Если бы меня спросили снова

Елена Лабрус

Глава 1

Она и не знала, что, когда теряешь сознание, можно видеть сны.

Впрочем, какой же это был сон. Это было воспоминание. Да такое яркое, словно Ирка в него провалилась и видела себя со стороны.

Север босой, загорелый сидел на краю пирса, покачивая ногой. Он уже доплыл до затопленной дамбы, что они называли пирс, уже вскарабкался, а Ирка только плюхнулась в воду и, ещё дрожа от холода, ещё не привыкнув к её ледяным объятиям, смешно, по-девчоночьи гребла, борясь с течением.

— Давай! — нагнулся Север, подавая ей руку. Выгоревшие за лето из тёмного в светлое золото, волосы упали ему на лоб. Ярко-голубые глаза смеялись. Они всегда смеялись, эти глаза цвета глетчерного льда.

Она вцепилась в его горячую ладонь и… дёрнула вниз в воду.

Сколько им тогда было? Шестнадцать? Семнадцать?

Там в тени пирса он её сначала чуть не утопил, пока они барахтались, шутливо сражаясь, а потом поцеловал. Первый раз. Дерзко, по-взрослому, подхватил за шею и накрыл её губы своими.

Конечно, получил звонкую затрещину. Конечно, рассмеялся. Конечно, получил предупреждение никогда так больше не делать. И, конечно, не послушался.

Почему она вспомнила это сейчас?

Может, потому что запомнила его на всю жизнь — свой первый поцелуй.

А может, потому, что тогда, глядя на Севера из воды, на его литые мышцы, капли воды, сверкающие на медовой коже, пушок волос, уже густо покрывший его ноги и предплечья, Ирка вдруг подумала, что, наверное, смогла бы его полюбить.

Если бы её сердце не было занято.

Если бы она уже не знала, что такое любовь.

Если бы не была так наивно уверена, что знает.

Если бы она себе разрешила, когда ощутила то самое тепло, и сладкое томление, и мучительное предвкушение, и неясную тоску. Разрешила себе его любить. Возможно, всё сложилось бы по-другому. А, возможно, и нет…

.

В нос ударил резкий запах нашатыря.

— Дайте воды! Она очнулась, — крикнул кто-то.

Смеющееся Петькино лицо истаяло. Сон исчез.

Ирка открыла глаза.

— Ты как? — тревожно смотрел на неё Вадим Воскресенский.

— Нормально, — убрала она его руку. Он так вцепился, что делал ей больно.

Ирка села. Тряхнула головой, приходя в себя.

И реальность обрушилась на неё с неумолимой жестокостью.

.

— Это всё ты виновата! Ты его убила! Ты! — визжала на кладбище Зайцева три месяца назад.

Стоял март. Стылый и неуютный.

Среди могил белели грязные проплешины лежалого снега.

Торжественно накрытый флагом, стоял гроб.

Они хоронили Петьку.

— Если бы он женился на мне, был бы жив! — не унималась Зайцева.

Из окрестного леска сорвалась стая птиц и поднялась в небо. Ирка проводила их глазами.

— С тобой он никогда не был бы счастлив, — спокойно ответила Ирка. — А со мной был.

«Ну как же так, Север?» — она посмотрела на гроб.

Однажды он сказал: «Я боюсь тебя хоронить, со всем остальным справлюсь».

Кто бы знал, что хоронить придётся его.

Комки земли по крышке. Торжественный залп.

Серая от горя, но несгибаемая старая карга — его бабка.

— Наверное, он теперь со своими? Мамой, папой, сестрёнкой? — спросила Ирка.

— Ты правда веришь, во всю эту ерунду? — хмыкнула карга. — Нет там ничего, деточка. И бога тоже нет.

Бабка развернулась и пошла, хромая и стуча о камни кладбищенской дорожки клюкой.

Ирка вспомнила этот её хмык, когда неделю назад подписывала документы на эксгумацию. Её прямую спину, её сжатые в бледную полоску губы. Когда решила вскрыть цинковый гроб, что не решилась вскрыть сразу.

Тогда её отговорили.

«Не советуем. Не стоит. Смиритесь» — говорили они.

«Это боль потери, неверие, отрицание. Через это все проходят».

«Ирина Владимировна, простите за подробности, там и так нечего было собирать, от капитанской рубки остались лохмотья, — уверяли её в командовании. — А после транспортировки из Африки вскрывать цинковый гроб негуманно прежде всего по отношению к вам. Мы просто не можем этого позволить».

И она заставила умолкнуть своё сердце. Заставила себя принять, смириться с неизбежным.

Он погиб. Его больше нет.

Но смириться вышло ненадолго. Слишком много было причин не верить. Слишком многое говорило ей об обратном. И она не стала никого слушать.

Сколько Ирка передумала, прежде чем принять решение, сколько прошла инстанций, чтобы получить разрешение, сколько всего выслушала и насмотрелась, от выразительных прокручиваний у виска до мата, которым с ней изъяснялись. Но чем сильнее её отговаривали, тем больше она убеждалась, что всё делает правильно.

— Как ты будешь с этим жить? — хмурился Вадим.

— Так же как без этого, а, может, даже лучше.

— Ира, нет, — качал он головой.

— Я ни о чём тебя не спрашиваю, Вадим. Ты отец моего ребёнка. А я его жена, то есть вдова, только мне решать.

Её поддержал только один человек — Борис Викторович Воскресенский.

Помог с оформлением. Привёз разрешение, специалиста для взятия образца ДНК.

Не истерил, не суетился. Задал только один вопрос:

—Уверена?

— Да, — кивнула Ирка.

— Открываем? — спросил сотрудник морга, когда гроб достали, привезли, поставили в прозекторской.

— Да, — так же твёрдо ответила она.

Блеснули пластиковые очки. Завизжала болгарка. Вздрогнул и выгнулся цинковый лист.

Её пригласили подойти.

А потом она потеряла сознание…

.

Ирка выдохнула, осушила до дна пластиковый стаканчик с водой. Вернула.

— Я сама, — отказалась от протянутой руки, встала.

И снова подошла к столу, чтобы убедиться, что была права.

Гроб пуст.

Абсолютно, девственно, первозданно пуст.

Он жив, чёрт его побери.

Петька жив.

Глава 2

— Ир, ну это же ничего не значит, — нашёл её на улице Воскресенский.

Она стояла под козырьком, судорожно затягиваясь сырой сигаретой.

На улице поливал дождь. Он лил всю неделю, холодный, промозглый, словно стоял не июнь, а октябрь. Словно они в чёртовой Макондо из «Сто лет одиночества» Маркеса, а не в городе с пятитысячной купюры на правом берегу Амура, с населением в шестьсот с лишним тысяч человек, двадцать третьим по численности среди городов России, как утверждал её восьмилетний умник.

Всё это Ирка знала от сына…

— Не рано ещё ребёнку читать такие книги? — принёс Маркеса Петька, выключая вечером в его комнате ночник.

— Что после астрономии и музыки он увлечётся чтением, я даже не сомневалась, — положила на прикроватную тумбочку книгу Ирка. И что его отец, чёртов гениальный программист, заразит ребёнка своей страстью, не сомневалась тоже. — Его отец к двенадцати прочитал и Ницше, и Фрейда, и Достоевского, — пожала она плечами.

— Кто все эти люди? — завалился поперёк кровати Петька. Положил голову ей на живот. Ирка взъерошила его густые волосы.

— Почему у нас нет детей? — спросил он, глядя в потолок.

Ирка тяжело вздохнула.

— Я не знаю.

Она и правда не знала, почему за полтора года брака она так и не забеременела…

.

Ирка выдохнула табачный дым Воскресенскому в лицо.

«Петька хотел отдать Андрея на самбо», — сверлила мозг мысль, одна из тех, что за эти три месяца стали привычными: про то, что он собирался сделать и не успел.

За этот год, да что там, почти два, всё перевернулось к чёртовой матери с ног на голову.

— Как ты достал своим неверием, — огрызнулась Ирка, когда Вадим разогнал дым рукой. — А что тогда значит?

— Возможно, там просто нечего было собирать. Или тело не нашли. Иногда так делают: отправляют пустой гроб.

— Ты же понимаешь, что отчасти это из-за тебя? — всматривалась в его обострившееся уставшее лицо Ирка. — Из-за нас? Из-за того чёртова поцелуя?

— Которого не было? — так же болезненно всматривался в её лицо Вадим.

— Для нас нет. А для него — был. Для него — ты меня поцеловал.

Нет, его не было, того поцелуя, единственного за последние восемь лет. Вадим даже губ её не коснулся. Да, хотел. Да, так близко склонился к её лицу, что Ирка кожей чувствовала его дыхание. Но именно этот единственный раз и увидел Петька. Дверь за ним с грохотом захлопнулась, заставив Ирку вздрогнуть. Она внутренне сжалась, ожидая скандала, но Петька не сказал ни слова. Просто не вернулся.

— Думаешь, он из-за этого решил погибнуть? — спросил Вадим.

— А ты думаешь, он идиот и ничего не понимал? Не догадывался? — она взмахнула руками.

— Думаешь, он решил дать тебе свободу такой ценой?

— Для него не существовало понятие цены, Вадим. Да, такой. А чем она хуже любой другой? Только он был не прав. Совсем не прав. Мне не нужна свобода. Я люблю его. И я его найду, чтобы это сказать, — затушила Ирка сигарету и шагнула в дождь.

Хорошо, что он лил, делая не таким очевидным, что она плачет.

— Ир, — догнал её Воскресенский. — Если он не погиб, а хотел исчезнуть, может, не надо его искать? Если это было его решение?

— Вот пусть он сам мне это и скажет. Глядя в глаза, а не так.

— Ир, а если он…

— Он жив, Вадим! — остановилась Ирка. — И я его найду. Не знаю где, не знаю как, но найду!

Она плотнее запахнула куртку и побежала — к остановке подъезжал автобус.

Пусть Ирка не знала где найдёт Петьку, но знала с чего начать.

Как мокрый воробей, она забилась в угол пустого сиденья и набрала маму.

— Привет! Как там у вас?

— У нас всё как обычно, — бодро ответила мама. — Андрей музыку пишет. Я ужин собралась готовить. У тебя как?

«Музыку пишет» — улыбнулась Ирка. Её восьмилетний сын пишет музыку.

К электрическому пианино, что подарила ему Аврора, подключает ноутбук, что подарил ему Вадим, наигрывает на клавишах, а специальная программа превращает звук в ноты, которые он там же в программе правит на свой вкус. Вот так работают современные восьмилетние композиторы.

— Хорошо, — вздохнула Ирка. — Клиентов было немного. Обычный рабочий день.

О том, где она была на самом деле, Ирка маме не сказала. Петькина смерть и так разбила ей сердце. Ей и Андрюшке. Но Андрюшка ещё мал, ещё не понял: Север по два-три месяца бывал в море — ребёнок просто продолжал его ждать. А вот мама… Если Ирка её обнадёжит и Петьку не найдёт — маме придётся хоронить его второй раз, поэтому Ирка промолчала.

— Мам, я задержусь. Надо ещё заехать кое-куда.

— Ты когда машину-то свою в ремонт сдашь? — вместо ответа спросила мама.

Ремонт машины — тоже было одно из тех дел, что должен был сделать Петька, но не успел. Ирка пока не могла даже смотреть в её сторону.

— Купишь новую, — сказал Север, когда Ирка за две недели до его смерти, жаловалась ему по телефону, что очередной раз приехала на эвакуаторе.

— Ты серьёзно? — засмеялась она. — Ты обещал её починить.

— А теперь говорю: купишь новую.

Тогда она не придала значения его словам. «Купишь» вместо «купим»? Она подумала, он оговорился. Чтобы она сама выбирала новую машину? И дело было даже не в деньгах. Они далеко не бедствовали, Север получал очень хорошие деньги — Ирка могла бы и не работать. Хотя кое-что сразу позволить себе не могли. Например, чтобы поменять на мамином доме неожиданно прохудившуюся крышу, приходилось копить. Петька трижды её латал — и всё равно она текла. Ирка новой машине предпочла бы крышу.

Когда после его гибели неожиданно выплатили компенсацию в несколько миллионов, которых хватило бы и на крышу, и на машину, его слова «купишь новую» стали выглядеть вовсе не оговоркой — обещанием. И ещё одним камнем легли на чашу весов, куда Ирка складывала аргументы «против». Против того, что он умер.

Эта чаша за три месяца стала буквально неподъёмной.

— Сдам, — ответила Ирка маме про ремонт машины. — Мне… — она прочистила горло. — В общем, мне, возможно, придётся ненадолго уехать. Ты справишься без меня?

— Да чего ж не справлюсь. Тем более, я сейчас не одна. У нас теперь большая семья.

— Спасибо, мам! — ответила Ирка и отключилась.

Да, у них теперь большая семья.

Вадим, его отец, его чудная сестрёнка. И все рядом, не где-то там, в Северных столицах, куда они так и не уехали, а здесь.

Ирка тепло улыбнулась.

Как же изменилось всё за эти два года.

Но, наверное, надо начать по порядку.

А началось всё в тот день, когда она вышла замуж за Петьку.

Глава 3

Два года назад…

.

— Мам! — крикнула Ирка, поставив пакеты с продуктами на кухне. После ЗАГСа они заехали с Петькой в магазин. — Мама! Андрей!

Что-то было не так. На столе неубранные чашки, как будто мама кого-то поила чаем и не убрала. В мойке грязная посуда, словно куда-то торопилась и не успела помыть. И обувь… Ирка вернулась в прихожую. Обувь стояла на месте, но никого не было.

— Андрей! — подгоняемая страхом, рванула она в комнату сына.

И замерла на пороге.

— Привет, — поднялся с пола, где на ковре они с Анрюшкой играли в какую-то игру, Вадим Воскресенский.

— Ты?.. — Ирка инстинктивно отшатнулась назад. — Что ты тут делаешь?

— То, что должен был сделать шесть лет назад. Знакомлюсь с сыном.

— Что? — в неё словно выстрелили.

— Я сделал тест, Ир. Там на фестивале взял несколько волосков, — показал он на коротко стриженную голову сына. Ирка резко вспомнила, как Вадим тогда потрепал Андрея по ещё не состриженным кудрям, таким же густым и тёмным, как у него самого, а затем засунул руки в карманы. — И сам сделал тест. У меня нет слов, — он развёл руками. — За что? За что ты так? Не со мной. За что ты так с ним?

Ирка не знала, обратил бы внимание на их разговор другой ребёнок, тот, которому не поставили аутизм, или был бы также увлечён бизибордом (деревянным домом со всякими дверками на замочках, колёсиками, вентилями, кнопочками, переключателями, лампочками и шестерёнками), что их даже не услышал; но иногда радовалась, что её ребёнок именно такой.

— За что я с ним как? Милосердно? Стараясь защитить от ненужной боли и разочарований? Андрюш, — позвала она сына. — Андрей!

Сын поднял голову, а когда Ирка поманила его рукой, встал.

— Мам, кто этот дядя? — тут же спросил он.

Ирка присела перед ним.

— Это не дядя, малыш, — заглянула в его синие отцовские глаза. — Это твой папа.

— Папа? — обернулся ребёнок. Удивлённо уставился на Воскресенского.

Имеет ли для него значение это короткое слово? Знает ли он, что оно значит?

Понимает ли Ирка, насколько с этого момента всё изменилось в их жизни. Осознаёт ли Вадим?

Они оба тревожно замерли.

В коридоре послышались шаги, и Андрей кинулся к Петьке, недолго раздумывая над непонятным словом. Папа так папа. То ли дело Север. С Севером всё понятно — он его лучший друг.

— Север! — крикнул Андрей радостно, когда тот вошёл.

Петька парковал Иркину машину, закрывал ворота, заносил оставшиеся пакеты.

— Как дела, мужик? — подхватил на руки Андрея.

— Хорошо. Смотри, что у меня есть, — с восторгом показал он стеклянную рыбку.

Ту самую, что на историческом фестивале выдувал стеклодув. Ирка ни за что бы не подумала, что Воскресенский догадается её купить. Обратит внимание, запомнит, привезёт.

Она повернулась к маме, что всплеснула руками и зажала рот. И только сейчас поняла, куда она сморит. На её руку.

— А да, — посмотрела Ирка на обручальное кольцо, улыбнулась Петьке. Вроде искренне, но получилось как получилось. — В общем, Зайцева отменяется. Мы поженились.

— Вы что? — посмотрел на неё, потом на Петьку Воскресенский. — Ты вышла за него замуж?

— И думаю, это лучшее, что я сделала за всю жизнь, — уверенно ответила Ирка.

— Вы опоздали, господин Дубровский, — усмехнулся Север. Поставил Андрея на пол, — теперь все вопросы к моей жене задавай мне. Если, конечно, у тебя есть вопросы. Как по мне, обсуждать тут нечего. Это моя жена, — показал он на Ирку. Это наш ребёнок, — прижал к себе Андрея. — А ты… ну, в общем, ты здесь лишний.

— Ты не будешь мне указывать, — расправил плечи Воскресенский. Он возвышался над Севером почти на голову, но ему это мало помогло.

— Конечно, буду, — ответил тот. — Хочешь общаться с ребёнком, общайся, мы не против. Хотя я с трудом представляю, как ты будешь это делать: ты там, он тут. Но в её сторону даже не смотри, — с нажимом предупредил Петька, качнув головой в сторону Ирки. — Она моя. И больше я никому никогда ни за что её не отдам. Ты понял?

Ирка застыла статуей имени себя, прикусив язык. Иногда всё же лучше промолчать. Да ей, собственно, и возразить-то было нечего — Север умел быть убедительным.

Воскресенский опустил голову. Поднял лишь глаза на Андрея:

— Я понял.

— Ну и славно, — хмыкнул Петька. Потрепал Андрюшку по голове. — Ну что, чемпион, ужинать будем? Мы там с мамой всего накупили, твоего любимого.

— А что, сегодня праздник? — задрал к нему лицо Андрей.

— Ну, можно сказать и так. Поможешь мне?

— Да, — подпрыгнул он.

— И я пойду помогу, — поднялась мама.

— Зачем? — выдохнул Воскресенский, когда они остались вдвоём.

— Зачем, что? — преувеличенно удивилась Ирка.

— Зачем ты вышла за него замуж? Почему, чёрт побери, не взяла трубку?

— А зачем ты прилетел?

— Забрать вас, Ир. Тебя и сына.

— В гарем? Будем жить дружной шведской семьёй: ты, твоя жена, я и наш сын?

— Нет, но…

— Угу, значит, этот пункт вычёркиваем. Идём дальше. Забрать? Господи, неужели мы это уже не проходили? Меня нельзя забрать, Вадим. Я не чемодан, — обвела она взглядом комнату ребёнка. — Я никогда не делаю того, чего не хочу. Прошло семь лет, и ты до сих пор это не усвоил?

— У меня были аргументы.

— Это какие интересно? Те, что я слышала в парке? Что ты уезжаешь в Питер, а твоя жена остаётся в Москве. Если это был не намёк стать твоей шлюхой, то я испанский лётчик. Прости, не мой вариант. Я никого никогда с тобой не делила. Ни тебя, ни любого другого — не делила. Для меня в единицу времени существует только один мужчина. Если я с ним, то я с ним. И впредь буду поступать так же. Я не шлюха, что бы ты обо мне ни думал. Каким бы справедливым тебе ни казалось обвинение, что ты бросил мне в лицо, я не продаюсь и не покупаюсь. И унизить меня сильнее, чем этим предложением, ты бы, наверное, уже не смог.

— Ты сказала, что твой сын от моего отца. И даже тест вручила.

— Ну, конечно, этому ты поверил. До этого я словно разговаривала с пустотой, и все мои слова отлетали от тебя как от стены горох. А тут вдруг я стала говорить правду. С чего бы? Может, с того, что она тебя устроила?

И словно не было тех семи лет, что их разделяло. Словно не было ничего. Вдруг стало ясно как божий день, что ничего не отболело, не забылось, не прошло. Что однажды она просто закрыла дверь в ту комнату, но в ней всё так и осталось: их недоверие, их разногласия, их боль и обиды.

Всё там. Никуда не делось. Ну, может, лишь немного запылилось.

Глава 4

— Разве я не пытался всё исправить? Я готов был усыновить твоего ребёнка, чей бы он ни был. Я предлагал тебе замуж. Я готов был на всё, чтобы быть с тобой, — горячо возразил Воскресенский.

— Ты думал больше года, Вадим. Больше года я ждала, когда ты, наконец, будешь готов поговорить. Все девять месяцев, когда был мне так нужен. Когда некому было подложить мне под спину подушку, некому сходить в магазин за мороженым с селёдкой, некому порадоваться, как быстро мы растём и некому отвезти в больницу, когда у меня внезапно отошли воды. И когда наш малыш лежал в кювете такой маленький и хрупкий, когда боролся за жизнь и ты был ему нужен, как никто другой, ты тоже не приехал. Петька забирал его из роддома. Мама уволилась, чтобы помогать. А ты… — она смахнула непрошеную слезу. — Ты готов был на что угодно, только не поверить, что он твой.

— Ир…

— Что у нас с Петькой ничего не было! — не дала она себя перебить. — А с твоим отцом тем более! И не могло быть, потому что он самый порядочный человек, с каким мне приходилось иметь дело. Ну может, не самый, он всё же адвокат, — добавила она. — Но не со мной. Это был просто план, Вадим. Как и сто тысяч лет назад он не изменял твоей матери, так и ко мне он и пальцем не прикоснулся. Ты ошибся, Вадим. Мы просто делали вид, что у нас роман, чтобы избавиться от твоей мачехи. Чтобы найти то, ради чего он столько лет её терпел.

Он развёл руками. А что он мог сказать?

Сначала он трахнул Гордееву. А когда приехал через год, чтобы позвать замуж, как собирался, в итоге обозвал Ирку шлюхой.

«Отец, Петька, я… С кем ещё ты трахалась за то время, пока пудрила мне мозги? Господи, я думал… а ты… ты просто шлюха, — презрительно бросил он ей в лицо. — Ты переспала со мной через час после знакомства, в разбитой машине. Я должен понять это уже тогда».

Этого она ему и не простила. «Шлюху», а не Гордееву. Из-за «шлюхи» вручила тот тест, где было сказано, что отец ребёнка Ирины Лебедевой — Борис Воскресенский, чтобы больше Вадим Воскресенский никогда не возвращался в её жизнь.

Но лишь семь лет спустя Ирка поняла, как сильно они тогда запутались. Как невыносимо больно делали друг другу, с каждым разом всё больнее, и не смогли вовремя остановиться.

Как же медленно тянулись эти семь лет.

Как же быстро они пролетели.

— Отец мне уже рассказал, — рвано вздохнул Воскресенский. — Он не знал, что ты…

— Да, он даже не знал, что я жду ребёнка. Ты прав, иначе он не смог бы остаться в стороне. Андрей его внук. К счастью, нас разделили города и расстояния. Он перебрался в Москву или Америку, не знаю куда он там перебрался, я не следила.

— Он вернулся в Хабаровск. И он назвал свою дочь Ира. В честь тебя.

По щекам текли слёзы. А теперь в горле ещё встал ком.

Чёрт, за эти семь лет она стала такой сентиментальной.

— Я не знала, — сглотнула Ирка. Вытерла глаза.

— Ирка-младшая, — улыбнулся Вадим. — Они встречали меня в аэропорту. — Вадим тоже сглотнул. — Она так похожа на маму. Но с твоим именем.

— Комбо, — усмехнулась Ирка.

— Чудо, которого могло бы не быть, — он покачал головой. — Если бы не всё это.

— Нет, всё это с нами было не обязательно ради того, чтобы она родилась. Совсем необязательно, — выдохнула она. — Так что у тебя были за аргументы?

— Теперь уже не важно, — посмотрел Воскресенский на ободок кольца на её пальце. — Теперь мне нужен другой план.

Что-то было в его голосе, чего Ирка никогда раньше не слышала. Спокойная уверенность человека, который знает, что делает. Решительность, мужская до одури, что всегда выделяла его отца. Возможно, Вадиму слегка не хватало харизмы отца, но он всё же замкнутый программист, а не зубастый адвокат. И он не свой отец. Он такой, как есть. Именно это в нём, наверное, и появилось — осознание и принятие себя.

Он стал взрослым во всех смыслах этого слова.

Он знал, чего хотел и был готов за это бороться.

— Совсем не то, о чём ты подумала, я имел в виду, когда сказал, что переезжаю в Питер, а жена остаётся в Москве.

— Ты сказал, что ей не подходит климат, — напомнила Ирка.

— Я расскажу тебе об этом потом. Хорошо? — словно взял он с неё обещание.

— Хорошо, — словно дала его Ирка.

— Всё сложно. Всё запуталось. Всё с ног на голову. Но есть вещи, которые не меняются, — смотрел он спокойно и ничто на его непроницаемом лице больше не выдавало его чувств. Он научился не только ими владеть — он научился их скрывать.

— Есть, — смотрела на него не моргая Ирка. Она тоже умела и скрывать, и врать, и казаться равнодушной.

— Ир, ну ты где? — заглянул в комнату Петька. Коротко глянул на её заплаканное лицо.

— Север, я приехал не ссориться, — сказал ему Вадим. — Чтобы ты понимал, я женат. И для меня — это не пустой звук. Но Андрей — мой сын. Я пропустил первые шесть лет его жизни, не спорю, по своей вине, но не хочу пропустить остальные. Да, ты знаешь его лучше, ты сделал для него больше, но он мой. Позволь мне стать частью его жизни.

Север стиснул зубы, кивнул.

— Всё в твоих руках, Вадим, — ответил он. — Только не облажайся, как прошлый раз, потому что легко тебе не будет. И второго шанса никто не даст. Отец — это навсегда. Если ты сказал, что отец — отменить уже нельзя.

— Я сказал, — ответил Воскресенский. — Увидимся. — Он подхватил свои вещи. Сумку, кажется, зонт. Обернулся в дверях. — И да, поздравляю!

Ирка рухнула на стул, едва он вышел.

«Ну почему у нас с тобой всё так, Вадим? — она закрыла глаза. — Почему? Так трудно, так сложно, и так не вовремя?»

Но что проку задавать вопросы, на которые нет ответов.

Надо разбираться с тем, что есть.

Глава 5

Наши дни…

.

— Открывай, старая карга! — колотила Ирка в дверь. — Открывай! Я знаю, что ты дома!

Она промокла настолько, пока дошла от остановки до Петькиного дома, что с неё натекла лужа.

Замок мягко и неожиданно щёлкнул, словно всё это время Петькина бабка стояла за дверью.

— Не обязательно так орать. Я старая, а не глухая, — давая понять, что Ирка может войти, положила она руки на набалдашник клюки — тяжёлой деревянной трости, с которой не расставалась.

Ирка прошагала по дореволюционному паркету (сейчас такой не делают) и остановилась по центру комнаты под люстрой с помутневшим хрусталём, что дала бы фору какому-нибудь дворцу.

— Ну рассказывай, — развела руками Ирка. — Где он?

— На кладбище, деточка. — Петькина бабка была тёртым калачом. — На Центральном.

— Ты мне эту хрень в уши не толкай, — взмахнула руками Ирка, но бабку просто так не собьёшь.

— Двое раненых, один убитый, — остановилась она против Ирки, повторив указанную в официальных документах информацию.

Ирка не хуже карги помнила каждое слово. Военный корабль под его командованием шёл во главе конвоя вдоль побережья Сомали. Нападение пиратов. Командир корабля Пётр Северов погиб.

— Ты портишь мне персидский ковёр, — кивнула карга на лужу, что натекла с Ирки и здесь.

— Плевать. Гроб пустой. Я получила разрешение на эксгумацию. И ты не хуже меня знаешь, что он жив. Иначе не была бы спокойна как египетская кобра с набалдашника своей трости. Кобру, случайно, лепили не с тебя?

— Может, всё же пройдёшь? — царственно показала бабка вглубь квартиры, что могла бы поспорить с дворцами не только люстрой и потолками четырёхметровой высоты. — Прекратишь, наконец, орать. Снимешь эти сырые тряпки. От тебя воняет мокрой псиной.

— Это воняет твой сраный ковёр.

— Нюська! — гаркнула бабка. Когда никто не отозвался крикнула громче: — Где ты, глухая дура? Опять свои поганые книжки читаешь? Тьху! Совсем из ума выжила на старости лет, — выразительно сплюнула бабка, то ли ворча, то ли объясняя Ирке, какого рода развлечение нашла себе Нюся в книжках. — Разврат, блуд да непотребства. — И когда в комнату, шаркая ногами, торопливо вошла женщина, что много лет работала у Петькиной бабки помощницей по хозяйству, приказала: — Принеси этой ведьме чего-нибудь переодеться.

— Обойдусь! — возразила Ирка.

— Да вещи её высуши, — словно не слышала бабка. — А то подхватит ещё воспаление лёгких, ослица упрямая. — Карга смерила Ирку взглядом. — Жду на кухне, есть у меня для тебя кое-что.

— Воспаление это нам не надо, — растирала Ирку большим пушистым полотенцем добрая и безобидная Нюська. Ни глухой, ни немой она не была и проработала у бабки без малого лет пятьдесят. И на Дальний Восток с ней притащилась. И передачи бабке в тюрьму носила. — Воспаление — это плохо, — кутала в домашний халат, махровый, мужской, тяжёлый, с золотым узором.

«Петькин», — вдохнула Ирка знакомый запах. Прикусила губу и не заплакала. Хватит.

Бабка царственно кивнула на край стола, когда Ирка вошла, шлёпая большими мужскими домашними тапками.

На краю стола лежал белый прямоугольник письма.

Время словно остановилось, пока Ирка открывала конверт, пока скользила глазами по строчкам, глотая строки, выхватывая слова, написанные знакомым корявым почерком.

Сколько раз Северову снижали в школе оценки только за то, что невозможно прочитать, что он написал. Но Ирка видела отчётливо каждую букву:

.

«Совру, если скажу, не знал, что ты догадаешься.

Знал. Прекрасно знал. Что не поверишь ни единому слову, пока не увидишь своими глазами. Да и глазам, наверное, не поверишь. Зорко лишь сердце, да?.. бугага

Ну что ж, ты права, я не умер.

Но слишком много всего сложилось так, что я должен. Пропасть. Испариться. Исчезнуть с лица земли. Умереть.

Я не хотел делать тебе больно. Поэтому прошу прощения за всё, что тебе пришлось пережить за эти дни. За страдания, что тебе принесла моя смерть. За слёзы, что ты пролила. За обещания, что я не сумел сдержать. За всё, о чём я даже не подозреваю и что случилось с тобой, когда тебе сказали, что меня больше нет. За всё, что случится, когда меня не будет рядом.

Прости. Если бы знал как, я бы всё сделал иначе. Но я не знаю. И другого выхода не вижу.

Я долго думал, мучился, искал варианты. И решил, что так будет лучше всего.

Лучше для всех.

И лучше, если ты меня не найдёшь.

Не ищи, меня, пожалуйста. Ты ни в чём не виновата.

Не виновата, что не любила. Не виновата, что любила.

Не виновата за всё, что случилось с нами. Не виновата, что сложилось так или не так.

Спасибо за мою жизнь, что была именно такой, благодаря тебе.

Спасибо за месяцы, что ты была моей женой. Ты дала клятву, и ты её выполнила. Я правда был счастлив каждый грёбаный день рядом с тобой. И каждый грёбаный раз, сжимая тебя в своих объятиях, благодарил судьбу.

Не вини себя ни в чём. Просто иногда надо отпускать.

Отпусти меня, Ир.

Навеки твой ПС»

.

Она рухнула на стул как подкошенная.

— Это что? — показала на стопку, что поставила перед ней Старая карга.

— Лекарство, деточка, — села та напротив. Тоже подняла рюмку. — Не чокаясь.

Бабка опрокинула горькую белую и даже не поморщилась. Ирка, увы, пить не умела.

Задохнулась. Закашлялась. Постучала себя по груди. С трудом вдохнула воздух.

Из глаз брызнули слёзы.

— Хлебушком, — подсказала ей бабка, когда та стала шарить по столу, в поисках чем бы залить пожар в груди.

— Да не закусывай ты, занюхивай, — посоветовала. Махнула рукой. — Э-э-э! Всему-то вас надо учить, молодёжь.

Молодёжь! Ирка подумала, что через год ей исполнится тридцать. А Петьке, Петру Северову, не исполнится.

— Чёрт! — она зажала пальцами переносицу, безуспешно пытаясь остановить слёзы.

— Ты думала, станет легче, если будешь знать, что он жив? — налила ещё по рюмке бабка. — А нет, не станет, — усмехнулась она.

Выдохнула. Опрокинула. Занюхала.

Ирка повторила за ней.

Глава 6

Нет. Легче не стало. Бабка была права.

Жив он или нет, в её случае это ничего не меняло.

Его нет.

Он не вернётся. Загорелый, уставший, пропахший солью, с налипшими на жопу ракушками (как он говорил). Не поцелует её утром, сонную, тёплую, щекоча ресницами. Не будет сидеть на кухне, согнув ногу и, запустив руку в волосы, слушать, как прошёл её день. Не подхватит вдруг молча на руки и не утянет в ванную, чтобы там, уложив грудью на стиральную машинку или, усадив на себя на закрытом унитазе, жёстко с чувством трахнуть.

Не улыбнётся, глядя, как она сердито бросит банку, так и не сумев открыть закрученную им крышку. И не будет смеяться, бегая с Андреем по комнатам, отстреливаясь из водяного ружья против лазерного пистолета. Шутливо не треснет её ложкой по лбу, когда она опять начнёт выпрашивать. И всерьёз не принесёт из аптеки успокоительное со словами: «Чтобы эта дура психованная кого-нибудь не убила».

Уже ничего не будет. Даже не потому, что он не вернётся. Потому что всё это уже было.

Их долгие разговоры по ночам обо всём на свете.

Их свадебное путешествие в Таиланд.

Их знакомство с Иркой-младшей, пухленькой жизнерадостной девочкой, в которую они все влюбились раз и навсегда: и Петька, и Ирка, и больше всех Андрей.

И их ссоры, той самой, что они старались не вспоминать, уже не будет.

Той самой, когда она наговорила лишнего, а он её ударил.

Да, когда-то Ирка тоже думала, что для неё это табу. Если мужик поднимет на неё руку — это будет последнее, что он сделает. Она его выгонит или уйдёт. В общем, на этом всё закончится. Но когда щёку обожгло, а Петька в ужасе уставился на её лицо, потом на свою руку, Ирка вдруг и поняла, что он был создан для неё. Что он один знал, что с ней делать. Один мог приручить и удержать.

И она его простила.

Когда Воскресенский ради сына переехал из Москвы в Хабаровск, Ирка сочла это глупой идеей.

Зная, насколько Андрей закрыт, нелюдим, необщителен и весь в своём мире, она ждала, что Вадим быстро разочаруется и когда ему надоест пробиваться через стену, сдастся, засобирается обратно. Так стоит ли начинать?

Но Воскресенский удивил. Может, Ирка, не учла, что родная кровь — не водица. Может, не подумала, что Вадим тоже был необычным ребёнком, а потому как никто понимал маленького отшельника. В любом случае она ошиблась. Вадим не просто не сдался — ему это словно ничего не стоило. Казалось, он и не прилагает никаких усилий — они с сыном просто понимали друг друга и всё, а ребёнок, наконец, нашёл кого-то равного себе, и даже во многом превосходящего.

Его отец знал ответы на все вопросы. Одной рукой, зажав длинными пальцами, собирал головоломки, которые никто не мог собрать. Как орехи щёлкал математические задачки. Один знал, что такое волчья квинта и каденция. Один понимал, что значит реликтовое излучение, как измеряется парсек и что четырнадцать гигапарсек — это сорок шесть миллиардов световых лет.

Он был именно тем отцом, какой ему нужен.

Лучшим. Единственным. Отцом, что знает всё на свете.

Петька, учивший Андрея драться, выбивать страйк и завязывать морские узлы, так и остался другом. Самым настоящим, только взрослым. Мама — старый уютный свитер, а папа… папа — бог.

Им всегда было о чём поговорить, чем поделиться, удивить друг друга. Они оба словно были из-за той стены, куда обычным людям нет входа.

— Мама, я поставил деду детский мат, — возбуждённо радовался Андрей, поспешно запихивая в себя ужин, чтобы снова бежать играть в шахматы.

— Детский мат? — удивился Петька. — Это что?

— Атака на ферзя и мат в три хода, — ответил тот, усиленно работая ложкой. — Меня папа научил. Сильный ход.

— Ясно, — улыбнулся Петька, покосился на Ирку.

— Сильный ход в шахматах, сынок, это удар доской, — потрепала она сына по голове.

Петька заржал. А когда Андрей, чмокнув её в щёку, убежал, спросил:

— Ты уверена в компетенции врача, что поставил ему аутизм?

— Я думала, ты спросишь: ты ему точно мать? Да, Петь, уверена, — села напротив него Ирка. — Но в последнее время думаю, может, это я виновата, что он рос таким? Что ни с кем не общался. Я не нашла к нему подход, не нашла ему друзей, выбирала врачей, что потакали моим страхам?

— А, может, никто не виноват? — сжал её руку Петька. — Он просто вырос. И он сам найдёт друзей. Ты дала ему лучшее, что могла: семью, где он важен, людей, что его любят. Отца, что выбрал ребёнка ради него самого, а не ради его матери, — усмехнулся Север.

Да, отчасти он был прав: Вадим любил и понимал сына как никто.

Но лишь отчасти. Всё у них с Иркой было не так просто.

В тот день, когда Воскресенский сказал, что расстался с женой, Вероника подписала документы на развод и уезжает обратно в Москву, между Иркой и Севером случилась та самая ссора…

— Помнишь, ты однажды мне гадала. На даче. Много лет назад, — сказала Ирка, когда бабка разлила по третьей. И они, всё так же не чокаясь, молча выпили. — Про пикового туза. А потом сгребла карты и ничего не сказала. Что ты там увидела?

Бабка пожала плечами.

— Может, помню. Может, нет.

На столе стояли маринованные огурцы, мясная нарезка, солёные грузди, обильно приправленные луком и сметаной, но ни одна из них к еде не притронулась.

— Ты увидела, что случится тогда? Или что случится сейчас? — заглянула в пустую рюмку Ирка.

— Ты же понимаешь, сейчас я могу сказать что угодно — всё это уже в прошлом, — крошила бабка кусок хлеба, и скатывала мозолистым пальцами из хлебного мякиша шарик.

— Ты не знаешь, что произошло тогда, — упрямо покачала головой Ирка.

В голове шумело. Не сказать, чтобы приятно, но как-то успокаивающе. Её отпустило.

— Я знаю, — усмехнулась бабка. — Петька мне рассказал.

Она достала из кармана сложенный вчетверо лист и протянула Ирке.

— О, чёрт! — выдохнула Ирка.

А ей он не сказал. Ни слова. Ни полслова.

«Убийство на кладбище» — сообщала распечатанная с сайта местных новостей заметка полугодичной давности.

«Найден… на старом кладбище… труп мужчины… с признаками насильственной смерти… — скользила Ирка глазами по строкам. — По предварительным данным… восемь лет назад… именно тогда пропал… на счету которого… ведётся следствие…»

— Ведётся следствие, — беззвучно прошептала она. Страх пополз холодком по спине.

Ведётся, а Громов обещал, что следствия не будет, что таких, как тот урод, что насиловал и убивал, молча прикапывают обратно и отправляют дело в архив.

Он приставил к Иркиному горлу нож со словами «Ты же не думала, что я оставлю тебя в живых?», когда Петька размозжил его голову битой.

Но его дело в архив не отправили.

Глава 7

— Это лишь вопрос времени, когда бы за Петькой пришли, — вздохнула старая карга.

— За мной же не пришли, — с ужасом вспомнила Ирка про браслет, что наверняка остался в яме, где они с Петькой закопали урода. Браслет, что подарил ей Вадим и на котором стояла его подпись. — А там наверняка везде моя ДНК.

— Твоих данных нет в милицейской базе. А Петькины есть. И пальчики. И привод за хулиганство. И дело, что на него однажды завели.

Ирка упёрлась лбом в сцепленные пальцы. Закрыла глаза.

Да, именно так это и устроено. В первую очередь ищут совпадения по базе. Отрабатывают ориентировку. Закрывают подозреваемого в КПЗ, а потом уже разбираются.

И это она виновата. Если бы она тогда вызвала полицию, написала заявление, рассказала, как всё было… «Петьку бы посадили уже тогда», — сама себе возразила она. Хотя бы ради галочки, ради раскрытого дела, ради плана, премии. Что там ещё дают за повышение раскрываемости? Грамоту?

«Ой, только не говорите мне, что всё было бы не так!» — дёрнула она головой, возражая тем, кто наверняка сказали бы, что она не права.

Тем, кто просто не имел дел с системой. Не знает. Не понимает, как несправедливо, цинично, безжалостно там всё устроено. А она знала. Знала не понаслышке.

И Петька знал. Понимал, к чему всё шло. И нашёл способ.

— К нему уже приходили, — ответила бабка.

Ирка ждала, что она положит на стол ещё какую-нибудь бумагу, но та просто катала свои хлебные шарики.

— И что ты сказала? — посмотрела на неё Ирка.

— А что я могла сказать? Что он умер. Он. Умер. Вся жизнь — трагедия, — изрекла она философски и вздохнула.

— Угу, — кивнула Ирка. — И каждая буханка хлеба — трагическая история зёрен, что могли бы стать водкой, но не стали.

Старая карга подняла бутылку.

— Я больше не буду, — убрала Ирка свою рюмку.

— Как скажешь, — налила бабка себе. Покачала головой. — Зарасти оно всё говном!

Выдохнула. Выпила.

— Зря он мне не сказал, — решительно встала Ирка. — Я бы обязательно что-нибудь придумала. Я бы могла… Я и сейчас могу… Я позвоню… Я поеду. Прямо сейчас, — она посмотрела на часы. — Нет, уже завтра.

Бабка равнодушно смотрела, как Ирка мечется по кухне.

— Знаешь, почему я больше не гадаю? — неожиданно спросила она. Ирка остановилась. — Потому что это ничего не меняет.

На её дряблой коже, на бледных щеках проступило два розовых пятна, словно она неудачно наложила румянец. И хоть Ирка ничего не ответила, ей был и не нужен ответ.

— Сказала я тебе тогда или нет, ты бы всё равно поехала, тот урод всё равно тебя изнасиловал, а потом ты всё равно вышла бы замуж за Петьку, и он погиб. Он бы всё равно выбрал погибнуть. Понимаешь?

— Нет, — в упор смотрела на бабку Ирка. — С чего ты взяла, что меня изнасиловали?

«Я никому не говорила. Никому. Ну разве что Авроре семь лет спустя, но это не считается», — добавила она про себя.

— Это же очевидно, — хмыкнула бабка. — Сколько лет ты не подпускала к себе после этого ни одного мужика? Пока не началось у вас с Петькой?

— Я вообще-то, родила. Как-то мне было не до этого, — возразила Ирка.

Но бабка её словно не слышала. Да и говорила, похоже, уже не про Ирку.

— И каждый раз, закрывая глаза, всё ещё чувствуешь на себе его липкие пальцы, слышишь его смрадное дыхание, помнишь боль, что он причинил…

— Господи, да ты нажралась, — наклонилась к ней Ирка. Но та лишь усмехнулась. Смерила её зорким вороньим глазом. — Я поеду с тобой.

— Куда? — отпрянула Ирка.

— Искать Петьку.

— Ну только тебя мне и не хватало, — затянула Ирка грубый пояс халата потуже.

— Хорошо. Я скажу иначе. Я никогда никого ни о чём не просила. Ни пощады, ни жалости, ни любви, ни снисхождения. Ни у кого — ничего. Но тебя попрошу. Пожалуйста, возьми меня с собой.

Ирку пугали её влажные глаза. Её нездоровый румянец. Но куда больше — перемены, на которые, казалось, уже была неспособна эта несгибаемая женщина.

Смерть Петьки её сломала. Даже его фиктивная смерть, что была так похожа на настоящую.

— Я виновата, — налила она себе ещё водки. — Я так перед ним виновата.

— Ну, понеслась коза по ипподрому! Тебе, пожалуй, хватит, — забрала у неё рюмку Ирка. — Хорошо, — сказала она твёрдо. — Не знаю, зачем. Не знаю куда. И знаю, что сильно об этом пожалею, но я отвезу тебя к нему, когда найду. Слышишь, найду и тогда отвезу?

Бабка кивнула.

— Нюся! — крикнула Ирка. — Уложи, пожалуйста, Алевтину Викентьевну спать.

— Я сама, — воинственно отмахнулась от помощницы бабка. — Ещё не хватало.

Опёрлась на клюку и уже пошла, но вдруг повернулась.

— Карты — удобный способ прослыть значительной, полной мудрости и тайных знаний. Мели всякую чушь, а люди сами придумают, как удобнее приложить к ней свою жизнь. Так или эдак, хоть кривенько, бочком, а втолкнут, примерят, поверят, что ты и правда что-то знаешь. А как удобно выдавать желаемое за действительное! Я не умею гадать на картах, деточка. И никогда не умела.

— Как? Но ты сказала… — запоздало удивилась Ирка.

Но бабка уже ушла.

— Как она? — спросила Ирка Нюсю, когда та вышла её проводить.

Одежда ещё не просохла и неприятно липла к телу. Но чёрт с ней, как-нибудь до дома доедет.

— Плохо, — вздохнула женщина. — Очень плохо.

— Чем она так провинилась перед внуком? — нахмурилась Ирка, глядя, как та трёт глаза видавшим виды мятым платком.

— Я не знаю, — покачала головой Нюся. — Но она просила передать, чтобы ты меня об этом не спрашивала. — Ирка усмехнулась. Ну и кто из нас ведьма? — А ещё… — женщина замялась.

— Да, говори уже, — кивнула Ирка.

— Она сказала, что ты ошиблась. Он не он.

— В смысле, я ошиблась? Кто не он? — Ирка потрясла головой.

— Он — не он, — как могла, пояснила женщина, даже жестами показала, словно и правда была глухонемой. Ткнула пальцем в левую сторону груди, приложила к губам, сложила руки крестом.

Понятнее ни хрена не стало, но мучить бедную женщину Ирка не хотела.

— Он не он. Я не я. Жопа не моя, — прокомментировала она, спускаясь по лестнице.

И чего точно не ожидала, что в вечерних сумерках у подъезда в машине её будет ждать Воскресенский.

Воскресенский старший.

Глава 8

— Борис Викторович? — вытаращила глаза Ирка, когда он вышел из машины.

— Ну, давай уже без Викторович, а? — скривился отец Вадима.

Открыл дверь машины, захлопнул за Иркой и сел рядом на пассажирское место.

Они давно уже перешли на ты, на просто Борис, но иногда у Ирки невольно проскальзывало.

— Не ожидала, — честно призналась она.

— Чего не ожидала? — удивился Воскресенский.

— Встретить тебя здесь.

— А, ты об этом, — словно за те пару секунд, что она устраивалась на сиденье, а он обходил внедорожник, уже забыл какой эффект произвёл. — Я не пошёл тебя догонять после морга. Видел, что за тобой вышел Вадим.

— Да ты и не должен был.

— Не должен. Но хотел. Поэтому ждал тебя здесь.

— Всё это время ждал в машине, пока я была у Петькиной бабки? — удивилась Ирка.

— Ну, пару раз вышел покурить, один раз в кусты, а так да, всё это время, — усмехнулся он. — Ты как?

— Сносно, — пожала плечами Ирка.

— Пила?

— Немного. — Она подумала, что он неё, наверное, воняет. Полезла в сумку за жевательной резинкой, но нашла только конфету.

Отец Ирки-младшей понимающе кивнул.

— Что будешь делать?

Разговор каким-то непостижимым образом не складывался. Словно Воскресенский хотел сказать что-то другое, но спрашивал о том, о чём должен спросить.

Не сказать чтобы Ирка чувствовала себя неловко именно поэтому. Честно говоря, она в принципе теперь чувствовала себя рядом с ним неловко. И на то были причины.

Она винила себя, что всё испортила: вместо того, чтобы помирить, разверзла между отцом и Вадимом пропасть ещё на целых семь лет. А ещё испытывала дискомфорт оттого, что они уже давно не играли в игру «пусть все думают, что ты мне чертовски нравишься», а его долгие пристальные взгляды никуда не делись.

Нет, он по-прежнему не позволял себе ничего лишнего. Не раздевал глазами, не смотрел, куда не следует, не обнимал, не касался, разве что нечаянно. Но именно потому, что они оба теперь испытывали неловкость, когда их руки случайно соприкасались, это и становилось таким мучительным.

«Или чёртова Вероника всё выдумала», — сунула Ирка в рот мятную карамельку.

Разговор с бывшей женой Вадима перед её отъездом посеял в Ирке сомнения.

Чёрт побери, она три месяца назад похоронила мужа, сегодня узнала, что он жив, а совсем недавно поняла, что он главный человек в её жизни. Но Вадим в ней тоже был, Ирка ничего не могла с этим поделать, был в её жизни и её сердце. Как она могла думать ещё и о его отце?

Нет, нет, нет. Гнала Ирка чёртовы мысли. Дед её сына — просто ни в какие ворота. И замирала, очередной раз поймав его взгляд.

— Что я буду делать? — переспросила она. — А что я могу сделать?

— Зная тебя, что угодно, — усмехнулся Воскресенский. — Думаю, ты будешь его искать. Особенно теперь, когда понимаешь, что тебя, по сути, обманули.

— Борис, выключай адвоката, — скривилась Ирка. — Никто меня не обманывал.

— Да, точно. Тебя не обманывали, тебе вероломно лгали. И не только о том, что на самом деле он жив. Ты знала, что он уволился?

— Уволился? — Карамелька громко громыхнула о зубы, Ирка с хрустом её раскусила.

— Ушёл в запас, в отставку, не знаю, как там у них на флоте правильно называется. В общем, твой муж работал в частной военной компании, что патрулирует суда в Аденском заливе.

Ответом ему был только хруст конфеты и приподнятые брови.

— А что труп того мужика, что на тебя напал, нашли, и по делу идёт следствие, в курсе?

Да, это Ирка теперь знала. Только не знала, что Петька посвятил в это всех, кроме неё.

— Давай вернёмся к его работе. — Она догрызла и проглотила конфету. — Да, Север подавал прошение о переводе с Тихоокеанского флота на Балтийский. Хотел, чтобы мы переехали в Питер, в Кронштадт. Но я отказалась, и мы остались.

— Не ты отказалась, ему отказали. К тому же предложили должность с меньшим окладом, а ему надо было содержать семью, поэтому он принял предложение работать на корабле конвоя — сопровождать суда для защиты от пиратов.

— Я думала это… — сглотнула Ирка, вспоминая Петькин морской загар. — Думала, это приказ, он не может отказаться. Я читала, наши военные корабли патрулируют побережье Сомали, сопровождают гражданские суда. Сейчас пиратов стало в разы меньше, чем ещё пять лет назад, но раз он согласился сам, — она потрясла головой. — Я ничего не понимаю.

— Конечно, понимаешь, — накрыл своей её руку Борис.

В голове ещё бурлила адская смесь из алкоголя, Петькиных слов «Отпусти меня, Ир!», бабкиной просьбы «Возьми меня с собой», новости про открытое следствие, ещё и это?

Она не знала, что ответить.

Конечно, она понимала, что Петька никогда бы не допустил, чтобы они нуждались. И, конечно, вопрос дохода стал для него первоочередным, когда они поженились. Только они никогда об этом не говорили. Что Север уйдёт в запас ради того, чтобы зарабатывать больше, ей бы и в голову не пришло. И, конечно, если бы он спросил, Ирка бы его отговорила: он так гордился, что офицер морского флота.

Поэтому и не спросил.

Господи, она совсем ничего не знала о собственном муже! И чем дальше — тем меньше.

— Откуда ты всё это знаешь? — осторожно убрала она свою руку из-под горячей пятерни Воскресенского.

— Он спрашивал, возьмусь ли я его защищать, когда следствие доберётся до него и рано или поздно, они найдут какие-нибудь улики. Мне, естественно, нужны были подробности.

— И что ты ему ответил? — сжалась Ирка в комок, словно резко похолодало.

— Нет, не возьмусь, — жёстко и однозначно ответил Борис Викторович.

Она выдохнула и покачала головой.

— Ясно.

— Как причудливо складывается жизнь, — неожиданно сказал Воскресенский.

— Что именно причудливо? — спросила Ирка.

— Я люблю тебя, — ответил он.

Глава 9

Повисла такая осязаемая пауза, что воздух можно было резать ножом.

«В смысле люблю тебя, потому что ты часть моей семьи, мать моего внука, близкий мне человек?» — ждала Ирка пояснений, чтобы с облегчением расслабиться.

Но судя по взгляду, облегчать ей задачу Борис Воскресенский не собирался.

— Не пугайся, — вздохнул он.

Это проще было сказать, чем сделать. Ирку словно парализовало от ужаса. Она не могла ни говорить, ни дышать, ни думать. Словно вдохнула чёртов нашатырь, которым её пару часов назад приводили в чувства, и не могла выдохнуть.

— Это ни к чему тебя не обязывает, — посмотрел на неё Воскресенский. — Мужчине в моём возрасте уже не пристало вести себя как влюблённый мальчик и дёргать девочку за косички, или как влюблённый юноша: дарить цветы, водить в кино, распускать руки и надеяться на взаимность. Мужчина в моём возрасте принимает любовь к женщине как дар. Бесценный дар. И ничего не просит взамен.

Ирка выразительно стукнулась затылком о сиденье и сползла вниз.

— А мне-то что теперь с этим делать?

— Теперь — ничего. Но я хочу, чтобы, когда ты вдруг поймёшь, что между нами происходит, у тебя уже был ответ взаимно ли это.

— Я вдруг пойму что?

— Т-с-с-с! — подхватил он её за шею, подтянул к себе. — Ничего не надо говорить.

Погладил большим пальцем по щеке, а потом накрыл её губы своими.

Горячие, сильные, нежные. Они искушали, дразнили, обещали. Они уводили в такие дали, где уже ничего не имело значения. Манили, обжигали, пьянили.

А когда она уже готова была сдаться, когда стальной пружиной скрутило низ живота и горячей волной по всему телу прокатилось желание, он остановился так же внезапно, как начал.

— Это нечестно, я знаю, — у него даже не сбилось дыхание, тогда как Ирка дышала так, словно пробежала на скорость стометровку. — Тебе нечего мне противопоставить. Все твои мальчишки не в счёт. Но и мне нечем обороняться. Я цеплялся за всё, за что только мог. За любовь к жене, за возраст. Господи, я старше тебя на целую жизнь! За то, что ты девушка моего сына. Я даже сбежал в Москву. И знаешь, что мне помогло?

Ирка покачала головой, не в силах оторвать глаз от его губ, слегка припухших после поцелуя.

— Ничего, — выдохнул он. — Я сдался и приехал. Чтобы просто дышать с тобой одним воздухом. Чтобы однажды случайно встретить тебя на улице и трусливо спрятаться за дерево. Чтобы любить тихо, молча, издалека. Это ужасно. Но это лучшее, что со мной случилось после рождения моей дочери. Жаль, что на самом деле она не твоя. Жаль, что твой сын — не мой. Жаль, что я так боялся нарушить твой покой и твоё хрупкое счастье, что не настоял, не соблазнил тебя тогда.

Он подтянул её к себе, заставив прижаться всем телом. И вот теперь она слышала, как тяжело он дышит. Как вздымается сильная грудь. Как упруго и много там, обо что нестерпимо хотелось тереться, чтобы разжать чёртову пружину.

«Я никому не подруга. Никому не жена. Я выполнила все свои клятвы. Я никому ничего не должна, — упрямо сверлило мозг. — Я могу. Я хочу. Я…»

— М-м-м… — застонал он, прижимая её к себе. Просунул руку под юбку.

— Мы будем всю жизнь об этом жалеть, — сжала Ирка эту руку и заставила остановиться.

Сползла на сиденье.

— Наверное, ты права, — мучительно скривился Воскресенский, поправляя брюки. — Никогда не думал, что в моём возрасте буду так невыносимо желать женщину, что не справлюсь с собой.

— Ты справился, — едва могла дышать Ирка. — Если бы мы дошли до конца, то пожалели бы ещё больше.

— Зато мои яйца сказали бы мне спасибо, — засмеялся Воскресенский. — А теперь мне жестоко придётся расплачиваться, если прямо сейчас не подрочить.

— Тогда не буду тебе мешать, — Ирка положила руку на ручку двери.

— Нет, я не затем приехал, — остановил её Борис. — Чёрт с ними, с яйцами. Пусть болят. Я отвезу тебя домой. У тебя был скверный день. И я не хочу делать его ещё хуже. Садись вперёд, — решительно вышел он из машины.

Помог Ирке пристегнуться. Сел за руль.

Она смотрела, как он обернулся, сдавая машину задом, как решительно вывернул руль. Без суеты выехал из подворотни. Уверенно встроился в плотный поток машин на центральной площади. Подмигнул.

Ирка вдруг представила, что они вместе. Женаты.

Что сейчас поедут домой. Поставят машину на подземной парковке. Она будет держать лифт, пока он будет возвращаться за её сумочкой, или телефоном (она обязательно что-нибудь забудет). А в лифте будут целоваться. Потом отпустят няню, уложат спать детей и займутся любовью. Никого не боясь. Ничего не стесняясь. Она сделает ему охренительный минет. Он не останется в долгу и доставит ей массу удовольствия самым неприличным образом. Они уснут в объятиях друг друга. А утром их разбудят неугомонные дети, что прибегут в их кровать: Андрей с новой книжкой, Ирка-младшая с рисунком про папу и маму. А ещё у них обязательно будет пёс. И он тоже прибежит помогать детям стаскивать с мечтающих ещё поспать родителей одеяло.

Где-то в параллельной вселенной они не просто могли быть вместе — они могли быть счастливы. Бесконечно. Безраздельно счастливы.

Но Ирка вдруг вспомнила…

Как причудливо складывается жизнь.

Расхожая фраза. Ничего в ней не было необычного, если бы однажды Ирка случайно не подслушала разговор Вадима и Петьки.

Глава 10

— Как причудливо складывается жизнь, — сказал Петька.

Вадим стоял на веранде, ждал Андрея, которого должен везти на занятия (мама его одевала). Петька спустился покурить, лениво почёсывая живот под мятой майкой (он только вернулся с рейса, отсыпался). А Ирка зашла на кухню закрыть окно (тёплый осенний день уверенно превращался в холодный вечер) и замерла у колышущейся занавески.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Воскресенский, не обернувшись и не вытащив руки из карманов.

— Когда-то я был готов на что угодно, лишь бы быть частью её жизни, — усмехнулся Север. — Терпеть тебя в её постели, слушать, какой ты замечательный, ждать, когда ты её разочаруешь. А теперь ты готов на что угодно. Сменил Москву на наше захолустье, смиренно терпишь, как я тискаю женщину твоей мечты, представляешь, что мы вытворяем в спальне, скрипишь зубами, не смея к ней прикоснуться. Но всё это ерунда, правда, Вадик? Лишь бы она была рядом. Лишь бы иногда вдыхать запах её духов, чувствовать случайное прикосновение её волос, слышать её смех, видеть, как она обнимает сына. Пусть лучше так, чем никак. Да ты мученик, Воскресенский, — засмеялся он.

— Жизнь долгая, — ледяным голосом ответил Вадим. — И ты однажды перестанешь делать вид, что она вышла за тебя не с отчаяния, а по любви. И ты однажды оступишься, Север.

Петьку это словно развеселило ещё больше. Он уселся задницей на перила. Стряхнул пепел в цветочный горшок (засранец, не видела его мама).

— Нет, Вадик, я не собираюсь облегчать тебе задачу. Я не ты. Я не оступлюсь. Не дам ей повод. Она моя. И будет моей, пока я жив.

Мама вывела Андрея. Петька шутливо с ним побуцкался, тот радостно его победил…

Как причудливо складывается жизнь.

И в другой реальности, наверное, Ирка могла бы выйти замуж за Воскресенского-старшего.

Но в этой реальности у него зазвонил телефон, и красивый женский голос с нежностью спросил:

— Тебе сегодня ждать?

Борис Викторович посмотрел на Ирку.

— Нет. Я обещал опустить няню пораньше. Сегодня я домой.

— Тогда до завтра? — спросил голос с надеждой.

— Созвонимся, — ответил он и отключился.

— Спишь с ней? — улыбнулась Ирка и… вдруг очнулась.

Очнулась и с безжалостной ясностью поняла, что, когда восемь лет назад он говорил своей жене: «Я встретил другую женщину. Она молодая, красивая, умная, смелая. Она словно глоток свежего воздуха. Как же давно я не чувствовал того, что чувствую рядом с ней. Ты дала мне силы выжить, но она — силы жить дальше», он ни единой буквой не лгал.

Это была вовсе не игра — чистая правда.

И когда Вероника, уже бывшая жена Вадима выкрикивала ей в лицо: «Ты проклятье, Ирина! Злое проклятье. Отрава. Порча. Ты врёшь мужу. Ты разрушила Вадима. Ты отравила жизнь Борису», тоже была права.

Тогда Ирка удивилась:

— А Борис-то здесь при чём?

Вероника всплеснула руками:

— Господи, да не надо строить из себя наивную девочку, которая ничего не замечает. Это Вадим ничего не замечает и вряд ли заметит, а ты… ты — нет, ты всё прекрасно знаешь!

— А что же я должна знать? — вытаращилась на неё Ирка.

— Он любит тебя, что! Сходит с ума. Мучится. Хоть и не подаёт вида. Хоть и никогда в жизни не признается. А ты, — она махнула рукой.

— Что я? — разозлилась Ирка. — Я замужем, Вероника! Я не вру мужу. Я не дала ему ни единого повода в себе усомниться. Я не звала сюда Вадима и даже про сына ему не говорила. Это ты натолкнула его на мысль сделать тест. Так что не вали с больной головы на здоровую. Я не давала ни единого повода Борису даже подумать, что он для меня больше, чем отец Вадима. И я не…

Её гневная тирада захлебнулась, когда она хотела сказать, что не любит Вадима.

— Я люблю Петьку, — выдохнула она. — И могу отвечать только за себя. За то, что я делаю или думаю. Я понимаю, почему ты бесишься, но что бы ни произошло между вами с Вадимом — не моя вина. И что насрано у тебя в голове — с этим ты тоже как-нибудь сама разбирайся…

И хотела бы Ирка от неё отмахнуться, убедить себя, что Вероника ей назло всё выдумала, но не смогла. Из-за чёртовых подозрений чёртовой Вероники Ирка и стала чувствовать себя неловко с Борисом.

А сегодня ещё бы добавила: «Я не врала мужу. Я его убила».

Да, Борису надо было настоять тогда. Кто знает, как бы тогда сложилось.

А сейчас…

Сейчас он сказал Петьке «нет» и лишил его надежды выиграть дело из-за Ирки. Потому что Петьке хватило смелости, настойчивости, терпения, уверенности в себе, даже наглости, назвать её своей, а ему — нет. Никому, кроме Петьки, не хватило. Никто, кроме Петьки, не боролся за неё так отчаянно и так самоотверженно.

И у него нет никого, кто бы за него боролся, кроме Ирки.

Но она — есть. И она всё ещё его жена.

— Как говорится, за неимением кухарки имеют дворника, — ответил Воскресенский, не заметив произошедших с Иркой перемен. — Я повторю: тебе ничего не надо с этим делать. Это только мои проблемы.

— Угу, — кивнула Ирка. — Останови.

— Прости? — засомневался Борис, что правильно услышал.

— Останови машину, — повторила Ирка.

Воскресенский затормозил внедорожник прямо на проезжей части, лишь слегка прижав его к обочине. Включил аварийку.

Ирка открыла дверь и вышла.

— Ира! — вышел он следом. — Ира!

Она резко развернулась.

— Да пошёл ты к чёрту!

Поправила сумку на плече и пошла прочь.

Глава 11

Когда утром Ирка проснулась, ей показалось, что всё это ей приснилось.

Всё. От начала до конца. Вся её жизнь.

Что сейчас она откроет глаза, а на стуле её старый школьный портфель, на столе — разбросанные книги, во дворе — старый пёс, что жил у бабушки ещё до Иркиного рождения. И бабушка ещё жива, и отец сегодня будет крепить между двух старых яблонь качели.

Она даже резко села, вспомнив, как он всё откладывал, а накануне вечером сказал: завтра. И Ирка знала, что раз он обещал, так и будет.

Те яблони давно спилили, бабушка умерла, а вот пёс за окном действительно лаял, только это был совсем другой пёс.

— Да кто там, Тагир? — прошлёпав по полу босыми ногами, ещё не совсем проснувшись, Ирка высунулась в окно.

На столбе у дома в железной корзине возились два электрика. Третий стоял внизу у машины и что-то объяснял Вадиму, тыкая в бумагу.

«А он-то что здесь делает? — мотнула головой Ирка. — Да ещё в такую рань».

— Наверно, заехал за сыном. — Сама спросила, сама ответила она, хмуро глядя на себя в зеркало. — Ну и рожа у тебя, Лебедева, — помяла лицо.

Глаза опухшие. Брови заросшие. Под глазами мешки. У губ скорбные складки. На лбу морщины.

Она приподняла уголки губ, заставив себя улыбнуться, а потом махнула рукой и пошла в душ.

Сегодня она должна съездить в бюро судебно-медицинской экспертизы к Громову, собрать вещи и вечером сесть на поезд, чтобы завтра утром быть во Владивостоке.

Есть в психологии такое понятие — автоматические мысли. А может, не в психологии. Но суть в том, что они возникают как бы сами по себе — мысли, которые чаще всего думаешь, поэтому они и становятся автоматическими, а автоматические мысли возникают чаще других — вот такой замкнутый круг. Поэтому от них так сложно избавиться, нравятся они тебе или нет.

Первой мыслью, что возникала в Иркиной голове последние три месяца, едва она просыпалась, что тут же возвращала её в реальность и в беспросветность: его больше нет.

Его больше нет. Подумала она и сейчас.

А потом вспомнила: как бы не так.

— Как бы не так, — громко, вслух повторила она.

У неё не было сил собрать Петькины вещи, и не было сил их видеть — оставленную на стуле рубашку, висящий в шкафу парадный китель, забытые под кроватью носки, сумку, с которой Северов пришёл в их дом, когда они поженились, — но она запретила маме что-либо трогать в их с Петькой комнате, поэтому они так и лежали, его вещи, словно лежали здесь всегда и будут лежать вечно.

Но сегодня всё изменилось.

Всё грязное и ношеное Ирка отправила в стирку. Всё свежее развесила в шкафу, как делала, когда ждала Петьку с рейса и уверенно спустилась.

— Доброе утро! — чмокнула стоящую у плиты маму в щёку и, взбив руками мокрые волосы, пошла наливать себе кофе.

— Надолго едешь? — спросила мама, перевернув блин, когда Ирка села с кружкой за стол.

— Как повезёт. Может, послезавтра утром уже вернусь. Может, придётся задержаться. Я пока недалеко — во Владивосток.

Мама понимающе кивнула. Она одна с Иркой не спорила. Может, знала, что бесполезно. Может, тоже помнила отцовский урок, когда Ирка разбила коленку: чем сильнее отговариваешь — тем сильнее дочь упирается.

— Вадим сказал, заберёт Андрея на все выходные, — сказала мама. — У них с отцом и маленькой Иришей грандиозные планы. Наш уже подскочил ни свет ни заря — собирается, — поставила мама на стол тарелку с блинами.

— А Вадим давно приехал? — стянула Ирка верхний из стопы.

— Да он, можно сказать, и не уходил. Вчера вечером был дотемна. Дождался, когда ты вернёшься и тогда только уехал. А сегодня уже вернулся ни свет ни заря.

«Странно, что я не видела вчера его машину», — подумала Ирка, жуя блин. Но вспомнила, что зашла через веранду, а не через гараж, у которого он обычно парковался.

А вот тому, что ждал, не удивилась.

Не удивилась, что сидел один в тёмной гостиной. Не удивилась, что ничего не сказал, не окликнул, не остановил, ни о чём не спросил. Просто убедился, что она вернулась и тогда только поехал домой.

Ждал, когда Ирка будет готова.

Ждал, когда даст ему шанс.

Ждал, когда первая сделает шаг навстречу — хотя бы поговорить.

— А что за планы? — отхлебнула Ирка кофе.

— Сначала они едут на озеро смотреть на цветущие лотосы. Потом — на Заимку. Борис снял апартаменты. Ну а там бассейн, водные горки, парк развлечений, велосипеды, ролики, квадроциклы, спортивная площадка, вечеринка на пляже, какая-то программа развлекательная специально для детей, викторина. В общем, всё, что душе угодно.

— А, да, да, да, — вспомнила Ирка, что ей предлагали поехать с ними, но она, конечно, отказалась. — А ты чего не едешь? — спросила маму.

— Отдохнуть хочу, Ира. Не поверишь, просто полежать в тишине. Что-то старая я, наверно, становлюсь, но так умаялась за эту неделю, что даже рада, что есть кому пристроить детей, — сняла мама последний блин и выключила газ. — Ты вот зря не едешь.

Ирка отмахнулась. Снова затевать разговор, что нельзя хоронить себя заживо, не хотелось совсем. Особенно сегодня.

— Мам, а почему ты не поехала к отцу? — обжигая пальцы, сложила горячий блин Ирка.

— Куда? В Монако? — села рядом за стол мама.

— Ну да, куда там он уехал, когда сбежал из тюрьмы, после Рима? — подула на блин Ирка. — Откуда прислал тебе последнюю открытку с адресом? Из Монте-Карло?

— Из Кап-д’Ай, это рядом, Прованс, между Ниццей и Монако. А вас я тут на кого бы оставила? — вздохнула мама, но не тяжело, скорее устало.

Глава 12

— Так ты из-за меня? Думаешь, я бы не справилась? — так и не откусив, отложила Ирка блин.

— Нет, я из-за себя, — пожала плечами мама. — Ты бы как раз справилась. Кто бы справился, если не ты. Но ты же меня одну не бросила, когда я заболела, вернулась из Питера. И я не смогла. Да, честно говоря, уже и не хотела. Это в молодости я бы за ним хоть на край света. Тогда всё это кажется важным: любовь, страсть, преданность, верность. Но так жить, как живёт он, меня и тогда, мягко говоря, тяготило: он же мошенник, авантюрист. Для него жизнь — игра. Риск, опасность — его стихия. Но я не такая. А когда дело к пенсии тем более хочется жить просто и честно, не боясь, не стыдясь, не оглядываясь, а не вот это всё…

Она задумалась.

— Чего молчишь-то? — напомнила о себе Ирка.

— Да, про Бориса подумала, — нахмурилась мама.

Ирка усмехнулась. Как причудливо мысли о пенсии привели её к старшему Воскресенскому.

— Я тут спросила у него на днях, оказалось ему и лет всего ничего. Пятьдесят два. Жена, мама Вадима, была его на три года старше.

Мысли о Борисе Воскресенском, конечно, не назовёшь автоматическим, особенно после вчерашнего. Но Ирка тоже на днях думала, что, когда Вадим родился, Борису Воскресенскому не было и двадцати. Если Вадим повзрослел только после тридцатника, не удивительно, что и отец в его годы наделал ошибок. Не удивительно, что соперничал с сыном, он и сам был ещё пацан, хотя Ирка представляла его умудрённым опытом адвокатом со взглядами взрослого мужчины уже тогда.

— Так и о чём подумала? — спросила Ирка.

— Что тяжело ему одному с девочкой, — вздохнула мама.

— У него есть няня. Женщина, с которой он спит. Мы, в конце концов.

— В том-то и дело, что всё это не то. Ребёнку нужна мать, а не женщина, с которой он спит. Пусть неродная, но мать.

— В общем, ему бы жениться, я правильно тебя поняла? — покачала головой Ирка.

— И желательно на девчонке помоложе, твоего возраста. Можно даже с ребёнком.

— О да, у меня и ребёнок есть, — засмеялась Ирка. — И возраста я подходящего.

Мама шутку не оценила.

— Он мужик красивый, умный, состоятельный, да и не старый ещё. Наверняка девчонки вокруг него так и вьются, — снова вздохнула она.

— Конечно, вьются. Но видишь, ни одна пока не приглянулась. Что? — подняла она на маму глаза, когда поняла, что та молчит. И смотрит как-то странно.

— А он тебе нравится? — спросила она шёпотом.

— Мам, — покачала головой Ирка.

— Ну да, да, о чём я, ты ж Вадима любишь.

— Я Петьку люблю, — улыбнулась Ирка.

— Петька, Петька! Нет больше твоего Петьки! — всплеснула руками мама. — А тебе надо жить!

— Когда-нибудь, мам, — кивнула Ирка. — Когда-нибудь обязательно.

— Ты чего всухомятку-то, — неожиданно спохватилась мама, засуетилась, подскочила. — Натопила же масло. Мёд достала. Сгущёнку, хочешь, открою? Вадик, будешь блины со сгущёнкой? — спросила она, и Ирке стала понятна её внезапная суетливость — в кухню вошёл Воскресенский.

— Ничего не надо, Марина Сергеевна, — не глядя на Ирку, ответил он. — Держите, это новый пульт, — положил он на кухонный стол пластиковую коробочку, чтобы снимать показания счётчика. Это акт замены прибора учёта.

— Спасибо, Вадичка, — кивнула мама. — Ну чая-то хоть попей с блинами.

— Чая попью, — кивнул Вадим и сел напротив Ирки.

Смотреть на него было больно…

.

— Это глупо, Вадим! Глупо, — расстроилась Ирка, когда прошлой осенью, год спустя после переезда, он сказал, что разводится с женой.

— С тобой это никак не связано, — покачал он головой.

— Да конечно! — взмахнула она руками. — Но знаешь, я понимаю, почему Вероника не выдержала. Я поражаюсь, как вообще продержалась так долго. Как согласилась приехать сюда с тобой. Не представляю, как надо любить мужчину и не любить себя, чтобы не иметь ни своего мнения, ни своих интересов, ни своих желаний, полностью раствориться в другом человеке и беспрекословно соглашаться со всем, что он предлагает.

— Во-первых, ты не знаешь, о чём говоришь, — смотрел на неё Воскресенский, — точнее, ты совсем ничего не знаешь. — Во-вторых, на разводе настоял я. А, в-третьих, между нами и до переезда было всё непросто. Я уже говорил.

— Да, ты говорил, — согласилась Ирка, — что это не брак в полном смысле слова — это плот, спасший двух людей. У неё за плечами замужество и тяжёлый разрыв, у тебя не сложилось. Но это не значит, что у неё нет к тебе никаких чувств, кроме благодарности, а у тебя к ней ничего, кроме жалости. В тебя трудно не влюбиться, Вадим. Трудно не любить. И практически невозможно разлюбить. Но нельзя же так с живым человеком, в конце концов!

— Нельзя как? На все грабли, на какие только можно, я уже наступил с тобой. Поэтому был с ней предельно честен. Она знала, что я люблю другую женщину. Знала до того, как вышла за меня замуж и до того, как познакомилась с тобой. Я этого никогда не скрывал. Она первой узнала, что твой сын — мой. Она и натолкнула меня на эту мысль. Плюс знала о моих сложных отношениях с отцом, и в том, что я никогда не поступлю со своим сыном, как он поступил со мной — не стану ему врагом, ни секунды не сомневалась, поэтому поддержала, когда я сказал, что должен переехать.

— Вот об этом я и говорю. Нельзя так с живым человеком. Нельзя вываливать на хрупкую женщину свою откровенность как груду камней, из-под которых ей не выбраться. Это жестоко. И бессмысленно говорить, что любишь другую, потому что она всё равно будет ждать любви от тебя. Это бесчеловечно.

— По-твоему, я должен был соврать? Я тоже был в шоке, в смятении, в растерянности. Я тоже не знал, что делать и как правильно поступить, когда узнал, что Андрей — мой сын. И я не вываливал на неё свою откровенность, — развёл он руками. — Мне было не легче. Но я рад, что мне было с кем поделиться и получить поддержку, а не осуждение.

— И что же случилось потом? Ей снова не подошёл климат? — горько усмехнулась Ирка.

Глава 13

— Я её отпустил, — сжал зубы до побелевших желваков Воскресенский.

— Вот как? — приподняла бровь Ирка.

— Бесчеловечно держать женщину, зная, что никогда её не полюбишь. Зная, что какими бы цепями меня ни приковали, я буду их грызть и рваться к тебе. Без права получить прощение. Без надежды обрести, что потерял. Просто идти туда, где горят зажжённые тобой огни.

«Почему же ты не сделала этого тогда? Много лет назад, когда был мне так нужен? Почему? — рвалось из груди. — Почему, чёрт побери, не сделал ничего, пока не стало слишком поздно? Почему никто из вас не настоял? Не взял на себя ответственность? Не принял решение за двоих? Почему?!»

Ирка знала, что на этот вопрос нет ответа. И даже если есть, что от него проку.

Иногда, когда всё настолько запутывается, что концов не найти, не нужно пытаться развязать узел — нужно просто разрубить. Как разрубил Петька…

— Ты не передумала? Может, поедешь с нами? — спросил Вадим, когда мама поставила перед ним кружку с чаем, масло, мёд, сгущёнку и вышла унести пульт и договор.

— Я сегодня уезжаю, — покачала головой Ирка. — Во Владивосток.

— Вряд ли тебе расскажут там что-то новое, — вздохнул он.

— И всё же я рискну.

Ирка обернулась на звук.

Громыхая коробкой, куда складывал только ему понятные вещи, в кухню ворвался Андрей.

— Мама, а можно мне…

— Можно тебе, что? — не расслышала Ирка.

Но он уже сам залез в ящик кухонного стола и что-то искал там среди пробок, старых тупых ножей и пластиковых крышек.

— Риша сказала, мы будем делать бомбочки для ванны, — наконец нашёл Андрей, что искал. — Я возьму? — показал силиконовые формочки для льда.

— Конечно, мой зайчик, — кивнула Ирка. И улыбнулась. Риша! Ирку-младшую он звал Риша. То есть отец назвал её Ириша, но Андрей услышал Риша, так и запомнил. Так и прижилось. — Ох уж эта Риша, — покачала она головой, когда Андрей убежал.

— Жаль, что ты не едешь, — допил свой чай Вадим.

Ирка не ожидала, что он резко встанет, когда сама начала подниматься.

Что они нелепо столкнутся у обеденного стола.

Но она на него налетела, он её подхватил.

И пользуясь тем, что остались одни, не отпустил.

— Это необязательно, — сказал Вадим. — Убеждать всех, что ты его любишь.

Ирка усмехнулась.

— Так бы ты держал меня восемь лет назад, — упёрлась она подбородком в его плечо и оставила его замечание без ответа. — Прости, я вчера наговорила лишнего. Ты ни в чём не виноват, Вадим, — погладила она его по спине. — Я была не в себе.

— Все мы вчера были не в себе. Но клянусь, я бы хотел, чтобы он был жив.

— Мы бы все этого хотели, — выскользнула из его рук Ирка.

Чёрт бы тебя побрал, Вадим! Она так долго и так отчаянно себя убеждала, что в её жизни был только один мужчина — Пётр Северов. Один. Всегда. Просто она упустила момент, когда совершенно безрассудно влюбилась в собственного мужа, потому что всегда его любила. Просто любовь к Вадиму однажды стала не больше, чем автоматическим чувством. Просто всё остальное был долгий и извилистый путь, которым она шла к Петьке.

Так долго и отчаянно, что убедила.

Её номером один всегда был Петька — и точка. И нечего тут обсуждать.

Да, иногда она сбивалась с пути, тщетно пытаясь вырваться из замкнутого круга, по которому бегала, как цирковая лошадь. Иногда бросалась из огня да в полымя, как вчера, когда хотела переспать с отцом Вадима. Махала юбкой, как Эсмеральда, которую любили и священник, и горбун, и красавец.

Но потом Вадим наклонялся к её лицу, касаясь дыханием, или нечаянно прижимал к себе, как сейчас, и всё теряло смысл. Тускнело, меркло, казалось ненастоящим. Хотелось обо всём забыть и остаться. В его руках. Навсегда.

Хуже всего, что он чувствовал то же самое. Только был честнее. Не метался. Не сомневался. Не врал ни другим, ни самому себе.

«Мне жаль», — сказал он ей и семь лет спустя, что на их тайном языке значило «люблю тебя».

И ещё через год, когда развёлся с женой, повторил также уверенно:

— Потому что я люблю тебя, Ир. И лучше буду один, чем с женщиной, которая заслуживает лучшей участи, чем я. Пусть она будет с тем, кто оценит её по достоинству. Я потерян для неё. Я потерян для всех. Я — твой.

Что-то не понравилось Ирке тогда в его словах. Что-то настолько неуловимое, что она даже не смогла определить что. Может, мрачная решимость, с которой он это сказал. Может, непреклонный взгляд. Лицо — волевое, решительное. А может, просто бездушная заученность фраз, чёртов пафос.

Ирка не поняла, но почувствовала. И запомнила.

Чёрт, ну почему она не родилась мужиком? Почему всё время становилась предметом чьего-нибудь вожделения? И всё время ей приходилось или отбиваться, или быть отвоёванной.

За неё сражаются, как за кусок мяса — и победитель получает всё, а остальные кружат акулами у плота, с которого ей никуда не деться.

— Прости, что не могу ответить тебе взаимностью, — ответила ему тогда Ирка.

С тех пор как вышла замуж за Петьку, она всегда так отвечала Вадиму.

И сейчас открыла посудомоечную машину, лишь бы на него не смотреть и чуть слышно повторила:

— Я люблю Петьку.

Я. Люблю. Петьку.

— Я помою, — забрала у Вадима из рук кружку мама, что снова вернулась на кухню.

Вадим поблагодарил, похвалил блины и вышел.

— Петькина бабка передавала привет, — гремела Ирка посудой, разбирая посудомойку. — Я к ней вчера вечером заезжала.

— Как она? — мыла кружки мама.

— Плохо. Но держится.

— Может, нам её забрать? Что она там всё одна да одна.

— Она не одна, она с Нюськой. И сама знаешь, она людей не любит, а детей особенно.

— Да, она та ещё ведьма, — усмехнулась мама.

Ирка засмеялась.

— Ведьмой она зовёт меня. Ладно, пошла я собираться, да надо ещё сегодня съездить в одно место. — Ирка уже вышла, но потом вернулась. — Нет, — шёпотом сказала она. — Это было бы совершенно аморально и безнравственно — закрутить роман с Борисом Викторовичем, ведь он дед Андрея, хотя вряд ли меня бы это остановило, но просто нет.

Я люблю Петьку.

Глава 14

— Хочешь, я поеду с тобой во Владивосток? — спросил Вадим, когда Ирка при полном параде вышла из дома.

Он загружал в багажник детский велосипед и прочие вещи, что решил взять с собой Андрей.

— Нет, — покачала головой Ирка. — Я сама.

Вадим понимающе кивнул.

— Ну давай хоть подвезу. Всё равно едем через весь город.

Ирка подумала и согласилась.

— Ура! Мама с нами! — обрадовался Андрей.

Она обняла главного мужчину в своей жизни, взъерошила непослушные вихры. Послюнявив палец, стёрла со щеки чернильное пятно. Поправила загнувшийся воротничок рубашки (как у папы). Ей казалось смешным, когда вся семья одевается в какую-нибудь шотландскую клетку или розовые рубашки-поло, но Андрей упорно носил строгие костюмы «как папа», или любимые Вадимом худи с капюшонами и уже приноровился сам завязывать волосы в хвостик.

Но зря Ирка думала, что теперь папу он любит больше, чем маму.

Больше всего он любил, когда они втроём.

— Если освобожусь пораньше, приеду, — пообещала Ирка, выходя в центре города из машины.

И уже пробираясь коридорами судебно-медицинского бюро к кабинету Громова, подумала, как было бы здорово поехать с ними на Заимку. С ними двумя: Вадимом и Андреем.

Да хоть бы и со всеми остальными.

Ей плевать, как будет выкручиваться Борис Викторович. Он сказал «это мои проблемы» и это, чёрт побери, его проблемы. Не надо было вываливать их на Ирку. И не надо было отказывать Петьке.

Впрочем, в том, что он признался, был и плюс — больше Ирке не придётся стыдливо опускать глаза при встрече. Наверное, она должна была его выслушать, чтобы понять: он, бесспорно, великолепен, но нет. Потому что он отец Вадима. Потому что для неё это не пустой звук. В этой реальности они никогда не будут счастливы, не смогут, как бы не пытались себя обмануть.

И она больше никого не хотела хоронить, чтобы ей не из кого было выбирать.

Ирка постучала в открытую дверь. Поздоровалась. Оглянулась.

— А Виталий Геннадьевич?

— Громов? — развернулся в кресле от монитора совсем молодой мужчина. Лет двадцати пяти. Наверное, сразу после института. Симпатичный, прям хорошенький. Снял очки.

— Да, Громов, — кивнула Ирка, глядя, как он трёт переносицу и ужаснулась, когда вдруг поняла, что двадцать пять для неё уже молодой, а восемнадцатилетние мальчишки — просто дети.

— Так, он на пенсии, — ответил новый молодой судмедэксперт.

— На пенсии? — потрясённо выдохнула Ирка. — А как мне его найти?

— Не знаю. Позвоните. Он, скорее всего, дома. Я буквально вчера с ним разговаривал.

— А вы не могли бы, — посмотрела на него умоляюще Ирка.

— Ясно. У вас нет ни адреса, ни телефона.

Она отчаянно потрясла головой и подумала, что ведь и она для него уже стара — просто усталая тридцатилетняя тётка, которой что-то от него надо.

— Ладно, — он надел очки и потянулся к одному из телефонов, что, наверное, сохранились только в таких заведениях, как это — словно законсервированных во времени. Что двадцать лет назад на этом потёртом столе стоял этот красный телефон с диском и перемотанной изолентой трубкой, что десять, что сейчас.

— Виталий Геннадьевич, это Крылов. Тут к вам девушка…

Ирка перехватила трубку.

И спустя пятнадцать минут уже трезвонила в домофон плотно прикрытой тополями пятиэтажки.

Встреча вышла недолгой несмотря на то, что Громов был искренне рад видеть Ирку и поил вкусным чаем с сушками. О деле, что её интересовало, он ничего не знал. Вышел на пенсию три года назад, писал вторую книгу. Рассказал на эту тему анекдот:

— Вот выйду на пенсию. Закончу вторую книгу.

— О, вы пишете?

— Нет, читаю.

Он подарил Ирке первую и обещал узнать всё, что сможет.

Ирка открыла отпечатанные на плотной типографской бумаге «Записки судмедэксперта. На основе реальных событий», когда села в поезд.

Блаженно вытянулась на пахнущей свежестью постели в купе повышенной комфортности. Одна. Вторая койка пустовала.

«Всю жизнь я ищу и не могу найти ответ на вопрос: предопределена ли для человека встреча с бедой, или абсолютно случайна?» — начиналась книга, в которой каждая история была выделена отдельным рассказом и дополнена мудрыми и очень личными замечаниями судмедэксперта.

Ирка прочитала подряд штук пять, разных, порой леденящих кровь жестокостью, порой щемящих душу несправедливостью, и вернулась к рассказу про ревность.

Молодой офицер убил свою красавицу жену. Везде ему мерещилась измена, а потом она кому-то улыбнулась на празднике и это стало последней каплей — взмахом бритвы он уничтожил ту, что любил, изуродовал свою жизнь и оставил сиротами двух детей.

Ревность. Нет, это не просто прихоть, не просто плод воспалённого воображения, не просто человеческая слабость или чувство, которое невозможно контролировать. Ревность — это мотив, выделенный в Уголовном кодексе как квалифицирующий признак. Ревность — это личное.

Для Ирки — то, что разрушило их с Вадимом отношения.

То, с чем Ирка не знала, как бороться.

То, с чем Вадим справился. Сам.

После аварии, в которой чуть не погиб. После долгого курса реабилитации и психотерапии. Справился не только с ревностью, но и с другими травмами, что изломали его похлеще той аварии.

Про аварию Ирка узнала от Вероники.

Не сказать, чтобы они стали подругами за тот год, что были знакомы, но Ирка искренне старалась. Искренне любила эту девочку, с которой любой мужчина был бы счастлив. С которой Вадим был бы счастлив, если бы… не Ирка.

Она просто до слёз расстроилась, когда он сказал, что они разводятся.

И как дура пошла Веронику поддержать, объяснить…

Глава 15

В тот день шёл снег. Наверное, уже не первый, но такой густой, пушистый, мягкий, что не хотелось уходить с улицы. Ирка стояла во дворе дома, что Вадим так и не продал.

Наоборот. Отремонтировал. Отреставрировал. Обновил. Привёз в него жену. Забирал в него сына. Даже отдал Андрею свою прежнюю комнату, где всё оборудовал по его вкусу.

Ирка ловила ртом снежинки, когда Вероника вышла, кутаясь в жутко дорогое длинное меховое манто из аукционного меха легендарной норки, густого и шелковистого с оттенком серебра в цвет её глаз. Конечно, его купил Вадим. А всё это про шубу узнала мама и, ревниво поджав губы, шепнула Ирке: «Вырядилась, как царица. А сними с неё шубу, отними мужика, и кто она? Крышечка от чайника?»

— Только не говори, что тебе жаль, — сказала крышечка от чайника вместо «здрасьте».

— Ну почему же, — сдула снежинку с рукава серийного и уже изрядно потрёпанного пуховика Ирка. — Мне жаль. Искренне. Я очень хотела, чтобы вы были счастливы, — посмотрела она на бывшую жену Воскресенского.

Куда уехал Вадим в тот день, Ирка забыла. Кажется, улетел в Японию, где создавали мангу по его игре, на очередные трудные переговоры. Но куда бы он ни полетел — Ирка точно знала, что его нет, а Вероника уже подписала документы и собирает вещи.

— Возможно, и хотела, — пожала плечами Вероника. — Наверное, у тебя и правда, не было причин меня ненавидеть или ревновать, ведь Вадим никогда не скрывал, что меня не любит.

Всё было совсем не так. У Ирки была масса причин любить эту девочку.

Вадим никогда не изменил бы ей с Иркой. Не потому, что Ирка никогда бы этого не допустила, а потому что он поклялся этого не делать. Каким бы он ни был, две вещи он умел бесспорно: держать слово и выполнять обещания. И эта клятва зубами дракона отделял его от Ирки.

Два оборонительных рубежа: зубы дракона и ров с крокодилами — его жена и её муж.

Две полосы препятствий. Два гаранта, что им больше никогда не быть вместе. Две крепостных стены, за которыми Ирка была надёжно спрятана. Но одна внезапно пала — и это не могло Ирку не расстроить.

Ирка стала в два раза уязвимее. Вадим в два раза доступнее, если угодно. Опаснее, если точнее.

— Ты не права, — смахнула Ирка снег с лавочки и села.

— Да, я предвзята, — села Вероника рядом, — но у меня есть причины. Ведь он решил разбиться из-за тебя.

— Ну начинается, — тяжело вздохнула Ирка.

Эти истории, когда мальчики из-за неё прыгали с моста, вешались, резали вены и творили всякую дичь, она слышала с детства. Она же ведьма. Она сводила с ума. Она привораживала.

— Все его коллеги, партнёры, знакомые, да все, кто его знал, даже полиция, посчитали, что это либо покушение, — настаивала Вероника. — На треке Вадим всегда брал одну и ту же машину и приезжал в один и тот же день. Либо несчастный случай. Скользкое покрытие, дождливый день, туман, — она тряхнула волосами, уложила их на грудь. — Но я точно знаю, что он сам.

— Что сам? — усмехнулась Ирка.

— Сам повернул в ограждение и выжал до упора газ.

— Это он тебе сказал? — смотрела Ирка на её льняные волосы, что засыпал снег.

— Нет, — покачала головой Вероника. — Но, когда мы познакомились, я в жизни не видела более одинокого человека. Его единственный друг — электронный помощник. И не одного живого существа, что любило бы его беззаветно и бескорыстно. Ни родных, ни друзей, ни цветка, ни кота. Не говоря уже о девушке. Они словно перестали для него существовать, настолько он был разрушен. Тобой.

Ирка молча покачала головой. От её слов было больно: они очень походили на правду.

— Все чего-то от него хотели, но никто ничего не давал, — продолжила Вероника. — Ничего из того, в чём он действительно нуждался. Ведь, по сути, нужен всего один человек рядом, чтобы всё обрело смысл. А когда его нет, ни деньги, ни все те великолепные вещи, что он создал, воистину гениальные, революционные — не радуют и не вдохновляют. Он целыми днями гонял по кругу «Если» и не столько дописывал и исправлял, сколько просто жил в своей игре, в вашей с ним несостоявшейся жизни, создавая бесконечные развилки, задавая вопросы, на которые нет ответов. Игра ему не помогала, а только больше запутывала, зарывала вглубь собственных переживаний, пока в итоге он не потерял смысл.

Вероника вздохнула и смахнула с волос снег.

Ирка почувствовала себя Анфисой.

Однажды, когда Вадим рассказывал про свою первую девушку, Ирка сказала, что Анфиса относилась к нему потребительски. Вместо того чтобы поддержать с Бауманкой, тянула Вадима в Питер. Вместо того чтобы реально оценить его талант и возможности, пыталась их обесценить. И вместо того, чтобы в него верить, предпочла тешить своё самолюбие и пользоваться.

Ирка могла, должна была стать той, кто пошлёт на хрен свою гордость, простит всё и посвятит ему жизнь. А не будет чёртовой Натальей Гончаровой, из-за ветрености которой погиб Пушкин.

Она могла, должна была стать той, кто оценит масштаб его гения, а не будет носиться со своими жалкими обидами.

С Гончаровой, конечно, всё было неоднозначно, Аврора бы сейчас с Иркой поспорила, что Наташа была не виновата, но Ирка знала, насколько виновата она. Перед ним, перед сыном, а возможно, и перед всем человечеством, особенно играющим в компьютерные игры.

Как мелко она мыслила. Как близоруко судила. Как недальновидно поступала.

Господи, как хорошо, что он не погиб!

— И ты думаешь, он решил, что так будет лучше: машину в стену? — засунула Ирка руки в рукава, её знобило.

— Вряд ли он прям «решил», — пожала плечами Вероника. — Просто в тот миг, наверное, это показалось ему выходом.

Глава 16

— Я где-то читала, — соврала Ирка. На самом деле ей рассказал об этом отец Вадима, — самое страшное для любого гения — социальная изоляция. Они страдают от неё всю жизнь, с самого детства. И часто заканчивают… плохо, — не смогла она произнести «самоубийством», — потому что их не понимают. Гений обречён на одиночество.

Наверное, пыталась себя оправдать Ирка. И, наверное, не нуждалась в оправданиях. Может, она не гений, но ведь и её чувства, и её жизнь важны. Может, и не нужна она была Вадиму другой — покорной, послушной, слабой. Как не нужна оказалась покладистая Вероника со всеми её ламинированными волосами, дорогими шубами и овечьей жертвенностью.

— Может быть, — вздохнула Вероника. — Ты не подумай, что я обижаюсь. Я в любом случае была просто костылём. Я рада, что теперь у него есть сын и есть ради чего жить. Но, хочешь обижайся, хочешь нет, я считаю, это ты виновата. И если бы он погиб — это было бы на твоей совести. Это полностью твоя вина.

— Моя?! — подскочила Ирка.

— Ты не просто разбила ему сердце, ты его сломала, — встала следом за ней Вероника. — И сейчас тянешь вниз.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты знаешь, куда он возил свою первую девушку на свидание? — усмехнулась Вероника.

— Нору? Понятия не имею.

«И знать не хочу. Чёртова сука украла все его разработки, разбила ему сердце и потом ещё пыталась взломать систему безопасности и отсудить половину компании», — подумала Ирка.

— В Париж. — Видимо, ни черта не знала про Нору Вероника. — Они каждый месяц выбирали длинные выходные и куда-нибудь летали. В Рим, Вену, Венецию, Стокгольм. А куда он ездил с тобой? Он в Москву тебя с трудом вытащил. И теперь перебрался в это захолустье. Он! — взмахнула она рукавами, словно Василиса Прекрасная. Того и гляди или озеро с лебедями наколдует, или обглоданной костью в лоб залепит. — Человек, покоривший мир. Человек, который говорит на пяти языках и, наверное, ещё столько же понимает. Человек, которому открыты все двери. Чья компания стоит больше миллиарда долларов. Вадим Воскресенский! Сидит в тайге, в жопе мира и неизвестно чего ждёт, потому что ты не оставила ему выбора.

— Я не оставила?! Я его сюда не звала… — начала было Ирка, но Вероника перебила.

— Господи, да заткнись ты! Что он вообще в тебе нашёл? Грубая, необразованная деревенская баба, которой ничего не интересно, кроме пожрать и потрахаться. Да, красивая. Но насколько ещё хватит твоей красоты? На год, на два? А что потом?

— Тебе не всё равно? — скривилась Ирка.

— Будешь? — вдруг спросила Вероника, достав из кармана манто сигареты.

— Нет, — мотнула головой Ирка.

— Не возражаешь? — достала та из того же кармана зажигалку.

— Да мне будет по хер, даже если ты застрелишься.

Вероника закурила. Её хватило всего на пару затяжек, а потом снова понесло.

— Ты рушишь всё, к чему прикасаешься, — закончила она свою эпическую речь.

Ту самую, где было:

Ты проклятье! Злое проклятье. Отрава. Порча. Ты врёшь мужу. Ты разрушила Вадима. Ты отравила жизнь Борису.

Когда дошло до откровений о Борисе Воскресенском, Ирка ей снова возразила:

— А при чём здесь Борис? С Борисом у нас ничего не было и не может быть.

— Ну почему же не может, — засмеялась ей в лицо чёртова стерва. — Вадим тебя как раз понял бы. Он семь лет с этим жил. Семь лет думал, что ты воспитываешь его брата, а не сына. Он почти смирился. Почти принял. Почти перестал тебя ненавидеть. А потом ты взяла и всё испортила: оказалась лучше, чем он о тебе думал.

— Да, люди часто разочаровывают, — усмехнулась Ирка.

Она и не подозревала, сколько злобы может таиться в хрупкой нежной девочке, что, казалось, заглядывала Воскресенскому в рот. А может, это было сиюминутное: Вероника искала виноватых, а Ирка как никто на эту роль подходила.

— Только не носись с ним как с больным щенком, — высказав всё, что так долго копила, закончила Вероника, возвращаясь в дом.

Ирка хмыкнула.

— Да пошла ты со своими советами!

— Только учти, он не такой, как был, — словно не слышала её Вероника. — И не такой, каким кажется. Каким бы ты его ни знала, Вадим изменился. Такие перемены не даются легко, но он стал другим. Смелее, злее, опаснее, — сверлила её взглядом Вероника. — Чем труднее ему будет, тем упрямее он будет добиваться чего хочет, — словно предупредила она. — А всё, чего он хочет — это не ты, а отомстить тебе.

Вероника ушла. А не на шутку разгулявшийся снегопад вдруг вытолкнул в круг света от фонаря Петьку.

— Плохо же она тебя знает. Только не носись с ним как с больным щенком, — зло передразнил он. Зло хрустнул сжатыми в кулак пальцами, словно собрался кого-то бить. — А сама-то! Поджала бы лучше хвост, а не умничала.

— Давно тут стоишь? — протянула к нему руки Ирка.

— Достаточно. Лживая сука! — разорялся он.

— Почему лживая? — удивилась Ирка.

— Потому что врёт, — зло сплюнул Север. — О том, что наставила Вадику рога, она тебе рассказала? — Ирка округлила глаза. — Так и думал. Она ему изменила, Ир. Но тебя зато учит жизни, коза облезлая.

— Как изменила? С кем?

— Да какая разница! — отмахнулся Север. — Вроде с бывшим. У Вадика оказались с ним какие-то дела, он его пригласил на встречу, а потом они…

«Пригласил? Сам?! Оказались дела?» — обомлела Ирка, не веря своим ушам, тряхнула головой.

— Не понимаю, ты-то чего злишься? — смахнула с Петькиных волос снег.

— Точно не понимаешь? — подтянул её к себе Север.

И был прав: понимала — один из оборонительных рубежей пал.

Но что-то ей подсказывало, не просто пал — Вадик его устранил…

Глава 17

Ворочаясь на полосатых простынях с отметкой РЖД без сна, Ирка думала о Вадиме.

Она спросила его потом про аварию. Про измену жены спрашивать не стала, побоялась, не смогла, да, собственно, и Петька с ней поделился не для того, чтобы она тут же всё выболтала Вадиму. А про аварию спросила:

— Ты сам?

— Конечно, нет, — ответил Вадим. — Глупо пытаться покончить жизнь самоубийством на спортивном треке. В машине, специально оборудованной на случай аварии рамами жёсткости и дополнительными привязными ремнями. Уж точно я бы выбрал что-нибудь понадёжней, чтобы умереть, а не остаться инвалидом. Обречь себя до конца жизни на памперсы и инвалидное кресло — я, конечно, идиот, но не настолько же.

— Что же тогда случилось?

В морозном воздухе от их дыхания оставались прозрачные облачка.

Ирка привезла Андрея на музыкальные занятия, Вадим должен был забрать. В сквере у музыкальной школы они и прошли прогуляться, пока Андрей на радость или ужас преподавателя играл разученный за вечер ноктюрн Шопена в собственной обработке.

— Я просто не справился с управлением. Было скользко и ни хрена не видно, — пожал плечами Вадим. — Но я искренне благодарен за эту аварию провидению. Она помогла мне многое переосмыслить, на многое взглянуть другими глазами и, наверное, измениться.

«Измениться настолько, чтобы подложить жену к бывшему?» — подумала она тогда.

Да, он действительно многое переосмыслил. И сильно изменился. Говорят, этот процесс не имеет никакого отношения к возрасту, но он стал взрослым. А она?

Ирка вспомнила, как он гнал однажды по трассе. Как вспыхивал порохом, стоило другому мужику оказаться в зоне её видимости. Как ревновал её к Северу, к отцу, к каждому столбу.

А она… скучала по его ревности.

Определённо её надо было сжечь на костре. Повесить, как чёртову Эсмеральду. Он прошёл такой трудный путь, прошагал как паломник, принял свою схиму, выдержал испытание своей женитьбой, её замужеством, отцовством, выполнил все обеты, что дал, а она… она любила его пороки.

— Ты любишь не его пороки. Ты любишь его таким, как он есть, — возразила Ирке Аврора. — Со всеми его недостатками.

К утру в дорогое Иркино купе так никто и не сел — она ехала одна и увидев, что Аврора в сети, набрала подругу.

Её малышке шёл второй годик, и Катюша (Екатериной дочь назвал Демьян) уже говорила «мама», «папа», «дай», ещё около двадцати слов и была чудесным образом похожа и на маму, и на папу, который, конечно, души в ней не чаял. Аврора как раз её кормила.

Под мерный стук колёс Ирка слушала, как лепечет маленькая Катя и невольно улыбалась.

— Не ищи ты его, Ир, не ищи, — тяжело вздохнула Рорка, когда Ирка рассказала ей новости про Петьку. — Я рада, что он жив, и что все твои сомнения оказались небеспочвенными. Но что бы там ни было, он всё тебе написал. Это как последняя воля — нравится тебе или нет, её надо исполнить.

— Просто ты его не любишь, — вздохнула Ирка, когда Демьян забрал у Авроры малышку и они остались вдвоём.

— Не люблю? — задумалась Аврора. — Может быть. И я, наверное, могла бы назвать кучу причин, почему. А ещё почему он не тот человек, что тебе нужен, но не буду. Просто между Вадимом и Петькой, я выбираю Вадима. Поэтому, если вдруг ты устроишь голосование, мой камешек — чёрный, — улыбнулась она. — И кучерявый.

— Кстати, а почему ты перестала его звать Петюня?

— Потому что, когда он был Петюней, он был мой, а Петька — твой.

— Я всё равно его найду, — сказала Ирка буднично, потому что вопрос это был решённый. — Мне знаешь, что не нравится? Что я, как лабораторная крыса в чёртовом лабиринте, где выхода в принципе нет. Куда бы ни повернула — всё тот же грёбаный лабиринт.

— О чём ты? — нахмурилась Аврора.

— О том, что Петька меня не спросил, когда самоустранился. А кого без него могу выбрать я? Какие у меня варианты?

— Ну, да, сказать Воскресенскому: «Извини, мне никто не нужен или нравится другой» вряд ли получится. Но и зачем?

— Угу, — кивнула Ирка. — Вот именно: зачем мне кто-то другой? Вадим отец моего ребёнка, он два года терпеливо ждал. — «Вот только чего интересно? И ждал ли, или это был план?» — всё время ловила она себя на крамольных мыслях. — Он развёлся с женой, был рядом, когда мне было тяжелее всего. — Да, чего уж. Это он занимался всем, когда она, оглушённая горем, не могла ни есть, ни спать, ни заботится о ребёнке. — И Петька не просто отошёл в сторону — он уступил дорогу Воскресенскому. Ему и никому другому. Не удивлюсь, если втайне от меня даже пригрозил Вадику, чтобы ни волосок не упал с моей головы. Или они даже договорились, ударили по рукам.

Ирка глубоко вздохнула и неожиданно заметила, что бетонная плита, которую словно положили на грудь, когда её муж погиб, стала легче. И омертвевшее тело, и окаменевшая душа словно ощущали покалывания, болезненные, но живительные, как в онемевшей руке, когда начинает поступать кровь.

Она оживала, чёрт побери!

— Я не знаю, что у Севера были за причины так поступить, — категорично хмыкнула Аврора, когда-то любившая Петьку, но теперь словно в отместку, замечавшая лишь его недостатки, — то, как он поступил с тобой — это жестоко и подло. С тобой, с Андреем, с собственной бабкой.

— Бабке он прислал письмо.

— Когда? Когда она уже похоронила единственное дорогое, что у неё осталось — внука?

«Кстати, а когда? — невольно задумалась Ирка. — И как она получила письмо, что он прислал? Откуда оно пришло?». Ирка ведь не спросила.

— Он всегда поступал с тобой жестоко и подло, но ты упорно этого не замечаешь. Это он выложил в сеть твои обнажённые фотографии. Он наговорил Вадиму, чего не было. Он опорочил тебя в его глазах. Макееву до сих пор за это икается, а с Севера как с гуся вода. И он снова тебя подставил — бросил. Понимаешь, не умер — бросил.

Глава 18

«Он убил ради меня!» — рвалось из груди, но Аврору, наверное, и это бы не убедило.

— Он прекрасно понимал, как нам всем будет больно и трудно, но другого выхода у него не было, — ответила Ирка.

— А ты, как обычно, его защищаешь, — хмыкнула Аврора. — Что бы он ни сделал, молодец.

— Он мой муж! И я буду его защищать, даже если он будет неправ. Особенно если будет неправ. Всегда! — почти выкрикнула Ирка. И хотела напомнить подруге, как та защищала своего профессора Романовского, когда Аврору чуть не посадили и она узнала, что муж ей изменяет. Как «Он мой муж!» было её едва ли не единственным аргументом. Но не стала.

— Поверь, Аврора, если он так поступил, значит, другого выхода не было, — выдохнула Ирка.

— Ну не было и не было, — миролюбиво отступила Аврора. — Бери уже своего Воскресенского и не жди подарочной упаковки. Не ищи добра от добра, Ир. Или ты всё ещё мечешься?

— Я не мечусь, Рор. Я еду за Петькой. Я с ужасом думаю, как он там один, где бы он ни был. Без родных, без друзей, без денег, без работы, без документов. В чужой стране. Может, он остался калекой после ранения, поэтому не хочет, чтобы я видела его таким. Он не допустит, чтобы с ним беспомощным нянчились. Может, ему невыносимо трудно и больно, но он не посмеет признаться. Не взвалит на меня это. Ему даже здесь никто не помог, никто и не знал, что он чувствует, о чём тревожится, под какие горы подставил плечи.

— Но это же не любовь, Ир, — обречённо вздохнула Аврора.

— Да к чёрту любовь! Я должна знать, что он в порядке. И позаботиться о нём, если нет. Ты же помнишь: в горе и в радости. Тогда и будет видно, что любовь, а что нет.

— Это же как-то называется… э-э-э… не могу вспомнить… — протянула Аврора.

— Что имеем — не храним? — хмыкнула Ирка.

— Вроде того, — согласилась Аврора. — Что-то из психологии. Когда после смерти человека начинают идеализировать. Поэтому, говорят, что живые не могут конкурировать с мёртвыми.

— Это не мой случай, — упёрлась спиной в стену купе Ирка и догадалась: — Всё ещё считаешь меня виноватой?

— Да, Ир, — вздохнула правильная Аврора. — Прости, но ты была не права. Я не говорю, что Воскресенский безупречный — вы оба наломали дров. Но если бы ты ему тогда не соврала, многое было бы по-другому.

— Вот только никто не знает как: хуже или лучше, — как обычно, не согласилась Ирка. — Иногда ошибку надо совершить только ради того, чтобы понять, что это ошибка, — процитировала она чьи-то слова, что сказал ей как-то её маленький умник.

Как и Вадим, его сын — кладезь умных мыслей. Только Андрей помнил автора, а Ирка — забыла.

— Я не говорю, что была не виновата. Виновата, ещё как, но, знаешь, может, мы избежали большей беды. И я чертовски задолбалась всё время оборачиваться и думать, где что надо было сделать не так. Уже всё, что сделано — сделано. Мы открыли ту дверь, где хранили былые обиды, осталось вынести оттуда хлам, вымести мусор и проветрить. У меня ушло восемь лет на то, чтобы простить Воскресенского и те же восемь, чтобы заслужить его прощение.

— Вот и не рушь это. Пожалуйста, Ир! Начните заново. Прекрати цепляться за Петьку. Даже он понял, что ему лучше уйти. Прекрати прикрываться его смертью как щитом. Ты никому ничего не должна. Ты — свободна. Понимаешь?

— Как никто, — намотала волосы на палец Ирка. — Свободна для Воскресенского.

— А ты разве не этого хотела? — устало выдохнула Аврора.

— Может, и этого. Но это не моё решение, — оценив посечённые концы, она отбросила волосы за спину. Надо срочно стричься и приводить себя в порядок. Хватит! — Это он переехал ближе к сыну, он развёлся с женой. Они с Петькой за меня словно забились. А я — просто приз. Петька не спрашивал, нужен ли мне Воскресенский. И Вадима два года назад попросила мне помочь ты. Понимаешь? Я не говорю, что это плохо. Я говорю, что, возможно, ему тоже нужно понять, правда ли он этого хочет — быть со мной, а не упираться, как когда-то упиралась я, считая его мужчиной своей жизни.

— Думаешь, ты для него запретный плод, который сладок пока запретный, — наконец поняла Аврора, что хотела сказать ей Ирка.

Да. Но Ирка подумала и о другом.

«Предопределена ли для человека встреча с бедой, или абсолютно случайна?»

А что, если Вадим действительно решил отомстить? Ей, Северу? Что, если его любовь всё же переросла в ненависть и всё это хорошо продуманный план? Именно об этом говорила Вероника. Именно это имела в виду Иркина бабка, когда сказала «он не он». Именно это почувствовала Ирка, когда Вадим, словно заучено твердил ей: «Я — твой».

И Вадим знал, что Север их увидит, когда нагнулся её поцеловать. И знает, что Ирке некуда деться. Ров с крокодилами тоже пал — Север её бросил…

— Почему вы оба думаете, что, когда я говорю «нет», то имею в виду «да»? — орала она на Петьку в ту самую ссору.

— Потому что ты имеешь в виду «да, только не сейчас», — ответил ей Петька. — Я двенадцать раз предлагал тебе выйти замуж, и ты одиннадцать раз сказала «нет», а на двенадцатый согласилась.

— И жалею об этом, — ответила она в сердцах. Надо же, он считал!

Север засмеялся. Как обычно смеялся на все её «громкие заявления», только глаза его больше не смеялись.

— Надо было и двенадцатый раз сказать «нет», — задрала подбородок Ирка.

— Я бы спросил в тринадцатый. И однажды ты бы сдалась.

— Нет, я бы стояла и смотрела, как ты пялишь Зайцевой на толстый палец моё узкое кольцо.

— Я бы напялил. Только что бы делала ты? Без меня? Сатанела от одиночества и недотраха?

— Ах, боже мой! И правда, как бы я жила без твоего хрена. Ты же у нас с хреном один на всю округу. Остальные так, в штанах для красоты носят.

— М-м-м… истосковалась по хрену Вадика? Ну так беги, он теперь свободен. И для тебя двадцать четыре на семь доступен. Или ждёшь моего разрешения?

— Считаешь, можешь мне что-то позволить или запретить? Возомнил, что ты за меня решаешь?

— Я не возомнил, я решаю. И пока я твой муж, твоя честь — моя честь, а твой позор — мой позор. Хочешь загулявшей кошкой задрать хвост перед Вадиком — иди. Я решу это не с тобой. Не тебе переломаю руги и ноги. И пусть это будет последнее, что я сделаю, но ему тоже не жить.

Ирке не пришло бы в голову — изменить Петьке. И он знал, что она его дразнит.

Но она точно знала, на что он способен...

— Ну, всё подъезжаем, — выглянула Ирка в окно. — Демьяну привет. Катюшу поцелуй в пухлую щёчку за тётю Иру, — чмокнула она трубку и выключила телефон.

Глава 19

Летний Владивосток встретил хмарью.

Мелкий дождик, морось. Чилима, как называют его местные.

Ирка не любила Владивосток. Владивосток — портовый город. А слово «портовый» не ассоциировалось у неё ни с чем хорошим. Кабак. Трактир. Бордель. Грузчики. Матросы. Шлюхи.

А теперь, когда её моряк погиб, не любила ещё больше.

Она, собственно, и была-то здесь только в детстве с родителями, да год назад с Петькой. Но любовь или есть, или нет. И к местам это тоже относится, какими бы прекрасными они ни были.

Год назад был самый разгар их семейных отношений, если так можно сказать, хотя и звучит по-дурацки. Петька, наконец, успокоился и осознал, что ему больше не надо ни с кем за Ирку сражаться. Ирке понравилось быть его женой, как он и обещал, и она отвечала ему полной взаимностью.

Им было так хорошо вместе, что не хотелось расставаться.

И она поехала провожать его во Владивосток.

— Там будет много народа, и я буду занят, — предупредил Петька.

— Я всё равно поеду, — повисла на нём Ирка, млея от его запаха, его тепла, его золотого загара.

— Хорошо, — согласился он. — Тогда полетим, — предложил он самый короткий путь. Сам снял гостиницу. И сам купил билеты на самолёт: два туда и один обратно.

У них было два дня в городе. И Петька возил Ирку по своим любимым местам.

Ей понравилось два.

Китайская чифанька. Недорогая кафешка, забегаловка, одна из самых старых в городе.

Типичная, классическая, махровая чифанька, где порции — огромные, интерьер — с позолотой и красными фонариками, а цены словно застряли в прошлом веке.

Салат «Харбин», свинина в кисло-сладком соусе, жареный шелкопряд с красным перцем.

Бананы в карамели и кольца кальмара Ирка запивала китайским пивом и хоть не была большой любительницей китайской еды, не могла не отметить, что не ела ни того ни другого вкуснее.

Вторым местом, куда они ездили на следующий день, стала устричная ферма в бухте Воевода.

После экскурсии они ели нежнейших устриц, обсуждали особенности личной жизни морских гадов, что им рассказали на экскурсии, и жалели, что с ними нет Андрея.

Всезнайке непременно бы понравилось, что за одну минуту можно съесть двести тридцать три (мировой рекорд), а за час почистить восемьсот восемьдесят устриц. Из разрезанного на три части и брошенного обратно в воду трепанга вырастет три — у него феноменальная способность к регенерации. А гребешки по краям мантии имеют до ста пар глаз.

На третий день, что выдался самых холодным, Ирка пришла на причал, чтобы проводить своего капитана.

Серый военный корабль с пристани казался огромным. В утреннем воздухе висел тяжёлый туман. Ирка зябко куталась в куртку и выглядывала Петьку, что сновал туда-сюда, отдавал какие-то распоряжения и казался почти неуловимым.

Вокруг царил хаос, до отплытия оставался час, но Ирка твёрдо решила стоять до победного.

— Ты как? — сам нашёл её Петька. — Прости, я говорил, у нас будет не больше пары минут.

— Ничего, — поправила его шикарную чёрную форму Ирка. Он выглядел просто ослепительно. — Я буду махать тебе рукой.

— Я буду занят и вряд ли смогу тебе ответить.

— Неважно. Ты будешь знать, что я здесь. Желаю тебе счастливого пути. Буду молиться, чтобы ты вернулся целым и невредимым.

— Ирк, — его глаза подозрительно влажно блеснули. Он прижал её к себе. Прижался лбом к её лбу. — Ты не представляешь, как мне это важно.

— Я представляю, — обхватила она его за шею. — Я люблю тебя, Север.

— И я тебя, — улыбнулся он. — Но ты ведь знаешь, что это ничего не значит.

Крепкие объятия. Последний поцелуй. Она с трудом оторвалась от его губ.

— Держи меня, а то я сейчас упаду, — сказала Ирка, когда их качнула толпа.

— У меня прямо противоположная проблема, — улыбнулся Север. Она скосила глаза на его ширинку. Пожала плечами: прости. Он покачал головой.

— Я буду скучать, — провела Ирка рукой по его кителю последний раз.

— Я позвоню, как только смогу, — заправил он за ухо прядь её волос.

— Обещай, что будешь осторожен, — вырвалось у неё.

Он удивился.

— Осторожность — моё второе имя.

— Это не ответ, Север. Обещай мне! — настаивала Ирка.

— Я буду стараться, — улыбнулся он.

— Я буду тебя ждать, — последнее, что она сказала ему в тот день.

«Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда», — крутилось в голове сейчас.

Она села на лавочку в каком-то сквере, где назначила встречу Коновалову.

Дмитрий Коновалов, а попросту Коновал, Петькин друг, с которым тот дружил со студенчества, был свидетелем на их свадьбе, а ещё занимался похоронами и всем остальным, когда Север погиб.

Ирка позвонила ему, едва вышла с поезда. Коновал ожидаемо начал заикаться, когда она сказала, что в городе, но встретиться согласился, а большего ей было и не надо.

В штатском, ветровке и джинсах, Коновалов выглядел как все нормальные люди. Не выспавшийся, потрёпанный, с залысинами на высоком лбу, явно с бодуна.

Всё же как мужчин красит форма, невольно подумала Ирка. Таким же полубухим Коновал был всегда, но в подтянутом парне в форме, она бы в жизни не узнала этого забулдыгу.

— Ир, я не расскажу тебе ничего нового, — начал он, упав на лавочку рядом с ней. Открыл бутылку минералки, всем своим видом давая понять, что она зря ехала.

— А мне не надо новое, Дим. Я хочу подробности.

Глава 20

Он вылакал почти половину, прежде чем ответить.

— Какие именно? — вытер рукой рот. Закрутил бутылку.

— Ну давай начнём с того, что я в курсе: вы ушли с флота в частную военную компанию.

Коновал не удивился.

— Ну, это было нетрудно.

— Трудно, Дим. Во всей этой суете, — откинулась на спинку лавочки Ирка, — я, конечно, плохо соображала, с каким именно командованием разговариваю и откуда пришли деньги. Но теперь разобралась.

Разобралась, что та поездка, когда она провожала Петьку, была последней в карьере капитана третьего ранга Петра Северова. Что Петька доработал срок по контракту, и едва тот закончился, сразу ушёл.

Коновалов пожал плечами.

— Клянусь, он сам. Я его не уговаривал. Скорее наоборот, это он меня совратил.

— Неважно. Просто расскажи мне, что это была за работа.

— Ну-у-у, — Коновалов тоже откинулся к спинке, вытянул длинные ноги, — на самом деле она не сильно отличается от той, что мы занимались на флоте. Капитан судна он и в Африке капитан судна. Хотя наши заказчики порой и думают, что работа вооружённой охраны — лёгкая прогулка нескольких бездельников с оружием на борту судна, где в избытке солнца, моря, еды и свободного времени. Но это ошибка. Правильно организованная охрана и сопровождение судна — сложный труд и высокая ответственность.

Бутылка громко зашипела, когда он снова её открыл.

— Заказчики, то есть люди, которые заказывают сопровождение? — спросила Ирка.

Коновалов хлебнул воды и кивнул:

— И платят за это приличные деньги.

— И сколько на судне человек?

— На наших с Севером по четыре члена экипажа во главе с капитаном и по четыре офицера охраны — четыре морпеха. Те круглосуточно ведут наблюдение: днём в бинокль, ночью — по приборам ночного видения, сверяют с данными мостика — от вахтенного матроса или капитана. Но самое опасное время суток — с пяти до десяти утра и с семи до десяти вечера.

— Почему?

— Линия горизонта сливается с небом, трудно понять, где небо, а где вода. Слепит солнце. Ну и человеческий фактор: утром ещё не проснулись, вечером — уже устали. Сомалийские пираты чаще выбирали для атаки вечер.

— Выбирали? Разве на вас напали не пираты?

— Это очень сложный вопрос на самом деле, — поболтал воду в бутылке Коновал. — Ты же знаешь, что официально с пиратством в Сомали покончили лет пять назад?

— Да, я читала, — кивнула Ирка. — Именно так везде и пишут. Но это не так?

— Не совсем так. То есть пиратов, тех чернокожих бедолаг, бывших рыбаков, с язвами на тощих ногах и красными от ката глазами, что лезут на борт по абордажным доскам со своих утлых судёнышек, раздирая о колючую проволоку животы, действительно с этой стороны Африки не стало. Людей не берут в заложники, за гружёные танкеры не просят выкуп в несколько миллионов долларов.

— А что стало?

Он взмахнул руками.

— Мы. Вооружённая охрана, за которую платит каждое из идущих по заливу и дальше вдоль восточного побережья Африки судно.

— То есть люди, которые раньше нападали на суда, теперь их охраняют?

— Люди, которые раньше обеспечивали босоногих рыбаков оружием и бросали им на всю команду тысяч по тридцать долларов за захват, теперь совершенно официально берут с каждого судна плюс-минус по пятьдесят и имеют в разы больше, чем раньше.

— То есть раньше это были миллион — два, но и судно удавалось захватить не каждое, а теперь это сотни судов, за охрану каждого из которых владелец платит?

— Ещё и благодарит, как тот пионер, за наше счастливое детство, — усмехнулся Коновалов. — И попробует он не заплатить. Вот так они победили пиратство: правительство Сомали и какие-то арабские шейхи. Но не надо забывать, — предвидя Иркин следующий вопрос «Кто же тогда напал?», сказал он, — что Сомали — охваченная войной страна. А в любой войне, как известно, есть минимум две противоборствующих стороны. Каждая из них под завязку накачана оружием, каждая преследует свои цели. В нашем случае парни попали под обстрел вооружённой группировки, которой был нужен сухогруз, что шёл в авангарде.

— А что было на этом сухогрузе?

— Оружие, которое оплатила другая противоборствующая сторона, условно назовём её так. Но это мы узнали уже после. Официально был заявлен какой-то нейтральный груз, металлолом и прочая дребедень. Дырявый старый сухогруз, который еле тащился. Его хорошо было бы поставить в хвосте, но почему-то руководство настояло, что он пойдёт первым, сразу за сторожевым катером, а мы люди подневольные.

— И он шёл сразу за Петькиным катером?

— Именно так, — вздохнул Коновалов. — Корабль Севера шёл во главе конвоя, мой — замыкающим.

— И сколько было времени, когда они напали?

— Вечер, около девяти. С Петькиного судна сообщили, что к ним пожаловала морская полиция Сомали. А потом они пропали с радаров.

— Почему?

— Их атаковали. С так называемого полицейского катера бандосы первым делом из гранатомёта снесли навигационную вышку, и связь пропала.

— И что делать, когда начинается атака?

Ирка представила себе уходящее за горизонт солнце, караван судов, во главе которого рассекает морскую гладь маленький юркий катер охраны. Сразу за ним медленный сухогруз с низкой осадкой и колючей проволокой по леерам, следом неповоротливые нефтевозы, похожие на кубики лего газовозы с шарами ёмкостей, замыкающем в колонне идёт ещё один военный катер. Именно это и называлось конвой.

Она просмотрела в интернете все ролики, что только нашла про сомалийских пиратов.

Про крейсер «Неустрашимый», что патрулировал эти воды под российским флагом.

Про захват датского судна всего полгода назад, когда с каждого утюга уже несколько лет звучало, что с пиратами покончено, правда, уже не в Аденском заливе, а в Гвинейском, с другой стороны Африки.

— Команда должна укрыться в «цитадели» — это специально укреплённое место под баком или в машинном отделении, — ответил Коновалов. — Охрана занимает огневую позицию, а капитан берёт управление на себя.

— И охрана начинает стрелять?

— Ну, после того как чёртовы бандосы сбили оба радара, на катере и на сухогрузе, парням практически не оставили выбора. Хотя в случае с пиратами, а мы до сих пор работаем по той же инструкции, стреляют, как правило, сначала мимо, демонстрируя оружие, и только если те намёков не понимают — на поражение.

— И что было в этот раз?

— Я точно сказать не могу, Ир. Я шёл в хвосте. Когда в катер Севера начали палить из гранатомётов, мой корабль ещё даже на горизонте не появился. Конвой — это огромный караван, который порой вытягивается на двадцать и больше морских миль — это огромное расстояние, в том числе и между кораблями, они идут не гуськом, они следуют курсу и видят друг друга только на экране приборов.

— То есть к тому времени, как вы подошли, корабль Севера уже расстреляли?

Глава 21

— Увы, — тяжело вздохнул Коновалов. — Первую атаку они отбили, к сухогрузу боевики подойти не смогли. Севера ранили. Морпехам тоже досталось, двоих ранили.

— Наших морпехов?

— Ну как наших. Из нашей охраны. Наши родные морпехи не сдались бы, а эти галлы, петухи французские, даже не викинги, и точно не русские богатыри, заверещали, что они на это не подписывались, оттащили раненных в цитадель и забаррикадировались вместе со всеми. В инструкции это называется «эвакуация персонала».

— И Петька остался один?

— Видимо, да. Я же говорю, связи не было. По приказу командира конвоя команда сухогруза тоже эвакуировалась, даже окна швартовыми заложили.

— И командир остался один? Раненый? — повторила Ирка.

Коновалов обречённо развёл руками.

— Он капитан. Он покидает судно последним.

— А как бы ты поступил на его месте?

— Тут был вариант уйти из-под обстрела и бросить сухогруз, на что, видимо, нападавшие и рассчитывали. Или маневрировать, отбрасывая их лодки волной и не давая подойти. Запаса топлива у абордажных лодок мало, до берега около восьмидесяти миль — конвой намеренно идёт далековато — если не смогли атаковать сразу, надо ретироваться. Так и получилось. В итоге они ушли ни с чем. И со злости, видимо, весь боекомплект расстреляли в катер, который к сухогрузу их так и не подпустил.

— А как вы отыскали его катер, если он пропал с радаров?

— По аварийному бую. У нас были координаты.

— Но тело так и не нашли, — смотрела на него в упор Ирка. — Я точно знаю. Я была на эксгумации.

Коновалов побледнел и коротко, едва заметно кивнул.

— Капитанская рубка сгорела, Ир.

Господи, она ещё и сгорела…

— Но он же мог спастись? — севшим голосом, едва слышно спросила Ирка. То есть она, вроде знала, что мог. И даже спасся. Только... — Его могли подобрать рыбаки. Он мог сам доплыть до берега. В конце концов, его могли прихватить с собой бандиты.

— Ир, — покачал головой Коновалов. — Рыбаки так далеко от берега не отходят, всё по той же причине — топливо. А проплыть сто пятьдесят километров, — он снова развёл руками. — Если бы его прихватили с собой боевики — это был бы лучший вариант. Тогда они потребовали бы выкуп. Пусть тем же оружием или деньгами, а потребовали бы. Но требование о выкупе так никто и не предъявил. И он… — Коновалов прочистил горло, — … не затем так отчаянно сражался, чтобы позволить взять себя в плен. Мы две недели его искали. Две недели опрашивали всех, кого могли, перевернули все прибрежные деревни, больницы, госпиталя, дома. Опросили всех, кого могли. Если бы был хоть один шанс…

«Две недели. Те две недели, что он не выходил на связь, пока мне не сообщили, что он погиб», — вспомнила Ирка.

— Но, если он был, этот шанс? — смотрела она на парня, что не хотел давать ей ложных надежд и она понимала почему: он там был и всё видел своими глазами.

— Это океан, Ир, — выдохнул Коновалов. — Огромный океан. Это не Светланская, — махнул он в сторону главной улицы Владивостока. — Это территория в десятки тысяч миль. Волна. Акулы. Да, мы не нашли тело. Но шансов спастись у него не было. Прости, но он погиб.

Сердце пропустило удар. И словно остановилось. Ирка думала не пойдёт, но оно всколыхнулось, упрямо отвергая мысль, что Петька написал чёртово письмо на всякий случай, заранее, если погибнет, чтобы она не сошла с ума от горя, чтобы… Чёрт его знает, о чём он думал, когда его писал! Чёрт его знает, кто его отправил. На почтовой марке (фото конверта, в котором пришло письмо, прислала Нюся, пока Ирка ждала Коновалова) она прочитала: Сомали, Могадишо.

— Это ты? — посмотрела она на Коновалова словно через прицел.

— Что я? — напрягся он.

— Ты отправил письмо?

— Какое письмо? — удивился Коновалов. Вполне искренне. По крайней мере, у Ирки не было причин ему не верить. Да и зачем бы он отправлял письмо, если всё это время и сам был уверен, что Петька погиб, и её не старался обнадёжить, скорее наоборот.

— Петькина бабка получила письмо. Впрочем, неважно, — отмахнулась Ирка. Она достала телефон. Открыла карту. — Покажи мне, где именно напали на конвой.

Коновалов раздвинул экран и ткнул пальцем. До берега было как до луны, но Ирка ничего не сказала, когда на карте высветился флажок, отмечая координаты, где погиб её капитан. В горле стоял ком. Казалось, она не сможет его проглотить, не сможет выдавить больше ни слова. Но смогла.

— Ближайший порт Могадишо?

— Да, столица Сомали. Именно туда и направлялся сухогруз с оружием.

— Я могу поговорить с его командой? С теми, кто стал свидетелем нападения?

— Команда из цитадели ничего не видела. А чёртовы галлы, — он усмехнулся. — Думаю, они нашли другую, непыльную работёнку, но я понятия не имею какую.

— Да плевать. Найди мне всех, кого сможешь.

— Может, старпом? Он уходил последним. Вернее, не хотел уходить. И вышел первым, когда всё затихло, а подбитый катер начал дрейфовать.

Ирка помнила старпома. Худой парень, похожий на скелет, обтянутый прокопчённой солнцем кожей. Он тоже был на похоронах. Но тогда Ирка не догадалась его ни о чём спросить.

— Старпом, матросы, морпехи, может кто-то с берега, с кем вы говорили. Кто угодно.

— Ир, — Коновалов хотел отхлебнуть воды, но Ирка посмотрела так, что Коновалов опустил бутылку. — Хорошо. Я узнаю.

— Буду ждать. Любую информацию, — кинула она.

Когда на следующий день, Ирка прямо с поезда приехала на Заимку, Вадим, которого она увидела первым, тоже имел неосторожность отхлебнуть воды.

— Куда ты едешь? — поперхнулся он. Закашлялся. Постучал себя по груди.

— В Сомали, — спокойно повторила Ирка.

— Мама! — увидел её Андрей.

— Мой котятки, — обняла Ирка подбежавших, жмущихся к ней детей.

— Привет! — подошёл Борис. Льняные брюки, лёгкая рубашка, седина на висках. Что-то сегодня в нём было итальянское: загар, Сицилия, коза ностра, пицца.

В загорелых руках он действительно держал три коробки пиццы.

«Папа вам не мама», — подумала Ирка, когда там же под зонтиком в уличном кафе они сели обедать. Пиццей.

Ирка, конечно, заказала бы детям что-то «правильное», но и сама в итоге съела три куска.

Чёрт побери, ей нужны силы, а то она тоже уже как скелет, обтянутый кожей.

И только когда дети снова убежали играть, рассказала о том, что узнала.

— И я еду в Сомали, — уверенно закончила Ирка свой рассказ.

Глава 22

— Ну, во-первых, это не обсуждается, — расхаживал по комнате Вадим Воскресенский.

По комнате, которая знала и видела так много, что Ирка её почти ненавидела.

Вся её жизнь прошла в этих декорациях, где менялись разве что мебель да обои, словно на сцене. И признаться, они начинали Ирку тяготить.

Этот подоконник, на котором она сидела, когда ждала Вадима и когда он ушёл и больше не вернулся. Эта кровать, что они купили с Петькой, и где, пытаясь забеременеть, Ирка лежала, задрав ноги на стену, как какая-нибудь «овуляшка», пока Петька ходил в душ. Эта вмятина на стене, куда она попала кружкой, метив Северу в лоб, но он, конечно, увернулся. И новая люстра, что Вадим уже дважды сбивал головой и сейчас, вышагивая взад-вперёд, рисковал снести в третий раз.

Но спасибо ему, что вопрос не стоял едет или не едет в Сомали Ирка, вопрос в том, едет ли с ней Вадим.

— Ты представляешь себе, что такое Сомали? — нагнетал Воскресенский.

— Нет, — свалила на кровать вещи Ирка, те, что думала взять с собой. Вытянула из-под них спортивные штаны, в которые собиралась переодеться. — Но какая разница. Я уже всё узнала. Можно заказать охрану. В аэропорту меня встретят, по городу будут сопровождать. И в любое место, которое я укажу, отвезут, только плати.

— И на каком языке ты будешь с ними говорить? На русском?

— Они предоставляют переводчика.

— С английского на язык сомали. С английского, Ир, не с русского.

— Да? Чёрт, — она села на кровать, так и сжимая в руках треники. Её уровень английского: умеет уходить не попрощавшись.

— Во-вторых, это мусульманская страна и вот в этом, — Вадим приподнял шорты, короткие, ещё и с прорехами в самых неожиданных местах (это же Африка, там жарко!), — ты не дойдёшь даже с самолёта до здания аэропорта. А скорее всего, тебя из него не выпустят. В целях твоей же безопасности.

— В-третьих, — он вернул на место джинсовую тряпочку, — это бедная мусульманская страна, в которой идёт война. Даже правильнее будет сказать, что Сомали — это не одна страна, которую ты видишь на карте, — Вадим ткнул в открытый ноутбук, в похожую на цифру семь загогулину на северо-востоке Африки. — Это несколько разрозненных государств, из которых более-менее безопасно только вот здесь, в Сомалилэнде, — показал он на верхнюю палочку цифры семь на экране, в левую её часть. — И то с большой натяжкой. То, куда собралась ты: Могадишо и прилегающие к нему деревни — самый эпицентр Гражданской войны.

— Тогда тебе лучше остаться. Пусть у ребёнка будет хотя бы отец.

— Нет, — наклонился к ней Воскресенский и покачал головой. — Или ты едешь со мной, или совсем, никак, никуда не едешь.

— Ясно, — встала Ирка. — Можно мне уже переодеться?

— Конечно, — взмахнул руками Воскресенский, треснулся головой о люстру, выругался и вышел.

— Конечно! — передразнила его Ирка, глядя на покачивающиеся над головой цветные стекляшки.

Но, конечно, она согласилась.

Не потому, что Вадим не оставил ей выбора. Чёрта с два! Она и сомалийца нашла с русским языком — парень учился в России, а потом вернулся в родную страну. И с девочкой, что там совсем недавно работала в госпитале, познакомилась в сети. Просто Ирка должна была с ним поехать.

Должна была позволить ему взять на себя ответственность.

Потому что им обоим нужна была эта поездка, как минимум, чтобы поговорить. Поговорить, проговорить, выговорить то, что так и не было сказано. Что останется с ними навсегда, и в конце концов, убьёт, как гниющая рана, если её не вскрыть, не очистить и не вылечить.

Это был их путь, а не её.

И они поехали вместе.

Ирка взяла отпуск без содержания. Маме и детям сказали, что летят в Москву: Вадим по работе, Ирка с ним за компанию. На самом деле из Москвы купили билеты сразу на Стамбул, а там турецкими авиалиниями в столицу Сомали.

И после коротких и лёгких проводов, дав себе всего неделю на сборы, сели в самолёт.

Вадим, конечно, купил билеты в бизнес-класс.

— Бл!.. А на кой хрен мне тогда вообще деньги, если мы не можем что-то купить, исходя не из цены, а потому что там удобнее, так быстрее, и тут безопаснее? — отвечал он на Иркины возражения, выбирая стыковочные рейсы, заказывая билеты, оплачивая отель.

Но она усмехнулась не от его громкого заявления, а от его «мы».

И снова усмехнулась, когда Вадим сказал стюардессе:

— Нам шампанское.

— Что и пальцы за меня загибать будешь? — не удержалась Ирка.

— А ты хочешь вино? Белое, красное? Или тебе просто нравится возражать? Или не нравится, когда решаю я? — Ирка ждала, что сейчас он скажет: «Когда за тебя решал Север, ты не возражала», но не дождалась. — Хорошо, давай закажем вино, — миролюбиво предложил Вадим.

— Мне, пожалуйста, белое, — ответила она.

— Но ты же раньше… — искренне удивился Вадим.

— Раньше — да. А сейчас будет неплохо, если сначала ты будешь спрашивать.

Объяснять, что шампанское слишком праздничный напиток, а праздновать им пока нечего, она сочла излишним. Как, впрочем, и то, почему раньше она только шампанское пила и любила, но больше не пьёт.

— Спрашивать даже в тех случаях, когда я уверен, чего именно ты хочешь? — уточнил Вадим. — Где мне лучше решить самому, или ты никогда не определишься?

Глава 23

— М-м-м… — посмотрела на него Ирка с интересом. — Ты знаешь, чего хотят женщины? — опустила она второй вопрос, хотя он был куда интереснее первого, и ей стоило бы спросить: «С чем я никогда не определюсь? С тем, кого я на самом деле люблю: тебя или Петьку? С тем, что нам пора быть вместе?» Но, когда Ирка поступала так, как от неё ждут?

— Только одна, — улыбнулся Вадим, блеснув сахарно-белыми зубами. — Я понимаю, чего хочет только одна женщина. И то не всегда. Но кое-что действительно понял. Поправь меня, если я не прав: в тот день, когда я ушёл, ты хотела, чтобы я остался. А когда сказала, что ребёнок не мой, хотела, чтобы я тебе не поверил. А я всё сделал наоборот. Когда надо было верить — не верил. А когда ты врала — принял твои слова за правду. Так?

— Хочешь сказать, я тебя запутала?

— Нет. Я хочу сказать, что, мне трудно понять, где правда, а где ложь, когда говорят одно, а делают другое.

Ирка, конечно, хотела с ним поговорить, но не думала, что он начнёт этот разговор, едва погаснет табличка «пристегнуть ремни» и они останутся одни — в бизнес-классе, кроме них, пассажиров не было.

С другой стороны, да какая разница когда.

— Я мужик, Ир, — повернулся к ней Вадим. — Для меня белое — это белое, а не пятьдесят разных оттенков. Нет — это нет, а не «на самом деле я имела в виду «да». Ты сказала: «Я не открывала аккаунт на сайте знакомств». Я сомневался, потому что система навигации показывала твой город, система безопасности — твой IP-адрес, на странице были твои фото, а в переписке звучали подробности твоей жизни и твои словечки. Но потом я убедился, что это не ты, понял, как был не прав и пришёл сказать тебе об этом. Мне было очень стыдно и безумно жаль, что я в тебе сомневался. Я решил, что больше никогда так не поступлю, и тут ты говоришь, что беременна не от меня, — он поднял руку, не давая ей возразить. — Мы сейчас вынесем за скобки Севера, что бы тот ни сделал, и твою подругу. Давай решим одно простое уравнение, где только икс и игрек — ты и я. Как, по-твоему, я должен был поступить?

Стюардесса принесла бокалы, теперь с вином. И Вадим продолжил, когда она ушла.

— Как, Ир? Сказать: не верю? Опять?

— Ты должен был поверить, Вадим, — вздохнула Ирка. — Просто поверить. Как ты и сделал. Не выясняя, кто отец ребёнка, и ни о чём не спрашивая.

— Я и не выяснял. Это вышло случайно. Да и после не стал допытываться. Хотя до последнего надеялся, что ребёнок мой. До последнего не мог поверить, что нет. Думал, ты соврала назло. Как мне назло вешалась на всех подряд на вечеринке. Но нет, значит, нет. Я и с этим смирился. Он твой, и этого достаточно. Твой — значит, мой. Воспитаю его как своего. Да, мне потребовался целый год, чтобы это принять. Да, меня не было рядом. Но и мне было непросто. Ты не простила мне одну случайную Гордееву, а у тебя были Север и мой отец.

— Север сказал неправду, — боялась поднять на него глаза Ирка.

— Ты разве не понимаешь, что это неважно? Если бы он начал говорить: «Клянусь, мужик, у нас ничего не было, я тут в полотенце, потому что мылся» было бы ещё хуже. Мой отец, кстати, так и сделал. Сказал: «Это не то, о чём ты думаешь. Я с ней не спал». Но когда я застукал его с секретаршей, он говорил то же самое. И может, с секретаршей я ошибся, хотя он потом на ней женился, только в тесте ДНК, что мне в итоге показала ты, ребёнок оказался как раз от него. Но мне всегда было плевать, кто и что про тебя говорит, Ир. Хоть Север и считал, что я слабый и ведомый, нет.

— Я никогда так и не думала, — выдохнула Ирка. — Люди слабые и ведомые годами не работают над игрой, в успех которой никто не верит. Не создают свои компании. Не становятся успешными. Потому что слабые и ведомые не верят в себя и сильно зависят от чужого мнения. Это не про тебя, Вадим. У тебя всегда было своё мнение, пусть не всегда правильное из-за печального личного опыта — всё же тебя предали все близкие тебе люди, но оно было.

— К сожалению, кроме мнения, у меня были и опасения, — вздохнул Вадим, — которые я не раз тебе озвучивал, и которые ты вольно или невольно в итоге подтвердила. Я подозревал, что рано или поздно ты мне соврёшь, ты и соврала. Ты мне — да, а я тебе — нет.

Ирка подумала, он должен сказать: рано или поздно ты тоже меня предашь, и ты — предала.

Но и то и другое было правдой.

— Я хотела как лучше, Вадим, клянусь, — сжала Ирка его руку. — Я знаю, насколько виновата. Но тогда, мне казалось, так будет правильно. Казалось, я не смогу тебя простить за Гордееву, за шлюху, за неверие. Ты не всё знаешь, что случилось в тот день, когда застал Севера в полотенце. Но спасибо тебе, что ничего не сказал Авроре ни про него, ни про отца. Ты и правда мне никогда не врал, Вадим. И обо всём, что тебя беспокоит, говорил честно. Именно поэтому, наверное, я решила, что ты заслуживаешь лучшего, чем я. Что так тебе будет проще вычеркнуть меня из своей жизни, если ты будешь знать, что я тебе изменила и ребёнок не твой. Клянусь, я хотела поступить, как лучше.

Он всё же довёл её до слёз. Ирка залпом выпила вино и полезла за салфетками. Воскресенский одним лёгким движением вытащил из нагрудного кармана пиджака платок.

— Я же его испачкаю, — Ирка неуверенно взяла белоснежную ткань.

— Именно для этого он и носится — чистый мужской платок в нагрудном кармане — чтобы протянуть его даме, — грустно улыбнулся Вадим. — Возвращать необязательно.

Глава 24

Ирка кивнула. Вытерла нос, потёкшую тушь.

Они сказали так много слов. Но стало ли легче? Ему больно, она чувствовала себя виноватой.

— Я ни в чём тебя не виню, — вытер Вадим снова покатившуюся по её щеке слезинку. — И не хочу, чтобы ты себя винила. Ты ни в чём не виновата, малыш.

Она усмехнулась: малыш. Как давно он не звал её малыш. А когда звал, как же давно это было.

— Я просто пытаюсь объяснить, что чувствовал. Как это выглядело для меня.

Представить в каком аду они оба варились, когда расстались, к сожалению, было нетрудно.

— Я тебя тоже ни в чём не виню, Вадим. Я хотела тебе всё рассказать в Москве, когда мы приезжали на обследование. Я хотела даже раньше, приходила, когда ты был в Хабаровске, чтобы продать дом, но ты уже улетел. И ты… ты уже женился.

— Я не знал, — потрясённо покачал он головой. — Мне никто не сказал, что ты приходила.

— Почему ты не нашёл времени поговорить со мной в Москве?

Слёзы застилали глаза. Ирка их упрямо стирала, но они всё текли и текли.

— Я боялся, Ир. Боялся сделать тебе больно. Боялся, что снова сорвусь и наговорю лишнего. Того, чего на самом деле не думаю. Того, что и через сто лет не пройдёт и не отболит. Мне было бы в тысячу раз легче, будь твой ребёнок чей угодно, только не моего отца. Увидеть, что он вылитый отец, для меня было бы просто невыносимо.

— Дурак! Он же вылитый ты.

— Конечно, дурак, — прошептал он и прижал её к себе. Обнял. Вытер текущие по своему лицу слёзы. — Прости.

— И ты меня, — окончательно расплакалась Ирка.

Она ревела как маленькая. Всхлипывая, навзрыд.

А думала, что выплакала все глаза по Петьке. Думала, хватит, больше ни слезинки. Но это были совсем другие, очищающие, исцеляющие слёзы. И отпускающие грехи, врачующие объятия.

Платок совсем промок. Ирка последний раз отрывисто вздохнула и успокоилась.

— Нам принесут ещё вина? — отстранилась она от Вадима.

— Сколько угодно, — поправил он прилипшие к её щеке волосы.

Нежно, любя, бережно.

Ирка невольно подумала, что, наверное, за это его и любила — за «сколько угодно», за волшебство, за сказку, за щедрость его души, за доброту и трогательную покладистость, что он всегда с ней проявлял.

Да, он не был идеальным, не был суровым, непреклонным, несгибаемым. Скорее, мальчик, чем мужчина — тревожный, ранимый, вспыльчивый. Но ведьме и не нужен был другой — именно такой, немножко чокнутый мечтатель и безумно влюблённый в неё волшебник.

Её волшебник. Тот, каким он был. Тот, кто просто хотел создавать свои игры и любить свою девчонку. Кто был не создан для мира подлости, лицемерия, зависти, жадности, лжи.

Не он ей, она была ему дана, чтобы сберечь, защитить, оградить от этого чуждого ему мира.

А она не справилась.

Увы…

Жестокий, грубый, несправедливый мир победил. Мир, где женщине не прощают ни красоту, ни счастье, а мужчине и вовсе не прощают ничего, особенно если он не вписывается в чужие понятия о силе и слабости. Мужчина всем должен и должен, и должен. Мужчина не имеет права поступить иначе. Ни один не имеет…

— Его друг Коновалов сказал, Север не имел права сдаться в плен, — выдохнула Ирка. — Что нет смысла искать. И это письмо, что пришло бабке, Север мог написать до того, как отправится в рейс. Когда надежды не осталось, кто-то из его команды мог отправить письмо из Могадишо. Поэтому там и написано «отпусти меня». Чтобы я отпустила.

— А ты? — посмотрел на неё Вадим.

— А я не могу.

Ирка рассказала Коновалову про письмо после кафе, куда они зашли перекусить, тот пошёл провожал её к поезду. И он действительно так сказал.

Вадим сжал Иркину руку.

— Слушай своё сердце. Не можешь — значит, не надо. Всему своё время. Но, если он жив, обещаю, мы его найдём.

А потом, когда прочитал письмо, добавил:

— Знаешь, нет, такие письма не пишут заранее. Оно слишком выстраданное, слишком цельное, слишком настоящее. Опять же откуда он мог знать, что на них нападут, что он будет ранен, что всё сложится именно так. Нет, Ир, — покачал головой Вадим. — Возможно, ему подвернулся случай. И он должен был выбрать: объявить о своём спасении или «умереть», и он выбрал второе. Он жив.

— Спасибо! — сжала и отпустила Ирка его руку. — Пойду попудрю носик, — встала.

— А я закажу нам ещё вина и чего-нибудь перекусить, — пропустил её Вадим.

Пройдя три ряда пустых кресел, Ирка заперлась в туалете.

Критически осмотрела себя в зеркало.

Не будем про заплаканное лицо, размазанную тушь и опухшие глаза.

Это поправимо. Берём шире.

Красивое платье. Элегантный жакет. Густые блестящие волосы. То, чего не видно, но неизменно придаёт уверенности: глубокая депиляция, дорогое бельё, посвежевшая после пилинга кожа. Обязательные туфли на головокружительных каблуках — без них Ирка была бы не Ирка.

Определённо они хорошо смотрелись с Воскресенским. Она за эту неделю привела себя в порядок, а он всегда выглядел на столько, сколько стоит — на миллиард долларов.

Рядом с ним хотелось хорошо выглядеть.

Где-то она недавно прочитала: забытый роман.

Забытый роман — это очень хорошая вещь. Вроде вы старые друзья и не нужно ничего выпытывать — кем работаешь, чем увлекаешься, кто твои родители, не нужно ни к чему привыкать — ты знаешь, как долго он моется в душе, с какой стороны кровати спит, что любит на завтрак, чего на дух не выносит. А с другой стороны, рядом словно новый, другой, хоть и хорошо забытый человек, которого ещё узнавать и узнавать.

Ирка чувствовала себя как в забытом романе.

Если бы не одно «но» — никакого романа у них с Вадимом не было.

Она поправила помаду, вытерла глаза, взбила волосы. Или есть?

Усмехнулась. Кого она обманывает? Она привела себя в порядок, потому что готовилась к встрече с Петькой. Потому что просто не имела права плохо выглядеть, когда его найдёт.

Глава 25

Когда Ирка вернулась, им уже принесли полноценный обед. Даже красиво сервировали на среднем кресле. Закуски в маленьких мисочках: фрукты, сыры, оливки. Вино в строгих бокалах.

Вадим за это время пересел к окну, открыл ноутбук и надел очки, в которых Ирка его никогда не видела.

Тонкая металлическая оправа отражала сменяющиеся на экране картинки.

Ему шло.

Да, Воскресенский никогда не был бруталом, но имел нордический тип мужской красоты — эдакий мужественный красавец с твёрдым подбородком, низким голосом и интеллектом на лице.

Очки делали его трогательным и немного беззащитным.

— Что читаешь? — Ирка посмотрела на экран, склонив голову.

— Новости из Сомали, — вздохнул он.

Она пробежалась глазами по экрану.

В Могадишо взорвали очередной отель: двое погибших и пятнадцать пострадавших.

Нападение боевиков: погиб сотрудник ВОЗ.

Покушение на министра: есть пострадавшие, разрушены близлежащие дома.

Они летели в адово пекло — и знали об этом.

— Нет смысла это читать, — протянув руку, Ирка захлопнула ноутбук. — Мы всё равно летим. Давай поедим. И расскажи лучше, над чем ты сейчас работаешь.

— Над второй частью «Если», — открыл горячее Вадим. — На твоём языке это звучит как: «Если бы меня спросили снова». Да, кстати, я выбрал тебе курицу, но, если хочешь, возьми мою рыбу.

— Спасибо, курица — что надо, — улыбнулась Ирка. — А я там есть? Во второй части?

— Она вся про тебя, — тепло улыбнулся Вадим. — Рядом ты или нет — ты меня вдохновляешь.

— Дай догадаюсь. Начинается с того, что героиню бросил муж и она осталась одна с ребёнком. Да, у неё есть мама, а у ребёнка — отец, мужики вокруг неё так и вьются, а бабы считают стервой и ведьмой, но, по сути, она просто дура. Того, кого любила, прогнала, того, кто её любил — не удержала. Жизнь её ничему не научила и терять ей нечего. Ну а дальше там, как обычно, всё тот же сумасшедший учёный? — улыбнулась она.

— Ну-у-у… да, — кивнул Вадим. — Сумасшедший учёный там действительно есть. Но ты не права, ты…

Она остановила его. Буквально. Закрыла рот рукой.

— Я играла в первую, — вздохнула Ирка. Вадим прижал к губам её пальцы. Ирка мягко забрала руку. — Думала, благодаря игре, пойму тебя лучше. Но каждый раз закрывала в слезах и не продвинулась дальше нашей встречи.

— Вряд ли ты бы поняла меня лучше, всё же это игра. Впрочем, как и я, создав сотни вариантов «Если бы, то» так и не смог тебя понять. Это как недописанный роман. Каких бы сюжетных поворотов и замысловатых концовок ни придумали читатели, что напишет автор, наверняка не знает никто. Напишет или мог бы написать, история знает немало недописанных книг.

— Ну я, слава богу, ещё жива, — усмехнулась Ирка, ковыряя остывающую курицу.

— Мы наш роман ещё допишем? — улыбнулся Вадим. Поднял бокал:

— Я верю, любовь,

Ещё сбудешься ты.

Природа не терпит

Ни в чём пустоты. *

Ирка подняла свой, хоть и заметила: опять это «мы», «наш».

Конечно, они допишут. Хоть никто и не знает, чем он закончится, их роман.

Вино приятно шумело в голове. Виноград с сыром приятно укладывались в желудке поверх курицы — Вадим отказался в её пользу, Ирка почти всё съела одна.

— Спасибо, что рассказала про письмо, — сказал Вадим. — И всё же, что случилось в тот день на вечеринке? Он так и остался самым ужасным днём в моей жизни.

— Даже хуже аварии? — удивилась Ирка.

— Намного хуже. Честное слово, ты можешь рассказать мне что угодно. Мне важно знать, что ты чувствовала, почему поступила так, а не иначе. Но ещё важнее это для тебя, а я единственный человек, который может помочь тебе это прожить и забыть. Потому что, как ни крути, это касается только нас: меня и тебя. И никого больше.

— Это касается не только нас, — покачала головой Ирка. — И вряд ли я смогу, Вадим.

— Если не ты, то кто тогда сможет? — тепло улыбнулся он.

— Да, именно так и говорит моя мама. Только мне будет больно, а тебе ещё больнее.

— Порой иначе нельзя, — погладил он её пальцы. И снова ни хрена не дружески.

Мягко, ласково, настойчиво.

— А нельзя как-то, — забрала Ирка руку. — Ну, без этого?

— Без откровенности? — уточнил Вадим.

Да, с откровенностью у неё всегда было туго. Ирка никогда к ней особо не стремилась без нужды. Хотя сейчас нужда явно была. Без откровенности они не сдвинутся с места, чтобы отпустить друг друга и остаться друзьями. Боль связывает крепче любви. И пока они от неё не избавятся, так и будут ходить по кругу, как привязанные.

— Да, без откровенности, — ответила Ирка.

— Нет, нельзя, — просто и убедительно ответил Вадим. — Ладно, вечеринку оставим на потом. Давай начнём с простого. Что сказал тебе мой отец в аэропорту?

— А вино здесь без ограничений? — допила она до дна очередной бокал.

— Думаешь, нам понадобится ещё?

— Думаю, не всё ты хотел бы слышать.

— Я помню, как ты сказала: «Нельзя вываливать откровенность как груду камней, из-под которых не выбраться». И, конечно, кое-что я тоже хотел бы скрыть. Но кое-что мне жизненно необходимо знать. Ир, что сказал тебе мой отец? — смотрел он на неё в упор.

— Он пожелал нам счастливого пути, — невозмутимо пожала плечами Ирка.

Это была правда. Именно это Борис Воскресенский и сказал, когда обнял её посреди зала у всех на виду, погладил по спине: «Счастливого пути!». А ещё…

———

*Олег Григорьев (1943—1992)

Глава 26

— Когда ты его найдёшь или не найдёшь, — сказал Ирке Борис Воскресенский. — Когда узнаешь всё, что хочешь знать или чего знать не хочешь. Когда тебе будет так плохо или так хорошо, что захочется переспать с Вадиком, не делай этого, моя упрямая ведьмочка. Лучше осчастливь какого-нибудь чумазого сомалийца.

— Это почему же? — усмехнулась она.

— Его ты забудешь без проблем. И не будешь из-за этого страдать.

— А если я не хочу спать с чумазым сомалийцем? — спросила Ирка, хотя должна была, конечно, спросить: «А почему я должна страдать из-за секса с Вадиком?», вернее, она должна была спросить: «С чего ты взял, что я вообще собираюсь с ним спать?»

— Тогда не спи ни с кем, — улыбнулся Воскресенский. — Я буду тебя ждать.

— Вы все будете, — усмехнулась Ирка. — И Риша, и Андрей, и мама.

— Нет, — покачал головой Борис Воскресенский. — Я.

Он больше не добавил ни слова. А вот Ирка добавила.

— Знаешь, когда меня сожгли последний раз, у меня окончательно испортился характер.

Показала ему средний палец и прошептала одними губами «Да пошёл ты!».

Она могла бы, конечно, выразится красноречивее, потому что была на него так зла, что хотела если не прибить, то покалечить точно, но переполненный аэропорт, дети…

— Я слышал своё имя, — не дал себя провести Вадим.

— Боишься, отец сказал что-то, чего мне не стоит о тебе знать? — хмыкнула Ирка.

— Я боюсь многих вещей, — ответил Вадим. — Боюсь змей. Боюсь снова тебя потерять. Боюсь разочаровать сына. Но настолько постыдных тайн у меня нет. Ты можешь спросить, и я расскажу тебе всё, что захочешь.

«Даже про то, что жена тебе изменила?» — коварно подумала она.

А ещё о том, почему в своей выдающейся речи Великий адвокат не дал им с Петькой ни одного шанса. Почему решил, что при любом раскладе: жив он или нет, хорошо Ирке будет или плохо, у неё останется только Вадим и выбор между дать ему второй шанс или не давать. Почему только Вадим? Потому что он будет рядом?

Чёртов старый интриган!

— Ну-у-у, твой отец сказал, чтобы я о тебе позаботилась, — ответила Ирка.

Вадим улыбнулся.

— Очень смешно, Ир, но мы не сдвинемся с исходной точки, если не научимся разговаривать.

— А ты считаешь, нам стоит двигаться? — принялась она энергично составлять пустую посуду.

Ну почему она вечно сильна задним умом? Почему сразу не догадалась, что Борис знает больше, чем говорит? Или только делает вид, что знает? Почему сразу не спросила? Или чёртов Великий адвокат на то и рассчитывал: что она будет думать о его словах, думать о нём, позвонит.

Чёрта с два он угадал!

— Лично меня всё устраивает, Вадим, — выдохнула Ирка. — И устраивало ещё больше, когда ты был женат. Но я надеюсь, что найду Петьку, ты встретишь девушку, с которой тебе не будет так трудно, как со мной. Девушку, с которой будешь по-настоящему счастлив, и всё у нас будет хорошо. Будем дружить семьями, будем ходить друг к другу в гости. Отмечать вместе праздники, ездить в путешествия, устраивать вечеринки. Будем… — она недоговорила, горло перехватило.

— Ты сама-то в это веришь? — спросил Вадим, когда она замолчала.

— Это всё, что мне осталось — верить. Ты навсегда в моей жизни. Ты отец моего ребёнка. При всём желании я не могу тебя вычеркнуть, да и не хочу. Но я искренне хочу, чтобы ты был счастлив, потому что я тебя счастливым сделать не смогу, Вадим. И ладно, чёрт с ним, спрашивай, — сказала Ирка, надеясь сменить тему.

— Я только что спросил: что сказал тебе мой отец? И ты уже ответила.

— Я не вру, но это личное. Ты бы не хотел, правда, чтобы я всем рассказывала, что ты говоришь мне наедине?

— Не думаю, что у вас всё настолько лично с моим отцом. Но я не все, Ир. И твои секреты я не рассказывал никому, но если бы ты рассказала мне девять лет назад, что вы с отцом задумали, всё сложилось бы иначе. Я бы знал, что так надо, вы договорились, и реагировал спокойнее.

— Я пыталась. Но ты сразу стал ревновать. Представляю, если бы я сказала, что весь офис думает, что мы трахаемся.

— Я это всё равно услышал. И вот что из этого вышло, — справедливо заметил он.

— Это была не моя тайна, Вадим. Твой отец должен был сам тебе это сказать. Если бы вы не были в ссоре, наверное, он так бы и сделал.

«Если бы он не был таким, мать его, самцовым самцом, а хоть немного тебе отцом».

— Если бы. Чёртово «если» встаёт перед нами снова и снова, — вздохнул Вадим.

— Вадим, — покачала головой Ирка. — Нет никаких «нас». Есть я и ты. Просто родители одного ребёнка. Мы — это я и Петька. Ты — это ты.

— Я и не спорю. Но одно знаю точно. Мы не сможем это просто забыть, — умышленно сделал он упор на «мы». — Не сможем перешагнуть и идти дальше. Не сможем отмахнуться ни от одного даже самого неприятного чувства, потому что должны каждое из них прожить. То, чего мы не сделали тогда, сделать сейчас: избавиться от белых пятен и недопонимания, отпустить, простить, по-настоящему принять, а не запереть снова в какой-нибудь другой комнате. И когда мы это сделаем, когда ничто не будет тебя заставлять прятаться за стеной, что ты между нами воздвигла, тогда я спрошу тебя снова и приму твоё «нет» и «я люблю Петьку». Тогда я тебе поверю.

Глава 27

— Хорошо, — легко согласилась Ирка. — Но я хочу, чтобы ты понимал. Доверие — это когда можно рассказать человеку без утайки самое постыдное и не бояться, что он тебя ранит. Постарается понять, а не винить.

— Я постараюсь, — серьёзно кивнул Вадим. — Нет, я обещаю. Потому что хочу, чтобы в первую очередь ты сама уважала свои чувства, даже самые неприглядные и постыдные, и не чувствовала себя виноватой за них. Какими бы неправильными они ни были, они тоже важны.

— Тогда я тоже обещаю, что ты можешь рассказать мне всё что угодно, и я не буду осуждать.

— М-м-м… как заманчиво, — приподнял одну бровь Вадим, глядя на Ирку с интересом, и чёртовы бесенята запрыгали в его чёртовых синих глазах. — Значит, мне уже можно признаться, что ты охренительна в этом платье? Что я… м-м-м… Нет, пожалуй, в этом я признаваться не буду. Да мне и не стыдно. Мужчина в принципе думает о сексе каждые сорок секунд.

Ирка улыбнулась.

— Я и так знаю, что охренительна в этом платье, а ещё охренительнее без него. Но всё равно спасибо. Это приятно. Хочешь, я тоже кое в чём тебе признаюсь?

— Очень.

— У тебя на губе соус, но он тебе тоже чертовски идёт.

Воскресенский засмеялся, качнул головой, вытер губу.

— Ты не права, ни одна женщина никогда, не делала меня таким счастливым, как ты. И таким несчастным тоже. Но это, наверное, закономерно. Чем выше забираешься, тем больнее падать.

— Так не забирайтесь больше, Вадим Борисович. Поберегите себя.

— И всё же насчёт отца. Я просто обратил внимание, что ты на него злишься, поэтому и спросил, что он тебе сказал.

— Нет, я не злюсь на него, Вадим. Я чертовски на него злюсь.

— Почему? — удивился он.

— Потому что совсем недавно узнала, что он отказался защищать Петьку.

— Северу понадобился адвокат? — обеспокоенно наморщил лоб Вадим.

— Не просто адвокат, а самый лучший.

— По уголовному или административному делу?

— По уголовному, — вздохнула Ирка.

Вадим дёрнул головой.

— Чёрт! Тут я могу лишь сказать, что мой отец не берётся за дело только в одном случае — если уверен, что проиграет. Видимо, шансов не было. Что же Север такое натворил?

— Заступился за девушку, на которую напали с ножом. И… убил этого урода.

Вадим потёр бровь.

— Превышение пределов необходимой обороны?

— Может быть, — пожала плечами Ирка. — Я в этом не разбираюсь.

— Но раз его сразу не задержали или отпустили…

— Это было давно, Вадим. И он… в общем, труп того мужика нашли только сейчас.

— Вот чёрт! — он выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Сокрытие преступления? Тогда у него действительно проблемы и было очень мало шансов. Раз даже мой отец при всём его опыте и связям не взялся. Впрочем, у отца могли быть и другие причины. Север всё же твой муж.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Ирка.

— Что на этот счёт есть какие-то этические или юридические запреты в правилах ведения адвокатской деятельности. Адвокат не имеет права защищать близкого человека. Но тогда он должен был предложить Петьке другого адвоката.

— Мог бы предложить, — усмехнулась Ирка. Но Воскресенский-старший ничего об этом не сказал, и об этом она, конечно, тоже не спросила. Может, он и предлагал. — А может, никто из них тоже не захотел браться? — предположила она вслух.

— Так не бывает, — покачал головой Вадим. — Девяносто процентов уголовных дел для адвоката являются проигрышными. Но деньги они за это всё равно получают. Это просто работа. Поэтому нет, любой другой адвокат наверняка бы взялся. Другое дело, что каждый из них, возможно, сказал Северу то же, что и мой отец.

Другое дело, что Север наверняка не хотел впутывать в это Ирку. А без её показаний было не обойтись и не выиграть. Возможно, поэтому он нашёл другой выход.

Но Бориса Викторовича это никак не оправдывало в её глазах. Как говорится, если вы кинули в кого-то камень, уже неважно: попали или нет. Но пока Вадим не начал интересоваться подробностями, Ирка поторопилась перевести разговор на другое.

— Когда мне позвонили и сказали, что Север погиб, мы с девчонками с работы были в СПА-салоне. Пили шампанское, отмокая в кедровой бочке, шутили, смеялись, да что там, ржали как лошади на весь салон. Канун Восьмого марта, мы устроили себе праздник. Было так весело и так хорошо. Такой чудесный день. А потом у меня зазвонил телефон. Я выронила чёртов бокал и всё хорошее в моей жизни закончилось.

— Поэтому ты больше не пьёшь шампанское? — догадался Вадим.

— А ещё боюсь внезапных звонков и, наверное, никогда не смогу себя заставить зайти в то СПА. Я понимаю, что ни СПА, ни шампанское ни в чём не виноваты, но пока так.

Наверное, что-то в ней в тот день сломалось навсегда.

Внутри поселился страх и холод. Страх забыться, забыть и… снова получить звонок.

Но жизнь продолжалась. И Вадим был ни в чём не виноват.

Поэтому Ирка тут же вспомнила и забавный случай.

По своей работе менеджера турагентства она ездила в Китай.

И одна упрямая старушка, не будем называть её имени, хотела провезти через китайскую границу в Россию маленький складной нож в дамской сумочке.

Как Ирка готова была прибить эту упрямую старушку, что полчаса перепиралась с таможенником и не сознавалась, куда спрятала холодное оружие, а сам китаец его найти не мог, хоть вывернул бабкину сумочку наизнанку.

Ирке, как одной из сопровождающих группу в итоге пришлось вмешаться: гордая старушка рисковала сесть в китайскую тюрьму, если не сдаст трофей. И та, вынужденная уступить, но не сломленная достала крошечный колюще-режущий инструмент, развернув фольгу с таблетками.

Глава 28

Так они и проговорили с Вадимом весь полёт.

Можно сказать, приятной оказалась и остальная часть поездки.

Суета аэропортов. Комфорт бизнес-залов ожидания. Кондиционированная прохлада воздушных лайнеров. Обеды, перекусы, лёгкие перебранки, милая болтовня ни о чём.

В перерывах Ирка читала книжку, писала Авроре и своим новым друзьям из Сомали. Вадим в основном работал.

С ним было уютно, легко, знакомо. Чёрт его побери, он был такой родной.

Следуя правилу — принимать свои чувства, — ей даже пришлось признать: она рада, что он с ней полетел. А ещё в который раз убедиться в том, какой она стала хмурой, серьёзной, нудной. С каким трудом теперь улыбалась, да что там, почти не улыбалась и совсем разучилась смешно шутить.

— Пора, — разбудил её Вадим в последнем транзитном аэропорту. — Спонсор этой ночи — мысли. Мысли — доведи себя до истерики. Бесплатно и без регистрации.

Ирка улыбнулась.

Он взял на себя непосильную задачу: бинтовал старые раны, клеил пластыри на разбитое сердце, гипсовал сломанные крылья.

Однажды они обязательно срастутся. Сердце забьётся. Она снова полетит.

Когда-нибудь снова научится улыбаться.

Но сейчас не должна, не имела права.

Разве что иногда. Разве что совсем чуть-чуть.

Чувство лёгкого забытья, которое она ненадолго себе позволила, словно они летели отдыхать и всё хорошо, продлилось ровно до момента, как самолёт пошёл на посадку в Могадишо.

Ирка сменила платье на скромный брючный наряд в стиле то ли сафари, то ли милитари, Вадим из стильного костюма переоделся в демократичные джинсы и белую рубашку.

Прямо в здании аэропорта, новом, современном и презентабельном, они заполнили документы на въезд в страну, заплатили визовый сбор и…

Здравствуй, Сомали!

Ирка волновалась так, словно прилетела на свидание. Словно Петька будет ждать её прямо в аэропорту. Но их ждал пыльный бронированный пикап и целый отряд вооружённой охраны.

Худые, прямо тощие, чёрные парни с автоматами в белых ладошках и военной форме. Улыбчивый толстощёкий переводчик, он же гид, тоже чёрный, но на удивление упитанный и болтливый (представился Кумар). Типичный африканский пейзаж за окном — пыльный и жёлтый.

Жёлтый песок. Жёлтая от пыли трава. Жёлтые улицы. Жёлтые дома.

Вадим какое-то время переводил, о чём ему рассказывает гид, но, по сути, это были новости, причём не самые свежие и не самые приятные, поэтому он перестал. Ирка и так догадывалась, о чём тараторит гид, сопровождая свою речь активной жестикуляцией и взмахами рук: посмотрите направо — там было покушение на министра, посмотрите налево — на прошлой неделе здесь взорвали отель, а вон там — расстреляли миссию ООН.

Ирка предположила, что количеством происшествий Сомалийское «турагентство» во-первых, нагнетало обстановку, чтобы туристы боялись и вели себя осторожнее, во-вторых, обосновывало наличие пяти парней с автоматами, один из которых сидел рядом с Иркой на заднем сиденье, высунув в открытое окно автомат, ну и в-третьих, оправдывало баснословные деньги, что брало за свои услуги.

Впрочем, изрешечённые снарядами стены, разрушенные здания, высоченные стены засыпного песка, как защита от взрывной волны — говорили сами за себя.

Но и многолетняя война, и разруха, и нищета, видимо, однажды становятся нормой: на улицах столицы было людно и очень шумно. Где-то шла бойкая торговля, где-то стройка — возводили многоэтажный дом, а где-то через дорогу ослик тянул гружёную повозку.

Жизнь кипела, бурлила, шла.

Могадишо чем-то напомнил Ирке Бангкок, только сильно разрушенный: та же влажная жара, как в парной, то же огромное количество проводов, что толстыми пучками расходились над головой по улицам, то же беспорядочное уличное движение и магазины, магазинчики, магазюшки. Только африканские тук-туки больше походили на трёхколёсные автобусы, пузатенькие и крытые брезентом, все женщины поголовно были в мусульманских одеждах и платках, а магазины украшали не вывески, а рисунки.

Вернее, уже фотографии. Раньше товар рисовали прямо на белёных стенах у двери (кое-где даже сохранились эти выцветшие картинки), а теперь наклеивали цветные фото.

Большая часть страны была неграмотной, поэтому торговцы предъявляли «товар лицом». Вон там фотографии таблеток, шприцы, бинты, тюбики — аптека. Здесь типографским образом нанесли на баннер какие-то тазы, порошки, шампуни, духи — хозяйственный. Там — овощи-фрукты. Через дорогу — пачки с макаронами, бутылки с напитками, коробки с хлопьями, шоколадные батончики — супермаркет. Кабинет стоматолога. Автозапчасти. Ресторан. Еда навынос. Всё как везде.

— Что он сказал? — спросила Ирка, услышав русские фамилии.

— Что приехать в Сомали стоит хотя бы ради того, чтобы проникнуться идеями анархизма, выдвинутыми Бакуниным и Кропоткиным, — перевёл Вадим трёп гида. — Именно в Сомали анархия достигла размаха «мать порядка» и воцарилась как социальный строй.

Гид как-то особенно артистично взмахнул руками, и Вадим снова перевёл:

— Только не подумайте ничего плохого. Многие здесь считают, что мрачное время закончилось, когда не стало единого государства. Без централизованной власти жить стало проще: всё можно решить прямо на месте и в кратчайшие сроки, без проволочек и лишней бюрократии.

— Так значит тут рай для туристов? — иронично заметила Ирка.

Гид ей не нравился. Может, конечно, это обманчивое впечатление, но чем-то он напоминал ей Весельчака У из мультфильма «Тайна третьей планеты» — космического пирата, толстого и хитрого проныру, только этот темнокожий.

Вадим перевёл ему Иркин вопрос, и гид на полном серьёзе стал их убеждать, что Сомали одна из немногих стран на свете, где ещё интересно. Это не унылые пейзажи Норвегии, не вальяжные Эмираты и не набившая оскомину Турция.

— Сомали — это другая планета. Страна верблюдов. Берег китовых акул. Белоснежные пляжи с бирюзовой водой, как на Мальвивах, и марсианские пейзажи пустыни Данакиль. Затерянные пещеры Лаас-Гааль и… забытый Богом город Могадишо, — закончил свою восторженную речь Весельчак, которому, видимо, тоже была не чужда ирония.

Наведайся они в страну анархии любоваться закатами, словно пресыщенные всем путешественники, Ирка определённо не отказалась бы ни от одной из перечисленных достопримечательностей, но у них была совсем другая цель.

На сегодня они с Вадимом ничего не запланировали, да и солнце клонилось к зениту, поэтому их просто довезли и просто высадили у отеля.

Вдвоём уже без сопровождающих они пошли лабиринтами глухих стен, высотой в два, а то и три человеческих роста с колючей проволокой по периметру и сторожевыми вышками с охраной, чтобы принять душ, отдохнуть и выспаться после многочасового перелёта.

Ирка не знала, чего ждать: номеров как камеры, надсмотрщиков с собаками, рамки металлоискателей? Но изнутри отель выглядел как обычный курортный отель. Пальмы в кадках, пластиковые столы под большими зонтами, красивые круглые плафоны фонарей, вид на море, отдыхающие с коктейлями в руках. Единственная разница — прежде чем заселить, их тщательнейшим образом обыскали и перетрясли все вещи. Довольно нейтрально, даже дружелюбно, но тем не менее перещупали все её лифчики, и заглянули в каждую упаковку прокладок.

— Ты как? — спросил Вадим, забросив в Иркин номер её чемодан.

Номера он снял рядом. Два шикарных двухкомнатных номера с гостиной и спальней в каждом. А ещё между ними была внутренняя дверь, которую по желанию можно было держать открытой или запертой.

— Сносно, — кивнула Ирка, когда Вадим вставил ключ в дверь с её стороны.

— Минут через двадцать в ресторане? — спросил он.

Она снова кивнула и распахнула шторы.

«Ну, здравствуй!» — сказала она морю.

Бирюзовое море, забравшее у Ирки её капитана, из окна отеля выглядело мирно и безмятежно.

Глава 29

— Когда-то давно до войны, — сказал Вадим. — Могадишо был красивейшим восточным городом, чем-то похожим на Касабланку. Нарядные улицы с белоснежными домами, беззаботный народ, гуляющий в тени деревьев, богатые туристы, отдыхающие у бассейнов в роскошных отелях. Мирная жизнь. Красивые здания. И сама столица — крупнейший город, главный порт, культурный, финансовый, индустриальный центр страны.

На ужин им принесли холодное белое вино и нежнейшего лобстера.

Вадим сделал заказ, пока Ирка принимала душ и переодевалась.

— Говорят, здесь готовят лучшего лобстера в городе, — пояснил Вадим выбор блюда.

— Я приехала не едой наслаждаться, — напомнила Ирка. — Достаточно заказывать что-то самое простое.

— Это и есть самое простое и самое популярное блюдо в меню, — ответил Вадим. — Хотя одно другому не мешает. Нет смысла голодать и оставлять повара без работы, ему тоже надо кормить семью.

— Я и не собиралась. — Ирка отправила в рот кусочек лобстера и невольно замычала. — М-м-м… а это правда вкусно. Определённо он хорош. И этот лобстер, и этот повар. Честно говоря, я небольшой любитель всяких гадов, разве что крабы и креветки ем, — чувствуя лёгкий укол совести за излишнюю вредность, компенсировала она резкость болтовнёй. — Но этот хорош. Мы как-то ели во Вьетнаме лобстера. Брали с девочкой на двоих. Но мне совсем не понравилось ни в том рыбном ресторане, ни их рак на вкус. А этот… м-м-м…

Вадим счастливо улыбнулся. И, может, конечно, всему виной был голод, он, как известно, лучшая приправа к любому блюду, но доброе слово и кошке приятно, а Воскресенский заслужил.

Всё же злилась Ирка не на него. Не его вина, что он не Петька. Не его вина, что она так невыносимо тосковала по мужу. Не его вина, что просто хотел быть заботливым, как мог, старался отвлечь, занять, угодить.

Не его вина, что не время сейчас двигаться дальше и не интересовали Ирку отношения, достопримечательности и прочие прелести жизни.

Она приехала найти Петьку и хотела думать только об этом и ни о чём кроме.

— Когда-то город был основан арабскими купцами, затем принадлежал различным султанатам, а в конце девятнадцатого века всё юго-восточное побережье страны оказалось под властью Италии. Эту территорию так и называли — Итальянское Сомали, — между тем рассказывал Вадик. — Католический кафедральный собор, а, вернее, то, что от него осталось — и по сей день самое красивое место в городе.

Вадиму хватило ума не предлагать его посетить. Ирка бы неизменно возразила: зачем?

А потом вспомнила.

— Вот этот собор? — нашла она в сообщениях отправленное Нюсей фото конверта и развернула к Вадиму увеличенное изображение марки.

Как образец готической архитектуры, да и сам по себе, ажурный и величественный, собор был хорош. Башни, колонны, богато украшенный фасад с резными деталями, стрельчатые окна.

— Да, он, — кивнул Вадим, глянув на марку. — Его построили в тысячу девятьсот двадцать восьмом, а радикальные исламисты взорвали его в две тысячи восьмом, — добавил он.

— Жаль, — искренне посочувствовала Ирка. — Красивый был собор.

— Впрочем, как и большинство зданий и отелей города, — развёл руками Вадим. — Пожалуй, наш гид прав: жизнь здесь несправедливая, жестокая и страшная, но самая что ни есть настоящая.

— Ты так говоришь, словно здесь уже был, — дожёвывала она лобстера.

— Я был. Пять лет назад, — подтвердил Вадим. — Здесь многое изменилось. Например, судя по твоей марке, наконец заработала почта. В то время отправить письмо было просто невозможно. Ну и чисто объективно видно, что город растёт, строится, меняется.

— По работе или путешествовал? — Ирка отставила тарелку и сыто откинулась к спинке стула, борясь с желанием поковыряться в зубах пальцем — зубочисток на столе не было.

— Скорее, по делам. Здесь и в Пунтленде, — Вадим показал рукой вверх, давая понять, что Пунтленд — это на севере, если смотреть на карту. — Я тогда останавливался у одного влиятельного человека. Если понадобится помощь, к нему и сейчас можно будет обратиться, я уже договорился.

Вот этот разговор Ирке нравился. Куда больше, чем беседы о коралловых рифах и обзор сомалийской кухни. Из того, что она прочитала ей и так было понятно, что тут можно упиться верблюжьим молоком, обожраться козьим сыром и всякими лепёшками, вроде самсы.

— С чего начнём? — спросила Ирка Вадима поутру.

В рубашке с длинными рукавами, завязанной на узел поверх майки, шляпе и солнцезащитном креме она вышла из номера, повесив через плечо сумку на широком ремне, как почтальон.

Сомалийское солнце уже вставало над горизонтом, но ещё было прохладно. Ирка поёжилась, хотя это было больше нервное, но по ночам здесь холодно.

— С кофе, — показал на ресторан Вадим. — Начнём с кофе и завтрака, а потом сразу поедем на побережье.

— А наш гид в курсе, зачем мы приехали? — уточнила она, заворачивая ту самую сомалийскую самсу с собой. Ничего, кроме кофе, не лезло.

— В курсе, — сдержанно заверил Вадим.

— А то он так рьяно навяливал нам останки древних цивилизаций, что я засомневалась.

— Он же гид. Это его хлеб. Когда мы найдём, что ищем, вдруг вспомним: этой стране есть что показать хорошего, а он уже анонсировал что.

Спасибо Вадиму за «когда найдём» и уверенность. Наверное, он был прав. Но видеть хорошее — трудный навык, а пока даже взгляд ни за что хорошее не цеплялся. С тех пор как они сели в пикап с вооружённой охраной, всё, что Ирка видела — грязь, мусор, разруха и нищета.

Глава 30

На берег они приехали, когда там разгружались рыбацкие лодки, чтобы доставить свой улов на рынок как можно свежее и раньше. То есть это гид, их толстощёкий Кумар Весельчак (которого Ирка невзлюбила, может, и несправедливо) подсказал, когда лучше приезжать, чтобы застать рыбаков. Именно с берега и с рыбного рынка они и решили начать.

Подходили к каждой лодке: Весельчак коротко пояснял кто они и зачем, Ирка протягивала Петькину фотографию.

— Вы видели этого человека? — добавляла она от себя.

Ирка заранее отпечатала целую пачку и решила, что обклеит каждый столб, если понадобится и спросит каждого человека в этом чёртовом городе.

— Скажите, а для вас белые, так же как для нас, например, азиаты — на одно лицо? — спросила она у Весельчака с помощью Вадима. — Тайцы, например, нас тоже не различают, фаранги для них одинаковые. Может, это звучит грубо, но я из практических соображений.

Весельчак Кумар рассмеялся.

— Да, отчасти так и есть. Но даже если рыбаки вытащили из воды другого неверного, или гринго, или фаранга, вряд ли они бы это забыли. Так что всё нормально.

И они пошли дальше, к следующей лодке.

— Вы не видели?.. — терпеливо протягивала Ирка фото, Вадим пояснял, гид переводил.

Худые мосластые сомалийцы качали головами и равнодушно отворачивались к улову, а они шли дальше по берегу, заросшему мусором и бесконечному. Вдоль моря, такого же грязного и бескрайнего.

— Это что, акулы? — ужаснулась Ирка, глядя, как совсем юный мальчишка, высокий и ломкий, взвалил на плечо рыбину. — Шарк? — переспросила она гида типа по-английски.

— Шарк, шарк, — кивнул Весельчак. А Вадим перевёл:

— Сомалийцы не самые успешные рыбаки. Традиционно их занятия — земледелие и скотоводство. На берег их когда-то сгоняли чуть ли не насильно, сначала правительство, потом нужда. Здесь нет рыбалки в традиционном для нас понимании, — добавил Вадим от себя. — Эти парни ловят только то, что можно продать. Китовая акула, лобстеры, морские черепахи. Если повезёт — тунец. Но в основном китовая акула, которой и ценится африканский берег. И для того, чтобы вернуться не с пустыми сетями, приходится плыть довольно далеко. Поэтому, собственно, мы здесь, — посмотрел он на фото Севера. Ирка только показывала — видеть Петьку на снимке было больно.

Она понимала, и они с Вадимом обсуждали, что если у Петьки была возможность спастись, то только на рыбацкой лодке, поэтому они и опрашивали рыбаков, поэтому и решили, что будут начинать каждое утро с берега, а после ехать по больницам, пока не обойдут каждую из нескольких десятков.

Зря Ирка думала, что грязно — это то, что она видела на берегу: пакеты, бутылки, пластик, тряпки, гниющие водоросли, рыбьи потроха — всё это плавало в воде и валялось на берегу кучами.

Грязно было на рыбном рынке.

Дохлые акулы, которых разделывали прямо на кафельном полу. Кровь, кишки, вонь, полчища зелёных мух. Несчастные полуживые черепахи, лежащие кверху брюхом на жаре, на улице, и которых иногда поливали водой. Всё это вызывало такое гнетущее впечатление, что Ирка вышла, отвернулась и не могла себя заставить ни повернуться, ни снова зайти внутрь.

Невыносимо хотелось всё это развидеть. И никогда сюда не возвращаться. Но она была здесь не ради удовольствия. Поэтому выдохнула, толкнула зазевавшегося гида и кивнула на вход.

С рынка они, конечно, тоже ушли ни с чем.

Никто на мгновенный успех и не рассчитывал. Но с чего-то нужно было начать, и они начали.

К слову, сомалийцы сами по себе не были злыми или недружелюбными. Может, уставшими, порой хмурыми, но много и охотно улыбались, порой слышались даже дружные раскаты смеха, значит, кто-то шутил. И в целом относились к приезжим доброжелательно, не особо обращая внимание на пять человек с автоматами, что их сопровождали.

Конечно, это Ирка поняла не сразу. В первый день ей было так плохо, что она заперлась в ванной и прорыдала минут двадцать без остановки. Перед глазами стояли и бедные черепахи, и разделанные акулы, и больные дети, истощённые, измученные, угасающие на глазах у несчастных матерей, что они видели в госпитале.

В госпитале, единственном, что им удалось посетить за первый день, тоже никто ничего не видел и никто ничего не знал. Строгие сосредоточенные врачи, собранные доброжелательные медсёстры. Боль, скорбь, страдание. Как везде. Одно слово — больница.

В отличие от Ирки, гид, относившийся ко всему философски равнодушно и даже цинично, заметил:

— Больница — это хорошо. Здесь и накормят, и подлечат. Плохо — там, откуда они пришли.

Голод в стране был проблемой куда более страшной, чем непрекращающаяся война. Хотя сейчас уже стало лучше, как выразился Весельчак. Сейчас уже терпимо.

Ирка не стала расспрашивать, что значит терпимо.

— Дело привычки, — равнодушно пожал плечами гид, имея в виду, что скоро она тоже научится относиться к этому спокойнее.

И через пару недель Ирка привыкла.

Не так чтобы совсем перестала замечать, но как-то приняла каким есть, не пытаясь ничего с этим делать, особенно впихивать в свои представления о добре и зле.

Она стала привыкать. К ней стали привыкать.

Сначала на странную женщину с фотографией смотрели с опаской. Потом с интересом. Потом равнодушно.

«Ну, ходит тётка и ходит, мало ли у кого, какие причуды», — читала она на лицах.

На самом деле читала куда больше. Когда первый шок, страх, оторопь прошли, она стала замечать, что по мимике, интонациям, движениям рук, плеч, головы, позам людей понимает гораздо больше, чем переводит гид. И доверяет этим интонациям тоже больше.

— Ты уверен, что наш Весельчак переводит дословно или говорит то, что должен? — спросила Ирка у Вадима, очередной раз вернувшись с «утренней прогулки» по берегу.

Глава 31

Вадим первое время ходил с ней каждый день, но в отличие от Ирки, ему нужно было ещё и работать. А для этого нужен не только ноутбук, сеть, электричество, доступ в интернет, но и разная периферия, которую с собой не потащить. Поэтому с утра он оставался в отеле, пока Ирка бродила среди рыбацких лодок с Весельчаком. Вадим с ней ездил только по больницам после обеда, зато уже без гида — там понимали по-английски.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Вадим её вопросу.

— Мне кажется, он несёт какую-то хрень. Ну не должны люди усмехаться, когда им говорят, что муж этой женщины был капитаном судна, которое атаковали в море, его считают погибшим, но, возможно, ему удалось спастись на одной из рыбацких лодок. Вы слышали что-нибудь о нападении? А об этом человеке?

Она умышленно повторила текст с выражением и интонациями, а затем включила запись.

Из-за ветра слышно было плохо. Но всё равно можно было разобрать, что говорит Весельчак. Несколько коротких фраз. Раз в пять короче её длинной речи.

— И не одного вопроса, — уточнила Ирка.

— Ты записала? — удивился Вадим.

— Я сразу говорила, что этот Весельчак мне не нравится. А сейчас нравится ещё меньше. За две недели ни один человек ничего не вспомнил. Ничего не слышал, не знает и вообще такое чувство, что на побережье одни слепоглухонемые. Я понимаю их шок первые дни — белая баба, без хиджаба, в брюках, с распущенными волосами. Конечно, я их смущала и вызывала желание отвернуться от греха подальше, хотя не такие уж они и дикие, как кажется на первый взгляд. Понимают и про разницу культур, и телефонами пользоваться умеют, и мемасики постят, и видео на ютубе смотрят, я даже видела на рынке у кого-то открытый сайт знакомств. И ничего, не «харам» им.

Про «харам» — понятие запрещённого в исламе, ей объяснил Вадим.

Разжевал буквально по пунктам, что это не только употребление не халяльных продуктов, таких как свинина. Это и деяния, что ислам считает греховными: воровство, отношение к родителям без почтения, колдовство, азартные игры, ну и так далее.

Не всё Ирка запомнила, не всё поняла, как, например, «убийство без права на то». То есть с правом можно? А кто даёт это право? И почему у кого-то оно есть, а у кого-то нет?

Или «прелюбодеяние», способ избежать которого — многожёнство, но при этом насиловать «неверных» не грех и убить жену не грех. Это ей рассказала Инна, врач-гинеколог из России, что работала в госпитале Мамы Хавы деревне под Сомали, но полгода назад вернулась на родину. В Сомали Инна видела немало избитых женщин и женщин, умирающих в родах, потому что муж запретил делать кесарево и прочее.

— И ладно, хрен с ней, с религией, не суть, каждый вправе верить, во что ему верится, — сказала Ирка. — Но даже у самых дремучих аборигенов первый шок от моего появления давно прошёл, глаза пучить они давно перестали, но надсмехаться надо мной за что?

— Я думаю, усмешку вызывает фраза про то, что твоему мужу удалось спастись, — вздохнул Вадим. — Или про рыбацкие лодки. Ведь они не заплывают так далеко, чтобы встречаться с судами.

— Может, — выдохнула Ирка.

А потом они зачем-то взяли и поругались.

То есть Ирка не собиралась и даже не видела причин, но слово за слово, как это обычно бывает…

— Что ты этим хочешь сказать? Что я всё это делаю зря? — выкрикнула она. — Что никто из них всё равно ничего не скажет?

— Они боятся за свою жизнь, за свои семьи, за своих детей, Ир, — отбивался Вадим. — И это нормально. На конвой напали не какие-то обычные пираты, а одна из боевых группировок. Простой человек никогда не укажет на члена группировки, тем более радикальных исламистов, что видел, да ещё с пленным, потому что ему отрубят руку, потом ногу, сожгут его лодку вместе со всей семьёй, а его заставят смотреть и потом только отрубят голову.

— И ты это знал? Всё это время знал, что никто мне ничего не расскажет, и поддерживал во мне чёртовы иллюзии? И чёртовы глупые надежды? Он жив, Ир! Такие письма заранее не пишут! Мы обязательно его найдём! — передразнила она. — Это так ты решил мне отомстить?

— Отомстить?! О чём ты? — уставился на неё Вадим непонимающе.

— Ой, только не надо этого невинного выражения лица, — скривилась Ирка. — Я о том, что сказала мне твоя бывшая жена. Да, я понимаю, у тебя действительно есть причины меня ненавидеть, и твоё желание отомстить, наказать, покарать мне понятно. И эта изысканность прямо твоя: не бросить меня одну, а поддерживать, помогать, вселять уверенность, видеть, как я стараюсь и при этом знать, что всё бесполезно. Не удивлюсь, если ты даже знаешь, где закопали его обгоревший труп. Север бы просто съездил мне по роже, всё просто и ясно — заслужила. А ты делаешь вид, что всецело на моей стороне, простил, забыл, отпустил, произносишь проникновенные речи, залезаешь под кожу, говоришь о любви, о том, что никто, кроме меня, тебе не нужен, а сам… Чего ты хочешь, Вадим? Разрушить меня до основания? Сломать? Сжечь дотла? Так я и так — в пыль, в пепел, в труху.

Она смахнула злые слёзы.

— Ир, — покачал головой Вадим. По длинной шее прокатился кадык, когда он с трудом сглотнул. — Даже не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — отвернулась она к окну.

Глава 32

— Нет, — подошёл Воскресенский и встал позади. — Что бы тебе ни наговорила моя бывшая жена, в этом нет ни слова правды. Я бы и рад был тебя возненавидеть, но не смог, да и не хотел. А месть в категории моих жизненных ценностей — это что-то пошлое, дешёвое, вульгарное и годится только для бульварных романчиков. Никому она не принесла ни счастья, ни успокоения и никого ничему не научила. Малыш, — он прижал Ирку к себе. — Ты же небо, звёздное и бескрайнее. То невесомое и нежное, то затянутое грозовыми тучами. То солнечное и весёлое, то дождливое и грустное. То бесконечно далёкое, то можно дотронуться рукой. Как можно мстить небу? За что его ненавидеть? Нет.

— Небо, конечно, ненавидеть глупо, — убрала его руки Ирка и развернулась. — Но я не небо. И если уж у тебя хватило коварства подложить свою жену к бывшему, чтобы избавиться, со мной и вообще можно было так не заморачиваться. Ну куда я денусь с подводной лодки? Я любила тебя с тринадцати лет, я родила от тебя сына, ты всегда был в моей жизни номером один. Тебе вообще ничего можно было не делать, просто подождать. Но Север погиб зря, если погиб из-за меня. Лучше оставь меня одну, Вадим, и убирайся на хер, если думаешь, что я к тебе вернусь. Найду я Севера или сдохну в этой грёбаной Африке — для тебя это ничего не изменит. Нет — это мой окончательный ответ. Считай, что ты отомстил, когда позволил какому-то вонючему гиду глумиться надо мной.

— Я бы ни за что никому не позволил над тобой глумиться, даже себе, — ледяным тоном ответил Вадим, глядя ей в глаза. — Я опущу пока твои обвинения. Просто повторю, что поверю в твоё «нет» когда мы найдём Петьку, не раньше. А сейчас вернёмся к гиду. Да, мы с ним обсудили, что затея, скорее всего, бесполезная.

— Скорее всего! — взмахнула руками Ирка. — То есть, возможно, какой-нибудь дурак и найдётся, шепнёт на ушко Весельчаку, что они выловили полудохлого русского, вылечили и даже денег дали на дорогу, только тс-с-с!

— Ну, чем чёрт не шутит, — развёл руками Вадим. — Может, и выловили. Поэтому Кумар и говорит им немного не то, что ты просила. Он говорит что-то вроде: «Парни, только между нами, эта леди ищет мужа. Мы никому не скажем, если вы что-то видели, просто намекните, где и мы найдём его сами». И обязательно добавляет: «Ты подумай, брат, мы в долгу не останемся. И завтра снова вернёмся. Мы будем искать, пока не найдём. Если твой сосед тоже что-то видел и окажется разговорчивее, то деньги получит он, подумай об этом».

— И почему тогда до сих пор мы не бегаем весь день по ложным адресам, а Весельчак не раздаёт деньги направо и налево? — хмыкнула Ирка.

Душа болела, как развороченная рана, но она была рада, что Вадим не стал свежевать её дальше.

— Потому что Весельчак неглуп, а эти люди на лодках знают, на что способны парни с автоматами, которых он нанял для нашей охраны, если Кумару соврут. Скорее всего, рыбаки действительно ничего не знают. А если что-то и знают, то им нужно время всё взвесить и решиться. Нужны обстоятельства, которые кого-нибудь из них заставят заговорить. Ничего не бесполезно, Ир. Просто нужно время. И терпение.

— Ладно, краснобай, — выдохнула Ирка.

Он всё же её уговорил. И успокоил. И даже как-то приободрил, что ли. В таком свете всё и правда кажется не таким уж глупым и безнадёжным. Она решила, они топчутся на месте, а, оказывается, нет.

— Твоя взяла, — кивнула она. — Но я за ним слежу, — показала она «козу» двумя пальцами, направив их на свои глаза, а потом на условные глаза Весельчака. — Не дай бог, всё окажется не так, как ты мне расписал.

— Я с ним поговорю. Озвучу, что именно тебя беспокоит. Это недопустимо, если тебе кажется, что над тобой надсмехаются. Это больше не повторится, — подойдя к столу, Вадим закрыл ноутбук. Пора было идти на обед, поработать у него сегодня уже не получится. — И я сам буду ездить с тобой по утрам.

— Не надо ездить, — покачала головой Ирка. — Хотя объяснить, что ты платишь ему не за то, чтобы надо мной смеялись на этом сраном пляже, наверное, правда нелишне.

— Не принимай на свой счёт, — обнял её Вадим. Целомудренно поцеловал в лоб. — Просто он до хрена шутит, типа людей это располагает. А оттого что ты не знаешь, над чем они смеются, тебе и кажется, что над тобой. Кстати, я звонил утром домой, — сказал он.

— Правда? — встрепенулась Ирка. — Как там наш малыш?

Из-за разницы во времени слышать ребёнка удавалось нечасто, а видеть — и того реже. И когда удавалось поговорить долго — просто праздник. Они скучали.

— Отлично, — улыбнулся Вадим.

На разговор о сыне ушёл весь обед.

— Катались в парке на пони. Ночевали у Риши, — рассказывал Вадим. — Смотрели мультики. Такие смешные, что Андрей подавился и у него сок брызнул прямо из носа.

Ирка улыбнулась, воюя с пряным рисом и мясом козлёнка.

— Ему, конечно, понравилось?

— Он в восторге. А ещё бабушка нарвала гороха, и он был очень вкусный, совсем не такой, как из банки. И они съели целое ведро варёной кукурузы, и у них потом болели животы.

— Эх, сейчас бы кукурузки, — вздохнула Ирка, когда ей принесли и поставили на стол бутылку с молоком.

— А это что? — удивился Вадим.

— Потом расскажу, — засунула она бутылку в свою почтальонскую сумку и посмотрела на часы. — Поехали?

— Да, — кивнул Вадим уверенно.

— Вадим, — остановила его Ирка, прежде чем выйти из отеля. — Прости. Мне жаль, что я сорвалась. Жаль, что наговорила лишнего…

— Ничего, — обнял её Воскресенский. Погладил по спине. — Он правда тебя бил?

— Петька? Нет. Один раз ударил по лицу. Но я заслужила.

— Нет. Нет ни одного оправдания для того, чтобы ударить женщину. Ни одного.

И больше не добавил ни слова.

Глава 33

На стене в Иркином номере висела карта Могадишо и окрестных территорий.

Красным флажком отмечено место в океане, где пропал с радаров Север. Жёлтыми был разделён на участки берег. От порта до самых крайних скоплений рыбацких лодок они поделили берег на участки, что успевали пройти за день, и Ирка втыкала на каждый столько флажков, сколько раз они там были. Синими флажками она отмечала больницы, что они ещё не посетили, зелёными — что уже прошли. Дакенли, Дигфер, Банадир, Каамил, Джазира, Лиибан, Лансеретти, Мартини — каждая больница в Могадишо имела имя. Ирка помнила их все наизусть. И синий флажок остался всего один.

Сегодня с утра, глядя на этот сиротливый флаг, она с ужасом подумала: а вдруг им придётся вернуться ни с чем. Сколько ещё они смогут себе позволить здесь пробыть? Месяц, два, три? До первого сентября? До Нового года? В этом чёртовом климате смены времён года словно и не было, время словно стояло, поэтому ничего не стоило в нём заблудиться.

Спасибо, мама дала Ирке карт-бланш и ни о чём не спрашивала.

Но мама думала, они с Вадимом пытаются наладить отношения, поэтому дипломатично не вмешивалась и не торопила. Надеялась, они приедут как минимум с видами на будущее, как максимум обручённые или даже беременные, а они…

Вернее, она.

Она упрямо гнала любые мысли, не связанные с Петькой. А Вадим уважал её границы. Её одержимость, её миссию, её чувства.

Уважал настолько, что дверь между их комнатами всегда оставалась открытой, словно они жили в одной большой квартире, но ни разу Вадим не позволил себе войти без разрешения.

Уважал настолько, что слушал Иркины истории, в которых неизменно фигурировал Петька, и терпеливо давал ей возможность выговориться.

Хотела ли она, чтобы он был чуть смелее? Хрен знает, но скорее нет, чем да.

Вспоминала ли слова его чёртовой жены, что сказала: «Всё, чего он хочет — это не ты, а отомстить тебе»? Каждый день. До сегодняшнего утра.

Боялась? Нет.

Ну как он может ей отомстить? Наивно думала Ирка.

Заново влюбит, даст почувствовать себя в безопасности, сделает предложение, а потом вероломно бросит? Этот план забуксует на первом же пункте.

Отнимет у неё сына? Конечно, Вадим изменился, но подлость — это черта характера, которая либо есть, либо нет, а в нём и зачатков её не было, чтобы отрастить. Он любит сына.

Что ещё? Задушит её как Отелло? И стоило для этого ехать в Сомали.

Хотя чего-то Ирка, конечно, и не знала про Вадика, того, что знала его жена. Истово занятая поисками Петьки, чего-то не чувствовала, не понимала, даже не догадывалась. Как это обычно случается, может, глаза её откроются, только когда это что-то случится, думала она. И она будет растерянно восклицать: «Как я раньше не догадалась? Где были мои глаза?»

Ну, пусть. Лишь бы Петька нашёлся. А когда он найдётся, может, выяснится, что жена Вадима не просто лживая сука, которая ему изменила, а злая лживая сука, которая ляпнула про месть со злости, чтобы Ирка изводила себя подозрениями.

Когда сегодня всё это из неё выплеснулось, сначала она подумала: «Ну вот же, да! Вот чего он хотел! Как я раньше не поняла!» А теперь ей было стыдно, что она так долго забивала себе голову словами лживой суки. Да, с Борисом она оказалась права. Но Вадима ведь просто оболгала.

И то, что он не стал оправдываться, и ни разу не сказал про жену ни одного плохого слова, говорит о нём больше, чем все её слова, вместе взятые.

Это Петька мог назвать Веронику лживой сукой. Ирка, кстати, спросила потом, как он узнал. И даже не удивилась, когда выяснилось, что Петька случайно подслушал. Мама попросила его отвезти Андрея к отцу, Вадим сказал, что заберёт его сам, но раз уж Петька всё равно на машине… (как это было похоже на маму).

Вадим, конечно, не ожидал, что кто-то их может услышать, когда они будут выяснять отношения с Вероникой, и никогда бы не позволил себе никаких сцен при сыне. Они были одни, а Петька оставил Андрюшку в машине, когда пошёл уточнить, дома ли Вадим и стал свидетелем их сложного разговора на повышенных тонах.

— Он не знает, что я всё слышал, — ответил Север на Иркин вопрос. — Никто не знает, кроме тебя.

— Как думаешь, почему он не сказал? — спросила Ирка.

— Ну это как-то стрёмно, когда тебе наставляют рога. Для мужика просто полный зашквар.

— А зачем ты пошёл за мной?

— Вот ты дурында, — усмехнулся он. — Потому что снег, темень, вечер, хрен его знает, кто там шарится по тем аулам, прицепится какой-нибудь дебил, или пьяный. Ну неужели это надо объяснять? Или ты хотела услышать, что я волновался?

— От капитана дальнего плавания, который регулярно бросает жену на два-три месяца одну, да, я именно это и хотела услышать.

— Это моя работа, Ир, но это не значит, что я не волнуюсь. Увы, каждый день.

— А вот это уже глупо, — ответила ему тогда Ирка. — Глупо волноваться, когда ты всё равно ничем не сможешь мне помочь, находясь за тысячи километров. Не волнуйся больше, хорошо?

— И ты обо мне. Договорились? Даже если я неделями не выхожу на связь. Не надо, как делают некоторые, обрывать телефоны начальства. Если что-то случится, тебе и так позвонят.

И она не обрывала, как договорились. Даже в те две недели... до того, как ей позвонили…

Обо всём этом думала Ирка по дороге в больницу.

Но после разговора с Вадимом ей как раз казалось, что всё у них получится. Всё не зря.

Всё же умеет он! Покосилась Ирка на его благородный профиль.

— Что? — повернулся Вадим.

— Ничего, — она опустила глаза и улыбнулась. А ведь просилось «Люблю тебя!», хоть это и была всего лишь благодарность и то, что обычно называют порыв души.

А может…

Нет, нет, нет. Не может она об этом даже думать, пока не найдёт Петьку.

А когда найдёт, тогда и подавно выкинет из головы.

Глава 34

— Это была последняя, — сказала Ирка, выйдя из турецкой больницы Кейсаней или Кисании. Одни говорили так, другие — иначе, поэтому Ирка как прочитала сама, так и называла.

За ними закрылись огромные раздвижные ворота в каменной стене, отделяющие госпиталь, расположенный в здании бывшей тюрьмы, от города, от пустыни — бескрайнего моря песка и моря — бескрайней глади воды. Пожалуй, Кейсаней была самая благоустроенная из всех больниц, что они видели, и самая похожая на крепость.

Также, как везде, перед входом на стене было нарисовано перечёркнутое оружие: автомат, граната, нож. Что значило, вооружённым людям проход запрещён. Поэтому охрана всегда оставалась за периметром, и в больницы они с Вадимом ходили вдвоём. И переводчик не требовался — там неизменно говорили на английском и работало много врачей из других стран: миссия Красного креста, Мальтийского ордена, Врачи без границ и простые неравнодушные люди со всего мира.

— Что будем делать дальше? — спросила Ирка у Вадима.

— Всё то же самое, — уверенно ответил он. — В каждой больнице, как минимум несколько смен, а мы приехали всего по разу. Получим полные списки персонала и поговорим с каждым. Многие врачи, что были здесь три месяца назад, уже разъехались, постараемся их найти. Ещё не время сдаваться. Ещё есть куда двигаться.

— Да никто сдаваться и не собирается, — ответила Ирка.

Но невольно представила себя здесь через год, прокопчённую солнцем и ветром, в потёртых берцах, замызганных брюках, рваной, стоящей колом от соли и пота рубахе.

Она и сейчас уже могла хоть с закрытыми глазами дойти от отеля до моря, хотя бдительная охрана и настаивала, что в одиночестве ходить не стоит, и одну её не отпускали.

Через год, наверное, будет ориентироваться лучше аборигенов, даже сможет сама водить экскурсии.

«Видите, это разрушенное здание на берегу? Это сейчас тут в мусоре и помоях купаются дети рыбаков, а когда-то стоял шикарный отель и на белом песке нежились богатые туристы», — совала бы она в нос туристам чёрно-белую фотографию Итальянского маяка.

Впрочем, это и сейчас было одно из самых красивых мест Могадишо. Сердце города.

Выступающий в море утёс, на котором стояла восьмиугольная башня маяка, похожая на шахматную ладью, нравилась Ирке больше всех остальных зданий в городе.

Возле неё купались дети, высились груды мусора, лежали перевёрнутые лодки. В развалинах бывших отельных корпусов кто-то жил — на окнах мотались цветные тряпки, среди разного хлама в тени кустов спали собаки, отдыхали рыбаки.

Ирка не знала, почему её тянуло в это место. Просто тянуло, и всё.

Она приходила сюда третий вечер подряд.

Смотрела на море, болтала с Авророй и новыми друзьями (связь тут была отличная), строила из мягкого липкого песка замок: утрамбовывала камешком ступеньки, вырезала осколком стекла шпили башен, возводила крепостную стену.

На один неказистый замок у неё ушло два дня. Вчера придя вечером на берег снова, Ирка искренне обрадовалась, что её начатую постройку никто не разрушил и за вечер довела до ума.

Решила, что в ней умер архитектор, и всерьёз думала не прикупить ли детский набор для песочницы, чтобы с совочком, формочками, ведёрком, любуясь творением рук своих, когда увидела, как из разлома в стене знания вышел щенок. Маленький, худой, хворый, совсем один.

Собак на пляже было много, они рылись в мусоре, подбирали всякую падаль, беспородные, разномастные, поджарые, бегали небольшими стаями, выглядели нестрашно, даже дружелюбно, людей не боялись, особо не попрошайничали. Но щенок!

Ирка позвала его к себе, погладила, осмотрела. Тот тоненько и жалобно заскулил.

— Бедненький, ты тут один? — обернулась она в поисках неизвестно чего.

И увидела мальчишку. Кучерявого, большеглазого, возрастом не старше Андрюшки, может, младше, а может, так казалось, потому что пацан маленький и худющий. Он с опаской посмотрел на Ирку, на щенка, но подойти побоялся, юркнул в тот самый разлом в стене. В руках у него была старая пластиковая бутылка.

— Пойдём-ка, — Ирка подхватила щенка на руки.

За спиной выразительно перещёлкнули затворами автоматов.

— Да ладно, парни, — обернулась Ирка к своей охране.

Один убедительно покачал головой, говоря «нельзя». Второй погрозил пальцем.

— Ничего не знаю, — упрямо подняла Ирка подбородок. — Хотите, пошли со мной, — показала на дыру. И не дожидаясь ответа, согнулась в три погибели и полезла вслед за мальчишкой.

Она представляла, как матерились её бравые телохранители, пихая в узкую дыру свои автоматы и свои тощие задницы, но оно стоило того. За двумя поворотами она нашла, что искала — больную, а может, просто истощённую голодом пятнистую чёрно-белую собаку и мальчишку, что уже налил ей из бутылки воды в сломанную пластиковую чашку.

Собака вяло хлебала воду. Щенок вырвался из рук и стал тыкаться носом в её впалый живот. Кормить его бедной суке явно было нечем. Поэтому, наверное, он один и остался из всего выводка.

— На-ка вот, — разломила Ирка пополам самсу, что таскала в сумке с завтрака. Одну часть размочила в воде, вторую протянула мальчишке, но он отказался в пользу собаки.

Его о чём-то спросили из-за Иркиной спины. Он испуганно поднял глаза и покачал головой.

У бедной собаки не осталось сил, даже стоять, не то чтобы есть, но она выхватила из воды кусок, проглотила, улеглась и доедала остальное лёжа.

Глава 35

«Только бы собаке не стало хуже. Нельзя же, наверное, сразу пирожок с мясом», — переживала Ирка. Но ничего другого у неё не было. Разве что маленькая шоколадка, но её она вручила мальчишке.

Он сглотнул и опасливо посмотрел на охрану.

— Вот ироды костлявые, — обернулась Ирка. — Ну-ка быстро скажите ребёнку, что можно.

Как она недавно поняла, силу интонации переоценить сложно, она куда весомее слов. Оба парня, что пролезли за ней в пролом, синхронно кивнули, и мальчонка робко взял шоколадку.

Потом она погнала охрану в магазин, и тем пришлось оцепить улицу и выгнать всех из лавчонки, чтобы Ирка могла купить какой-нибудь собачьей еды.

Пантомиму, что Ирке пришлось разыгрывать для продавца, можно было презентовать на Оскар.

Она и лаяла, и наклонялась, показывая высоту собаки от пола, и ладони к голове, изображая стоячие собачьи уши, приставляла. Потом ткнула пальцем в тигра, за неимением в заведении рекламы с собаками и показала, что собралась его кормить.

Что подумал продавец, ей осталось только догадываться, но он вручил ей пакет с каким-то верблюжьим кумысом или ряженкой и она, наконец, поняла, что ей надо.

Молоко, да. Ей надо найти молоко. Но пока и это сойдёт.

Прикупив одноразовых тарелок и осчастливив продавца щедрым «без сдачи», Ирка вручила ему купюру раз в пять превышающую стоимость товара и вернулась на берег кормить щенка.

Сегодня она приехала с бутылкой молока, которую с утра (сама!) заказала у дежурного администратора отеля.

Воскресенскому про молоко она так и не рассказала. Не успела.

Ему позвонили, едва они вышли из госпиталя, он сказал, что должен срочно вернуться в отель.

Они высадили Вадима у гостиницы, а Ирка, как и два предыдущих дня подряд, поехала на берег.

Сегодня море было особенно тихим. А берег особенно безлюдным.

Она накормила собак. Налила чистой воды. Погладила щенка. И вернулась к своему песочному замку.

Тёплый бок перевёрнутой лодки, весь день стоявшей на солнце, приятно грел спину.

Ирка открыла телефон.

«Ну как там у тебя дела?» — каждый день неизменно спрашивали два её сомалийских друга: Инна, доктор из Иркутска и Мухаммед, тот самый парень, что отучился в Москве и неплохо знал русский.

«Пока никак», — написала она обоим.

«Хочешь я приеду?» — написал Мухаммед. А потом у неё запиликал голосовой вызов (говорить ему было легче, чем писать на сложном чужом языке).

— Со мной тебе будет лучше, я простой парень, тоже рыбак, к тому же знаю и русский, и английский, и сомалийский, — предложил он уже не первый раз.

Рыбак — это, конечно, условно, и простой тоже с натяжечкой. Его семья содержала ферму по выращиванию лобстеров, поэтому Мухаммед имел возможность выучиться в Москве, то есть был из богатой семьи. А приехать — сложно, всё же он из Пунтленда, а не из Могадишо, ему пришлось бы преодолеть почти тысячу километров. Ирка не могла требовать от человека таких жертв.

— Ты недавно женился, Мух, — отнекивалась Ирка. — Какой приехать?

— Я могу приехать с женой, — не сдавался он, неизменно улыбаясь. Он вообще оказался весёлым парнем, жизнерадостным, неунывающим, лёгким, остроумным. Ни разу она не видела его с хмурой рожей или чем-то недовольного, или расстроенного.

И это его желание помочь не просто на словах, а делом, было бесценно, но именно поэтому Ирка не хотела им злоупотреблять, пока они ещё не зашли в тупик.

— Обязательно, Мух, — отшучивалась Ирка. — Спасибо! Но я ещё не сдалась.

— Да, не ссать — это главное, — глумился над ней по-сомалийски улыбчивый двадцатидвухлетний засранец. И подсказывал неприличные словечки, с которыми она могла бы сойти за свою. — Ну, если что, всё равно огребёт твоя охрана, — смеялся он.

Он определённо поднимал Ирке настроение и тем, как коверкал слова и своим оптимизмом.

— Скажи мне лучше, о чём здесь говорят, — включила она ему запись.

— М-м-м… — промычал Мух, прослушав запись слов Весельчака два раза. — Насколько я понял. Привет, парни. Помните меня? Этой белой леди нужна ваша помощь. Она ищет мужа и готова заплатить за любую информацию о нём живом или мёртвом. Если что-то слышали, вы знаете, где меня найти. Отличная майка, чувак! Ну и дальше там неразборчиво, но что-то типа грубой шутки. Такой грязненькой.

— М-м-м… туалетный юморок? Ну ясно, почему тогда они все усмехаются, — хмыкнула Ирка. — И рожи у них именно такие, когда кто-то рассказал неприличный анекдот. — А что значит: вы знаете, где меня найти? Это то, о чём я думаю?

— Если ты думаешь, что он решил поживиться за твой счёт, то да, — лыбился Мухаммед. — Если твоему Весельчаку что-то донесут, бедолага получит пару монет, а то и одну, а с твоего друга Вадима гид вытрясет совершенно неприличную сумму. И, судя по всему, тот заплатит.

Про «тот заплатит» Мух угадал. Вадим скупиться не будет.

— Вот сука, — выругалась Ирка. — Не зря он мне сразу не понравился.

— Каждый крутится как может, — философски заметил Мух. — А поиметь что-то с наивных туристов — это ж святое дело. Слушай! — вдруг крикнул он. Ирка даже вздрогнула. — А чего ты тупишь? На хрен тебе вообще этот гид? Бери телефон и суй всем в нос мою говорящую рожу.

— В каком смысле?

— Давай я запишу тебе сообщение, даже парочку на сомалийском. А лучше просто включай видеосвязь, и давай я буду говорить за твоего гида. Технологии, ё-моё!

— Где ж ты раньше был, а? — удивилась Ирка, что сама не догадалась. Ведь и правда. — Ну, записывай свои сообщения. А завтра утром будь на связи. Главное, чтобы она была.

— Ты чо! Чтобы в Сомали не было связи! Это ж центр мира, — заржал он и отключился.

Вот теперь можно и куличики из песка полепить, обрадовалась Ирка, и с Авророй поговорить, и Инну набрать.

Она воткнула телефон в центр своей песочной башни, включила громкую связь и принялась грести песок.

Глава 36

Вот как-то так они дальше и зажили. Собака поправлялась. Щенок повеселел.

Мух записал не одно, а целых четыре сообщения, привлёк к участию даже отца и мать.

— Для мусульманина почитать старших — святое, — пояснил он своё странное решение. — Когда к мужчине обращается с просьбой мать — это не то же самое, что ровесник или белая леди.

— Это как-то нечестно же, играть на таких глубоких чувствах, — сомневалась Ирка.

— Ты хочешь мужа найти или играть по-честному? — неизменно лыбился Мух.

И ответ был очевиден.

Как Вадим договорился с Весельчаком, Ирка уточнять не стала. Он сказал: «Я это улажу», когда она высказала ему свои опасения, и больше Весельчак не появлялся.

А на берегу разрастался песочный город.

И строила его Ирка не одна.

Сначала пришёл мальчишка, что поил собаку водой и начал молча строить рядом свой замок. Ирка «провела» к его замку дорогу, снова вручила шоколадку, а ещё узнала, что его зовут Нур.

Потом к ним присоединились два мальчишки постарше. Те начали снизу, ближе к морю и прорыли целый канал, окружив свои замки рвами с водой. Ирка помогала им возводить мост, а когда тот был готов, пришло ещё пацанов пять.

Теперь Ирка приходила на берег не только с едой для собак, но и с целой сумкой шоколадок, которые щедро раздавала своим чумазым «строителям» в конце вечера, прежде чем поехать домой.

Ещё она научилась пользоваться переводчиком. И хоть он вызывал неизменный смех у детей и её вопросы были не так уж и важны, главное, что им вместе было интересно и весело, а переводчик всё же облегчал общение.

Однажды Ирка начала убирать с пляжа мусор, ей пришёл помогать Вадим. И дети тоже стали охотно помогать. В результате вышел субботник, пляж стал чистым и ухоженным, а на разросшийся песочный город, как на достопримечательность теперь приходили посмотреть жители.

Конечно, и Ирка, и дети понимали, что это всего лишь песочные замки. Однажды пошёл дождь и изрядно подпортил архитектуру, на следующий день поднялся шторм и большую часть песочного города смыло. Но это был всего лишь повод построить новое — лучше, выше, красивее.

— Ну как там твой пионерлагерь, госпожа пионервожатая? — спрашивал её каждый день Вадим.

Завалившись рядом с ним на диван, она взахлёб рассказывала, что случилось за сегодняшний день.

Два мальчишки о чём-то поспорили, даже подрались, но потом помирились. Щенок накакал прямо на «центральную дорогу», все фукали, но никто не хотел убирать. Нужны ещё ведёрки и лопатки, и мел, много мела — будут рисовать на стенах.

И Вадим смеялся вместе с ней, и переживал, и сочувствовал, если что-то не получалось или опять вмешалось море, и привозил вёдра, мел, краску в баллончиках и шоколадки.

А ещё он, конечно, не сидел без дела. Всё же они сюда не куличики лепить с сомалийскими детьми приехали. Встретился со своим «важным человеком», получил списки сотрудников шести из двадцати местных больниц. Пока это всё, что удалось достать, но он был в процессе.

Теперь они не просто ехали в больницу наугад, а «вылавливали» врачей по списку.

Да и беседы выходили предметными и плодотворными. Врачи звонили в другие больницы своим коллегам, коллеги опрашивали местных: всё же когда вопросы задаёт врач — это всё равно что отвечать перед богом. А если этот врач ещё вытащил с того света твоего ребёнка или сохранил тебе ногу, тут уж постараешься выложить всё, что знаешь.

— Ну ладно, ты тут ещё посиди немного, если хочешь, — отряхнул Вадим руки от песка. — А я пойду закажу нам ужин в номер. Что-то устал, не хочу идти в ресторан. Ещё сделаю парочку звонков, — посмотрел он на часы и погладил Ирку по руке расставаясь.

— Да, я скоро, — улыбнулась ему Ирка. — Вот эту стену только доделаю. Чёрт! — расстроилась она. Мало увлажнила песок, стена рассыпалась.

Она как раз принесла с моря воды и плеснула на кучу песка, когда её тихонько позвали.

— Да, малыш, — подняла она голову. Переминаясь с ноги на ногу, в тени кустов стоял Нур. — Что ты хочешь, милый?

Он позвал её рукой.

Ирка удивилась. Поднялась, отряхнула колени.

Охрана доблестно перещёлкнула затворами — так они обычно напоминали о своём присутствии, но Ирка остановила их рукой, почти приказывая, что идти за ней не надо: мальчишка и так заметно нервничал.

Она свернула за ним к разрушенной стене.

За стеной стоял пожилой мужчина. Можно сказать, старый. Морщинистый, по-стариковски сгорбленный, с седой бородкой и в тёмных очках.

— Это кто? Твой дед? — улыбнулась Ирка. — Набад! — поздоровалась она.

Мужчина потрепал мальчишку по голове и прогнал. А потом ткнул узловатым пальцем в её почтальонскую сумку.

— Что? — не поняла она. Он повторил. — Фото? — удивилась Ирка. — Это? — достала Петькину фотографию.

— Кейсаней, — тот ткнул в фотографию.

— Кейсаней? — опешила Ирка. — Он был в госпитале Кейсаней? Вы его видели?

Мужчина скривился, давая понять, чтобы не трещала, как сорока, он всё равно не понимает её птичьего языка, повторил:

— Кейсаней.

Развернулся и ушёл.

Ирка ни Мухаммеду позвонить не успела, ни переводчик в телефоне открыть.

— Кейсаней. Кейсаней, — повторяла она себе под нос, пока неслась обратно на пляж.

Кейсаней — турецкая клиника в здании бывшей тюрьмы была расположена у кромки берега на окраине города, как и положено тюрьме. И высоченный забор, и неприступные стены всё напоминало в ней о былом предназначении, и это была одна из самых укреплённых клиник в городе.

— Мы принимаем пациентов независимо от того, к какому клану они принадлежат, какой религии и каких политических взглядов придерживаются, — сказал им с Вадимом главврач. — Тридцать тысяч человек только с огнестрельными ранениями, больше двухсот тысяч всего за время существования больницы прошли через наши руки. Война есть война, и мы лечим всех, — имел он ввиду и крестьян, и приезжих, и исламистов. — Вашего парня я не помню, но поспрашивайте у врачей, они знают лучше.

Вадим поговорил со всеми в травматологии, ожоговом и общем отделениях. Со всеми, кто был в тот день на смене. Списка сотрудников госпиталя Кейсаней у них не было, но…

— Кейсаней, — торопясь, собирала Ирка свои вещи, повторяя одно только слово, как тот доктор Айболит, твердящий про Лимпопо.

Она высыпала из сумки батончики, решив раздать их сразу, и бежать быстрее в гостиницу, когда воздух содрогнулся.

Взрыв.

Самый настоящий. Совсем рядом.

Глава 37

Содрогнулись берег и полуразрушенные стены. С одной даже сорвалось несколько камней и покатилось вниз. Ирке показалось, уши заложило. В воздух поднялся столб пыли или дыма: понять, из чего состоит серое облако, от которого запершило в горле, не представлялось возможным. И сначала всё словно затихло, а потом она стала различать шум и крики, что долетали даже до берега.

Но страшно Ирке стало, когда она увидела лица своей охраны.

Парни подобрались, словно готовые для прыжка овчарки. И на задранных к небу лицах читалась тревога и предчувствие беды.

— Вадим, — опомнилась Ирка, вдруг сообразив, что взрыв произошёл на одной из соседних улиц, а Воскресенский только ушёл. То есть он как раз должен был в это время подходить к отелю.

Когда они вот так расставались на берегу, Ирка оставалась с пикапом, двумя охранниками и водителем, который тоже был вооружён, а Вадим шёл в гостиницу пешком, сопровождаемый тремя телохранителями с автоматами. Проводив его до гостиницы, они возвращались. Но сейчас ещё не пришли, значит…

Расталкивая собравшихся людей, всех как один, смотревших в направлении взрыва, она побежала к гостинице.

По дороге её догнал пикап, но какой к чёрту пикап, когда всё было в пыли, дыму, осколках бетона и стекла. Какая к чёрту охрана, когда Вадим где-то там.

— Вадим! — кричала Ирка, расталкивая людей, не узнавая мест, не понимая, туда ли она бежит.

— Вадим! — орала до хрипоты, когда поняла, какой именно отель взорвали.

Их. Взорвали их отель.

Вернее, взорвали что-то на улице возле их отеля. И это что-то разнесло окрестные магазинчики, разрушило одну из сторожевых башен отеля, разворотило одну из внешних стен периметра. До самого отеля таких стен было три. Но если он не успел?

— Вадим! — кричала Ирка, пробираясь по камням, прикрывая лицо от пыли, задыхаясь, кашляя.

— Я здесь, здесь, — услышала она родной голос. Только никак не могла понять, откуда он идёт.

— Я здесь, малыш! — наконец увидела протянутые руки. И только тогда догадалась, что этот человек весь в седой пыли, такой же седой одежде, с серым лицом и седой шевелюрой и есть Вадим.

— Ты как? — прижал он её к себе.

— Я только с пляжа, со мной всё в порядке, — руками, как слепая, ощупывала его Ирка не узнавая. Она никак не могла поверить, что это он. Что он жив. — Ты как?

Из рваной раны на его щеке текла кровь и капала на рубашку.

— Я только успел заскочить в ворота, — закашлялся Вадим.

— Господи, ты живой, живой, — трясло Ирку крупной дрожью. Она прижала его к себе, ещё не веря, что обошлось, ещё не в состоянии понять, что произошло в полной мере.

Сбоку из-под обломков раздался стон.

— О господи! — ужаснулась Ирка, и они кинулись разбирать камни.

Это была женщина, вся в крови, со сломанной рукой. Дальше из-под обломков торчали ноги охранника, что сидел на вышке судя по форме. Он был мёртв.

Пострадавших людей помогала доставать их охрана, помогали другие люди. Звучали сирены машин скорой помощи.

— Со мной всё в порядке, — отнекивался Вадим, но его всё равно затолкали в машину, уложили на каталку и не зря.

— Кейсайней, — успела сказать ему Ирка. — Мне только что сказали, Петька был в госпитале Кейсаней.

Вадима отвезли в ближайший к их гостинице госпиталь Мартини — государственную больницу, находящуюся в ведении Министерства здравоохранения Сомали.

Ирка приехала за ним на пикапе.

— Я же говорил, со мной всё в порядке, — сказал Воскресенский, когда врач принёс снимок.

Рану на щеке зашили и заклеили пластырем. Левую руку повесили на перевязь: оказались растянуты связки, вывихнуты локоть и плечо.

— Ты же врёшь, — покачала головой Ирка. Да, английский она не понимала, но не зря же врач тыкал в белые обручи его богатырских рёбер на снимке.

— Ну, подумаешь, парочка трещин, — отмахнулся Вадим.

— Да действительно, — взмахнула руками Ирка.

И настояла, чтобы он остался в госпитале хотя бы на ночь.

. — Бывают случаи, когда люди в шоке и с оторванными руками бегают и боли не чувствуют, — поддержала её доктор Аврора. — А уж про сотрясение и говорить не приходится. Ты сама-то как?

— Не знаю, — покачала головой Ирка. — Когда всё это где-то там, на экране, в новостях, кажется, да нормально. А когда вот так — во рту и носу пыль, а рядом обломки, кровь, боль, покалеченные люди… страшно. Слава богу, что это был маленький по рамкам Могадишо теракт. Двое погибших, три десятка раненых. Слава богу, никаких кишок, кусков тел и прочих оторванных конечностей. Слава богу, никаких погибших детей, — сглотнула Ирка. — Но мне и этого хватило. Это было… не знаю… ужасно, — и она расплакалась.

Только сейчас. И только сейчас вдруг осознала, что бежала к месту аварии с единственной мыслью: нет, только не он! Только не Вадим! Она не может его потерять! Она не сможет пережить это снова.

Это «снова» ледяными пальцами сдавило грудь и там словно что-то треснуло. Панцирь? Броня? Это не значит, что кого-то другого Ирка потерять готова, но Вадим…

— У тебя есть что выпить? — спросила её Аврора.

— Да есть, конечно, — вытерла слёзы Ирка. — Где-то у Вадика была бутылка водки. Её зачем-то достали из чемодана, когда проверяли багаж при заселении, и вручили ему в отдельном пакете.

— Водка самое то, — сказала Аврора. — На этот случай ничего лучше алкоголя не придумали. Выпей и спать. Башку ничем не забивай. Утро вечера мудренее.

— Я постараюсь, — кивнула Ирка и пошла искать в комнату Вадима водку.

Больше всего ей сейчас хотелось не выпить, а обнять Воскресенского. Прижать к себе крепко-крепко и больше не отпускать. Никуда. Совсем. Никогда.

Прав он или не прав, умеет что-то или не очень, изменился или остался прежним, плевать.

Вот вообще плевать.

Она простила ему всё. Навсегда и ещё на сто лет вперёд.

Неважно, что было до и что будет после. Неважно, что она думала и делала.

Сейчас они словно сравнялись для неё на чашах весов: Вадим и Петька.

Осталось только найти Петьку.

Она, наконец, поняла почему Вадим сказал, что примет её «нет», только когда они найдут Петьку и не раньше. Потому что смерть добавляла ему тысячу очков. Что бы Вадим ни сделал, что бы ни сказал, как бы ни поступил — Петька всё равно весомее, всё равно важнее, потому что его больше нет.

Если бы погиб Вадим, случилось бы всё то же самое, только наоборот.

Она страдала бы не меньше. Она искала бы Вадима также отчаянно.

И, словно только что прозрела, с безжалостной ясностью поняла, что они бы с Севером рано или поздно всё равно развелись...

.

— Ну давай, скажи, что с Вадиком тебе было лучше, — зло сверлил её глазами Петька.

В ту самую ссору она его всё же довела. Выпрашивала, выпрашивала и выпросила.

— Да, с ним мне было лучше, — задрала подбородок Ирка. — Он лучше. Всегда был и всегда будет лучше. Я никогда не любила тебя, Север!

Пощёчина обожгла щёку. Петька с ужасом уставился на её лицо, на свою руку.

— Что и следовало доказать, — усмехнулась Ирка. — Ты куда ведомее, Север. И куда слабее, чем он. Он бы меня никогда не ударил.

Она развернулась и вышла. А Петька остался стоять…

Глава 38

Как и предположила Аврора, с Вадимом всё оказалось хуже, чем казалось вчера.

К вывихам, ушибам и трещинам рёбер добавились контузия и сотрясение мозга, и врачи наотрез отказались его отпускать.

Когда Ирка приехала в больницу, солнце ещё только вставало, но, к счастью, в сомалийских госпиталях посещения не регламентированы. Она лишь заехала с утра на берег покормить собак и сразу примчалась в больницу.

Вадиму только поставили капельницу.

Ирка достала маленький термос с кофе, что налила в отеле с собой.

Она, конечно, принесла ему чистую одежду и зарядку для телефона, который каким-то чудом не пострадал, но придерживалась мнения врачей: ему надо лежать, сколько потребуется.

— Я и буду лежать, — уверенно возразил ей Воскресенский. — Только не здесь.

— А где? Хочешь, чтобы я выносила из-под тебя судна? — цинично хмыкнула Ирка.

— Вот за что я тебя люблю, так это за всё, — улыбнулся Вадик и подмигнул. — Доверься, малыш, у меня есть план.

Он безапелляционно потребовал выписку, подписал отказ от госпитализации (насколько поняла Ирка, хотя, может, это была какая-то другая бумага) и по-хозяйски уселся в пикап на переднее сиденье.

— В госпиталь Кейсаней, — сказал он водителю.

— Что ты?.. — дошло, наконец, до Ирки, что он задумал.

— Я же сказал, доверься, — не стал вдаваться Воскресенский в подробные объяснения. — Я же правильно тебя понял: тебе сказали про Кейсаней?

Больница в здании бывшей тюрьмы не показалась переполненной, и Вадима с радостью приняли, и без проблем положили.

Он взял у Ирки несколько Петькиных фотографий, сказал, что на обед хочет «Федерацию» — чисто сомалийское блюдо из смести спагетти, риса и тушёного мяса с овощами, целомудренно поцеловал Ирку в лоб и ещё крикнул вслед:

— Салат не забудь!

— Вот гад, — ворчала Ирка, забираясь обратно в пикап. — Вот принесу с бананом, будешь знать.

«Федерация» традиционно так и подавалась с бананом, но Вадик предпочитал салат.

Ну ладно, в госпитале с Ирки толку действительно было мало, чего уж. Хотя пунктом номер один на будущую жизнь она уже поставила себе выучить хотя бы английский.

Сейчас у неё были другие проблемы — ей нужно было куда-то пристроить собак.

— Мух, у тебя нет, случайно, знакомых в Могадишо, что могли бы стать хозяевами для хорошенького беспородного щенка и его мамы?

— В Могадишо нет, — лыбился Мухаммед, — а вот в Пунтленде я знаю одного дурочка.

— Ну как я отправлю собак в Пунтленд, Мух?!

— Ладно, Принцесса, как ты не отнекивалась, нам всё же придётся встретиться, — коварно приподнял бровь Мух. — Думаю, уже завтра. Приходи меня встречать.

Чего только Ирка не успела подумать, когда выяснилось, что засранец не прилетит, не приедет на машине, а приплывёт (простите, плавает только говно в проруби, а суда ходят), в общем, что у него яхта.

То есть катер. На полноценную яхту это маленькое судёнышко, что припарковалось у ближайшего к пляжу с Итальянским маяком пирсу, всего в километре по берегу, не тянуло. Но оказалось куда вместительнее внутри, чем снаружи.

— Моя жена, Констанц, — представил Мух такую же улыбчивую, как сам, девушку в хиджабе. С потрясающе тёплыми чёрными глазами и ямочками на щеках. — Мы вместе учились, она тоже говорит по-русски, — коротко отрекомендовал Мухаммед. — И да, таких же прогрессивных взглядов.

— Здравствуйте! — улыбнулась Констанц. — Как Вадим?

— Спасибо! Терпимо, — кивнула Ирка.

Она, конечно, отвезла Воскресенскому и «Федерацию», и ноутбук, и всё, что он просил, и даже поворчала: «Не думала, что ты такой противный, когда болеешь», хотя доктор не рекомендовал ему работать, но, кажется, он был счастлив, что у них наконец-то есть настоящая зацепка и, как никогда, воодушевлён.

Мух предложил Ирке поговорить с мальчишками и найти Нура, который пропал после разговора с дедом. А Ирка решила сделать то, чего никак от себя не ожидала — пойти в храм.

Натолкнула её на эту мысль Аврора.

— Мы тут ездили на Соловки, — сказала она. — И я заказала в мужском монастыре молитву за тебя.

— Нет, я, конечно, мечтала, чтобы мужики на меня молились, — усмехнулась Ирка, — но представляла себе это как-то иначе.

А потом поняла, что хочет сходить в тот самый разрушенный Кафедральный собор.

Её доблестная невозмутимая охрана, которая ходила за ней пятью тенями, беспардонно останавливала автоматами движение, если ей требовалось перейти дорогу, а однажды просто выпустила очередь в воздух, когда водители тук-туков зажали пикап и не хотели пропускать, отвезла её и в собор.

Сначала они, как обычно, пробежались впереди, везде заглянули, всё проверили, отогнали каких-то зевак, а потом только разрешили войти.

Трудно сказать, то, что осталось от храма — это много или мало.

С одной стороны, уцелел интерьер: и стены, и пол, и длинный зал, и сводчатые арки, и замысловатые портики на колоннах, и даже все до одной колонны были целы. С другой, у храма не было крыши, из-за стен заглядывали внутрь любопытные пальмы, отчего, казалось, что это не собор, а типичный итальянский дворик.

В целом веяло спокойствием и сыростью. Ирка сделала несколько шагов и прогнала охрану.

Хотелось побыть одной. Постоять, подумать.

Ничего просить она не хотела, да и не имела права. Но христианская святыня в чужой мусульманской стране, собор, даже разрушенный — всё же сакральное место, а ей нужна любая помощь и вся удача, какую только можно пожелать, особенно сейчас.

Распятого Христа застреляли из автомата, но Христос висел, собор стоял, Ирка тоже не сдалась, поэтому чувствовала себя немножко вправе, хотя бы поблагодарить.

— Спасибо! — сказала она тихо.

Спасибо, что ей сказали про Кейсаней. Спасибо, что не забрали Вадима. Спасибо, что познакомили с чудесными сомалийскими детьми. Спасибо, что даже среди нищеты, голода и бед есть место доброте, помощи и состраданию.

Она развернулась, чтобы уйти, и замерла. Прямо напротив неё посреди зала сидела змея.

Глава 39

Большая змея. Скорее тёмно-зелёная, чем чёрная. Лоснящиеся свёрнутые кольца. Узкая голова, поднятая словно под дудочку факира. Белое подбрюшье.

— Нет! — крикнула Ирка, когда один из её автоматчиков наставил на змею дуло. — Нет.

Змея смерила её взглядом и не торопясь поползла в тень.

Вы когда-нибудь видели побледневшего негра?

Ирка тоже думала, что это оксюморон. Оказалось, нет. Её телохранитель, что едва не выстрелил в змею, обливался ледяным потом и шептал побелевшими губами:

— Мамба. Мамба, — показывал за спину на храм и всё повторял: — Мамба.

— Чёрная мамба, — зачитывал Ирке с экрана ноута Вадим. Удивил, она-то думала, он знает всё на свете наизусть. — Ядовитая змея, распространённая на всей территории Африки. Длина змеи может превышать три метра, что делает её второй по величине ядовитой змеёй после королевской кобры. Это также одна из наиболее быстрых змей в мире. Своё название получила благодаря чёрной окраске внутренней полости пасти, похожей на чернила. Общий окрас змеи варьируется от тёмно-оливкового до серовато-коричневого, обычно с металлическим блеском. Чёрные мамбы очень легко возбуждаются и крайне агрессивны. Яд обладает высокой токсичностью. Нейротоксины приводят к параличу и остановке дыхания. Стопроцентная летальность. Бр-р-р! — добавил он от себя и передёрнулся.

— Не такая уж она была и страшная, — отмахнулась Ирка. — Чего, конечно, по нашему телохранителю не скажешь. Парня пришлось приводить в чувства. Но убивать её не было нужды, — предупредила она реплику Вадима.

Сказать, что Ирка почувствовала что-то мистическое в её появлении, словно ответ на её молитвы, что змея словно приползла к ней, Ирка, конечно, не стала. Тем более, кто знает, что это значило. Предупреждение? Подсказку? Намёк?

Гадать она не стала, но почему-то ей нестерпимо захотелось позвонить Старой карге.

Ирка так и сделала.

Карга трубку ожидаемо не взяла. Нюся сказала, что Алевтина Викентьевна тяжело болела, но уже пошла на поправку, велела кланяться.

— Ира, — окликнула её Нюся, когда Ирка уже попрощалась и почти положила трубку. Окликнула и смутилась.

— Ну, говори, — ответила ей Ирка.

— Может, это, конечно, ничего не значит. Но когда Алевтина Викентьевна болела, она всё повторяла: «Ла-Корунья. Скажи ведьме: Ла-Корунья».

— Час от часу не легче. И что это значит?

— Я не знаю, — совсем оробела Нюся. — Но, кажется, это где-то в Испании.

— Где? Ладно, скажи Старой карге, пусть поправляется. И поменьше читает Сервантеса или кого она там вечно декламирует, Лорку?

.

— ...И в полночь на край долины

увёл я жену чужую,

а думал – она невинна, — читала Ирка с экрана, стоя у окна в палате Вадима, пока ждала его с процедуры.

— М-м-м… Федерико Гарсия Лорка, певец любви и смерти. Неожиданно, — заглянул Вадим через плечо и добавил заговорщицки: — Сядь.

— Серьёзно? — покачнулась Ирка, почувствовав слабость в ногах, и рухнула на стул. — Ты что-нибудь узнал?

— Всё, — качнул он головой, когда вошла женщина в зелёной униформе госпиталя.

Сердце забилось так, что Ирке стало плохо. В глазах потемнело. В голове зашумело. Но боясь пошевелиться, она приготовилась слушать до конца что бы ей ни сказали.

В тот день в Могадишо был очередной большой теракт, рассказала доктор, её звали Диана. Взорвали две машины, начинённых взрывчаткой. Много погибших, очень много раненых, все больницы переполнены, врачи не успевали принимать пострадавших.

Кто, когда привёз обгоревшего парня с тремя пулевыми ранениями, истекающего кровью, никто из персонала не заметил. Парень был без сознания, документов при нём не было, и он был не единственным белокожим пациентом в больнице — машины взорвали в самом центре города, где было много туристов, работников дипломатических служб, сотрудников дипмиссий, турецкого посольства.

Парня откачали, подлатали, он пришёл в себя. Тут-то и выяснилось, что притащили его террористы. И зачем-то он им сильно нужен. Настолько, что врачу угрожали, даже обещали взорвать к чёртовой матери весь госпиталь, если парня не подлечат.

— Но врачи клиники — люди опытные, нам угрозы приходится в день по нескольку раз слышать, — улыбнулась доктор, темноволосая, лет сорока.

О том, что парень пришёл в себя, этим людям, бряцающим оружием, не сказали. На фоне теракта, унёсшего жизни стольких людей, принёсшего столько боли и горя, даже давшие клятву Гиппократа не испытывали к этим людям приязни. Оказать помощь — пожалуйста, но помогать издеваться над человеком, за которого они явно хотели получить выкуп, вот ещё.

— Вы знаете, как хоронят людей по мусульманской традиции? — неожиданно спросила она.

— Без гроба, обернув тканью савана, — подсказал Вадим.

— И мулла или мужчина-мусульманин читает над усопшим молитву, — кивнула доктор. — В тот день умерших было много. Места в морге, холодильников на всех не хватает. А в такой жаре тела портятся быстро. Поэтому всех умерших в больнице, безымянных и кого родственники не имели возможности увезти к себе в деревню, хоронили сразу за счёт госпиталя.

— Террористам сказали, что он умер, — перевёл Вадим. — Если надо, пусть идут, ищут, кто им нужен и отправили на церемонию.

Один из них орал, что пленный неверный, и в качестве аргумента приводил цвет кожи и светлые волосы. «На меня посмотри, — показал на себя врач-турок, который с ними разговаривал. — Я тоже светлый и голубоглазый. И я мусульманин. А перед богом все равны».

— Нарушить проводимый обряд, да ещё в присутствии муллы осквернять тела, одинаково замотанные белыми простынями, не могли позволить себе даже самые радикальные экстремисты. Поэтому официально безымянного белого парня похоронили на кладбище госпиталя, о чём в журнале госпиталя сделана запись, — подала она Ирке копию.

— А на самом деле? — выдохнула Ирка.

— На самом деле вашего мужа увезли в госпиталь Мамы Хавы, — снова перевёл Вадим и сам удивился. — Куда?

— Я знаю, что это за госпиталь, — подскочила Ирка.

В «Больнице Мамы Хавы» работала её подруга Инна.

— Подождите, но там ведь, — запнулась она. — Там принимают только женщин. Это скорее перинатальный центр и родильный дом. Моя подруга работала там акушером-гинекологом, — повернулась она к Вадиму.

— Тогда понятно, почему мы до него не доехали, — кивнул Вадим.

— Да, специализируется он именно на гинекологии, но во время крупных терактов людей везли и туда, лишь бы были места и оказана помощь. Там, как, впрочем, и везде, не отказывают никому, — встала врач. — Ну а что с вашим парнем случилось дальше, я, простите, не знаю.

— Спасибо вам огромное, — поблагодарил Вадим.

— Мы должны ехать, — металась по палате Ирка. — Прямо сейчас.

— Мы обязательно поедем, — обнял её Вадим. — Но завтра, Ир. — Поднял её лицо за подбородок. — Думаю, его там уже нет. Но мы его в любом случае найдём. Теперь уже точно.

Оставаться в больнице Кейсаней больше не было смысла, тем более врач Вадима дал добро на выписку. Получив рекомендации, упаковку таблеток и специальный бандаж для руки в подарок, Вадим залез в их охраняемый пикап и поехал с Иркой на пляж.

Там их уже дожидался Мух.

— Мы всё узнали, — пересказала Ирка им с Констанц историю врача.

— Ну тогда я просто дополню, — кивнул Мухаммед. — Я нашёл и мальчика, и деда. Старик был в госпитале Кейсаней в тот день с сыном. Отца Нура серьёзно ранило в том теракте, к сожалению, он не выжил. И дед видел твоего мужа.

Ирка вздохнула.

— Мне очень жаль. Ты спросил, может?.. — начала было она, но Мух перебил.

— Нет, дед сказал, ему не надо никакого вознаграждения. Пусть живут они бедно, но честно. И помочь женщине, потерявшей мужа — его долг.

— Но я надеюсь… — снова начала Ирка.

— За кого ты меня принимаешь, Принцесса? — возмутился Мух. — Ну, конечно, я купил деду мешок риса, два мешка макарон, мешок сахара, бутыль масла, ну и так по мелочи. Нур мне подсказывал, — подмигнул он мальчишке, тихо сидящему в сторонке. — Думаю, лучшим подарком для них будет узнать: ты нашла, что искала. И не только для них. Ты позволила этим детям понять главное: никогда не сдавайтесь!

— Ну, ещё рано…

— Ну нет, — снова перебил Мух. — Уже можно. Уверен, вы его найдёте. Ну что, пёс, — посвистел он, подзывая к себе щенка. — Поехали домой?

Он подхватил мелко подрагивающего и повизгивающего от радости щенка на руки, а не сводящая с него глаз пятнистая сука просто пошла следом.

— Мать, — улыбнулась Ирка.

И только сейчас увидела: на щербатой стене мелом была нарисована она с почтальонской сумкой, их песочный город и написано по-русски «Никогда не сдавайтесь!»

— Ну на самом деле я хотел написать «Не ссать!» — засмеялся Мух, которого они пошли провожать до лодки, — но жена меня отговорила.

— Спасибо! — кивнула Ирка Констанц. Та развела руками: «Эти мальчишки!»

И они ещё долго стояли с Вадимом на пирсе, пока белая точка катера не исчезла в море.

Глава 40

«Деревня Хава Абди в Сомали возникла как лагерь беженцев, спасавшихся от Гражданской войны, — зачитывала Ирка с экрана статью из интернета. Они ехали в деревню Мамы Хавы. — Основатель больницы — доктор Хава Абди Диблааве никому не отказывала в гостеприимстве, но ставила два условия: никаких племенных различий, здесь все равны. И ещё одно правило действует в деревне — жену бить нельзя, как бы тяжела ни была жизнь. Все, кто выполнял эти правила, получали землю в пользование, воду, еду и медицинскую помощь.

Медицину Хава Абди Диблааве изучала в Советском Союзе, где бесплатно училось множество африканских студентов. Вернувшись на родину, она стала первым и единственным на весь Сомали акушером-гинекологом и в 1983 году открыла собственную сельскую клинику на принадлежащем её семье земельном участке. Попутно она развернула сельскохозяйственную деятельность, доходы от которой позволяли оказывать медицинскую помощь бесплатно.

Именно этот акцент на независимость и самообеспечение помог пережить долгие годы безвластья и хаоса в стране. За это время больница разрослась, сейчас в ней четыреста коек и невероятно низкий для Сомали уровень смертности – 1% среди матерей и 4,3% среди новорождённых.

Доктор Хава, которую сомалийцы любовно называют Мама Хава и «сомалийская святая» в 2012 году была выдвинута на Нобелевскую премию мира. Ей помогали две дочери, которые пошли по стопам матери, тоже стали врачами и после её смерти управляют и больницей, и деревней».

— Её как-то даже брали в заложники террористы, заставляли отдать землю, — добавила Ирка от себя. — Но в её защиту выступило девяноста тысяч человек и даже террористы сдались и отстали.

Ирка весь вечер разговаривала с Инной, проработавшей в больнице Мамы Хавы больше года. Инна звонила своим коллегам, расспрашивала, договаривалась, перезванивала.

Они с Вадимом ехали не наудачу — доктор Деко, дочь Мамы Хавы и глава больницы уже ждала их. Она тоже говорила по-русски, потому что тоже обучалась в России и тоже на гинеколога. Лично встретила, лично проводила, лично дала распоряжение — рассказать, кто что знает.

Медсестра, что знала, к сожалению, была на операции и, едва вышла, уже торопилась на следующую — персонала в клинике на такое количество пациентов явно не хватало, поэтому у них было всего несколько минут.

— Да, конечно, я его помню, — сказала Вика, молодая женщина, что приехала работать в Сомали из Новосибирска. С Инной они разминулись. Инна уехала перед Новым годом, Вика приехала после, а Петька попал в госпиталь в конце февраля. — Ожоги, три пулевых ранения: в шею, грудь и в ногу, но, к счастью, все три не смертельные. Мы его подлечили как смогли. Я отправила два письма. А потом за ним прилетела женщина и его забрала.

— Женщина?! — переспросили Ирка с Вадимом хором.

Сердце пропустило удар. Ирка уточнила:

— Молодая?

— Нет, — покачала головой медсестра. — Лет сорока пяти, может, постарше. Русоволосая. Русская. Ну, говорила она, по крайней мере, по-русски без акцента.

— А куда? Забрала? — удивился Вадим. — И как? У него же не было никаких документов.

— Этого я не знаю, — оглянулась медсестра. Её окликнули. — Простите, мне надо идти, — улыбнулась виновато. У нас тут, — она покачала головой…

— Ад? — подсказала Ирка.

— Да, очень много работы, — Вика кивнула и пошла.

— Подождите. Вы сказали, что отправили два письма, — догнала её Ирка. — А куда?

— Да, письма. Из-за ранения в шею говорить он не мог, поэтому писал. Я привезла ему два конверта, а потом передала письма через Красный крест — с ними было надёжнее. Волонтёры Красного креста приезжали с вакцинами, делали детям прививки. Первое письмо было в Россию, в Хабаровск, это я точно помню, второе — в Испанию, но город я, к сожалению, не запомнила. Какой-то в два слова. Незнакомый. Простите, мне, правда, пора.

— Ла-Корунья? — крикнула Ирка. — Город? Ла-Корунья?

Та остановилась.

— Точно! Ла-Коринья или Ла-Корунья, — она попрощалась и побежала в операционную.

— Ла-Корунья? — удивился Вадим.

— Не спрашивай. Я не знаю, где это и что всё это значит. Мне сказала про Ла-Корунью Нюся, а ей Старая карга буквально несколько дней назад. — Ирка развела руками. — Женщина, в возрасте, говорящая по-русски, и город в Испании. Я ничего не понимаю. А ты?

— А я понимаю, — ответил Вадим. — Что следующий пункт нашего назначения — Ла-Корунья.

— Ты серьёзно? — усмехнулась Ирка.

— Абсолютно, — смотрел Вадим в телефон. — Если ты нашла мужа среди двух миллионов шестисот тысяч жителей Могадишо, что тебе какой-то городок в Галисии, где проживают неполных двести пятьдесят тысяч человек. Ни за что не поверю, что ты готова сдаться.

Ирка выдохнула. Нет, конечно, сдаваться она не собиралась, но как же она устала.

— Я так хочу домой, — сказала она вечером, подтыкая под щёку подушку. Смахнула слёзы.

Она не стала ни обедать, ни ужинать, не пошла вечером на пляж. У неё словно не осталось сил. Сил начинать всё сначала.

Словно всё это время она подзаряжалась от какой-то батарейки, а теперь, когда, возможно, они были на финишной прямой, батарейка села.

— Я соскучилась по сыну, я хочу к маме, хочу в свою кроватку, пельменей, окрошку, хочу просто включить телевизор, а там говорят по-русски, и я всё понимаю. Я устала быть глухонемой.

Глава 41

— Ты просто устала, — сел на край кровати Вадим. Убрал с её лица волосы. — Эй! Не грусти. Осталось совсем немного.

— Да, всего полмира и три океана. Тихий мы видели, у Индийского пожили, теперь Атлантический. И дальше что? Два Ледовитых?

— Вот видишь, ты уже посмотрела, где находится Ла-Корунья, — улыбнулся Вадим. — Город действительно омывается Атлантическим океаном с трёх сторон. Но если хочешь, я поеду один.

— Нет, я не хочу, — крепко сжала Ирка его руку. — Просто как представлю… — она тяжело вздохнула. — Опять эти поиски вслепую в чужой стране, чужом городе, на краю света. Опять эта неизвестность и чёрт-те что.

Далеко в комнате Вадима зазвонил телефон. Он обернулся.

— Не уходи, — вцепилась в него Ирка. — Побудь со мной. Пожалуйста! — подвинулась, уступая место на кровати.

Он лёг рядом. Обнял её поверх одеяла.

Тяжесть его руки. Тепло его тела. Как давно это было.

Жаль, что не сбылось.

Жаль, что не забылось.

— Спасибо, — Ирка положила под шею его ладонь. — Спасибо, что прошёл через всё это вместе со мной. Что был рядом. Не ныл, не командовал, ни разу не сказал, что я дура.

— Ну-у-у, немного, конечно, командовал, — погладил он её большим пальцем по щеке.

Только он так делал. Только он мог так: ничего не прося взамен, просто быть рядом.

— Да что ты там командовал, — улыбнулась Ирка.

Телефон опять зазвонил.

— Кажется, это твой, — сказал Вадим.

— Ну кто там ещё? — выдохнула Ирка.

Так не хотелось, чтобы им мешали. Так хотелось побыть вдвоём.

— Я принесу, — встал Вадим. Вернулся с телефоном в руках. Прочитал: — Старпом.

— Иван? — подскочила Ирка. Протянула руку. — Алло!

Коновалов, как и обещал, нашёл всех членов последнего Петькиного экипажа. Со всеми Ирка поговорила. Никто не сказал ничего нового и ничего полезного. Никто ничего не видел. И только старпом теперь регулярно звонил и спрашивал, как у неё дела.

— Что ты хочешь мне отправить? — удивилась Ирка после короткого вступления с приветствиями и дежурными вопросами. О том, что уже узнала про Петьку, она решила никому из них не говорить, ни старпому, ни Коновалову. Если захочет, пусть Петька сам извещает. Если он этого не сделал, значит, и она не должна, решила Ирка. — Телефон? Петькин телефон?!

— Его нашли в рулевой рубке, — зазвучал голос Ивана на всю комнату: Ирка включила громкую связь. — При ремонте судна. Я могу отправить на твой домашний адрес.

— Подожди, а ты сейчас где?

— В Джибути. Ждём, когда соберётся следующий конвой.

— Мы можем полететь через Джибути? — подняла она глаза на Вадима.

— Пошёл покупать билеты, — кивнул он.

Ирка уточнила, где и как найти Ивана.

И закончив разговор, обняла Вадима, сидящего за столом перед ноутбуком.

— Спасибо! — чмокнула его в щёку.

— Спросила про Ла-Корунью? — улыбнулся он.

— Спрошу… — она посмотрела на экран, на дату вылета, — … завтра при личной встрече.

— Может, стоит позвонить Петькиной бабке? — развернулся Вадим.

— У-у, — покачала головой Ирка. — Во-первых, она не берёт трубку, разговаривает только через Нюсю. А во-вторых, из неё, как из пленного партизана, ни слова не вытянешь. Это она болела, боялась, видимо, что отдаст богу душу, потому и разболталась. А теперь уверяет, что бредила, ничего не помнит, ничего не знает. Я пыталась. Сейчас ещё Коновалову позвоню, — посмотрела Ирка на часы, — может, он что слышал.

Коновалов ничего не слышал. Ирке даже показалось они или поссорились с Петькой перед рейсом, или поссорились задолго до него, но что-то между ними произошло, из-за чего Север перестал с Коновалом делиться, а может, в принципе перестал.

Может, конечно, они никогда особо близки и не были, хотя Коновалов считался его лучшим другом. Но Ирка подумала, что Петьке с ним просто стало неинтересно, когда он женился. У Петьки теперь была семья, Ирка, Андрей, а у Коновалова так и остались в приоритете пьянки, гулянки, девчонки и беспорядочные половые связи.

Петька и раньше над ним подшучивал как над любителем популярных портовых заведений, а после свадьбы начал откровенно поучать, что тому надо остепениться, а то так и будет до старости бегать по шлюхам. Коновалов отшучивался: «Ну почему же бегать? Буду медленно и шаркая ходить». Но интересы у них явно стали разными и откровенничать они перестали.

После недолгого разговора с Коновалом Ирка всю ночь собирала вещи.

Это в Сомали они с Вадимом приехали каждый со своим чемоданом. Потом всё перепуталось, перемешалось: где валялись его вещи, где её — всё вперемежку по разным комнатам. Ирка что-то сдавала в прачечную, что-то стирала сама, что-то купали здесь, что-то уже выкинули, но, какая разница, чистое оно или грязное и где куплено, главное, что всё влезло всё в тех же два чемодана.

— Слушай, хорошо, что мы едем в Испанию, — закончив со сборами, упала Ирка в кресло. Да устала, но не обессилела, словно открылось очередное второе дыхание. Она даже спать не хотела. — От сувениров из Сомали маму же кондрат хватит, — пояснила она свою мысль. — А из Испании — ничего. Из Испании — нормально. Опять же там рядом в Ла-Коруньей город Сантьяго-де-Компостела. Слышал про путь Святого Иакова? Эль Камино де Сантьяго?

Глава 42

— Про путь паломников? Путь духовного очищения и открытия своего внутреннего мира? Почти восемьсот километров, что надо пройти пешком? — Ирка ждала, что он пошутит: «Нет, не слышал». Но он удивил: — Даже хотел однажды пройти.

— Серьёзно? Вот и мама хотела. Одно время была просто одержима этой идеей. И на форумах сидела, и носки шерстяные сама вязала, как там учили: никакого хлопка, а то сотрёшь ноги. Только шерсть, только хард-кор! С кем-то там переписывалась, даже попутчиков нашла. Но что-то не сложилось. Перегорела. Говорит, настолько во всё погрузилась, что словно уже прошла. Настолько детально и в красках себе представила, что побоялась, реальность её разочарует. А ты почему не пошёл?

— Не нашёл столько свободного времени, — пожал плечами Вадим. — Это же почти два месяца в пути. Но однажды обязательно пройду. А пока у меня было своё маленькое паломничество. В Австралию.

Ирка вытаращила глаза.

— Разве там есть какие-то святые места?

— Для аборигенов — конечно. Но меня интересовало другое, — загадочно улыбнулся Вадим.

Ирка подозрительно прищурилась.

— Только не говори…

— Вадим засмеялся.

— Именно так. Я искал твоего фотографа. Вернее, не искал, — его явки-пароли есть по всему интернету, что его искать, — а приехал кое о чём его спросить.

— О чём это?

— Хотел узнать, как ему удалось тебя разлюбить, — всё так же загадочно улыбнулся Воскресенский.

— И как? — рассмеялась Ирка. — Узнал?

— Даже спрашивать не пришлось. Всё просто. Он гей, — шепнул ей на ухо Вадим, развернулся и пошёл, подхватив на ходу полотенце.

— Подожди. Как гей? — хлопала ресницами Ирка. — Хочешь сказать, я спала с геем?

— А ты с ним спала? — усмехнулся Вадик.

— Ну-у-у… нет. Мы как бы дружили.

Он развёл руками: «Что и следовало доказать».

— Ладно, я в душ и спать. Увидимся утром.

— У него жена! Дети! — крикнула Ирка. — И вообще-то, уже утро.

— Значит, просто увидимся, — стянул через голову рубашку Вадим. — И это он жена. В Австралии разрешены однополые браки, усыновление детей и вспомогательные репродуктивные технологии. У них с мужем двое детей, каждому из которых один из них отец. Кстати, я купил у него твою фотографию.

— Не может быть! Он же сказал, что удалил все.

— Представь себе, — пожал широкими плечами Воскресенский, словно говоря: «Все врут!». Но как при этом красиво играли его чёртовы мышцы! — Она осталась в Москве. Отлично подошла к новой чёрной спальне. На обратном пути покажу.

— Да ты полон секретов, Воскресенский, — усмехнулась Ирка.

— Ну, не только я. Мои секреты, похоже, ерунда по сравнению с тайнами, что хранят некоторые, — намекнул он на Петьку.

В душе зашумела вода. Засранец не закрыл дверь: Ирка видела его во всей красе сквозь матовую дверцу душа. Но, к счастью, это искушение из тех, с которыми она легко справлялась.

Поспать Ирке толком, конечно, так и не удалось. Да она не стремилась.

Лежала, глядя в потолок, и думала о разном. О Линор Горалик, например.

Ирка даже сохранила цитату из её книги:

«…Они говорят ей, уже в самолёте: «Жаклин, может быть, вы хотите переодеться?» А она вся в его крови, колготки в крови, и белые перчатки в крови. И она говорит: «Что? Нет! Я хочу, чтобы весь мир видел, что сделали эти подонки!» Ну, дальше такой себе фильм, по мне, так длинный немножко, но зато я потом три дня знаешь, про что думала? Что я бы эти перчатки никогда не сняла. Не смогла бы. Если бы такая любовь, как у неё была, я всю жизнь бы ходила в этих перчатках. Ну, то есть, наверное, я бы сошла с ума сначала и была бы сумасшедшая старуха в перчатках с кровью президента Кеннеди…».

Ирка подумала, что, наверно, тоже никогда бы не сняла ту рубаху в крови Вадима, что была на ней во время взрыва. И когда ехала обратно домой из госпиталя Мартини и когда ходила в ней по гостиничному номеру, глотая водку как лекарство, седая от горя и пыли, уже была похожа на ту старуху. Она ведь так её и не постирала, ту белую рубаху, так и положила в чемодан всю в крови.

По дороге до аэропорта Могадишо, Ирка думала, какое счастье, что у неё есть непросроченный шенген. Какое счастье, что она работала в хорошем турагентстве, где всем сотрудникам оформили визу на пять лет, иначе Испания бы ей только снилась.

Турецкие авиалинии обещали доставить их после Джибути в Аддис-Абебу, после столицы Эфиопии в Мадрид, а оттуда в аэропорт Ла-Корунья уже завтра к утру.

В аэропорт Могадишо они приехали на «своём» пикапе.

Тепло попрощались с охраной. Как-то прикипели они к молчаливым парням с автоматами за этот месяц. Людей с оружием, внутрь, естественно, не пустили, а вот Весельчак сидел с ними до самого отправления.

Ирка бы, конечно, со своей прямотой с чувством послала бы его матом, но Вадим — чёртов дипломат, который делал выводы, но умел не заводить врагов.

О чём они болтали, Ирка не спрашивала. Смотрела в окно на тонкую полоску моря за военной техникой двух баз: Африканского союза и миссии ООН. Смотрела и прощалась.

Прощалась с грустью. Как-то сроднилась она с этой трудной страной. Негостеприимной, опасной, жестокой, но настоящей, как сама жизнь. «Наверное, — думала она, — я даже буду скучать. И, может, захочу приехать снова. Когда-нибудь, может, в далёкой старости, когда всё здесь наладится, образуется… А может, и не захочу... ведь это будет уже совсем другая страна».

— Ну, что, пора? — окликнул её Вадим, когда объявили рейс на Джибути.

— Пора, — уверенно кивнула Ирка.

Махнула Весельчаку.

И пошла к трапу не оглядываясь.

Что ждало её впереди, она не хотела и представлять.

Но точно знала, что оставляла за спиной — неизвестность.

Глава 43

— Ты знаешь что-нибудь про Ла-Корунью? — спросила Ирка у Ивана.

С набережной порта Джибути, где они встретились, она видела суда. Огромные, серые, как туши гигантских китов, как мегалодоны, они стояли далеко в море. Ветер доносил запах нефти и мазута. В небе бесновались чайки. Были среди них обычные, чёрно-белые, а были коричневые — Аденские, хищные, остроклювые.

Про Аденских чаек Ирке рассказал Иван, в рамках светской беседы, положенной при встрече практически незнакомых людей, и отмахнулся:

— Падальщики.

Затем он вручил ей телефон, слегка побитый и севший, но рабочий. Ирка держала его в руке, прижимая к себе, и невольно думала, какие секреты он хранит. Да, это был Петькин телефон. Не второй, не запасной, со знакомой трещиной на защитном стекле, со сколом на жёстком чехле, с их фотографиями, с её сообщениями, чудом уцелевший в огне, но... как и Петька казался ей теперь человеком, которого она никогда по-настоящему не знала, так и его телефон наверняка рассказал бы ей совсем другую историю про мужа. Но сейчас было не время телефона. Сейчас неловко переминаясь с ноги на ногу, перед ней стоял старпом.

На её вопрос про Ла-Корунью Иван удивился.

— Это где-то в Мексике? Или нет, погоди, Ля-Корунья. Франция?

— Это в Испании. Петька ничего, случайно, не говорил про Испанию?

— Не говорил, но… — старпом замялся.

— Вань, я пережила его смерть. Думаешь, меня смутят какие-то его старые секреты?

— Просто я думал, ты знаешь, — пожал плечами этот худой до неприличия парень. Кожа да кости — без преувеличения про него.

— Допустим, я знаю, — облегчила Ирка его угрызения совести, если он переживал об этом. — Но мне хотелось бы услышать, что знаешь ты.

— О немного, — оживился Иван. — Только, что Север как-то после рейда полетел в Мадрид. Так уж вышло, что мы оказались в аэропорту в одно время. И я видел, как он пошёл на посадку на рейс до Мадрида.

— До Мадрида? А когда это было? — нахмурилась Ирка.

— В ноябре, кажется. — Он задумался. — Да, точно в ноябре. В тот рейс мои девчонки провожали меня первого сентября прямо с линейки в бантах. А вернулся я второго ноября, как раз ко дню рождению жены.

«А Север вернулся к середине ноября, — вспомнила Ирка. — Двумя неделями позже».

— А на последний его конвой, вы собирались когда? — спросила она, уже предчувствуя, что снова они разойдутся в датах.

— В середине февраля.

Она кивнула. Её капитан улетел в конце января, а точнее, двадцать девятого — последний день, когда Ирка его видела.

— А сколько дней собирают конвой? — на всякий случай уточнила она.

— Обычно дней пять. Редко — неделю и дольше. Дольше — дорого и невыгодно. Перерасход топлива обходится владельцу судна в несколько тысяч долларов в день. Плюс силовые установки, зарядка аккумуляторных батарей, особенно если это рефрижераторное судно. Плюс «подруливание», — он показал рукой в море, на стоящие там корабли. Ирка не решилась перебить, хотя какое ей было дело до проблем судовладельцев, у неё тут своих проблем и тайн, похоже, было выше крыши. — Не каждое судно может припарковаться в порту или встать на якорь, а в море течение. Ну и зарплата экипажу, оплата фрахта, плюс увеличение срока доставки, угроза порчи, имидж, финансовые риски.

— И этот конвой собирался?..

— Тоже дней пять, — кивнул старпом. — В середине февраля.

«И где ты был эти две недели, засранец? — хмыкнула она. — Снова в Испании? Что же за секреты были у тебя, Северов, что ты регулярно летал в Испанию и ни слова мне об этом не сказал?»

— Да, и ещё… — кашлянул Иван. — Не знаю, как это тебе поможет, но вдруг. Однажды я слышал, как он разговаривал по телефону, заказывал доставку. Кажется, цветов. — Ирка стиснула зубы, но промолчала. — И дважды повторил адрес: Сан Педро де Виска, тридцать девять. Если я, конечно, правильно запомнил. Но Сан Педро там точно было.

У шлагбаума дважды просигналила машина — это Вадим давал понять, что время поджимает.

Затем он и сам вышел из машины, показал на часы.

— Да, — кивнула ему Ирка, повернулась к Ивану. — Мне пора, а то опоздаю на самолёт. Спасибо, Вань! — крепко его обняла. — Если что-то вдруг ещё вспомнишь, звони.

— И ты, если что, тоже звони.

И уже пошла, когда он вдруг её окликнул:

— Он ведь жив, правда?

— Почему ты так думаешь? — удивилась Ирка.

— Ну не мог Север умереть, — отчаянно покачал он головой. — Ради тебя он бы выбрался даже из преисподней, да что там, даже из жопы преисподней. И мне… мне кажется, они забрали его с собой, террористы. Я слышал, как они переругивались, словно решали, надо или нет, а потом всё же выловили его из воды и забрали.

— Почему же вы тогда его не нашли? — горько усмехнулась Ирка.

— Я бы нашёл. Но, увы, команде искать не позволили, — он тяжело вздохнул.

Ирка поняла, что он чувствовал себя виноватым. Совершенно неоправданно, как любому нормальному человеку ему казалось, что он сделал недостаточно, что должен был сделать больше.

— Вы бы не смогли, — уверенно покачала она головой.

— А ты? — спросил он с надеждой. — Ты его нашла?

— Не вини себя, Вань. Нельзя найти того, кто не хочет быть найденным. Но я постараюсь.

Он кивнул. И смотрел ей вслед, пока она не села в машину и не уехала.

Глава 44

— Боже, какое счастье снова оказаться в цивилизации, — развалился Вадим в такси.

Уютная, беленькая, чистенькая, пахнущая свежестью машинка с залихватски прилепленным на боку, словно сдвинутая набекрень кепка, значком «TAXI» везла их из аэропорта города Ла-Корунья по адресу, что назвал Иван.

Руе, то есть улица, Сан Педро в Ла-Корунье действительно была. Только не Виска, а Висма.

До «Сан Педро де Висма, тридцать девять» оказалось всего тринадцать километров.

Они безуспешно пытались зарядить и включить Петькин телефон. Сначала искали по аэропортам зарядку, потом розетку, потом выяснилось, что Ирка не знает пароль, хотя она была уверена, что знает. Впрочем, теперь, в том, что касалось Петьки, она уже ни в чём не была уверена. В итоге решили особо на телефон не рассчитывать и начать именно с адреса, а потом уже снять гостиницу, как пойдёт.

И всего за пятнадцать минут проехали весь город.

Вадим был прав — городок оказался небольшим. Но очень современным. Даже урбанизированным. Дома — сплошь цветные свечки многоэтажек. Стекло, бетон, асфальт, парковки, магазины. Торговые центры. Коробки спортивных площадок. Зелёные лоскуты футбольных полей.

— Это точно Испания? — удивилась Ирка. — А где?..

Вадим засмеялся.

— Соборы? Площади? Памятники архитектуры? Всё есть. Всё же город основан ещё до Римской империи, и четыре с лишним века был столицей Галисии. Только в тысячу девятьсот восемьдесят первом году он утратил этот статус и столицей назначили город Сантьяго-де-Компостела, к неудовольствию жителей, конечно, только кто бы их спрашивал. И по сей день Ла-Корунья — самая богатая область Галисии. Порт, нефтеперерабатывающая, алюминиевая, судостроительная, пищевая, текстильная промышленность. Даже производство оружия.

Ирка и сама всё это прочитала, времени в дороге у них было хоть отбавляй, но, когда рассказывал Воскресенский, почему-то выходило интереснее.

— Мне особенно понравился климат, — ответила Ирка. — Не жарко и не холодно. Двадцать два — двадцать пять, просто идеальная температура для жизни.

— Север, — кивнул Вадим и тут же исправился. — В смысле север страны, но это только кажется, что прохладно. Просто утро. Подожди, вот солнце поднимется.

А упомянутое солнце уже сверкало в лужах только что вымытых улиц, словно прошёл дождь (так тут принято — каждое утро мыть улицы, объяснил водитель) и слепило зайчиками, отражаясь в витринах магазинов.

Несмотря на то, что ехали они всю дорогу по проспектам не хуже московских, такси неожиданно остановилось у двухэтажного частного дома.

Крыльцо в две ступеньки выходило прямо на улицу, вернее, вело в дом прямо с проезжей части.

— Продаётся, — прочитал Вадим на приставленной к дому табличке с номером телефона.

Две одинаковых застеклённых двери, видимо, в две разных квартиры, а может, в два отдельных крыла дома. Прямоугольники окон, затянутые коваными решётками по нижнему этажу.

«Нет, я бы не купила», — критически оценила Ирка дом, окрашенный тёмно-красной краской.

Дом и правда, не отличался особым изяществом: скучный красный кубик с узкими окнами.

«Или купила?» — куда больше понравился Ирке длинный сарай, сложенный из камня. Этот явно стоял тут не одну сотню лет.

Пока она любовалась сараем, эффектно заросшим травой, плющом и лишайниками, прикидывала сколько тысяч евро просят за дом и сколько машин влезет на большую заасфальтированную парковку между сараем и низкой кладкой забора, из раздвижных ворот выехал свеженький ярко-синий кабриолет.

Ирка проводила взглядом женщину за рулём, темноволосую и молодую, и вышла вслед за Вадимом из машины.

— Петю? — удивилась женщина, что открыла ему дверь.

Вадим спросил, может ли увидеть Петра Северова.

Спросил по-русски, по-русски ему и ответили.

— А они сейчас с Альваро и Маркосом на причале, ездили на ночную рыбалку. София как раз поехала за ним. Это недалеко, — вышла на крыльцо женщина и стала махать руками, показывая, как проехать. Ну или подождите, они сейчас будут, — предложила она, посмотрев на Ирку.

Женщина лет сорока пяти. Русская. Русоволосая…

— Спасибо, мы найдём, — кивнул Вадим.

— Мам, кто там? — раздался девичий голос откуда-то сверху — в открытую дверь Ирка видела узкую прихожую и лестницу из тёмного дерева на второй этаж.

— Это, — растерялась женщина, не зная, что ответить девчонке. Посмотрела на Вадима, на Ирку. — Наверное, Петины друзья из России, да?

— Ух ты ж! — выпалила девчонка, выглянув на улицу. Босая, в лёгком летнем платьице на тонких бретельках, скорее крепенькая, чем худенькая, лет восемнадцати. И повторила, глядя исключительно на Вадима: — Ух ты ж!

Кого-то она Ирке напомнила, но совершенно сбитая с толку (кто все эти люди?) она не могла понять кого.

— Вы сказали прямо, потом направо? — переспросил Вадим, кажется, немного смутившись от столь откровенного восторга девчонки.

— Да тут все дороги ведут к морю, не заблудитесь, — улыбнулась женщина.

Ирка с Вадимом снова уселись в такси. В открытое окно на испанском или галисийском женщина объяснила таксисту, куда ехать. И они поехали.

Бессмысленно было о чём-то говорить, они с Вадимом одинаково ничего не понимали.

Понимали одно: Петька здесь. И прямо сейчас они его увидят.

Глава 45

— Остановите, пожалуйста, — попросила Ирка.

Пропетляв по улицам, они вынырнули к огороженной аккуратным парапетом набережной, увидели спуск к морю, пирс с катерами и… ту самую ярко-синюю машинку с открытым верхом.

— Пор фавор… — перевёл Вадим, но водитель и так всё понял.

— Подождёшь меня здесь? — повернулась Ирка к Вадиму.

— Конечно, — не стал ни возражать, ни задавать вопросы Вадим.

Пирс с лодками, аккуратно припаркованными каждая на своём месте, был расположен как бы внизу, у воды, а уже знакомая темноволосая девушка стояла наверху на площадке, частично заставленной машинами, и радостно махала рукой вниз.

Ирка подошла ближе, но предусмотрительно спряталась за какой-то запертой будкой.

Белоснежная лодка стояла крайней к широкой железной лестнице. Трое мужчин выгружали вещи: один снимал с лодки на шершавый деревянный настил, второй бегал с ними по лестнице, складывая скарб у грузовичка, третий, самый старший, судя по серебру в густой щетине, забрасывал вещи в кузов. Все трое были в штормовках, кепках, капюшонах.

Девушка махала тому, кто стоял у лодки. Тому, кого…

Он сдёрнул капюшон. Бросил вещи, и прихрамывая, но всё равно перепрыгивая через ступеньку, побежал к ней.

Короткий ёжик выгоревших на солнце волос. Ирка привыкла, что он стригся подлиннее, но всё же это был он — её Петька.

Сердце ударилось в рёбра и остановилось.

Петька подхватил на руки темноволосую девчонку, прокружил вокруг себя, поставил на ноги, поцеловал. Положил руку на её выступающий живот, о чём-то спросил.

Потом его окликнул мужчина постарше, он ему ответил и снова спустился к лодке.

Бывают в кино такие моменты, когда героя уже убили: пуля уже вошла в сердце, голову уже срубили с плеч, стрела уже пронзила грудь насквозь, но герой ещё стоит.

Уже понимает, что умер, что это его последний вздох, последнее, что он видит, что дальше не будет ничего, но… ещё о берег бьются волны, ещё покачивается на ветру одинокая травинка, ещё пахнет морем и солью прохладный ветер… пи-и-и-и!

Тьма и тишина.

Сегодня этим героем была Ирка.

По-утиному переваливаясь (походку беременной женщины не спутаешь ни с какой другой) новая Петькина девушка по имени София пошла к грузовику.

А Ирка вдруг подумала, что ничего этого на самом деле нет.

На самом деле она умерла уже давно, ещё там, в храме.

Круглые немигающие глаза чёрной мамбы. Мгновенный бросок. Безболезненный укус. Стопроцентная летальность. Добрая Википедия давала целых сорок пять минут на то, чтобы яд проник в кровь и остановил дыхание. Ирку не довезли бы даже до ближайшего госпиталя. Но ей и не надо. Она осталась там на холодном полу разрушенного собора, и её глаза с жёлтым ведьмовским ободком радужки навсегда застыли, глядя в безоблачное сомалийское небо.

Тьма и тишина.

Кто эта девушка, с её именем и так похожая на неё, что спустилась по другой лестнице и уверенно пошла к лодке, Ирка не знала. Это была уже не она.

Снизу ей не было видно ни грузовик, ни мужчин, ни Софию. Только Петьку, что суетился, зачехляя лодку.

Она присела на столбик, к которому крепили концы (так же называется эта верёвка, которой привязывают лодку?). Петька пробежал мимо. И вдруг замер, словно в него выстрелили.

Медленно развернулся.

Ирка усмехнулась. Такое у него было лицо…

Шок. Потрясение. Смятение.

— Ну, привет, — сказала Ирка.

Петька не мог сказать ничего. Просто смотрел на неё как на привидение, на русалку, неожиданно вынырнувшую на берег, на… впрочем, какая разница.

Она ни разу не видела его настолько потрясённым.

— Зачем? — наконец, выдавил он. Хрипло, едва слышно.

«Ранение в шею. Он не мог говорить», — вспомнила Ирка слова медсестры.

Увидела шрамы, ещё розовые, ещё совсем свежие.

Чего не скажешь о животе его девушки, что тянул месяцев на восемь.

Ирка невольно посчитала: если рожать ей в августе, то залетела девчонка где-то в ноябре.

Где-то в ноябре, когда, прежде чем вернуться домой, Север полетел в Испанию.

Где-то в ноябре.

До того, как они поссорились, и он её ударил.

До того, как Воскресенский развёлся с женой.

До того, как почти Ирку поцеловал, и Петька увидел.

До того, как Петька узнал, что нашли труп мужика, что он убил, и открыли дело.

До того, как Воскресенский-старший отказался стать его адвокатом.

До того, как решил погибнуть.

Ирка никогда не видела в его глазах столько боли. Но она лишь мелькнула и скрылась за непроницаемой маской его лица с заострившимися скулами, обветренного морем, такого любимого и такого чужого, что сейчас как никогда оправдывало его прозвище Север.

— Зачем? — переспросила Ирка. Покачала головой, встала. — А ты не знаешь?

Нет, не она не заплакала. Не она небрежно не смахнула слёзы. Не она высоко подняла голову.

Наверху засмеялись и что-то громко воскликнули.

И тот, кто всегда больше делал, чем говорил. Тот, кто был чёртов «мужик сказал — мужик сделал». Тот, кто её любил, любил, а потом взял и полюбил другую, не кинулся к ней и не стал просить: «Пожалуйста, только ничего не говори». Это Ирка его спросила:

— Она ничего не знает, да?

— Нет, она ничего не знает, — прозвучал его голос, хриплый, словно простуженный, незнакомый. — Её зовут София. Она моя жена. И ей скоро рожать.

— Жена. Да, — кивнула Ирка. — Жена.

— Я всё объясню, Ир. Я обязательно всё объясню, только не сейчас, — смотрел он уже не на неё, а куда-то за спину.

Ирка могла не поворачиваться, чтобы понять: за спиной стоит Воскресенский.

— Спасибо, что и в этот раз обошлось без эпичного «это не то, о чём ты думаешь», — с лёгкой издёвкой усмехнулся Вадим.

— Вадик, — мотнул головой Север, это могло означать что угодно: от «Пожалуйста, не надо, я и сам всё понимаю» до «Ты здесь ни при чём», но понять это могла только Ирка.

— Рад, что ты жив, — ответил ему Воскресенский без тени иронии.

— Петя, Лиза зво̀нила, сказала, чито пириехали твои друзия, — крикнула девушка сверху, смешно картавя русские слова. — О, они уже здесь, — обрадовалась она и заторопилась вниз.

— Осторожнее! Да осторожнее ты, — метнулся к ней Петька. Помог спуститься с лестницы.

— Здравствуйте! Я София, — тянула она руку. Горячо, жадно, трясла Иркину в ответ. — Вы, наверное, Ира? А вы? Вадим? Петя так много о вас рассказывал.

— Да? Интересно что? — хмуро прокомментировала Ирка, но София не расслышала.

— Я так мечтала с вами познакомиться. Так здорово, что вы приехали!

По-русски она говорила не так чисто, как женщина, что встретила их в доме, русский ей был явно неродной, да и гордый испанский профиль, карие глаза, тёмные волосы не оставляли сомнений, что она местная.

Стоять с каменным лицом, когда кто-то тебе так незамутнённо радуется, было как-то нехорошо. Ирка выдавила самую радостную, на какую сейчас была способна, улыбку и пошла к такси.

О чём они договаривались с Вадимом, ей было всё равно.

Тьма и тишина.

.

Героини испанских преданий

Умирали, любя,

Без укоров, без слёз, без рыданий.

Мы же детски боимся страданий

И умеем лишь плакать, любя.

.

Пышность замков, разгульность охоты,

Испытанья тюрьмы, —

Всё нас манит, но спросят нас: «Кто ты?»

Мы согнать не сумеем дремоты

И сказать не сумеем, кто мы.

.

Мы все книги подряд, все напевы!

Потому на заре

Детский грех непонятен нам Евы.

Потому, как испанские девы,

Мы не гибнем, любя, на костре.*

.

————

*Марина Цветаева

Глава 46

Героини испанских преданий

Умирали, любя,

Без укоров, без слёз, без рыданий…

Зачем у неё в голове крутилась Цветаева?

Они стояли у такси на набережной.

— Определённо он больше жив, чем мёртв, — сказала Ирка, достала из сумки сигарету.

Воскресенский щёлкнул зажигалкой, прикрыл рукой огонёк.

Ирка глубоко затянулась, передала Вадиму.

Так и стояли. Курили одну на двоих сигарету и молчали.

Мимо проехал гружёный пикап. Потом ярко-синий кабриолет (Петька был за рулём).

— Я не подкладывал свою жену к бывшему, — глядя на океан, сказал Воскресенский. — Я женился, потому что хотел защитить её от него. Я думал, так будет правильно, так будет лучше для неё. Но нельзя защитить того, кому не нужна защита. Нельзя держать того, кто решил прыгнуть с моста. Она всё равно её нашёл, приехал, сманил, потому что не может без неё. А она всё равно побежала за ним, потому что не хочет без него. Рано или поздно он снова её покалечит или убьёт, но это её выбор. Каким бы безумным, неправильным, губительным, нечестным, несправедливым нам ни кажется чужой выбор, его надо принимать.

— Ты прав, дурацкая была затея, — докурила Ирка, затушила сигарету, выкинула окурок. — Что будем делать дальше? Изображать его друзей?

— В любом случае надо разобраться до конца. Не знаю, как у тебя, а у меня остались вопросы.

— Не знаю, важны ли мне ответы, — усмехнулась Ирка.

Север ей изменил, нашёл другую женщину, заделал ей ребёнка, женился — что тут непонятного? Он выбрал жизнь с Софией, а не с Иркой.

Типичный Север. Любил одну — теперь любит другую.

Типичный мужик. Был женат на одной — теперь женился на другой.

Ирка посмотрела на Вадима, ждущего её решения.

— Ладно, — открыла дверь такси. — Только надо заехать в магазин. Неудобно как-то заявляться в гости с пустыми руками.

Вадим кивнул. Что-то сказал водителю и тот повёз их в супермаркет.

К тому времени, как они вернулись, в доме поднялась такая суета, словно началось землетрясение и извержение вулкана одновременно

— Ана, может, всё же накроем стол в саду? — переживала хозяйка дома Лиза.

— Мам, ну в каком саду, — возражала ей юная Ана. — У нас сад — одно название.

Сад, действительно, был одно название. У Петькиной бабки на даче запущенный малинник у крыльца и тот выглядел веселее. Разве что затянутая хмелем беседка была ничего, но в ней оказалось мало места, чтобы поставить стол, а чёртов хмель оказался таким колючим и цеплючим: Ирка зря пошла инспектировать беседку и с ним связалась — кое-как избавилась от мёртвой хватки. Вернее, ей помог выпутаться Альваро, испанец с сединой в бороде.

А вот веранда между домом и длинным каменным сараем, была исключительно хороша.

Вид с неё, правда, открывался на заросший травой косогор, подозрительно похожий на свалку, но Вадим тоже одобрил веранду и юная Ана, не сводившая с него глаз, тут же вручила ему стул:

— Поможешь?

— Конечно, — легко согласился Вадим.

Кажется, девчонка, была без ума от Воскресенского и ещё совсем не умела этого скрывать, но Ирке было её совсем не жаль. Она жалела, что согласилась поехать.

Ирка не хотела ничего знать, ни с кем разговаривать, никого видеть, ни с кем знакомиться.

Но слушала, отвечала, смотрела, как Петька носится со своей Софией, даже улыбалась. Немножко приклеенной улыбкой, но других в запасе у неё всё равно не было.

И первым делом их со всеми познакомили.

Альваро, испанец, коренной галисиец, хозяин дома. Маркос, двадцати восьми лет и София, двадцати пяти — его дети от первого брака. Лиза — его вторая жена, из России. Ана восемнадцати лет, можно сказать, её дочь. Но с Аной…

— В общем, с Аной всё непросто, — вздохнула Лиза, что и знакомила всех друг с другом.

Вадим ушёл помогать мужчинам с уловом и барбекю.

Ирка взялась помогать Лизе на кухне и даже не удивилась, когда Ана, с которой всё непросто, спросила её в лоб:

— Ты ведь не жена Вадима?

— Нет, — усмехнулась Ирка и покачала головой.

— Ана, это невежливо, — одёрнула её Лиза.

— Отстать, мам. И не невеста? — дальше пытала она Ирку.

— Нет, — Ирка снова покачала головой. — У нас общий ребёнок, но это было давно. Ему уже восемь лет.

— Класс! Значит, Вадим свободен? Или у него кто-то есть?

— Думаю, бывшая жена тоже не в счёт, они развелись, а значит… — сделала Ирка вид, что задумалась. — Да, пожалуй, он свободен.

— Спасибо! — порывисто обняла её девчонка и убежала.

А Ирка вдруг поняла, на кого она похожа.

«Но как?» — растерянно уставилась она на Лизу. Откуда эта крепенькая невысокая фигурка? Этот рыжеватый блонд, так легко выгорающий на солнце. Эти глаза цвета… глетчерного льда?

— О чёрт! — как была с ножом для резки овощей в руках, так и рухнула на стул Ирка.

«Я так виновата перед ним…» — звучали в ушах слова Старой карги.

— Порезалась? — кинулась к ней Лиза.

Но Ирка даже не заметила, что раскроила палец.

— Эта девочка, Ана… — смотрела она на женщину.

— Да, — поняла та, что Ирка догадалась, заворачивая порезанный палец в салфетку. — Прижми крепче, я сейчас принесу пластырь. — И потом только добавила: — Она Петина родная сестра.

— Ничего не надо, — схватила её Ирка за руку. — Но как?

— Я надеялась, Петя сам расскажет, — села рядом Лиза. — Но чёрт с ним, пока они там заняты, — махнула она. — Да и какая разница кто расскажет, правда?

— Значит, девочка не погибла? — уставилась на женщину Ирка.

Вот в чём провинилась перед ним бабка: она не сказала правду.

Вот почему он летал в Испанию — он искал сестру.

— Но как? — повторила она.

Глава 47

— Петин отец вёз жену рожать, когда их машину сбил лесовоз, — ответила Лиза. — Мужчина погиб на месте, как написали в отчёте, удар пришёлся на его сторону, а женщину, его жену, довезли до больницы ещё живой. Мы ведь их ждали, он звонил в больницу, спрашивал сколько у них времени, переживал, что делать, если начнутся схватки, а на улице метель, поэтому поехали искать. И нашли.

— И девочка выжила? Но Алевтина Викентьевна…

— Девочка выжила, — кивнула Лиза. — И родилась доношенной. Девять баллов по Апгар, несмотря на аварию. Я была тогда молодым, но единственным акушером на весь район. Я слышала её первый крик и последний вздох её мамы. — Лиза посмотрела на промокшую от крови салфетку на Иркином пальце. — Давай, я всё же перевяжу.

— К чёрту! — убрала Ирка руку под стол.

— Нет, нет, подними повыше, а то кровь пойдёт сильнее, — запротестовала женщина.

— Его бабка не могла забрать грудного ребёнка, — послушалась Ирка и поставила руку локтем на стол.

— Ну куда в её возрасте двое детей? Ладно Петя, ему уже двенадцать, но грудничок? И я прекрасно её понимаю. Поэтому она написала отказ. А я удочерила девочку. Так у меня появилась дочка Анечка. Аной с одной «н» её назвали уже потом здесь, в Испании, когда я вышла замуж за Альваро.

— А как вы оказались здесь? Как познакомились с Альваро?

— С Альваро, — она тепло улыбнулась. — Я всем говорю, что мы познакомились в интернете, так проще, ничего не надо объяснять. Но на самом деле нет. На самом деле он приехал в нашу глухую тайгу, когда Анечке уже исполнилось два, по работе. Как инженер и специалист, чтобы собрать и настроить какую-то технику, что купила малайзийская компания у его фирмы. Малазийцам отдали в пользование на много лет участок в тайге, они закупили испанское оборудование. Вот с этим оборудованием и приехал в нашу глушь Альваро, чтобы научить им пользоваться лесозаготовителей. Случайно вывихнул плечо, а я помогала хирургу его вправить. Так мы и познакомились. Потом он, конечно, уехал. Но стал звонить, писать, — улыбнулась Лиза. — А потом приехал и забрал нас с Аней. Так мы очутились в Ла-Корунье.

— А Петька? — оценила разрезанный палец Ирка. Кровь остановилась. Жить будет.

— Мы с Алевтиной Викентьевной договорились, что Пете ничего не скажем. И так мальчишке тяжело, потерять сразу и мать, и отца, зачем ему ещё переживать из-за маленькой сестрёнки. Но с год назад он наткнулся на старые документы, те самые по усыновлению и начал искать сестру. Сначала приехал в деревню, где они жили. Потом в больницу, где я работала. Ему дали мой адрес в Ла-Корунье. И он написал, позвонил, приехал.

— Познакомился с Аной и Софией, — догадалась Ирка.

— Сонечка та как-то сразу в него влюбилась, — сказала Лиза, наклонившись, шёпотом. — Он ей так понравился, что она и говорить ни о чём другом не могла, только о нём. А он нет. Он к ней сначала очень прохладно, — вздохнула Лиза, — вроде не затем приехал. Но потом…

«Чёртов ты бабник, Север!» — выдохнула Ирка и понимающе кивнула:

— Потом не устоял.

— Не знаю, как уж у них там всё закрутилось, — всё же принесла пластырь Лиза. Ловко наклеила Ирке на палец. — Но она забеременела, и он… наверное, это всё и решило.

— Угу, он, как честный человек, был обязан жениться, — горько усмехнулась Ирка.

«И она забеременела, а я не смогла», — жгло грудь. Беспощадно, нестерпимо.

Ирке даже не надо было объяснять, почему Север ничего не сказал про сестру: бабке — потому что был зол, что она его обманула и столько лет скрывала, что его сестра жива, Ирке — потому что где сестра, теперь была София.

И почему за ним в Сомали приехала Лиза, почему он написал именно ей, Ирке тоже не требовались пояснения. София беременна, да и что с них взять с этих переполошенных испанок, то ли дело наша доктор.

— Мы же детски боимся страданий… и умеем лишь плакать, любя… — хмыкнула Ирка. — Любите Цветаеву?

— М-м-м… скорее нет, чем да, — пожала плечами Лиза.

— Вот и я, похоже, больше не люблю. А Федерико Гарсиа Лорку?

.

— Тому, кто слывёт мужчиной,

нескромничать не пристало.

И я повторять не стану

слова, что она шептала.

В песчинках и поцелуях

она ушла на рассвете.

.

— Кинжалы трефовых лилий

вдогонку рубили ветер, — подхватила Лиза.

.

— Я вёл себя так, как должно,

цыган до смертного часа.

Я дал ей ларец на память

и больше не стал встречаться,

запомнив обман той ночи

в туманах речной долины, –

она ведь была замужней,

а мне клялась, что невинна.

.

Ирка замолчала, но ненадолго.

— Старая карга, Петькина бабка, любит это стихотворение, — сказала она.

— Что-то не так, да? — догадалась Лиза. — Я чего-то не знаю? Не понимаю? Просто у вас с Вадимом такие лица… — посмотрела она на Ирку.

Лиза отставила на край стола тарелки, что собиралась нести на веранду.

Ирка сложила в одну из них нарезанные овощи. Понюхала только что сорванный с грядки помидор. Он пах летом и домом.

— Всё не так, — вздохнула она и полезла в свою потёртую почтальонскую сумку. — Вы только никому не говорите. Это теперь совершенно ни к чему. — Она подала Лизе свидетельство о браке. — Я его жена.

Лиза пробежалась глазами по бумаге. Закрыла рот рукой. Рухнула на стул.

— Вернее, вдова, — подала Ирка следом копию свидетельства о смерти. — Мы получили Петьку из Африки в цинковом гробу в марте. Похоронили. На кладбище, как положено. С почестями.

— О господи, — выдохнула женщина.

— Но потом я настояла на эксгумации, гроб оказался пустым, а я получила вот это, чтобы вы понимали, что мы делаем здесь и почему приехали, — подала она Петькино письмо.

Та прочитала, отложила. Молча достала бутылку вина. Молча открыла, налила в два бокала.

— Я думала, он попал в беду, поэтому стала его искать, хоть он и просил этого не делать. Собственно, так и вышло. Хотя и не совсем так.

— Значит, вы сейчас из Сомали? — предположила Лиза и выпила залпом половину.

Ирка вино даже не пригубила. Вином тут не поможешь.

— Мы искали его целый месяц. Обошли каждую больницу, побывали в каждом госпитале, опросили каждого рыбака на берегу. В госпитале Мамы Хавы нам рассказали про вас. Что было потом?

— Потом, — выдохнула Лиза.

Она взяла из лежащей на подоконнике пачки сигарету, закурила.

— Потом было очень трудно, — повернулась она к окну.

Глава 48

— До сих пор не знаю, как я Петю довезла, — затянулась сигаретой Лиза. Выдохнула дым. — Я нашла его в ужасном состоянии. Ожоги не заживали, раны гноились, лихорадка не спадала, да и ухаживать за ним было некому, ну вы сами видели, какой там ад, — махнула она. — Персонала не хватает, а больных хоть отбавляй. Говорить он не мог, есть почти не мог, да и кормили там плохо. От него остались кожа да кости. Я его с трудом узнала, — она сглотнула ком в горле, покачала головой. — Не знаю, что его держало на этом свете и как он выжил.

Она снова глубоко затянулась. Медленно выпустила струйку дыма в окно. Затушила сигарету и развернулась.

— Я увезла его в свою больницу прямо с самолёта. Я работаю тут в госпитале. И только через месяц разрешила им увидеться с Софией. — Она подняла руку, не дав Ирке перебить. — Я расскажу тебе, но обещай, что ты никому не скажешь, особенно Пете.

— Обещаю, — кивнула Ирка.

Вытирая ладонями слёзы, она с ужасом думала о том, через какой ад ему пришлось пройти. А если бы письмо не дошло? Если бы потерялось или шло слишком долго? Если бы он не попросил помощи у Лизы? Если бы Лиза сомневалась, а не полетела за ним, не раздумывая, то Иркины поиски…

Да грош им цена!

— Ты думаешь, он тебе изменил. Думаешь, полюбил другую женщину. Думаешь, бросил. Но он… — она покачала головой, — он ни разу не вспомнил Софию. Ни в бреду, ни во сне. Он повторял только твоё имя. И там, в Сомали, и тут. Только твоё. И всё время умолял его простить.

Лиза смахнула слёзы. Допила вино.

— Спасибо, — выдохнула Ирка.

Лиза покачала головой.

— Тебе не за что меня благодарить. Я спасала его не для тебя. Для Аны. Для Софии. Для его бабушки. Для себя, в конце концов. Про тебя я ничего не знала, кроме имени. И не посмела спросить, когда Петя промолчал. Конечно, я понимала, что он поправится и уедет в Россию. Даже не сомневалась, что так будет. Но он решил остаться, — она посмотрела на Ирку.

Посмотрела виновато, умоляюще, так, что Ирке стало неуютно.

— Не забирай его. Пожалуйста! — выдохнула Лиза.

Словно в открытую рану бросили горсть соли.

Не забирай? А она могла?

Могла когда-нибудь заставить Севера? Нет, это Север всегда решал за двоих — за себя и за неё. Он всегда делал что хотел. Хотел — любил, хотел — бросал.

Могла? Так поступить с этой по уши влюблённой в него девочкой Софией, их ребёнком, его семьёй?

Но Лиза Ирку не знала. Лиза думала, что могла.

— Он и не поедет, — покачала головой Ирка.

— Поедет. С тобой — поедет, — уверенно возразила Лиза. — Хоть на край света. И будет вымаливать у тебя прощение.

— Нет, — также уверенно ответила Ирка. — Север не меняет своих решений.

Какими бы трудными они ни были, выстраданными, мучительными, беспощадными к самому себе, даже самоубийственным — не меняет.

«Отпусти меня, Ир» — написал он ей в письме.

«Зачем?» — спросил он её на причале.

Это было как «Какого чёрта?» или всё же «Что же ты наделала»?

— Давно они женаты? — с трудом сделала вдох Ирка.

— Их расписали сразу, как Петя пошёл на поправку, — кивнула Лиза и тут же поспешно добавила. — Но это я настояла.

Словно пыталась его защитить, оправдать в Иркиных глазах, вымолить прощение за него.

Как мать, которой у него с двенадцати лет не было.

Как человек, для которого Петька — семья, своё, хрупкое, болючее, родное.

Как женщина, которая видела, через какие муки ему пришлось пройти, и старалась оградить от новых, что принесёт ему Ирка.

Это было так странно, что Петьку кто-то защищает от неё, что даже немного страшно.

— Не хочется об этом говорить, — снова взялась за сигареты Лиза, но покрутила пачку и отложила, — да и не принято как-то считать деньги, когда человеку нужна помощь. Просто чтобы ты понимала. Бесплатная медицина в Испании только для испанцев, как, впрочем, и везде. И мы, конечно, не бедствуем, Альваро хорошо получает, я работаю, София ведущий специалист в международной компании, дом вот новый собрались покупать, этот для нас стал мал, семья растёт, сад хочется большой, настоящий… — она вздохнула. — Но счета за лечение были просто неподъёмными даже для нас. Если бы Петя женился, мы смогли бы его прописать, он бы получил карту социального страхования. Это был выход.

— Я понимаю, — достала сигарету Ирка. — Я, кстати, получила компенсацию, я могу…

— Нет, нет, нет, — замахала руками Лиза. — Я совсем не для того тебе всё это говорю. Просто чтобы ты понимала, — повторила она, — что это было вынужденное решение. Это, конечно, было нечестно по отношению к Пете, но ему нужна была операция на голосовые связки, — она горестно вздохнула, — поэтому я настояла, чтобы они расписались. Вот хочешь обижайся, хочешь нет, — развела она в сторону руки, словно большая птица, охраняющая своё гнездо.

Могла ли Ирка его разорить, их гнездо?

Могла ли забрать у них Петьку?

Наверное, могла. Если бы хоть капельку любила его меньше.

— Он скорее остался бы немым, — уверенно возразила Ирка, щёлкнула зажигалкой, прикурила, — но вы не смогли бы заставить его сделать то, чего он не хочет. Может, он и повторял моё имя в бреду, но он здесь потому, что выбрал не меня. Он встретил Софию и всё для него изменилось. Он принял решение.

Да, под гнётом обстоятельств, добавила она про себя, выдохнув дым. Да, от безысходности — вернуть долг ему было нечем (и это даже не о деньгах). Да, потому что считал, что Ирка его не простит всё равно, дороги назад нет. Потому что в России его ждёт суд и тюрьма. А ещё потому, что понял намного раньше Ирки: вместе им не быть всё равно.

Но она не скажет этого Лизе. Пусть Петька будет для них тем, кто нашёл здесь всё — сестру, семью, любимую женщину, дом. Счастье.

— Он взял фамилию жены? — спросила Ирка.

— Так проще было бы устроиться на работу и вообще, — вздохнула Лиза, — но нет.

Ирка развела руками: что и следовало доказать.

— Он не поступает как проще, — сказала она.

— София теперь Северова, а точнее, Северо̀ва, здесь ставят ударение именно так, — улыбнулась Лиза.

— А мы зовём его просто Север, — улыбнулась Ирка. — Один момент только я так и не поняла. Как вы купили билет? Как перевезли его через границу? Какие документы подавали в мэрию или в посольство, где их расписали?

— У Пети был загранпаспорт. Он оставил его в сумке вместе с вещами, когда приезжал последний раз.

— Ну, конечно, — затушила сигарету Ирка.

И только сейчас вспомнила разговор, где Петька объяснял ей, что в России можно иметь два загранпаспорта, особенно если в первом есть незаконченные визы, как у Петьки, рабочие, но второй обязательно должен быть биометрический.

Она по-гусарски козырнула: вопросов больше не имею. Подхватила тарелки.

— Куда нести?

— На веранду, раз уж решили там, — открыла ей Лиза дверь кухни.

На улице приятно пахло дымком от костра.

Альваро переворачивал на решётке рыбу. Черноглазый красавец Маркос натирал помидорами хлеб, готовил какую-то закуску. У Вадима на плече, как у заправского повара, тоже висело полотенце. Петька с помощью Софии и Аны ремонтировал какую-то лавку.

Смотреть на него было больно. И только.

Ни обиды, ни ненависти, ни жалости Ирка не чувствовала. А боль… есть такой запредельный уровень боли, когда и её перестаёшь ощущать. Когда остаётся только усталость. Смертельная усталость.

Но какая к чёрту усталость! Летние дни в Галисии длятся долго, а выходные — особенно.

И после обеда (это оказывается был только обед) хозяева повезли их по достопримечательностям Ла-Коруньи.

Глава 49

Чьи-то могилы, церкви, монастыри, храмы, ратуши, памятники — всё смешалось в один бесконечный калейдоскоп.

Ирка и до этого не питала слабости к достопримечательностям, но черноглазый красавец Маркос старался, поэтому Ирка терпела его русский, принимала бокалы из рук седобородого Алонсо (взять с собой вино было его лучшим решением за этот день), хотя ей это вино было как слону дробины, и гордо держала спину, хотя больше всего на свете хотелось сесть куда-нибудь и сгорбиться, а лучше лечь и накрыться одеялом с головой.

Она не позволила себе даже держаться за Вадима.

— Деревья умирают стоя, — усмехнулась она, когда он предложил ей руку.

Первой сдалась беременная София. Петька увёз её домой и вернулся.

Потом позвонили Маркосу, черноглазый красавец сказал: «Встретимся вечером» и слинял.

— Мы потихоньку пойдём к машине, — сказала Лиза возле башни Геркулеса, что стояла тут со второго века и считалась старейшим рабочим маяком в мире. И вы поторопитесь, — показала она на небо, что заволакивали тучи.

Альваро пошёл с ней.

А они вчетвером (Ирка, Вадим, Север и Ана) повернули к Крысиному полю, где расстреляли каких-то несчастных повстанцев, а потом возвели в их честь монумент.

— Могу нести тебя на руках, — предложил Воскресенский, когда Ирка с тоской посмотрела сколько им ещё придётся пройти.

— Думаешь, стоит?

— Думаю, да, — уверенно сказал он. — Тебе там понравится.

— Мне? Возле поставленных друг на друга бетонных блоков? — посмотрела она на него с недоверием.

— Угу, — уверенно кивнул Вадик, — ещё и заляпанных красной краской.

Краска потёками на монументе действительно была, символически изображая кровь.

Им даже каким-то чудом удалось уйти от Аны, что не отходила от Вадима ни на шаг.

Ирка сказала бы, что он «нашёл свободные уши» — с таким удовольствием Анька слушала всё, о чём бы он ни рассказывал Воскресенский.

Кажется, ему даже нравилось и немного (а может, и сильно) льстило внимание хорошенькой юной девчонки.

Но Ана с чего-то решила поругаться с Петькой. И Вадим с Иркой оторвались.

Последние метров двадцать он действительно нёс её на руках, и она первый раз за весь день по-настоящему улыбнулась и даже забылась.

Словно не у неё в груди зияла огромная дыра.

Словно не она сегодня нашла, что искала.

Если бы сегодня её спросили, что она хочет сказать человечеству, она бы ответила: прежде чем отправиться на поиски правды, спросите себя, хотите ли вы её знать.

— И что это? — спросила Ирка, когда Вадим поставил её на землю прямо перед камнем с какими-то письменами.

— Федерико Гарсия Лорка, — невозмутимо ответил Воскресенский. — Одно из его бессмертных стихотворений.

— На испанском? — с недоверием переспросила Ирка.

— Да, на родном языке поэта, — кивнул Вадим. — Но я для тебя переведу.

Ветер гнул траву. На горизонте собирались свинцовые дождевые тучи. Перед ними лежал бескрайний океан. Они стояли на Крысином поле.

.

— Крик отбрасывает на ветер тень кипариса.

(Оставьте меня здесь в поле плакать.)

Всё в мире разбито. Осталось только молчанье.

(Оставьте меня здесь в поле плакать.)

И горизонт во мраке, костры его обгрызают.

(Я же сказал, оставьте меня здесь в поле плакать.)

.

— Круть! — Бойко захлопала в ладоши Ана. — Ты правда это перевёл или знал наизусть?

Что ей ответил Вадим, Ирка не услышала. Да, если бы и услышала, не поняла — он говорил с ней на испанском.

Ветер уносил слова, а смотрела она не на Вадима, а на Петьку.

— Вижу у вас с Воскресенским всё хорошо? — улыбнулся он. Но скорее вымученно, чем с усмешкой. От того непроницаемого выражения лица, за которым он так удачно спрятался на пристани, не осталось и следа. Он был как на ладони — виноватый, подавленный, несчастный.

— Да, всё прекрасно, — усмехнулась Ирка. Вадим уводил Ану к менгирам — каменным валунам с другой стороны поля, давая им с Петькой поговорить. — Не так хорошо, как у вас с Софией, замуж за него я не вышла и даже не собираюсь. Но да, у нас всё хорошо. Мы друзья.

— Ир, — подошёл к ней Петька. — Ир! Ира!

Потянул к себе. Обнял. Крепко-крепко.

Она обхватила его за шею. Ткнулась носом куда-то в ухо. В тёплую кожу. В запах волос. В родное. Любимое. Её.

И не было сил, чтобы это сказать.

И не было слов, описать, как он ей важен. Нужен. Как сиротливо пуст этот мир без него.

Но уже ничего не исправить. Не искупить. Не загладить. Не отмолить.

И не рассказать, как долго она его искала! Как ждала! Как потеряла и как искала. Как бесконечно долго к нему шла. Как нашла. И как закончилась эта история. Их история.

.

Оставьте меня здесь в поле плакать.

.

— Какой же ты дурак, Север, — выдохнула Ирка.

Слёзы жгли глаза. И текли, текли, впитываясь в его рубаху.

— Я знаю, — плакал Петька.

— Ты мог бы мне просто сказать, что нашёл другую. Я бы поняла. Ну подумаешь, возненавидела бы тебя маленько, выгнала, прокляла. Тебе не привыкать.

— Не привыкать. Но я не мог, — покачал он головой. — Мне нечего было тебе сказать. Ничего нового. Я люблю тебя, Ир. И всегда любил. И всегда буду любить. Только я сглупил. Единственный раз сглупил и мне не отмолить этого никогда, моли я тебя хоть до скончания времён.

— Не отмолить, — кивнула Ирка. Он слишком хорошо её знал. — Да и не надо.

— Нет. Надо. Мне надо было умереть. Я и хотел умереть. Но зачем-то выжил, — вытер он слёзы.

— Потому что это не тебе решать. Ты слишком много на себя берёшь, Север. Помнишь, я как-то спросила, какой момент своей жизни ты хотел бы изменить? И ты ответил: день смерти родителей. Ты бы их задержал всего на пять минут, чтобы они могли разминуться с лесовозом.

— Но тогда я не попал бы на тот автобус, в котором с тетрадкой по информатике на коленях ехала Лебедева Ирина, учащаяся восьмого «Б» класса гимназии номер восемь.

— Это ты ответил потом, когда подумал. А если бы я спросила снова? Что бы ты ответил? Тот день, когда нашёл сестру? Тот день, когда переспал с Софией? Или всё же тот день, когда погибли твои родители? Ведь тогда тебе не пришлось бы искать сестру.

— И я бы снова никогда не встретил тебя.

— Да, Петь. Твоя жизнь сложилась бы по-другому. И, скорее всего, моя тоже. Ты бы меня не знал. И, возможно, был бы счастливее.

— Нет, — покачал он головой. — Тогда я ничего не хотел бы менять.

— Запомни это, Север. И когда будешь спрашивать себя снова и снова, что ты должен был сделать и не сделал, знай — ничего. Всё было именно так, как надо. Даже если сегодня нам больно. Даже если мы пока не понимаем зачем. Всё так, как надо.

— Да, — обречённо кивнул Север.

— Никто ни в чём не виноват, — прикусила губу Ирка, чтобы не завыть в голос.

Она обнимала его последний раз. И понимала это.

Последний раз…

Глава 50

«Сколько ни прижимай его к себе — он больше не твой», — сказала себе Ирка и отстранилась.

— Она славная. Твоя София.

— Да, — выдохнул Петька. — А я дурак. Я должен был поступить правильно. Не сейчас. Тогда. Девять лет назад. Отступить. Уйти. Оставить тебя с ним. С твоим чёртовым Вадимом Воскресенским.

Чёртовым. Твоим. Ирка усмехнулась.

— Ты была так счастлива и так искренне в него влюблена. А я… — вздохнул Север. — Я всегда был слишком упрямым. Слишком сильным. Слишком настойчивым. Мне надо было сломаться. Плюнуть. Забить. Забыть. Но я настоял. Упёрся как баран. И всё испортил.

— Это не ты всё испортил, Петь. Это я. Это мне надо было понять раньше, что я всегда любила не тебя. Как влюбилась когда-то в детстве, когда ещё ничего не знала о жизни. Как наивно решила, что это любовь, так и живу с этим до сих пор. Прости.

— Лгунья, — покачал головой Север. — Никудышная лгунья. Думаешь, мне будет легче, если я буду знать, что ты всегда любила своего Вадика? Думаешь, я не понимаю, зачем ты всё это мне сейчас говоришь? Думаешь, не знаю, какой ценой тебе даются эти слова?

— Думаю, нет, — покачала она головой. — Ты ничего обо мне не знаешь, Север.

— Ты ошибаешься, упрямая моя, — покачал он головой. — Ты любишь. Иначе ни за что бы не отпустила, не гнала, не искала, не рвала бы душу. Иначе тебе не было бы сейчас так больно. Это не благодарность, не самообман, не верность клятве, что ты однажды мне дала и свято хранила, это любовь, детка. Но ты любишь не меня. И не Вадима. Ты любишь мечту. Того, кем никому из нас никогда не стать. Ты влюбилась в мечту. Встретила мечту. Вышла замуж за мечту. Ты и сама — мечта. Обещание счастья, которое никогда не исполнится. Как обещание дождя, что так и не пролился на землю. Это сводит с ума. И я наивно думал, пройдёт, когда ты станешь моей, когда выйдешь за меня замуж. Но нет, ты так и остаёшься мечтой и неисполненным обещанием.

— А так хотелось быть просто женщиной, — усмехнулась Ирка. — И хоть немножечко счастливой.

— Ты будешь. Вадик сможет, — выдохнул Петька. — Я не смог. А он сможет. Просто позволь ему. Выкини из башки всю эту дурь, будто бросаешься под него от безысходности. Ты не унизишь его этим. Он любит тебя. Мы расстались бы всё равно. Ты не хуже меня это знаешь. Просто я это начал, я и должен был закончить. Если бы я понял это вовремя, — он тяжело вздохнул. — Если бы отступил. Прости, я очень перед тобой виноват.

— Ты ни в чём не виноват, Север. И это не я тебя великодушно простила — ты прав. Иногда обязательно нужно получить что хочешь, чтобы понять, как оно тебе на хрен не надо.

— Да, вот ты меня нашла. И что? Нужен я тебе? — усмехнулся он.

— А если да, то что? Уедешь со мной?

Он усмехнулся.

— Да чтоб тебя, Ира! Да, уеду. Но лучше не зови.

— Обещай мне кое-что, Север.

Он поднял на неё глаза.

— Обещай, что ты будешь с ней счастлив.

— Я очень сильно постараюсь, — кивнул он.

— Обещай!

— Как обещал когда-то на причале? Хорошо, Ир. Я обещаю. И ты мне обещай…

— Нет. Я ничего тебе больше не должна, Север. Мы квиты. Тебе — нет, а вот твоей бабке — да. Я обещала, что отвезу её к тебе. Спасибо, что мне не придётся везти её в Сомали и сбрасывать в море.

Он засмеялся. Ирка тоже улыбнулась.

— Спасибо, что ты выжил. Хоть и убить тебя мало. Чёртов ты бабник, Север!

— Ну, что есть, то есть, — вздохнул он.

— И ещё кое-что… — Ирка достала из-за спины свою почтальонскую сумку. — Можешь съездить к Старой карге сам. И звонить. Андрей будет рад. Он очень скучает. Вот. — Ирка протянула бумагу, что месяц носила с собой. Бумагу, что дал ей перед отъездом судмедэксперт Громов.

— Что это? — уставился в документ Север.

Ветер рвал бумагу из рук. Рвал с Ирки платье. Путал волосы. Вокруг совсем потемнело.

— Отчёт о вскрытии, — ответила Ирка. — Они закрыли дело.

— Нет, — покачал головой Север. — Я же видел…

— Ты видел новости. А это официальный документ.

Он пробежал его глазами.

— Несчастный случай?!

— Карма, представляешь? Урод запнулся, ударился головой о памятник и упал в разрытую могилу.

— Но мне звонили, ко мне домой наверняка приходили.

— Тебя искали как свидетеля, чтобы подписать бумаги, что всё было именно так.

— А твой браслет?

— Его так и не нашли. Наверное, я всё же потеряла его где-то в траве. Ты ни в чём не виновен, Север. Дело закрыли и отправили в архив. Навсегда.

Он стиснул зубы. На впалых скулах заиграли желваки.

Ирка оставила Петьке бумагу. Отдала его телефон: ей больше ни к чему его секреты.

— Ты мог вернуться, но ты прав, Петь, мы бы всё равно расстались. Уже ничего не исправить. Не загладить. Не отмолить. Но жизнь продолжается. И ты не уедешь, Север. Даже если я позову. Ты им нужен. У тебя будет сын. И ты будешь лучшим в мире отцом этому мальчишке, потому что просто не можешь быть другим, только лучшим. Береги себя! Ну и, пожалуй, всё.

Вот теперь точно всё.

Ирка подняла лицо к небу.

Над океаном блеснула молния.

Боже, как это было красиво!

Молния. Гром. Ливень.

Обещание, что в этот раз сбылось.

Глава 51

Вечером в доме Альваро устроили настоящую вечеринку.

Стол ломился от еды. Вино текло рекой. Звучала музыка. Собрались соседи, приехали друзья с детьми. Много людей. Много детей. Шумных, нарядных, непоседливых.

Вечеринка в честь гостей. Звучали тосты. Кружились танцы.

Вадим был нарасхват, особенно у напомаженных бабулек, но Ана была начеку.

Ирка ушла было курить на крыльцо, но Лиза великодушно разрешила ей курить в кухне, за что Ирка была ей очень благодарна — ноги к концу дня гудели так, что хотелось их отстегнуть и поставить в уголок.

Откинувшись к спинке диванчика, Ирка сложила ноги на табуретку и рассматривала в открытое окно звёзды.

Душный день пролился грозой, а теперь стоял чудесный свежий вечер.

Жизнь продолжалась.

«О, нет!» — взмолилась Ирка, когда на кухню заскочила Ана и плотно закрыла за собой дверь.

Раскрасневшаяся, с распущенными волосами она была чудо как хороша. Но Ирка больше ни с кем, ни о чём не хотела разговаривать. Особенно сегодня.

— Я знаю, — буквально рухнула перед ней на колени девчонка. — Знаю, он твой. Я вижу, как он на тебя смотрит, особенно когда ты не замечаешь. Я знаю, что он тебя любит. Я не дура, я всё понимаю. Понимаю, что вы скоро уедете. Понимаю, что он взрослый. Но всего на одну ночь отдай его мне. — Она что-то зажимала в руке. — Умоляю, всего на одну.

— Ана, я… — покачала головой Ирка.

— Ой, только не надо делать вид, что ты не понимаешь. Даже я понимаю, а мне всего восемнадцать. — Она разжала руку. На ладони лежала упаковка презерватива. — Я обещаю, что не наделаю глупостей, как Сонька. Не залечу. И обещаю, что ничего больше не попрошу. Но сегодня он мне очень нужен. Пожалуйста! — стояла она на коленях. — Всего на одну ночь.

— Ана, — усмехнулась Ирка. — Я Вадимом не распоряжаюсь. Он волен делать, что хочет, когда хочет и с кем хочет. Он…

— То есть ты не против? — перебила девчонка.

— Тебе не нужно спрашивать меня. Тебе вообще никого не нужно спрашивать. Если он за…

— Спасибо! — подскочила она. И уже умчалась.

Ирка докурила. Вернулась на веранду.

Веселье было в самом разгаре. Включили даже что-то русское:

.

— Плечи мои голые

Кружат твою голову.

Таешь как лёд перед глазами.

Плавишь меня шотами.

В памяти скриншотами

Всё, что осталось между нами

Оле, оле, оле…

Оле, оле, оле…

.

И понеслась…

.

Петька танцевал с Софией. Альваро, Лиза, Маркос. Не наблюдалось только Вадима с Аной, но им было чем заняться. Это Ирка была здесь лишняя.

Ирке вручили бокал с вином. Высоко подняв его в руке, она прошлась по импровизированному танцполу, словно по сцене. Покружила вокруг Альваро. Подмигнула какому-то деду. Обняла за талию черноглазого красавца Маркоса.

— Отвезёшь меня в аэропорт? — шепнула она.

— Сейчас? — удивился он.

— Да, — кивнула Ирка пританцовывая.

— Конечно. Только возьму ключи от машины.

— Я буду на крыльце.

Она снова подмигнула радостно приплясывающему деду, поставила на стол вино.

А потом понеслась по коридору к выходу.

На ходу повесила на шею сумку, подхватила оставленный под лестницей чемодан.

Маркос открыл ей дверь грузовика. Закинул в кузов чемодан. И ни о чём не спросил.

— Спасибо! — поцеловала его в щёку Ирка, отпуская у здания аэропорта. — Жену тебе хорошую. Детишек побольше, — погладила по плечу. — Такие красивые мужики должны размножаться.

Маркос засмеялся. Трудно сказать, понял ли он её, но какая разница: она летела домой.

Табло показывало ближайший к вылету рейс — на Барселону.

— Ну, Барселона так Барселона, — протянула она паспорт в окошко кассы.

Ей выдали билет и выразительно показали на часы.

«Регистрация уже началась», — догадалась Ирка.

— Да, да, я в курсе, — кивнула она.

Сдала багаж. Оглянулась в маленьком зале.

По центру в круглой кофейне продавали кофе, нарезанные фрукты в стаканах и какие-то пирожки. Слева приглашал отобедать ресторан с говорящим названием «Пауза» («La Pausa»). Справа разыгрывали жёлтый джип. Зазывающе сверкал отдел сувениров.

— То, что надо, — свернула Ирка направо.

Маме, детям, девчонкам на работе — стаскивала её сорочья душа всякие сувенирные блестяшки, магнитики, брелоки, игрушки, флаконы духов, упаковки с хамоном, уникальный сыр в форме женской сиськи (это ей посоветовала продавец), футболки с местной символикой. Вдогонку она прихватила парочку ведьм, что были тут за домовых.

Вышла вся обвешенная пакетами.

И уже протянула паспорт на таможенном контроле, когда её окликнули.

— Ира!

Она медленно развернулась. Нарочито посмотрела на часы.

— Быстро ты.

— Ты о чём? — нахмурился Воскресенский.

— Ну у меня приходили спросить, не уступлю ли я тебя на одну ночь. Обещали без всяких глупостей. Даже презерватив предъявили. Мне показалось, ты не против, а до утра ещё далеко, — снова показала она на часы.

— Господи, она же просто девчонка.

— Ну, она совершеннолетняя девчонка.

— А мне тридцать пять, — развёл он руками. — Я её на целую жизнь старше.

— Твой отец тоже старше меня на целую жизнь.

— Только не начинай, пожалуйста, — покачал головой Воскресенский.

— Я не начинаю. Я как раз заканчиваю, Вадим. Мы нашли, что искали. Каждый своё. И, прежде чем ты повторишь свой вопрос, я должна рассказать тебе всего две вещи. Ты хотел знать, что случилось тогда на твоей вечеринке.

Глава 52

Он кивнул. Ирка набрала в грудь воздуха.

— Так вот, тот мужик, с которым я уехала, увёз меня на старое кладбище и изнасиловал.

Воскресенский качнулся, словно его ударили, но Ирка сделала вид, что не заметила.

— Потом он хотел меня убить, — продолжила она, — но ему помешал Петька. Ударил битой по голове и убил. Мы его закопали и поехали ко мне смыть грязь и кровь. Петька мылся первый, а я только зашла в душ, когда приехал ты.

— Значит, это за его убийство… — смотрел он на Ирку не моргая.

— Да, это меня он тогда защищал. И посадить его тоже должны были из-за меня. Но не посадили.

— Потому что он умер.

— Потому что дело закрыли. Но он этого не знал, а я перед отъездом была у судмедэксперта. И он дал мне отчёт о вскрытии, что пришили к делу. Несчастный случай. Петьке можно не скрываться из-за этого. Тот урод…

— Чёрт! Я вспомнил, где его видел, — выдохнул Вадим. — О нём говорили в новостях: разыскивается за тяжкие преступления, в том числе за убийство. Чёрт!

— Ну, уже неважно. Можно сказать, нам вернули долг. Моего отца посадили по такому же липовому документу пожизненно, а Петьку оправдали, хотя там было полно его отпечатков: на пряжке ремня, на куртке. Пот, волосы. Мы там порядком наследили. И я потеряла твой браслет. Его так и не нашли. Прости.

— Ничего, — мотнул головой Воскресенский. — А вторая? Ты сказала, что должна рассказать мне две вещи.

— Да, вторая, — Ирка тяжело вздохнула. — Я знаю, что буду жалеть об этом всю жизнь. Не о том, что сделала, а о том, что сказала. Но… — она прикусила губу, покачала головой. — В общем, твой отец меня поцеловал. В машине. В тот день, после эксгумации. Он поцеловал, а я ответила. Не просто ответила… — Вадик заметно побледнел. Словно перед ним тоже сидела чёрная мамба. Но что уже теперь. — Нет, больше ничего не было. Ну разве что он сказал… Хотя это тебе, наверное, знать не обязательно. Это только между им и мной.

— Он сказал о своих чувствах, — догадался Вадик.

— Да. Поэтому, наверное, я так сильно на него разозлилась. Не столько из-за Петьки, сколько из-за того, что он… всё испортил, — она сглотнула слёзы. Хватит на сегодня слёз. — Потому что это теперь не даёт мне покоя. Не знаю как сказать. В общем, теперь ты знаешь всё.

Ирка взмахнула руками. Подняла свои пакеты.

Воскресенский стоял истуканом, совсем как тогда, когда она сказала, что беременна не от него.

«Ну, давай, беги! Беги, мой мальчик, и не возвращайся уже никогда», — усмехнулась про себя Ирка. Подала с любопытством посматривающему на неё таможеннику паспорт.

Прошла. Оглянулась.

— Нельзя держать того, кто решил прыгнуть с моста, — сказала она.

— Нельзя. Но всегда можно прыгнуть за ним. Чёрта с два ты угадала! — ответил Воскресенский и подал таможеннику свой билет.

— Ты… — уставилась на него Ирка.

— Я лечу с тобой в Барселону, мятежная моя, — развёл он руками и забрал у неё пакеты. — Один раз я уже совершил эту ошибку, но, кажется, я не безнадёжен.

— Вадим, я не пошутила про твоего отца.

— Да знаю, я Ира, знаю. Отец приехал ко мне в тот день, — поставил он пакеты в лоток, лоток на ленту, туда же бросил куртку, достал из кармана телефон. — Тебе надо снять туфли, — перевёл он указание работника аэропорта. Но Ирка и сама помнила, какая морока летать в туфлях на каблуках.

— И что тебе сказал отец?

Пройдя металлоискатель, так и пошла Ирка босиком, размахивая зажатыми в руках туфлями.

— Много чего. Мы в тот день проговорили до утра. Пили и говорили. Говорили и пили. Поэтому я знал.

— И как… — она не находила слов.

Зато Воскресенский нашёл.

— А как ты отнеслась к притязаниям этой девочки, Аны?

— Не знаю. Почему-то мне было её не жалко, хотя, наверное, должно бы, ведь где-то в душе я понимала…

— Что ей ничего не светит? — усмехнулся Вадим.

— Ну не совсем это.

— Ну да, ведь ты сбежала. Потому что ты всегда бежишь. Бежишь первая, потому что боишься, что бросят тебя. Потому что тебя, как и меня, тоже однажды бросили. Самый дорогой и важный для тебя человек — отец.

— У меня была мать.

— А у меня отец. И он тоже хороший человек. Да, сложный. Да, у него было полно своих демонов, чтобы разбираться с моими. И я тоже сбежал. От него, от тебя. Но от себя не сбежишь. И чёрта с два для меня уже важно, что сказал тебе мой отец. Мы взрослые люди. Да, так бывает. Он мужик. Ты ему нравишься. Это жизнь. И он тебе нравится — так тоже бывает, ты живая. Я не буду делать из этого трагедию. Я прекрасно разобрался, что действительно важно, а что нет. Ты мне важнее. Даже если ты хотела его поцеловать. Мы всего лишь люди. Мы делаем, а потом думаем. Мы оступаемся, ошибаемся, совершаем глупости. Таков путь! — он показал рукой. — Наш выход.

Как он умудрялся одновременно говорить, думать и следить за дорогой Ирка никогда не понимала.

— Ещё хочешь что-нибудь купить?

— Нет, мне, пожалуй, хватит подарков.

— Ну, тогда, — он оглянулся, словно что-то потерял, и вдруг подхватил её за шею и накрыл её губы своими.

Где-то там, наверное, под ногами должна быть земля. И туфли, наверное, больно впиваются каблуками в его спину. И сотрудники аэропорта вежливо отвернулись. Но Ирке было всё равно.

Она так соскучилась по его губам. Она так сильно по ним скучала, что устала скучать.

Она так долго их забывала, а вспомнила, словно они никогда и не были ничьими другими.

Она влюбилась в него несмышлёной девчонкой, но каким-то чудом пронесла это чувство через всю жизнь. Уходила и возвращалась. Падала и поднималась. Проклинала, ненавидела, посылала к чёрту, ошибалась и снова верила в него. И снова любила.

— Мог бы подождать хотя бы до дома, — качнулась Ирка, когда Вадим её отпустил.

— Не мог. Я поклялся себе, что поцелую тебя до того, как мы отправимся в обратную дорогу, — он очаровательно улыбнулся девушкам в форме, полез в карман за посадочными талонами. — Но кое с чем всё же подожду.

— Да-а-а? — приподняла бровь Ирка.

— С вопросом, что я обещал тебе задать, — улыбнулся Вадим. — Вернее, с ответом, что ты обещала на него дать. А ты о чём подумала?

— А я подумала, что, пожалуй, хочу ещё кое-что купить, — показала она на бутик за спиной.

И махнула рукой:

— Шампанского!

Эпилог

Как это странно возвращаться домой после очень долгого путешествия.

Всё кажется таким незнакомым, но в то же время привычным.

Как это странно быть взрослой.

Брать на себя ответственность, принимать трудные решения.

Как причудливо складывается жизнь…

.

— Вот засранец! Нет, ну ты подумай, какой засранец! — покачивала мама в руке увесистой сковородкой, когда Ирка рассказала ей про Петьку. — Ну, попадётся он мне! Я ему покажу! Ты посмотри, что удумал, — всё не унималась она, да Ирка её особо и не отговаривала.

Шнуровала кроссовки, застёгивала куртку.

— А ты куда? — удивилась мама, когда увидела, что Ирка оделась.

— Надо кое-куда съездить, — не стала она вдаваться в подробности. — А ты пока знаешь, о чём подумай. Может, к чёрту этот дом, а? Не хочешь переехать? В Москву, например.

— Боже, девочка моя! — бросив сковороду, мама всплеснула руками. — Как же давно я мечтала это услышать. Да к чёртовой матери уже эту крышу, эту печку, этот огород. Как я от этого всего устала. Да, я очень хочу переехать. И по хрену куда. В Москву, в Испанию. Подожди, а Вадим-то меня возьмёт?

— Про Вадима мы поговорим потом, — обняла её Ирка. У калитки остановилось такси.

Ирка назвала адрес. И минут через сорок (это вам не Ла-Корунья — расстояния, пробки) доложила консьержке в какую она квартиру.

— Ира! Папа, Ира приехала! — кинулась ей навстречу Ирка-младшая.

Забрала подарки, убежала в свою комнату.

— Привет! — вышел из кухни Борис Воскресенский. В фартуке, с мокрыми руками, полотенцем на поясе. — Решил сам пожарить кабачки, — показал он на испачканный мукой фартук, — но, кажется, это была плохая идея.

— Я даже знаю, кто наградил тебя урожаем, — улыбнулась Ирка разуваясь.

— Да, не совсем говно я человек, раз мне тоже вручили кабачки, — улыбнулся он.

— Ну, давай помогу.

— Да, брось, — снял он фартук, бросил на стол. — Ты же не за этим приехала.

— Нет, — честно призналась Ирка.

— Ну, говори. Выходишь замуж за Вадика?

— Борь, — выдохнула Ирка. — Я не знаю, как вести этот разговор. Как забыть всё, что ты мне сказал.

— А ты хочешь забыть?

— Да. Я хочу, чтобы того разговора никогда не было. Хочу относиться к тебе, как раньше, как к лучшему в мире мужику, которого я знала, и отцу своего парня.

— Считай, что его не было. Никогда.

— Но ты…

— Я не буду относиться к тебе хуже, и к Вадиму тем более. Я искренне рад, что вы всё же решили остаться вместе… — Ирка дёрнула головой. Борис осёкся, нахмурился. — Нет? Не решили? Ты ничего ему не ответила?

— Объясни, зачем ты вообще мне всё это сказал тогда?

— Чтобы у тебя был выбор, девочка моя. Чтобы ты не чувствовала себя в ловушке. Чтобы не думала, что, кроме Вадима, тебе некуда податься. Я был уверен, что Петька погиб, а Вадим… — он развёл руками. — Я подумал, ему будет неприятно, если ты останешься с ним от безысходности. Словно он не отвоевал тебя в честном бою, не боролся за тебя и победил. А так…

— Получил объедки с барского стола?

— Ну, не настолько, но близко. И хуже всего, что ты не позволишь ему чувствовать себя так, поэтому откажешься. И совершишь непоправимую ошибку. Я понятно объясняю?

— Нет, — улыбнулась Ирка. — Но это неважно.

— Ты ведь поэтому не приняла его предложение, да?

— Я пока ничего не ответила, — вздохнула Ирка.

Но он был сто процентов прав, почему она не сказала Вадиму ни да ни нет.

— Слава богу, что ему хватило ума не устраивать из предложения руки и сердца представление, — выдохнул Борис. — Что он оставил тебе право выбора. Слава богу, он стал куда мудрее меня. Я чувствовал себя очень скверно, когда поцеловал тебя в машине. Клянусь, я бы не зашёл дальше, как бы это ни выглядело. И рад, что получил отпор. Но чтобы не наломать дров, как девять лет назад, сразу поехал к Вадиму и, наверное, первый раз за целую вечность мы нормально поговорили. И что важнее, услышали друг друга. Твои титанические усилия нас помирить всё же увенчались успехом, — улыбнулся он. — Так вот. Он тоже прекрасно понимал, что его позиция выглядит проигрышной, но для него это неважно, он никому ничего и не собирался доказывать. Я до такой степени просветлённости не дошёл. А он всё же сражался за тебя, а не просто пришёл в разорённый город и взял чужую жену.

— Каждый день, — кивнула Ирка. — Каждый день до гибели Петьки и каждый день после. Каждый день в Сомали. И просто каждый божий день. Я всё знаю и про его мужество, и про его терпение. Знаю, на что он способен и бесконечно в него верю. Я просто хотела дать нам время.

— Зачем? — удивился Борис.

— Потому что думала, что проживу жизнь не с ним, не с ним рядом буду стариться, не с ним растить детей и внуков, не с ним будет «долго и счастливо», а это словно тормозить паровоз на полном ходу.

— Мне кажется, твой паровоз на полном ходу врезался в скалу.

— И это тоже. Я чувствую себя как после крушения. Я не готова к отношениям с ним или с кем-то другим. Меня угнетает этот дом, этот город, этот дождь. Я словно вернулась в ту же точку, из которой отправилась. И хоть всё изменилось, я словно осталась всё та же, с теми же мечтами и глупостями в голове. В общем, я пришла спросить, зачем ты мне тогда всё это сказал, а не жаловаться. И получила вполне исчерпывающий ответ. Спасибо!

— Ир! — догнал её Воскресенский в прихожей. — Прости меня за тот поцелуй.

— О! Он был неплох. Тебе не за что извиняться.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Конечно, я понимаю. Но я так чертовски устала всех понимать. Мне себя бы понять.

Мне бы себя найти, — подумала она, выйдя от Бориса Воскресенского.

Но где себя искать, она точно знала.

Пусть сейчас она была растеряна, пусть ей было плохо, и страшно, и одиноко, но она точно знала, что есть человек, которому не всё равно, как она себя чувствует, кто поймёт, защитит, поможет, утешит, ну, может, немножко сравнит её с небом, но кто без недостатков, даже волшебники не без изъяна. И ей не надо ждать идеального момента, чтобы сказать ему об этом.

— Давай отсюда уедем, — ткнулась Ирка в его широкую грудь.

— Конечно, — ответил её волшебник. — А куда?

— В Москву, Питер, в Арктику, хоть на северный полюс.

— Арктика это и есть Северный полюс, — ответил он.

— Какой ты зануда, Воскресенский, — улыбнулась Ирка. — Всё, хватит разговоров, — потащила она его в спальню. — Я хочу секса, радости существования и большой бутерброд. С икрой.

— Не знаю, насчёт икры, — задумался он.

— Маме прислали с Владивостока литра три.

— О, ну тогда всё в порядке, — улыбнулся Вадим. — С остальным проблем нет. Если…

— И да, я выйду за тебя замуж, рожу тебе ещё троих детей, буду поддерживать тебя во всех твоих начинаниях, мы объездим весь мир, проживём долгую счастливую жизнь, умрём в окружении детей и внуков в один день. И никаких если! Всё, хватит. Никаких если.

И они переехали.

В Москву.

Все вместе. Потому что не было никакой возможности разлучить Андрея и Ришу.

Они и в школу ходили вместе. Их и считали за близнецов.

— Так, Воскресенские, идите сюда, — позвала их пальцем строгая директриса новой гимназии.

Худенький интеллигентный Андрюша. Растрёпанная хулиганка Ирка, вся потная и крепенькая, совсем как эмбриончик, каким она когда-то была, с оторванным воротником платья и чьим-то трофейным карманом в руке.

— Идите, идите, расскажите маме, что вы опять тут устроили.

Борис Воскресенский пока так и не женился.

И мамой обоих чертенят звали Ирку. Да никто был и не против, даже Риша.

— Честное слово, он сам начал, мам, — басила она, шмыгая носом и делая вид, что раскаивается.

Ирка и так знала, что произошло: Андрей снова решал задачи для выпускного класса, или оспаривал теорию большого взрыва, или доказывал что-то учительнице, в общем, умничал, одноклассникам это не нравилось, они решили проучить выскочку, но не тут-то было — у него была Риша.

— Папа говорит, не всякое оценочное суждение должно служить модификатором поведения, — защищал её Андрей.

— Ах, вот как, — не знала, что ответить директор. — А папа…

— Простите, задержался, — открыл дверь Вадим. Передал Ирке маленькую Дашу, поправил сбившийся воротник Риши, подмигнул Андрею. — Я к вашим услугам, — очаровательно улыбнулся директрисе. Ирке осталось только вывести детей.

Никто не умел решать вопросы так, как Вадим Борисович Воскресенский.

Дашке, их чудному ангелочку с мамиными глазами, исполнилось год, когда Ирка снова залетела. И они ждали вторую девочку, когда Вадиму вручили какую-то очень почётную награду за его разработки, находки и инновации в сфере компьютерных технологий.

Ирка была с ним на церемонии.

— Вы, конечно, знаете историю про Черчилля, — сказал он с трибуны, сжимая в руках почётную статуэтку. — Однажды Черчилль с женой гуляли по городу, и она остановилась поговорить с дворником. Они долго и оживлённо беседовали. «И кто это?» — спросил жену Черчилль. «О, он когда-то был в меня влюблён», — отмахнулась она. «Вот видишь, если бы ты вышла за него замуж, то стала бы женой дворника, а не премьер-министра», — самодовольно сказал Черчилль. «Если бы я вышла за него замуж, то премьер-министром был он», — улыбнулась его жена.

Вадим выждал паузу, а потом сказал:

— Моя жена, господа, — и позвал Ирку на сцену. — Источник моего вдохновения. Мать моих детей. И небо для моих полётов.

Они и правда объездили весь мир.

Было только одно место, куда они не возвращались — маленький испанский городок Ла-Корунья.

Но иногда Ирка садилась перед ноутбуком, Нюся устанавливала свой в саду, и они подолгу говорили с одной вредной старушкой с клюкой в руках.

В большом саду цвели яблони, или шумели кипарисы. У кресла стоял графин с вином. А у неё на руках иногда сидел славный мальчик, с тёмными волосёнками и яркими голубыми глазами цвета глетчерного льда. Она рассказывала Ирке последние испанские новости, а иногда цитировала Лорку. А может, это вовсе был и не Лорка, Старая карга стала всё путать.

— Скажи мне лучше, знаешь, что, — сказала ей Ирка. — Помнишь, ты как-то сказала: он — не он. Что ты тогда имела в виду?

— Он — не он? — удивилась Петькина бабка и ещё больше удивила Ирку, что не стала напускать туману: — Разве это не очевидно? Он — это Петька. И он не тот, кто тебе нужен. Впрочем, жизнь и так всё расставила на свои места, девонька. И зарасти оно всё говном! — подняла она бокал.

.

Как это приятно возвращаться домой после долгого путешествия.

Всё кажется таким незнакомым, но в то же время привычным.

Как это правильно быть взрослой.

Брать на себя ответственность и принимать трудные решения.

Как это здорово любить и быть любимой.

И никаких если!

КОНЕЦ

Content

Если бы меня спросили снова
Елена Лабрус

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Эпилог