленькими козырьками, тоже граню тротуары нашего славного города? Нет, Кира, такое занятие не по мне. Я не вижу в этом бесцельном хождении ничего красивого и умного. Конечно, я вас мог бы обмануть и сказать, например, что возвращаюсь из театра. Но я не любитель лжи. Я провожал Реутову...

— А-а... — протянула Кира, ускоряя шаги.

— Не спешите,—он придержал ее за руку. — Мы ведь с Ольгой старые знакомые. Ее отец и мой — друзья далекой юности...

У Киры на душе отлегло.

— Скажите, Балашов, почему вы ушли из своей школы?— неожиданно для себя спросила она.

— Меня зовут Игорем, — тихо заметил он, заглядывая ей в глаза. — Имя коротенькое и легко запоминается. Балашов — это звучит официально. Мы ведь с вами не на комсомольской собрании? Правда? А ушел я из школы не по своей вине.

— Вас, вас...

— Нет, миледи, меня не выгнали... — Юноша грустно усмехнулся. — У нас в классе произошла небольшая неприятность. Педагоги всполошились, родители тоже. Папа испугался, что его сын попадет в дурную компанию, и решил перевести в другую школу. И, знаете, я не раскаиваюсь... — Он вытянул руку, на черную кожаную перчатку упала крупная снежинка. — Очень красиво! А вы, Кира, любите красивое? Ну, конечно, вы должны любить все красивое, необыкновенное. Вы ведь и сама необыкновенная...

Белый дом с оградой, в котором жила Кира, остался позади. Девушка лишь мельком взглянула на освещенное окно в нижнем этаже, лишь подумала, что теперь ее, наверное, заждались друзья, но даже не замедлила шагов. Она и не заметила, как свернула за угол. И опять длинная улица, и опять можно идти.

— Присядем? — предложил неожиданно Балашов, и Кира покорно опустилась на чью-то скамейку, припорошенную снежком. Села смирно, вслушиваясь в спокойный голос юноши, хотя почти не понимала, о чем он говорит.

— Жить надо красиво! Быть свободным, как ветер. Делать все, что тебе захочется. Вернее, что по душе. Ведь у каждого свои вкусы. Я, например, люблю музыку, спорт, интересные книги и совсем не понимаю тех людей, которые подчиняются обстоятельствам, а не своим желаниям и вкусам. Возьмем, например, моего отца. Он художник, ч просто не могу понять, какое удовольствие доставляет ему ехать в какое-то захолустье, писать портреты со стахановцев полей, вместо того, чтобы оторваться от всего обыденного, начать какое-нибудь историческое полотно...

— Но если все художники начнут писать только исторические картины... — слабо и неуверенно начала Кира.

— Я не говорю про всех, я только про отца. Остальные пусть делают, что им вздумается. Надо уметь пользоваться жизнью. Вот, например, моя мама. Она балерина, и способная... Танцевала Одетту... И как танцевала. — Он помолчал и вздохнул. — А сейчас ей, бедняжке, приходится сидеть дома, возиться с тряпками и Алькой, нельзя бросить девчонку— чего доброго, избалуется. Но ничего, мама еще возьмет свое. Она не унывает. — И снова, помолчав, добавил:— Красиво, бывало, жили люди. Умели чувствовать.

— Неправда! — вдруг вырвалось у Киры. — У нас очень интересно жить. И герои есть. Люди, которые уехали поднимать целину, или те, на дрейфующих станциях, разве не герои?

Балашов усмехнулся, снял серую кубанку и стряхнул с нее снег.

— Известное дело!

Но Киру точно прорвало.

— Вот я никогда раньше не брала в руки стихов и думала, что они не интересны. А совсем недавно...

— Какие же стихи?

— Щипачева!—пролепетала Кира.

— Что же, Степан пишет недурно. Читал я его стихи года два назад... .

Балашов оживился, чуть откинул назад голову:

Мне бросились в глаза две яркие звезды,

Их свет струился на дома и на сады,

Дружней не вижу звезд, чем эти две, взгляни —

Как бы в одну звезду сливаются они...

Он смотрел куда-то вверх, и Кира невольно подняла голову. Но зимнее небо недовольно хмурилось холодной чернотой. Звезды не сияли в этот вечер.

— Напрасный труд! Эти стихи совсем не о тех звездах,— услышала девушка взволнованный шепот возле самого уха и слегка откачнулась.

Словно случайно Балашов дотронулся до ее руки. Кира почувствовала, как ее пальцам в варежке стало вдруг тесно и жарко. Она испуганно поднялась и заспешила. Он тихонько рассмеялся и осторожно взял ее под локоть.

Весь мир вокруг: небо, сугробы у забора, улица, дома — все стало вдруг иным, неузнаваемым, от этого легкого, волнующего прикосновения руки в черной перчатке.

Вот и дом. В палисаднике растут три дружных дерева. Только сейчас их ветки засыпаны вовсе не снегом, а черемуховым цветом... А в окне Аллы темнота... Спит Алла крепко, спокойно...

* * *

С каждым днем, с каждой новой встречей Балашов все больше и больше нравился Кире. Умный, красивый, способный, он резко выделялся среди остальных ребят в классе. По сравнению с ним они выглядели неинтересными, скучными и даже глуповатыми. И не удивительно было, что некоторые, наконец, поняли это, завидовали и в отместку, как казалось Кире, стали относиться к своему новому товарищу с явным недружелюбием. Особенно отличался Андрей, который при каждом удобном случае старался высказать свою неприязнь вслух. Он буквально не давал Балашову открыть рта, обрывал на каждой остроте и шутке и, как староста класса, при каждом удобном случае требовал прекратить посторонние разговоры. Обычно Андрей радовался, если кто-нибудь из ребят получал хорошую оценку, но когда преподаватель хвалил Балашова, лицо Андрея принимало злое и настороженное выражение.

Кира возмущалась. Андрей, конечно, попросту завидовал. Обижалась Кира и на Аллу: подруга тоже придиралась к Балашову и выговаривала Кире, видя юношу рядом с ней в перемены.

Она, как и другие, не догадывалась о их встречах.

Балашов настаивал сохранять все в тайне. Кто знает, как посмотрит на их отношения, например, Евгения Ивановна. Пожилые люди — странные. Забыв, что когда-то сами были молодыми, они при каждом удобном случае принимаются читать нотации. А в классе может начаться зубоскальство, неуместные шутки. Он, Балашов, конечно, не может допустить этого. Да и что понимают эти мальчишки и девчонки в настоящей дружбе?

Нет, Кира не хотела нотаций и насмешек. Она молчала и не делилась ни с кем своей радостью. Она с нетерпением ждала вечера, чтобы услышать спокойный, чуть усталый голос друга, почувствовать легкое прикосновение его руки к своей, прикосновение, от которого так радостно замирало сердце.

Они любили бродить по тихим улицам окраины города и говорить, говорить без конца.

Балашов успел повидать многое: Ленинград с его памятниками и дворцами, солнечные улицы Киева, утопающие в зелени белые дома Симферополя. Каждое лето он вместе с матерью выезжает не в какую-нибудь Аспинку или в пионерский лагерь, а на курорты Крымского побережья. Он видел красивую жизнь, понимал в ней толк, стремился к ней. Балашов разбирался в музыке, живописи, литературе. Он занимался спортом и был уверен, что со временем станет чемпионом, что стол его будет заставлен кубками и завален почетными грамотами. Он мечтал о больших делах и посмеивался над тем же Андреем или Аллой, которые лезли из кожи, чтобы получить хорошую оценку по тому или иному предмету.

Просыпаясь утром, Кира думала о вечере. Теперь она с трудом принималась за уроки, наспех просматривала скучные разделы учебников. Да и стоило ли зубрить? Надо ли мучиться еще долгих шесть лет ради того, чтобы потом забраться в глушь, хотя бы в ту же Аспинку? Игорь прав! Что хорошего и интересного можно там найти для себя? Ни театров, ни музыки... Осенняя грязь на улицах, противные, нагоняющие тоску дожди, зимние сугробы, избы с низкими потолками, тусклый электрический свет, невзрачный клубик и старая кинопередвижка. И будет она, Кира Светлова, такая красивая девушка, ходить с огрубевшими от полевых работ руками, с черным от загара лицом. Опустится, станет походить на простую деревенскую... И невольно перед глазами вставала изящная блондинка в вечернем дорогом платье— мать Игоря Балашова. Кира однажды видела ее в театре и не могла весь вечер оторвать глаз от этой миниатюрной женщины, от тонких ручек, ног, красивых и стройных, в крошечных лаковых туфельках. И не одна Кира засмотрелась на Игореву мать — оглядывался каждый проходящий мимо, — ею любовались, восхищенно смотрели вслед/ А ее, Кирина, мать... Тоже худенькая, но начавшая уже седеть, уже под глазами легли, словно птичьи лапки, морщинки. А ведь мама тоже когда-то была красавицей...

От таких дум на душе у девушки с каждым днем становилось все беспокойнее и тоскливее. Ничто ее теперь не трогало, не интересовало: получила по немецкому языку двойку — и не огорчилась; затянула сдачу чертежей — и не хотелось садиться за них; пропустила два комсомольских собрания подряд, забросила лыжную секцию. С тех пор, как стала встречаться с Игорем, ни разу не встала на лыжи. Даже пионерский отряд, даже малыши...

Ребят она стала собирать реже, с неохотой, стараясь побыстрее отделаться от них. Больше Танюшка не провожала ее домой — Кира спешила в другое, условленное место. Когда ей случалось запаздывать, Игорь сердился. Ему трудно было понять, как можно связывать себя какими-то обязанностями. Неужели ей не хочется быть свободной?

* * *

Алла сидела за столом в глубоком раздумье. Вчера она напрасно прождала Киру. Та опять пропадала где-то весь вечер. В последние дни странное поведение подруги тревожило ее не на шутку: отвечает у доски неуверенно, с товарищами, да и с ней, Аллой, разговаривает неохотно, свысока, а на Ольгу Реутову посматривает вызывающе, насмешливо. Оля тоже не остается в долгу — при каждом удобном случае старается подковырнуть Киру. Что происходит между ними — трудно понять. Алла чувствовала, что не только она сама, а и весь класс настороженно следит за странными отношениями девушек. Алла советовалась с Андреем—хотела вызвать обеих на комсомольскую группу и поговорить по душам, но тот просил подождать. Оказывается, его тревожили не только Ольга с Кирой, но еще и некоторые ребята. Например, Сенечка Щеглов ни с того ни с сего стал зачесывать свои редкие черные волосенки каким-то невероятным петушиным гребнем. Щелгунов почему-то решил совсем не заниматься и заявлялся на уроки лишь для того, чтобы отсидеть положенные часы.

В классе определенно происходило что-то. грозящее нормальному ходу жизни. Дальше так продолжаться, безусловно, не может. Алла решительно встала из-за стола, намереваясь подняться наверх, к Кире, и поговорить с той начистоту, но прибежал Андрей. Вначале она перепугалась, подумав, что у него случилось какое-нибудь несчастье. Злой, взъерошенный, он подступил к ней чуть не с кулаками.

— Сидишь, комсорг? Наслаждаешься тишиной? А не знаешь, не интересовалась, где была вчера твоя любимая Кирочка?

— А почему она моя?—вспыхнула Алла.

— Так вот, — не обращая внимания на ее слова, продолжал Андрей. — Кирка вчера откалывала танго в клубе металлургов с этим Балашовым. Даже не постеснялась, пришла в школьной форме. Нравится тебе такое положение, уважаемый комсорг?

— На танцы... С этим стилягой? — изумленно вырвалось у Аллы.

— Не со стилягой, а с Балашовым, — поправил зло Андрей. — Балашов, хотя и из этой породы, но у него немного иной взгляд на жизнь и вещи. Он куда опаснее, куда тоньше этих откровенных бездельников. Он в жизнь вгрызается исподволь. Говорил я сегодня с одним парнем из сорок восьмой школы... -

— Сядь, Андрей, не волнуйся, — попросила Алла.

— Не могу! Понимаешь, не могу. Как подумаю, что наша Кирка могла попасть в лапы этакому прохвосту. — Он . сорвал с головы ушанку, бросил ее перед Аллой на стол. — Только, пожалуйста, чтобы Евгения Ивановна пока ни о чем не знала. Сами справимся. И потом, потом, ты сходи к ней поговори, я не могу...

— Я тебя понимаю, Андрей. Очень понимаю, — тихо проговорила Алла. — Успокойся. Давай посоветуемся...

Несколько раз обеспокоенная Антонина Петровна подходила к тонкой стенке и прислушивалась. Но разобрать удалось лишь отдельные слова — говорили шепотом. Кажется, у Аллы произошла какая-то серьезная неприятность. Что могло случиться? Как на грех, отец опять в командировке!

Она едва дождалась, пока ушел Андрей, и заглянула к дочери.

Алла неподвижно сидела за столом, положив голову на вытянутые руки. Ее плечи тихонько вздрагивали.

— Доченька, ты плачешь? Он тебя обидел?—спросила перепуганная Антонина Петровна.

— Ничего, мама. Не нужно, все хорошо!

Алла подняла голову, обняла мать за полный стан и прижалась, точно маленький разобиженный ребенок.

— Ты у меня очень хорошая мама, — сказала она после долгого молчания. — Если хочешь, то можешь поставить одно желтенькое кресло в мою комнату...

* * *

А еще спустя несколько минут Алла сидела напротив подруги.

— Послушай меня, Кира. Ты думаешь, мы против твоей дружбы с каким-нибудь мальчиком? — говорила она, стараясь казаться веселой.—Совсем нет. Дружи себе на здоровье, но мы не допустим, чтобы Балашов сбивал тебя с пути.

— Я не маленькая!—огрызнулась Кира. — Игорь тут ни при чем. И зря вы на него напускаетесь. Это все Андрей наговаривает, завидует ему...

— Неправда!—выкрикнула, не сдержавшись, Алла.— Не зря! Андрей никогда напрасно не скажет плохое о человеке. Он очень сильно переживает за тебя. И мне здорово от него досталось. А Балашов совершенно не тот, кем кажется тебе...

Кира сидела прищурившись. Странно, но ей никогда не приходило в голову, что Алла просто безобразна — вздернутый нос, короткая верхняя губа, косой передний зуб... И как нелепо сидит на ней это неуклюжее платье в горошек. Недаром Игорь всегда морщится, если разговор заходит об Алле, обзывает ее сухарем, «рыжим демоном». Прав был он, настаивая сохранять их отношения в тайне. Только у Аллы все равно ничего не получится. Не удастся ей раздружить их с Игорем. Пусть себе наговаривает что угодно. Она, Кира, прекрасно понимает, кто подзудил подругу на такой разговор...

— Кира, ты не слушаешь меня?—спросила огорченно Алла. — Ты, кажется, не веришь ни одному слову?

— А если бы тебе стали наговаривать на твоего Андрея, ты бы поверила?—со злостью спросила Кира.

— И ты равняешь Андрея с этим уродом? Ну, знаешь, Кирка... — Алла с негодованием вскочила, забегала по комнате. — Хорошо, хорошо, — наконец сказала она, останавливаясь перед Кирой. — Мы не хотели тебя расстраивать и обижать, но твой Балашов настоящая дрянь! Почему он так относится к тебе в классе? Даже не смотрит на тебя? А если подходит — то украдкой как-то... Я бы просто со стыда сгорела! Или он тебя только вечерами признает? Кроме тебя, он дружит еще и с Ольгой...

— Это неправда!—не удержалась Кира. — А насчет класса... — Она замялась. — Я сама не хочу, чтобы все знали о наших встречах. Как всегда, начнут зубоскалить. И потом, что вы понимаете в настоящей, красивой дружбе?

— Ты повторяешь, словно попугай, чужие слова, — возмутилась Алла. — Конечно, над такой дружбой, как ваша, будем смеяться. А вот над настоящей — никогда! Понимаешь, никто не посмеет! Разве над нами кто-нибудь смеялся? А ну-ка, припомни? Разве нам многие не завидовали? А почему бы вот и вам тоже не дружить сейчас втроем? Почему вы с Ольгой разговариваете сквозь зубы? Ведь обе комсомолки! А ты не задумывалась, почему Балашов проводит один вечер с тобой, а другой — с Ольгой? Тебя это нисколько не трогает?

Кира упорно молчала. О чем было разговаривать? Она поправила носком ботинка сбившуюся дорожку.

— Вот что, — уже мягче сказала Алла. — Пораздумай, пока не поздно. Только... — Она запнулась. — Но если что с тобой случится, Андрей натворит таких дел... Тогда твоему Балашову и девятый класс не придется закончить...

Алла поднялась. Уже взявшись за дверную ручку, обернулась и добавила:—И еще хочу тебе сказать, что, пожалуйста, не думай от нас отделяться. Вот какие дела, Кирочка! Можешь не супить брови и губки не поджимать. Сейчас уйду, но в субботу засядем за немецкий язык, а то ты что-то спотыкаться на нем стала. Не вздумай опять удрать на танцы...

* * *

В субботу заниматься немецким не пришлось. В классе случилась крупная неприятность, и все остальное было на время забыто. Вначале никто не обратил внимания, что Сенечка Щеглов не явился в школу. В последние дни он почему-то часто пропускал занятия. Ближайший его друг Щелгунов уверял всех, что у Сенечки тяжело больна мать. Алла даже собиралась вместе с подругами навестить Сенечку.

Но идти к Щеглову не довелось.

Неожиданно для всех на третьем уроке Аллу и Андрея вызвали в учительскую. Они пробыли там долго, а когда вернулись, то известили, что после занятий назначается собрание комсомольской группы. Вот тогда-то и заявился Сенечка Щеглов. Он пришел не один, а вместе с отцом. Отец Сенечки, высокий плечистый человек в форме железнодорожника, войдя в класс, тяжело опустился за парту. У Сенечки был жалкий вид: от смешного гребешка на голове не осталось и помину, волосы были встрепаны и перепутаны.

С Сенечкой Щегловым произошла неприятная история. Кажется, он и сам не понимал, как такой грех мог с ним случиться. Его задержали возле драматического театра за перепродажей билетов. Конечно, в отделении милиции составили акт, сообщили родителям и комсомольской организации школы.

Первым попросил слово Щеглов-отец. Поднявшись, он долго молчал, точно не зная, с чего начать. Затем глянул на сына и сердито вздохнул.

— Мне стыдно за тебя!—произнес он глухо. — Ты отказался сказать директору школы, кто тебя подбил на такую пакость, отказался сказать отцу, но, может быть, скажешь своим товарищам? Кстати, расскажи-ка им, как ты себя ведешь последнее время дома? Из-за чего вчера плакала твоя бабушка? Говорят, что ты частенько не стал являться на уроки, а я об этом и не знал...

Он говорил, и у него дергалась правая седоватая бровь.

Сенечка испуганно озирался, то и дело вытирая платком вспотевший лобик. Сказать, кто ему дал на распродажу билеты, он отказался.

— Делайте со мной что хотите,—жалобно твердил он,— но об этом не спрашивайте.

— Может быть, нам скажет Щелгунов? — спросила Алла, и все, как один, повернули головы в сторону Щелгунова. У того затряслись толстые румяные щеки, замигали белесые ресницы. Он неопределенно мотнул головой и уставился глазами в угол.

Евгения Ивановна что-то неторопливо записывала в маленькой книжечке. Она выглядела необыкновенно бледной и усталой.

Как ни странно, но староста класса и комсорг на этот раз оказались в противоположных лагерях. Алла горячо настаивала исключить Щеглова из комсомола, как позорящего весь класс, Андрей протестовал.

— Исключим, а дальше что? Хочешь отбросить, как ненужный сор? А куда он пойдет? Красивую жизнь искать? Я считаю, нам нужно найти главного виновника, иначе придется собираться еще не раз и, возможно, по-настоящему кого-нибудь исключать. Вот здесь почему-то некоторые комсомольцы молчат, а я уверен, что они кое-что знают...

Кира перехватила его мимолетный взгляд, брошенный на Ольгу Реутову, затем на нее.

Оля сидела, положив хрупкие руки прямо перед собой на парту, пугливо посматривая на споривших ребят. Один раз она вытянула было руку, но тут же опустила ее.

Собрание затянулось. Разгоряченные, злые Андрей и Алла продолжали упорствовать, каждый защищал свое мнение.

Спорам положила конец Евгения Ивановна. Она присоединила свой голос к Андрею, и судьба Сенечки была решена — ему дали всего лишь выговор.

— Спасибо, — только и отважился сказать он.

К удивлению Киры, Андрей сразу же подошел к Алле, и они дружно о чем-то зашептались.

— Кира, ты не жди нас. Ступай домой, — сказала Алла; хотя та и не собиралась их дожидаться. Она как раз в эту минуту с беспокойством думала, что Балашов напрасно прождал ее весь вечер возле оперного и, наверное, завтра будет сердиться.

— Светлова, — окрикнул ее уже в дверях Андрей. — Зайди за Евгенией Ивановной, ей, кажется, сегодня нездоровится.

Кира забежала в учительскую.

— Устала я почему-то сегодня, — призналась тетя Женя, когда девушка помогла ей одеться и они вышли на крыльцо.

— Не нужно было волноваться из-за всяких пустяков,— упрекнула Кира, осторожно сводя ее со ступенек. — Из-за каких-то мальчишек портить свое здоровье... Ну и исключили бы. Подумаешь, беда какая!

Евгения Ивановна глянула на нее сбоку и предложила:

— Посидим немного на воздухе, голубчик. Дома-то мы с тобой редко стали видеться...

Они сели на скамеечку неподалеку от школьного крыльца, помолчали.

— Так, Кируша, значит, тебе не жалко нашего Щеглова?— неожиданно спросила тетя Женя.—А у меня вот сердце даже заболело.

— Вы просто устали, — увильнула от неприятного вопроса Кира. — Тетечка, вам бы летом обязательно в Крым съездить, отдохнуть...

Евгения Ивановна коротко рассмеялась.

— Зачем же так далеко забираться?—удивилась она.— Уж если ехать, так в Аспинку. Заберем с собой Андрея и Аллу. Разве плохо в Аспинке?

— Я не говорю, что плохо... — смешалась Кира. — Только на курорте лучше. Интереснее. Там море, солнце...

— Так, так. А в Аспинке солнце разве пропало? Куда же оно делось?—продолжала шутливо Евгения Ивановна, хотя лицо ее оставалось серьезным и задумчивым. — Вот и хорошо, что мы с тобою решили поговорить на свежем воздухе... Сразу все вопросы выясним, чтобы в голове путаницы не было...

С крыльца спустились Андрей и Алла. Заметив сидящих, они, точно сговорясь, быстро прошли мимо.

* * *

Крышки парт дружно поднялись: в класс вошла Евгения Ивановна.

— Садитесь, пожалуйста, — произнесла она, и все насторожились, уловив в ее голосе сухую нотку.

Классная руководительница была чем-то расстроена. Кира поймала несколько вопросительных взглядов и пожала плечами. Она и сама заметила, что тете Жене еще с утра было не по себе.

— Наверное, плохо написали сочинение? — шепотом спросила Алла.

— Не знаю! — неохотно ответила Кира.

С тетей Женей у нее существовал уговор — никогда не заглядывать в тетради, которые та приносила домой для проверки, и не спрашивать об отметках.

Евгения Ивановна положила на стол тетради с домашними работами и начала урок.

— Мы с вами говорили о творчестве Льва Николаевича Толстого, теперь подведем итоги, — начала преподавательница, стягивая на груди пуховую шаль. Кто-то нечаянно стукнул крышкой парты. Евгения Ивановна поморщилась.

— «Лев Николаевич Толстой сумел поставить в своих работах столько великих вопросов, сумел подняться до такой художественной силы, что его произведения заняли одно из первых мест в мировой литературе». Так сказал Владимир Ильич Ленин...

Хотя в классе стояла небывалая тишина, Евгения Ивановна часто прерывала объяснения, точно к чему-то прислушиваясь. Наконец, отогнув обшлаг своего темного платья, она взглянула на часики и пододвинула к себе тетради. За партами начался шепот.

Первым получил свою тетрадь Андрей.

— Тему партизанской войны ты разработал неплохо, но стиль, Андрюша, как всегда, хромает, и с запятыми ты не дружишь, а поэтому пришлось поставить тебе тройку,— заметила Евгения Ивановна.

Одну за другой она раздавала работы, стопка тетрадей постепенно таяла. И вот, наконец, остались только две.

— Скажите, — вдруг обратилась Евгения Ивановна ко веек?, кладя ладонь на одну из тетрадей. — Честно или нет ученику девятого класса списывать у другого?

На миг все затихли, затем послышался глухой ропот.

— Признаюсь, немало расстроилась. Никак не ожидала, чтобы у нас были нечестные люди, — продолжала при полной тишине преподавательница. — Сочинения неплохие, но кому-то из двух придется написать его заново. Я не могу выставить обоим ученикам одинаковые оценки. Один трудился, а второй воспользовался его трудом.

Евгения Ивановна, взяв обе тетради, открыла их.

— «Образ Наташи Ростовой» — прочла она и заглянула в другую тетрадь.

Преподавательница зачитала несколько выдержек из обеих работ, и по классу пронесся единый вздох. Ош/были совершенно одинаковы.

Оля Реутова поднялась первой.

— Балашов, встаньте, — попросила тихо Евгения Ивановна. Тот поднялся с чуть надменной, спокойной улыбкой. — Я вас слушаю обоих.

Неестественно широко открытыми глазами Оля смотрела прямо перед собой, словно чего-то ожидая. В ярком электрическом свете она выглядела очень хрупкой, бледной и пришибленной. Слегка наклонив голову, Балашов по-прежнему спокойно улыбался. Он так же, как и Оля, молчал. Кира облегченно вздохнула. Ей было понятно, кто у кого списал.

— Ясно! — раздался чей-то голос.

— Ничего пока не ясно! — взволновался Андрей. — Евгения Ивановна, будьте спокойны, мы сами разберемся.

— Пока я задержу эти два сочинения и попрошу Реутову, а также Балашова, написать снова, — решила классная руководительница.— Кому-то придется потрудиться вторично.

— Можно по черновикам восстановить, — тихо подсказала Кира.

— Определенно можно! — поддержало ее сразу несколько голосов.

— Свое сочинение каждый на память знает!

Евгения Ивановна подняла руку, требуя тишины.

— Реутова и Балашов, сядьте, — разрешила она, не глядя на них. Потом неторопливо, молча взяла со стола журнал, обе тетради и, прямая, высокая, медленно вышла из класса.

Все повскакали с мест. Алла загородила собою дверь.

— Не расходиться! — крикнула она. — Реутова, перестань реветь, сейчас разберемся.

Балашов слегка поморщился и положил на парту свою желтую полевую сумку.

— Совершенно не к чему заводить канитель, — заявил он уверенным тоном. — Каждый напишет новое—и делу конец.

— Нет, не конец, а только начало, — упрямо возразил Андрей. — Будет писать тот, кто подстроил товарищу пакость. А другому Евгения Ивановна выставит оценку за «Наташу Ростову». — И он пристально и как-то выжидающе посмотрел на плакавшую Реутову. Девушка всхлипнула громче, мотнула головой, точно отвечая на его взгляд.

— Пусть оба принесут свои черновики на комсомольскую группу в понедельник, — неожиданно предложила Алла.

— К вашему сведению, миледи, я не комсомолец,—отрезал Балашов.

Алла вспыхнула.

— Принесешь на классное собрание.

— Решение глупое! — Балашов усмехнулся.—Я мог потерять черновик, изорвать, выбросить. Но, к счастью, он у меня сохранился.

И, бросив на всех снисходительный взгляд, он взял сумку за ремешок, вежливым жестом отстранил от двери Аллу и вышел.

Оля Реутова всхлипнула еще раз.

— Я не могу принести черновик. Я его потеряла.

* * *

Танюшка Софронова расхаживала за сценой. На белом ее платье, за спиной, тревожно трепетали легкие марлевые крылья. Неуклюжий бурый медвежонок, забавно оскалившись, старался Наступить на хвост белки. Толя Маликов, натянув шапку с длинными заячьими ушами, нетерпеливо спрашивал девочек, куда же подевалась вожатая. Все были готовы к выступлению, вот-вот уйдет со сцены высокий полный человек. Потом начнется пьеса. Но куда могла запропаститься вожатая? Танюшка волновалась. Во всем был виноват тот высокий важный парень в серой кубанке и кожаных перчатках. Все уже готовы были идти на избирательный участок, как он заглянул в пионерскую комнату и вызвал Киру. Она с ним долго шепталась за дверью, Затем вернулась, но какая-то странная, невеселая. Она велела всем отправляться без нее, сказав, что скоро придет. Избирательный участок был по соседству со школой, и вожатая могла уже двадцать раз явиться. «А может быть, она в зале?»—подумала Танюшка и, пробравшись кулисами, приоткрыла сдвинутое полотнище занавеса. Вот в первом ряду сидит старушка, положив на колени руки — она часто приходит на избирательный — любит перелистывать «Крокодил». Вон в вязаной синей кофточке мама с Ивасиком на руках. Она пришла специально, чтобы посмотреть, как она, Танюшка, будет выступать. И еще, и еще много знакомых. Пришли даже учителя. А вон... Девочка подпрыгнула от радости, увидев Аллу. Не удержавшись, отодвинула от стены край бархатного полотнища, просунула голову с блестящей коронкой бус и отчаянно замахала руками. Через какую-нибудь минуту Алла была за сценой.

— Что случилось в лесном царстве-государстве? — весело начала она, но не найдя взглядом Киры, вопросительно взглянула на девочку.

— Ее тот, в серой шапке, такой важный, увел, — растерянно сообщила Танюшка, переступая с ноги на ногу.— Обещала прийти — и нет. Значит, не будем выступать?

— Будем играть одни, — подумав, успокоила Алла малышей.

Пока шла пьеса, она волновалась, стараясь сообразить, где могла сейчас находиться подруга.

А Кира в это время сидела за столиком в кафе. Все произошло так, как рассказывала Танюшка Алле. Незадолго до ухода на избирательный участок Игорь заглянул в пионерскую комнату и попросил уделить ему несколько минут для важного разговора.

— Но я сейчас не могу!—начала было Кира. — Может быть, завтра?

— Только сейчас...

— Но ты пойми, Игорь...

— Значит, как нужен срочный совет, так в сторону? — Балашов обиженно повел бровями. — Тогда прощайте, миледи!

— Подожди, Игорь!—взмолилась Кира.

— Всего на пятнадцать минут. Твои пионеришки прекрасно и одни доползут. Здесь рукой подать.

Прикинув в уме, что до начала выступления еще целый час, Кира согласилась.

Улица казалась седой от тумана. Морозило. Сверху едва пробивался желтоватый свет фонарей.

— Может быть, зайдем в кафе? — предложил Балашов.— Там и поговорим на свободе. Кстати, закусим.

Кира заколебалась.

— Глупости!—поняв ее, произнес Балашов. — Что за расчеты между друзьями? Завтра отдашь, если такая щепетильная!

В кафе было тепло и уютно. Под мягким матовым светом приветливо белели на столиках скатерти, в высоких хрустальных стаканах виднелись бумажные розовые салфеточки, свернутые трубочками.

Балашов, потирая щеку, долго и придирчиво рассматривал меню и недовольно бурчал:

— Не могут приготовить. Все-таки домашняя кухня куда лучше!

Заказали блинчатые пирожки. Балашов хотел взять пива, но Кира запротестовала. .

— Хорошо, — уступил он, огорченно вздыхая. — Весь день меня сегодня обижают. Дома целый скандал! Развоевался мой любезный папаша, хоть не появляйся в квартире. Требует, чтобы я принес в школу черновик. Он, оказывается, уже успел поговорить с Евгенией Ивановной.

— Ну и что же? — удивленно спросила Кира, чувствуя приятную теплоту во всем теле. — Возьмешь и принесешь. Папа твой прав.

— А если я не могу? Если он где-то затерялся?

— Что? — Девушке почудилось, что она ослышалась.— Ты должен принести черновик, Игорь.

Она глянула на свои ручные часики. Удивительно медленно шло время. Кажется, сидят уже порядочно, а прошло всего-навсего десять минут.

Подошла официантка с заказанными блинчиками, и Балашов умолк. Кира пододвинула к себе тарелку.

— Не везет мне, — снова начал он. — Прекрасно помню, что клал его на этажерку. Наверное, Алька, моя коза-дереза, вытащила... Да, между прочим, я ведь тебе обязан этим беспокойством. Ты предложила принести черновики...

— Черновики надо найти, Игорь. Иначе получится некрасиво.

— Я и сам знаю, но что же поделаешь? — Он капризно передернул плечами и отодвинул от себя тарелку. — Просто гадость. — И, помолчав добавил:—Придется сознаться, что потерял. Пусть думают, как хотят. Жаль только, Реутова будет торжествовать. Ей, конечно, больше поверят, чем мне. Меня почему-то некоторые не любят в вашем классе и обрадуются.

— Найди черновик или вспомни, что писал, — настаивала Кира. .

Балашов оживился, на его лице внезапно промелькнуло мальчишеское озорное выражение.

— Ты молодец! Я ведь, кажется, немного и в самом деле помню свое сочинение. Постой, постой, с какой фразы оно у меня начинается? И конец запомнил... Ну, а остальное...— Он помолчал, о чем-то раздумывая. — А что, если... Нет, ты никогда не сделаешь для меня этого. Кирочка, ты очень хочешь, чтобы я доказал свою правоту?

— Еще бы!

— Вот я и подумал. Ведь твоя тетя забрала наши сочинения к себе домой. Если бы ты прочла!, заучила... — Заметив испуганное выражение на ее лице, он .торопливо добавил: — Я не настаиваю! Не подумай дурного! Я забыл всего-навсего небольшой кусочек! Если тебе трудно...

Кира в растерянности обвела взглядом стены комнаты и наткнулась глазами на висевшие часы. Что это? Она с беспокойством приложилась ухом к своим часикам и в ужасе вскочила.

— Что я наделала! Они стоят!

Кира опрометью бросилась из зала. Второпях накинув шубку, она выбежала за дверь, словно нырнула в холодную туманную мглу улицы. Бежать! Скорее!

Балашов догнал ее на повороте.

— Не стоит торопиться, — спокойно остановил он Киру. — Все равно опоздала. Лучше не показываться сейчас на глаза.

— Что же делать?

Кира в отчаянии мяла в руках берет, так и не надев его на голову.

— Ничего страшного не случилось! — успокаивал ее Балашов. — Сейчас что-нибудь придумаем.

— Придумывать нечего, — упавшим голосом обронила Кира.

В эту минуту она злилась на себя, на Балашова, на ребятишек и готова была расплакаться. Если бы она отказалась от отряда до сегодняшнего дня! Ведь хотела же, думала и все откладывала, пугаясь разговора с комсоргом.

— Не унывай, Кирок! Выход всегда найдется! Вот, например, вариант первый: спешила на избирательный, а тут этот туманище. Не заметила раскатанную дорожку и упала. Опять та же нога подвернулась, что и на катке. Для вида можно денек и похромать.

— Но это же неправда! — рассерженно вскрикнула Кира. — Ну, кто мне поверит? А потом — обмануть...

— Ерунда! — Балашов улыбнулся, забрал холодную озябшую руку девушки в свои руки, приблизил ко рту и подул, стараясь согреть ее дыханием. — Если будет нужно, то достану справку из скорой помощи. У мамы там есть знакомый врач. Я ведь тебя, Кира, никогда не оставлю в беде! Ну, немного успокоилась? Я уверен, что все обойдется благополучно.

Кира покорно опустила Голову.

* * *

Евгения Ивановна проснулась от странного беспокойства.

— Кира, — окликнула она и, не получив ответа, поспешно встала. Торопливо сунула ноги в шлепанцы, накинула шаль. Натыкаясь в темноте на вещи, подошла к столу, включила настольную лампу.

Мягкий зеленоватый свет упал на- спящую Киру. Она лежала на спине, разметав руки по одеялу. Ее пухлые губы морщились, и в уголке полуоткрытого рта, точно у обиженного ребенка, застыл крошечный пузырек слюны.

Евгения Ивановна наклонилась, осторожно отвела с глаз девушки волосы, поправила съехавшее на пол одеяло. Несколько минут она стояла перед спящей, с тревогой прислушиваясь к ее неровному дыханию. Вот Кира повернулась, едва слышно застонала. Евгения Ивановна приложилась губами к ее лбу — не заболела ли? Нет — кожа была влажной, холодной. Евгения Ивановна облегченно вздохнула.

Из всех четверых ребятишек брата она больше всего любила Киру. Случилось так, что своей семьи у нее не сложилось. Вначале училась, затем пришлось помогать матери воспитывать двух младших сестер и брата, потом война. Так и осталась одинокой. Когда Кира окончила семилетку, Евгения Ивановна настояла, чтобы девочка поселилась у нее. Она привязалась к племяннице и в душе считала ее своей дочерью. В последние дни с Кирой творилось что-то неладное. Она похудела, сделалась неразговорчивой, хмурой, и почти каждый вечер где-то подолгу пропадала. Недавний разговор с племянницей сильно обеспокоил Евгению Ивановну. Тогда, на скамейке возле школы, Кира вдруг заявила, что не хочет жить, как жила до этого.. Ей надоело, опротивело все на свете: и школа, и разные нагрузки, и сами люди — неинтересные, серые. «Неужели так всегда будем? Сначала учиться, зубрить каждый день уроки, гоняться за отметками, а потом... Потом всю жизнь работать, и для чего? Для посторонних людей?» Из всего хаоса слов, которые вгорячах бросала Кира, трудно было понять: чего же она ищет и хочет?

А Киру этой ночью мучали кошмары. Словно наяву продолжался туманный холодный вечер. Время от времени она просыпалась, чувствовала теплоту одеяла, подушки и на короткую минуту успокаивалась. Но проходила эта короткая минута, и опять становилось страшно. И никто не мог ей помочь. Спокойно спала на своей высокой постели тетя Женя. Холодным серебром отливали на стеклах окна морозные узоры. А там, за окном, длилась нескончаемая ночь... Скорее бы рассветало.’.’.

Рассвет — это завтрашний день. На рассвете всегда становится легче, пропадают ночные страхи, зарождаются надежды на лучшее.

Но зимнее утро не принесло Кире облегчения. За окном еще голубело, еще из-под зеленого абажура струился мягкий успокаивающий свет, когда Евгения Ивановна начала торопливо собираться на уроки. Склонившись над учебником химии, Кира украдкой, настороженно следила за нею. Как никогда, хотелось, чтобы тетя Женя побыстрее ушла. Чего доброго, спросит о вчерашнем выступлении на избирательном, и нужно будет изворачиваться, лгать, искать какие-то оправдания...

— Девочка, погаси лампу, — попросила Евгения Ивановна, надевая перед зеркалом свою шляпку-грибок. — О чем ты так задумалась, голубчик? Может быть, скажешь, и я сумею помочь тебе?

Кира только вздохнула — и опять украдкой. Да, теперь приходилось скрывать не только свои поступки, но даже и выражение лица, и свое настроение. Она попыталась улыбнуться, притвориться веселой, но улыбка непроизвольно погасла.

Кто-то настойчиво постучал в дверь, Кира испуганно подняла от книги голову.

Прибежал Андрей.

— Ух и холодище! — крикнул он из прихожей.—Евгения Ивановна, обязательно идите в шали. Одевайтесь крепче. Морозище свирепый.

— Спасибо, голубчик, — отозвалась Евгения Ивановна.

— А я к вам на одну минутку, — снова прокричал Андрей. — По очень срочному делу.

У Киры отлегло от сердца. Она совсем ожила, когда Андрей отказался войти в комнату, и тетя Женя, забрав со стола набитый тетрадями портфель, вышла к нему. Потом она слышала, как в прихожей о чем-то долго шептались. Вот хлопнула входная дверь, все смолкло. Кажется, ушли. Но радость девушки была преждевременной. Подняв глаза от учебника, она вздрогнула. На пороге стоял Андрей — и уже без куртки. Кира насторожилась, подобралась. Ей хорошо был знаком этот короткий насмешливый взгляд, не предвещавший добра. Очевидно, Андрей знал про вчерашнее и пришел ее отчитывать. Подойдя к столу, он положил перед Кирой небольшой билетик из плотной бумаги.

— Возьми, — проговорил он глухо. — Это в сорок восьмую школу на вечер. Можешь, конечно, не идти, дело твое. Но советую заглянуть...

Затем оба помолчали.

— Смог бы обмести валенки, — наконец сказала Кира, умышленно взглянув на дорожку, на темные следы после его огромных валенок.

Андрей нахмурился, но ничего не ответил.

— Учу химию, — снова сказала Кира, не поднимая глаз от книги.

— Понятно. Выметайся, мол, немедленно. А прямо сказать смелости не хватает.

Кира отодвинула учебник, подперла кулаком щеку.

— Нет, почему же, — начала она медленно. — Я могу сказать... — Она запнулась. — Могу сказать, что вы мне все ужасно надоели со своими глупыми нравоучениями. Все, все я слышала, и если пришел за этим, то можешь не стараться.

— Ничего, попробуем еще раз поговорить, — упрямо ответил Андрей. — Только, чур, уговор: не реветь! А то одна сегодня с утра слезы распустила. Известно, девчонки! Как увидят, что запутались, так и глаза начинают мокнуть.

— Может быть, яснее скажешь?

— Можно!—Андрей пододвинул стул, сел напротив девушки.—Я про Реутову говорю. Не хватало смелости сказать сразу в классе, что у нее украли черновик. Боялась обидеть своего рыцаря. Надеялась на его благородство. По-

том вспомнила, что если не сумеет написать новое сочинение, то выйдет в четверти тройка, и испугалась. Ведь у Ольги, сама знаешь, по литературе не благополучно.

— Игорь не обязан за каждого страдать, — резко бросила Кира. — Здесь дело касается не только отметок, но и чести.

— А я о том же и говорю.

— Игорь принесет черновик.

— Навряд ли! — усомнился Андрей.—Ведь сочинение-то я помогал Ольге писать.

— Ты, со своей-то тройкой? Какая чушь! — Кира вскочила и зло рассмеялась. — И вообще, чего вы от меня хотите?— выкрикнула она уже не сдерживаясь. — Приходите, читаете нотации, наговариваете! Мне ведь все понятно. Ты не хочешь, чтобы.я дружила с Балашовым? Завидуешь ему? А если я...

— Подумай, о чем ты говоришь? — глухо прервал ее Андрей, внезапно побледнев. — Если бы такое услышал от Аллы или кого другого, то не спустил бы... А тебя я вот...

Он не договорил, поднялся, с минуту стоял перед ней, точно собираясь сказать что-то очень важное. Затем медленно повернулся и, сутулясь, вышел.

Стало тихо. И только маятник часов в этой тишине, не спеша, равномерно отсчитывал свои удары, точно напоминал о каждом крошечном шаге пройденной жизни.

* * *

— В большую перемену Балашов, улучив минуту, подошел к Кире.

— Ну, как ? — спросил он ободряюще. — Здорово попало? О чем она с тобой говорила? — он скосил глаза в сторону Аллы. — Наверное, нотацию читала?

Кира отвела глаза в сторону, грустно улыбнулась. И в самом деле все выглядело не так уж страшно, как думалось вчера и сегодня утром. Алла, спокойно выслушав оправдание, кажется, поверила в глупую историю, придуманную Игорем. Даже посочувствовала, велела ходить потише и. поменьше, чтобы не тревожить зря ногу, и словно вскользь заметила, что, возможно, Кире придется отказаться от отряда. Ребятишки не прощают, когда вожатая их обманывает, хотя бы это случилось и не по ее вине. А выступление, что ж... Кира может не беспокоиться, оно прошло неплохо.

Странно. Кажется, лишь вчера хотелось свалить с себя такую обременительную нагрузку, отказаться от отряда. А вот сейчас стало вдруг жаль расставаться с малышами. Уж не забегут они больше в перемену, не встретят по дороге в школу, не проводят после сбора до дому...

— Ну вот, а ты, глупенькая, боялась, — благодушно говорил Балашов. — Если я посоветую, то будь спокойна. Может быть, тебе все же справку от врача достать?

— Спасибо!

— Ну, какие теперь могут быть счеты между нами. Сегодня я тебя выручу, а завтра может наоборот получиться. Друзья познаются в беде. Ведь и ты мне не откажешь в пустяке, о котором я просил?.. Да, между прочим, достал Есенина, могу дать.

Отказать в пустяке, о котором просил Балашов, у Киры не хватило духу. В конце концов ничего особенного не случится, если она заглянет одним глазком в сочинение и запомнит нужное место. Так даже будет лучше. По крайней мере, прекратятся разом все толки, она докажет своим бывшим друзьям, что человек, с которым она дружит, совсем не плох. Тогда не нужно будет скрывать дружбу и прятаться ото всех.

Окончательно успокоившись, Кира повеселела и сообщила товарищу о предстоящем вечере в его прежней школе. Он слегка поморщился, подумал.

— Там будет весело! — уговаривала его Кира. — Наверное, придут комсомольцы с завода. Готовится литературная викторина. Может быть, все же сходим?

— Пожалуй, можно, — наконец снисходительно согласился Балашов. — Вот если сегодня восстановлю черновик, то и душа будет на месте. А то вчера меня отец пилил весь вечер. А тут еще примчалась Реутова со слезами, просит, чтобы выручал. Ей за каждую плохую оценку дома достается. Да и в классе не хочется моргать. Ведь комсомолка. Даже жаль ее. Может быть, и в самом деле выкинуть такой номер? Взять и пожалеть ее. Сказать, что виноват.

При одном упоминании об Ольге Реутовой у Киры сделалось на душе неспокойно. Нет, этому не бывать! Она не сможет потом встречаться с человеком, которого опозорят перед всем классом.

— Не выдумывай! Ты должен доказать свою правоту, иначе...

Он согласился с видимой неохотой, сказав, что покоряется ее воле, и попросил занести сочинение на дом. Кстати, обещал познакомить с сестренкой Алькой. Они посидят втроем, поболтают. Родителей как раз не будет дома — уйдут в театр.

А вечером неожиданно все расстроилось. Тетя Женя решила отдохнуть и никуда не пошла. Ей хотелось доставить удовольствие Кире, посидеть с нею, им так редко приходится бывать вместе.

Киру не обрадовало такое решение. Весь вечер она промучалась. Знала, что Игорь волнуется, ждет ее, ждет черновик. Очевидно, думает, что она испугалась, обманула. И тогда... Тогда рухнет их дружба. Он даже не станет разговаривать с такой девушкой, которая способна оставить товарища в тяжелую минуту жизни! .

Она не ошиблась. На следующий день Балашов встретил ее холодным презрительным взглядом. В перемену Кире пришлось долго оправдываться, объяснять, упрашивать. Нет, она совсем не собиралась отступать от своего слова. Мир был восстановлен, но с трудом.

Одного лишь боялась Кира: вдруг и сегодня по каким-либо причинам тетка снова окажется дома?

Но на счастье, Евгения Ивановна осталась на партийное собрание.

Чтобы оградить себя от всяких неожиданных неприятностей, Кира, прибежав домой, сразу закрыла дверь на ключ. Чего доброго, могла заглянуть Алла или еще кто-нибудь из посторонних.

Никогда не думалось, что так трудно будет выполнить свое слово. Казалось, что из каждого угла комнаты за нею следят чьи-то настороженные глаза. Тишина пугала. Когда Кира открыла верхний ящик письменного стола и не нашла нужного, она неожиданно обрадовалась. Может быть, Евгения Ивановна оставила тетради с сочинениями в учительской? Но нет, тетради были здесь. Они лежали в другом ящике. Затаив дыхание и будто боясь обжечь пальцы, Кира вытянула тетрадки за уголки, положила на стол. Потом оглянулась на дверь. Все было тихо, спокойно, лишь сердце громко стучало, да перед глазами прыгали строчки в открытой ею тетради Игоря Балашова. Кира не стала отыскивать нужное место, которое забыл Игорь, да она и не помнила, что именно он просил переписать. Взяла и просто переписала сочинение от начала до конца.

Потом долго сидела, усталая, разбитая. Ей не хотелось никуда идти, и если бы было можно, то она легла бы и уснула. Но нужно было бежать. Ее ждали.

Огромный пятиэтажный дом специалистов Кира нашла сразу. Он был виден издалека. Своими многочисленными освещенными окнами и мачтами радиоантенн он походил на большущий корабль.

У подъезда девушка передохнула, затем поднялась на второй этаж. В нерешительности постояла у двери, обитой желтой клеенкой, и робко нажала пуговку звонка. Ее, как видно, ожидали. Протопали чьи-то быстрые ноги, загремели чем-то тяжелым. Толстая голубоглазая девочка открыла дверь. Она стояла на стуле, прижимая к животу правую ручонку, и пристально рассматривала Киру.

— Дома никого нет, — заявила она. — А я стираю,— и похлопала себя ладошкой по мокрому фартуку с огромным карманом посредине. — А ты кто? Я думала, Оля или Света... — Девочка наклонила голову к плечу, в раздумье ковырнула пальцем в носу и огорченно сообщила:—А Оля к нам больше не ходит. И Света тоже, и Люся... Меня зовут Алькой... Ты ведь не уйдешь?—Алька сползла задом со стула и уцепилась за Кирину руку.— Все равно тебя не отпущу. Мне скучно, а Игорь-мигорь сбежал. Мама велела сидеть со мной, а он удрал. Он скоро придет...

Девочка радостно взвизгнула, когда Кира нерешительно сняла шубку. Ничего ведь дурного нет, если она дождется прихода Игоря. Она нащупала в кармане шубки сложенный лист с переписанным сочинением, хотела вытащить, но почему-то раздумала.

Проходя вместе с девочкой мимо ванной комнаты, Кира приостановилась. Ей послышалось странное бульканье.

Алька отпустила ее руку и с неожиданным воплем бросилась к двери ванной.

— Она, конечно, убежала! Она всегда убегает!

Кира испугалась, увидя, как через край раковины медленно переливалась на пол вода...

— Ты могла бы затопить весь дом, — упрекнула она девочку, поспешно прикручивая кран.

— Могла!—весело согласилась Алька и принялась вылавливать плавающие цветные тряпочки.

В столовой также царил беспорядок: скатерть была сдернута со стола, дверцы большого дубового буфета раскрыты. На полу валялись обрезки бумаг, какие-то черепки.

Заметив в углу натянутый на большую раму холст, Кира вспомнила, как приходил однажды отец Игоря к тете Жене, и ей стало почему-то тревожно.

— Он хитрый, наш Игорь-мигорь! Выпрашивает у тети Кати в кассе билеты, а сам в театр не ходит. Опять ругался по телефону с каким-то мальчиком, будто тот не отдает ему какие-то деньги... — О чем болтала дальше Алька, Кира не слушала. От смутного подозрения у нее вдруг закружилась голова, зарябило в глазах. Билеты? Нет, Кира боялась и подумать.

— Ты что, что так странно глядишь?—спросила Алька, внезапно замолкнув. — Ты хочешь пить? Принести компоту? А, знаю... Ты хочешь уйти! Не пущу! Давай играть... — Девочка схватила Киру за подол платья и потянула ее за собой в уголок.

— Хорошо, — согласилась Кира упавшим голосом.— Будем играть. Только вначале снимем все мокрое. Переоденемся. Согласна?

Алька бросилась в соседнюю комнату, мигом вернулась, бросив перед Кирой прямо на пол цветной ворох одежды.

— Тебя Игорек любит?—неожиданно для самой себя спросила Кира девочку.

— Любит... — повторила Алька, вытягивая трубочкой губы. — Все ругается, кричит, говорит: лучше бы я насовсем пропала. Папа говорит, что наш Игорь-мигорь любит только себя, а больше никого.

— Неправда, — возразила Кира, чего-то пугаясь. — Он тебя любит. Он мне сам говорил. Он зовет тебя «козой-дерезой».

— Это папка так меня зовет, — почему-то шепотом поправила Алька. — А зачем ты все спрашиваешь и спрашиваешь? — вдруг спохватилась она и уставилась на Киру удивительно чистыми большими глазами. — Лучше давай играть. Или ты тоже меня обманешь? Да? Как наш Игорь?

Кира переодела девочку и присела с ней в угол, заваленный игрушками.

— Плохая ты хозяйка, — ласково упрекнула она. — Давай сначала приберемся у твоих кукол. Найди мне ножницы и бумагу, я тебе вырежу салфеточку на столик. Хочешь?

Запрыгав от радости, Алька мигом раздобыла ножницы. Затем порылась в большой картонной коробке, где были сложены тряпочки, и с самого дна вытащила исписанный двойной тетрадный лист.

— Правда, красиво написано? — спросила она, поглаживая бумагу ладошкой. — А я знаю, кто это писал! Знаю, это Оля писала...

Кира взглянула на протянутый Алькой лист и отпрянула. В следующее мгновение она выхватила его из рук ошеломленной девочки и, вскочив, подбежала к столу, над которым был низко спущен огромный оранжевый абажур. Голубые круглые буквы походили на крохотные бусины, нанизанные одна за другой по линейкам. Да, это был черновик Оли Реутовой...

Кира едва сдержала крик, провела влажной ладонью по лицу.

— Алька, — сказала она тихо, вспомнив о девочке. — Я не могу сейчас играть с тобой, Алька. Я приду в другой раз... Нет, Алька, обманываю. Не приду. Никогда не приду.

Кира была уже в шубке, как снаружи раздались шаги, щелкнул замок. Вошел Игорь. Довольный, сияющий, серая кубанка сдвинута на макушку. Увидев девушку, он обрадованно раскинул руки, точно собираясь ее обнять.

— Кирочка, умница! Давно ждешь? А я тут бегал по одному важному делу. Раздевайтесь, миледи! —И потянулся к ней, намереваясь помочь снять шубку.

— Нет, нет!—Кира испуганно отпрянула.

— Сердишься?

Она пристально глянула в синие, будто застывшие лужицы, глаза своего друга, холодные, прозрачные, пустые.

— А ты, Балашов, и в самом деле настоящий урод,— брезгливо произнесла она. — Нет, нет, ты просто уродина!

Кира обошла его, изумленного, недоумевающего, с застывшей улыбкой, толкнула дверь и сбежала по лестнице.

Она бежала без оглядки по чужой темной улице. Еще проулок, еще улица, и опять поворот... Очутившись возле чьей-то изгороди, Кира навалилась на нее грудью, закрыла лицо руками. Плакала долго, по-ребячьи вытирая мокрые от слез щеки скомканной рукавичкой. Очнулась Кира от тихого, едва уловимого шелестящего звука — словно кто-то вздохнул. Она подняла голову, огляделась. Никого... Низкая знакомая оградка, а за ней три деревца. Вот качнулись ветки, сбросили с себя пушистый мягкий ком снега. Снова дуновение ветра — и опять короткий вздох.

Кира замерла, прислушалась. И опять звук, но уже иной, звенящий. Он шел откуда-то снизу, от освещенных окон. «Это же капель», — догадалась она. После сильного мороза неожиданно наступило потепление. Падая в потемневшую ложбинку возле стены, капли твердо выговаривали: «я, я, я», — будто упрямо заявляли свое право на жизнь. «Кажется, сегодня кто-то говорил в классе, что видел первого грача», — вспомнила Кира. Неужели начинается весна? И девушка грустно улыбнулась.

Белый аист

Ночью на ветру шумели деревья, а утром прошел дождь. Улицы словно умылись, посветлев от луж. Как-то разом, дружно, по-молодому зазеленели на тополях клейкие пахучие листья. Дождь принес свежесть, а теплый ветер — острые запахи и какую-то необъяснимую радостную тревогу.

В клинику можно было попасть напрямик — проспектом, но Агничка пошла через городской сквер. В этот утренний час аллеи были пустынные и тихие, под ногами белели мелкие, промытые дождем гальки. Девушка свернула на главную аллею и задержалась у фонтана. Белый аист был на прежнем месте. Уже много лет стоял он на гладком сером камне, поджимая под себя длинную ногу. То ли по-особенному упал луч солнца, и на широких крыльях сверкнули непросохшие капли дождя, то ли Агничка видела его после долгой зимы в первый раз, но девушке на миг почудилось, что каменный аист ожил. Будто только-только прилетел издалека, опустился на камень и, закинув вверх голову, что-то рассматривает в небе. Агничка задумчиво улыбнулась. Ей вспомнилось, как однажды, очень давно, мать шутя сказала, что есть в народе поверье, будто аисты приносят счастье. Она никогда не видела живого аиста. Они не залетали так далеко сюда, на север. Зато каждый раз, попадая в сквер, Агничка обязательно останавливалась возле фонтана. Маленькой она даже всерьез верила, что к ней прилетит аист и принесет в клюве счастье. А что такое счастье — она, пожалуй, не смогла бы объяснить.

Все еще внутренне улыбаясь, девушка подошла к широкому подъезду хирургической клиники. Часы у входа показывали ровно девять. Это значило — окончилась линейка и врачи пошли на обход в палаты. В клинике царила жесткая дисциплина, и если мать при обходе не увидит ее среди студентов-третьекурсников, то может здорово нагореть.

Многие подруги завидовали Агничке, считая, что очень и очень много значит, если такое важное лицо в клинике, как доцент, доводится матерью. Но самой Агничке радости от этого было мало, а порой даже становилось немножко грустно. Дома мать была, как и все матери, — заботливой, нежной, иногда придирчиво строгой и все же самой близкой на свете. В клинике все менялось. Мать становилась чужой, далекой, загадочной; прятался в глубину ласковый блеск в глазах, сурово поджимались тонкие губы. Случалось и так: в особо трудные дни Агничка, как и остальные студенты, третьекурсники, не допущенные в операционную, часами ожидали в коридоре: интересно, как пройдет сложная операция? Но вот открывалась дверь, и появлялась мать. Измученная, с каплями пота на лбу, мать медленно проходила мимо, никого и ничего не замечая. И Агничка не смела догнать ее, расспросить, лишь издали провожала взглядом худенькую невысокую женщину, такую в эти минуты незнакомую и далекую.

Девять часов... Конечно, мать не станет выслушивать оправданий. Конечно, брови ее, тонкие и черные, удивленно поднимутся, едва Агничка заговорит о распустившихся в это утро листьях на тополях, о каменном белом аисте, о солнце, которое светит как-то по-особенному. Разве можно из-за таких пустяков опаздывать в клинику? Для матери выздоровление больного — вот весна.

В полутемном прохладном вестибюле Агничка сбросила на барьер клетчатое пальтишко, достала из портфеля шапочку, сложенную пирожком. Быстро, двумя пальцами, натянула ее на голову, забрала под нее светлые волосы.

Разумеется, опоздавшему оставили самый плохой халат. Он был широк и спускался почти до пят. Подвертывая на ходу обшлага; Агничка мельком посмотрелась в большое трюмо и отпрянула. В зеркальном стекле, отливающем утренней голубизной, она успела заметить чужое отражение. Какой-то ранний посетитель удивленно рассматривал ее в зеркале серыми блестящими глазами. Агничка смутилась, быстро шагнула к двери, ведущей в отделение.

— Одну минутку!—услышала она и внезапно ощутила едва уловимый лесной аромат.

Неизвестно, как этот аромат проник за высокие стены клиники, но в эту минуту он перебил все остальные, привычные для нее запахи. Агничка невольно обернулась.

— Вижу, вы торопитесь. Но если не трудно, передайте это Климовой... в двенадцатую палату. — Юноша протянул букетик бледноголубых подснежников. — Она поступила вчера, — тихо добавил он.

У него были плотные белые зубы, и улыбка особенная — светлая, мягкая.

Агничка растерялась. Прием передач для больных начинался с четырех часов, но резкие слова замерли на ее губах. Опустив руки, она перевела взгляд с черных волнистых волос юноши на его ботинки. «В лесу был», — догадалась она, заметив на носках следы непросохшей грязи.

— Хорошо, передам, — неожиданно для себя согласилась девушка.

И тут ей пришло на ум, что в просторном и длинном халате она выглядит смешной и неуклюжей.

Конечно, в такую минуту было странно и смешно думать об этом.

Агничка не удержалась, скосила глаза на трюмо и тут же отвернулась. В стекле виднелась остроплечая нескладная фигурка девчонки в белом балахоне.

Чувствуя какую-то смутную обиду, Агничка поспешно толкнула дверь.

Одна, вторая, третья ступенька широкой мраморной лестницы. На площадке распахнуты окна, виден больничный парк. Солнце падает откуда-то сверху, и ветки старых лип кажутся рыжими от густых почек. Пройдет день, другой, слетят тонкие шелушинки с почек, и вместо них появятся нежные молодые листья.

На лестнице тоже солнце. Светлыми полосами оно стелется по натертому паркету, заставляет оживать и вспыхивать тусклые краски на потертом ковре под ногами.

Агничка оглянулась. За дверным стеклом все еще был виден слабый силуэт раннего посетителя. Возможно, юноша думал, что она потом спустится в вестюбиль и передаст письмо от больной. Любопытно, с чем попала в клинику девушка? Тоненькой иголочкой кольнула зависть. Ей, Агничке, никогда еще не дарили цветов...

Линейка почему-то затянулась. В длинном светлом коридоре стояла настороженная тишина. В распахнутые форточки окон проникал ветерок, отгибая углы марлевых промереженных шторок. Белые двери палат были закрыты, за ними слышался невнятный говор больных. Возле стола дежурной сестры толпились студенты, разговаривая между собой шепотом, — на линейке им присутствовать не полагалось. Сдержав желание взглянуть на новую больную, Агничка передала цветы санитарке, на цыпочках подошла к ординаторской и, затаив дыхание, прислушалась. Из-за двери доносился сердитый басок Кондратия Степановича. Старик кого-то распекал. Видимо, он, как обычно, стоит посредине комнаты в своем кургузом желтоватом халате и, заложив руки за спину, говорит, буравя виновника глазами.

Кондратия Степановича Агничка знала очень давно, с самого детства. Жил он в квартире напротив и частенько заходил по-соседски «на огонек». И все же девушка готова была выслушать выговор от любого хирурга, даже от матери, чем встретиться с укоряющим взглядом старика. Удивительные глаза были у Кондратия Степановича, совсем не похожие на стариковские: ясные, ярко-синие, они смотрели из-под совершенно белых жестких бровей по-особенному строго и испытующе.

Кондратий Степанович работал в клинике очень давно. Во время войны, когда здесь был образован госпиталь, он также занимал должность ведущего хирурга. Но в сорок третьем году ушел на фронт и вместо него осталась Галина Ивановна Катаева — мать Агнички. Девушка помнила тот день, когда он снова вернулся с фронта домой. Прямо с вокзала Кондратий Степанович зашел тогда к ним за ключом от своей квартиры.

— Встречайте, матушка, убеленного сединами фронтовика, — сказал он матери, обнажая и в самом деле совсем побелевшую голову.

В тот памятный день он говорил о многом и почти ничего о себе. Он расспрашивал мать о клинике, о врачах и больных. Не упустил ни одной мелочи, словно был в отлучке не два года с лишним, а всего какую-нибудь неделю. Лишь за чаем, спуская на ложечке в стакан несколько ягодок своего любимого вишневого варенья, будто вскользь обронил:

— Осиротел я, матушка Галина Ивановна. Погибли мои ребята/ оба. Храбро погибли. Остался я один, как перст.

И долго молчал, наблюдая, как в чаю распускался густой рубиновый сироп. Ни еловой не обмолвился он об умершей своей жене, не вздохнул, не пожаловался. А вечером пошел в клинику.

Кондратий Степанович с неделю присматривался к работе Галины Ивановны, придирался ко всякой мелочи, ворчал, сердился, а затем неожиданно и категорически отказался занять свою прежнюю должность, сколько ни настаивал профессор. В другую клинику перейти также не пожелал.

— Я здесь корнями врос, матушка Галина Ивановна,— заявил он, зайдя раз вечером на стакан чаю. — Вы работайте себе на здоровье. За меня не беспокойтесь. Дисциплина у вас военная. Хвалю. Скальпелем владеете не хуже меня. Весьма и весьма этому рада. А я, — он вытянул свои худые со вздувшимися венами руки, — я уже не тот. До войны эти руки ни разу не подводили меня, а сейчас того и гляди дадут осечку. Ничего не поделаешь. Если доверят вести одну из палат — соглашусь с превеликим удовольствием. А чтобы не скучно было, по-стариковски займусь студентами. На них и поворчать не грех, а я, признаюсь, ворчливым сделался...

Ворчал Кондратий Степанович, конечно, не на одних студентов. За малейшую провинность от него доставалось каждому. Но как ни строг был старик, в клинике его любили. К нему не стеснялись подойти с жалобой или просьбой, и не было такого случая, чтобы он кому-либо не помог.

Сегодня, видимо, случилось что-то из ряда вон выходящее, и Агничка не завидовала провинившемуся. «Интересно, что же стряслось?» — подумала она, неохотно отходя от двери. Как на грех, и профессор уехал надолго в научную командировку. Мать, оставшаяся вместо него, должна отвечать за каждый малейший промах своих коллег.

А в клинике и в самой деле произошла крупная неприятность. На рассвете потерял сознание тракторист Терентьев, которому несколько дней назад была сделана операция хирургом Ранцовым. Тракториста доставили из отдаленного района со сложной травмой черепа. Трудно было сказать — операция прошла ли неудачно или же наступило послеоперационное осложнение. Ночью дежурил молодой, неопытный врач. Заметив ухудшение в состоянии больного, он сразу же позвонил Ранцову. Хирург прийти отказался. Поступок Ранцова возмутил всех работников. С незапамятных времен для каждого врача есть твердое правило — если ты нужен возле больного, то забудь о своих личных делах.

— Как же так получается, мой дорогой юноша? —удивленно спрашивал Кондратий Степанович Ранцова. — Весьма и весьма непонятно. Вы ведете больного, отвечаете за его состояние и отказались явиться? Прооперировали — и думаете, дело с концом? Может быть, считаете, что тракторист не заслуживает внимания? Птица, мол, неважная, из деревни, и так сойдет? Подштопал, и достаточно. А не ошибаетесь ли вы, мой дорогой?

Как всегда, в минуты гнева синие глаза старика казались совсем темными и угрожающе поблескивали.

Врачи и сестры молчаливо посматривали на сидевшего за столом Ранцова. Он не оправдывался. Было заметно, как вздрагивали его длинные, красивые пальцы, которыми он теребил лежавший перед ним листок бумаги. Холеное лицо, на котором резко выделялись смоляные баки и слишком румяные полные губы,. выражало недовольство, смешанное с нетерпением. Он изредка вскидывал глаза на Галину Ивановну, словно упрашивал ее остановить расходившегося не в меру старика. Галина Ивановна не замечала этих взглядов и сидела в глубокой задумчивости. Сегодня она выглядела почему-то особенно бледной и уставшей, точно провела бессонную ночь.

— Так-то, мой дорогой! Тепла к людям побольше! Думать о себе поменьше!

Вытащив из кармана халата большой платок, Кондратий Степанович устало вытер потный, покрасневший от напряжения лоб.

В ординаторской зашептались, кто-то вполголоса заметил, что время давно вышло и пора идти на обход, Галина Ивановна поднялась. Вслед за ней осторожно задвигали стульями остальные. Ранцов вскочил и услужливо подал ей лежавший на столе фонендоскоп.

Галина Ивановна поблагодарила легким наклоном головы, а затем сухо и раздельно произнесла:

— Хирург Ранцов за недопустимое отношение к больному завтра в приказе получит взыскание.

И, давая понять, что линейка закончилась, быстро направилась к двери.

* * *

Обход начался с шестой или, как ее называли, «чистой» палаты. Больные в нее поступали сразу же после операции, а затем, через определеный срок переводились в другую — «выздоравливающую».

При появлении врачей, сестер и студентов разом смолкли голоса. Две головы приподнялись с подушек, а третья, вся забинтованная, издали походившая на огромный кочан капусты, не шевельнулась.

Молоденькая сестра, поправив кокетливо повязанную косынку, остановилась возле первой койки, раскрыла одну из принесенных с собой папок.

— Как себя чувствуем, Семенов? — спросила Галина Ивановна, заглядывая в листок, развернутый перед нею девушкой. Студенты придвинулись ближе.

Семенов скучающе и недовольно скосил глаза на свою ногу в гипсе, уложенную в неподвижной раме.

— Скоро домой отпустите? —вместо ответа спросил он.

Агничка заметила, как у матери в довольной улыбке дрогнули углы тонких строгих губ.

Несколько дней назад этого молодого человека доставили в карете скорой помощи и сразу же положили на операционный стол. Тогда он смотрел на всех большими молящими глазами и еле слышно повторял:

— Спасите ногу! Спасите ногу!

Положение его было настолько серьезным, что хирурги колебались. Ранцов шепотом настаивал на ампутации ноги, Кондратий Степанович медлил выносить заключение, лишь пытливо посматривал на Галину Ивановну. А она, чуть вытянув перед собой тщательно промытые руки, все еще раздумывала. Казалось, она ничего не слышала и не замечала.

Конечно, более легкий и безопасный путь был тот, который предлагал Ранцов. Хирург мог быть совершенно спокоен и чист совестью, потому что поступил бы правильно. Ранцов повернул уже голову в сторону разложенных на столике инструментов, словно примериваясь к ним глазами.

— Перчатки!—вдруг бросила Галина Ивановна, подставляя руки подоспевшей к ней практикантке. — Наркоз!

Кондратий Степанович довольно мотнул головой в белом нахлобученном колпаке, громко задышал и осторожно потеснил плечом Ранцова.

— Нуте-ка, мой дорогой...

Ранцов принял от сестры белую, пахнущую наркозом маску, наложил ее юноше на лицо, заставил его глубже дышать. Подождав немного, Добавил еще несколько капель эфира.

— Заснул, — проговорил вполголоса Ранцов, и в операционной произошло быстрое движение — хирурги заняли каждый свое место. Агничка придвинулась ближе к уснувшему.

Замелькали блестящие инструменты. Под руками Кондратия Степановича начала вырастать сверкающая гирлянда кохеров, похожих на ножницы. Ловкие пальцы матери уверенно что-то ощупывали в ране, подрезали, порой извлекали мельчайший, едва приметный на глаз кусочек порванной ткани или раздробленной кости. «Ножницы, кохер, люэр»,— слышался ее тихий, спокойный голос. Иногда пальцы матери приостанавливались, она бросала короткий взгляд исподлобья на своего старого коллегу и, получив в ответ одобрительный кивок, продолжала работу. На ее лбу, возле кромки докторской шапочки, начали появляться мелкие бисеринки пота. Да и у Кондратия Степановича в глубокой складке меж стиснутых бровей поблескивали светлые частые точечки.

Операция длилась так долго, что к горлу Агнички подступила тошнота. И когда ей стало казаться, что дальше терпеть невозможно, еще минута, другая —и ей придется уйти из операционной, Кондратий Степанович снял первый кохер. Один за другим они исчезали из-под его рук и с веселым, легким звоном падали в эмалированный тазик, подставленный санитаркой.

— Скоро все, — шепнула Агничка юноше, будто он мог слышать ее, и вытерла кусочком марли его влажные виски.

Шепот ее был услышан всеми. Громко и довольно гмыкнул Кондратий Степанович, что-то тихо и шутливо обронила мать. И от того, что человеку, возможно, сберегли ногу, лица у всех прояснились.

С тех пор не прошло и недели, а больной уже спрашивает, когда же его выпишут домой.

Галина Ивановна внимательно и долго осматривала участок ноги чуть выше наложенного гипса. Ее, видно, беспокоила слабая розоватая полоска. Кондратий Степанович наклонился и провел пальцем по коже, где кончалась подозрительная розоватость.

Среди студентов прошелся тревожный шепоток. «А вдруг начинается сепсис?» — испуганно подумала Агничка, следя за каждым движением матери. Но та подняла голову и скупо улыбнулась.

— Все идет нормально, — подтвердил Кондратий Степанович.

— Гипсом натер, — согласился Ранцов, но как-то неохотно. Он все еще чувствовал себя незаслуженно оскорбленным и держался в сторонке от старика.

— Может быть, хватит колоть? —попросил больной.

— Пока нет, — отказала Галина Ивановна. — Наберитесь терпения.

— Экий упрямец!—ворчливо удивился Кондратий Степанович. — Вы, мой дорогой, лежите поспокойнее. Завод ваш никуда не уйдет, и домой всегда успеете. А если и впредь будете продолжать вертеть ногой, тревожить ее — продержим до осени. ,

И, повернувшись на носках своих растоптанных черных ботинок, он подошел к следующей койке.

— Ну-ка, ну-ка, как живем, добрый молодец?—весело спросил он у притихшего, наголо остриженного мальчика.

Кеша Рожков поступил в клинику с острым приступом гнойного апендицита, и оперировал его сам Кондратий Степанович.

— А меня когда домой? — начал он плаксиво, едва врачи очутились возле него.

— Скоро, скоро, — пообещала Галина Ивановна. Отогнув одеяло, она ощупала живот мальчугана, проверяя плотность марлевой наклейки. Состоянием больного она осталась довольна.

— Как раз на демонстрацию попадешь...

— Завтра снять швы и отправить в палату выздоравливающих, — кинул сестре Кондратий Степанович и погрозил мальчугану пальцем. — У меня руками к повязке не лазить. Не отдирать! Понял?

Пройдя вслед за остальными к третьей койке, стоявшей у окна, он нахмурился.

Солнце падало на неподвижно белевшую голову, на широкоскулое, обветренное лицо тракториста.

— Температура сорок и две десятых, — едва слышно сообщила сестра, и все невольно затаили дыхание.

Галина Ивановна села на пододвинутый табурет, подняла безвольную тяжелую руку больного, лежащую поверх одеяла, и долго смотрела на крепкую потную ладонь — зачем-то потрогала восковые бугорки мозолей.

— Анализ крови?

— Сегодня не брали, — очень тихо ответил Ранцов.

Лицо доцента подернулось недовольством:

— Взять срочно.

Пульс прослушивался плохо, и Галина Ивановна принималась считать несколько раз. «Почему такой резкий перелом? Может быть, пневмония?» — размышляла она с тревогой. В организме больного шла упорная борьба, и, возможно, смерть брала верх над жизнью. Сейчас многое зависело от врачей. Хватит ли у них смелости и умения еще раз сразиться за эту едва тлевшую жизнь?

— Он ночью бредил, — неожиданно подал голос Кеша, дернув Агничку за халат. — Все про колхоз поминал.

Девушка предостерегающе приложила к губам палец. Продолжая хмуриться, Кондратий Степанович вставил в уши резинки фонендоскопа и, когда мать поднялась с табурета, принялся осторожно выслушивать Терентьева.

Со стороны легких и дыхательных путей никаких нарушений не наблюдалось. Зато сердце работало слабо, с перебоями. Посоветовавшись, решили срочно вызвать на консультацию из соседней клиники профессора Сняткова. Галина Ивановна приказала к его приходу приготовить свежий анализ крови и сделать повторный снимок черепа. Ранцов, покусывая румяные губы, молча кивал головой.

Одну палату за другой обходили хирурги. Наконец осталась последняя — двенадцатая. Здесь лежали больные, ожидавшие тщательного обследования, после чего уже решалась их судьба — идти ли на операционный стол или же лечиться амбулаторно.

Агничка вошла первой и пробежала взглядом по тумбочкам. На самой дальней из них, рядом с какой-то толстенной книгой, в банке с водой стояли подснежники. Они успели ожить, поднять хрупкие головки. Агничка быстро перевела глаза на кровать и почему-то обрадовалась, увидя вместо ожидаемой девушки исхудавшую женщину. Больная отложила в сторону круглые пяльцы с натянутым на них куском полотна, на котором мелькнула яркая, вышитая гладью фантастическая птица, сняла с пальца крохотный, блеснувший желтизной наперсток и улыбнулась. Агничка одним коротким взглядом охватила и толстые каштановые косы, уложенные на голове женщины тяжелой короной, и родинку над маленьким и нежным ртом, и пушистые загнутые ресницы. «Какая красивая», — подумала она и с нетерпением обернулась в сторону вошедших следом врачей. Обернулась, посмотрела на мать и вздрогнула. Глаза матери смотрели на больную настороженно, остро. Как всегда в минуты глубочайшего волнения, на ее щеках и чистой гладком лбу вспыхнули красные пятна. Чужим, глуховатым голосом -она попросила у сестры «историю болезни», долго просматривала взятые в поликлинике анализы, затем в молчаливом раздумье, прикусив нижнюю губу, постояла над больной.

— Что случилось с вами, Климова? Расскажите!—наконец произнесла мать, и голос ее прозвучал непривычно для окружающих — однотонно и резко.

Брови Кондратия Степановича задвигались, словно мохнатые гусеницы. Ранцов встрепенулся и с любопытством уставился на больную.

Веки женщины заметно дрогнули. Она глянула на мать кротко и покорно своими огромными глазами, затеребила худыми руками край простыни и натянула ее до самого подбородка. Агничка насторожилась. «Неужели безнадежная?»— с жалостью подумала она. Нет, этого не могло быть. В каком бы тяжелом состоянии ни находился больной, врач никогда не покажет вида. Между тем больная продолжала молчать, и это тоже казалось странным.

— Хорошо, — промолвила мать, думая о чем-то посторонней. Взявшись за край простыни, она слегка потянула ее из рук женщины. — Давайте, посмотрим вас.

Пальцы ее коснулись бледной кожи больной, прошлись около выступающей полукругом реберной дуги, скользнули ниже, замерли, точно к чему-то прислушались.

— А теперь, дайте-ка, матушка, и я вас помучаю, — добродушно сказал Кондратий Степанович и, присев на краешек постели, подул на ладони, точно пришел с холода. — А киснуть, моя матушка, у нас не положено. Как вас по имени-отчеству? Мария Петровна? Вот и прелестно! Лежите, отдыхайте, вышивайте себе на здоровье ваших птиц, а вон ту книжицу отправьте обратно домой. Зачем вам залезать в медицину? Весьма и весьма не одобряю. Мы вот с Галиной Ивановной без всяких медицинских справочников вас на ноги поставим. Так ведь, Галина Ивановна?

— Начните вводить сегодня же глюкозу, — предупредила она Ранцова, как бы не слыша обращенного к ней вопроса. — Сделайте повторные исследования. — И, не оглянувшись, прямая, строгая, отошла к следующей больной.

После обхода палат студенты обычно собирались в учебной комнате, разбирали «интересных больных», поступивших накануне. На сей раз Кондратий Степанович распустил всех по домам.

Агничка не ушла. Она все еще не могла отделаться от смутного беспокойства. Что случилось с матерью? Почему она так странно вела себя во время осмотра больной Климовой? «Значит, его фамилия Климов?» — внезапно подумала Агничка. Откинув марлевую шторку, она немного постояла в коридоре у окна. Попрежнему светило солнце, и раскидистые липы грели свои порыжевшие от почек ветки. Старые осторожные деревья! Будто знают, что еще могут вернуться заморозки, и не спешат выпускать листья.

Мимо Агнички, к чистой перевязочной, быстро прошла мать. Агничка хотела догнать ее, спросить, когда она пойдет домой, но раздумала. Ей почему-то вдруг захотелось еще раз взглянуть на новую больную. Она направилась к двенадцатой палате и, поколебавшись, тихонько открыла дверь.

Кажется, женщина узнала ее, и Агничка, застенчиво улыбнувшись, подошла к кровати.

— Вы не спали? — спросила она шепотом. — Я зашла... — Она пойялась. — Я хотела спросить, может, что передать вашему сыну, если он опять придет? Утром ведь сын приходил?

Она несмело притронулась пальцем к подснежникам.

Мария Петровна невесело улыбнулась. В клинике она чувствовала себя одинокой и несчастной. Приход студентки несколько обрадовал ее. Немного смешная в неуклюжем просторном халате, но с милым и круглым лицом, девушка стояла перед ней, будто о чем-то хотела спросить и не решалась.

— Я всегда в это время хожу с Володей в лес,— грустно проговорила Мария Петровна, не отвечая прямо на вопрос.— Мы ведь живем за городом, и лес сразу от нашего дома начинается...

В палату вошла сестра, держа на весу прикрытый марлей шприц. Заметив просящий взгляд Агнички, она пожала плечами.

— Если разрешит больная, — ответила сестра на ее немую просьбу. — Климову вы не против, не испугаетесь, если вместо меня вам сделает вливание студентка?

— Мне бояться нечего, — ответим Мария Петровна едва слышно. Усталым движением она вытянула рук/, закрыла глаза.

Агничка протерла смоченной в спирту ваткой сгиб локтя, попросила сжать кулак. Сестра наложила резиновый жгут.

Вена едва голубела под бледной нежной кожей, и Агничка чуточку испугалась. Нужно было попасть в эту тонкую, иногда коварную жилку с первого раза, иначе причинишь боль.

Девушке не раз доводилось делать внутривенные вливания, но сейчас она почему-то особенно волновалась, точно сдавала экзамен профессору.

Коснувшись упругой стенки вены, кончик иглы словно провалился в пустоту, и палец, нажимавший на поршенек, почувствовал едва ощутимый толчок. На донышке шприца показалась полоска крови. «Попала», — обрадовалась Агничка. Сестра распустила жгут.

— Разожмите кулак, — хрипло попросила Агничка. Стараясь равномернее надавливать на поршенек, она зорко следила, как в шприце убывала прозрачная жидкость.

— Совсем не больно, — тихо проговорила Мария Петровна, не открывая глаз.

Довольная собой Агничка передала пустой шприц сестре.

— Ничего, вы у нас поправитесь. — Она погладила ладонь женщины. — Наша клиника самая лучшая в городе. Если будет нужно, и операцию сделает. Я тогда попрошу маму, чтобы она вас сама оперировала. Моя мама сейчас за профессора осталась. Это она вас осматривала!

Темные веки женщины приподнялись, и Агничка встретила испуганный острый взгляд.

— Да нет, вы не думайте... Я ведь просто так сказала. Вы совсем, совсем не тяжело больная и, наверное, ничего вам не будут делать. Ведь я так, на крайний случай...

Больная не спускала с нее странных, больших глаз. Агничке сделалось не по себе.

— Я пойду, — прошептала она, растерянно отступая к двери. — Вы отдыхайте, поспите...

Женщина не ответила.

...Жизнь — великая и удивительная выдумщица. И в самом деле, зачем ей понадобилось столкнуть снова людей, которым бы совершенно не следовало встречаться...

Десяток лет — долгий срок, и все же Мария Петровна сразу узнала в хирурге, невысокой худенькой женщине, ту, • 127 9* которую когда-то непоправимо обидела. Она почти не изменилась: так же по-девичьи тонка, та же стремительно легкая походка. Вот разве чуть больше прибавилось седых волос на висках — точно легкая изморозь коснулась их, да несколько лишних морщин пролегло паутинками под глазами и в углах неулыбчатых губ. А она? Сама Мария Петровна? Да, бесспорно, время не посчиталось и с нею...

Воспоминания — короткие, обрывочные, похожие на бред, — ведь все происходило так давно...

И снова встал перед глазами Ленинград—суровый, застывший в своем скорбном величии город-герой. И вместо институтского здания, где она преподавала английский язык, вместо него — безобразная, чудовищная воронка от снаряда, груда кирпичей, мусора, балок...

А потом? Что было потом? Если бы рядом был муж, то, возможно, все случилось бы иначе. Но муж погиб еще во время финской...

Забитые до отказа теплушки. Долгий утомительный путь куда-то в неизвестность, чуть ли не на край света...

И все оказалось не таким уж страшным, как думалось и рисовалось в воображении. Уральский городок даже пришелся по душе; и люди были как люди: настоящие, немного суровые, но готовые помочь в беде. Огорчало лишь одно: вместо преподавания пришлось пойти на завод, и не к станку, а просто секретарем-машинисткой.

— Всех в цех не поставишь, — чуть насмешливо и грубовато сказал высокий, плотный человек в сером костюме, когда она, войдя к нему в кабинет с направлением, робко высказала свое недовольство. — Сейчас не такое время, чтобы выбирать. А нам нужна машинистка.—И уже мягче добавил:— Английским будем заниматься после победы.

И она, скрепя сердце, осталась.

Валентин Ильич Катаев оказался не таким сухарем, как подумалось вначале. С задумчивым приятным лицом, начитанный и вежливый, он совершенно не походил на некоторых других развязных работников планового отдела. У него так же, как и у нее, был ребенок — дочка, почти одних лет с ее сыном Володей. И если разговор заходил о детях, его лицо оживлялось, в голосе звучали нежность, теплота.

В то трудное время Мария Петровна чувствовала себя особенно одинокой и беспомощной. Однажды, в день ее рождения, он принес подарок — крошечный флакончик духов и шутливо преподнес ей. Заметив, с какой детской радостью она приняла подарок, он внезапно помрачнел и признался, что любит делать людям хорошее. А жену его, кажется, ничто, кроме работы в клинике, не интересует. Конечно, жена его чудесный человек, неплохой хирург, но... За этим коротким «но» скрывалось что-то серьезное и очень грустное, о чем не договаривал Валентин Ильич.

Общие невзгоды сближали их все больше и больше. И когда, спустя несколько месяцев, Мария Петровна все же ушла на преподавательскую работу, то с удивлением заметила, что не перестает думать о своем бывшем начальнике и чувствует себя еще более одинокой. Она была счастлива, когда однажды Валентин Ильич заехал к ней и, скрывая смущение, объяснил, что на правах старого знакомого решил посмотреть на ее житье-бытье. Потом он приехал еще и еще раз... Наконец случилось то, что и должно было случиться. Как-то, придя к ней, Валентин Ильич больше не вернулся к себе домой, к своей жене и дочери. Кажется, пришла долгожданная любовь, о которой каждый из них тосковал в душе.

Где-то там, очень далеко, сражались люди. Каждый день газеты приносили тяжелые вести с фронта, каждый час сообщало о них радио. И почти совсем рядом, но в чужом загадочном мире, жила другая женщина — оставленная жена, мать белобрысой девочки. Это к ней спешили с вокзала в крытых брезентом машинах раненые бойцы, и она делала что-то очень большое и важное для всех. Но если к человеку приходит неожиданное счастье, то иногда случается, что он забывает обо всем окружающем.

Небольшая, освещенная мягким светом комната точно отгородилась от тревожного мира. Отгородилась толстыми стенами, окном, за которым беспрерывно лил осенний дождь и сердитый ветер срывал последние желтые листья с деревьев. Казалось, что в комнату не доходило ни единого звука извне, и было так тихо, спокойно по вечерам.

Развязка наступила через полгода. Валентин Ильич ушел на фронт. И тогда даже ночью не стал выключаться репродуктор, и, как многие другие женщины, Мария Петровна каждую минуту ждала известий, тревожась за жизнь любимого человека.

Валентин Ильич писал редко и скупо. Но и те весточки, которые она получала, с каждым разом приносили все меньше и меньше радости. Она не понимала, что же происходило. Последнее письмо объяснило все. Он просил простить его, слабовольного человека, который слишком много думал о себе, и который не знал, чего хотел и искал.

А вскоре пришло известие о его гибели. И снова, как прежде, Мария Петровна осталась одна. Правда, рядом был сын, но что мог понимать совсем малый ребенок? Чувства растерянности, одиночества нахлынули с такой силой, так нужна была помощь и поддержка, что Мария Петровна не вытерпела. Ей захотелось повидаться с той, другой женщиной— его женой. Делить им теперь было нечего.

Встреча состоялась поздним вечером. В вестибюле клиники было страшно холодно. Где-то, под потолком, едва мерцала одинокая электрическая лампочка, на всем окружающем лежали глубокие тени.

* * *

Мария Петровна стояла, прижавшись спиной к толстой колонне, подернутой игольчатой изморозью. Не отводя глаз, она смотрела на невысокую женщину, медленно читающую последнее письмо Валентина Ильича. Под белым халатом угадывалась ватная куртка, отчего ее фигура казалась неуклюжей. Эта полнота никак не вязалась с худым и до странности неподвижным лицом.

То и дело открывалась входная дверь, и клубы морозного белого пара, врываясь с улицы, на минуту, другую обволакивали женщину. Очевидно, прибыл очередной эшелон с ранеными. Мимо них сновали санитарки, осторожно пронося тяжелые носилки, прикрытые одеялами.

Кажется, прошла целая вечность, пока не был дочитан мелко исписанный листочек письма. Но вот опустилась рука в белом обшлаге, и на таком же белом, точно окаменевшем лице шевельнулись тонкие темные брови. Женщина подняла голову. Мария Петровна сделала неуверенный шаг навстречу ей, но рядом с ними опустились носилки. Застонал раненый, и женщина-врач вздрогнула, нагнулась, приподняла краешек одеяла. Сказав что-то повелительным тоном санитарке, она снова выпрямилась и, очевидно, забыв обо всем, стремительно скрылась в полутьме за стеклянной дверью. Мария Петровна продолжала стоять, прислушиваясь к быстрым, замирающим шагам.

Она очнулась, услышав сочувственный голос дежурной, закутанной шалью до самых глаз.

— Ступайте, гражданочка, Галина Ивановна больше не выйдет. Наверное, уже в операционной. Тяжелых много прибыло. Трудная сегодня будет у нее ночка.

Ночь эта ушла в далекое прошлое, и вот вновь неожиданная встреча...

В палату тихо вошла санитарка.

— Больная, вы спите? Вам передачка и письмо от сына. Просит, чтобы написали ответ...

* * *

Агничка вышла из палаты расстроенная. Думала ободрить больную, а случилось, кажется, наоборот. Она не могла простить себе такого промаха. К тому же, если узнает мать, то Агничке, конечно, непоздоровится. Студентам не положено вести таких разговоров с больными. Но как бы то ни было, а с матерью необходимо поговорить о новенькой.

Агничка быстро направилась к кабинету профессора, осторожно приоткрыла дверь. За столом, в полном одиночестве сидел хмурый Кондратий Степанович. Чуть ссутулясь, он просматривал чью-то историю болезни. Агничка в нерешительности остановилась у порога. Старик поднял голову и недовольно пожевал губами. Приход студентки спутал его мысли.

Только что проконсультировали больного Терентьева и уехал профессор Снятков. Как и следовало ожидать, профессор настаивал на повторном оперировании тракториста.

Но сейчас подвергать больного вторичной трепанации черепа было довольно рискованно. Решили выждать более благоприятного момента. Пока же договорились установить непрерывное наблюдение и дежурство возле Терентьева. Но кому поручить такое ответственное дело? Правда, Ранцов охотно дал свое согласие, но Кондратия Степановича беспокоило поведение хирурга. С достаточной ли доброе отвестностью отнесется тот к своей обязанности?..

— Ты ко мне, Агнюша?—спросил Кондратий Степанович.

Наедине он всегда называл девушку по имени.

Она бочком подошла к столу.

— Как, по-вашему, у больной Климовой злокачественная опухоль? — спросила внезапно она, покраснев до самых корешков светлых волос.

Старик потер лоб, припоминая, о какой больной идет речь и, вспомнив, прищурился.

— Климова, Климова, — повторил он, стараясь связать ничего не говорящую ему фамилию со странным поведением доцента Катаевой. Что-то было не так, и во всем этом не мешало бы разобраться. Постучав остро заточенным карандашом по столу, Кондратий Степанович, словно мимоходом, спросил:

— Эта больная, наверное, мать какой-нибудь твоей подружки?

Агничка отрицательно качнула головой.

— Просто жаль ее очень почему-то...

— Это хорошо, что жаль, — заметил добродушно старый хирург. — Только беспокоиться пока нечего. Думаю, что у твоей протеже всего-навсего небольшая язвочка. Возьмем еще раз анализ, сверим со старым, на рентгене посмотрим и тогда...—Помолчав, он неожиданно попросил: — Если, Агнюша, увидишь сейчас свою маму, то скажи, что я ее ожидаю. Дело у меня к ней есть.

Поняв, что Кондратий Степанович вежливо выпроваживает ее из кабинета, Агничка поспешила уйти.

Из чистой перевязочной вывозили на тележке больного. Грузная, пожилая санитарка мимоходом бросила Агничке:

—- Галина Ивановна там, но лучше повремените. У нее серьезный разговор с Николай Павлычем.

Агничка тихо вошла в первую комнату. Из второй, соседней, доносился ровный, спокойный голос матери:

— Я, Николай Павлович, хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Мы все вам желаем добра, а больше остальных Кондратий Степанович...

— Я вас понимаю! — послышался обиженный баритон Ранцова. — Мне понятно, почему вы защищаете старика. Вы с ним сработались. Но я не могу так. Какой я ему юноша... Мне скоро тридцать пять стукнет... Кричать, как на мальчишку, да еще при всех. Подрывать мой авторитет, нет, увольте! Я не позволю. Подам в партком жалобу, пусть разберутся. А вы... — голос Ранцова сорвался с приятного баритона, — выбирайте кого-нибудь одного из двух. Я или он...

В полуоткрытую дверь Агничке была хорошо видна прямая спина хирурга, его тщательно подстриженный затылок. Николай Петрович прошел к водопроводной раковине, сбросил с рук резиновые перчатки. Прищурившись, он с минуту смотрел на тоненькую струйку воды, поводил шеей, точно воротничок шелковой рубашки, выглядывающий из-под халата, был ему тесен.

Мать распахнула окно, и в комнату ворвался приглушенный уличный гул.

— Я работаю третий год в вашей клинике, — снова начал Ранцов, делая ударение на предпоследнем слове, — и, по-моему, до сих пор не получал от вас особых замечаний...

— Опять моя клиника...—остановила его недовольно мать. — И как вам не надоест бросаться такими словами. Клиника никогда не была и не будет моей. Поймите, наконец, что не клиника, не больные для нас, а мы для них.

Взяв со стола тоненький, похожий на перышко скальпель, она повертела его в руках и со вздохом положила обратно.

— Не о том вы говорите, Николай Павлович! — произнесла она после короткого молчания. — Ответ вы держите не предо мной, а перед больными и своей совестью. Кондратий Степанович прав. Вас учили не только владеть скальпелем, но и относиться к человеческой жизни, как к своей собственной. Об этом нельзя забывать. Звание врача обязывает ко многому. Сегодня вы заслужили больше, чем выговор в приказе. Если бы сейчас был профессор, то...

— Хорошо! — раздраженно прервал ее Ранцов, ожесточенно принимаясь намыливать руки. — Хорошо! Чудесно! Я уйду из клиники.

Мать сделала порывистое движение в его сторону.

— Нет... Не уйдете, — раздельно произнесла она. — Не отпустим! Заставим относиться к своему труду с уважением и любовью. Хирург вы талантливый, и будущность у вас светлая...

Очевидно, Ранцов не ожидал таких слов. Он положил мыло и резко обернулся. Держа перед собой мокрые руки, он с минуту смотрел на мать недоверчиво, потом опустил голову. Мать скупо улыбнулась. Но этой скупой улыбки было достаточно, чтобы ее худощавое лицо стало мягким, приветливым, от всей невысокой фигурки веяло теплом, готовностью помочь человеку в любой беде. Агничка облегченно вздохнула и выругала себя в душе за напрасную тревогу. Что бы ни случилось, ее мать всегда, при любых обстоятельствах, останется сама собой.

Девушка прикрыла тихо дверь и на цыпочках вышла из перевязочной.

* * *

Когда через несколько минут успокоенная Агничка спустилась в вестибюль, то сразу заметила среди посетителей Володю Климова. Прислонившись к одной из колонн, он внимательно читал какую-то записку. Агничка медленно подошла к барьеру, долго снимала халат, путаясь в завязках. Она с трудом сдерживала желание посмотреть в сторону юноши. И даже сердилась на себя за свое малодушие. Пусть дочитывает записку и уходит. Ей-то какое дело до него? Она растерялась и не могла попасть в рукава пальто, когда Володя поднял голову и стремительно подошел к ней.

— Вы еще не уходили? — пробормотала она.

Вопрос был нелепый, но Володя даже не улыбнулся.

— Я пришел еще раз. Стою и вас ожидаю, — произнес он вполголоса, чтобы не услышали остальные посетители.

— Меня?

Какая-то особенная тревожная радость заполнила сердце Агнички.

Но в следующую минуту она нахмурилась, подумав, что, вероятно, юноша хотел узнать о своей матери. Что же тут особенного, увидел знакомое лицо и подошел!

— Мне одна студентка сказала, что вы задержались. Такая рыженькая, полная, — проговорил Володя, недоумевая, почему девушка так неприветливо смотрит на него.

— Вы хотите узнать о матери? Отойдем в сторонку.

Они отошли в уголок, за колонну, и неизвестно почему помолчали.

— Ваша мама чувствует себя прекрасно, — смущенно начала Агничка. — Утром ее на обходе смотрели. Ничего страшного у нее нет.

Сжимая в кулаке записку матери, Володя усмехнулся.

— Не нужно обманывать. Мама тоже пишет, что ей хорошо. Но это неправда. Когда она волнуется, то буквы так и скачут во все стороны. Я едва разобрал, что она написала. Скажите, по совести, что же все-таки нашли у нее?

Агничка ответила не сразу — родственников больных расстраивать не полагалось.

— Пока бояться нечего, — начала она неуверенно. — Возможно, придется оперировать. Но это еще неизвестно, — спохватилась она, вспомнив недавний свой промах. — Поняли меня? — Она подняла свой маленький розовый палец. Точно так делала ее мать, разговаривая с близкими больных.

Оперировать, возможно, будет сам Кондратий Степанович, или же... — И, замявшись, добавила: — Я попрошу...

Володя передохнул. Наконец-то девушка подобрела и даже улыбнулась.

— Вот за это спасибо, — грустно сказал он. — А то неприятно, когда тебя обманывают. Вы не умеете говорить неправду. Сразу покраснели...

Агничка смешалась, не найдя что ответить на столь неожиданное заключение. Лишь прикусила губу, переступила с ноги на ногу, затем быстро направилась к выходу.

— До свиданья! — бросила она на ходу.

Володя поспешил следом, пропустил ее в дверь и замешкался возле велосипеда, прислоненного к стене здания.

— Подождите, — крикнул он. Агничка услышала позади себя веселое позвякивание велосипедного звонка, но не остановилась. Не поднимая глаз, она скосила их на сверкающие спицы поровнявшегося с нею переднего колеса. Юноша пошел рядом.

До сих пор Агничке не приходилось дружить с мальчиками. Правда, на курсе она встречалась с товарищами по учебе, но пойти с кем-нибудь из них в театр или в кино — такое не приходило даже в голову. Иногда, возвращаясь с какого-нибудь вечера или с катка, она вдруг замечала, что ей становилось грустно от своего одиночества. И вот сегодня, кажется, что-то произошло. Было неловко, чуть беспокойно и по-особенному радостно.

Парень шел с нею нога в ногу, и Агничка не знала, что делать дальше. Ведь не всю же дорогу молчать? Нужно хотя бы о чем-нибудь спросить? Но, как на грех, в голове ни одной умной мысли!

— А в этом году будет богатый урожай! — внезапно выпалил Володя и тут же смолк.

Агничка оторопела и даже сбилась с ноги. При чем тут урожай! Какой урожай? Почему урожай?

— А откуда вы знаете? — оправившись от неожиданности, спросила она.

— По погоде видно. У нас в институте следят за погодой.

Спустя несколько минут Агничка уже знала, что Володя заканчивает четвертый курс сельскохозяйственного института и летом обязательно поедет на практику в колхоз. Это почему-то ее немного опечалило. Нет, она не завидовала Володе. Вот медицина — другое дело...

Слушая девушку, Володя осторожно, улыбаясь, возражал.

У ближайшего угла Агничке можно было свернуть к дому, но она, как и утром, пошла к городскому скверу. Не отстал от нее и юноша.

Знакомая аллея подвела их прямо к фонтану.

Здесь кипела горячая работа. Впервые пустили воду, и малыши открыли навигацию. В бассейне плавала целая флотилия кораблей, шхун, парусников, просто зеленых листочков с воткнутыми посредине спичками. Стоял веселый гам.

Было далеко за полдень. С безоблачного неба щедро светило солнце, дорожки аллей успели просохнуть после ночного ливня. И, как обычно, в середине бассейна на своей длинной ноге возвышался белый аист. Но сейчас во всей его позе: в горделиво Закинутой вверх голове, в размахе сильных крыльев, чудилось уже не ожидание неизвестного, а какое-то необъяснимое торжество. Будто отдохнув после дальнего пути, он пел весеннюю песню. Звуки этой песни слышались в каждой водяной брызге, которые весело, со звоном падали вниз. Песня весны звучала в смехе ребятишек, в шелесте молодой листвы тополей и даже в скрипе песчинок под ногами. День был особенный, не похожий на другие, обычные.

— Когда я была совсем маленькой, — начала смущенно и тихо Агничка, останавливаясь у фонтана, — этот сквер казался мне настоящими дебрями. Я была такая трусиха. Иду, бывало, и оглядываюсь по сторонам. А вдруг из кустов выскочит тигр или лев, возьмет и набросится на меня.

Володя улыбался, исподлобья поглядывая на девушку. Она походила скорее на школьницу, чем на студентку. Эту особенность подчеркивало и старенькое в крупную клетку пальто, наброшенное на узкие плечи, и кончик светлой косы, выглядывающей из-под края тонкой выгоревшей косынки. Лицо девушки разрумянилось, отчего на вздернутом носу еще ярче выступили золотистые веснушки.

— И этот аист мне тоже казался живым, — продолжала доверчиво Агничка. — Помню, мама как-то пошутила, будто аисты приносят счастье, а я и поверила. И все ждала и ждала. Думала, вот прилетит и принесет мне что-нибудь хорошее, например, большущий мяч. Правда, смешная?

— Странно, — произнес в раздумье Володя. — И я тоже когда-то слышал, что аисты приносят счастье. Так мой отчий говорил матери, только этот аист им счастья не принес.

Агничка встрепенулась.

— Правда, интересно? А ведь на самом деле, птицы тут совсем ни при чем. И вообще все зависит от людей. Верно? — Переглянувшись, они улыбнулись друг другу. — Давайте будем говорить о другом, — предложила Агничка. — Оставим сказки для маленьких детей. Ладно? Вон лучше посмотрите, кто идет. Вы знаете, кто это?

Володя повернул голову. По дорожке шел важный старик. На нем было зимнее пальто с барашковым воротником и высокая шапка. Чуть ссутулившись, он неторопливо выбрасывал вперед массивную трость, обтянутую на конце резинкой. При солнечном свете его лицо выглядело усталым, желтоватым. Необычайного синего цвета глаза смотрели прямо перед собой. Старик прошел мимо, слегка волоча ногами, обутыми в теплые ботики. .

— Да... — протянул Володя. — Ничего себе старикан. Ему и весна нипочем. Идет себе и ничего не замечает.

— Сами вы ничего не замечаете, — насмешливо возразила Агничка. — Он еще помоложе нас с вами. Только таким кажется. Это наш Кондратий Степанович, тоже, как и моя мама, доцент. Если б вы видели его у операционного стола... Он... он очень храбрый и удивительный человек:?. Понимаете, — тихо продолжала она, — у него на фронте погибли два сына. Старший, Никита Кондратьевич, как и он, был хирургом, а младший прямо из университета ушел. И тетя Настя умерла во время войны. Так и не дождалась его. Мы с мамой тогда плакали, думали, что он не переживет. А он как приехал, так в тот же день пошел в клинику. И никому-никому даже не жаловаться... Нет, вы еще не знаете нашего Кондратия Степановича.

* * *

Неизвестно, что произошло за эти несколько дней в мире, только выглядело все не так, как прежде. Даже люди вокруг словно переменились и казались Агничке необычайно умными и добрыми.

Агничка не знала — нужно или нет прятать свое счастье от окружающих. Она не сдерживала улыбки, входя в палату, и больные, точно догадываясь о ее радости, также встречали ее приветливыми взглядами. Как никогда, Агничке хотелось помочь этим людям. Она готова была отдать им частичку своего здоровья, поделиться молодостью, если это было бы возможно и принесло бы им какую-нибудь пользу.

Володя наведывался в клинику каждый день. Утром он забегал на минутку, узнать о состоянии матери, вечером тоже приходил. Обычно он ожидал Агничку подолгу и терпеливо и, едва она появлялась в вестибюле, бросался к ней навстречу. Он не походил ни на одного парня, которых она видела у себя в институте, так по крайней мере ей думалось. Он настолько горячо говорил о своем будущем, что после двух-трех встреч агрономия стала казаться Агничке не менее благородной, чем медицина.

Теперь Агничка уже не думала оставаться после окончания института в клинике. Ей мерещилась сельская больница где-нибудь на окраине большого села, среди берез, мощных ветел и тополей. Было бы очень хорошо уговорить поехать с собой мать, да и Кондрата я Степановича прихватить не мешало! Ему как раз полезен деревенский воздух. К тому же втроем они принесли бы так много пользы. Но все это были только мечты... Навряд ли мать бросит клинику, а Кондратий Степанович и подавно. Ну что же, пусть себе остаются в городе.

А в клинике была напряженная пора. Поступило сразу несколько тяжело больных. Состояние тракториста Терентьева тоже пока не улучшалось. Возле него дежурил Ранцов, а иногда, в особо трудные моменты, сам Кондратий Степанович.

Мать ходила усталая, хмурая, похудевшая. Несколько раз Агничка намеревалась заговорить с нею о Володиной матери и не решалась.

Но как-то раз вечером, когда Агничка уже лежала в постели, мать вернулась из клиники веселая.

— Терентьеву лучше? — догадалась Агничка.

Мать провела ладонями по щекам, потерла их, как иногда делают малыши, если чему-нибудь радуются, и кивнула головой. Стремительно пройдя к окну, она откинула штору и распахнула его во всю ширь.

— Вечер-то какой теплый!

Заметив на подоконнике кувшин с нераспустившейся черемухой, мать по-ребячьи подула на одну из веток, осторожно потрогала пальцем белевший, точно молочный зубок ребенка, единственный лепесток.

— Неужели опять весна? — удивилась она. — Откуда цветы, Агнюша?

Агничка встрепенулась. Кажется, наступил подходящий момент поговорить с матерью о Марии Петровне.

Поеживаясь от холода, хлынувшего из окна, Агничка помолчала, соображая, как лучше приступить к такому важному разговору.

— Понимаешь, мама, как все странно получилось!—начала она. — Ты, наверное, удивишься, если я тебе сейчас что-то расскажу и попрошу об одном очень важном деле... Нет, ты чему смеешься?

— Мне просто хорошо сегодня, детка...

Сбросив с плеч красную вязаную кофту, она подсела к Агничке.

— Ну, выкладывай свои тайны и свои просьбы, я сегодня добрая...

Агничка ткнулась лицом матери в колени. Она собиралась рассказать самую малость, попросить лишь за больную Климову, и неизвестно как получилось, но, кажется, выболтала все до капельки. Ее радость и мечты были настолько светлыми, что умолчать даже о самой мелочи казалось невозможным. Она говорила и говорила, изредка поднимая голову и с тревогой взглядывая на мать. Нет, та не смеялась и не сердилась. Сидела очень тихо, слушала внимательно и серьезно.

Как и каждая мать, Галина Ивановна, конечно, сразу поняла, что для дочери наступила самая беспокойная пора юности. Она была обрадована такой доверчивой откровенностью и боялась спугнуть ее неосторожным вопросом или движением. Пусть дружит, пусть любит...

И вдруг Галина Ивановна насторожилась.

— Ты ведь помнишь больную Климову? — спрашивала Агничка; — Она лежит в двенадцатой палате. Такая красивая, с толстыми косами. Это Володина мама!

— Климова?—переспросила в замешательстве Галина Ивановна.

Агничка ничего не заметила.

— Я обещала Володе, что ты сама ее прооперируешь, если понадобится! Ведь ты не откажешь, мамочка? Понимаешь, здесь просто дело чести. А то он подумает, что я просто хвастаюсь, да и Мария Петровна...

Агничка внезапно примолкла.

В последние три дня ее сильно огорчало поведение Володиной матери. Та явно была недовольна, когда Агничка случайно проболталась, что встречается с ее сыном. Услыша новость, Мария Петровна будто чего-то даже испугалась.

А вчера, едва Агничка вошла в палату, она быстро закрыла глаза и притворилась спящей. Потом, на обходе, она попросила у Ранцова для Володи пропуск — хотела поговорить с ним о чем-то особо важном. Но разрешения выдавались родственникам лишь тяжело больных, и Ранцов отказал.

— Вот что, детка, давай-ка спать, — неожиданно проговорила мать, приподнимая ее голову со своих колен.—Ты, я вижу, совсем дремлешь. А загадывать на будущее пока рано. Как все-таки я сегодня устала...

И опять, точно так же, как полчаса назад, она провела ладонями по своим щекам, но только, когда она отняла их, лицо ее казалось не радостным, а очень и очень утомленным и словно постаревшим.

— Мама? Ты что, мама? — встревожилась Агничка.— Ты не заболела?

— Ничего, — едва слышно произнесла мать и, погладив ее по плечу, уже твердо повторила:—Ничего, доченька. Ложись и спи спокойно. И я сейчас лягу.

Она улыбнулась так ободряюще и нежно, что Агничка, облегченно вздохнув, успокоилась.

А Галина Ивановна долго не могла заснуть, лежала с открытыми глазами. Вконец измучавшись, она поднялась с постели, прошла на цыпочках к столу, села.

За окном было тихо и грустно. Высокие липы стояли неподвижно. Небо казалось темным, и лишь где-то, очень далеко, догорала последняя лиловая полоска позднего заката.

И мысли Галины Ивановны были тихими и грустными, как этот поздний вечер.

Странно и непонятно все складывалось. Думалось, что прошлое давно ушло, померкло в памяти, что боль утихла, и вот снова напомнили о старом.

До сих пор она не могла понять, как случилось, что муж ушел из семьи. Кто из них двоих был виноват в этом нелепом разрыве, трудно сказать. Кажется, жили дружно, воспитывали дочь, потом рухнуло все разом. Правда, за последние несколько месяцев до своего ухода, Валентин вдруг сделался раздражительный, все холоднее и суше стал относиться к ней. Привыкший к ее заботам и вниманию, он все чаще и чаще начал жаловаться, что она слишком мало времени уделяет ему и дочери. Вначале она не придавала значения этим жалобам, лишь подтрунивала над мужем. Да разве было до них в такие тяжелые годы... К тому времени клинику переоборудовали под госпиталь, и работы навалилось столько, что невольно забывалось обо всем остальном.

А потом муж ушел. Свой уход он объяснил просто и коротко. Он безумно любит ту, другую женщину, которая понимает его и отвечает глубокой взаимностью. Нет слов, он не бросит никогда дочь, а она... Что же, кажется, он не особенно ей и нужен. И тут у него вылилось столько обид — мелочных, до удивительного пустых, необоснованных, что ответить на них, казалось, невозможно. Чудовищно было даже и подумать, сколько же иногда скапливается всякой дряни даже в хорошем человеке.

Уход мужа Галина Ивановна переживала так остро, что порой приходила мысль о смерти. Удержала лишь маленькая дочь, да еще один человек. Старый, вечно ворчавший на всех, ведущий хирург госпиталя, он неожиданно пришел на помощь. Не забудется тот дождливый поздний вечер, когда она, не зная, куда девать себя от тоски и непередаваемой душевной боли, забрела в госпиталь. Долгий разговор произошел у нее в тот вечер с Кондратием Степановичем. Незадолго до этого старик получил извещение о гибели своего старшего сына и твердо решил уйти на фронт.

— Мое место, матушка, сейчас там, — сказал он твердо. — А здесь без меня обойдетесь. Забудьте о своем горе и начинайте жизнь заново...

И хотя она знала всех раненых, он в каком-то торжественной молчании провел ее по палатам, задерживаясь у каждой койки.

Он с рук на руки передавал ей каждого человека, словно давая понять, что она в ответе за их жизни и должна забыть свое маленькое горе ради общего.

Лекарство, прописанное старым хирургом, оказалось сильно действующим. Не оставалось свободного часа для своих личных дел и тяжелых раздумий. А если и выпадали короткие минуты отдыха, то их полностью забирала Агничка.

Гибель мужа и последнее его письмо, переданное ей женщиной, к которой он ушел, заставили ее снова пережить свое горе. Потом все начало забываться, тускнеть и осталась лишь тихая грусть об утерянном любимом человеке. Проходили годы...

Увидя новую больную, Галина Ивановна в первый момент растерялась. Оказывается, эти тонкие черты лица прочно сохранились в ее памяти. Опять вспыхнула старая обида и горечь. При осмотре она с трудом удерживалась, чтобы не выдать своего душевного состояния. В тот же день с ней затеял разговор Кондратий Степанович о больной Климовой. Заметив ее «странное поведение», как выразился он, и очень деликатно расспросив о причине, хирург словно вскользь напомнил ей о долге врача. Возможно, разговор этот подействовал или что-либо другое, но, к своему удивлению, она спустя несколько дней уже не питала к Климовой никаких иных чувств, кроме тех, которые испытывала ко всем остальным больным. В палате лежал человек, которому она обязана была помочь. Но разве можно было ожидать, что жизнь еще раз вздумает проверить ее выдержку. Она была ошеломлена признанием Агнички и снова растерялась. Как поступить теперь? Рассказать дочери о далеком прошлом и попросить, чтобы та не требовала от нее невозможного, да и сама перестала встречаться с юношей? Девушка поймет. Но что последует за этим? Галина Ивановна беспокойно поднялась со стула. Подойдя к Агничке, она долго прислушивалась к ее ровному, спокойному дыханию, стараясь разглядеть в полутьме лицо девушки. Вот Агничка шевельнула губами, кажется, улыбнулась. Мать осторожно погладила ее щеку и отошла. Пусть дочь спит и видит свои весенние сны.

* * *

Повторная операция трактористу Терентьеву была назначена на вторник. Студенты, проходившие практику, волновались. Ведь третьекурсников могли и не допустить в операционную. Кондратий Степанович так и сказал, что все будет зависеть от решения Галины Ивановны. Агничке очень не хотелось обращаться к матери с подобной просьбой, но настояли подруги. Накануне, возвращаясь с комсомольского собрания, она раздумывала, как лучше подступиться к матери.

Еще с порога комнаты девушка поняла, что заводить разговор бесполезно. Мать была уже дома и сидела за письменным столом. По обеим сторонам от нее и даже на стуле лежали книги. Она быстро записывала что-то в толстой клеенчатой тетради и при входе Агнички даже не подняла головы.

Девушка прошмыгнула в спальню, переоделась, а затем направилась на кухню. Как и следовало ожидать, мать еще не ужинала. В кастрюле была начищенная картошка; мать, как это частенько случалось, забыла ее поставить варить. Зато включенный чайник бурно кипел и остался почти без воды, Задержись Агничка еще хотя бы на четверть часа, чайник распаялся бы.

Девушка поставила на плитку картошку, приготовила посуду. Подумав, вытащила из шкафчика банку с вишневым вареньем — решила позвать Кондратия Степановича выпить стакан чая вместе с ними. В его обществе мать обычно добрела, делалась сговорчивее. Он определенно поддержит Агничку в ее просьбе. Ведь самому же лучше, в конце концов, если студенты будут больше знать!

Противоположная дверь на площадке оказалась приоткрытой. Очевидно, соседка, присматривающая за квартирой старого хирурга, куда-то ненадолго отлучилась.

Девушка вошла. Она не заглянула в столовую — обширную холодную комнату со старинными потемневшими картинами на стенах и высокими стульями вокруг овального стола. С тех пор, как погибли оба сына и умерла жена, Кондратий Степанович все свое время проводил в кабинете. Даже обед приносили ему туда.

Агничка всегда любила этот тихий, небольшой, но светлый кабинет. Ей нравилось в нем все: массивный письменный стол из дуба, придвинутый к окну, полки по стенам, забитые до отказа книгами, узкая кровать в углу, застеленная белым пикейным покрывалом на больничный строгий манер.

Кондратий Степанович сидел в старой плетеной качалке, положив правую ногу на подставленный стул. Перед ним на столе тоже лежали раскрытые книги. И он готовился к сложной операции. Залетавший в окно ветер шевелил странички книг и совершенно белые волосы на голове старого хирурга.

— Вот, Агнюша, опять ноги ноют, — пожаловался

Кондратий Степанович. — Видно, к непогоде расходились.

— Как же вы завтра будете на операции? Простоите у стола часа три, а потом снова станете мучаться ночью.

— Ну, уж так и мучаться! Поболят и перестанут. Вот как положим на стол Терентьева, сразу все заживет. А сегодня они просто так, от безделья разыгрались, — отшутился Кондратий Степанович. Прищурившись, он хитровато улыбнулся.— А я тебя, Агнюша, обрадую. У Климовой-то и в самом деле язвочка простая. Так себе, совсем маленькая. Подштопаем ей желудок немного — и еще сто лет проживет. Есть у нее кто-то из родных?.. А... ты что же помалкиваешь?

Заметив повеселевшее лицо девушки, старик гмыкнул и отпил из стакана остывшего кофе.

— Мама вас чай пить зовет. И картошку я сварила, какую вы любите, — схитрила Агничка, прикидывая в уме, где в эту минуту мог находиться Володя.

Но зазвать Кондратия Степановича к себе не удалось.

— На сытый желудок плохо думается. Вот пару стаканчиков этого божественного напитка... — И он снова наполнил до краев стакан.

— Я пожалуюсь маме, — пригрозила Агничка. — Вам даже густой чай запрещено пить, а вы не слушаетесь.

— И я пожалуюсь! Думаешь, мне нечего сказать твоей маме? — Он лукаво погрозил пальцем.

...Как и следовало ожидать, мать наотрез отказала студентам в их просьбе. Очень мягко, но решительно она объяснила, что операция предстоит длительная и сложная.

— На сей раз желательно, чтобы в операционной находилось поменьше наблюдателей. Будет тяжело работать.

Мать, безусловно, была права, но Агничка разобиделась, вспыхнула.

— Понятно! —запальчиво сказала она. — Будете разбирать ошибку Ранцова, и студентам третьего курса слушать не полагается. Боитесь авторитет его подорвать!

— Ошибки, моя детка, разбираются в аудиториях, на доске, — сказала мать, не повышая тона.

Отодвинув тарелку, она встала из-за стола. Агничка разочарованно вздохнула.

* * *

Это был самый удобный момент, чтобы провести Володю повидаться с матерью. Начался тихий час, больные отдыхали, и в коридоре было пустынно. Хирурги готовились к операции. Заверив дежурную, что разрешение на свидание с больной Климовой получено, Агничка выпросила для Володи халат. Пока он одевался, девушка стояла в сторонке, стараясь сохранить равнодушный и даже недовольный вид.

Володя робел. На площадке лестницы он приостановился и оглянулся.

— Вы обманули ее? — спросил он шепотом. — Ведь вам может попасть!

Агничка приложила к губам палец, потянула юношу за собой.

На счастье, кроме двух больных, им навстречу никто не попался. Где-то на другом конце коридора мелькнул белый халат дежурной сестры и скрылся в перевязочной.

— Сюда, — шепнула Агничка.

Ей очень хотелось заглянуть вместе с Володей в палату, но неудобно было слушать разговор матери с сыном. Родственникам всегда хочется поговорить наедине.

Настороженно поглядывая по сторонам, Агничка осталась в коридоре у окна.

Мимо прошла операционная сестра. Двое санитарок, переговариваясь вполголоса, повернули тележку по направлению шестой палаты. Из операционной донесся повелительный голос матери. «Быстро мыться», — это значило, что сейчас она начнет тщательно мыть руки. «Мама нервничает»,— подумала Агничка с тревогой. Сегодня мать легла поздней ночью. Они засиделись с Кондратием Степановичем, разбирая возможный ход предстоящей операции. Приходил к ним и Ранцов.

Прошло еще несколько минут торжественного затишья. Затем открылась дверь палаты и вывезли больного. Придерживая огромную от бинтов голову Терентьева, сбоку шел сам Ранцов. За последние дни он заметно притих, расхаживал по клинике с озабоченным видом. Несколько ночей подряд он бессменно дежурил около Терентьева, и мать, кажется, была им довольна.

Рассчитывая проскользнуть в операционную, Агничка двинулась следом за остальными. Она забыла о Володе и вздрогнула, когда Ранцов внезапно остановился. Видимо, о чем-то вспомнив, он поморщился и повернул обратно. У Агнички упало сердце. Хирург направился в двенадцатую палату! Скандала не миновать!

Агничка не успела ничего придумать, как открылась дверь палаты.

Вначале показался рассерженный Ранцов, за ним с растерянным, непонимающим видом Володя.

— Я вас еще раз спрашиваю, молодой человек, как вы попали сюда? Кто вам разрешил?

— Николай Павлович, вас зовут на операцию! — вмешалась Агничка. От волнения она еле сдерживала противную дрожь. Хирург даже не повернул головы в ее сторону — будто не заметил ее присутствия.

— Я сам пришел, — тихо и упрямо ответил Володя.

— Это я виновата, — снова подала голос Агничка.— Больная так беспокоилась... Она вчера на обходе опять просила у вас пропуск для сына, а вы опять отказали...

— Молодой человек, прошу вас уйти и в следующий раз просить официальный пропуск! А слушать каждого постороннего...— раздельно проговорил Николай Павлович.

Сжав в карманах халата кулачки, Агничка смотрела на Ранцова потемневшими от обиды глазами. Ей было стыдно за него перед Володей. Ведь совсем, совсем недавно она так расхваливала своих хирургов.

Они стояли в коридоре одни, и голоса их были слышны из конца в конец. Где-то хлопнула дверь, чье-то любопытное лицо выглянуло из дальней палаты. Из перевязочной вышел Кондратий Степанович и, припадая на правую ногу, заспешил к ним.

Старик был возбужден и даже весел. Глянув на Володю своими умными глазами понимающе, без всякого удивления, он повернулся к Ранцову.

— Николай Павлович, дорогой мой. Вы где же разгуливаете? Больной ваш на столе! Галина Ивановна моется!..

— Извольте полюбоваться на своих учеников. — Ранцов понизил голос до шепота.— Несмотря на строжайшее запрещение, ваши студенты самовольно водят посетителей к больным. В городе грипп, а тут извольте радоваться...

— Больная Климова очень нервничает, — снова заговорила Агничка. — Даже отказалась от обеда. По теории Павлова ей необходим покой.

— Я не намерен отвечать за последствия. Сейчас же доложу Галине Ивановне, — не унимался Ранцов.

Володя смотрел на всех по очереди с удивлением и любопытством.

— Галину Ивановну трогать нельзя, — отвечал Кондратий Степанович. — Она должна быть сейчас абсолютно спокойна, хотя бы по той же теории Павлова, — с мягкой иронией добавил он. — Пожалуетесь завтра утречком.

Там, где кончался край докторского колпака и ровная скобка седых волос, его шея стала заметно багроветь. Ему было, конечно, неприятно, что Ранцов учинил скандал при постороннем человеке.

Строго блеснув глазами на Агничку, он бросил:

— Студентка Катаева получит взыскание. А вы, юноша, ступайте. За мамашу не волнуйтесь. Страшного у нее ничего нет.

— Спасибо, доктор! — ответил Володя старому хирургу и, не оборачиваясь, медленно пошел к выходу. Сдав халат, он нерешительно постоял у подъезда, затем свернул к больничному парку. Открыв калитку, прошел по дорожке и сел на скамейку.

Кто бы мог ожидать, что день, такой солнечный и радостный с утра, принесет столько огорчений и тревог. Оказывается, Агничка — тоненькая девушка с нежным голосом — была дочерью его отчима. Об этом несколько минут назад сказала ему мать. Мать просила его больше не встречаться с Агничкой.

— Может получиться еще хуже, Володенька, — сказала она, — кто знает, как посмотрит Галина Ивановна, — если узнает о вашей дружбе. Возможно, ей будет очень неприятно, а потом...

Мать не договорила, что же может случиться потом, только глаза у нее в эти минуты казались испуганными.

Нет, Володя никому не собирается причинять неприятностей. Пусть мать не волнуется! И Агничка никогда ни о чем не узнает. Он постарается с ней больше не встречаться, вот только сегодня увидится еще раз, и точка... Он сдержит слово, данное матери.

* * *

Операция прошла удачно, и довольный Кондратий Степанович прошел в «профессорскую». Когда-то, до войны, эта комната, выходившая окном в больничный парк, служила ему кабинетом. До сих пор сохранилось большое дубовое кресло и полукруглый, обтянутый белый чехлом, диванчик. Старик снял докторский колпак, вытер платком мокрые волосы, лицо и с наслаждением вытянул усталые ноги, устраиваясь в кресле. Крупная дождевая капля громко ударила по стеклу, Кондратий Степанович повернул голову к окну и приоткрыл его. Погода неожиданно испортилась. Еще с час назад светило солнце, а сейчас серые тяжелые тучи плотно обложили все небо. Над старыми раскидистыми липами с беспокойным криком кружились грачи. По дорожке парка, к калитке, спешила Агничка. «Настойчивая девчонка»,— с теплотой подумал он. Все-таки удалось упрямице пробраться в операционную. Все время пряталась за его

спиной, выглядывая из-за плеча. Он даже слышал ее частое взволнованное дыхание.

Кондратий Степанович не удержался от короткого веселого смешка, увидев, как с одной из скамеек стремительно поднялся высокий юноша и, что-то крикнув, побежал вдогонку за девушкой. Старик узнал незадачливого посетителя. Догнав Агничку, парень скинул с себя пиджак и укрыл им худенькие плечи девушки. Кондратий Степанович вытянул за цепочку из кармашка часы, глянул на циферблат, поднял лохматые брови. Парень прождал Агничку два с лишним часа. Неожиданно ему вспомнилась и своя далекая молодость. Когда-то вот так же ожидал часами Настеньку. Случалось, и плечи ее укрывал, провожая домой поздним вечером. Так же вот бродили, спорили, мечтали, не замечая холода, дождей, времени. Молодость, видно, всегда одинакова.

В кабинет вошел довольный, сияющий Ранцов. Попросив разрешения поговорить по телефону, он сообщил жене, что задержится в клинике еще на несколько часов — придется посидеть около больного.

-— Идите-ка, мой дорогой, отдыхать, — сказал мягко Кондратий Степанович. — Сегодня будет дежурить сама Галина Ивановна.

— Понимаете, не могу! — Николай Павлович окинул задумчивым взором небольшой кабинет. — Этот Терентьев у меня в печенках засел. Никогда не думал, что так повоевать придется за его жизнь, — признался он.

— Похвально! Весьма похвально! Так должно и быть, мой дорогой! Жаль, что вы не побывали на фронте. Многому бы научились, очень многому!

Оба помолчали. Ранцов крепко потер пальцем свой холеный, чисто выбритый подбородок. Слегка скривив губы, искоса глянул на старика.

— Я, кажется, нетактично поступил сегодня? — начал он, почему-то оглядываясь на дверь. — Но, честное слово, не мог иначе!

— Это вы о чем, дорогой? Ах, вы о юноше? Зря, зря обидели его. Неудобно получилось. Я вот заглядывал в палату, а у Климовой заплаканы глаза. Не положено расстраивать больных! И себя взвинчивать такими пустяками не следует. Ведь после такого разговора нервничали на операции? Признайтесь, дорогой! Думаете, я не заметил? И что вам пришло в голову кричать, да еще на такого славного парня. Ну и обманул, ну и прошел без пропуска! Экая беда! Хотел повидаться с матерью...

— Нервы были напряжены, — виновато проговорил Ранцов.— Больную скоро оперировать придется, а она возьмет да и загриппует. Ведь в городе грипп. Что же я ее тогда — на стол с температурой положу? Как, по-вашему?

— Постойте, постойте! — Кондратий Степанович недоуменно уставился на Ранцова. — О чем это вы толкуете? Разве оперировать Климову уже вам поручено?

— Пока нет, но, кажется, придется. Неужели не слышали этой истории? Климова — как раз та женщина, которая развела нашего уважаемого доцента с мужем. И навряд ли Галина Ивановна... — Заметив настороженное движение старика, Ранцов усмехнулся. — Сами знаете женское сердце. Оно долго помнит обиды. Разве вы ничего не замечаете на обходах? Да если Галина Ивановна и согласится оперировать Климову, то вряд ли она будет спокойна у стола, и может случиться... — Ранцов помолчал и добавил: — Вы ведь тоже, вероятно, не возьметесь провести эту операцию. Вам будет трудно выстоять несколько часов у стола. Придется, видно, мне, грешному, отдуваться...

Кондратий Степанович все больше и больше хмурился, едва сдерживаясь, чтобы не вспылить. Он обо всем прекрасно знал. Он знал больше, чем даже мог догадываться этот молодой хирург.

— Напрасно вы прислушиваетесь к разговорам, — сухо промолвил старик. — И сердца настоящего женского вы не знаете. Скажу по совести, оно иногда бывает куда человечнее и благороднее, чем некоторые мужские сердца. — И, помолчав, добавил: — А за выдержку Галины Ивановны вы можете не волноваться...

* * *

Дни в клинике похожи один на другой. Течет своя жизнь — беспокойная, полная напряженности. Проходят линейки, ровно в девять начинаются обходы палат, по вторникам и четвергам проводятся операции. Поступают новые больные, выписываются выздоравливающие.

Ушел мальчик Кеша, которому так хотелось попасть на первомайскую демонстрацию. Очень медленно, но начал поправляться тракторист Терентьев после повторной операции. Это событие было настоящим праздником не только для хирургов, но даже для сестер и санитарок. Возвращение к жизни тяжело больного считалось общим делом дружного коллектива.

Но Агничку ничто не радовало. Она даже не замечала, что в больничном парке зазеленели старые липы. Горе не маленькое, если убеждаешься в непрочности первой дружбы.

С того несчастливого дня, когда Агничка провела Володю в палату повидаться с матерью, они больше не встречались. Мария Петровна уверяет, будто сын занят в институте, но это, конечно, неправда. Агничка прекрасно видит на ее тумбочке пышные ветки сирени, свежие лесные цветы, свернутые треугольничком записки.

А на окне у Агнички черемуха так и завяла, не распустившись. У желтых купавок успели облететь лепестки — остались лишь крохотные сердцевинки на длинных тонких стеблях.

И мама уже несколько раз допытывалась: отчего Агничка ходит хмурая, опустив голову. Беспокоится. Возможно, думает, что запустила лекции в институте, и не догадывается, какое у нее горе. А может быть, и догадывается, только ждет, что Агничка сама ей обо всем расскажет, как в тот вечер. А разве расскажешь кому-нибудь о таком деле?..

Видно, права была Агничка, держась в сторонке от ребят. Не умеют они дружить, не умеют ценить дружбу...

Девушка горько усмехалась, вспоминая свои наивные мечты. Как все глупо! Деревня, сельская больница... Большое дело!.. Никуда и никогда она, конечно, не уедет, останется при клинике, так и состарится здесь, как состарился Кондратий Степанович. Ну и что же, пусть будет так... Она сумеет выбросить из головы все глупости и заняться делом.

И все же, входя в полутемный, прохладный вестибюль, Агничка невольно осматривалась по сторонам. Но место за колонной пустовало.

Девушка не могла знать, что Володе так же нелегко. Он не меньше ее грустил об утерянной дружбе. Он терпеливо старался разобраться в своих мыслях — и не мог. Володя горячо любил мать, но все же чувствовал себя точно обездоленным ею. Казалось, она отняла у него не одну лишь радость, но поколебала и веру в людей. Почему-то в просьбе матери Володе чудилось беспокойство не только о постороннем человеке, но и о себе. Она, словно чего-то боясь, не договаривала. Но неужели та, другая женщина, — мать Агнички и старый хирург с удивительно ясными глазами так злопамятны, что способны отказать в помощи больному человеку, способны на что-то нехорошее?..

С каждым днем мир меняется, становится иным, все больше и больше преображаясь. Значит, и здесь старое, уродливое должно отойти прочь, уступить дорогу чистому, молодому. Иначе зачем тогда жить, если не ожидать нового, хорошего? Почему он и Агничка обязаны отвечать за ошибки своих родителей? С этим Володя смириться не мог. Он помнил, с каким жаром и уважением Агничка говорила ему о врачах, о своей матери.

* * *

В субботу Агничка задержалась в клинике дольше обычного. Спускаясь в вестюбиль, она вовсе не думала ни о чем постороннем. И вдруг отчаянно застучало сердце — у колонны стоял Володя.

Она сделала к нему шаг, другой, остановилась. Затем, круто повернувшись, быстро пошла к выходу.

Володя догнал девушку за дверью. Ни за что он не отпустит ее! Пусть выслушает его! У него важный разговор!

Еще никогда не видела Агничка таких умоляющих глаз, такого виноватого выражения лица. Ну что же! Она, пожалуй, согласится его послушать, но это будет в последний раз...

Агничка направилась было к скверу, но Володя отрицательно качнул головой.

— Только не там!—попросил он тихо и, забрав велосипед, прислоненный к стене здания, подвел его к Агничке.

Агничка даже опешила от такой неожиданности. Ей, студентке третьего курса, словно семикласснице, предлагают сесть на раму, чтобы прохожие оглядывались и посмеивались... Но вскоре она сидела впереди Володи, напряженно сжав руками блестящий руль. Рядом, почти касаясь ее рук, лежали крепкие ладони юноши. Агничка чувствовала горячее дыхание на своей щеке и боялась шевельнуться.

Володя вез ее осторожно, бережно. Они молчали всю дорогу.

Наконец в стороне остались заводские трубы, многоэтажные дома, утих городской шум. Выехали на окраину. .

Даже не верилось, что в десяти, пятнадцати минутах езды от города есть такой зеленый, уютный уголок. Лужайка была на самом берегу ручья. Пахло молодой травой, прошлогодними листьями. Возле тонких, но частых берез суетилась пестрая пичужка. Видно, у сойки где-то здесь было гнездо, и появление людей ее обеспокоило.

Оглядевшись, Агничка устроилась на старом пне. Она поправила волосы, улыбнулась.

Володе сделалось не по себе от ее улыбки. Нужно было начать мучительный разговор. Мысли мелькали торопливые, мрачные. Юноша глубоко и громко вздохнул...

...Агничка сидела выпрямившись, широко раскрыв глаза. Вокруг было так странно тихо, и только голос Володи глухо звучал в этой тишине да шелестели ветки боярышника над головой. Улыбка еще дрожала на ее губах, но пушистые брови уже сдавили глубокую складочку над переносьем.

А Володя говорил и говорил. Медленно, неторопливо, точно камешки, бросал он слово за словом.

Солнце почти касалось своим краем земли. На листьях деревьев, на траве лежали ржавые пятна. Красные блики играли на молочно-белых стволах берез. Агничка вскочила...

— Неправда! — выкрикнула с отчаянием она. — Это непорядочно! Вы не имеете права думать так про мою маму! Вы не знаете ее! И людей... И людей вы не знаете!

— Агничка! Подождите!

Но девушки уже не было на поляне. Догнать ее, окликнуть еще раз у Володи не хватало смелости. Подавленный, он стоял возле пня, прислушиваясь к затихающим быстрым шагам.

Вот из-за куста вылетела встревоженная птица, неподалеку хрустнула ветка, и все кругом стихло...

Агничка долго и бесцельно бродила по городу. Обида, громадная обида путала мысли. Значит, ее. отец когда-то держал на коленях этого мальчишку? Значит, и ему рассказывал сказки? Теперь понятно, от кого Володя слышал о белом аисте! Это к той женщине с толстыми косами, которая сейчас лежит в палате, ушел отец. Но чем этот мальчишка лучше ее, Агнички, и чем та женщина лучше ее мамы? Уже в глубокие сумерки девушка забрела в сквер. Она прошла по аллее и остановилась у фонтана. Словно на островке, белел одинокий аист. Слабый свет луны дрожал на его распростертых крыльях.

Ну и что же что отец когда-то ласкал Володю? Все это* глупости! Нужно подумать о чем-то другом, более важном. Агничка отошла к скамье, села. Ее охватило чувство раздвоенности.

Словно одна живая, настоящая Агничка следила за другой и спорила с ней. Чужая Агничка была растеряна, рассержена на весь мир. На месте матери она бы никогда не притронулась даже пальцем к этой больной. Есть другие хирурги... Не каждый же день стоять матери у операционного стола со скальпелем в руках. Ну и что же из того, что она лучше всех делает полостные операции? Кому до этого дело?

И тут вступала в спор живая, настоящая Агничка.

Глупости! Мать не может уронить своего достоинства. И Володя зря думает, что ее мама способна помнить старое зло. Ее мама врач, честный, справедливый человек. Мать скорее забудет о себе, чем оставит без помощи больного. Разве так не случалось во время войны? Тогда мать почти не выходила из клиники. Изредка и Агничка забегала к ней, чтобы пойти вместе домой. Ей приходилось всегда очень долго сидеть в кабинете и ждать, пока не освободится мать. А однажды Агничка так и заснула в глубоком, тяжелом кресле. Проснулась уже среди ночи, испугалась и сильно разобиделась на мать. Забыв строгий ее наказ — не выходить из кабинета, Агничка все же вышла и прокралась по темному холодному коридору в самый его конец. В операционной горел свет, и она приоткрыла дверь. Она увидела высокий белый стол, над которым был спущен рефлектор, походивший на огромную опрокинутую чашу. На столе неподвижно лежал человек, прикрытый белой простыней. И мать была вся в белом. Она стояла спиной к двери на невысокой скамеечке, чуть склонившись над раненным. Шла операция... Пахло эфиром и еще чем-то непонятным — противно сладковатым, отчего кружилась голова. Застыв, Агничка не спускала восхищенных глаз с матери. Она забыла обо всем на свете. Ее мама, которая украдкой плакала, если она, Агничка, заболевала, в эти минуты казалась ей самой умной и смелой во всем мире. Вот мать разогнулась, человека сняли со стола и тут же на его место положили другого. Этих людей привозили очень издалека, оттуда, где шел бой. Их было так много, что не только в палатах, но даже и в коридорах стояли койки... И все они ждали от матери помощи... И разве могла мама ради нее, Агнички, бросить их? Нет, Агничка сама бы никогда не простила матери, если бы такое случилось... Но ведь это было так давно, а — теперь? Изменилась ли мама?

Девушка поднялась со скамьи. Она почти бежала по ве-вечерним пустынным улицам, залитым огнями. На лестничной площадке остановилась, передохнула. Сейчас она спросит обо всей свою мать. Мама, конечно, ничего от нее не утаит. И вдруг Агничка заколебалась. Нужно ли матери напоминать о прошлом, таком неприятном? Не обидит ли она маму своими глупыми сомнениями? Уже если ей самой стало так нехорошо после услышанного, то каково будет матери? Постояв в горестном размышлении, Агничка сама не зная, как это случилось, подошла на цыпочках к противоположной двери на площадке и несмело надавила белую пуговку звонка.

Кондратий Степанович вышел в своем рыжем тяжелом халате. Внимательно глянул на нее из-под лохматых бровей и забеспокоился.

— Агнюша, дорогая моя! Тебя обидели? Кто?

Старик обнял ее и повел к себе. Агничка, не сдержав слез, закрыла лицо ладонями.

Полулежа на старенькой качалке, Кондратий Степанович терпеливо выслушал скомканную речь девушки. Кажется, совсем недавно она забегала к нему в коротком платье, забиралась на колени, просила рассказать сказку. А теперь вот сидит перед ним, съежившись в комочек, и говорит о таких вещах, о которых подумает не каждый взрослый человек. На первый взгляд это было не существенно. Не все ли равно, кто проведет операцию больной... Но если вдуматься...

Давно прошла молодость. Давно отцвела первая весна, и запах любимой черемухи уже не кажется таким острым.

И все же он еще понимает, о чем волнуется девушка... Чем же может помочь он, старик? Как возвратить ей счастье первой весны? Посадить, как и раньше, на колени, побаюкать...

— Студентка Катаева!—внезапно громко проговорил он. — Вы что, тоже, как и тот юноша, потеряли веру в людей?

Агничка отняла руки от лица. Удивленно взглянула на старика заплаканными глазами. У того от гнева вздрагивали щеки. В эту минуту Кондратий Степанович казался совсем-совсем молодым.

— Ишь, что выдумали? Мало ли что случилось при царе Горохе? Вместо того, чтобы слушать соловьев да на луну смотреть, они занимаются шут знает чем! Вот подожди» встречу я этого дорогого юношу...

Агничка испуганно и робко улыбнулась.

— Что вы, Кондратий Степанович! Я... сама его отчитаю. Только вы... Вы не говорите ни о чем маме.

* * *

В то утро мать поднялась рано. Когда Агничка проснулась, та была уже одета.

— Долго спишь!—пошутила мать. — А я думала тебя взять с собой. Как у тебя сегодня с лекциями? Во сколько начинается первая? Помолчав, она лукаво и немного грустно спросила: — Климова ведь, кажется, твоя больная?

Агничка вскочила, босиком перебежала комнату, охватила руками тонкий стан матери. Не зная, как выразить свои чувства, девушка долго молчала.

— Ты самая хорошая! — наконец прошептала она.— Самая умная! Я... я так и знала...

В клинику шли вместе. Агничка бережно вела мать под руку. Временами она оглядывалась по сторонам. Неужели Володя не заглянет с утра в клинику?

Высоко подняв голову, сияющая, довольная, она сразу же прошла в двенадцатую палату. Мария Петровна встретила ее испуганной улыбкой.

— Не волнуйтесь, — ободрила Агничка.—Я буду около вас.

Уцепившись за ее руку, женщина пыталась что-то сказать или о чем-то спросить. Так и привела ее Агничка в операционную за руку.

А там уже все было наготове. Хирурги в ожидании начала операции вполголоса разговаривали, Наталья Павловна стояла у инструментов. Ранцов натягивал резиновые перчатки. Лицо у него было задумчивое и немного скучное.

— Страшно, — шепнула Мария Петровна, опираясь на край белого высокого стола.

— Не пугайтесь, матушка! Вы и не услышите. Ложитесь себе спокойно, — ободрил Кондратий Степанович.

— Я ничего, — отозвалась больная. — Только здесь как-то странно пахнет. Даже голова кружится.

Она уже лежала на столе и медленно поводила по сторонам большими от испуга глазами. Агничка догадалась» кого женщина отыскивает взглядом. _

— Воздух весьма нормальный, самый свежий, — добродушно гудел Кондратий Степанович, делая на коже больной коричневую иодовую полоску. Подняв голову, он хитро подмигнул Агничке. Белая маска, закрывавшая его лицо почти до самых глаз, заколыхалась.

— Скамейку забыли,— забеспокоился кто-то.— Быстрее, Галина Ивановна идет...

Агничка увидела вошедшую мать. Вот она встала на скамеечку, наморщила лоб, осматривая приготовленное для оперирования поле.

— Как чувствует себя больная ? — спросила она твердым, обычным голосом.

— Хорошо, — робко отозвалась Мария Петровна.

— Чудесно! Смотрите в окно и думайте о чем-нибудь веселом. Думайте о сыне, о весне... — проговорила Галина Ивановна и кивнула головой, давая понять, что приступает к работе. Хирурги заняли свои места. Агничка взглянула на мать и счастливо улыбнулась. Почему-то в эти минуты ей вспомнился сквер, фонтан, полянка за городом. И если бы сейчас зашел разговор о счастье, то Агничка снова бы сказала, что белый аист здесь совсем-совсем ни при чем.

Content

Людмила Георгиевна Молчанова
Посторонний человек
повести

Посторонний человек

Урод

Белый аист