Если бы меня спросили

Елена Лабрус

Глава 1

1

— Девушка, можно с вами познакомиться? — мальчишка лет пятнадцати отошёл от товарищей с такими же красными погонами кадетской школы на чёрных шинелях и плюхнулся рядом с ней на сиденье.

Автобус качнуло на повороте.

Парень схватился за поручень обветренной рукой со сбитыми костяшками.

«Он, конечно, ничего, — подумала Ирка, — симпатичный, дерзкий, разве что невысокий, но ей такие всё равно не нравятся». Со вздохом закрыла тетрадь по информатике: как вообще можно разбираться в этом долбанном программировании? Подняла на него глаза.

— Откуда я знаю можно тебе, нельзя? Иди, у мамы спроси.

Его друзья заржали. Он белозубо улыбнулся, но не отступил.

— А телефончик дашь, Ирина Лебедева? — сверлил он её ярким мальчишеским взглядом. — Ученица восьмого «Б» класса гимназии номер восемь.

Она с досадой перевернула тетрадь. Чёртова обложка!

— Телефон мне и самой нужен, — пригладила длинные волосы, наэлектризовано липнувшие к его шинели.

Он снова улыбнулся. Широко. Открыто.

— Значит, придётся тебя найти. Выходишь на следующей остановке?

— Нет, — хмыкнула она.

— Зря. Охрененная остановка, — смеялись его глаза.

Автобус затормозил. Двери с шипением открылись. Его друзья вышли. Он остался один.

— Так я позвоню? Или встретимся в школе?

— Север, пошли! — кричали его товарищи, зябко переминаясь на улице. — Петь, да пошли уже! Отстать от девчонки!

— Тебя, кажется, ждут, — усмехнулась она.

Он сорвался с места, но в дверях обернулся.

— Встретимся, Ирина! — подмигнул и выскочил из автобуса…

«Ирина», — усмехнулась она, глядя на своё отражение в тёмном автобусном стекле.

Никто в пятнадцать лет не звал её Ирина. Сейчас, в двадцать один, и то редко.

Стерва, сука, чума, ведьма, иногда Ира, чаще просто Ирка, но Ирина… никто, кроме Севера.

— Ну а ты чего ждёшь? — окликнула её кондуктор.

— В смысле чего? — оглянулась Ирка в пустом салоне. — Мне до конечной.

Телефон, зажатый в руке, пока она в задумчивости вспоминала, как познакомилась с Севером, пиликнул полученным сообщением.

«Сижу на лекции…» — успела прочитать только начало.

— Автобус дальше не идёт, — грозного вида кондуктор поправила лежащую на объёмном животе сумку с рулончиками билетов. Из перчаток с обрезанными пальцами торчал свежий ярко-красный маникюр.

— Почему не идёт? Ещё же три остановки, — посмотрела в окно Ирка.

— Потому что не идёт, — угрожающе вцепилась в потёртый дерматин тётка, встав позади Иркиного места, словно собиралась её вытолкать. Эта могла. — Выходи давай. Давай, давай! — дохнула съеденным по дороге беляшом. — Молодая, пешком дойдёшь.

— Может, деньги тогда вернёте, раз не довезли? — встала Ирка. Не драться же с ней.

— Ничего я тебе не верну, — теснила её к выходу кондуктор. — С самого центра едешь, считай — довезли, — хмыкнула она.

— Не с центра, а с вокзала… — возразила Ирка.

Спорить не хотелось, просто было обидно. И несправедливо. И поздно уже. И холодно, а она, между прочим, в осенних сапогах. Да, вот такая она бунтарка: весной по снегу в осенних сапогах.

В зеркало заднего вида их рассматривал водитель. Ирка состроила ему рожу и вышла.

— Чтоб у тебя колесо лопнуло! — сказала вслед отъезжающему автобусу.

Посмотрела на экран зажатого в руке телефона.

«Сижу на лекции. Смотрю на снег с дождём за окном. Питер такой Питер. Странное чувство, когда лекцию читает твой собственный муж», — написала Аврора.

«А меня только что выставили из автобуса» — ответила Ирка.

«За что?!»

«Просто так. Решили по частному сектору не тащиться, там зимой пассажиров нет, это летом дачники, на конечной не впихнуться. А зимой развернулись и адьёс. Иду пешком»

«А ты где была так поздно?»

«Где, где. Всё тебе скажи!» — вздохнула Ирка.

Спрятала в карманы замёрзшие руки. На самом деле она провожала Петьку. Но про Петьку Авроре говорить нельзя. Петька Северов — Роркина первая любовь. Неразделённая. Аврора сохла по Петьке, Петька любил Ирку. А Ирка… Ирка любила мечту.

— Всё принца ждёшь? — вздыхала мама, когда на всех тетрадках, на земле палкой, на запотевшем стекле пальцем в задумчивости Ирка выводила лишь две буквы «ММ».

— Всё жду, — отвечала Ирка.

А зачем провожала Петьку? Да чёрт его знает.

Стояла на перроне, глядя в его больные влюблённые глаза, и не знала, что сказать.

Буду ждать? Глупо. Не будет. И он это знал, и даже не просил.

До встречи? Ну, приедет на каникулы из своей мореходки и встретятся.

Как встречались в школе, после школы, после армии, на праздники, в увольнительные. Когда-то тайком, а сейчас уже что. Сейчас уже и Рорка замуж вышла, ей краше её профессора никого нет, хотя первое время Ирка думала, она с тоски по Петьке под сорокалетнего мужика бросилась, как под поезд. Сейчас уже и Ирка перестала изводить Петьку издёвками, едкими насмешками, цинично мучить и портить парню жизнь. Он оказался упрямым, этот Пётр Северов.

Ну, приедет — встретятся. А сейчас уехал — и ладно. Счастливо, Петь!

А что ещё она могла ему сказать? То, что он мечтал услышать?

Люблю тебя? Ха-ха. Не любит. Не любила. И не полюбит уже, наверное, никогда. Это он её любил. Вот с той самой встречи в автобусе шесть лет назад. Им и было всего по пятнадцать, а он бросил свою кадетскую школу, снял чёртову шинель и с девятого класса перешёл учиться к ним в восьмую гимназию.

Чёртов однолюб! Сказал — и сделал. Замуж звал. С ума сходил. А она…

А что она? Она стерва, сука, чума. Ведьма.

Она — Ирка Лебедева.

2

«В кино ходили», — написала она Авроре.

Про Петьку промолчала.

Вроде и скрывать уже было ни к чему, но такая уж она, Ирка. Себе на уме. С детства.

Отец научил: не рассказывай больше, чем другим следует знать. О том, что умеешь. О том, чего не умеешь. О себе, своих чувствах, проблемах, планах. О планах — особенно. Никогда и никому.

Знал, о чём говорил. Игрок, карточный шулер. Красавец, романтик. Он до безумия любил мать, души не чаял в дочери, всю жизнь скрывался и много чему её научил, а она усвоила.

«С кем это вы ходиЛИ?» — написала внимательная Аврора.

«Да с Гордеевой, хоспади! С кем ещё я могла пойти, Рор?»

«Да мало ли. Как там Гордеева?»

«Всё такая же дура», — никогда не была Ирка высокого мнения об их с Роркой однокласснице, что всё набивалась к ним в подружки. Но на бесптичье и жопа соловей, как говорила Иркина бабушка, — настал звёздный час Анастасии Безмозглой Гордеевой, теперь Ирка с ней дружила.

«Вроде мужик новый у неё», — дописала она.

«Симпатичный?»

«Понятия не имею. Но заочно его уже ненавижу. Все уши прожужжала. Котик то, котик сё. По мне, мужик, что откликается на «котик», не мужик»

«По тебе да, а Гордеевой сойдёт 😊)) У неё планочка пониже»

«Угу. Мимо унитаза не ссыт, в носу за столом не ковыряется — уже прынц»

«А чего это прынц её в кыно не повёл, с тобой пошла?»

«Прынц деловой, взрослый, серьёзный. У него дела»

«Ничего себе. Ладно. Профессор Романовский косится недовольно. Дослушаю лекцию. Что за кино хоть?»

«Давай, жена профессора Романовского. Скучное. До связи!»

Ирка сунула телефон в карман. Передёрнулась от холода.

Чего ж дубак-то такой! Весна вроде. Конец марта. А сугробы намело по пояс.

Эх, стала бы Ирка дружить с той Гордеевой, если бы Рорка не уехала.

Но её лучшая подруга поступила в медицинский, вышла замуж и теперь живёт в Петербурге, а Ирка… Ирка никуда не поступила.

Впрочем, никого в этом и не винила. Учиться надо было лучше, готовиться усерднее, может, с репетиторами заниматься. Но откуда у матери деньги на репетиторов, она на дорогу-то до Питера дочери едва наскребла, в долги влезла. И как Ирка ни мечтала о Петербурге, не поступила и не осталась, хотя могла. Вернулась в родной город. Отчасти из-за мамы. Тяжело ей одной в частном доме. Физически тяжело с дровами, углём, печкой, особенно после операции. А с тех пор как мать бессовестно уволили и сбережения иссякли, тяжело и материально.

Собственно, Ирка не жалела, что вернулась. Закончила секретарские курсы, работала, не скучала. А Питер? Да хрен с ним, с Питером!

На каблуках, зябко кутаясь в опрометчиво надетую в обед по теплу весеннюю курточку, Ирка бодро прошагала две трети пути. Осталось миновать круглосуточный цветочный магазин, больше похожий на место казни мягких игрушек: за стеклом среди холодильников с розами, нарядных букетов в хрустящей бумаге и комнатных доходяг в горшках, бедные плюшевые мишки болтались повешенные под потолком; пробежать мимо приземистых домиков за разномастными заборами — одного пустого под снос и семи обжитых, — и будет её двухэтажный теремок.

Ирка обошла очередной вал снега, скопившегося на обочине за зиму. Плотный, грязный, лежалый, днём он подтаивал, стекая на дорогу блестящими на солнце ручейками. К позднему вечеру, как сейчас, весёлые ручейки застыли на асфальте ледяной коркой.

«Мама, — подумала Ирка, услышав звонок. — Уже волнуется».

Вытащила из кармана телефон. Отвернулась от слепящего света фар, но не успела ответить. Осенние сапоги предательски заскользили, земля дрогнула, уличные фонари накренились, и асфальт стремительно понёсся навстречу.

Визг шин. Хруст сминаемого снега. Скрежет. Удар…

— Твою мать!

Она упёрлась руками. Села. Потрогала голову: вязаная шапка смягчила удар. Заднице повезло меньше: бедром Ирка шарахнулась на славу. Колену досталось больше всех: рваные колготки, содранная кожа, кровь.

— Сука! — скривилась Лебедева, рассматривая коленку.

Колготки жалко. Но за телефон испугалась больше, тот отлетел куда-то в сторону.

В сторону улетевшей с дороги машины. А машина…

Протаранив снежный бугор, машина погнула Есауловым профнастил забора, врезалась в дерево и застряла в снежном сугробе. В дыру покорёженного забора громко, хрипло и монотонно лаял пёс. Пса звали Буран.

Да, Ирка знала тут каждую собаку. Она тут родилась, росла, выросла.

И каждая собака её тоже знала.

— Да заткнись ты, Буран, — скорее попросила, чем приказала Ирка, поднимаясь с асфальта.

Пёс виновато заскулил, словно поясняя, что работа у него такая, и снова залился своим простуженным лаем: открыв ногой, вытолкав, буквально пробив дверью щель в плотно зажавшем её лежалом снегу, из машины вылез водитель.

— Эй, ты как там? — спрыгнул он вниз с тороса.

— Бывало лучше, — Ирка бросила прощальный взгляд на безнадёжно испорченные колготки, шагнула за телефоном и…

Парень едва успел её подхватить, когда чёртовы сапоги опять заскользили.

— Твою мать! Вот о чём ты думала? — крепко держа её сильной рукой, оглянулся он на пролетевший мимо седан. Тот ослепил фарами, моргнул красными светом задних огней и скрылся из вида, даже не притормозив.

О чём она думала, когда? Когда надевала осенние сапоги на гладкой, как попка младенца, подошве? О том, что это единственные её приличные сапоги, если что.

Или когда бежала на тот вонючий автобус, из которого её немилосердно вышвырнули? О том, что это, скорее всего, последний автобус.

Или, может: хороший ли сегодня день, чтобы умереть? Нет, кончать жизнь самоубийством она не собиралась. И под машину бросаться тоже. Не для того мама её такую красивую родила, чтобы соскребать с асфальта.

«Вот ещё!» — могла бы ответить Ирка и стряхнуть руку, что держала её крепко и безжалостно.

Но задрав голову (росту мужик был гренадерского), уставилась в заросшее чем-то вроде редкой шерсти лицо и осеклась.

«Бо-о-же, ты сам решил это растить или какая-то бессердечная сука сказала, что тебе идёт щетина?» — оценила Ирка негустую тёмную растительность на волевом подбородке и онемела.

«Ты? — застыл в глазах вопрос. — Чёрт побери! Ты?!»

3

Это его звали ММ — Моя Мечта. То есть это Ирка его так звала.

Целый год в седьмом классе она вставала в шесть утра, чтобы накраситься, и ровно в семь десять, на полчаса раньше, чем надо, бежала на Конечную, чтобы оказаться с ним в одном автобусе.

Четырнадцать остановок и сорок минут счастья, когда со своего места она рассматривала его красивый профиль, умный затылок, покрасневшие на морозе уши, обычно заткнутые наушниками. В руках он держал какую-нибудь нечитабельную книгу, слишком мудрёную для её тринадцатилетнего ума. Густая кучерявая копна тёмных волос заменяла шапку. Потом Ирка выходила, скользнув по нему прощальным взглядом, и тащилась в свою рядовую гимназию, чтобы просидеть в вестибюле лишние полчаса до начала занятий, а он ехал дальше, в свой Лицей инновационных технологий, чтобы однажды покорить мир.

Как же давно это было! Каким забытым казалось. И вот он здесь.

Её мечта. Вадим Воскресенский.

— Эй! С тобой всё в порядке? — встряхнул её Воскресенский.

— Да пошёл ты! — Ирка оторвала от себя его руку. Подняла ткнувшийся в снег телефон.

Ей было тринадцать, ему восемнадцать, и целый год безответно, безнадёжно, безгранично Ирка его любила. Но потом он закончил выпускной класс и уехал учиться в вуз, а она осталась.

— Отлично, — взмахнул он руками. — Я из-за неё влетел в сугроб. Помял забор. Разбил машину. Неизвестно на сколько здесь застрял. А она ещё огрызается.

Он покачал головой и пошёл осматривать машину.

— Прости, я не специально! — крикнула Ирка. Потрясла телефон, пытаясь включить: тот то ли вырубился от удара, то ли от холода разрядилась батарея. — Да заткнись уже! — рявкнула на пса.

— Прости? — крикнул Воскресенский. — Как у тебя всё просто. Я, между прочим, жизнь тебе спас, — он разогнулся, вздохнул, глядя на вздыбившийся изломанным птичьим крылом капот, потёр лицо, сокрушённо покачал головой. Вид у него был расстроенный.

— Думаю, это на инстинктах, — ответила Ирка, перекрикивая собаку. — Спасибо тебе за хорошую реакцию! Ну, я пошла.

— Стой! Куда? — резко спрыгнул Воскресенский с сугроба.

— Домой, куда же ещё, — посмотрела Ирка на саднящую коленку. Ещё и юбку испачкала, любимую короткую, сапоги изгваздала.

— И не думай, — полез Воскресенский в карман за телефоном. Тот вопил громче, чем рвущийся с цепи пёс. Не звонил, а именно вопил, издавая странные визгливые, как у циркулярной пилы, звуки. Наверно, это было начало какой-то симфонической композиции, но фрагмент явно выбрали неудачно.

— А чего ты хочешь? Слёз благодарности? Восторженного коленопреклонения? Смиренного покаяния? — смерила Ирка взглядом Воскресенского под аккомпанемент собаки и циркулярки.

— Подожди, — рукой попросил он её замолчать, чтобы ответить своей пиле.

Имя пилы, краем глаза глянув на огромный экран дорогого смартфона, Ирка не разобрала, но что это была баба и к гадалке не ходи: Воскресенский вытянулся, словно ему в задницу вставили кол, на скулах заиграли желваки.

— Привет! — А какой холод в голосе! Ну кто бы сомневался: баба. — Да, я помню, что ты просила оставить ключи… Нет, я не оставил… Может, потому что это моя квартира?.. Какие вещи? Зубную щётку, волосы в сливе и окурки в пепельнице? Заберёшь их потом… Нет, я не сказал, что ты свинья…

«Сказал, сказал», — потёрла грязь на юбке Ирка и, наверное, хмыкнула слишком громко. Воскресенский глянул на неё искоса и отвернулся, прижав к уху телефон, словно от этого она перестанет его слышать.

«А я что? — пожала она плечами, глядя на его широкую спину. — Я ничего».

— Где ты будешь жить?.. Ты думаешь мне есть до этого дело? Ты ушла. Сказала, тебя достало, что мы нигде не бываем, никуда не ездим, я слишком много работаю… Исправить? Нет, я не могу это исправить. И не могу меньше работать, особенно сейчас…

«Когда это «сейчас»? — осторожно сняла с его пальто свой длинный волос Ирка.

Ишь, прилип он к нему, как родной, привыкает!

Его Пила, видимо, задала тот же вопрос.

— Когда готовится тестовый запуск игры… Во сколько обойдётся? — усмехнулся он. — В двадцать миллионов долларов...

Дальше Ирке не помешал бы переводчик с птичьего. Продакшн, вижн, сеттинг, геймплей, фичи, референсы — можно было не подслушивать, она всё равно ни слова не поняла. Его Пила, видимо, тоже — бессовестным образом перебила.

— Да, на это я время нашёл, — ответил Воскресенский. — Я к родителям приехал, а не на прогулку. К родителям!.. Да, к отцу, не обязательно уточ… Тебе не всё равно? — возмутился он, взмахнув рукой. — Не я тебя бросил, ты ушла, Кристина!.. Пробуду, сколько понадобится. Это не от меня зависит. Всё, я не могу говорить. Я попал в аварию. Давай! Нет, я не шучу… Я в порядке…

В порядке? Ирка не была бы так уверена: страдание читалось на его лице неподдельное. Но он упрямо возразил:

— Я же сказал: в порядке. Просто придётся ждать ДПС, страховую, — он тяжело вздохнул. — И чем дольше я с тобой говорю, тем больше пройдёт времени, прежде чем я их вызову…

— Может, я всё же домой? — как можно сострадательнее спросила Ирка, когда Воскресенский закончил разговор, но так и стоял, слепо глядя в мёртвый экран. Бровки домиком — это же похоже на сочувствие? — Тебе тут и так есть чем заняться, — показала кивком: из дома вышел хозяин помятого забора.

4

Хозяин помятого забора — дядя, чтоб его, Вася.

Василий Иванович Есаулов, отец Лёхи Есаулова, машинально отметила Ирка и предусмотрительно сдвинулась в тень, выскользнув из пятна света от уличного фонаря.

Как беглый зек, в телогрейке поверх майки, треухой шапке, с косматой бородой (и не скажешь, что приличный мужик, работает начальником какого-то цеха на Энергомаше) дядя Вася надвигался неумолимо, как айсберг на Титаник.

У Ирки с ним были свои счёты, вернее, не с ним, с Лёхой, которого Есаулов-старший ей всё в мужья сватал. Но с некоторых пор перестал.

Ирке было совсем не на руку, что Воскресенский въехал именно в его забор: с тех некоторых пор Ирка вызывала у дяди Васи стойкую изжогу, но Воскресенский сам не знал, что творит.

— Никуда ты не пойдёшь, — приказал он, тоже после звонка и аварии пребывая не в лучшем расположении духа. — Будешь давать показания.

— У меня ноги замёрзли, и коленка болит, я могу подхватить столбняк, если её не обработать. Ты же не хочешь, чтобы я подхватила столбняк, — нагнетала она, ещё надеясь сбежать.

— Нет, не для того я тебя спасал, чтобы ты умерла от столбняка, — усмехнулся Воскресенский и не дрогнул.

— Я вон в том доме живу, с мансардой, — в последней надежде Ирка показала вверх по улице.

— Угу, охотно верю, — кивнул Воскресенский. — Я тоже во-о-он там живу, — выразительно ткнул он в сторону, типа пальцем в небо, хотя, насколько Ирка помнила, именно там, в одном из дорогих коттеджей, он и жил. — И что?

Ну, всё что могла, она сделала, дальше пусть пеняет на себя.

— У-у-у… — выбил дядя Вася из пачки сигарету, когда, подслеповато щурясь, Ирку узнал. — Тоже твоих рук дело? — Кивнул в сторону машины.

Ирка развела руками.

— Что значит тоже? Я что, специально?

Ответ ему был не нужен, что бы она ни сказала. Он покачал головой, по-солдатски в кулак закурил, прикрикнул на собаку — пёс, наконец, заткнулся, — предложил сигарету Воскресенскому, а когда тот отказался, крякнул:

— Зря! Я бы на твоём месте закурил, — глубоко жадно затянулся.

— Я просто шла домой, — упрямо повторила Ирка. — Домой. Шла. Я. Мимо. Меня из автобуса высадили. Замёрзла, поскользнулась, — она вздрогнула от холода, засунула в карманы озябшие руки.

— Угу… — ещё выразительнее крякнул и ещё глубже затянулся старый гусь, словно Ирка заслужила, чтобы её высадили, и чтобы замёрзла. И заболела. А ещё лучше умерла.

И почему, когда говоришь правду, всегда выходит только хуже? Почему люди думают, что их правда правдивее, какую бы хрень они себе ни насочиняли?

— Можэшь зайти в магазын пагрэться, — прозвучало сзади, когда её снова передёрнуло и вообще стало поколачивать ознобом.

Это из цветочного пришёл Аббас, продавец или кто он там, брат хозяина? Все они в их дружной исламской семье братья. Только его не хватало!

Нет, Ирка ничего не имела ни против братьев, ни против ислама, ни против цветочного бизнеса, что чернявые парни держали по всему городу (Ирка даже не знала их национальность). Она была против, что этот джигит прохода не давал её соседке Машке, а той и восемнадцати ещё нет.

Черноглазый, чернобровый, жилистый, бородатый. Ему бы в октагон на татами, в бои без правил, в панкратион, а не цветами торговать и несовершеннолетним девчонкам мозги пудрить.

Один раз Ирка выволокла Машку за косу из его «Оазиса». Второй раз пригрозила, что спалит на хрен их цветочную шарашку, если он не отстанет от ребёнка. А потом павильон взял, и сам загорелся, когда там спал Аббас.

«Аббас, переводится как хмурый, строгий, суровый и любящий», — всхлипывала обиженная Машка, переплетая растрёпанную косу.

— Муюбящий, — ругалась Ирка. — Твоему Аббасу за тридцатник, его в Аббасии жена и детишки ждут. А ещё раз скажешь: «Ну и что?», пожалуюсь твоей матери, и отправит она тебя к отцу в деревню, мозги проветрить, — грозилась Ирка.

Но потом павильон чуть не сгорел, и Аббас сам отстал.

И хоть загорелось упавшее на обогреватель одеяло, Ирка точно была ни при чём, посматривал джигит на неё с тех пор с подозрением.

— Лопата есть, — сказал он с неопределённой интонацией, то ли утвердил, то ли спросил. «Вот сам и ешь свою лопату, — хмыкнула Ирка, — в своём магазыне», когда он добавил: — Я прыносить. Откопаэм.

— Мужики, погодите, а? Дайте я хоть ДПС вызову, — взмолился Воскресенский. Глянул на вновь зазвонивший телефон. Изменился в лице. Повернулся к хозяину дома: — Батя, всё порешаем с забором, не переживай. — Повернулся к Аббасу: — Спасибо, брат! — И потом только ответил.

— Ну и где ты? — спросила трубка мужским строгим голосом, который слышал даже притихший пёс. Воскресенский, видимо, случайно нажал громкую связь.

— Чёрт, пап… — выдохнул он, резко превращаясь из взрослого двадцатишестилетнего парня в малолетнего провинившегося пацана. — Я… Я в аварию попал.

Он закрыл глаза, сглотнул, видимо, ожидая выволочку.

— Так и знал, — разочарованно выдохнул отец. — Надо было самому ехать.

— Пап, я не… — начал Вадик, но тот уже бросил трубку.

Раздались короткие гудки. Иркино сердце сжалось: на Воскресенского больно было смотреть.

«Это всё я, я! — хотелось ей крикнуть. — Не разочаровывайтесь в нём, пожалуйста! Он мне жизнь спас!»

Ей было жаль, что он разбил машину, помял забор, застрял, не попал, куда ехал, но сильнее всего жаль, что подвёл отца. Что у того появился повод упрекнуть сына, а он ни в чём не виноват.

5

Пока Воскресенский ходил вдоль дороги, дозваниваясь ДПС и договариваясь со страховыми комиссарами, Ирка сидела на сугробе. Сил не осталось: голова гудела, бедро болело, коленка саднила, ноги ныли, она устала даже дрожать.

Подперев голову руками, Ирка думала о том, что за весь тот учебный год, долгие девять месяцев, с сентября по май Вадим Воскресенский ни разу её не заметил.

Что, наверно, и не должен был: нескладная девчонка, малолетка, младше его на пять лет, в том возрасте — это пропасть.

Что в принципе, всё это было ни к чему: ранние пробуждения, порой трижды перекрашенные дрожащей рукой глаза, сожжённые утюжками волосы. И потом — апатия, тоска, унылое лето, особенно безрадостное и дождливое без него, ставшая ненавистной дорога в школу.

Глупо. Он даже не знал о её существовании, а она скучала, страдала, ждала. Мечтала, что он вернётся или она поедет к нему. Она даже Питер полюбила из-за него: однажды услышала, как в автобусе он говорил какой-то тётке, что едет поступать в Санкт-Петербург.

— А почему не в Москву, Вадичка? — удивилась тётка.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Решил в Санкт-Петербург…

Смешно. Уже потом Ирка узнала, что он уехал учиться в Москву.

— Не сиди на снегу, — Воскресенский подал ей руку. — Тебе ещё рожать. Тебя как зовут?

Что и следовало доказать. Он даже не знает, как её зовут.

— Да зови как хочешь, — откинула волосы за спину Ирка и встала, проигнорировав его руку.

— А если серьёзно? — сверлил её глазами Вадичка.

— Вроде имя Кристина ничего. Или нет, погоди, Кристина сегодня уже где-то было, — театрально задумалась она.

Воскресенский укоризненно покачал головой.

— Да Ирка её зовут, Ирка, — вмешался старый гусь дядя Вася. — Ирка Лебедева.

— Значит, Ира? — переспросил Воскресенский.

Она закатила глаза:

— Ну, допустим.

— Я Вадим. Садись в машину. В аптечке наверняка есть всё необходимое. И согреешься, и коленку обработаешь. Или, — он обернулся за Аббаса, — иди в магазин, я принесу тебе аптечку. Только решай быстрее, — скривился он и полез в карман: снова завизжал его телефон. — Туда или сюда?

— Сюда, — она показала на машину.

— Ну садись, я заведу.

Он сбросил звонок от Пилы и подал руку. Ирка вскарабкалась на торос. Одной рукой Воскресенский оттянул дверь, приглашая в салон, второй — искал что-то в телефоне. Может, кнопку «добавить абонента в чёрный список»? Сосредоточенно-хмуро смотрел в экран.

Какое ей дело до его Пилы, перед Иркой стояла непростая задача: протиснуться мимо него и не дышать. Главное, не дышать, а то эти чёртовы мужские феромоны, гормоны, запах — и оглянуться не успеешь, как попадёшь в расставленные природой и производителями мужской парфюмерии ловушки. Она читала: запах — главное в привлекательности мужчины. А когда этот мужчина и так у тебя в подкорке, когда она вычёркивала его, вычёркивала, стирала, выводила, как пятно, а он всё равно там — опасно втройне.

Ирка набрала воздуха в грудь, словно собиралась нырнуть. Воскресенский поднял глаза.

— Ну если я прошёл, ты точно пролезешь, — решил он, что это манёвр со втягиванием живота, чтобы пролезть в дверь.

Переступил на неровном торосе, оступился и... всё испортил.

Ирка покачнулась, ткнулась в его грудь на вдохе.

— Держись! — машинально прижал он её к себе.

Чёрт! Он пах летом, которого так и не было у них одного на двоих. Горячим песком, бескрайним морем, ветром с запахом степных трав, дымом костра, затухающего на рассвете. Теплом, счастьем, домом. Мечтой, чтоб его, этого Воскресенского. Забытой мечтой.

— Я сама! — схватилась за дверь Ирка.

— Да, сама, конечно, сама, — неожиданно заинтересованно улыбнулся он.

И словно первый раз её увидел, проводил глазами. Как она протиснулась в салон, скользнула за руль, переползла на пассажирское место, поправила волосы.

— Что? — повернулась она.

— Ничего, — тряхнул он головой, будто прогоняя наваждение. Отвёл глаза. Завёл машину.

Закрыл дверь. Спрыгнул. Оглянулся.

— Слышь, парень, — услышала Ирка.

«Да чтоб тебя!» — выругалась она и приоткрыла окно.

И что чёртов старый гусь собрался ему сказать?

— Ты это, осторожнее с ней, — бросил дядя Вася на дорогу и раздавил ногой окурок.

— С кем? — не понял Воскресенский.

— Ну, с Иркой, — качнул тот головой в её сторону.

— В каком смысле? — уставился на него Воскресенский.

— Ну, шуры-муры там, все дела. Я понимаю, дело молодое, а она девка красивая.

Воскресенский обернулся. Ирка открыла бардачок, резко делая вид, что ищет аптечку. Нашла.

— А в чём дело? — удивил он.

Ирка снова уставилась в зеркало заднего вида.

— Ну… — замялся дядька.

— Что ну? — нетерпеливо хмыкнул Воскресенский.

— Ну, нельзя с ней, — крякнул тот.

— В каком смысле? — хохотнул Вадик.

Дядька многозначительно выбил из пачки ещё одну сигарету.

— У неё кто-то есть? — настаивал Воскресенский. — Ревнивый муж? Строгий отец с дробовиком? Может, влиятельный любовник? Вспыльчивый, подозрительный? На неё табу?

— Ну-у-у… — поскрёб тот щёку, напуская дыма и тумана. — Не то, чтобы табу.

— Да что не так?! — взмахнул руками Вадим.

6

— Да вэдьма она! — аж подпрыгнул Аббас. — Шайтан-баба! Не связывайся ты с нэй!

«Ах, ты… я твой дом труба шатал! — выдохнула Ирка. — Твой калитка тряс, огород топтал, кэпка на хрену вертел! Ах ты!..»

Она скрутила башку бутыльку с перекисью водорода.

— Я шайтан-баба? — перевернула на коленку флакон.

Рана зашипела, защипала, запузырилась. Ирка скривилась от боли, подняла голову.

— Ну не то, чтобы ведьма, — затянулся дядь Вася, поперхнулся, закашлялся. Сам себя постучал по груди. Опасливо обернулся. Увидел Ирку в зеркало заднего вида. Закашлялся сильнее.

Хрипло ответил Воскресенскому. Ирка едва расслышала, да и то, проявив не иначе как ведьмовские способности:

— Она вроде проклятия, что ли, или порчи. В общем, если неприятности не нужны, даже не смотри в её сторону, — резюмировал он.

Вот гад!

Воскресенский объяснений не потребовал. И не обернулся.

— Мнэ чуть магазин нэ спалила, — махнул рукой Аббас. — Сказала сожгу, он сам и загорэлся.

— А у меня сын из-за неё чуть не утонул. А теперь вон, — кивнул Есаулов на свой забор.

— А это, тоже она развалила? — показал Воскресенский на полусгнивший дом, готовый к сносу, с покосившейся крышей, пустыми глазницами окон.

— Нэ, это мой брат купил, автосэрвис дэлать.

— М-м-м… Я уж подумал тоже она, — усмехнулся Воскресенский.

— Зря ты смеёшься, — покачал головой дядька. — Родная бабка и та её ведьмин омут звала: заглянешь — и не воротишься. Такой затянет — не отпустит. Мой дурак чуть не утонул, а до сих пор по ней сохнет. Слава богу, хоть в армию забрали, может, там попустит, — перекрестился он. — Парнишку, что со школы за ней бегает, как приворожённый, не попустило вон. Но тот упрямый.

— Да, мой брат тожэ сказал: беда-баба, чума. Он, как её увидэл, тры дня болел. Неделя машина у её дома сидэл. Все цвэты завял…

Чтобы хрен у тебя завял! Сплетники!

Ирка демонстративно закрыла окно, не собираясь их больше слушать. Включила музыку. Сползла вниз по сиденью. Скрестила на груди руки.

Старый пень, собакам ссать! Как лентяя своего лопоухого ей сватать, так не порча. А как тот от ворот поворот получил, так сразу ведьма. Можно подумать, она его сына с баржи толкнула! Или караван-сарай этот цветочный подожгла. Или Петьку…

Но особенно обидно было за бабушку. Та ведь любя Ирку ведьмин омут называла, потому что гордилась внучкой, знала и характер Иркин непокорный, вольный — голыми руками не возьмёшь, и натуру скрытную — не прочтёшь, не разгадаешь. А эти — ведьма!

В средневековье им было хорошо: не дала — пошёл в церковь, сказал, что ведьма, сожгли суку. Но сейчас не Средние века. Впрочем, женщинам всегда тяжело. Красивым не прощают красоты, сильным — силу, счастливым — счастье. Женщинам вообще ничего не прощают.

Ирка захлопнула стоящую между сиденьями аптечку, сунула обратно в бардачок. Снова откинулась к спинке кресла, закрыла глаза.

Большой новый седан убаюкивающе гудел мотором. Из динамиков ритмично бухало «Бум!Бум! Бум!». От печки шло благословенное тепло. Время приближалось к полуночи. Пожалуй, Ирка бы осталась в этой машине жить, а не только до приезда ДПС. Но к её предательским сапогам прилагался предательский мочевой пузырь, а дома волновалась мама.

— Вадим, — она открыла стекло и помахала Воскресенскому.

Тот очередной раз закончил говорить по телефону. Видимо, опять с бабой. Судя по тому, как он грыз губу, как в сердцах пнул снег, разбила ему девка сердце. Ох, разбила!

Вида не показывает, холода напустил, но такое разве скроешь. Нет, не Пила, другая разбила. Пила была так, дырку заткнуть, ушла и ушла, скатертью дорога. Та, что была до неё — душу вынула. Та, которую так просто не забудешь.

«Зато от меня у тебя теперь прививка — предупредили», — хмыкнула Ирка, глядя, как по крыльцу шаркает метлой хозяйственный Аббас, тянет руками погнутый забор старый гусь дядя Вася, выправляя вмятину.

Она полезла в сумку, достала документы.

— Вот, видишь, это мой паспорт, — приставила открытую на фотографии страницу к своему лицу, когда Воскресенский просунулся в открытое стекло. — Ирина Владимировна Лебедева. Это я. А это, — она пролистала несколько страниц, — прописка. Видишь? — ткнула в адрес. — Я тут живу. Меня тут все знают. Ну ты теперь в курсе. И я сейчас сбегаю ненадолго домой, ладно, и вернусь? Очень писать хочу, — скривилась она. — Да, ведьмы тоже писают.

— Ладно, — улыбнулся Воскресенский. Снова оттянул для неё дверь. Помог спуститься.

Заглушил машину и вдруг спрыгнул, пошёл рядом.

— Провожу, — ответил на её недоумевающий взгляд. — А то пока дойдёшь, ещё три раза под машину попадёшь, или просто убьёшься в своих скользких сапогах.

— М-м-м… ты в этом смысле. Ну, проводи, — хотела она сунуть руки в карманы, но не смогла отказаться от искушения — вложила пальцы в его протянутую ладонь. Сильную, большую, горячую.

Как причудливо складывался вечер.

Каким странным зигзагом петляла жизнь.

— Вот, чёрт! — поскользнулся Воскресенский. Еле устоял на ногах. Оглянулся на ледяную лужу. — Что это было?

— Это весна, Маугли, — усмехнулась Ирка и повернула к калитке.

— Твой дом? — задрал голову Воскресенский.

В мансардном этаже горел свет. Большая голубая ель у входа вздрогнула тяжёлыми лапами.

— А это что? — перевёл Вадим взгляд на заснеженный сад, когда Ирка кивнула.

И хотя понимала, что смотрит он не на дерево, не удержалась:

— Это сосна, Маугли, — развела руками.

У дома памятником былого величия чернела недостроенная терраса. Задумывалась она с настилом из палубной доски, мебелью из ротанга, местом для барбекю, но с той поры, как маму уволили, так и стояла, шурша на ветру порванной полосатой «рисовкой», похожая на пиратский корвет со сгнившими парусами, севший на мель и давно вросший в песок.

— Я про стройку, — кивнул Воскресенский на «корвет».

— Это мечта, Маугли, — улыбнулась она. Брякнул засов калитки. — Мечтаю однажды её достроить. Спасибо, дальше провожать не надо. Переобуюсь и приду.

Он запахнул поплотнее пальто. Только сейчас Ирка обратила внимание, что одет этот москвич совсем не по холодной дальневосточной погоде.

Джинсы — лёгкие, ботинки — на тонкой подошве, под пальто — футболка с V-образным вырезом и наверняка коротким рукавом, словно собирался он куда-то недалеко и ненадолго, в домашнем. Да, собственно, так, наверное, и было, судя по вопросу отца «Ну и где ты?»

— Прости за испорченный вечер, — пожала плечами Ирка.

— Ну, он ещё не закончился, — тряхнул кудрями Воскресенский. Тёмные, густые, непослушные. Как же хотелось запустить в них пальцы. Всегда хотелось.

Много ли в нём осталось от того мальчишки, которым Ирка его помнила, кроме кудрей?

Трудно сказать. Она его любила, но совсем не знала.

— Держи, — она стянула с себя шарф. — А то околеешь совсем.

— Да я не…

— Да я вижу, — намотала шарф на его жирафью шею.

Он кивнул. Она закрыла калитку и пошла к дому.

— Это спина, Маугли! — крикнула она не поворачиваясь.

Он засмеялся.

— Я буду ждать!

Семь лет назад она бы душу продала, чтобы он сказал ей «буду ждать», за то, чтобы надеть на него свой шарф, а тут намотала и не охнула. Ушла и не оглянулась. Ей вроде даже всё равно.

А может, она просто хотела себя в этом убедить, чтобы больше не попасть в эту дьявольскую ловушку. Не любить, не скучать, не страдать.

«И не жить?» — спросила бы сейчас её умная любимая подруга Аврора.

«Знаешь, Рор, если бы меня спросили, какое послание сегодня я оставила человечеству?» — сказала бы ей Ирка.

«Какое?» — чуть склонив голову, улыбнулась бы Аврора своими волшебными, нежно васильковыми и бесконечно добрыми глазами.

Никогда слышите, никогда не ходите по проезжей части в скользких сапогах!

Глава 2

7

Вадим Воскресенский тряхнул головой.

Она уже ушла, а он, как дурак, стоял у чёртовой калитки.

Что это было?

Нет, чёрт побери, что происходит?

Он развернулся со странным чувством, что не хочет уходить.

Наверное, страннее было бы ждать девчонку у дома, когда внизу стоит разбитая машина, должны приехать комиссары, ДПС, отец, но только её обещание прийти заставило его развернуться и двинуться вниз по улице.

Шарф пропах её духами. Чем пахли духи, Вадим понятия не имел, но точно знал, что теперь это его любимый запах. Не понимал, как так может быть, но точно знал, что влюбился.

Вот так скоропостижно, необъяснимо, внезапно увидел её на обочине, длинноногую, стройную, в короткой юбке, с распущенными волосами. Увидел, как она откинула волосы, чтобы ответить на звонок. И ещё до того, как они коснулись спины — между двумя ударами сердца — пропал.

Между двумя ударами сердца, когда она вдруг поскользнулась, а он резко вывернул руль.

Между двумя ударами сердца всполохом врасплох она ворвалась в его жизнь. Скользнула под кожу, словно подловив эту паузу, тишину, зазор — между двумя ударами сердца.

И ещё до того, как врезался в чёртово дерево, Вадим Воскресенский понял: моя!

Он оглянулся, чтобы перейти через дорогу — в её доме горел свет.

Моя. Однозначно и безапелляционно, без предисловий и лишних слов.

Он давно забыл, когда испытывал что-то подобное, да, наверное, никогда и не испытывал. И представить не мог, что на выжженном поле его души ещё способно что-то взойти, хоть один жалкий росток. А оно раз — и заколосилось ковром. Сочным, густым, зелёным.

«Так вот как это происходит!» — удивился он.

Укол в сердце, смертельная инъекция, всплеск гормонов — и всё, ты уже неизлечимо болен, уже не чувствуешь холода, не слышишь, что тебе говорят, потеешь и глупо улыбаешься, мокрый и офигевший, словно тебя только что окатили водой.

«Это волна, Маугли!» — тут же услышал он мысленно её голос и улыбнулся.

И лишь зуд во всём теле — невыносимое желание её слышать, видеть, чувствовать. Быть с ней. Открывать. Узнавать. Тонуть в ней.

Чёрт!

Снова зазвонил телефон.

«Да какого хрена ты звонишь, Кристина! — выругался Воскресенский, пока искал, в какой карман его сунул. — Ушла и ушла, всё, забудь про меня! Вычеркни мой номер!»

Ещё этот «Полёт Валькирий», что она поставила ему на звонок!

Да, он любил Вагнера, под него хорошо думалось, работалось, особенно под «Кольцо Нибелунга», но не на телефоне же.

— Да! — выдохнул Воскресенский в трубку.

— Кыс, — «О, боги! Только не кыс!» — Воскресенский закатил глаза. — Я переживаю. Ты, правда, в порядке?

— Нет, я валяюсь: мозги на снегу, кишки на асфальте. Мне кранты. Ты это хотела услышать?

— Дурак! Я же волнуюсь, — надулась она.

— Очень тебе сочувствую. Всё?

— Да.

— Пока! — Вадим нажал на «отбой».

Он связался с Кристиной просто чтобы не быть одному, с тоски, назло. Назло той, что…

Нет, о той, которую он боготворил, от которой сходил с ума, находился в болезненной зависимости, и которая вероломно его использовала и цинично бросила, он вспоминать не хотел.

Он и так истрепал себе всю душу, бесконечно прокручивая в голове то счастливые моменты, пытаясь понять, неужели всё это для неё ничего не значило, то плохие, поражаясь, насколько был слеп. Ему до сих пор снился день, когда он с цветами заходит в дом, а она там… с чемоданами, и писк сообщения «жёсткий диск отформатирован».

— Надеюсь, ты поймёшь и не будешь устраивать трагедии, — протиснулась она мимо него, ошарашенно стоящего в дверях.

Воскресенский горько усмехнулся. Если бы он вернулся двумя минутами позже, то не услышал бы и этого.

Чёрт, не хотел же, но мысли всё равно сворачивали в накатанную борозду.

— Нет красивых верных женщин, Вадим, — успокаивала его Друг (он её так звал — Друг). Успокаивала иногда невпопад, а иногда очень даже в тему. — Красота она как пропуск с неограниченным допуском. Красивая женщина может иметь кого угодно, любого мужика, богатого, влиятельного, гениального. Бизнесмена, политика, миллиардера — любого. Её хотят все. Её невозможно не хотеть. Так зачем она будет останавливаться на одном, имея неограниченную власть и неограниченные возможности? Хочешь верную, найти себе какую-нибудь скучную серую мышь и наслаждайся. Если тебе, конечно, нужна только верность, — хохотнула она.

— Ты не права, Друг. Красивая не значит шлюха, — возражал Воскресенский, расхаживая по комнате из угла в угол.

Батарея пустых бутылок позвякивала на полу в такт его шагам. Да, это он тоже испробовал — беспробудно пить. Он даже пошёл к психологу. К какому-то именитому, дорогому. Неприятному.

— Вы правы, характер женщины не определяют внешние данные, — сверлил его пытливым взглядом седой психолог поверх очков. — И ваша мать — хороший пример. Но дело ведь не в женщинах, дело в вас. Других людей мы изменить не можем. Работать нужно над своими чувствами и своим отношением к ситуации. А вы до сих пор не пережили предательство матери.

— Она меня не предавала! — наверное, слишком горячо возразил Вадим. — Она умерла.

Мужик с дипломами в золочёных рамках на стене посмотрел на него с сочувствием, граничащим с презрением.

— Вы так говорите, потому что так правильно. Так подсказывает ваш разум. Но ваши эмоции говорят о другом. Ребёнок, что остался без матери, всегда чувствует себя преданным. В шестнадцать вы ещё были ребёнком. Она не смогла преодолеть свою болезнь, она вас бросила, она…

Вадим швырнул на журнальный столик перед собой какие-то бумаги, что держал в руках. Встал с дорогого кожаного дивана. С ненавистью посмотрел в мясистое самодовольное лицо психолога и вышел из кабинета.

«Это отец её предал. Отец — предатель», — твердил он себе всю дорогу.

Секретарь психолога потом перезвонила, пригласила его закончить беседу, но он не пошёл.

Может, зря.

Вадим как раз дошёл до разбитой машины, когда рядом остановился внедорожник Предателя.

8

Отец молча обошёл разбитую машину. Присел у разбитой фары, закрыл погнутый капот, оценил помятый забор.

— Я вызвал ДПС и комиссаров, — виновато топтался рядом Вадим. Он понимал, как это выглядело для отца. Как обычно — тупо, нелепо, как полное дерьмо, — и чувствовал себя неловко.

По мнению отца, Вадим снова облажался. Впрочем, ничего другого отец от него и не ждал.

— Я понимаю, за что ты ненавидишь меня, но портить машину моей жены было необязательно.

— Пап, я просто…

— Просто что? — глянул он жёстко. — Ты куда-то торопился? Слишком разогнался? Не знал, что вода превращается в лёд при минусовых температурах?

— Я всё отремонтирую.

— Конечно, ты отремонтируешь. Что ты рукожоп, и не умеешь водить машину, никто не виноват. Но знаешь, можешь сколько угодно ненавидеть меня, не звонить, не писать, презирать, игнорировать — Ольга ни в чём не виновата. Не нужно портить нервы беременной женщине.

Он запрыгнул в свою машину. Дверь хлопнула. Его крутой внедорожник ослепил красным светом хрустальных стоп-сигналов и поехал.

— Да я же не специально! — крикнул Вадим вдогонку. — Я же хотел… — он безнадёжно взмахнул руками.

— А чего ты хотел? — раздался рядом знакомый голос.

«Ирка», — обрадовался он.

В тёплых уггах, пуховике, с термосом в руках и леденцом на палочке во рту она казалась совсем девчонкой. Особенно Вадиму понравились милые вязанные митенки и такие же смешные гамаши до колен. Воскресенский даже улыбнулся, хотя улыбка, конечно, вышла жалкой.

— Хотел как лучше, — вздохнул он. — Надеялся наладить отношения с отцом. Съездить для его беременной жены за мороженым, но, когда отношения хочет наладить только один из двоих, обычно так и бывает.

— А что не так с вашими отношениями? — протянула она свёрток. — Это тебе. Ждать ГАИ, наверное, придётся долго.

— Ух ты, — выдохнул Воскресенский. — Бутерброды? Кофе? И всё мне?!

Она посмотрела на него скептически. Хмыкнула.

— Это всего лишь сыр и хлеб. Я не почку тебе отдаю. Может, пойдём в машину?

— Пойдём. Быстро ты. Она даже остыть не успела.

— Я же сказала, только переобуюсь. Эти всё, разбрелись? — оглянулась Ирка на магазин, на забор. Качнула головой. — Сплетники.

Сплетники, не сплетники, забрался Вадим в машину вслед за ней, но именно в тот момент, когда его предупредили, чтобы с ней не связывался, он решил — обязательно свяжется.

Вернее, сначала он удивился, что не подумал о том, что она может быть несвободна или замужем, потом понял почему: будь он её мужем, ни за что не позволил бы возвращаться вечером одной, куда бы они ни ходила — проводил, встретил. Хотя мужья, конечно, бывают разные. А потом поймал себя на мысли, что ему всё равно, есть у неё муж или нет. Абсолютно всё равно.

Он даже подумал, если бы она не упала, в чёртово дерево он бы врезался всё равно.

Конечно, можно было просто затормозить, что-нибудь спросить, попытаться познакомиться, но тогда шансов получить бутерброд из её рук не было ни одного.

Инстинкты повели его к сердцу женщины самым коротким путём — башкой в дерево.

— Так что не так с твоим отцом? — удобно устроилась Ирка на сиденье, расстегнула пуховик.

— У нас очень сложные отношения, — не стал Вадим строить из себя сурового брутала, из которого клещами слово не вытянешь.

— Сложные — это вы пять лет не разговаривали? — развернула она для него бутерброд.

— На самом деле — больше семи. Не так чтобы совсем не разговаривали, но те пару слов, которыми мы обменялись за эти годы, не в счёт.

— Что же произошло семь лет назад? — открыла она термос и подала. Вадим и не заметил, что один бутерброд уже проглотил.

— Умерла мама. Но всё началось раньше, когда она уже заболела. Я вернулся из школы раньше, а отец трахает свою секретаршу в кабинете.

— В кабинете? — хмыкнула Ирка. — Ну это, конечно, ни в какие рамки. Ладно бы на кухне, в ванной, в спальне, наконец. Но в кабинете!

Воскресенский хотел ответить, но поперхнулся кофе.

— Мама… — с трудом выдавил он, закашлялся, — …умирала от рака.

— Ну, ну, — похлопала она его по спине. — Не надо так нервничать. Я всё поняла. Больная жена в соседней комнате, а он в кабинете с секретаршей. Ну так себе, конечно, ситуация, но знаешь, как бы цинично это ни звучало, живое — живым.

— Ты не понимаешь, — постучал себя по груди Вадим. Сделал глоток обжигающего кофе.

— Да, конечно. Откуда? — усмехнулась она. — Но, знаешь, когда у моей мамы нашли рак, я уехала поступать в Питер, едва она выкарабкалась после химиотерапии. Звучит, ужасно, правда? С одним «но». Я поехала ради неё. Потому что она мне сказала: «Я никогда себе не прощу, если ты останешься из-за меня».

— Это другое, — прохрипел он осипшим горлом.

— Правда?

— Правда. Это измена. Чем бы её ни оправдывали: биологией, антропологией, полигамией, Фрейдом — мы не животные. Это животные по своей сути или моногамны, или полигамны, человек — существо серийно-аморное. Мы можем любить одного человека, а потом любить другого. Природа человека предполагает, что у него может быть больше одного полового партнёра, но брак — нет, отношения — нет. Изменять или не изменять — каждый решает сам. Не бывает такого, что это нельзя контролировать. Ничто не оправдывает измену. Ничто. Ну, это моё мнение.

— Ты читал Фрейда? — удивилась она.

— Конечно. И Фрейда, и Юнга, и Ницше, и… Льва Толстого, и Достоевского лет в двенадцать, впрочем, неважно, — оценил Вадим её иронично поджатые губы.

— А чем ты занимаешься? Ну, по жизни?

9

— Создаю компьютерные игры.

— Ты типа программист?

— Типа да. Раньше, когда игры были простыми, их самостоятельно писали программисты, например, «Змейку» создал финский программист Танели Армато, а пасьянс «Косынка» — стажёр Майкрософт Уэс Черри. Сейчас программисты из отдельных ассетов (сценариев, моделей, звуков, анимаций) создают мир со своими правилами и законами с помощью игрового движка и языка программирования. В геймдеве мало быть программистом, надо разбираться в векторной математике и 3D-моделировании, знать процедурную анимацию, кастомные шейдеры, отрисовку текстур, балансировку, дизайн уровней…

Он замолчал, сам себя оборвав на полуслове.

— Как ты сказал, звали того стажёра? — улыбнулась Ирка.

— Чёрт, какой я зануда! — Вадим прикрыл он лицо рукой, посмотрел сквозь пальцы. Высокомерный зануда, как говорил ему отец. — А ты? Куда поступила в Питере?

— Никуда. То есть я не поступила, — стянув зубами с палки, разгрызла она леденец. — Да, я неуч. Мне выйти? Я не оскорбляю ваше высоколобое высочество отсутствием высшего образования?

— Ну-у-у… ради бутербродов…

— Так и знала, что бабушка плохо не посоветует, — кинула она в пакет палку. — Она говорила: зачем тебе высшее образование, учись сосать и готовить.

Вадим снова поперхнулся.

— Спокойно, спокойно, — улыбнулась она. — Это не все мои таланты.

— Да и мне и двух хватит, — усмехнулся Воскресенский.

Чёртова девчонка! И мёртвого расшевелит. Ну вот, теперь он представил её у своих ног на коленях, потом сверху, потом снизу, а кровяное давление доделало всю остальную работу — нестерпимо захотелось поправить тесные штаны.

— У тебя есть кто-нибудь? — спросил Вадим.

— У-у-у, мне нравится ход твоих мыслей, — улыбнулась она. — И что, если нет?

— Я позвоню? — спросил он.

— А что, если, да?

— Так я позвоню?

— А чем тебе сейчас не нравится?

Э-э-э… Чёрт! Да ему всем нравится сейчас, но так бывает только во сне, когда ты без ума от девчонки и такой: «Давай?», а она тебе: «А давай!».

— Просто я тут слышал… — Воскресенский загадочно улыбнулся.

— М-м-м… — промычала она многозначительно. — Что?

— Ничего, — покачал головой Воскресенский, разворачивая последний бутерброд.

— Да говори.

— Он правда из-за тебя топился?

— Конечно, правда. А ещё правда, что он идиот, который прыгнул с затопленной баржи и врезался башкой в обломок пирса. Пирс разобрали, а бетонные столбы, на которых он стоял, остались под водой. Вот об один из них он башку и разбил. Но это, конечно, тоже из-за меня.

— Но у вас что-то было?

Она поманила его пальцем.

Хм… Воскресенский заинтересованно наклонился.

Она вытерла майонез над его губой, облизала палец. Чёрт, он в жизни не видел ничего эротичнее. Глядя на её губы, пахнущие леденцом, голодно сглотнул. М-м-м… и эти духи…

— Он пытался меня поцеловать, — горячо зашептала она в его ухо, — я врезала ему по яйцам и сказала, что в следующий раз пробью башку. Имела в виду кочергой, что схватила у печки и вытолкала его взашей. А он всем растрепал, что меня трахнул, потому с ним такое и случилось. Что я приношу несчастье и глаза у меня как у ведьмы, жёлтые.

— А они жёлтые? — повернулся Вадим заглянуть её в глаза. — Они же… голубые? Хотя…

Ирка увидела выбившуюся из его кудрей волосинку. Дёрнула.

— Ой, — сказал Воскресенский.

— Сделаю куклу Вуду, — улыбнулась она.

— Намёк понял, — усмехнулся он.

— Да, они голубые с жёлтым ободком.

— А у меня синие, как у младенца, — отставил кофе Вадим. — Мама говорила, что я с такими родился, и все ждали, что цвет изменится, а он таким и остался.

Она проследила за его рукой с термосом. Как узкий стакан колбы встал в держатель.

В темноте салона её глаза светились и правда каким-то нереальным светом, ведьмовским.

Ещё сильнее захотелось её поцеловать, особенно после предупреждения о кочерге. Не девчонка, — ловушка. Потянется её поцеловать — рассмеётся в лицо, не потянется — окатит презрением.

Нет, он не простит себя, если не попробует, а если рассмеётся — ну что ж, будут квиты. Вадим уже заманил её в машину, заставил вернуться — никакой дачи показаний для ДПС на самом деле не требуется. Инспекторам глубоко всё равно по какой причине он не справился с управлением, они просто составят протокол для страховой, разве что хозяин забора уже не сможет подать на него в суд, если сочтёт, что тот скрылся с «места преступления».

— А цветочный ларёк тоже ты? — якобы полез он в бардачок перед её коленками.

— Тоже я, — успела ответить она, когда Вадим перехватил руку, уперев в спинку кресла, и наклонился к её лицу. Посмотрел на приоткрытые губы и не стал больше ни о чём спрашивать.

Она закрыла глаза, но не ответила.

Нет, не так.

Она не ответила на поцелуй, но закрыла глаза. Не отпрянула, не впилась зубами в его губу, не оттолкнула, не влепила пощёчину. Закрыла глаза. Улыбнулась.

— Ты ничего не забыл? — спросила, когда он остановился.

Воскресенский машинально подумал про презерватив.

— Резинки у меня нет. Имя я спросил. Что-то ещё?

Она засмеялась.

— Ах да, ты же ведьма. Проклятие, порча. С тобой нельзя. Кочерга опять же.

— Но ты, я вижу, не из пугливых?

Она запустила руки в его волосы. Мурашки побежали по всей голове, оттуда — по всему телу.

Твою мать! Он подхватил её за шею, вдавил в кресло. В голове плыло, в груди бухало, мышцы пресса свело. Плевать! Если она не пойдёт на попятную — на всё плевать.

Он нащупал рычаг кресла, потянул на себя.

Спинка откинулась назад. В этот момент в стекло и постучали.

— Чёрт! — выдохнул Вадим.

Секунду помедлил, приходя в себя. Сел, развернулся. Открыл окно.

— Инспектор ДПС… — представился мужчина в форме и попросил его выйти.

Глава 3

10

— Да, знаю я, Рор, знаю: нельзя целоваться на первом свидании, — прижимая телефон к уху, шла по улице Ирка, выслушивая наставления подруги. — Да что мы там и целовались-то, — усмехнулась она. — Больше сексовались.

— Что? Нет! Прямо в машине?

— Угу. Да не свидание у нас было вовсе, так, случайная встреча, — усмехнулась Ирка.

Они проговорили в машине до рассвета, потом пошли к ней. Да и там почти не спали: Ирка — утром пару часиков, когда Воскресенский ушёл, чтобы увезти машину в ремонт.

Но спать, как ни странно, не хотелось. Ирка со вчерашнего дня была сама не своя: хотелось петь, танцевать, летать, и вовсе не на метле. И счастья — всем! И с подругой делиться. Да что с подругой — хотелось, чтобы весь мир знал. Правда, не всё.

Она сверила адрес с записанным на бумажке.

После холодов предыдущих дней в город неожиданно пришло лето: солнце припекало, снег таял, воробьи чирикали, словно никак не могли нарадоваться, что потеплело, и даже старушка, что сыпала им на картонку пшено, сыпала как-то особенно щедро и мечтательно.

Ирка улыбалась миру — и мир улыбался ей.

— Не боишься, что он о тебе подумает? — переживала только её правильная подруга.

— Да пусть думает что хочет. А до чего сам не додумается, «добрые люди» подскажут.

Она остановилась напротив зоомагазина: судя по карте, от него с бульвара надо повернуть вверх ещё метров двести вверх по улице.

В этом зоомагазине когда-то жила крошечная обезьянка мармозетка-игрунка Лиза. Они с Роркой приезжали на занятия в школу искусств (Ирка пыталась освоить гитару, Аврора — фортепиано) и каждый раз по дороге заходили на неё посмотреть.

— Вот именно потому, что подскажут, — вздохнула Аврора. — Да и вообще.

— Всё время забываю всех спросить, как мне жить, — усмехнулась Ирка. — Помнишь Лизу?

— Кого? — удивилась Аврора.

— Мармозетку в «Розовом слоне».

— Лизетту? — потеплел её голос. — Конечно. Её разве забудешь.

Рорка втайне даже начала копить на неё деньги, но потом им сказали, что игрункам нужен вольер, тепло и пара, они в одиночестве не живут. А когда Лизетту купили вместе с аквариумом, в котором ей сделали дом в зоомагазине, они хором решили бросить музыкалку.

— Я тут мимо иду, тоже вспомнила.

— А куда идёшь?

— Да есть одно дело.

— Что? — не расслышала Аврора. — Я в метро спускаюсь, связь плохая. По работе?

— Ну можно и так сказать, — усмехнулась Ирка.

— Слушай, а если он больше не придёт?

— Ну, значит, не придёт, — пожала плечами Ирка. Не привыкать.

О том, какая долгая история связывала её с Воскресенским, Аврора не знала. Дружить они с Иркой начали, когда Воскресенский уже уехал. Смешно: Ирка с ним связывала целая история, полная надежд, слёз, переживаний, мечтаний, а её с ним — ничего, один вечер, одна разбитая машина и секс.

Поправочка: крышесносный секс. Такой, что невозможно было остановиться, и друг от друга оторваться, и попрощаться тоже невозможно: расцепить руки, разомкнуть губы, унять бешено бьющиеся сердца.

— Увидимся, Ирка Лебедева? — прошептал он, скользя губами по её спине утром.

— Как скажешь, Вадим Воскресенский, — улыбнулась она, зарываясь лицом в подушку.

Улыбнулась и сейчас, переходя на чётную сторону улицы.

— Он всё равно через неделю улетит в свою Москву и про меня забудет, — ответила она Авроре. — Так какого ж хрена я буду переживать, что подумает обо мне мужик, для которого я всё равно случайный вариант?

Как вообще объяснить подруге, что для неё это было не начало, а итог. И ничего на потом, на когда-нибудь, на возможно она откладывать не собиралась. Это было её ставшее явью невозможное. Она его заслужила. Выстрадала. И заранее отмолила.

— Ну вдруг у вас будут отношения на расстоянии, — неуверенно возразила подруга.

— Отношения на расстоянии — это когда любят тебя, а трахают ту, что поближе?

— Ну вроде того, — хмыкнула Аврора. — Голос у тебя такой, словно ты, наконец, встретила кого-то стоящего.

— Голос у меня такой, словно я поднимаюсь в гору, — нарочито запыхтела Ирка. — Люблю наш город, но, сука, на эти сопки пока залезешь.

— Это да. У вас ремонт-то на работе скоро закончится?

О том, что компания, в которой работала Ирка, переезжала из одного офиса в другой, Аврора была в курсе. И что старый офис они уже освободили, а новый строители закончить не успели, поэтому часть сотрудников временно отправилась в отпуск.

— Скоро. Сегодня уже ездила помогать бухгалтерии разбирать коробки, окна мыть, клиентов обзванивать. Через неделю-две наш кабинет закончат и выйду.

Она остановилась у крыльца с красной надписью «Гедеон» на золотом фоне.

Фасад первого этажа двухэтажного особнячка, за которым находилась коллегия адвокатов, тоже был облицован красным и сильно контрастировал с потемневшей древесиной балкона над ним, если задрать голову, как сделала Ирка. А если не задирать, как женщина, что зашла перед ней, то серый мрамор крыльца, кованный козырёк, золото, красный и графит выглядели очень даже нарядненько.

Про то, чем занимается Вадим Воскресенский, Ирка подруге уже рассказала, а вот вопрос о его девушке остался открытым.

— Нет, сейчас у него никого нет. Это точно. Он при мне разговаривал с бывшей — А ещё при Ирке добавил Кристину в «чёрный список». — Она сама ушла.

— А почему ушла? — спросила Аврора.

— Ну вроде он слишком много работал, мало уделял ей внимания, они никуда не ходили, и ей это не нравилось. Но, между нами, думаю, она хотела на него надавить, чтобы сделал предложение или что-то в этом духе, а в итоге жестоко обломилась.

— А он что об этом думает?

— Обрадовался, что она свалила.

— Это он так тебе сказал?.. — как обычно, докапывалась до самой сути Аврора. — Чёрт, связь пропадает. Как всегда, на самом интересном месте.

— Да. Но она не самое интересное. Самое интересное было до неё. Вот там была трагедь.

Ирка смотрела в его синие глаза, вдыхала аромат его геля для душа и гадала, что за тварь разбила ему сердце, когда Воскресенский тяжело, обречённо вздохнул и рассказал ей про Нору.

11

— Чёрт бы подрал это метро, — выругалась Аврора. — Говори!

— Он был влюблён в одну крутую тёлку, — ответила Ирка, стоя у адвокатской конторы, — канадку по имени Нора. После универа подался в Кремниевую долину, там они и познакомились. Она вся учёба-учёба-учёба, работа-работа-работа, карьера-карьера-карьера. Жутко умная, крайне амбициозная, страшно честолюбивая. И вся такая… Алло! Аврора?

— Здесь я, здесь. Чёртова связь! Короче, деловая.

— Да. Причём она приехала в залив Сан-Франциско с парнем, но там его бросила, ушла к Вадиму. Воскресенский её боготворил, восхищался её хватке, её таланту, её успеху. Они замутили один совместный проект, успешно. Потом ещё один. Тоже супер. Собирались пожениться. Он сделал ей предложение, а в итоге…

Ирка замолчала на полуслове. К зданию подъехал знакомый внедорожник. Знакомый со вчерашнего дня. Приметный, мощный, дорогой, графитовый, в цвет вывески, с хрустальными фарами.

«Ну надо же, как удачно. Ты-то мне и нужен», — проводила она глазами широкоплечего мужчину в строгом костюме и белоснежной рубашке, что вошёл в «Гедеон».

— Что в итоге? — напомнила о себе Аврора.

— В итоге эта стерва скоммуниздила все его разработки, присвоила себе их совместный проект и ушла к очередному мужику.

— Я смотрела передачу, у них там в Кремниевой долине большая нехватка баб. При такой концентрации ума, передовых технологий и тестостерона просто катастрофический дефицит женского пола, — сказала Аврора.

— Ну, как бы там ни было, тварь разбила ему сердце. Вадим был ей не нужен, ей было нужно только то, что он сделал, создал, придумал, написал. Вот такая расчётливая сука. Хорошо, что не всё ей удалось прихватить, не везде засунуть свой длинный нос — главный свой проект, которым Воскресенский занимается сейчас, он начал до неё, а она от его идеи, слава богу, отмахнулась, посчитав неперспективной.

— Он сильно переживал? — сочувственно вздохнула Аврора.

— Да он и сейчас ещё не пришёл в себя. Два года жизни, планы, мечты, замыслы — и всё рухнуло в один миг. Его сразу бросили, обворовали, подставили и предали. От этого быстро не оправишься. Это лечится долго, желательно клизмами с шампанским, оральным сексом и током.

— Хорошо, что он попал в руки опытного специалиста по лечению разбитых сердец, — улыбнулась Аврора. — И хорошо, что всё тебе рассказал.

— Да уж, всю ночь не спали… разговаривали, — усмехнулась Ирка.

— Ну, у него-то понятно, разница во времени, а ты как?

— Я хорошо. Ладно, пойду. Давай, Рор, до связи!

— Давай. Держи меня в курсе.

— Куда я денусь.

Ирка поправила волосы, глянув на себя в зеркало в вестибюле. Улыбнулась администратору.

— А Борис Викторович?

— У себя, — показал ей рукой парень.

Про отца Вадим Воскресенский рассказал немного. Что он адвокат, у него своя компания и беременная жена — его бывшая секретарша. Ну и коротко, что отец сам его позвал, чтобы оформить на Вадима дом, принадлежавший маме, и прочие бумаги.

Ещё что у них сложные натянутые отношения и какое-то катастрофическое непонимание. Пока была жива мама, ей как-то удавалось сгладить углы, примирить их друг с другом, найти слова. Теперь, как два барана на узкой тропинке, они упёрлись рогами и ни один не хотел уступать.

То ли слишком похожи, чтобы помириться, то ли слишком разные, чтобы понять друг друга, но правда у каждого своя.

Ирка не грезила миссией миротворца, не собиралась лезть в их неразрешимые противоречия, не претендовала на роль семейного психолога, но в ситуации с аварией его отец был не прав. А поскольку это она была виновата, чувство справедливости и желание помочь человеку, который вдохновенно трахал её всю ночь и очень неплохо, надо сказать, трахал, привели её в компанию «Гедеон».

Чего Ирина Лебедева никак не ожидала, что у кабинета главы компании «Гедеон», кроме неё, окажется ещё с десяток баб, в основном молодых. Она с недоумением оглянулась по сторонам.

— Это что, очередь?

— За мной будешь, — ответила ей женщина, что она видела на крыльце.

Ирка не успела даже возразить, когда дверь кабинета Воскресенского-старшего распахнулась, а её чуть не сбила с ног разгневанная тётка, что выскочила из соседнего офиса.

— Борис Викторович! — растолкала она всех. — Меня ваш юрист только что послал на хер.

— И вы решили, что это здесь? — смерил её взглядом глава компании.

Тётка задохнулась от возмущения, но на его волевом лице не отразилось ни одной эмоции.

«Так вот как будет выглядеть Вадик лет через двадцать», — подумала Ирка, глядя на его отца.

Они были очень похожи. Те же рост, широкие плечи, мощь. Та же лазурь глаз, только у младшего ярче, в ультрамарин. Те же тёмные, вьющиеся волосы, только у старшего подстрижены коротко — до первого завитка.

— И сколько, по-вашему, я должен потратить на это времени? — повернулся он к женщине в своём кабинете, не обращая внимания ни на собравшихся, ни на тётку, что, возмущённо взмахнув сумкой и угрожая жаловаться куда следует, отправилась к выходу.

— Я не знаю, Борис Викторович, я… — замялась та, что в кабинете.

— Спрошу иначе: по-вашему, у меня есть столько времени, Нателла Юрьевна? — перебил он.

— Но вам нужна помощница, — робела перед ним тётка.

Он покачал головой и, всё так же держась за ручку двери, обратился к собравшимся.

— Дамы, вакансия закрыта. Вы свободны, — отрезал он и равнодушно хлопнул дверью.

— В смысле? Что за?.. Какого вообще?.. — возмущались со всех сторон. — Я что зря ехала?

Когда дверь снова открылась, из кабинета вышла женщина, которая организовала собеседование, с явным напутствием «разобраться с этим».

— Простите за беспокойство, — уже не выглядела такой робкой, как в кабинете начальника, Нателла Юрьевна, приятная женщина лет сорока в строгом деловом костюме. — Мы не нуждаемся больше в услугах секретаря. Всего доброго! — настойчиво предлагала она всем покинуть помещение.

И как бы пришедшие ни возмущались, потянулись к выходу.

— А ты чего?

Что вопрос Борис Викторович Воскресенский задал ей, Ирка поняла лишь потому, что осталась у его кабинета одна. Он умудрился открыть дверь, спросить и снова вернуться в кабинет.

— Я… — едва не врезалась она в его грудь, когда резко развернулась, а он уже держал в руках пальто и папку.

— Ну, поехали, — решительно прошёл мимо неё Воскресенский-старший.

— Куда? — почти побежала за ним Ирка.

— Работать, куда же ещё, — бросил на ходу. — Если тебе, конечно, ещё нужна эта работа.

Не глядя, он придержал для Ирки дверь и, не оборачиваясь, пошёл к своему отливающему на солнце сталью джипу.

Блеять «я по другому поводу» ему в спину было как-то неуместно, поэтому Ирка молча забралась в машину. Натянула пониже короткую юбку. Смиренно сложила руки на коленях.

— Я бы на твоём месте записывал, — даже не глянув на неё, сел за руль Воскресенский-старший.

— Уже, — показала она зажатый в руке телефон.

— Суть дела в следующем, — сказал он. Ирка демонстративно включила диктофон. — Спор за наследство. Назовём условно владельцев двух квартир в одном подъезде Брат Один и Брат Два…

Он закончил говорить ровно через семь минут тридцать секунд. Припарковал машину. Кивнул. И всё так же не оборачиваясь захлопнул дверь, уверенный, что девушка идёт за ним.

— А мы куда? — позволила она себе спросить, когда Борис Викторович открыл стеклянную дверь одного из самых дорогих в городе торговых центров, пропуская Ирку вперёд.

— Купим кое-что для моей жены. Зачем мне помощница, которая не знает её вкус, — сказал он и уверенно взял курс на магазин нижнего белья.

12

— У тебя какой размер? — повернулся Воскресенский-старший с кроваво-красным кружевным комплектом в руках.

— Семьдесят бэ, — ответила Ирка.

— Отлично. Надевай! — скомандовал Борис Викторович, вручая ей бельё и всё так же решительно повернул в другую сторону от примерочной.

Конечно, Ирка понимала, что это проверка, задачка на стрессоустойчивость, тест на умение вести себя в конфликтных и неоднозначных ситуациях, экзамен на способность адекватно реагировать на провокации, но ей чертовски нравился его сын, поэтому она должна была справиться с любыми проверками, чтобы достучаться до отца.

— Такое ощущение, что эти трусы уже кто-то носил. Они выглядят застиранными, — стоял он у витрины мужского белья.

— Это эффект делаве. Способ окрашивания, когда на ткани образуются разводы и потёртости. Придаёт одежде расслабленный, бунтарский ну или винтажный вид, — стояла Ирка позади Воскресенского-старшего в одном белье.

И до него, кажется, это только что дошло.

— Э-э-э… — он повернулся не так эффектно, как до этого, она бы даже сказала с опаской.

— Я бы взяла вон те, — показала она на чёрные боксеры с графитовой резинкой.

— Хм, — смерил её взглядом от ключиц до пальцев ног Борис Викторович. — Мне те два комплекта, что я положил на витрину и этот — в отдельный пакет, — показал он на Ирку идеально вышколенной продавщице.

— А мне вон те чёрные плавки с потайной кулиской, размер, — она посмотрела прямо на его гульфик, — икс эль.

И повернувшись спиной, продефилировала обратно в примерочную.

Что Воскресенский проводил её взглядом, она видела по выражению лица второго продавца.

Вид сзади девушки в стрингах вообще мало кого из мужчин может оставить равнодушным, особенно когда изначально стрингами они не были, но пришлось их кое-куда поглубже засунуть.

— Э-э-э… — услышала она из примерочной, спустя аж пару секунд, как задёрнула шторку.

— Ваша покупка, — протянула продавец её пакет, когда Ирка вышла.

— За мой счёт, — прокомментировал Борис Викторович. — В качестве аванса. Ты принята. По-хорошему завидую этому… с размером «икс эль», — добавил он, когда они вышли на улицу.

— Я тоже, — ответила она. И мысленно добавила: «У него потрясающий отец».

Было немного грустно, что у Вадима с отцом натянутые отношения. Что однажды они поссорились и до сих пор не помирились. Но увы, так бывает, особенно с самыми близкими людьми — они настолько хорошо друг друга знают, что бьют в самое больное, когда ссорятся.

— На сегодня всё, твой рабочий день окончен, — нажал Воскресенский на брелок сигнализации, когда они вышли.

Машина поприветствовала его коротким «би-бип», моргнула фарами.

— А как же Брат Один и Брат Два?

— Я съезжу сам, тебе пришлю запись разговора, сделаешь стенограмму, внесёшь в дело. Это ключ от офиса. Это пароль, — вручил он свою визитку с набором букв и цифр, нацарапанных на обратной стороне.

— Тупая_сука_5? — прочитала Ирка.

— Да, русскими буквами в английской раскладке. Жду тебя в понедельник. Кофе я люблю чёрный без сахара. Кофейня на углу открывается в восемь, там знают.

— А рабочий день разве начинается не с девяти? — нарочито удивилась Ирка.

— С девяти, но тебе до девяти нужно внести в дело стенограмму, — пожал плечами босс.

Развернулся и пошёл к машине, размахивая пакетом с бельём.

Что он купил жене, она так и не узнала. А что кроваво-красный комплект окажется в Иркином пакете вместе с мужскими трусами, что выбрала она, увидела только дома.

— Хоть на обложку журнала, — одобряюще поцокала языком мама.

Ирка крутилась перед зеркалом. Мама сидела на подоконнике.

— Там, кажется, к тебе, — оглянулась она к окну. — Ух, какой красавец! Наш?

— А то! Конечно, наш, — улыбнулась Ирка, выглянув из-за неё.

— Это с ним ты вчера вернулась под утро? — улыбнулась мама.

— С ним.

Ирка потянулась за спортивным костюмом. Мама пошла вниз открывать дверь.

— Вадим, — представила Ирка Воскресенского. Поблагодарила за подаренный букет. — Поставишь в воду? — вручила его маме и потянула Вадима за руку в свою комнату.

Дверь ещё не успела закрыться, а их губы уже встретились.

Он подхватил её на руки. Она обхватила его ногами.

Наверное, что-то надо было сказать, но зачем?

Она соскучилась, он едва дождался вечера.

Он пришёл. Она ждала.

Он дрожал. Её качало от его близости.

— Подожди, подожди. Я подготовился, — он достал коробку презервативов. И замер, увидев её в белье. — Ух ты!

Каким бы эффектным ни было, бельё на ней осталось ненадолго.

— У меня тоже для тебя подарок, — протянула ему Ирка пакет с боксерами, свесив руку с кровати. Всё слетело на пол, когда в короткой, пьяняще схватке тел то ли она одержала верх, то ли он победил. — Только постирай.

Вадим встал. Ему позвонили. Машинально натянул на голое тело рубашку, пока говорил.

Стоял, прислонившись к дверному косяку. Высокий брюнет с накачанным прессом и золотистым загаром. Он не выглядел как ботаник-программист, он выглядел как фотомодель, рекламирующая солнце, море, нижнее бельё — непростительно сексуально.

Ирка тоже не была скромной девчонкой, но с него хотелось срывать одежду, чтобы пуговицы разлетались, стоило ему лишь посмотреть на неё своими синющими глазищами. Прижиматься. Чувствовать его пальцы во всех местах.

Чёрт, когда тебя хочет такой сексуальный мужик, это всегда возбуждает.

— Куда-нибудь сходим? — спросил он, падая обратно на кровать. — В кино, в кафе, погуляем?

— Нам бы выспаться, — улыбнулась Ирка.

— Да, выспаться было бы неплохо, — перекатился он на живот. Ткнулся губами в её плечо. Втянул носом запах. — Можно мне остаться? Ты будешь спать, я — работать. Не хочу с тобой расставаться.

— Я в ванну, — рывком поднялась Ирка. Подхватила с пола своё бельё, его. Остановилась в дверях. — Оставайся.

Хоть на весь день. Хоть на все выходные. Хоть на всю жизнь.

И он остался.

13

Она спала — он работал. Она работала — он спал. Таскал маме мешки с землёй в теплицу. Варил на всех пельмени на обед. Делал в микроволновке попкорн.

Они ездили на выставку корги, где с удовольствием тискали пушистых рыжих пёсиков, Держась за руки, гуляли по городу. Ели пиццу в кафе с видом на Амур. Кидались попкорном в кровати.

На следующий день кормили ослика в зоосаде. Катались на тележках в супермаркете (ездили за продуктами). А вечером жарили шашлык на недостроенной веранде и закутавшись вдвоём в один плед, встречали закат.

Алое зарево полыхало в небе за рекой. В мангале догорали угли. Пахло жареным мясом и базиликом, завёрнутым в лаваш. У крыльца на высокой клумбе высунули клювики ростки тюльпанов.

— Мама очень любила тюльпаны, — посмотрел на клумбу Вадим. — Каждую весну у дома зацветали целые поля, сплетались в реки причудливых узоров. — Он тяжело вздохнул. — Тюльпаны — это первое, что уничтожила новая подруга отца, едва они поженились.

— За ними очень трудно ухаживать, особенно за сортовыми. Каждый год надо выкапывать, каждую осень снова высаживать, обновлять. Это трудно и действительно нужно сильно любить.

— Мама любила.

Он поднял голову, чтобы посмотреть за закат, и надолго замолчал.

— Наверное, это были лучшие выходные в моей жизни за очень долгое время, а может, и просто самые лучшие, — сказал, обнимая Ирку покрепче. Мечтательно вздохнул. — Как у тебя это получается?

— Что именно? — открыла глаза Ирка.

На его груди было так уютно. На его широкой груди. В его сильных руках.

— Делать мир таким красивым. Таким живым, интересным, вкусным. Таким, что хочется дышать полной грудью, жить, радоваться, наслаждаться каждым мгновением.

— Это ты видишь его таким, — улыбнулась Ирка.

Это — ты. Раскрашиваешь его в цветное и яркое. Наполняешь звуками и запахами. И, чёрт побери, задираешь планочку так высоко, что вряд ли кому-то удастся её теперь переплюнуть.

— Давно хотел тебя спросить, — глотнул из бутылки Воскресенский и передал Ирке.

Если бы она составляла список самых романтично-эротичных вещей в своей жизни, то пить пиво из одной бутылки обязательно внесла одним из первых пунктов.

— Тот парень, что бегает за тобой со школы…

— У тебя чертовски хорошая память. — хмыкнула Ирка. «На мою беду». — Он мой друг.

— Просто друг?

— Вот только давай сейчас без сцен ревности, — вернула она бутылку. Потянулась за кочергой помешать угли — холодало.

— Просто хочу знать, к чему готовиться.

— К тому, что через неделю ты уедешь, а я останусь, — повесила она обратно на крюк железку и лопатками почувствовала, как Вадим напрягся.

— Поехали со мной.

Ирка встала.

На железный каркас веранды, когда-то сваренный специально под палубную лиственницу, были брошены обычные доски, кривые, не струганные, да так и остались лежать, потемнев от времени. Ирка спрыгнула с них вниз — прикрепить трепыхавшуюся на ветру плёнку, которую тоже натянули на время, но, как обычно, нет ничего более постоянного, чем временное.

— Куда? — откусила кусок скотча, которым они сегодня уже «обновляли» и «утепляли» интерьер, прежде чем вынести мангал, стол и кресла.

— В Москву, — поднялся следом Воскресенский, чтобы ей помочь.

— И что я буду там делать?

— А что ты делаешь здесь?

Теперь она держала, а он откусывал липкую ленту.

— Здесь у меня дом, мама, работа, друзья.

— Друзья — это кто? Твоя Гордеева? — скривился он.

Гордеева нарисовалась, хрен сотрёшь, вчера в обед.

Вадим помогал маме в теплице: перекапывал грядку, смешивая старую землю со свежим перегноем. Ирка стояла, подставив лицо солнцу — набирала воду из шланга скважины в таз.

— Ох, ни хрена себе! — вытаращилась Гордеева: прозрачная плёнка теплицы явила ей раздетого по пояс Воскресенского во всей красе. — Твой? — она недоверчиво посмотрела на Ирку.

— Чего тебе, Настя? — никогда особо не церемонилась с ней Ирка. За забором стоял внедорожник — её мужик ждал в машине.

— Ты трубку не берёшь. Я заехала спросить, на Заимку с нами завтра поедешь?

— Баня, сауна, номера? — усмехнулась Ирка, услышав про базу отдыха «Заимка». — Друзьям твоего Коти требуются бесплатные эскортницы? Набираешь среди подруг?

Гордеева заржала как лошадь на сносях.

— Ну, я же не знала, что у тебя уже кто-то есть, — смотрела она на Воскресенского, вскопавшего грядку и натягивающего футболку, как диетчица на торт, только что не облизывалась.

Ирку подмывало выглянуть: что ж у неё там за Котя, что она сглатывает слюну, глядя на чужого мужика, но идти было лень, да и шланг не бросишь, поэтому просто представила себе невысокого плюгавенького мужичка за сорок и тут же про него забыла.

— Ответ: нет. Я не поеду.

— Ну, ясно, — глаз не сводила подруга с Воскресенского.

— Привет! — вышел он.

— Здрасьте! Здрасьте! — приосанилась Гордеева. — Я Настя.

— Вадим, — коротко представился он. — Отключить? — кивнул на полный таз.

— Подержи, я сама, — вручила ему шланг Ирка. Скрылась в примыкающем к дому гараже, что служил и местом, куда выходила труба скважины, и прихожей, и котельной, и домом для трёх кошек.

С одной из них на руках Ирка и вернулась. О чём Гордеева говорила с Воскресенским, она не слышала, но лицо у него было такое, словно та рассказывала ему про свой геморрой.

— Ну ясно, — подытожила Гордеева. — Ладно, увидимся, — махнула Ирке и, спотыкаясь на гравии в туфлях, покандыбала к калитке.

14

Воскресенский воспитанно воздержался от комментариев, но и сегодня по его лицу можно было прочитать, что мнения о Гордеевой он невысокого.

— Насколько я понял, твоя лучшая подруга Аврора как раз в Питере, от Москвы до него поближе, чем отсюда. Или ты имела в виду друга, который бегает за тобой со школы? — Тщетно пытались они прилепить целлофан к металлической стойке каркаса. — Как его, кстати, зовут?

— Петя. Пётр Северов, — ответила Ирка.

Угол плёнки вырвался из рук. Она за ним потянулась, оступилась, чуть не упала.

— Брось, — подхватил её Воскресенский. — Это бесполезно. Тут надо или делать, или уже оставить как есть, а это всё… — он покачал головой, помог ей залезть обратно.

— Тут всё надо делать, — вздохнула Ирка. — Вот поэтому никуда я и не поеду. Да и зачем?

— Ну а зачем ты ездила поступать в Питер? Тогда же ты поехала.

— Я тебе рассказывала зачем. Но с тех пор как мама заболела и её уволили, многое изменилось. Тогда мы и жили побогаче, и относилась я ко многому как к само самой разумеющемуся, мало что понимала, мало что ценила, но сейчас, — она протянула руки над догорающими углями, — я ко многим вещам отношусь иначе.

— Например? — поворошил угли кочергой Воскресенский.

Мангал осветился изнутри красным. Приятно потянуло теплом и дымком.

— Когда мне говорят, что я не туда иду — огни в другой стороне, я отвечаю: «Плевать. Я зажгу свои». Это всё, что тебе нужно обо мне знать.

Она подняла пустую бутылку.

— Будешь ещё?

— Мне хватит, — сел на подлокотник кресла Вадим. — А маму уволили из-за болезни?

— Ну, вроде того, — принялась собирать грязную посуду Ирка. — Вроде и компания большая, уважаемая, приличная, но никому болезные сотрудники не нужны.

— Ты знаешь, что это незаконно?

— Конечно, — стряхивала она грязные салфетки с тарелок в пакет. — Но нанять адвоката нам было не на что. Да и не до того было.

— Я бы мог тебе посоветовать обратиться к моему отцу. — Ирка замерла. — Он любит такие дела, за справедливость, особенно против крупных компаний. Даже денег за них не берёт. В рамках «pro bono», то есть безвозмездной юридической помощи его компания стала работать в городе одной из первых много лет назад. Но… — он развёл руками. — Это мой отец. И как он себя поведёт, если узнает, что ты моя девушка…

— А я твоя девушка? — повернулась Ирка.

— Да, — уверенно ответил Вадим. Забрал у неё мусорный пакет, бросил в сторону. Подтянул Ирку к себе. — И всё, что я вкладываю в эти слова — прилагается.

— И что же это?

Закат уже догорел, как и угли в мангале, но его глаза словно светились изнутри. Обжигали.

— Что ты моя. Я не хочу никого, кроме тебя. Не хочу с тобой разлучаться, даже на время, хотя понимаю, что придётся. Но я что-нибудь обязательно придумаю, чтобы быть с тобой. Если ты, конечно, не против. Ты хочешь быть со мной, девушка, что зажигает свои огни?

Он ждал ответа, а она не знала, что сказать. Глаза щипали непрошеные слёзы, в горле застряли несказанные слова, грудь теснили незваные чувства.

— Я хочу рассказать твоему отцу, что ты не виноват в аварии. Ты спас мне жизнь.

— О нет, нет, нет, — закачал головой Воскресенский. — Это совершенно ни к чему. Забей! Оно не стоит того и вообще, — он скривился, как от зубной боли, — не стоит. Он тебя не услышит. Да и слушать не будет.

— Меня — будет.

— Ир, — Воскресенский досадливо поморщился. — Просто поверь. И… спасибо!

— Не за что. Но раз уж ты решил быть моим парнем, хочу, чтобы ты знал: для меня это значит, что ты всегда на моей стороне, а я — на твоей. Скорее всего, я буду тебя бесить, буду не права, и мы обязательно будем из-за этого ссориться, но я признаю только одну форму отношений — доверие. Не путай, пожалуйста, с неуместной откровенностью или пустой болтовнёй, доверие — это когда ты не боишься мне сказать, что думаешь и что чувствуешь, особенно если тебя что-то не устраивает, а я не боюсь сказать тебе, зная, что буду услышана. Доверие — это когда я в тебе уверена, даже если весь мир твердит обратное. Когда ты во мне не сомневаешься, рядом ты или далеко.

— А ты и правда зажигаешь свои огни, — улыбнулся он. — Честно говоря, когда я предложил поехать со мной, думал, ты обрадуешься, но ты — это ты. И это… потрясающе. — Выглядел он и правда слегка изумлённым. Поражённым. Восхищённым. — Преклоняюсь. И всё же уточню: это «да»?

— Если ты согласен.

— Я согласен. Ты невероятная, — он покачал головой, словно чему-то никак не мог поверить.

Интересно: чему? Что она согласилась? Что отказалась? Тому, чего и сам от себя не ожидал?

— Так что у вас с Северовым? — спросил он, когда с холодной веранды они перебрались в дом на кухню.

Ирка мыла посуду. Вадим убирал со стола.

— Всё. И ничего.

Воскресенский замер с крошками в одной руке и тряпкой в другой.

— Об остальном я должен догадаться сам?

— Конечно, — забрала у него тряпку Ирка. — Фантазия тебе в помощь. Думаю, твоя побогаче, чем моя, ты у нас создатель игровых миров. Хотя на самом деле ты вообще не должен об этом думать.

— Не знаю, смогу ли я не фантазировать на эту тему, но ты права: какая разница, что в твоей жизни было до меня. Пожалуй, даже лучше мне не знать, — кивнул он и вытряхнул крошки в мусорное ведро. Помыл руки. Брызнул на неё водой.

— Эй! — брызнула на него в ответ Ирка.

В их маленькой почти семейной потасовке победил, конечно, Вадим, куда худенькой девочке против двух метров ловкости и силы, да Ирка не сильно и сопротивлялась.

— Я пойду сегодня домой, хорошо? — зашептал он в ухо, скрутив её в объятиях. — И завтра буду весь день занят. Увидимся вечером?

— Конечно, — легко согласилась Ирка.

Происходящее не казалось ей ни сном, ни сказкой, ни галлюцинацией. Им было хорошо вместе, а это либо есть, либо нет — третьего не дано.

Она не жалела, что в их отношения она словно с разбега прыгнула в ледяную воду. Заходить маленькими шажками и трястись от холода — не в её характере. В её характере — вот так сразу, с головой и на глубину, а там уже греби или тони — всё в твоих руках.

15

Бредом Ирка назвала бумагу, что ждала её утром на новой работе.

Она дважды перечитала, дважды пересчитала нолики и дважды воскликнула:

— Да ну! Бред какой-то!

Второй раз вслух. В кабинет как раз зашла старший администратор компании «Гедеон» Нателла Юрьевна, дама, что в день первой встречи Ирки с Воскресенским-старшим разгоняла толпу соискательниц. Она показывала Ирке её рабочее место, объясняла правила, так и познакомились.

— Что именно бред? — обернулась Нателла Юрьевна, достав из шкафа какую-то папку.

— Здесь в приказе указан мой оклад, — Ирка ещё раз пересчитала цифры, — и это шестизначная сумма. Это за год?

Нателла Юрьевна развернулась.

— Это за месяц на испытательный срок. Если вы его пройдёте, то сумма ещё подрастёт.

— Но у меня даже диплом не попросили, только паспорт.

— А у вас есть диплом? — удивилась женщина.

— Нет, но… — Ирка, возможно, первый раз в жизни не знала, что ответить.

— Борис Викторович сам решает какую зарплату, кому назначить, — пожала та плечами, словно это само собой разумеющееся. — Не имеет значения, что вы закончили, какой у вас опыт, возраст, заслуги, образование. Раз он решил, что вы достойны такой суммы, значит, так и есть.

— Значит, это Борис Викторович так решил? — усмехнулась Ирка.

Ну-ну. Решил не оставить ей выбора? Или устроить очередную проверку? Конечно, оклад почти в пять раз превышающий её нынешнюю зарплату был бы очень сильным подспорьем и поводом остаться в компании «Гедеон», но если в неё будут метать ножи, как в ассистентку фокусника, или обяжут оказывать какие-то «особые услуги», пусть губу не раскатывает, сумма её не остановит.

Борис Викторович ворвался в кабинет, как торнадо, когда Ирка уже переделала кучу дел.

— А если мы сорвём сроки? — преследовал его по пятам один из младших юристов.

— Ну, у кинологов это называется вязкой, — повернул тот к двери в свой кабинет. — Работайте, Антон, — бросил на ходу. И заорал уже из своего кабинета. — И где мой кофе?

«В кофейне», — так и подмывало ответить Ирку.

У него в кабинете стояла кофемашина за восемьдесят тысяч, а секретарь таскала ему плохо сваренную бурду из кафе напротив — где логика?

— А это здесь тогда зачем? — спросила Ирка у Нателлы Юрьевны, показав на кофемашину. В офисе, где она работала до этого, за такую душу бы продали.

— Тут такое дело, Ирина, никто из юристов не взял на себя труд разобраться, как она работает, это не в их компетенции, — деликатно завуалировала она «ниже их достоинства», — а бывшая секретарь Бориса Викторовича, как бы это помягче сказать…

«Тупая сука?» — мысленно подсказала ей Ирка и пошла в магазин за водой.

— В кофемашине, — выросла она в дверях большого босса. — Видите вот ту мигающую кнопочку, просто нажмите, я всё уже настроила.

— Серьёзно? — демонстративно ткнул он в кнопку. И когда аппарат зарычал, а в кружку тонкой струйкой потекла бурая жидкость, наполняя кабинет запахом свежеобжаренных кофейных зёрен, замер, как заворожённый. — Ну надо же, — хмыкнул он и довольно замычал, отхлебнув обжигающий напиток. — М-м-м… вкусно.

— Могу сменить пароль? — улыбнулась Ирка.

Он едва не поперхнулся

— Ну, до этого ещё далеко, но ты на правильном пути. Что там у нас на повестке дня? — он упал в кресло.

Утро понедельника, а он уже выглядел уставшим, отметила Ирка. Под глазами залегли тёмные круги, словно глубже врезались в кожу морщинки, скулы с пятницы словно стали острее, жёстче.

Ирка отчиталась о полученных звонках, напомнила о запланированных встречах.

— Ну это всё в топку. После обеда я буду занят, — он обречённо вздохнул и, не меняя интонации, ответил на звонок. — Да! — Сначала махнул Ирке, чтобы она вышла, а потом наоборот сделал жест, чтобы задержалась. — Да, я понял, милая. Конечно, скажу. — Он отложил телефон и посмотрел на Ирку исподлобья. — Это ты отправила моей жене цветы?

— Конечно. Это записано в вашем ежедневнике.

Он скосил глаза на открытый блокнот.

— На будущее себе запиши, хотя ты запомнишь. Не отправляй… Нет, никогда не отправляй моей жене тюльпаны. Ты меня поняла?

— Конечно, Борис Викторович, — как не в чём ни бывало кивнула Ирка. — Это всё?

Он снова махнул рукой.

Она развернулась и только тогда коварно улыбнулась. Нет, она не испытывала личной неприязни к женщине, на которой был женат директор «Гедеона», она и в глаза её не видела, мачеху Вадима, но всё, что Ирка услышала, не вызывало желания ей угождать, скорее наоборот.

Всё, что рассказал Вадим, и всё, что Ирка услышала от Нателлы Юрьевны.

Нателла говорила с ней по телефону, когда Ирка подошла к приоткрытой двери.

— Ольга Александровна, я всего лишь администратор, — оправдывалась та. — Если Борис Викторович даст добро, конечно, я отправлю к вам машину. Все наши адвокаты работают на личных автомобилях, служебная у нас только одна, и она сейчас занята. — Она закатила глаза. — Да, я знаю, что вы в курсе, как у нас всё утроено… Нет, что ваша машина в ремонте, он мне не сообщил… — Она села на край стола, покачала головой. — Я не вправе сообщать вам его рабочее расписание и график встреч. Я и не в курсе… Кто знает? — Она встала и пошла к окну. — Видимо, его личный секретарь… Нет, это девушка… Я помню, что вы просили. К сожалению, ни один молодой человек на собеседование не явился… Да, конечно, я передам. Да, я помню, чем вам обязана. Всего доброго!

Она положила на подоконник трубку, упёрлась лбом в стекло.

— Простите, — постучала Ирка и зашла.

— Хочешь совет? — повернулась Нателла Юрьевна. Лицо у неё было несчастное. — Беги отсюда, девочка. Сколько бы нолей ни нарисовал Воскресенский в твоей зарплате — беги. Его жена не даст тебе ни шанса. Она превратила в ад жизнь его больной жены. Она поссорила его с сыном. Она его словно приворожила, а он…

— Приворожился, — усмехнулась Ирка. — «Ну это мы ещё посмотрим, кто кого», — расправила она плечи. — В какой компании вы заказываете цветы?

Глава 4

16

— Убери это отсюда! — даже из своей комнаты Вадим слышал, как визжала его мачеха, словно ей в постель подбросили змею. — И не приноси в мою комнату эти цветы!

— Но их прислал Борис Викторович, — вяло оправдывалась домработница, втайне наверняка злорадствуя, — как я могла не принести.

— Их заказала его новая секретарша, а не Борис, — выдохнула Ольга Александровна, словно у неё больше не осталось сил спорить. — Просто убери. И не смей мне перечить.

Из окна Вадим видел, как женщина вынесла букет и бросила в мусорный бак, даже специально поднялся ради этого с кровати. Хотел пойти его достать и подсунуть этой твари в комнату, но подумал, что так поступил бы в шестнадцать лет, в двадцать шесть он просто усмехнулся и мысленно поздравил отца с новой секретаршей — ему уже нравилась эта девчонка.

Его отвлекло сообщение от его «ведьмочки», и через минуту он забыл и про цветы, и про отца, и про его жену. Снова запрыгнул под одеяло. Взял телефон.

За неделю они с ведьмой настрочили, как минимум том «Войны и мир» в переписке.

Ирка настрочила, Вадим чаще отправлял голосовые.

Она работала. А он… Чёрт, он тоже работал. Всю ночь, весь день. Да с таким вдохновением, что уже давно перестал от себя ждать. И точно не ожидал, что эта поездка перевернёт его жизнь.

Как бы пафосно это ни звучало, по ощущениям, так и было. Он засыпал с мыслями о ней, даже если она была рядом, и просыпался с улыбкой, потому что этот день снова подарит им встречу.

— Ты мне снилась, — сказал в динамик Воскресенский, сладко потянувшись.

«Ничего. Это отстирывается», — тут же ответила она.

Он засмеялся. Чёрт, это он должен её смешить. Он — заставлять смеяться. Но ей палец в рот не клади.

Пролистывая в кровати ленту новостей, он наткнулся на цитату: «Мне говорили для того, чтобы она влюбилась, я должен рассмешить её. Но каждый раз, когда она смеётся, влюбляюсь я. Бернард Шоу».

Он отправил цитату Ирке. И что ответила она? Прислала мем: «Удивляюсь, когда гости спрашивают: у вас есть туалет? О господи, нет! Мы срём в окно».

Может, противоположности и правда притягиваются?

Он обожал цитаты, умные книги, сложные фильмы, театр, драму, классику — весь этот нафталин, как говорила Нора.

— Господи, какой ты нудный! — каждый раз восклицала она, когда Вадим пытался с ней чем-нибудь поделиться. — Тебя спасает только то, что ты высокий и чертовски красивый. Не повезло бы тебе с генами, стал бы обычным умником-задротом, никому не нужным и неинтересным.

— Тогда хорошо, что мне повезло, — миролюбиво соглашался Вадим с этой сукой, которая всё в жизни измеряла только деньгами и материальным успехом.

Если выставка нашумевшая — она сходит, если на премьеру аншлаг — снизойдёт, если песня в списке хитов — послушает.

— И сколько продано экземпляров этой книги? — спросила она как-то в книжном магазине у писателя на автограф-сессии, рассматривая обложку.

— Ну, это, конечно, не библия, — ответил ей мужчина-автор, — и я, конечно, не Стивен Кинг, что однажды подписывал свои книги кровью, но разве ценность книги измеряется количеством проданных экземпляров?

— Конечно, — высокомерно отрезала Нора. — Если она в списке бестселлеров, в верхних строчках топа продаж, если её купили миллионы читателей — это хорошая книга.

— Мнение большинства всегда ошибочно, ведь большинство людей — идиоты, — процитировал ей Вадим Эдгара Аллана По, пытаясь сгладить неловкость.

— Всё это давно безнадёжно устарело, все эти твои Эдгары По, — скривилась Нора, небрежно бросила книгу на прилавок и вышла из магазина.

— «Моби Дик», что сейчас считается шедевром американской литературы, не был принят современниками, — пытался с ней спорить Вадим. — После разгромной критики книга про белого кита была забыта, как и её автор. Её оценили по достоинству только через восемьдесят лет, уже после смерти Германа Мелвилла.

— И кому интересен этот слабак, что не сумел раскрутить свою книгу при жизни, — хмыкнула она и примиряюще обняла Вадима. — Ты обижаешься, словно это касается тебя лично.

— Конечно, это касается меня лично. Создатель игры — это помесь писателя с художником, только со знанием программирования. Это чистое творчество. Я пишу истории, создаю персонажей, вкладываю душу, поэтому да, меня задевает, когда путают цену с ценностью, — развёл он руками.

Впрочем, это было бесполезно — что-то ей объяснять.

Они во многом были непохожи, по многим вопросам несогласны, но в Норе его завораживала нацеленность на результат, кипучая деятельность, энергия, даже одержимость, которая и его заставляла работать, стремиться, добиваться.

Что всё это в итоге вымотало его, обескровило и лишило сил на долгие месяцы, Вадим понял, лишь когда она ушла. Когда он остался словно высохший труп мухи, высосанный пауком без остатка в липкой паутине мнимых целей, ненужных ему проектов и чуждых жизненных принципов.

«Брат Альберт живо смекнул, что она с придурью, и, рассудив, что для него это сущий клад, внезапно и без памяти в неё влюбился. Джованни Боккаччо», — прочитал Вадим очередную цитату, наливая себе на кухне кофе.

Нет, девушку, что сразила Вадима Воскресенского в самое сердце, он не назвал бы с придурью, скорее наоборот. Умная, смелая, сильная. У него все волосы на теле вставали дыбом, когда он думал о ней. И если бы только волосы.

Ирка. Её вид в красном белье взбудоражил его воображение настолько, что он решил ввести в игру нового персонажа — ведьму. Девушку с уникальным даром, бесстрашную воительницу, гордую и отчаянную, смело встающую на борьбу со злом. И назвать её Ирке.

Над ней и работал.

17

«Лиф из красной кожи, — писал Вадим в техническом задании 3D-дизайнеру по визуализации персонажей, — каштановые волосы, густые, длинные».

«Словечки добавь позабористей, но без загибов Петра Великого, без грубости», — давал указание парню, работающему с диалогами.

— Шеф, нам придётся всю вертикалку переделывать, если вводить её в презентацию, — вздыхал программист. — И вообще, баба-ведьма ну такое клишированное клише.

— А бегающий с мечом мужик — типа оригинальная идея, и нигде такого нет, только у нас, — хмыкал Воскресенский. Он хотел пуститься в пространные объяснения, почему она им нужна, но не стал. — Просто доверься моей интуиции, — ответил он и повесил трубку.

Интуиция же тихо нашёптывала Вадиму, что он намеренно затягивает оформление бумаг и радуется каждой вынужденной задержке, потому что не знает, как жить без своей ведьмы.

Но уехать всё равно придётся — на лето запланирован запуск тестовой версии, и Вадим должен находиться в офисе, чтобы не слить в унитаз уже вложенные в проект двадцать миллионов долларов и свою карьеру заодно. Это, чёрт побери, давило.

А ещё давило, что наладить отношения с отцом, ему так и не удалось. Стало только хуже.

— Ну что всё, теперь это твой дом? Бумаги подписаны? — вошла в кухню жена отца, Ольга тварь Александровна, и на ходу запахивая халат, накинутый на голое тело, направилась к кофемашине.

Отца не смущало, что она вставала к обеду, весь день ходила не чёсанная в носках и халате, сидела перед телевизором с заказанной пиццей, ролами или китайской едой, тоннами скупала на маркетплейсах всякий хлам, коробки с которыми порой так и стояли не распакованными, а курьеры приезжали к ним каждый день как на работу.

Да наверное, и не должно было, ведь это видел только Вадим. К приезду отца его жена принимала ванну и парикмахер-визажист, что тоже приезжала к назначенному времени каждый день, приводила её к вечеру в божеский вид.

Вечером они с отцом ездили «дышать свежим воздухом», как они называли свои ежевечерние прогулки, как и положено беременной женщине. Ужинали в каком-нибудь хорошем ресторане, где она капризно выбирала что-нибудь низкокалорийное, гипоаллергенное и протеиновый десерт, как советовал её диетолог.

Вадим сходил с ними пару раз ещё до того, как разбил машину, а потом плюнул.

Ещё он слышал, как она рассказывала отцу про йогу, где потянула мышцу, про боль в пояснице и визит к гинекологу, который пришлось перенести, потому что у неё не было машины, а его администратор отказалась прислать за ней служебную.

— Ты же знаешь, как я отношусь к такси, — тоном профессиональной лгуньи возмущалась она. — Ещё не хватало заразу какую-нибудь подхватить. Его кто только не водит. Там кто только не ездит.

Нет, тварь не боялась, что Вадим её сдаст. Ведь, даже если он расскажет отцу про её диванные посиделки, тот ему или не поверит, или что вернее, оправдает любую её выходку гормонами, а сына обвинит в предвзятости. Даже если Вадим весь дом обвешает камерами, отец не будет смотреть записи и не станет никого слушать.

Борис Воскресенский был умнейшим человеком, талантливым адвокатом, жёстким дельцом, принципиальным руководителем, но, когда дело касалось его жены — глох, слеп, резко глупел и ничего не хотел замечать.

Вадим не понимал отца, но так уже было и не раз.

Было, когда Вадиму едва исполнилось семнадцать, и Ольга стала наводить в мамином доме свои порядки: выкидывать вещи, вырывать тюльпаны, переставлять мебель.

На все жалобы Вадима, вытаскивающего из помойки мамины платья, рыдающего над загубленными луковицами и упрямо возвращающего мамины винтажные стулья на место, отец спрашивал: «И что ты будешь делать в этими тряпками? Хранить? Она не вернётся и их не наденет». Это про одежду. «И кто за ними теперь будет ухаживать? Может, ты?» — это про тюльпаны. «Тебе не кажется, что перестановка никому из нас не повредит?» — про мебель.

А однажды отец сорвался и заорал: «Всё, успокойся! Угомонись, слышишь! Её больше нет! Нет и никогда не будет! И ничто, ни эти тряпки, ни эта рухлядь, ни эти цветы её не вернут. Ей всё это уже не надо. А мы… мы должны жить дальше. Слышишь? Просто должны как-то жить».

— Почему вы просто не уехали, не продали дом, не переехали в другой? — спросила его Ирка.

— Я не знаю, — пожал плечами Вадим. — Я был несовершеннолетним, чтобы самостоятельно принимать решения, а тем более указывать отцу, что и как ему делать. К тому же настолько подавлен, потерян и слаб, чтобы бороться с этой тварью, которая его словно околдовала, что даже не сразу понял, что должен бороться. Не ожидал, что он предпочтёт бабу — сыну. Ну и остаться там, где всё напоминало о маме, ещё дышало ей — нам обоим казалось легче, чем начинать где-то с чистого листа, словно съехав, мы бы предали память о ней, ведь это был её дом, а мы не хотели её забывать.

— И тварь тебя победила?

— Тварь готовилась к борьбе, поэтому в итоге победила. А я был юн и наивен, поэтому в итоге проиграл. Сам сглупил и всё окончательно испортил, едва мне исполнилось восемнадцать.

— Попытался её соблазнить и подставить? — догадалась Ирка.

— Увы, — вздохнул Вадим. — Но в итоге получил от отца пощёчину, которую до сих пор не могу простить, и порвал с ним все отношения. Я молча уехал. Он молча остался. С ней.

— А сейчас? — спросила Ирка.

— Я искренне надеялся, что тварь успокоилась, ведь ей больше ничего не угрожает. Они поженились, она, наконец, ждёт ребёнка. Да и я уже смирился, что отец выбрал её. Думал, сумеем найти общий язык, забудем, отпустим прошлое, начнём всё сначала. Но нет, тварь она и есть тварь…

— Теперь можешь с чистой совестью выставить нас с отцом на улицу? — усмехнулась тварь, налив себе кофе.

— Да, именно так я и собираюсь сделать, — усмехнулся Вадим, не намереваясь вступать в любом случае проигрышную для него перепалку, забрал ноутбук, свою чашку и ушёл в зимний сад.

В мамином когда-то цветущем зимнем саду уныло покачивались пустые подвесные корзины с торчащим из пыльных каркасов растрёпанным кокосовым волокном; памятниками былого великолепия высились в кадках засохшие деревья: оливковые, апельсиновые, лимонные; сквозь растрескавшиеся рамы дул ветер, уныло гоняя по полу жухлую листву.

В углу лежала груда рифлёной террасной доски, слегка потемневшей от времени.

Вадим смахнул со стола пыль, поставил на край кружку, ноутбук и вернулся к доске. Он не знал, для чего она была куплена и где планировала её класть мама, но точно знал, где она пригодится и куда могут переехать все эти шикарные глазированные горшки и обрести новую жизнь.

— Ох, ничего себе! — остановилась у террасы с содранным целлофаном Ирка.

— Тс-с-с, тихо, даже не дыши в ту сторону, спугнёшь, — подмигнула ей мама, прекрасно понимая, что Вадим их слышит. — Считаем сколько ещё доски нужно прикупить, и насколько углубиться в сад, чтобы всё это богатство влезло, — показала она на привезённые прямо с землёй и засохшими кустами горшки.

— Кто ж вас, бедненькие, так жестоко? — покачала головой Ира, глядя на погибшие оливы.

Вадим спрыгнул с настила, чтобы её обнять. С сожалением показал на грязные руки, запорошённый свежими опилками свитер, потянулся к губам.

— Мой сладкий программист-дровосек, — улыбнулась она, оставив на его губах горячий поцелуй и помаду. — Ты чего это удумал?

— Пришло время мечтам сбываться, — улыбнулся Воскресенский.

— М-м-м… так ты программист-волшебник?

— Ну, типа того, — стряхнул с груди опилки Вадим и полез в карман за телефоном.

— Здоро̀во! Давно не виделись, — усмехнулся он на приветствие старого приятеля и получил приглашение встретиться. — Когда? Сегодня?!

— Ну, хотели в выходные, но там Соломон не сможет, да и ты говорил, что улетаешь, — пояснил тот. — Ну так что? Мы тут сидим уже, — назвал он адрес.

— Ок, — кивнул Вадим, отключился и посмотрел на Ирку. — Не хочешь поехать со мной на встречу одноклассников?

18

Наверное, будь у Вадима больше времени на раздумья, он бы понял, что это плохая идея — брать с собой девушку на встречу старых друзей. Но он, не подумавши, пригласил, она неуверенно переспросила: «Ты правда хочешь, чтобы я с тобой пошла?» и когда он, шутя, подтвердил: «Конечно. Где ещё ты узнаешь обо мне всю правду?», отступать было поздно.

Машину уже отремонтировали, но Вадим решил больше ни при каких условиях не прикасаться к вещам Ольги Александровны, поэтому до Иркиного дома и обратно ходил пешком: тут оказалось рукой подать, что-то около двух километров.

На встречу с одноклассниками он предложил поехать на такси, но Ирка упрямо потянула его на автобусную остановку.

— Может, всё же такси? — уговаривал Вадим, пока они мёрзли среди первых отчаянных дачников с котомками на конечной остановке.

— Нет, это важно, поехать именно на автобусе, — упиралась она. И он согласился.

— Как прошёл твой день? — заняла она место, что он и сам обычно выбирал в пустом салоне.

— Так странно, — оглянулся Вадим. — Я целый год, весь выпускной класс ездил в школу на автобусе и всегда садился сюда.

— Правда? — улыбнулась она. — А до этого?

— До этого меня возила мама. Когда она умерла, я предпочёл ездить сам. Каждое утро вставал, одевался и шёл на остановку.

— Это был протест? Тебя ведь мог возить отец.

— Мог. Он и возил, когда мама заболела. Но теперь с отцом ездила его новая подружка. Она с ним спала, с ним ездила, с ним работала, словно боялась оставить его хоть на минуту одного, поэтому я предпочёл автобус, а он не возражал.

— Почему?

— Воспитывал во мне мужика, — дёрнул головой Вадим. — Типа сказал: я сам. Ну, давай сам.

— Он был строгим отцом?

— Я не знаю, Ир, это строгость или какое-то другое качество, — Вадим пожал плечами, — он никогда не делал скидки ни на мой возраст, ни на то, что я его сын. Если мы во что-то играли: гоняли мяч, переставляли фигуры на шахматной доске, составляли слова или закрывали бочонками цифры в лото — он никогда не поддавался и не подсказывал, даже когда я был совсем сопляком.

— Разве в лото можно поддаваться?

— Нет. Но там, знаешь, иногда в разных карточках одинаковые цифры. И если ведущий вытаскивает бочонки быстро, можно не успеть закрыть все, ну и, соответственно, банк уже не сорвать. Если «кричал» он, то делал это так быстро, что я чаще не успевал, чем успевал, а если он видел, что я пропустил, никогда не подсказывал, поэтому я редко выигрывал.

— Ну про мяч и шахматы даже не спрашиваю, там всё понятно, — кинула Ира.

— Вот в шахматы как раз я с детства играл лучше. Наверное, у меня соответствующий склад ума, математический, а он всё же больше гуманитарий. Поэтому я его обыгрывал.

— Он злился?

— Почти нет. И в карты я его обыгрывал.

— В карты? — удивилась она.

— Да, в карты он совсем не умеет. А ты любишь играть в карты?

— Нет.

— Но умеешь?

— Ну, как все, — пожала она плечами. Отвернулась к окну.

У неё было такое странное выражение лица. Словно она улыбалась чему-то своему, что совсем не касалось разговора.

— Эй, всё в порядке?

— Да.

— Но что-то не так?

— Просто я тоже раньше садилась на конечной, хотя мне ближе следующая остановка, та, что у цветочного магазина.

— А ты в какой школе училась?

— В восьмой гимназии.

— Далековато. Хотя мне было ещё дальше, до лицея инновационных технологий.

Она многозначительно кивнула и промолчала. Он сжал её пальцы:

— Не волнуйся, они хорошие.

— Кто?

— Мои одноклассники из лицея.

— Мне кажется, это тебе надо волноваться, — улыбнулась она.

И оказалась бесконечно права.

После бурных приветствий, не совсем искренних и не совсем здоровых, напыщенно громких и немного натянутых — всё же не виделись с некоторыми восемь лет, — они, наконец, расселись за дубовым столом, исцарапанным пивными кружками.

— Твоя девушка? — спросил Лёха, тот, который звонил.

— Ира, — представил Вадим и для неё перечислил: — Лёха, Стас, Вера, его жена, Индира, Соломон и… — он споткнулся, когда на свободное место села девушка, — Анфиса.

Первым желанием было треснуть Лёху, причём дважды: во-первых, за то, что её пригласил, во-вторых, за то, что не предупредил.

— Прости, не успел, — виновато скривился тот.

— Ну, Вадик, конечно, в своём репертуаре — выбрал самую красивую девчонку в городе, — видимо, решил сделать Ире комплимент Стас.

— Странно, если в этом городе вообще остались девчонки, которых не выбирал Вадик, — тут же прокомментировала Анфиса. — Но видимо лишь потому, что он уехал. Я забыла, куда ты там хотел поступать? Кажется, в Питер? — усмехнулась она. И «забыла» — это был сарказм.

— Нет, Вадим собирался в Питер, — поправила строгая, неулыбчивая и невосприимчивая к сарказму «полукровка» Индира (её отец был из Индии), — но ему пришло приглашение сразу и из Бауманки, и из МГУ, он же выиграл две всероссийских олимпиады, его без экзаменов могли зачислить на бюджет в оба.

— Но я выбрал Бауманку, — натянуто улыбнулся Вадим, хотя точно знал, что никого сейчас этой улыбкой не обманул.

Ирка сложила локти на стол и заинтересованно уставилась на Анфису.

«Так, так, — читалось на её лице. — С этого места, пожалуйста, поподробнее».

— Я потом расскажу, — шепнул Вадим, когда разговоры всё же перешли на обсуждение кто что в итоге закончил и чем занимается. Стали вспоминать преподавателей, последние новости о лицее. Потом принесли пиво, закуски. И обстановка вроде разрядилась, но не для него.

— Я думаю, мне всё расскажут и без тебя, — подмигнула Ирка и выскользнула из-за стола вслед за уходящими «покурить» девчонками.

Глава 5

19

— И давно вы вместе? — опираясь бедром на деревянную балюстраду «места для курения» спросила Анфиса. Прикурила, жадно затянулась, выпустила дым в густые сумерки.

— Не очень, — поёжилась Ирка.

Зря не прихватила куртку. Её и так весь день что-то морозило, горло першило.

— Не очень это сколько? Неделю, две, год? Ты с Москвы с ним приехала?

— Анфис, Стас же сказал: она местная. И правильно говорить: из Москвы, а не с Москвы, — поправила строгая Индира.

Кабы не застёгнутая на все пуговицы бабушкина кофта, не суровое, непреклонное выражение лица, больше подходящее какой-нибудь престарелой старой деве, пожалуй, Индиру можно было даже назвать милой, хотя… нет, ещё ведь надо куда-то деть большой крючковатый нос, тонкие, упрямо поджатые губы и по-мужски тяжёлый подбородок. Отец её может и был Танцор Диско, но гены, увы, смешались не в её пользу.

— Ах, простите, — язвительно скривилась Анфиса, — мы университетов не заканчивали. Мы глупо верили в большую светлую любовь. Что всё это правда, когда парень обещает, что вы никогда не расстанетесь, поженитесь.

— Не звал он тебя замуж, не преувеличивай, — вступилась за Вадима Вера.

Среди подруг: эмоционально деревянной Индиры и белокурой, но потасканной красавицей-обиженкой Анфисы, Вера одна выглядела как адекватный и здравомыслящий человек.

— Ну, да, не звал. Просто трахал, когда хотел, — усмехнулась та. Постучала зажигалкой по перилам. — Так сколько вы вместе?

— Анфиса, отстань от девочки. Тебе не всё равно? — возмутилась Вера. — Тебя это больше не касается. У тебя который там уже, третий по счёту муж, дети. Оставь уже это. С кем и как живёт Воскресенский — не твоё дело.

— Не моё. Просто хочу предупредить, чтобы особо ему не верила, — повернулась она к Ирке. — Не велась, как я, ни на внешность его картинную, ни на слова красивые, ни на пустые, как скорлупа, обещания. У него проблемы с привязанностью. Быстро увлекается, но также быстро теряет интерес. Как только всё становится хорошо, нечего доказывать, не с кем сражаться — ему становится скучно, и он увлекается следующей, мотнувшейся у него перед носом юбкой.

— Даже так, — усмехнулась Ирка.

Она услышала, что Вадима привлекают трудности, но больше удивило неожиданно меткое для поверхностной девицы сравнение.

«Как скорлупа?» Хм, не такой уж Анфиса была глупой куклой, как казалась.

Впрочем, в лицее инновационных технологий дуры и не учились — не тянули. Просто не повезло девчонке, а виноватым, что жизнь не удалась, Анфиса считала Воскресенского. А, может, он и был виноват, не зря же изменился в лице, когда её увидел.

— Угу, — выпустила та струйку дыма, сомкнутыми в колечко губами.

— Да не слушай ты её, Ир, — выбила сигарету из лежавшей на перилах пачки Вера. — Будешь?

— Не курю, — отказалась Ирка, передёрнув от холода плечами.

— Я тоже, не поверишь. — Вера чиркнула зажигалкой, забрав у Анфисы. — Но тут и не хочешь — закуришь.

— Наша Верка всю жизнь была влюблена в Соломона, — доверительно наклонилась к Ирке Анфиса. Дыхнула табаком. — А вышла замуж за Стаса. Вот такая эпидерсия.

Вера мотнула головой и демонстративно отвернулась, сложив на груди руки.

— Так бывает, — изрекла Анфиса. — Любишь одного, замуж идёшь за другого. Да, индийская наша принцесса?

— Не знаю. Меня замуж никто не звал, — ответила Индира.

— А Соломон, кстати, надолго приехал? — глубоко затянулась Анфиса: огонёк сигареты дополз почти до фильтра.

— Нет, только на бизнес-слёт на три дня, — ответила всезнайка Индира. — Его пригласили в качестве спикера, как эксперта по корпоративному развитию и автора продвинутых образовательных программ, — пояснила она для Ирки.

Так кивнула и достала из кармана телефон: ей пришло сообщение.

«Позвони. Это важно», — написал Север.

Ирка нахмурилась: по пустякам Север в принципе не писал, а тут ещё «важно».

— А Соломону идёт бриться налысо, да, девочки? — громко спросила Анфиса.

— Ой, не знаю, меня пугает его гладкая как яйцо голова, — ответила Индира. — Хотя он лысеть уже в школе начал. Для него, наверное, это лучший вариант.

— Богатые мужики лысыми не бывают, — заржала Анфиса, — и старыми тоже.

— Прекратите, ему идёт, — возразила Вера.

— Ты необъективна, — парировала Анфиса. — А мне Макеев сказал, если ещё раз неудачно выйду замуж, ноги переломает, задолбался мои чемоданы туда-сюда по городу таскать.

Она потушила окурок, ткнув его в песок урны-пепельницы. Повернулась к Ирке:

— Спорим, тебя Вадик в первый же день знакомства трахнул? — сунула в карман зажигалку, в сумку — сигареты. — Он всех трахает сразу. У него даже погоняло в школе было — кавалерист.

— Гусар, — поправила её Индира.

— Точно, гусар. Хотя чем не кавалерист: сунул-вынул, поскакал. Они с Макеевым, ну, который Лёха, даже однажды поспорили, что ни одна баба неоттраханной от Вадика не уйдёт. И представь, Макеев проспорил: ни одна не ушла.

— Анфис, — покачала головой Вера. — У него мама умерла, отец другую бабу в дом привёл, это был защитный механизм, способ справиться. Саморазрушительный способ, потому что Вадик не такой, он добрый, верный, порядочный, заботливый. Нет, я его не оправдываю, что было, то было, но знаешь, бабы ведь сами на него вешались. И ты тоже вешалась. Не он за тобой, ты за ним бегала.

20

— Бе-бе-бе, — передразнила Анфиса. — Ладно пошли, а то заморозили совсем девчонку, — посмотрела она, как Ирка обняла себя руками. — Ой, а брови у тебя какие, — снова дыхнула ей в лицо табачищем. — Красивые, но надо подравнять, выщипаны кривовато. Могу за полцены, по дружбе, так сказать. С таким мужиком следить за собой тщательней надо.

— А я себя ни в чём не подозреваю, чтобы следить, — усмехнулась Ирка. Она развернулась уйти с веранды вслед за девчонками: ей надо было перезвонить, но Анфиса её остановила.

— А про красивый мир он тебе уже сказал?

— Про что? — удивилась Ирка.

— Боже! Как у тебя это получается! — театрально продекламировала та, прижав к груди руки. — Делать мир таким красивым! — Обернулась. — У-у-у… по лицу вижу — сказал, — засмеялась она. — Имей в виду, он всем так говорит.

Ирка сглотнула, но промолчала. Вот сука, Анфисе всё же удалось её зацепить.

— А с другом тебя уже познакомил? — не унималась его бывшая подружка.

— С каким из? — хмыкнула Ирка.

— М-м-м… так ты про друга не знаешь? Друг — это баба, Ира. Взрослая баба. Просто он её зовёт — Друг. И она с ним уже… ну, в общем, вот как раз со школы. Он с ней делится всем. Говорят, она его девственности лишила, — понизила Анфиса голос, а потом презрительно скривилась. — У тебя нет шансов, девочка, если он тебя даже с Другом не познакомил, так что губу не раскатывай, — усмехнулась она, открыла дверь, смерила Ирку взглядом и шагнула внутрь.

— Я уже начал волноваться, — встретил Ирку возле туалета Вадим. — Все вернулись, а тебя нет.

— Я пѝсала, — качнула головой Ирка, убирая в карман зажатый в руке телефон.

— Ир, что бы она тебе ни сказала, — навис сверху Воскресенский, стараясь заглянуть в глаза, — всё это дела минувших дней. И я давно не такой, и школа давно позади. Всё это уже не имеет значения. Эй, — он приподнял её лицо за подбородок.

— К сожалению, некоторые вещи не меняются, — улыбнулась она.

— Ир, не слушай её, — горячо возразил он. — Она обижена. У неё в жизни всё пошло кувырком, и она винит в этом меня, — подтвердил он её догадку. — Она…

— Да при чём здесь она, Вадим, — убрала Ирка его руку. — Я просто плохо себя чувствую. Ты оставайся, вы столько лет не виделись, поболтаете, а я поеду домой.

— Я поеду с тобой, — решительно шагнул он к выходу.

— Вадим, — покачала головой Ирка. — Я не маленькая. Выпью лекарство и лягу спать. Будешь сидеть караулить, как я сплю?

Он явно колебался.

— Оставайся! Вам есть что вспомнить, что обсудить.

— Ну давай хоть такси тебе вызову.

— Ну такси вызови, — сдалась Ирка.

Поцеловала его в небритую щеку у машины, махнула рукой и… поехала не домой.

— Петь, она не открывает, — сказала в трубку Ирка, стоя у запертой квартиры. — Я звонила в дверь, стучала, звонила на домашний. Не открывает и трубку не берёт.

— А звонок идёт? Его обычно через дверь слышно, — волновался Петька. Его бабка второй день не выходила на связь. А, кроме бабки, у Петьки никого не было.

— Я помню. Звонок идёт, слышала.

— Вот старая карга, — выругался он. — Ладно. Разберусь. Спасибо! Прости за беспокойство.

— Да никакого беспокойства, о чём ты. Если бы моя мать пропала с радаров, я бы тоже позвонила тебе. Я сейчас ещё к соседям схожу.

— Бесполезно. Она с соседями не дружит. Вернее, она их ненавидит, и они отвечают ей взаимностью, поэтому скорее обрадуются, что она сдохла, чем станут за неё волноваться.

— Слушай, а может она на даче? — спускалась Ирка по бесконечной лестнице.

В доме, где жила Петькина бабка, старой сталинке с высоченными потолками на главной площади города, всё было таким — монументальным.

— На даче? — удивился он. — Там же ещё снег, не доберёшься. А она с клюкой.

— Какой снег, Петя. Снег уже два дня назад как растаял и даже высох, такая стояла жара. Тюльпаны вылезли, подснежники зацвели. У меня мать в теплице уже редиску посеяла.

— Бл!.. Я уже собрался МЧС вызывать, чтобы квартиру вскрывали, думал, она там валяется, кверху лытками: или шейку бедра сломала, или померла…

— Я съезжу, не кипятись. Вот прям сейчас и съезжу.

— Одна? Ночью? На дачу?!

— Не такая уж ночь. Девять часов. И я не одна.

Водитель такси потушил сигарету, увидев свою беспокойную пассажирку, на ходу сменившую маршрут.

— Едем? — с надеждой спросил он.

— Э-э-э… да, — забралась Ирка в машину. — Теперь на дачу. Я покажу дорогу.

— Как у тебя дела? — напомнил о себе Северов, когда машина тронулась.

— Ну… неплохо.

— Только не говори, что у тебя очередной мужик, — явно услышал он что-то в её тоне, а может, просто озвучил вслух свой худший кошмар.

— Да, у меня мужик, Петя, но это ненадолго.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Во-первых, у него «склонность к новизне», как я только что выяснила, а во-вторых, он скоро уедет, а я не верю в отношения на расстоянии.

И она, девочка, что никому не доверяет свои секреты, сползла вниз по сиденью и опять всё рассказала Петьке.

Опять, потому что он был единственным человеком, которому она всё рассказывала, а сейчас ей очень, просто невыносимо хотелось с кем-нибудь поделиться, выговориться, разобраться в себе, в том, что она чувствует, а чего, наоборот, возможно, на самом деле не чувствует.

Это было бесчеловечно по отношению к Петьке, но так уж они договорились. Так решил он, что ему лучше знать, что происходит в её жизни, чем не знать. Лучше быть другом, чем никем. Лучше быть в курсе, кто рядом с ней, чем гадать, где она, с кем. Так повелось, что он знал даже о задержке её месячных и стал за эти годы самым близким человеком, которому Ирка не боялась признаться ни в чём, даже в самом постыдном. Север знал её как никто другой.

Да, чёрт бы тебя побрал, поручик Воскресенский, гусар и кавалерист, у неё тоже есть Друг. С большой буквы, с которым Ирка делилась самым сокровенным. У каждого человека должен быть такой Друг.

Петька знал даже больше Авроры. Он знал даже то, чего Ирка сама о себе не знала, и всегда помогал ставить мозги на место.

21

— И ты устроилась к его отцу на работу? — спросил Петька, когда Ирка замолчала.

Даже по интонации было слышно, как он качает головой.

— Я не собиралась. Просто пришла сказать, что это я виновата в аварии. Но так вышло.

— И до сих пор ни одному ни другому не рассказала правду, я правильно понял?

— Ну-у-у, да, — выдохнула Ирка. Никому ничего она и не обязана говорить. — Петь, мне нужна эта работа. И эта зарплата.

— А тебе не пришло в голову, что его отец потому и назначил тебе такую зарплату, что знает о тебе куда больше, чем ты думаешь? Адвокаты они же как детективы, только хуже. Они всё всегда проверяют и перепроверяют, докапываются до таких глубин, что ни одному сыщику не снились. У них каждое слово, каждая буква на счету, и всё они умеют повернуть в свою пользу.

— Приходило, — кое-как вклинилась Ирка в его вдохновенную речь во славу адвокатов.

Собственно, да, на этой неделе Ирка даже стала свидетелем, как на суде Воскресенский отсудил у женщины часть квартиры в пользу своего клиента.

Отсудил только потому, что женщина, составляя нотариальную доверенность, написала «отказываюсь от наследства», а не «отказываюсь от наследства в пользу сына» — и всё, пол квартиры тю-тю, а Воскресенский даже не поморщился.

— Но это же неправильно, — догнала его Ирка в коридоре суда. — Это же её жильё. По праву, по закону, по-человечески, в конце концов, — едва поспевала она за широкой решительной поступью Бориса Викторовича.

— И, если бы она была моей клиенткой, я бы этого ни за что не допустил. Но я защищал не её интересы, — равнодушно пожал плечами Воскресенский. — Это моя работа, Ирина Владимировна. И я делаю её хорошо.

«Ты бездушная скотина, — в сердцах подумала Ирка, решительно садясь в его машину. — Но если бы мне понадобился адвокат, я бы наняла именно тебя», — добавила она, пристёгивая ремень.

— Петь, я хочу, чтобы он возбудил дело против компании, что незаконно уволила маму. Если получится, конечно, если ещё не поздно. Помнишь, я хотела, но ни один адвокат не брался, а те, что брались, запрашивали такие суммы, что мы бы при всём желании не потянули.

— Помню. Думаешь, он возьмётся?

— Я постараюсь, чтобы взялся. Мне кажется, я ему нужна. Пока не знаю зачем, но мне не просто так дали такую зарплату. Ему надо, чтобы я осталась.

— Ой, не знаю, как ты будешь выпутываться, Лебедева, — вздохнул Петька. — Но ты такая ты.

— А может, я просто понравилась ему как секретарь, и он не захотел меня отпускать? — улыбнулась она.

— А его жена уже приезжала на тебя посмотреть? — хмыкнул Петька.

— Конечно! Оценила с ног до головы, — усмехнулась Ирка. — И выговаривала мужу в кабинете за мои длинные ноги и короткую юбку.

— И что он ей ответил?

— Понятия не имею. Судя по возне в кабинете и тому, что он закрыл дверь на замок, трахнул её там прямо на столе. Вышла она растрёпанная, но весьма довольная, одёрнула юбку и великодушно разрешила мне пока остаться, а там видно будет.

Северов заржал.

— А умный он, однако, мужик, этот Воскресенский-старший! Чёрт, я тут всех перебудил, — понизил Северов голос. — Парни измотанные вернулись со строевой. Погоди, выйду.

После скрипа каких-то дверей или полов он вернулся к разговору.

— Только глупостей не наделай, — предупредил Север.

— Каких, Петя, глупостей? — вздохнула Ирка.

«Каких ещё глупостей я могу наделать, если я и так, как последняя дура, по уши? По уши влюблена в его сына. Если всё обмирает, стоит ему на меня посмотреть. Теку, таю и хнычу, стоит ему прикоснуться. Если мне невыносимо думать, что у него кто-то был до меня, не говоря уже о том, что кто-то будет после. Всё самое глупое уже случилось, Петя. Я люблю его. Всегда любила».

— Ну ты понимаешь каких. Ты же отчаянная, Ирка, — вздохнул Петька. — И красивая. Боюсь, ты интересуешь господина адвоката не только как секретарь.

Она знала, о чём он подумал. И он знал, что она знает.

— Нет, служебный роман в мои планы не входит. Это не обсуждается, что бы он ни предложил.

— Значит, с младшим Воскресенским у вас всё серьёзно? — догадался Петька.

— Петь, мы договорились, ты не ревнуешь. И я тоже. Мы друзья, — предупредила Ирка.

— Да, я помню. — Ей показалось, он заскрипел зубами. — Но я сейчас не о себе. Что будешь делать ты, если адвокат сделает очередное предложение, от которого ты не сможешь отказаться? Кого из них выберешь? Вадима? Ты в нём уверена?

— Как я могу бы в нём уверена? Мы знакомы всего ничего. Он сегодня здесь, завтра там, — вздохнула Ирка. — Да, он предложил отношения, и я согласилась. Но не факт, что он вернётся за мной из своей Москвы.

— А если вернётся? — Петькин голос становился холоднее, жёстче.

— Значит, вернётся. Всё, не дави. И не начинай!

Ирка выглянула в окно машины. Постучала по плечу водителя, который тоже был увлечён разговором в свою гарнитуру, иначе бы Ирка не стала откровенничать в такси.

— Туда, — показала она, когда он снял наушник. — Мы приехали, Петь, — сказала Северову. — Пошла я искать твою бабку.

В трубке повисла напряжённая тишина. Зловеще скрипнула калитка. Зашуршала под ногами прошлогодняя трава. Где-то ухнула, сорвавшись с ветки, птица. Впору было перекреститься.

— Ну что там? — первым не выдержал Петька.

— Ну-у-у… — задрала голову Ирка.

— Лебедева! — пригрозил Петька.

22

— Ну-у-у, судя по тому, что в доме горит свет, а твоя бабка дымит на крыльце — всё с ней в порядке, можешь расслабиться, — ответила Ирка.

— Дай-ка ей трубочку… — выругался он.

— Подожди, поднимусь в вашу гору. Алевтина Викентьевна! — крикнула Ирка.

Бабка и ухом не повела, придушила в пепельнице окурок и царственно сложила костлявые руки на резной набалдашник старинной трости.

— Привет, старая карга, — поднялась на большое добротное крыльцо Ирка.

— Неужто внучек заволновался? — хмыкнула та.

Ломберный столик, пасьянс, толстый мохеровый плед, обогреватель, пузатая бутылка бренди, полупустая рюмка, тяжёлая хрустальная пепельница — всё было при ней.

— Держи, — протянула ей Ирка телефон.

— Ну вот ещё, нужны мне эти ваши бесовские игрушки, — хмыкнула бабка. — Скажи: я в порядке.

— Ну ты слышал, — включила громкую связь Ирка.

— Ба, ты бы хоть предупредила, — выдохнул Петька.

— Ишь, предупредила! Чаще надо бабке звонить, тогда бы знал. Жива я, жива, не дождёшься.

— Ну жива и слава богу, — миролюбиво подытожил Петька. — Ладно, Ир, созвонимся. Спасибо! — сказал он и отключился.

— Созвонимся, — передразнила бабка. — Садись, погадаю, Лебледёва, — кивнула она на низкую скамеечку, на которую обычно вытягивала больную ногу. — Да никуда не денется твоё ландо с шашечками, подождёт. Садись. Сон мне был сегодня… — облокотив о скрипучее кресло трость, сгребла она со столика карты. — Будто стою я на берегу горного озера, раннее утро, с озера стелется туман, а я вроде пришла к мудрецу с вопросом, а сам вопрос и забыла. Стою, переживаю, о чём же я у него спрошу…

— И о чём спросила? — заёрзала Ирка на неудобной скамейке, когда она замолчала.

— А ни о чём. Так и проснулась. Проклятый склероз, даже во сне не отпускает.

Интересная она была женщина, Петькина бабка, думала Ирка, следя за её костлявыми пальцами, ловко тасующими колоду.

Петька рассказывал, у неё было пять мужей. А единственный сын, Петькин отец, от любовника. Точнее, от любимого человека, но вот именно с ним как раз и не сложилось. Были чувства, любовь, страсть. А ещё были служба, Родина, честь. Семья, что он не мог бросить. Долг, что не мог не исполнить. Он погиб, а бабка, как принято говорить, всю жизнь жила для себя.

Четырёхкомнатная «сталинка» в центре. Дача в заповеднике. Государственные пайки, генеральская пенсия — последний её муж был генералом. А потом в один стылый зимний день она потеряла и сына, и невестку, и ещё нерождённую внучку.

Петькин отец работал на метеостанции. Где-то далеко в тайге, в небольшом селе, построенном геологами, они и жили. Отец вёз жену в роддом, когда гружёный лесовоз решил их судьбу. Снег, метель. Водитель лесовоза даже не заметил, что сбил машину, когда прицеп с брёвнами занесло на повороте.

Петька плохо представлял, как это: смяло прицепом. Ирка тоже. Но других родственников у него не было, поэтому бабка взяла его к себе.

Одно время он её ненавидел, а потом понял, что она лучшая бабка на свете. Лучшая, что мог пожелать, отчаянно горевавший двенадцатилетний пацан. Она была актрисой, любовницей члена ЦК, всё бросила и приехала за мужем на Дальний Восток, даже в тюрьме сидела, чего только не повидала за свою жизнь. И это она должна была обижаться, что Петька свалился ей на голову в семьдесят лет, а она ничего.

Циничная, без сантиментов, без жалости. Она обращалась с ним как с равным, не делая поправку ни на возраст, ни на его горести, не признавала слабости, а Петька держался ей назло.

Это помогло им обоим выстоять. И сблизиться.

— Ну, что, Ирка-дырка, — прищурила тёмный вороний глаз Алевтина Викентьевна, глядя в карты, — мужик у тебя, вижу.

— Эка невидаль, — хмыкнула Ирка.

— Ты слушай и молчи. Гадать на картах — это тебе не в муку пердеть, они всю правду говорят, — дав Ирке сдвинуть колоду, переворачивала она карты по одной. — А они говорят, что уедет он, мужик твой, но потом вернётся. Из-за тебя, тыква ты юннатская, вернётся. Любить будет, очень, эх, как меня Петькин дед любил, до трясучки. Вдохновляешь ты его, ведьма рыжая, и всю жизнь будешь вдохновлять. Но оступится он однажды, а ты не простишь. И замуж выйдешь за Петьку…

— Ты говори-говори, да не заговаривайся, — усмехнулась Ирка, когда бабка замерла на полуслове и поспешно сгребла карты, словно увидела в них что-то, чего Ирке лучше не знать. — Ты мне Петьку своего не суй. С Петькой у нас другое.

— Ну, петух прокукарекал, а там хоть не рассветай. Моё дело сказать, твоё — верить или нет, — бросила она на стол колоду. — Давай вали уже и так засиделась.

— Вот ты, — покачала головой Ирка, встала. — Тебе привезти чего, старая карга?

— Нюська привезёт, — царственно отмахнулась она. — Зря я этой дуре глухой плачу, что ли.

— Ну как скажешь, — спустилась Ирка с крыльца. — И телефоном уже научись пользоваться, а то сдохнешь, найдём потом только твой труп, обглоданный крысами.

— Крысы, деточка, существа умные, бесстрашные и дружелюбные, в отличие от людей. Они в одиночестве не живут и умирают с открытыми глазами, потому что не бояться смерти. Пусть глодают, крысам не жалко, — усмехнулась она и крикнула вслед: — Что бы он тебе ни предложил, скажи: нет!

— Кто? — обернулась Ирка у калитки.

— Туз пиковый!

— М-м-м… — многозначительно протянула Ирка. — Ну, так и сделаю, как иначе. Ещё бы знать, кто это, — пробубнила она себе под нос.

— Туз, говорю, кто, — хмыкнула бабка, — а не хрен в пальто. Что бы ни предложил — не соглашайся! — достала трость, сложила на резной набалдашник руки.

Гордый профиль, прямая спина, то ли бабка, то ли сам граф Дракула, взирающий на выползшую на небосвод луну, на огни города далеко внизу.

За что её Ирка только любила? Может, за то, что однажды, лет шестьдесят спустя она ведь тоже станет циничной высохшей старой каргой.

Так пусть и её жизнь будет такой, чтобы было что вспомнить в старости, думала она, обратно забираясь в такси...

— Ну и где ты была? — пьяный и злой возле дома Ирку ждал Воскресенский.

Глава 6

23

Пьяный, злой, замёрзший, расстроенный, несчастный. Несчастный — сильнее всего.

Воскресенский стоял у калитки, когда машина такси остановилась.

Он расплатился с водителем и удивился сумме (словно она весь вечер каталась по городу).

— Ну как тебе сказать, ездила трахаться, конечно, — усмехнулась Ирка.

— К другу ездила? Трахаться? — мрачно спросил Воскресенский.

Это была плохая идея — брать с собой девушку на встречу одноклассников, но отправить её одну на такси и остаться — идея ещё хуже.

Надо было уехать с ней. Лучше бы он уехал с ней, а не слушал весь этот пьяный бред: занудство Индиры, вечно всех поправляющей, бахвальство Соломона, возомнившего себя крупным специалистом в образовании, злые насмешки Анфисы, обиженной и потасканной (Вадим поймал себя на мысли, что сейчас даже трахнуть её побрезговал бы), высокопарные рассуждения Стаса о поисках глубинной философии в интернет-мемах.

Стас пил, Анфиса язвила, Соломон важничал, Индира нудила, Макеев, как обычно, говорил больше про Вадима, чем про себя, отчего Вадим чувствовал себя неловко.

Вид из окон своей квартиры, ширину кровати, марку машины Вадим Воскресенский считал вещами сугубо личными, такими же, как уровень дохода, размер пениса и визит к психологу — вещами, которые не обсуждают на публике. Но Макеев считал иначе, охотно делился впечатлениями от поездки в Москву, когда жил у Вадима, и трепался, как баба: «А вы знаете, что его первый стартап купили за полтора миллиона долларов? Наш Вадик — парень скромный, сам не похвастается».

Если кого Вадим и рад был видеть, то, пожалуй, Веру. Но та больше молчала, стараясь не смотреть ни на Стаса, что всё же уговорил её выйти замуж, ни на тупоголового Соломона, которого любила непонятно за что — тот был не в состоянии оценить ни её тонкий ум, ни её неброскую красоту.

Вадим тяжело вздохнул.

— Ты его не знаешь, — деланно отмахнулась Ирка.

Что бы ни наговорила ей Анфиса, а, кроме неё, больше некому, её это явно задело.

Её расстроили. Ей испортили настроение. Возможно, обидели, в чём она, конечно, не сознается. Наговорили гадостей, в чём он даже не сомневался. И Вадим готов был голыми руками придушить Анфису за эту браваду, которой его девочка сейчас прикрывала боль, что ей причинили.

— Я лекарства тебе купил, — протянул Вадим пакет.

Всё обрывалось у него внутри, видя её измученный вид, зная, что она ещё и заболела.

— Спасибо, — посмотрела Ирка на его руку.

Воскресенский шагнул вперёд. Бесконечно долгую секунду медлил, а потом прижал её к себе.

Ирка обхватила его руками, ткнулась носом в грудь.

— Дурак! Не нужен мне никто, кроме тебя.

С души словно упал камень.

Удивительно, какой короткий шаг между несчастьем и счастьем.

Поразительно, как важны порой самые простые и банальные слова.

— И мне. Никто. Кроме тебя, — прижался он губами к её волосам. — Просто я волновался.

— Так позвонил бы.

— Я звонил, но было занято. Так долго, что я подумал, ты добавила меня в «чёрный список». Чего я только ни подумал, пока слонялся тут вокруг твоего дома, — выдохнул он.

Чего только не думал, чего только не делал.

Пешком ходил до магазина, лишь бы себя занять. Глотал горькое дешёвое пиво из большой пластиковой бутылки. Сидел прямо на земле, привалившись спиной к забору, глядя в её тёмное окно.

Никто, никогда, ни одна женщина на земле ни разу не вызывала у него желания стоять под её окнами, особенно зная, что её там нет. Любая другая, но не эта.

— Я не добавила тебя в чёрный список, — потянула она его за руку. — Я добавила тебя в «избранное» и, пожалуй, добавлю твою фотку, но с одним условием… — она коварно прищурилась. — Если побреешься.

— Побреюсь? — Вадим озадаченно поскрёб щёку. — А что не так с моей щетиной?

— Кристине нравилась? — улыбнулась она.

— Э-э-э… не знаю. Кристина ничего мне об этом не говорила.

— А я скажу: с твоей щетиной всё не так. Сбрей её на хрен! По-жа-а-алуйста!

Вадим бы и так согласился не только сбрить, даже выдрать волосы, и не только на лице, особенно после запрещённого приёма «бровки домиком». Но, к счастью, ведьмочка попросила избавиться только от щетины, и он тут же соскрёб её розовым одноразовым станком в её ванной.

Термометр показал немилосердные тридцать восемь и два. И сил у его бедной больной девочки осталось только на то, чтобы принять таблетку, которую посоветовали Вадиму в аптеке, запить горячим напитком, что предложили там же, и кивнуть, когда Воскресенский спросил: «Я останусь?»

Он обнял её поверх одеяла, согревая своим теплом, и говорил.

Говорил-говорил-говорил. Обо всём на свете. О всяких глупостях. О себе.

Она попросила, он согласился: о себе, так о себе. Главное, что она слушала. Не прогнала, не отвернулась, не поверила всему, что ей наболтали.

— С Анфисой там действительно вышло некрасиво, — болезненно поморщился Вадим.

— Она тебе нравилась? Ты был влюблён? — гладила Ирка вены на его руке.

— Думаю, да. Тогда мне особо сравнить было не с чем, я всё принимал за влюблённость, любое шевеление в штанах. Но наши отношения — скорее, это было закономерно и предрешено, чем осмысленно. Она была самая красивая девчонка в лицее. Кто ещё должен быть с ней, если не самый популярный в лицее парень? — улыбнулся Вадим.

Они вместе решили поступать в Питере, вернее, Анфиса решила — Воскресенского в Санкт-Петербурге никто не ждал, и ни один вуз не приглашал. Но тогда он не думал, что это тупо — упустить свой шанс учиться в Бауманке или МГУ из-за девчонки. Он был настолько самоуверен, что и за шанс это не посчитал, принял как само самой разумеющееся. И определённо был влюблён, раз не задумываясь полетел бы с ней куда угодно. Но, увы, влюблённость прошла.

24

Вадим хорошо запомнил момент, когда вдруг почувствовал, что смертельно устал от капризов Анфисы, её бесконечных требований, повелительного тона, обиженно надутых губ. Устал настолько, что сказал: всё, хватит, мы расстаёмся. И ушёл, хлопнув дверью.

— Наверное, не надо было её бросать накануне выпускных экзаменов, — вздохнул он. — Вместо того чтобы готовиться, она целыми днями плакала и сдала плохо. Никуда не поехала, поступила в городе, лишь бы куда-то поступить. Уже на первом курсе выскочила замуж, родила, развелась, в универе после академа так и не восстановилась. Потом второй брак, второй ребёнок.

— Ну, это её выбор. Не думаю, что ты должен был губить свою жизнь ради капризной принцессы, — сказала Ирка. — Особенно при таком потребительском её к тебе отношении. Вместо того чтобы поддержать с Бауманкой, тянула тебя в Питер. Вместо того чтобы реально оценить твой талант и возможности, пыталась их обесценить. И вместо того, чтобы в тебя верить, предпочла тешить своё самолюбие и пользоваться. Парень, что мог выбрать любую, выбрал её — у неё прям голова закружилась от успеха. Но в том, как она распорядилась своей жизнью, твоей вины нет. Моя подруга, например, тоже была отчаянно и безнадёжно влюблена. И он поступил с ней ещё хуже.

— Ещё хуже? Это как? — удивился Вадим.

— Сказал: «Отвали!» при всех.

— Ну… грубо, конечно, но зато честно.

— Нет, это не честно. Это по-свински. И это жестоко. Гад! До сих пор не могу ему простить это «От-ва-ли!» — передразнила она. — Представь, что было с её самооценкой. Как она переживала. Сколько слёз пролила. Но тем не менее это не помешало ей поступить в медицинский, и замуж выйти удачно, и даже благополучно о нём, засранце, забыть. Так что, знаешь…

— Это про твою подругу Аврору?

— Да. Про неё и про Петьку. Она была влюблена в него.

— А Петька всю жизнь любил тебя?

— Ну почему же любил? — хмыкнула ведьмочка.

«Чёрт, ну да, ведь до сих пор любит», — согласился Воскресенский.

— Это не оправдывает то, как он обошёлся с Роркой, — усмехнулась она. — Но и не делает его плохим человеком. Он хороший, — она погладила Вадима по руке, словно успокаивая. — Если что, он учится в мореходке во Владивостоке. Его здесь нет. Не переживай. Я ездила проверить его бабку, она что-то чудит последнее время.

Вадим благодарно прижался губами к её ещё горячему виску.

Что её Петька за семьсот пятьдесят километров, ещё и в военном учебном заведении, откуда просто так не вырвешься — дисциплина, устав, режим — и правда придавало оптимизма.

Не то, чтобы Вадим считал его соперником или собирался с ним драться (будь Северов у ведьмочки на первом месте, Вадима бы здесь не было), но отдавал себе отчёт, что им вдвоём в её жизни не место: или Вадим, или её друг Северов — иначе никак.

Иначе Воскресенский не согласен.

И знал, что ни один из них без боя не сдастся. Петька — особенно. Не зря она столько о нём говорит. Не зря он столько лет рядом.

Драки не избежать. И хрен его знает, чем она закончится, и кто победит. Мужики в её жизни были и до Вадима, но Северов… Северов такой один. И Вадим прекрасно это понимал.

— Расскажи мне о нём, — поправил он одеяло, укрыв Ирку потеплее.

Она засмеялась.

— А я сейчас что делала?

— Расскажи мне о нём и о себе.

— Его бабка нагадала, что я выйду за него замуж, — она сладко зевнула и закрыла глаза.

Вадим улыбнулся: напрасно он думал, что она собиралась его щадить. Как бы не так!

— Конечно, хитрая карга соврёт — дорого не возьмёт. И гадалка из неё, как хрен из ваты. Но если хочешь — расскажу. Мы познакомились в пятнадцать лет… — начала она.

Рассказала про трагедию, что произошла с его родителями. Предупредила, что при Авроре они про Северова не говорят — совсем, никак, — чтобы Вадим, если что, не проболтался. Вспомнила, как изводила Петьку в школе, а тот только улыбался в ответ.

Вадим очень красочно себе представил, как первый раз Северов её поцеловал, и чем в итоге закончилось их жёсткое противостояние. Чем каждый раз заканчивалось, когда они оставались одни...

Нет, Ирка не призналась. На его допрос: «Он был твоим первым, да?» лишь рассмеялась, не ответив ни «да» ни «нет». Но что-то было в её смехе, из чего Вадим понял: угадал. Всё у них с Северовым было. Как она там сказала? Всё и ничего?

Да, возможно, что-то Вадим додумал, но он люто завидовал Северову, что тот знал Ирку так давно. Что был рядом, когда она взрослела. Пережил с ней переходный возраст, растущие сиськи, разбитые коленки, когда учил её кататься на велосипеде, ледяную воду реки, куда они бегали купаться летом. Болезнь мамы, неудачу с Питером, первую любовь, когда она безрассудно влюбилась в старшеклассника.

Как же Вадим жалел, что не он всё это время был с ней рядом.

Жалел и завидовал, хоть это было и глупо.

— Думаю, твоя Анфиса, тоже жизнь себе портила не специально, — после рассказа о своих, снова вернулась Ирка к его одноклассникам. — Но, увы, тебя она не любила. И замуж выскочила не тебе назло. Ей льстило твоё внимание, но она эгоистка. А эгоисты думают только о себе и собственном благополучии.

— Просто пыталась быть счастливой? — прижался губами к её горячему виску Вадим.

— Возможно. И, если бы у неё получилось, плевать она на тебя хотела. Но, увы, что-то пошло не так, и в своих неудачах она стала винить тебя. Ты разбил ей сердце, ты сломал ей жизнь, из-за тебя она плохо сдала, не поступила — ты виноват во всём. Кого-то винить всегда проще, чем брать ответственность на себя. Но это манипуляция. Ты ни в чём не виноват.

— Какая жалость, что у неё не получилось, — горько вздохнул Вадим. — Честное слово, я был бы очень рад, если бы она была счастлива. Если бы нашла себя, скажем, в материнстве или в чём-то другом. Удачно вышла замуж.

— А что у них с Макеевым? — вдруг спросила Ирка.

25

— С Лёхой? — удивился Вадим. — Насколько я знаю, ничего.

— Да? — не меньше него удивилась ведьмочка. — Просто он помогал ей с вещами, с переездом, не один раз, и это прозвучало как…

— Так у него транспортная компания, — ответил Вадим. — Он всем помогает с перевозкой.

— А, да? — снова удивилась Ирка, а потом отмахнулась: — Ну и чёрт с ними со всеми. Расскажи мне лучше про игру, над которой ты работаешь.

— У-у-у, это может быть надолго, — улыбнулся Вадим.

— Долгая сказка на ночь — самое то, что мне сейчас нужно, — она подложила под щеку ладонь.

— Ну-у-у…

Было так приятно, что она спросила. Что ей интересно, чем он занимается, чем живёт, что для него важно. Так трогательно, что Вадим не знал, с чего начать.

— В общем, — решил он особо не мудрствовать, — там начинается с того, что парня бросила девушка.— Его уволили с работы, в жизни полная жопа, он должен кучу денег, все считают его неудачником, и поскольку терять герою в принципе нечего, он соглашается на участие в научном эксперименте одного условно «сумасшедшего» учёного.

— Обожаю такие завязки. И в чём суть эксперимента?

— Убрать из памяти разрушительные для психики последствия травмирующего события.

— То есть учёный исходит из того, что всё у нас в голове?

Она положила под щёку его руку. Ткнулась носом в ладонь.

— Именно. Знаешь, что такое посттравматическое расстройство личности?

— Примерно.

— Это влияние травмы, которое длится всю жизнь. Условно, четвёртая стадия травматического стресса. Первая стадия — это сама травма, вторая — острое стрессовое расстройство, оно длится около месяца, третья — ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство, и четвёртая стадия — расстройство личности.

— То есть человек однажды получил травму и всю жизнь с этим живёт?

— Так формируется наш характер, а точнее изъяны в нём, — кивнул Вадим. — Но поскольку прошлое изменить невозможно, все события в нём уже произошли и в него не вмешаться, учёный решил изменить воспоминания о той ключевой ошибке, неудаче или трагедии, что стала причиной расстройства личности.

— Хм…

— Угу, — улыбнулся Вадим. — Человеческая память в принципе так устроена, что мы запоминаем произошедшее не так, как было на самом деле — запоминаем эмоции, мысли и ощущения. Поэтому участники одного и того же события обычно пересказывают его по-разному. Для кого-то «споткнулся и упал в лужу» — незначительный момент, через час он его уже забудет, а кто-то запомнит, как все вокруг смеялись, и будет бесконечно переживать свой позор, или какой-то другой шокирующий, неприятный момент, что окажет влияние на всю его жизнь.

— И этот учёный?

— Набрал добровольцев для участия в эксперименте по изменению памяти.

— Добровольцев, которым, если что-то пойдёт не так, терять в принципе нечего.

— Верно, — улыбнулся Вадим: она поцеловала подушечку его большого пальца. — Наёмного убийцу, приговорённого к смерти. Смертельно больную девочку. Оставшегося без ног бойца спецназа. Женщину, потерявшую мужа и детей. Девушку с уникальными способностями, что мечтает от них избавиться. — Он погладил ведьмочку по щеке. — Ну и нашего героя. Слышала, как иногда говорят: если бы я не опоздала на тот поезд, или свернула не на ту улицу, то всё сложилось бы по-другому?

— Да я и сама порой так говорю, — улыбнулась Ирка и отпустила из плена его руку.

— Вот цель эксперимента — изменить это ключевое событие в памяти и перезапустить цепь реакций, что оно вызвало. — Вадим поправил её распущенные волосы и подпёр голову. — Мы решили не идти по проторённому пути «Матрицы», «Эффекта бабочки», или «Дня сурка», где прокачивают героя в петле времени. Мы решили это всё совместить. Когда я только думал над этой идеей, условно я назвал её «Если бы меня спросили».

— Как?! — обернулась Ира, чтобы на него посмотреть.

— Ну это, знаешь, о вопросах, которые сам себе задаёшь, и сам отвечаешь.

— Ещё как знаю. Мы с детства играем с Роркой в эту игру, — посмотрела она так, что у него мурашки побежали по коже: с восторгом и удивлением одновременно.

— Правда? — подтянул её к себе Воскресенский.

— Прикинь, — улыбнулась она. Обняла его за шею, ткнулась носом. Вдохнула запах.

— И, если бы тебя спросили, какой момент жизни ты хотела изменить, что бы ты ответила?

— Ты же понимаешь, что в разные моменты, мы отвечаем по-разному на один и тот же вопрос?

— Как никто другой, — кивнул Вадим. — Можно сказать, что это главная фишка игры. Да и всей жизни. Секунду назад, казалось: зачем я взял эту чёртову машину, которую разбил? И если бы в тот момент меня спросили, что я хочу изменить, не задумываясь, ответил бы: никуда не ехать. Но уже через мгновенье понял, что тогда я не встретил бы тебя. И плевать уже на машину, лишь бы ты случилась в моей жизни. А о чём подумала ты? Сейчас?

— Однажды, очень давно, когда мне было тринадцать лет, мне нужно было приехать в школу на полчаса раньше. Я побоялась, что автобус пролетит мимо промежуточной остановки, той, что внизу, и не остановится, поэтому пошла наверх, на конечную. И там встретила человека… мальчишку, с рюкзаком за спиной, в наушниках, с книгой в руках, высокого, темноволосого, кучерявого, синеглазого, который сел на место справа у окна и которому, вангую, суждено стать легендой среди создателей компьютерных игр. Я много лет жалела, что тогда не опоздала, не села на другой автобус, не проспала. А совсем недавно поняла, что оказалась именно там, где должна была оказаться, и встретила того, с кем мне, видимо, не судьба разминуться.

— Не может быть, — покачал головой Вадим.

— Представь себе, — кивнула Ирка. — Мы целый год ездили в одном автобусе, а ты меня даже не запомнил. Но если бы меня спросили… я бы всё равно выбрала тебя.

Глава 7

26

Ночью ей снилось море.

Шипя, словно только что открытая газировка, оно накатывало на берег, лизало камни и разноцветное стекло под ногами, тихо уползало прочь.

Есть во Владивостоке такое место — Стеклянный пляж. Его берег, словно самоцветами, усыпан кусочками окатанного стекла. Говорят, много десятилетий в бухту свозили битую стеклотару и отходы местного фарфорового завода. Пляж, по сути, был продолжением городской свалки, но потом свалку закрыли, и с годами море превратило бухту в красивейшее место на побережье.

Ирка маленькой ездила туда с мамой и отцом. И на всю жизнь запомнила белозубую улыбку отца, звонкий мамин смех, солёные брызги на губах, стекло, похожее на драгоценные камни, и счастье, что она тогда испытала.

Полное, безмерное, безграничное счастье.

Именно с таким чувством она и проснулась.

Мокрая как лягушка, в комнате, пропахшей тяжёлым запахом перегара, рядом с безмятежно храпящим Воскресенским и совершенно счастливая.

Счастливая просто так.

Болезнь, конечно, так быстро не отступила, и все выходные Ирка в шерстяных носках и тёплой маминой кофте просидела дома. Вернее, на улице.

То с книжкой, то с телефоном, то с чашкой свежего куриного бульона в руках, укутанная в тёплый плед, она жмурилась на солнце, смотрела, как Вадим воевал с досками на веранде, мама развешивала выстиранное бельё, кошки безуспешно охотились на ярких птичек на старой груше. Слушала, как визгу шуруповёрта хриплым голосом подпевало радио, неизменно обещая: «Всё будет хорошо!» И как никогда, в это верила.

— Представляешь, — прикрыв глаза и подставив лицо солнцу, рассказывала она Авроре, — у игры бесконечное количество концовок, в зависимости от того, как поступит герой в той или иной ситуации, какие качества проявит и как себя поведёт.

— То есть он может в итоге одиноко уйти в закат, стать принцем воров или занять королевский дворец, если, встретив на светофоре старушку, переведёт её через дорогу, стянет кошелёк, или женится на этой престарелой наследнице трона?

— Именно так, — кивала Ирка, даже не сомневаясь, что подруга её поймёт. — Хотя, конечно, одного поступка для формирования характера героя маловато. Но главное в игре даже не зрелищность, потрясающая графика, летающий движок и прочая обязательная хрень, — охотно делилась Ирка, частично повторяя слова Воскресенского, частично озвучивая собственные ощущения: он позволил ей заглянуть в вертикальный срез — образец презентации, позволяющий увидеть игру из первых рук. — Главное, — тебе понравится, Рора! — её образовательность.

— Образовательность игры? — удивилась Аврора.

— Да, они всё делают по-настоящему. В команде есть даже профессиональный психиатр, который следит за достоверностью персонажей. Какими бы девиациями ни хотели наградили героя создатели, если он «друг всем», то не должен вносить в список дел «послать бывшей зловонную бомбу». В штате сотрудников есть врачи, которые по ходу игры учат, как вести себя в снежном завале, что при укусе змеи обязательно отсосать яд, кровоостанавливающий жгут нужно накладывать выше раны и что будет, если это сделать неправильно. Плюс в игре несколько тысяч исторических личностей, от Иисуса Христа до Гитлера, причём они введены так, что, можно узнать совершенно потрясающие достоверные, но неизвестные факты их биографии. Например, оказавшись в лаборатории Николы Теслы, встретить Марка Твена, с которым они дружили, прогулявшись по Лондону с Льюисом Кэрролом, подумать, а не он ли был Джеком-Потрошителем — они жили в одно время в одном месте, и в своём дневнике, который семья писателя потом уничтожила, постоянно каялся в некоем грехе. Или, например, попасть в имение лорда Байрона в разгар встречи со сводной сестрой, которую тот совратил.

— Августа была ему вовсе не сводной, — поправила Аврора, — она была его старшей сестрой по отцу, но Байрон подсел на порочную кровосмесительную связь как на наркотик: с одной стороны, был безумно влюблён и счастлив, а с другой, считал, что должен совершить что-то ужасное, что делало его сверхчеловеком, презирающим мораль и живущим по собственным законам. Он был крайне, просто чудовищно испорченным, этот лорд Байрон. Хм, пожалуй, я бы хотела поиграть в ту игру, — добавила она задумчиво.

Ирка хрипло засмеялась, потом закашлялась. Хлебнула липовый чай с мёдом, смягчить горло.

— А ещё в игре реконструирована большая часть исторических событий, и подгружены около сотни книг в виде локации, то есть в каждую можно зайти.

— В смысле пойти вместе с Раскольниковым убивать старушку или потанцевать с Наташей Ростовой на балу?

— Угу, — кивнула Ирка.

— Господи, это же титанический труд и, наверное, безумно сложно.

— Это безумно интересно, Рора. Особенно, как всё это вплетено в сюжет. Когда герой, например, оказавшись в тюремной камере, может выбрать одну из двух книг. А из-за того, какую выберет и до какого момента дочитает, события его жизни будут развиваться по-разному.

«А ещё, — подумала про себя Ирка. — Рабочее название игры было «Если бы меня спросили».

Глядя в тот момент в одухотворённое лицо Вадима Воскресенского, в его глаза, горящее идеей и своим проектом, Ирка поняла две вещи.

Во-первых, он точно добьётся всего, о чём мечтает — люди, которых настолько вдохновляет их работа, становятся успешными вопреки всему. Каким бы глупым ни казался замысел скептикам или бывшим подружкам (икай, сука Нора!), они любят то, что делают, остаются верны себе, как бы сложно ни было, не сдаются и побеждают.

А во-вторых, Ирка поняла, как это выглядит, когда находишь своего человека.

Когда ничего не зная о тебе, он говорит знаковые для тебя вещи.

Когда вдруг понимаешь, что вы — две половинки одного целого. Вы — нашлись.

Ирка беззаботно болтала с Авророй, чесала за ухом запрыгнувшую на колени кошку, смотрела, как преображается веранда, и гнала мысли о том, что с Вадимом на двоих у них остался всего один день.

27

— Я заказал билет, — сказал ей Вадим в обед. — Точно не хочешь поехать со мной?

— Конечно, хочу, — Ирка развела руками. — Но ты знаешь, что я тебе отвечу.

Безмятежную субботу сменило воскресенье, уже отравленное близостью понедельника.

А в понедельник Воскресенский улетел, и, словно забрал с собой хорошую погоду — пошёл дождь со снегом.

Вечером они попрощались. Без слёз и истерик, можно сказать, буднично, словно он, как всегда, пошёл домой и завтра они снова увидятся.

С утра, едва улетело её последнее сообщение и его самолёт оторвался от земли, зарядил проливной дождь, превратив сухие улицы в реки грязной воды.

К обеду мягкими рыхлыми хлопьями повалил снег.

Осипшим голосом отвечая на звонки, Ирка смотрела, как за окном лето резко сменилось зимой, и ждала Воскресенского-старшего, который на работу пока не явился.

Нет, она не расхотела сказать ему про Вадима, про аварию, про всё, что она думает о нём, как об отце и даже, если потребуется, перегрызть глотку его жене. За Вадима она была готова перегрызть глотку любому, просто пока ей не дали повод.

Как она ни сопротивлялась и себя ни уговаривала — не любить его было сложнее, чем любить.

И она любила.

— Одевайся, поедешь со мной, — сказал ей владелец компании «Гедеон» с порога, стряхнув с густых коротко подстриженных волос снег.

— Как скажете, — буркнула Ирка, натягивая короткую кожаную куртку поверх длинной тёплой толстовки с капюшоном.

Конечно, она не спросила, куда они едут. Но не могла не заметить ни его задумчивость, ни залёгшие между бровей две симметричные хмурые морщинки, ни то, как нервно, резко, даже опасно он ведёт машину, сбрасывает звонки, не желая говорить.

Когда машина остановилась у центрального парка и Воскресенский, посмотрев на часы, решительно пошёл вниз к набережной по широкой лестнице, Ирка молча пошла следом.

Под ногами хлюпала снежная жижа. В лицо летел снег.

Они остановились у билетных касс — единственные посетители заснеженного парка, не считая двух женщин с колясками, но эти гуляли в любую погоду — здоровье ребёнков превыше всего.

Борис Викторович кому-то звонил, смотрел на часы, злился.

— Мы кого-то ждём? — спросила Ирка. Короткая куртка была не самой лучшей защитой от непогоды.

— И этот кто-то, чтоб его, стоит в пробке, — заботливо отряхнул Воскресенский снег с её плеч, натянул поглубже капюшон. — В общем, опаздывает.

— Может, вернёмся в машину? — поплотнее обхватила она себя руками, подозревая, что сляжет завтра окончательно, если ещё и ноги промочит.

— У меня есть предложение получше, — показал Воскресенский на медленно вращающееся колесо обозрения. Снова посмотрел на часы, потом на кассы.

— Десять минут круг, — вернулся он с билетами. — И, если засранец не успеет, его проблемы, ждать не будем. Дел сегодня невпроворот.

В закрытой кабинке и правда оказалось теплее. И суше. И ветер не задувал. И снег не шёл.

— Держи-ка, — щедро снял с себя пальто Борис Викторович и завернул в него Ирку.

Она ни разу не каталась на новом колесе обозрения в стеклянной кабинке. А со старого помнила шаткие креслица, ненадёжный ремень и тошноту, что вызывал у неё вид сверху.

— Боишься высоты? — догадался Воскресенский, когда, закутавшись в его пальто, она сползла пониже на мягком диванчике, стараясь не смотреть по сторонам.

В кабинке, что даже не шелохнулась, когда он по ней ходил, диванчиков было два, напротив друг друга, широких, новеньких, приятно пахнущих химией и свежей уборкой, как в салоне новой машины.

— Не боюсь. Ни высоты, ни змей, ни пауков. Ни бога, ни чёрта. Просто голова кружится.

— Хм… — мрачно усмехнулся Борис Викторович. — Значит, ни бога, ни черта? А так и не скажешь. Красивая, умная, с характером. Кто-то из них за тобой явно приглядывает. Только кто?

Ирка пожала плечами.

— Говорят, господь любит атеистов — они не грузят его своими проблемами.

— Справедливо, — снова хмыкнул он и отвернулся к стеклу.

Из-под ног медленно уходила земля, люди и здания становились всё меньше, река — всё шире, всё безбрежнее, расстилаясь до горизонта. Лёд ещё не прошёл, но в прогалинах уже чернела вода.

— Это что за?.. — оторвался от созерцания окрестностей Воскресенский, когда, немного не добравшись до крайней верхней точки, колесо вдруг вздрогнуло и остановилось.

— Э-э-э… — оглянулась по сторонам Ирка. И сначала подумала, что ему показалось, но потом поняла — нет, колесо действительно стоит. Она посмотрела на лампочку, что до этого казалась ей солнечным бликом на потолке. Блик исчез. — Такое ощущение, что вырубили свет.

— Погоди-ка, — достал телефон Борис Викторович. — Сёма, что за хрень у тебя тут происходит? — коротко объяснил он ситуацию в трубку.

Неизвестный Ирке Сёма, видимо, обещал разобраться и перезвонить.

Так и сделал, спустя несколько беспокойных минут ожидания в замершем колесе обозрения.

Ирка обратила внимание, что свет погас на всей территории парка, насколько та просматривалась сквозь снег, и собеседник Воскресенского подтвердил её опасения.

— Авария? На электросетях? — переспрашивал Воскресенский. — А какой-нибудь аварийный генератор или хрен знает, что у вас предусмотрено на этот случай?.. Да уж будьте добры, запустите. Я не могу просидеть здесь весь день… Да, жду, — отключился он и посмотрел на Ирку. — Согрелась?

— Да, спасибо!

— Сиди, сиди, — жестом остановил он её попытку снять пальто. — Похоже, мы тут надолго.

28

Борис Викторович снова посмотрел на экран телефона, видимо, собирался ещё кому-то позвонить, полистал список пропущенных звонков.

— А Сёма это?.. — спросила Ирка.

— Тот, с кем мы должны были встретиться. Владелец этого грёбаного колеса, — ответил Воскресенский, не отрывая глаз от телефона. — У них с арендой возникли проблемы. Вот, хотели встретиться на месте, обговорить, посмотреть.

— Ясно, — кивнула Ирка.

— Чёрт! — откинулся он к спинке кресла. — Как день начнётся, называется, так всё и идёт наперекосяк. Ты как? — посмотрел он на Ирку. — Голова не кружится? Не тошнит?

Всё же он был чертовски заботливый, этот Воскресенский-старший, и этим Вадим был сильно на него похож. Тот тоже по сто раз на дню спрашивает: «Тебе удобно? Чего-нибудь хочешь? Что-нибудь принести?» Плечи помассирует. Подушку подоткнёт. Дверь придержит. Руку подаст.

Так быстро привыкаешь к этой ненавязчивой предупредительности.

Так быстро они привыкли, что Вадим с ними, что даже мама по нему скучала.

Вадик ей перед отъездом и дров натаскал, и вёдра с углём занёс, даже щепок на растопку наколол, словно знал, что топить ещё придётся. И мама всё утро вздыхала, кто ж ей полочку теперь прибьёт, а ещё она засохшую яблоню хотела спилить.

Почему-то эта простая забота была дороже всего. Не рестораны и подарки, не широкие жесты и красивые слова, а тёплый ужин, вопрос «Как прошёл твой день?» и желание услышать ответ.

— Нормально, — пожала плечами Ирка на вопрос Бориса Викторовича.

— Нормально, — передразнил он. И вдруг засмеялся. — Застрять на колесе обозрения! Кому расскажешь, ведь не поверят.

Ирка усмехнулась. Она согрелась и её мучительно тянуло в сон, да и погода соответствовала.

Она закрыла глаза, сквозь дрёму слушая, как Воскресенский орал в трубку: «Чтоб тебе внуки в кашу срали!» и грозил иском Сёме, чьи работники так и не смогли завести аварийный генератор, но как-то уже беззлобно, хоть и эмоционально.

А потом резко сел.

— Ну, рассказывай, — сказал он Ирке, приоткрывшей один глаз.

— Что рассказывать? — удивилась она.

— Всё. Что ты делала в моём офисе в тот день, когда я тебя нанял?

— У вас же… собеседование было назначено, — подняла она голову. Сон как рукой сняло.

— Что ты пришла не на собеседование, это и ежу ясно, — откинулся к спинке Борис Викторович, закинул ногу на ногу.

— Икать и какать! — всплеснула руками Ирка. — Так какого ж вы тогда, такой прозорливый, меня оставили? Ещё и зарплату пообещали такую, чтобы я не сорвалась с крючка.

— Очень правильное слово — не сорвалась, — смотрел он на неё в упор. — Потому что мне тоже от тебя кое-что нужно, поэтому и оставил. Но сначала ты. Итак, Ирина Лебедева, ты пришла ко мне в офис, чтобы… — он приподнял открытую ладонь, давая ей слово.

— Чтобы сказать, что ваш сын не виноват в аварии, — не видела она смысла врать. — Это я поскользнулась на обледеневшей дороге и упала, а он, чтобы на меня не наехать, вывернул руль и врезался в дерево и по ходу снёс забор.

Приподнятые брови Воскресенского-старшего приятно было видеть.

Вот то-то! А то раскомандовался тут!

— Серьёзно? Ты пришла в адвокатскую контору, чтобы заступиться за моего сына?

— Я пришла не в контору, а лично к вам. Он же ваш сын, а не конторский, правда?

— Хм… — выглядел он явно озадаченным. — А я наивно думал, ты меня уже ничем не удивишь. Но ты… — он развёл руками.

— И ещё одно уточнение. На тот случай, если то, что вам от меня нужно, подразумевает какие-то особые услуги или задания. Я девушка вашего сына. У нас… отношения.

Воскресенский-старший присвистнул.

— Вот это новость. А ты вообще в курсе, что он улетел?

— Я в курсе. А о чём подумали вы? Зачем, по-вашему, я пришла?

— Ну как тебе сказать, — смотрел он на неё так, словно первый раз видел. — Я подумал, ты пришла в надежде, что я возьмусь вытащить из тюрьмы твоего отца. У него ведь пожизненное?

Ирка разочарованно скривилась.

— Не менее наивно я надеялась, вы пойдёте дальше, чем наведёте справки, — усмехнулась она. — Отправите кого-нибудь за мной следить, нароете что-нибудь интереснее, чем беглый зек.

— Он ещё и беглый? — сделала вид, что удивился Воскресенский.

— Угу, восемь ходок, семь побегов, — мрачно пошутила Ирка. — Только отец имеет право просить об условно-досрочном освобождении не раньше, чем по истечении двадцати пяти лет отбытия наказания, а он ещё и половину не отсидел. Вряд ли вы сможете ему помочь, Борис Викторович.

— Ну почему же, — открыл Воскресенский свою неизменную папку из дорогой потёртой кожи, что всегда носил с собой. — Я ознакомился с делом. Он же катала, твой отец? — вытащил Борис Викторович какой-то лист, видимо, копию протокола.

Вряд ли документ действительно был ему нужен, и владелец адвокатской конторы «Гедеон» чего-то не помнил, но разговаривать, глядя в бумаги всегда проще, чем глядя в глаза собеседнику.

— Мошенник, игрок, карточный шулер. Элита уголовного мира, — сказал он. — А тут побег и убийство случайной женщины. Грубо, неопрятно, глупо. Его явно подставили.

— Никто в этом и не сомневался, — скептически хмыкнула Ирка. — Только почему у меня такое ощущение, что вы меня сейчас пытаетесь заинтересовать?

— Потому что ты чертовски умная девочка, Ира Лебедева, — усмехнулся Воскресенский и убрал на место свои бумажки, — с редкостно развитым критическим мышлением в столь юном возрасте. Но козырей у меня, увы, больше нет. Даже не знаю, что и делать. Я думал, для тебя это будет хорошим аргументом согласиться, — отложил он папочку.

— Кто ж сразу заходит с козырей, господин Великий Адвокат, — усмехнулась Ирка. — Хотя могу подсказать один проверенный способ, — она сняла его пальто. Становилось жарко. — Просто попросите и, возможно, я помогу. Смотря что вам от меня, конечно, надо. И если я откажусь или окажусь бесполезна, вы ничего не будете должны. Я слушаю, Борис Викторович, — повторила она его жест открытой ладонью.

И хорошо, что ничего не ждала в ответ. Угадать, что он скажет, она бы не смогла при всём желании.

29

— Мне нужно, чтобы ты подружилась с моей женой, — ответил Борис Викторович. — И кое-что для меня узнала.

Ирка удивлённо приподняла брови.

— Да, да, не удивляйся. Никто не умеет лучше женщин хранить свои секреты. Я даже женился ради одного из них, но так ничего и не добился.

— Никто не умеет лучше женщин хранить свои секреты, особенно от других женщин, — ответила Ирка. — Особенно от новых подруг. Мы и дружить-то, говорят, не умеем. А тут и вовсе с вашей женой по разные стороны баррикад.

— Да, ты же девушка моего сына, — вздохнул он. — А у них отношения сложные.

Она развела руками, так и не сумев прочитать, что за эмоции отразились на его лице. Сожаление? Сострадание? Сочувствие?

— Это прискорбно, — вздохнул он, словно ей в ответ.

— Для него, для неё или для вас?

— Для тебя, Ирина Лебедева, для тебя. Я уже давно ничего не жду от сына, и вряд ли он сможет меня ещё сильнее разочаровать, а вот у тебя всё ещё впереди. И, боюсь, ты ошибёшься, обожжёшься и будешь жестоко обманута в своих ожиданиях на его счёт.

— Для отца вы не слишком категоричны?

— Поверь, это я тебя ещё щажу, — покачал он головой. — Хотя моя любимая женщина со мной не согласилась бы, так же, как и ты. Я же правильно понял, что ты собралась его защищать?

— До последнего вздоха, — уверенно кивнула Ирка.

— Как знакомо, — горько усмехнулся он. — Именно до последнего вздоха она его и защищала.

— Ваша жена?

— Да, моя жена, мать моего сына и единственная женщина, которую я люблю и никогда не перестану любить. Она умерла девять лет назад, но я, к несчастью, однолюб, а смерть, увы, ничего не меняет. Человека нет, а чувства остаются — вот такая жестокая ирония.

Он потёр лицо, словно раздумывал над каким-то сложным решением.

Побарабанил пальцами по сиденью. Упёрся локтями в колени и посмотрел на Ирку.

— Давай я тебе просто расскажу. Мне кажется, сейчас это важнее, чем те планы, что я строил на тебя изначально. Да, да, у меня были на тебя планы, и не самые невинные. Ты права: не просто так я назначил тебе такую зарплату. Не смотри на меня осуждающе.

— Я постараюсь, — честно пообещала Ирка.

— Мне, конечно, трудно будет объяснить некоторые вещи столь юной девушке.

— Почему? Я слышала, быть взрослым — это постоянно хотеть лежать и денег. Если это так, я точно взрослая.

Борис Викторович улыбнулся.

— Всё верно, но если без шуток, некоторые вещи начинаешь понимать лишь с годами, с опытом, тяжёлым и прожитым лично. Но раз уж мы тут всё равно застряли неизвестно насколько, — оглянулся он на словно накрытый белым покрывалом город внизу, — я попробую тебе объяснить. А ты уже сама сделаешь выводы.

— Договорились, — кивнула Ирка.

— Лет до трёх, Вадим, пожалуй, был обычным ребёнком, — тепло улыбнулся Воскресенский, откинувшись к спинке. — Активным, непоседливым, шустрым и очень солнечным — улыбчивым, добрым, послушным. То есть он, конечно, баловался, как и все, иногда плакал и капризничал, но с ним никогда не было проблем, если нужно было, например, выпить горькое лекарство, или открыть рот у стоматолога, или встать рано утром. Когда кто-то рассказывал нам с женой, как трудно уложить ребёнка спать или накормить, мы не понимали — у нас никогда не было таких проблем. К сожалению, были другие. — Он развёл руками. — Мы очень хотели второго ребёнка. Не сразу, когда Вадик подрастёт. Но когда он подрос, оказалось, что второго ребёнка жена выносить не сможет.

Воскресенский глубоко задумался, видимо, мысленно возвратившись в прошлое.

Ирка молча ждала, не задавая вопросов.

— Я не буду грузить тебя медицинскими терминами и диагнозами, всё это в принципе уже неважно, — посмотрел он на Ирку, — просто хочу, чтобы ты понимала: когда у Вадима проявились первые признаки одарённости, он начал читать, считать, интересоваться химическими формулами, увлекаться астрономией, моей жене поставили неутешительный диагноз, который означал, что он наш единственный ребёнок. А когда он ещё и начал проявлять способности и учителя наперебой стали говорить: вам нужно отдать его в музыкальную школу, на рисование, на танцы, в спорт, — конечно, она посчитала своей святой обязанностью — дать ему всё, что потребуется.

Борис Викторович стряхнул с брюк невидимую соринку, расстегнул пиджак и уставился в окно.

— Одарённый ребёнок — это всегда на пятьдесят процентов дар, а на пятьдесят — заслуга родителей, любила повторять моя жена. Это сильный, крепкий росток, но станет ли он столь же прекрасным цветущим растением или зачахнет и не раскроет ни одного цветка, зависит от того, будем мы его держать в тёмном углу или на солнечном подоконнике, как будем ухаживать.

«Засохшие оливковые деревья в кадках, что привёз Вадим, вполне наглядное подтверждение её теории», — подумала Ирка.

— И она, не жалея сил, читала с ним книги, учила иностранные языки, возила по преподавателям, секциям, кружкам. Моя задача была зарабатывать на всё это деньги, — усмехнулся Воскресенский. — И, слава богу, я справлялся. У нас была очень дружная семья. Я поддерживал жену, она меня. Но беда пришла, откуда не ждали.

— Она заболела?

— Нет, это нас ждало впереди. А тогда у Вадима резко начал портиться характер.

30

Его отец тяжело вздохнул. Глубоко. Устало. Горестно.

— Восхваление, превозношение и восхищение его способностями плюс безмерное обожание матерью, которая буквально растворялась в нём, привело к тому, что он становился самовлюблённым, заносчивым, высокомерным.

— Наверное, трудно быть незаносчивым, когда в семь лет разбираешься в вещах, в которых некоторые взрослые и за всю жизнь не разберутся. Объективно начинаешь смотреть на всех свысока, — пожала плечами Ирка.

— Хорошо, что ты его защищаешь, — кивнул Борис Викторович. — И, наверное, ты права. Вы обе правы: его мать вела себя так же. Говорила, я жесток, потому что у мужчин нет отцовского инстинкта, для нас нет разницы: ребёнок, взрослый, старик, отец, сын — это категории нравственные, а в принципе мы ко всем особям одного с нами пола относимся как к самцам и со всеми пытаемся конкурировать. Кто кого.

— А вы были жестоки?

— Возможно. По моему мнению, я всего лишь пытался научить его проигрывать, а в итоге стал худшим врагом единственному сыну. Да, я не уступал, не поддавался, не делал скидок на его возраст и способности. Но интеллект — не весь человек. Ребёнок должен развиваться физически, должен сталкиваться с трудностями, воспитывать характер. Он должен делать не только то, что ему легко даётся или нравится. Развиваться можно, только познавая мир во всех его красках и проявлениях. Игры, общение со сверстниками, синяки и ссадины, обиды и разочарования важны не меньше, чем похвала и восхищение, — взмахнул он руками. — Не спорю, возможно, я что-то делал не так, раз мои усилия научить его падать воспринимались как унижение и желание самоутвердиться. Возможно, я ревновал. Я самец, так и есть, и я боролся за внимание жены с собственным сыном, — он дёрнул головой, — это мне потом уже объяснил психоаналитик. Тогда я делал что мог и как мог, и как мне казалось, делал правильно.

— Не думаю, что вы были сильно неправы, что бы ни говорил этот аналитик.

— Ты добрая девочка, — усмехнулся он.

— Это всё не в меру развитое критическое мышление, — улыбнулась Ирка. — А что Вадим?

— Тоже косячил по полной. Но я не буду, как старый сплетник, рассказывать по его грехи, некрасивые поступки и наши ссоры. Мне тяжело об этом вспоминать, да, по сути, всё это уже неважно. Важно, что мы перестали находить общий язык. Со сверстниками ему было скучно, дети постарше считали его выскочкой и презирали. И, знаешь, он должен быть мне благодарен, что я сумел убедить жену не лишать его детства и заканчивать каждый класс, соответствующий его возрасту. Не экстерном, не в 12 лет — в МГУ, а как все — в семь лет в первый класс и отучиться как положено.

— Я думаю, он благодарен. Ведь он всё это перерос. Сейчас он совсем не такой. Я думаю, в том числе, это и ваша заслуга.

— Может быть. Мне не нужны заслуги, я пытался не потерять сына. Но потом жена заболела…

— И стало ещё хуже?

— Да. Мы не могли сказать ребёнку, что мама умирает. Что шансов нет, поэтому она неделями лежит в больнице, поэтому стала такой слабой, носит парик и у неё ни на что нет сил. Мы и сами не хотели верить, что лейкоз — это приговор. Искали донора, кололи лекарства. Облучение, химиотерапия, пересадка костного мозга — через всё прошли. Тогда он как-то незаметно и повзрослел.

— Ну он и вырос.

— И наконец, нашёл то, что ему действительно нравится — информатика, программирование, компьютерные игры, нашёл клуб единомышленников, где не обращали внимание на возраст. До этого он чем только не увлекался. Говорят, это самая опасная ловушка для одарённых детей — выбрать. Им всё даётся легко, они легко обучаемы, но к чему лежит душа, ещё не понимают. А вторая ловушка — социальная изоляция. Для сверстников они слишком умные, их ставят в пример учителя, они служат образцом для подражания и зависти. Все остальные дети на их фоне, грубо говорят, выглядят дебилами, а мягко говоря, неуспешными, а это очень раздражает, поэтому с одарёнными детьми никто не дружит. Ну а для парней постарше Вадим был слишком мал, чтобы делиться с ним своими подростковыми заботами. Девочки, первые сигареты, первый алкоголь и прочие глупости — до них он ещё не дорос.

Его отец снова вздохнул.

— Глупости тоже важны, — посмотрела на него Ирка, — они часть взросления.

— Согласен. Вадиму повезло, что девочки стали интересоваться им сами, это всё и изменило. Он не закончил жизнь самоубийством, как многие гении, не стал сумасшедшим учёным, озабоченным лишь наукой — адаптировался, научился скрывать свои способности, по крайней мере, не выпячивать, не стал ими одержим. Хотя до сих пор частенько умничает, занудствует и высокомерит.

— В общем, его спасли девчонки, — улыбнулась Ирка. — Но у вас с сыном всё расстроилось окончательно, когда в вашей жизни появилась другая женщина?

Борис Викторович посмотрел на часы.

— И сколько ещё мы будем здесь сидеть?

Говорить о «другой женщине» ему словно не хотелось.

— Видимо, пока не дадут свет, — пожала плечами Ирка.

— Видимо, — сполз по сиденью вниз Воскресенский, достав ногами до Иркиного диванчика.

На его лицо вернулось усталое, измученное выражение.

— Будете? — достала она из висящей через плечо сумки шоколадный батончик.

— А воды у тебя, случайно, нет?

— Конечно, есть, — достала полулитровую пластиковую бутылку. — В неё можно будет, если что, и пописать.

— Надеюсь, до этого не дойдёт. Иначе эта чёртова аттракционная компания получит такой иск, что продаст своё чёртово колесо, чтобы расплатиться.

— Страшные вы люди, адвокаты, — улыбнулась Ирка.

— Сам себя боюсь, — улыбнулся Воскресенский. Выпил залпом половину воды, вытер ладонью губы, совсем как Вадим. Закрутил крышечку, подал бутылку. — Считаешь, она мне не подходит? — неожиданно спросил он, имея в виду Ольгу Александровну.

31

— О, не мне судить, — благоразумно подняла Ирка руки, словно защищаясь.

— Скажи, скажи, — усмехнулся Воскресенский. — Её ведь все ненавидят. Большинство считает, что она меня околдовала. Меня даже собственный сын презирает за связь с ней, так что вряд ли ты меня чем-то оскорбишь или расстроишь.

Да, Ирка тоже не понимала, как такой умный, сильный, интересный мужик мог выбрать в жёны такую пустышку — вздорную, склочную, злую бабу, да ещё позволял ей вить из себя верёвки. Но здравый смысл подсказывал: не всё, что думаешь, следует говорить, даже если просят.

— У меня недостаточно информации, чтобы делать выводы, Борис Викторович, — пожала она плечами. — Пока всё, что я видела: она красивая и она сука. А всё, что слышала — не в её пользу. Она врёт, манипулирует, держит в страхе половину вашего офиса. Она вбила между вами с Вадимом клин и умело расширяет эту пропасть. Это не делает ей чести, но вряд ли она стремится к тому, чтобы её все любили, главное — как относитесь к ней вы. А вы на ней женились, вместе почти десять лет, и, кажется, вас всё устраивает. Так, может, она всё делает правильно?

— Да, любовь — чувство иррациональное, и оно заставляет нас совершать глупости, за которые потом приходится очень дорого платить, — кивнул Воскресенский.

Ирка подумала, что, говоря о любви, он имел в виду ту единственную женщину, что любит до сих пор — маму Вадима, а вовсе не свою нынешнюю жену, но как знать.

— Я тут позволю себе поспорить, — ответила она. — Главное ведь не цена, главное — жалеем ли мы об этих глупостях. И если не жалеем, то какая разница, что мы потеряли, важнее — что приобрели.

— Обычно ты более цинична и язвительна, — усмехнулся он. — Расстроена, что Вадим улетел? Скучаешь?

— Очень. Хотите об этом поговорить? — улыбнулась она.

— Нет, не хочу. Он не вернётся, Ир, — покачал головой Борис Викторович. — Придумает тысячи причин, найдёт сотни отговорок, и все они будут казаться тебе убедительными, но в итоге ты будешь винить себя, гадать, что сделала не так, а факт останется фактом — он не вернётся.

— Поспорим?

— Хм… — оживился Воскресенский. — На что?

— На то, чего вы хотите больше всего, конечно.

— Ты не можешь вернуть мою жену, — хмыкнул он.

— Но я могу найти то, что вы ищете. И найду. По крайней мере, постараюсь. И если он не вернётся, сделаю это безвозмездно. Но если вернётся, и не просто так по делам, а ради меня… будете должны.

— Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах я бы не поставил на своего сына, даже в той области, где он разбирается лучше всех, а уж уповать на его верность данному слову, я бы не стал даже под наркотой.

— Ну, дело ваше. При других условиях я даже задницу не подниму.

— Вот ты… — покачал он головой.

— Да, я такая. Я тоже красивая сука и тоже знаю, чего хочу.

— И чего же ты хочешь?

— Чтобы вы хоть раз поверили в своего сына.

— Господи, да вы знакомы… сколько? Две недели? — взмахнул руками Воскресенский. — И ты уже в нём не сомневаешься?

— Ну кто-то же должен в него верить. У каждого человека должен быть такой человек. Так пусть у него буду я. В конце концов, вы ничего не теряете.

— Ты не представляешь, что я могу обрести, если у тебя всё получится.

— Ну тогда решать вам. Так что, по рукам?

— Погоди, погоди, а если он вернётся, и я окажусь не прав, что я буду тебе должен?

— Ну, вы знаете. Будете должны мне одно трудное дело, бесплатно.

— А если я проиграю?

— А если я ничего не найду?

— И почему ты не родилась на двадцать лет раньше? — покачал он головой. — Хрен ты была чей-то, Ирка. Только моей. И хрен я бы отдал тебя Вадиму, если…

Где-то внизу на улице что-то загудело. Кабинка вздрогнула. На потолке загорелся свет.

Чёрт, как не вовремя!

— Ну слава богу! — выдохнул Воскресенский.

— Если бы, что? — уточнила Ирка, когда они поехали.

— Если бы он был не мой сын. С сыном я бы конкурировать не стал, что бы там ни говорили.

— Потому что детям всё самое лучшее? — улыбнулась она.

— Потому что он бы мне проиграл. Такие, как ты, случаются раз и на всю жизнь. Надо быть полным дебилом, чтобы этого не понять, — Воскресенский упёр локти в колени, поскрёб щетину на подбородке и уставился себе под ноги. — И он будет полным, если разобьёт тебе сердце.

— Так что мне искать? — спросила Ирка, когда они взяли курс к земле.

— Вадим этого не знает и знать не должен. И никто не должен, — предупредил он.

— О, в этом можете не сомневаться, — застегнула она куртку.

Воскресенский кивнул.

— В качестве ремарки. Я никогда не изменял своей жене. Особенно когда она болела. Никогда. То, что слышал Вадик, было не тем, о чём он подумал. Ольга видела, что он вернулся, что стоит, подслушивает у кабинета, и решила его смутить, начала стонать, скрипеть столом. Что это вовсе не безобидная шутка, я понял слишком поздно — он уже убежал, когда я открыл дверь. Это о фактах. А теперь к делу.

Он выпрямился. Застегнул пиджак на верхнюю пуговицу.

— Я обязан этой женщине тем, что моя жена прожила лишних три года. Ольга была донором костного мозга для неё. Мы очень долго искали донора, чудом нашли, с трудом уговорили приехать. И я согласился на все её требования, вплоть до смены гражданства. В том числе, что возьму её к себе на работу. Я согласился бы и на большее, на всё что угодно, лишь бы моя жена жила. Клянусь, на всё. И думал, что именно так и сделал. Чего я не ожидал, что она окажется хитрее и найдёт самое слабое место моей жены.

32

— Что же она ей пообещала? — внутренне сжалась Ирка, не ожидая ничего хорошего.

— Что выносит нашего ребёнка, — выдохнул Борис Викторович. — И жена отдала ей свои яйцеклетки, которые сдавала ещё до химиотерапии. Я узнал об этом накануне её смерти. Пытался оспорить права другой женщины на биологический материал жены. Но наши законы не совершенны: юридически это теперь её яйцеклетки. Ничего у меня не вышло.

— Так она беременна вашим с женой ре… — Ирка округлила глаза, но Воскресенский остановил её рукой, давая понять, что нужно дослушать.

— Я не смог забрать и даже не знаю, где она их хранит. Было пять соломин по три-пять яйцеклеток в каждой. Четыре соломины уже разморозили, в каждой выжило всего по одной яйцеклетке. Четыре эмбриона, четыре подсадки. Два выкидыша, одна замершая беременность, когда плод пришлось удалить, и предпоследний, четвёртый эмбрион тоже не прижился. У меня остался один шанс. Одна соломина и последняя попытка.

— Простите, я не очень понимаю, раз четвёртый эмбрион тоже не прижился, значит, она не беременна?

— Она думает, что я этого не знаю, а я поддерживаю её иллюзию.

— Но зачем в принципе вашей нынешней жене чужие яйцеклетки?

— Потому что своих детей у неё быть не может, но выносить ребёнка теоретически она могла бы. В чём, честно говоря, я уже сомневаюсь, несмотря на уверения врачей.

— Так они, выходит, поменялись? Ольга вашей жене — костный мозг, ваша жена ей — яйцеклетки.

— Выходит, — коротко кивнул Воскресенский. — О чём и как они договаривались, я не знаю.

— Но она ведь может оплодотворить яйцеклетку вашей жены и другим донором спермы?

— Поэтому я на ней и женился. Но всё так чертовски запуталось. И тянется уже столько лет.

«Или другая женщина могла бы выносить их с женой ребёнка, если у него будет её яйцеклетка. Тогда он избавится от этой, хитрой, жадной и расчётливой твари. Чёрт, вот чего он хочет! Вот чего она так боится», — стояла с открытым ртом Ирка.

— Почему вы не рассказали Вадиму, как есть? — очнулась она. — Неужели он бы не понял?

— Когда? В десять лет? В пятнадцать? После смерти матери? Родители разве имеют право обсуждать свои проблемы деторождения с ребёнком?

— Но он уже давно вырос.

— Именно на это я и надеялся. Поэтому позвал, чтобы переписать на него дом. В надежде, что мы наконец, найдём общий язык, что сумеем поговорить. Что он меня услышит, поймёт, простит в конце концов. Но вышло только хуже. Мы окончательно поругались. Он сказал, что нет смысла больше и пытаться. У него своя жизнь, у меня — своя. Я выбрал бабу, а не сына. Откровенно говоря, это моё право, как и Вадима — считать, что у него больше нет ни матери, ни отца. Как думаешь, если бы после этого я ему сказал, что хочу другого ребёнка, что всю жизнь мы мечтали ещё об одном мальчике или девочке, пусть не такой одарённой, — горько усмехнулся Воскресенский, — как бы он к этому отнёсся?

— Мда… ситуация… — развела руками Ирка.

Хрен его знает, как бы он к этому отнёсся. И теперь Ирка тоже не могла сказать ему правду.

Чёрт!

Кабинка поравнялась с землёй, им открыли дверь.

Борис Викторович вышел первый, подал Ирке руку. К нему бросился виноватый и взволнованный Сёма, оказавшийся солидным мужиком лет пятидесяти.

О чём они говорили, Ирка не слышала. Она стояла, задрав лицо к небу, ловила ртом снежинки и думала о том, как сильно нужно любить женщину, чтобы положить жизнь к ногам другой.

Жизнь, отношения с сыном, друзьями, коллегами. Наплевать на мнение всего мира, наступить на горло собственным желаниям, ради призрачной возможности прижать к груди их нерожденного ребёнка, увидеть её глаза в его взгляде, узнать её улыбку, её черты…

Ирка вытерла с лица то ли растаявший снег, то ли непрошеные слёзы.

Говорить о любви могут многие, но вот так каждый день, каждую ночь девять лет помнить о том, ради чего всё это затеяно и не отступить, не сдаться, не дрогнуть, как бы трудно ни было, молча с этим жить, помнить и верить — единицы. Да что там, наверное, он один такой — Борис Воскресенский.

— А почему вы решили, что Ольга Александровна захочет со мной дружить? — спросила Ирка, когда они с Воскресенским возвращались к машине.

— Потому что друзей надо держать близко, а врагов ещё ближе. Она прекрасно видела мой к тебе интерес, ясно осознаёт, как ты опасна, но не заставила тебя уволить. Значит, всеми правдами неправдами будет стараться втереться к тебе в доверие.

— Чтобы контролировать?

— И это тоже.

— Да, присматривать за мной в офисе, имея в агентах Нателлу Юрьевну, конечно, проще, чем следить не встречаетесь ли вы со мной где-то на стороне, — хмыкнула Ирка. — Тем более, я, наверное, не первая ваша интрижка.

Воскресенский загадочно улыбнулся и не ответил.

«Ну, мог бы повторить, что я чертовки умна», — усмехнулась Ирка.

Но он сделал то, чего от Бориса Викторовича она уже никак не ожидала.

Остановился, подхватил её за шею, прижал к себе.

Откровенно прижал, опасно, провокационно. Компрометирующе. Следи за ними сейчас какой-нибудь несчастный детектив с камерой, фотографии вышли бы на загляденье.

— Если ты узнаешь, где она хранит яйцеклетки моей жены, живы ли они до сих пор, или я зря надеюсь, — горячо зашептал он Ирке в ухо. — Клянусь, я сделаю для тебя всё что угодно.

«Уф!» — выдохнула Ирка, когда Воскресенский-старший её отпустил и как ни в чём не бывало открыл машину.

Сердце колотилось где-то в голове, в горле стоял ком, низ живота предательски ныл.

Ирка знала, кто бы ей сейчас с этим помог — Воскресенский-младший. Но он, как назло, улетел.

А ещё знала, что она попросит у Воскресенского-старшего. По крайней мере, думала, что знала.

Осталось только найти чёртову пробирку.

«Как ты там, мой Маугли?» — написала она по дороге.

«Только что приземлились, — ответил Вадим. — Невыносимо скучаю».

«И я» — ответила ему Ирка.

И я.

Глава 8

33

Кристина явилась на следующий день после приезда.

Наверное, заплатила консьержке, чтобы та позвонила, когда Вадим вернётся.

Он только вышел из ванны, когда запиликал домофон.

Так, в полотенце на бёдрах и открыл ей дверь.

— М-м-м… — Кристина кокетливо скользнула взглядом по его прессу. — Приятно, когда мужчина встречает тебя в прихожей голый.

— И не мечтай, — усмехнулся Вадим, протягивая пальцами мокрые волосы. — Твои вещи там, — кивнул на коробку, куда перед отъездом сложил всякую ерунду, что бывшая подружка успела натащить в его квартиру: дизайнерскую пепельницу, какие-то жутко дорогие бокалы, вибратор, купленный, видимо, в назидание Вадиму, пропадающему днями и ночами на работе.

Кристина даже не глянула на свой скарб.

— М-м-м… ты побрился? Тебе идёт, — оценила его гладкий подбородок и, словно её пригласили, пошла в гостиную. — Рада, что ты не пострадал в аварии. Машину восстановил? — не глядя на Вадима, что шёл следом, она вела пальцами по краю картины на стене, ребру стола, спинке дивана.

— …

— Как отец?

— …

— Как съездил?

— Прекрасно, — сложив руки на груди, Вадим упёрся плечом в стену. — Кристина, гоу ту нах.

— Ну чо ты начинаешь, Кыс! — остановилась она.

Когда хотела, её самолюбие обладало прямо-таки железобетонной непрошибаемостью, игнорируя даже откровенный посыл.

— Ну, прости, — она взмахнула руками. — Я много думала эти дни, — упала на мягкий диван.

На ковёр полетели разложенные бумаги.

«Ты умеешь думать?» — Вадим недовольно дёрнул головой.

— Да, я погорячилась. Была неправа. Несправедлива, требовательна. Нетерпелива. Кыс, прости меня! — она выгнула шею, чтобы жалобно на него посмотреть.

Воскресенский нагнулся, чтобы поднять разлетевшиеся листы.

Кристина демонстративно бухнулась на пол рядом.

— Кыс, ну прости, — задрав голову, заглянула в лицо. — Давай всё забудем. Начнём сначала. Я согласна: я не имела права предъявлять тебе претензии. Не имела права проявлять недовольство, — ползала она вслед за ним на коленях. — Не должна была ничего требовать. Вот, — протянула она залетевший под журнальный столик лист, задержалась глазами. — А это что?Мистер Воскресенский, зэ... — проговаривая вслух, попыталась прочитать английский текст.

— Это тебя не касается, — забрал у неё Вадим документ. — Мой ответ: нет. У тебя всё?

Что ей будет тоскливо без его денег и его шикарной квартиры, он даже не сомневался. Что Кристина вернётся, будет уговаривать, пытаться возобновить отношения — тоже.

Вадим сказал бы ей «нет», даже не будь у него Ирки, а уж теперь — тем более. Это даже не обсуждалось.

— А так? — подтянула она его к себе за бёдра. Полотенце поползло вниз по ягодицам. Её губы едва не коснулись того, что оно прикрывало.

— Да чтоб тебя, Кристина! — оттолкнул её Вадим, подхватил полотенце. — Не заставляй меня быть грубым, а? Бери свои вещи и вали. Давай, давай, — скривился он.

Ну, не силой же её выталкивать, чёрт побери!

— Ладно, ладно, — опёрлась Кристина о стеклянный стол, протянула Вадиму руку. — Помоги!

Он подставил ладонь, помог ей подняться. Девушка уткнулась лицом в его грудь.

— Ну ты же будешь по мне скучать, правда, Кыс? — преданно заглянула в глаза.

— Обязательно, — кивнул Вадим и выразительно посмотрел на дверь.

Где-то в глубине души ему даже было её сейчас жалко. Она всё же была безобидной и какой-то беззлобной, что ли, за это он, наверное, её и выбрал. Он так устал от сук, что считал Кристину удачной партией.

Но, как оказалось, беззубость наскучивает быстрее стервозности и порождает желание быть жестоким. Собственная жестокость вызывает отвращение к себе. А когда противно от самого себя, угнетает. Нет, девушка без характера — не его вариант.

«Ну хоть ты найди себе нормального парня», — вздохнул Вадим, закрывая за Кристиной дверь.

Глянул в разбросанные бумаги, что прислали из суда. Вадим подал иск, чтобы оспорить право на свою часть активов, прихваченных Норой.

Она напрасно думала, что он покорно отдаст ей всё и забудет.

Да, ему понадобилось время, чтобы прийти в себя. Потребовался план, детектив, адвокат, большая подготовительная работа. И Вадим не сильно рассчитывал, что у него получится: ему был важен процесс, а не результат. Нужен терапевтический эффект от борьбы, а не возмездие как таковое. Но на первом же заседании его право на созданный программный продукт признали приоритетным и обязали истицу выплатить и стоимость разработки, и полученную прибыль.

Вадим как раз собирался набрать адвоката, чтобы сказать, что бумаги пришли, узнать, как дело двигается дальше, ждал, пока проснётся западное побережье, когда явилась Кристина.

Однажды отец сказал, что он трусливый щенок и не умеет сражаться за своё. Что скорее сдохнет в собственном дерьме, чем вцепится кому-то в глотку. Это было обидно, но справедливо: Вадим не умел драться.

Тогда не умел, да и сейчас не сильно преуспел в размахивании кулаками.

Но сегодня отец мог бы им гордиться — Вадим отстоял свои деньги и свою интеллектуальную собственность.

Жаль, что отец этого никогда не узнает.

А может, не жаль, ведь адвокат Борис Викторович Воскресенский наверняка бы сказал: «Тебе просто повезло, что она не явилась».

Нора действительно легкомысленно не пришла на суд. Посчитала притязания Вадима нелепыми, его неказистого адвоката в старом плаще — типичным неудачником, посмеялась над их тщетными, по её мнению, потугами.

— Ну, посмейся теперь! — хмыкнул Вадим и сгрёб со стола бумаги.

Когда Норе пришла повестка, она ему позвонила.

34

— Боже, мальчик мой, ты всё не можешь пережить, что я тебя бросила? — презрительно хмыкнула она. — Нанял сыщика, надеясь хоть как-то заглянуть в мою жизнь? Узнать, как я без тебя? Я тебе и так скажу. Прекрасно, Вадичка. У меня всё хорошо. Если ты надеешься вытащить меня на заседание суда, чтобы увидеть — напрасно. И знаешь, раз решил тягаться со мной, мог бы нанять адвоката и посерьёзнее, а не это недоразумение в обносках.

Вадим мог бы рассказать ей легенду про Генри Форда, которому тоже однажды попеняли, что он носит потёртый плащ, на что владеющий по всему миру заводами по производству автомобилей промышленник ответил: «Да, этот плащ достался мне по наследству и выглядит не лучшим образом, но даже в нём я остаюсь Генри Фордом».

Когда у человека есть имя, ему не нужны лишние атрибуты доказывать свою значимость.

Вадим выбрал адвоката, наткнувшись на его фамилию в нескольких выигранных делах, на первый взгляд казавшихся безнадёжными. Плащ он увидел уже потом и за это проникся к нему ещё сильнее. И не ошибся. А Нора… На все её язвительные выпады Вадим лишь улыбался.

«Змея, пережившая свой яд», — Маугли.

Так и Нора свой яд пережила.

И Вадим пережил. Она может шипеть сколько угодно — его больше не ранят её слова, не беспокоят воспоминания, не интересует её жизнь. Ему есть к чему стремиться, есть за что драться и есть ради чего жить.

Он любит. И любит не её.

Поменяв сырое полотенце на домашние штаны и мягкий свитер, он пошёл в кабинет — работать.

Вадима ждала его муза. Его вдохновение в красном кожаном лифе, придавшая игре тот самый вау-эффект, которого он никак не мог добиться. Его ведьма, что вела «ту самую» линию, которой остро не хватало герою — настоящую любовь. Про чувства, про негаснущий огонь души, а не про размахивание хреном и мечом направо — налево.

С ней оживилось всё, обрело объём и смысл, остроту и накал, зрелищность и эротичность, безумие, безрассудство, самоубийственную страсть и завораживающий хаос.

И оживились все — от консультантов до дизайнеров.

— Шеф, ну она же не разобьёт ему сердце? — переживал тот парень, что изначально отказывался переделывать вертикальный срез из-за нового персонажа.

— Конечно, разобьёт, — улыбался Вадим. — Раз пять минимум.

— Маркеры показывают четырёхкратное увеличение времени нахождения в игре, — сухо сообщал аналитик, что интерес к новым тестируемым образцам «с ведьмой» куда выше, чем к образцам без неё.

— Шеф, ну не могла она переспать с ним сразу в машине, — хныкала в прямом эфире конференц-связи девочка, что писала диалоги.

— Поверь мне, могла, — усмехался Вадим.

— А как же правило трёх свиданий? Приличия? Гигиена в конце концов.

— Вагинальный оргазм вызывает стойкую эмоциональную близость — научно доказанный факт, — пояснял для неё один из психологов, что отвечал за матчасть. — Хочешь привязать к себе женщину — переспи с ней, доставь ей удовольствие, простите, половым органом, и она твоя — так задумано природой. Только нужным органом, никак иначе. Но в другую сторону это тоже работает. Так что наша «ведьмочка» всё сделала правильно, когда оседлала героя, не дожидаясь следующей встречи.

«Это да», — усмехался про себя Вадим. Его ведьмочка определённо всё сделала правильно. И эмоциональная, и физическая, и даже физиологическая, если угодно, привязанности были на лицо.

Вадим с ума сходил, разрываясь между желанием всё бросить и полететь к ней хоть на выходные и поисками способа уговорить её приехать к нему.

Ну, не мог он перевезти всё серверное железо, занимающее целый этаж, туда, где она.

Не мог бросить всё на самотёк, особенно сейчас, на завершающей стадии работы.

И удалённо всё контролировать не мог. Они и так тут наворотили дел, пока он отсутствовал.

Плюс новая задача и перекройка под неё требовали больше ресурсов, а Вадим своими руками и мозгами стоил половины собранной им команды. Сам он сделает и быстрее, и лучше, чем если будет долго и нудно объяснять, а потом всё равно переделывать.

— Ведьма всей моей жизни, как ты? — вырвался Вадим после часовой пресс-конференции в комнату отдыха. Вытянулся на большом кресле-подушке, положил ноги на соседнее.

У него было послеобеденное время, у ведьмочки — поздний вечер.

Вадим с замиранием сердца слушал, как скрипит её старенькая двуспальная кровать. Даже на этот скрип у него подскакивало давление в нижней чакре, а желание оказаться рядом становилось невыносимым.

— Программист моей души, спасибо тебе огромное, но, пожалуйста, не присылай мне больше цветы, — первое, что сказала ему Ирка, отправив фото букета в шляпной коробке у кровати.

Двадцать пять красных роз, алая лента, всего одно слово на карточке: «Моей…».

Вадим задумался, что добавить, продиктовав надпись, когда его переспросили: «Оставить просто «моей»?», и он оставил. Моя. Этим коротким словом уже всё сказано.

— Я хотел… это же… просто… — не ожидал он, что ей не понравится.

— Мне понравилось. И очень приятно. Правда, — развеяла она его сомнения. — Но я расстраиваюсь, глядя, как они гибнут. Это грустно.

— Это цветы, Ир. Просто цветы. Они отцветают и в саду, и в горшке, и в букете.

— Просто цветы. Просто конфеты, — хмыкнула она. Вместе с букетом он отправил коробку шоколада. — А потом оглянуться не успеешь — плюс пять килограммов.

— Носи на работу, — улыбнулся Вадим, вспоминая, как она пищала от радости, когда он подарил ей плюшевого корги. «Ира. Пять лет», — посмеялась она над собой, тиская игрушечного щенка.

— Ага, щаз! Перебьются! — судя по скрипу, села она в кровати. — Кстати, о работе. Я… В общем…

Вадим напрягся.

До чего же он не любил, даже боялся моментов, когда не знают, с чего начать разговор. Боялся больше, чем слов «Нам надо поговорить».

Обычно это предвещало большую жопу.

35

— Короче, я устроилась на работу в «Гедеон», — выдохнула Ирка.

— Что? — не поверил своим ушам Вадим. Снял ноги с кресла. Резко сел.

— Так получилось, — голос у неё был виноватый. Не такой, чтобы «прости, прости, прости», но она понимала, что он расстроится. — Помнишь, я обещала, что поговорю с твоим отцом?

— Ты не обещала — ты хотела с ним поговорить про аварию, и я искренне надеялся, что тебя отговорил.

Чёрт! Да, он расстроился. «Гедеон» — компания отца. Вадим сам рассказал Ирке, кем тот работает. Но что она всё же пойдёт, не ожидал.

— Не отговорил. В общем, я пошла поговорить, а им как раз требовался секретарь. И меня взяли… На испытательный срок, — добавила она, когда Вадим ничего и не ответил. А когда и на это промолчал, уточнила: — Личным секретарём к твоему отцу.

— Ир!

Зашуршали шарики наполнителя мягкого кресла: Вадим встал.

— Он выглядит вполне адекватным, — снова зачастила она. — Да, резкий. Да, чересчур прямолинейный. Нервный, требовательный, властный. Но не идиот.

— Мой отец далеко не идиот. — Вадим и сам почувствовал, каким ледяным холодом повеяло от его голоса. — Только не ошибайся на его счёт. Сочувствие, жалость, сострадание ему недоступны. Он адвокат. Он сам дьявол. Дьявольски харизматичен, и манипулирует людьми столь же изощрённо. Он всех использует. И тебя использует. Не связывайся с ним.

— Свет души моей, — улыбнулась она. Но Вадиму было не до смеха.

— Ты обещала быть на моей стороне, — отчаянно выдохнул он.

— Я на твоей стороне, Вадим. — Конечно, услышала она, но характера ей было не занимать. — И я не хочу, чтобы ты страдал, потому что вы с ним поссорились. Я надеюсь, однажды вы услышите друг друга. И я хочу тебе с этим помочь.

— Вряд ли это случится в обозримом будущем, — Вадим мерил шагами глухую комнату, заваленную креслами-мешками, на которых разрешалось даже вздремнуть и где он сам не раз ночевал, засиживаясь на работе до утра. — Нас с отцом давно ничего не связывает.

— Вас связывает как минимум кровное родство и как максимум родовое упрямство.

— Возможно, — усмехнулся Вадим. — Но это уже неважно. Он уезжает в Америку.

— Куда? — удивилась Ирка.

— Куда-то к югу от Вирджинии, если я правильно понял, хотя Ольга Александровна, конечно, настаивает на Нью-Йорке и, наверное, потащит его туда.

— Подожди. Как уезжает? Когда? — явно неприятно поразила её эта информация, хотя Вадим и не понимал почему.

— Ну, когда ей там рожать? Вот до того, как. То есть в ближайшие пять-шесть месяцев. Возможно, отец ещё вернётся, у него всё же бизнес, лицензия, коллегия. А она вряд ли.

— Она не беременна, Вадим, — сказала Ирка.

Вот теперь удивился он. Удивился, а потом ужаснулся.

— У неё был выкидыш?

— Я… — запнулась она. — Я не знаю.

— О нет! Теперь она скажет, что это из-за меня. Я мотал ей нервы, я разбил её машину, я…

— Вадим, — пыталась вклиниться в его монолог Ирка.

— Так вот в чём был план! Обвинить меня ещё и в этом. — Неслись его мысли дальше. — А я-то думал, она жрёт столько фастфуда из-за гормонов, а она, наверно, и не была беременной, только изображала, — возмущался он, хотя на самом деле на душе скребло.

— Вадим!

— А если, правда, из-за меня? Если я виноват в гибели их ребёнка?

— Ты не виноват! — всё же пробилась Ирка. — Отец был в курсе, что твой приезд станет для его жены стрессом. Он ни за что не позвал бы тебя ради какого-то дома, если бы жизнь ребёнка была под угрозой. Он знал!

— Чёрт! — замер Вадим, словно резко прозрев. — Знал, что она не беременна? Но зачем тогда…

Перед глазами калейдоскопом закружились сцены, как Ольга жалуется на тошноту, а отец сочувственно предлагает ей чай из ромашки; как в ресторане ей стало дурно от запахов, и они пересели к столику у окна — там воздух свежее; как подкладывает ей под спину подушки, как массирует плечи…

— Если он знал, зачем… — повторил Вадим, но на вопрос «Зачем отец поддерживал её ложь?» ответа не нашёл. — Впрочем, какая разница, меня это больше не касается.

— Может, он этого и ждал, что его жена будет изображать выкидыш и всё свалит на тебя? — удивила его Ирка.

— Очень смешно, — хмыкнул Вадим. — Нет, он не ждал. И он не знал, Ир. Он позвал меня, несмотря на её беременность, потому что оформление виз имеет свои нюансы, а оформление недвижимости и разных бумаг занимает время, которого у него до отъезда осталось впритык.

— Наплевав на здоровье жены? — хмыкнула Ирка. — Плохо же ты знаешь своего отца. Но, по крайней мере, теперь понятно, почему отец решил отдать тебе мамин дом, — вздохнула она.

— Точно не ради того, чтобы оказаться на улице, — усмехнулся Вадим. — Мы договорились, что они будут жить там до отъезда, а потом я могу делать с домом что хочу.

— И ты обещал, что до их отъезда больше там не появишься?

Да, он обещал, только прозвучало это куда грубее: что ноги его больше не будет, пока они там.

— Жизнь отца меня давно не касается, как, собственно, его не касается моя жизнь. Но я благодарен, что мамин дом он всё же отдал мне, а не продал, не подарил какой-нибудь своей подружке.

Он замолчал, вдруг осознав, что Ирка ведь не вчера ходила в «Гедеон». Что она…

Чёрт! Это ведь она отправила его мачехе тюльпаны, потому что знала, что она их ненавидит, потому что это Вадим ей рассказал. И она пошла к отцу, когда Вадим ещё был рядом.

— А когда ты собиралась мне сказать, что устроилась на работу к отцу? — нахмурился он. — Специально ждала, когда я уеду?

Как же он это «любил»: узнавать новости последним. Разве он давал повод ему врать?

— Ты бы в любом случае уехал, Вадим, не надо этот недовольный тон.

— Недовольный? — остановился Вадим.

36

— Да, недовольный. Обвиняющий и обиженный одновременно, — ответила Ирка. — Нет, я не ждала, когда ты уедешь, просто так получилось. И я не собиралась устраиваться к твоему отцу на работу. Но меня взяли, а зарплата у них намного выше, чем там, где я работала до этого, поэтому выбор был очевиден.

— А его не смутило, что ты моя девушка? Хотя нет, погоди, ты же ему не сказала? — догадался Вадим. — Пошла меня защищать, но тут выгорела непыльная работёнка с хорошей зарплатой, — усмехнулся он, — и ты тут же про меня забыла, — зудела обида и уязвлённое самолюбие. Вадим хотел перешагнуть, но вместо этого зло пнул кресло-мешок. — Даже хуже, умышленно умолчала, иначе отец бы тебя не взял.

— Я сказала, Вадим, — вздохнула она. — Правда, не сразу. Но не потому, что про тебя забыла. А как раз потому, что помнила.

— То есть всё же ждала, когда я уеду, — горько подытожил он.

— Если тебе хочется так думать, да. — Заскрипела кровать, когда она встала. — В конце концов, это ты посоветовал мне к нему обратиться с маминым делом. И не надо заставлять меня оправдываться. — Зло затопали её голые пятки по комнате. — Я перед тобой ни в чём не провинилась. Я просто пытаюсь жить, Вадим. С тобой или без тебя. Пытаюсь не потеряться в наших отношениях. Зарабатывать, потому что меня некому содержать. Помогать маме, потому что нам не на кого надеяться. Поддерживать отношения с людьми, которые мне дороги. Пытаюсь думать своей головой и стоять на собственных ногах.

— То есть для тебя после встречи со мной ничего не изменилось? — развёл он руками.

— Изменилось. — Звук был такой, словно она стукнулась затылком в стену. Стукнулась несильно, но намеренно. — Сильно изменилось.

— Но ты не считаешь это чем-то серьёзным, не испытываешь ко мне никаких чувств? — тоже упёрся он в стену, только лбом.

— Давай, залезь в душу, переверни там всё и обиженно свали в туман. Все так делают, чем ты хуже, — снова долбанулась она головой. — Испытываю, Вадим. Но я не самый наивный человек. Я знаю, как это бывает. Рядом со мной ты чувствуешь одно, хочешь отношений, обещаешь вернуться, а потом уезжаешь и чувствуешь другое — что это была случайная интрижка, потому что вся твоя жизнь там, и в той жизни нет для меня места.

— В моей жизни есть для тебя место! И здесь, и там — везде! Это ты не считаешь нужным делиться со мной тем, что происходит в твоей жизни и что важно для тебя, — горько усмехнулся он. — Мои слова для тебя ничего не значат.

— Ты не имеешь права предъявлять претензии, что я не верю твоим словам!

— Это почему же? — стукнул кулаком в стену Вадим. — Потому что так сказал мой отец: мне нельзя верить на слово? Он же наверняка это сказал.

— У твоего отца полно своих проблем, чтобы целыми днями думать о тебе. Да, он поделился своей болью, потому что ты для него, как и он для тебя — незаживающая рана, но как человек умный, он не стал бы меня убеждать, что я сделала неверный выбор, когда выбрала тебя, а как твой отец, даже обрадовался, что я на твоей стороне.

— Правда? — хмыкнул Вадим язвительно. — А, может, он сам с радостью завёл бы с тобой интрижку? Он ведь так уже делал с предыдущей секретаршей. Так почему бы не повторить?

— Нет, не завёл бы, — усмехнулась она. — Я из тех женщин, на которых женятся и которых любят всю жизнь. Однажды встретив, их не отпускают, их ценят, ими дорожат, а не заводят с ними интрижки. Это его слова. Но, к счастью, а может, к несчастью, я родилась на двадцать лет позже, и в его жизни уже случилась такая женщина, которую он будет любить до последнего вздоха — твоя мать. Вадим, что с тобой?

— А что со мной? — слова ткнулся он лбом в холодную стену.

— Не знаю. Ты сходишь с ума.

— Схожу, Ир. — Он подложил руку и ткнулся лбом в кулак. — Схожу, потому что ты там, а я здесь. Потому что я хочу быть с тобой. И только с тобой. Потому что ревную и постоянно думаю, где ты, с кем. Не могу без тебя. А у тебя твои друзья, твои дела, твоя работа. Твоя жизнь.

— Так и у тебя: твои друзья, твои дела, твоя работа. Твоя девушка с «Полётом валькирий», которая вроде как ушла, но на самом деле совсем не ушла. А первая же твоя бывшая, которую я встретила, спросила, сказал ли ты мне то, что говорил ей и что ты говоришь всем девушкам?

— Я говорю всем девушкам? — удивился Вадим.

— Напомнить? Как у тебя это получается?! Делать мир таким красивым! — с выражением произнесла Ирка. — И после этого ты ждёшь, что я с головой брошусь в наши отношения?

Пауза повисла более чем красноречивая. У Вадима не было слов.

— Я… — наконец выдавил он. — Я не понимаю, как вообще такое может быть?

— Да, мне тоже кажется маловероятным, чтобы все твои бывшие собрались и стали обсуждать, что именно каждой из них ты говорил, но факты — вещь упрямая.

— Ир, я никогда никому, кроме тебя, не говорил ничего подобного, — покачал он головой. — Ты первая в моей жизни девушка, отношение к которой я могу выразить тремя простыми короткими словами — настолько просты, понятны и однозначны мои чувства. Со мной такое впервые, Ир. Я люблю тебя. Мне жаль, что пришлось сказать это по телефону. Жаль, что сейчас я не могу тебя обнять, я тебя даже не вижу, но хочу, чтобы ты знала. Я. Тебя. Люблю.

— И мне жаль, что ты не можешь меня сейчас обнять и не видишь — я очень даже ничего, — улыбнулась она. — И я люблю тебя, Вадим. И говорю это не потому, что не могу оставить твоё признание без ответа. Я люблю тебя. Хотя знаешь, «мне жаль» вместо «я люблю» звучит интересно.

— Тогда давай у всех будет «я тебя люблю», а у нас «мне жаль». И это будем знать только мы.

— Давай, — прошептала она. — Мне жаль. Мне жаль, Вадим Воскресенский.

— И мне… так жаль, — улыбнулся он.

Глава 9

37

— Воскресенский присылает цветы. Свежие. Каждые несколько дней, — вздохнула Ирка в телефон, вяло дожёвывая ужин. — Одни ещё не успевают завянуть, а уже приносят новые.

Она потянулась поправить орхидею. Сегодня принесли потрясающую композицию — «Сердце океана»: белые орхидеи, розовые тюльпаны, лиловые розы и какие-то голубые экзоты в синей шляпной коробке сердечком. Мама даже белую скатерть на кухне постелила ради этого букета и салфетки с голубыми разводами в цвет атласных лент. Получилось очень красиво.

Нарядно. Сказочно. Волшебно.

Только не радовало.

— И чем ты недовольна? — удивилась Аврора. — Что ещё он может сделать? Как показать, что ты ему важна, дорога, нужна? Что думает о тебе? Показать наглядно, действиями?

«Может, приехать?» — отставила Ирка бокал с вином. Плеснула себе для поднятия настроения, но только один глоток и сделала — не легло. Какое вино! Сейчас бы водки.

Прошёл месяц, как Вадим улетел, и она думала, чем дольше его нет, тем будет легче, но как бы не так. Порой накатывала такая тоска.

Сегодня особенно. Ведь вчера вечером он первый раз не позвонил. Сослался на какой-то форс-мажор, даже «С добрым утром!» не написал и весь день был «не в сети».

Сегодня особенно. Ведь сегодня столько всего произошло и оттого было особенно тоскливо.

Грустно. Беспросветно. Одиноко.

Петькина бабка сказала бы: «Одиночество, деточка, это когда тебя некому забрать из морга. Всё остальное — временные трудности». Но в морге Ирке будет по хрену, а когда всё навалилось и некому просто обнять, утешить, сказать: «Да пошли они все!» и смело, убедительно пообещать, что всё будет хорошо, одиночество ощущалось как никогда остро.

— Конечно, приятно, когда мужчина приносит на свидание весь джентльменский набор, а не только хрен, — горько усмехнулась Ирка, — но в моём случае хотелось бы наоборот, а цветы жалко, они гибнут.

— Так это цветы, Ир! Их для того и выращивают. Для того и срезают, — ответила Аврора практически словами Воскресенского.

— Ой, ну не зна-а-а-ю… — задумчиво протянула Ирка.

Вернула в холодильник вино, ткнула в мойку пустую тарелку.

Подумала: «Может, позвонить Гордеевой? Тусануть с ней где-нибудь. По барам пройтись, развеяться» и отмела эту мысль, как несостоятельную.

Какая Гордеева! И так тошно. Какие тусовки — уже добрести бы до кровати, включить тупой сериальчик и не думать ни о чём.

Не прокручивать, не накручивать, не переживать.

Одно радовало: рабочая неделя наконец позади, впереди — выходные.

Длинные майские выходные.

— Только не вздумай сказать ему про цветы в горшках, — всё ворчала Аврора, когда Ирка прижала телефон к уху плечом и открыла воду, чтобы помыть посуду. — Я как-то заикнулась, и муж популярно мне объяснил, что такое букет, а что такое цветок в горшке. Заочно уважаю твоего Воскресенского за то, что он присылает букеты, да ещё в коробках.

— Угу, Воскресенский молодец, — сунула Ирка тарелку в сушилку. — Прямо герой.

— Это забота, Ир, — настаивала подруга. — Тебе даже с вазами не нужно париться. Цветы в горшках как минимум — обуза, а как максимум — жадность. А за букетом не нужно ухаживать, и Вадим молодец, что не создаёт тебе лишнюю работу и думает о твоём комфорте, а не о расходах.

— Ну почему же, — чисто из вредности возразила Ирка, окинув взглядом кухню: всё ли убрала. — Надо воду подливать, специальный порошок растворять, завядшие цветы из букета удалять, а ещё следить, чтобы рядом не лежали фрукты, особенно бананы, которые выделяют этилен, что сокращает жизнь срезанным цветам.

Всё это Ирка прочитала на сайте, где Вадим заказывал цветы, на который, конечно, из любопытства залезла.

— Вот ты зануда, — хмыкнула Аврора. — Свежие цветы — это красиво и приятно. А завяли — выкинул и забыл. Прекрати думать, сколько он тратит, и сколько на эти деньги можно купить еды. Ты столько не съешь. Наслаждайся и оставь эти комплексы, Лебедева!

— Где я и где комплексы? — хмыкнула Ирка.

Хрустя сочным яблоком, она поднималась к себе наверх.

Хотя Аврора, конечно, права, слишком хорошо её знала: Ирка ведь подумала и про деньги, особенно когда увидела на сайте цены, и про цветы в горшках. Но больше не будет.

Сумасшедший апрель с его сумасшедшей погодой, когда лето сменяла зима, после снега и холода стояла жара, а потом снова по колено наметало снега, наконец, остался позади.

Наступила весна.

На косогорах цвели одуванчики, в окно дул лёгкий весенний ветерок, деревья покрылись лёгкой зелёной дымкой, на огородах трудились радостные дачники.

Май. Чудесный тёплый май.

Впрочем, какая разница какой сегодня месяц, год или день, если есть кому сказать «люблю».

«Люблю. Всё ещё люблю. До сих пор люблю», — писал ей Воскресенский.

«Давай писюн показывай. Любит он!» — смеялась над ним Ирка.

Они переписывались каждый день.

Переписывались, перезванивались, иногда вместе смотрели кино или мультики.

Начали с того памятного разговора с признаниями и мультфильма про Маугли и активно практиковали. У них даже появились свои любимые фильмы и шуточки.

— Мне нравится быть медведем, — чесал голову под стянутыми в хвост волосами Вадим (как же быстро они отрасли!), словно юный Маугли, подражающий Балу.

— Из тебя выйдет прекрасный медведь! — улыбалась Ирка, общаясь с ним по видеосвязи. — Ты уже чешешься как медведь…

Но с того же памятного разговора, когда они чуть не поссорились, кроме приятных воспоминаний, традиции вместе смотреть кино и получать свежие букеты, остался и неприятный осадок.

К счастью, не от общения с Вадимом. Теперь Ирка точно знала, что его отец сказал ей не всё.

Например, умолчал, что собирается уезжать в Америку.

Это значило, что помогать Ирке с её «делом» Борис Викторович и не собирался. На новое дело, тем более такое сложное, как, например, дело её отца, у него просто не осталось времени.

Теперь Ирка была «вооружена»: верить всему, что он обещает, не стоит.

Нет, от данного ему слова она не отказалась и помалкивала, что знает про Америку, просто сделала выводы. Она полазила по сайтам клиник репродукции, почитала статьи, разобралась, как проходит забор яйцеклеток, что такое криоконсервация и витрификация.

Изучила цены. Позвонила Авроре. У неё даже наметился план.

Именно Аврора его и подсказала.

38

— Решила сдать яйцеклетки? — спросила та во время одного из разговоров, шурша фантиком от конфеты. — Не рановато?

— В самый раз, — ответила Ирка. — Чем моложе биологический материал, тем здоровее потомство. Скажи, а сдают это всё генетическое богатство в какое-то общее хранилище или у каждой клиники свои холодильники? Может, есть общая база, реестр, куда вносится информация?

— Ну, во-первых, криохранилище — это не холодильник, а скорее термос, хотя температура жидкого азота и сильно минусовая, — объясняла её обстоятельная подруга, хрустя карамелькой. — Во-вторых, выглядит он как большая банка, бак или бочка с крышкой, заполненная жидким азотом, а точнее, его парами. А в-третьих, ему даже электричество не требуется, только для датчиков, дисплея и микропроцессоров, если они предусмотрены. Чем и хороша криоконсервация, что от перепадов электричества не зависит сохранность материала.

— И как его засовывают в эту банку? — округлила глаза Ирка.

— Загружают сверху специальные стойки, штативы с пробирками, трансфузионные мешки. — Аврора чего-то хлебнула и снова, не жалея зубы, захрустела конфетой. — Биоматериал занимает очень мало места. Например, криохранилище на сто двадцать литров вмещает всего пять стоек, но это более четырёх тысяч пробирок. И, конечно, криобанк в каждой уважающей себя больнице свой. Вряд ли клиника будет делиться данными клиентов — это всё же конфиденциальная информация. В общую базу, насколько я знаю, вносят сведения только о донорах, — уточнила она, сёрпая горячим чаем. По тому, как Аврора шумно его остужала, Ирка и поняла, что это чай и что он горячий. — Погоди, так ты хочешь заморозить свои яйцеклетки или продать?

— Неплохая, конечно, идея заработать, учитывая, сколько это стоит, — качнула головой Ирка, — но я хотела заморозить. — Проникшись рекламными статьями, она и правда задумалась: не сохранить ли на всякий случай свои, пока молода, мало ли что. — Но потом почитала, что надо лекарство колоть в живот, чтобы сдать не одну-две, как при обычной овуляции, а до сорока яйцеклеток зараз. И стоит это недёшево: сами лекарства, процедура изъятия под наркозом, криозаморозка, хранение, которое нужно каждый год оплачивать.

— Вот разбогатеешь — и заморозишь. Зачем бедным плодить бедных, хранить свой биоматериал — удовольствие для богатых, — пошутила Аврора. — Ну а вообще ты же знаешь: если хочешь что-то узнать наверняка — устройся туда на работу.

— Аврора, ты гения, — замерла Ирка. — Жри только поменьше конфет, а то зубы испортишь и разлюбит тебя твой профессор…

«И как я сама не догадалась!» — подумала она, когда подруга принялась оправдываться, что «ну офень фкусно».

Нет, менять работу Ирка не планировала («И не мечтай!» — показала она средний палец Ольге твари Александровне, как звал её Вадим, и Ирка была с ним полностью согласна), но, чёрт побери, она в этом городе родилась и выросла, неужели не найдёт кого-нибудь из знакомых в нужном ей заведении?

Например, в онкологическом центре, где лечилась мама Вадима.

Конечно, его отец не дурак, и тоже начал именно с той организации, что проводила процедуру изъятия яйцеклеток его жены. Только пошёл законным путём, потому что нигде так хорошо не ориентировался, как в законах. Но там, где большой важный дядя ничего не добился без постановления суда, какая-нибудь постовая медсестра или рядовой доктор проскользнёт как мышка: никто ничего и не заметит.

«С твоей чёртовой женой дружить я не буду и не собиралась, что бы ты там себе ни думал, большой важный дядя, — с отвращением подумала она про мачеху Вадима. — Я пойду своим путём».

И пошла…

— Можно? — заглянула Ирка в кабинет маминого врача-онколога.

— Ирочка! — всплеснула руками маленькая худенькая женщина с очками в необычной восьмиугольной оправе, торчащими из нагрудного кармана белоснежного халата, и сорокалетним стажем маммолога. — А я увидела на записи Лебедева, решила, мама всё же надумала зайти, — махнула она рукой на стул. — Присаживайся.

— А мама давно у вас не была? — удивилась Ирка.

— Давненько, Ирочка, давненько. Уже беспокоюсь за неё, хотела звонить.

— Ей разве не нужно регулярно наблюдаться? Ой, — села она и тут же подскочила, вспомнив, что у неё в руках букет. — Это вам. Спасибо, Людмила Алексеевна за всё, что вы для нас сделали. За то, что у меня есть мама.

— Ох, какие красивые, — приняла подарок доктор.

После букетов Воскресенского, составленных профессиональными флористами, Ирка не смогла пойти с тремя розочками в хрустящем целлофане. Первую зарплату опять же получила — могла себе позволить.

Ох уж эта красивая жизнь! Как же быстро к ней привыкаешь!

— Спасибо, Ирочка! — отставила на край стола шляпную коробку Людмила Алексеевна. — Как она?

— Да вроде ничего, — пожала плечами Ирка.

— Ну а ты какими судьбами?

— Да я… мне… — смутилась Ирка. Думала, скажет как есть, попросит узнать есть ли в их криохранилище что ей надо, но под прямым внимательным взглядом врача растерялась, запаниковала. Да ещё из-за мамы растревожилась. — Хотела узнать, как у мамы дела, она же правду не скажет, а теперь не знаю, что и делать.

— Гнать её ко мне, конечно, что делать, — достала из кармана свои интересные очки доктор, нацепила на нос. — Обследоваться нужно регулярно, хочется ей, не хочется.

— Да, я понимаю, — кивнула Ирка.

На приём было отведено полчаса, и почти всё время врач рассказывала про мамину болячку, рисовала возможные сценарии, объясняла почему Ирке тоже нужно регулярно проверяться. На всякий случай пощупала её грудь. Позвала медсестру, сделала УЗИ.

Только в самом конце встречи, Ирка наконец озвучила, зачем пришла.

39

— Узнать в криобанке? — снова сняла доктор очки и дужкой почесала затылок под коротко стриженными волосами. — У нас же там в основном эксфузаты костного мозга, стволовые клетки, пуповинная кровь для научных исследований. Не думаю, что в наш банк поместили чьи-то яйцеклетки. И деньги за хранение онкологический центр не берёт, мы полностью на муниципальном финансировании. Но узнать, конечно, могу, — вернула она на нос очки, подвинула к себе ежедневник. — Как ты сказала её зовут?

Ирка продиктовала всё, что знала. Всё, что смогла вытрясти из архивов «Гедеона»: девичью фамилию Ольги Александровны, старые паспортные данные, имя и данные мамы Вадима, предусмотрительно не желая ставить в известность Бориса Викторовича.

Неделю ждала звонка и не знала, как подступиться к маме с трудным разговором про повторное обследование.

Людмила Алексеевна перезвонила в тот злополучный день, когда у Ирки и так всё валилось из рук: на работу опоздала, принтер сломался, Воскресенский был злее обычного.

Как он и подозревал, беременность не случилась.

Как и предрекал Вадим, его мачеха изобразила выкидыш и во всём обвинила пасынка.

Ирка слышала весь эмоциональный разговор Бориса Викторовича с женой от первого до последнего слова: он устроил его в своём кабинете, видимо, чтобы не пришлось потом пересказывать или чтобы слышала всё сама, в том числе и про Вадима, даже дверь не закрыл.

Доктор тоже ничем не порадовала.

— Нет, Ирочка, ничего я не нашла, — сказала она.

— Может, какие-то записи сохранились? О перемещении, например? — без особой надежды спросила Ирка.

— А сколько лет прошло? — без особого энтузиазма переспросила врач.

— Девять, — вздохнула Ирка.

— Ну нет, конечно. Девять лет, это когда ж было? Онкоцентр только открылся. Тут и криобанка ещё, наверное, не было.

Ирке осталось кивнуть, поблагодарить, распрощаться и думать над новым планом.

А вечером устроить нагоняй маме, которая потом два дня на неё дулась.

— Ладно, схожу, — в итоге согласилась она.

— Вот и отлично, — обрадовалась Ирка. — Я тебя запишу. И пойду с тобой, — пригрозила она маме пальцем, давая понять, что её не проведёшь.

На том и порешили.

Ольга Александровна тем временем, как и предполагал Борис Викторович, тоже без дела не сидела. В отличие от него, она не пошла напролом, а подослала к Ирке Нателлу Юрьевну.

Ирка заметила интерес старшего администратора к своей персоне чуть не с того же дня, как они с Борисом Викторовичем заключили сделку.

Нателлка вокруг неё так и кружила: и помогала, и подсказывала. И в кафе на обед они теперь ходили вместе, и с работы она Ирку подвозила (до автобусной остановки). И между делом всё интересовалась: какую школу та закончила, как училась, про маму, про папу, про родных, про друзей.

Отдать должное, кружила умело, выспрашивала деликатно. Не будь Ирка начеку, даже не поняла бы, что та прощупывает почву, а не просто так с ней болтает по-дружески.

— А парень у тебя есть? — жевала Нателла Юрьевна булгур со шпинатом в тот день в кафе, не забыв записать в блокнотик вес и калорийность — к летнему сезону сидела на диете.

— Да, — грызла Ирка свиное ребро, запивая гранатовым соком. Её обеды оплачивал Воскресенский-старший и она, следуя совету подруги, его деньги не экономила. — Он учится во Владивостоке, в мореходке, — можно сказать, и не соврала Ирка.

— Давно вместе? — Будь у Нателлы Юрьевны уши как у кошки, они бы сейчас торчком встали на макушке — она замерла с булгуром во рту.

— Со школы, — отложила Ирка обглоданную кость. Эх, хороша жареная свининка!

Она понятия не имела, что именно вынюхивает администратор и что нужно Ольге Александровне, кроме того, чтобы Ирка не охмурила её мужа, но Петьку на всякий случай предупредила.

— Если о тебе вдруг будут наводить справки, ври, что я твоя баба, — науськивала она Северова.

— А что, есть такая вероятность? — удивился он.

— Если ты про справки, то да, а если про остальное — забудь, Север! — покачала головой Ирка.

— Да, да, мы же друзья, — хмыкнул Петька. — Но, если что, имей в виду, у меня есть тёлка.

— У-у-у… — теперь удивилась Ирка. — Познакомишь?

— Конечно, нет. Но когда она мне надоест, как раз скажу, что на самом деле ты не бывшая.

— Ай-яй-яй, какой плохой мальчик! Изменяешь мне с какой-то бабой? — засмеялась Ирка. — Соврал, что мы расстались?

— Каюсь. Грешен, — усмехнулся Север.

— М-да, когда кажется, что ты никому не нужна, знай, что где-то есть тёлка бывшего, что мониторит твою страницу. Всё же бабник ты, Петя.

— Что есть, то есть, — улыбнулся он. — А чем таким эта Нателла Юрьевна обязана «тёте Оле», что та делает для неё всё, что ни попросит?

— Та устроила её на работу в «Гедеон», — ответила Ирка. — До того Нателлка сидела администратором в салоне, куда Ольга Александровна ходила делать ногти и ровнять кончики. Сам понимаешь, какая там зарплата.

— Не понимаю, но, видимо, меньше, чем в адвокатской конторе.

— Сильно меньше. Раза в четыре. А у Нателлки дочь студентка, мама больная, дед.

— Она боится, что с такой же лёгкостью Воскресенский её уволит, как и взял, стоит только жене об этом заикнуться? — уточнил Петя.

— Видимо, да, — кивнула Ирка. — Хотя, знаешь, я думаю, Воскресенский этого не сделает, что бы ни сказала жена — Нателлка хороший администратор, а он не такой подкаблучник, как кажется.

— Страх и вина — самые удобные для манипуляций чувства, — согласился Петька.

— Вот тётя Оля верёвки из Нателлки и вьёт. Надеюсь, до поры до времени, — усмехнулась она.

— Ты всё-таки решила ему помочь? — вздохнул Петька.

— Я попробую, а там как получится.

Несмотря на первую неудачу, у неё был запасной план.

— Только не вздумай перевербовывать Нателлку, — почти сорвал его Северов.

40

— Это почему ещё? — удивилась Ирка

— Расскажу тебе одну легенду. Про Чингизхана. Когда Чингисхан осадил Бухару, — Петька прочистил горло, — он не смог взять город штурмом, поэтому отправил жителям послание: «Кто на нашей стороне — будет в безопасности». Жители Бухары разделились на две группы: первые отказались подчиняться Чингисхану, а вторые согласились. Тогда Чингисхан написал тем, кто согласился: «Убейте тех, кто отказался, и город останется вам». Они последовали его приказу, перебили своих и открыли ворота. Но когда воины Чингисхана вошли, то перебили всех. «Если бы они были верны, то не предали бы своих братьев ради нас, — сказал Чингисхан. — Предавший однажды, предаст снова», — сказал Север внимательно слушавшей его Ирке. — Предатель однажды — предатель навсегда. Это плохая идея — довериться Нателлке, моя девочка, — улыбнулся он. — Да и вряд ли ты у неё что-то узнаешь. Ольга тварь Александровна вряд ли ей доверяет.

Предатель однажды — предатель навсегда.

— Чёрт бы тебя побрал, Север! — выдохнула Ирка и вычеркнула запасной план…

Она выкинула огрызок яблока в окно (сгниёт где-нибудь в кустах на радость муравьям) и растянулась на кровати.

О чём она до сегодняшнего дня не догадывалась, что Воскресенский-старший тоже не сидел сложа руки. У Бориса Викторовича был свой план форсировать события.

Она думала, что ездить с директором «Гедеона» на встречи, ходить на заседания суда и сопровождать в деловых поездках — обычная работа личного секретаря.

Будучи девушкой неробкой и привыкшей к мужскому вниманию, она не обращала внимания, как иногда он заботливо придерживал её за спину, подмигивал, давая указания, обнимал за талию, сообщая служебную информацию или убирал за ухо её волосы, чтобы шепнуть какую-нибудь глупость и заставить улыбнуться.

Считала, это часть его харизмы — вести себя то ли как танк, то ли как галантный кавалер.

Тем более, ничего из ряда вон выходящего он себе не позволял: по заднице не шлёпал, в вырез блузки не заглядывал. Да и Ирка от его долгих взглядов не терялась и не краснела, как смущённая гимназистка.

Считала, пока сегодня дежурный администратор, что встречал посетителей в вестибюле, откровенно не спросил: «Ты с ним спишь?»

Ирка возилась на конторке с бумагами — выбирала из общей кучи свою почту — когда он огорошил её вопросом.

— С чего ты взял? — не подала она вида, но внутри всё похолодело.

— Вы же практически не расстаётесь. И он так на тебя смотрит…

— Как? — Ирка подняла на парня глаза.

— Так, что хочется пойти передёрнуть, — усмехнулся он.

— У-у-у… как всё запущено, — оценила она зреющий у него на лбу прыщ.

— Да и слухи всякие ходят, — сально улыбнулся он.

— Например?

— Ну, говорят, шеф с твоим приходом сильно изменился. Стал добрее, щедрее, счастливее, что ли. Как мужик, у которого вдоволь секса.

— Думаешь, до этого ему не давали? — хмыкнула Ирка.

— Давали, конечно, — осклабился дежурный, — но, видимо, не столько и не так, — намекающе скользнул он взглядом по выпирающим местам её фигуры.

Ирка покачала головой.

— Найди себе лучше бабу, — она демонстративно посмотрела на бейджик, — Вова. Меньше будет всякое мерещиться.

Сгребла конверты и, чеканя шаг, как на плацу, вошла в кабинет босса без стука.

— Тихо, тихо, тихо, — поднял Борис Викторович руку, останавливая поток её красноречия.

Закончил разговор, отложил телефон, поднялся из-за стола, и тогда только дал слово.

— Кофе будешь? — спросил он, когда Ирка вывалила всё, что о нём думает.

Когда до неё, наконец, дошло, что всё это он делал специально, а она наивная и не подозревала, что нарочитая симпатия и загадочные улыбки тоже часть игры. Его игры.

— Хм, — возмущённо дёрнула она головой на его предложение.

— Хм «да» или хм «нет»? — ткнул Борис Викторович в дисплей кофемашины и когда та загудела, перемалывая зерно, повернулся.

— Нет, — швырнула ему на стол письма: сам разберётся, что там ему.

— А я всё думал, когда же ты догадаешься? — упёрся Воскресенский задницей в подоконник.

— О чём догадаюсь? Что вы меня намеренно лапаете?

— Ну, лапаю — это, конечно, громко связано. Лапаю я совсем не так, — первый раз откровенно уставился он на её грудь. — Но да, обычно я так себя не веду. Обычно я более сух, сдержан, нейтрален и не вожу с собой с утра до вечера секретарш.

— А я слышала, возите. Только потом женитесь на них, — откинула Ирка за спину сегодня распущенные волосы, предоставив ему полный обзор в расстёгнутое пальто.

Она чувствовала себя использованной и обманутой. Фальшивые комплименты, дешёвый флирт, показные знаки внимания. Она-то наивно думала они заодно, вместе, на одной стороне. А он…

— Твоя правда, — улыбнулся Воскресенский, заглянув ей в глаза, но потом улыбка сползла с его лица, ставшего жёстким, холодным. — Так надо, Ир. Пусть она думает, что у нас роман, — заиграл он желваками.

— Супер! — всплеснула руками Ирка. — Пусть она так думает, пусть все так думают, пусть Вадим решит, что это правда. Отличный план, Борис Викторович! Отличный, чтобы поссорить меня с вашим сыном.

— Его здесь нет, — хрустнул шеей Воскресенский. — Никто не знает, что ты его девушка. И, возможно, никогда не узнает. Ты это скрываешь. Я в это не верю. Но если ты мне подыграешь и позволишь немного больше, я возьмусь за дело твоего отца прямо сейчас.

— Разве я сказала, что меня интересует дело отца? — задрала подбородок Ирка.

Умел он, сука, задевать за живое. Когда Вадим, сославшись на срочные дела, вчера не вышел на связь, конечно, Ирка тут же вспомнила предостережения его отца.

— А разве нет? — удивился он.

— Что значит позволишь немного больше? — оставила она его вопрос без ответа.

— Ну, например, — Воскресенский подтянул Ирку к себе. Положил руки ей на ягодицы, — вот так было бы неплохо. Или… — он расстегнул верхнюю пуговичку на её блузке, потом следующую, — вот так.

— Вы издеваетесь? — в упор посмотрела на него Ирка.

Он подхватил её за шею. Горячее дыханье коснулось уха.

— Нет, детка, не издеваюсь, — зашептал он, не позволив Ирке вырваться.

Вернее, она бы и не стала вырываться, но он её спровоцировал, вдруг потянув вверх юбку и толкнувшись между ног бедром.

Полсекунды отделяло его от пощёчины, когда краем глаза Ирка уловила движение и поняла, что не закрыла за собой дверь.

«Ну кто бы сомневался!» — выдохнула она, когда в приёмной мелькнул синий. Нателла Юрьевна была сегодня в синем платье и всё видела.

Борис Викторович демонстративно отодвинулся, едва та выбежала.

— Обещаю, это больше не повторится, — поднял он руки «Сдаюсь!». Глаза его смеялись.

— Я так понимаю, больше и не надо? — зло застегнула пуговицу Ирка.

Сука, он её подставил!

Что Нателлка побежала звонить его жене, она даже не сомневалась.

Чего Ирка никак не ожидала, что, когда Нателлка как ни в чём не бывало позовёт её на обед, в кафе Ирку будет поджидать Ольга Александровна.

41

Ирка не первый раз видела жену Воскресенского. Невысокая, лет тридцати пяти, длинные русые волосы, гладко зачёсанные в хвост, большие голубые глаза, пухлые от природы губы.

Она была наглядной демонстрацией выражения «внешность обманчива». Выглядела «тётя Оля» милой. Простодушной, покладистой, даже кроткой. Хлопала наращёнными ресницами, глядя в меню и вводя в заблуждение официантку, которая ждала заказ.

— Нам два бокала шампанского, — сказала она, откладывая картонку, когда Ирка села напротив. — И всё.

— Нет, не всё, — остановила девушку Ирка.

Ткнула в салат, в горячее. Добавила зелёный чай в чайничке. Пломбир, один шарик с солёной карамелью и кедровыми орешками.

— Очень рекомендую, они сами делают, — когда официантка кивнула, сказала Ирка Ольге Александровне.

— Не многовато ты жрёшь? — откинулась та к спинке диванчика. Та и до этого приветливостью к секретарше мужа не отличалась, а сейчас и подавно кипела праведным гневом.

Ирка окинула критическим взглядом её склонную к полноте фигуру.

— Могу себе позволить.

— Ну да, платишь же не ты, — хмыкнула жена директора.

— Я имела в виду свой хороший обмен веществ. Чем обязана, Ольга Александровна?

— Ты ещё спрашиваешь? — едва сдерживалась та.

— Да, я спрашиваю, — в упор смотрела на неё Ирка. — У меня полно работы и не такой долгий перерыв, чтобы тратить его впустую. Если вам нечего сказать, — она кивнула в сторону выхода.

— Мне есть что тебе сказать, девочка. Я так поняла, предупреждений ты не понимаешь? — зашипела жена Воскресенского как змея, наклонившись к столу.

— А вы меня о чём-то предупреждали?

«И он ещё хотел, чтобы я подружилась с этой фурией? Плохо же Борис Викторович меня знает, — дёрнула головой Ирка. — А свою жену, похоже, ещё хуже».

Тут попахивало войной, а не дружбой. Тётя Оля готовилась Ирку убивать. Копила яд, как та кобра. Точила стрелы, натягивала тетиву. Рвалась с поводка. Ждала только команды «фас».

И она прозвучала голосом её осведомительницы.

— А разве нет? — скривилась Ольга Александровна, враз из миловидной дамочки превращаясь в озлобленную тётку.

— В упор не помню, — невинно пожала плечами Ирка.

Та изменилась в лице. Нежная кожа пошла красными пятнами. Крылья носа раздувались, как капюшон у кобры, готовой к броску.

— Положила глаз на моего мужа, дрянь? — выплюнула жена Воскресенского.

— Ну, он красивый мужчина, чего уж, — достала из корзинки столовые приборы Ирка, чинно разложила на салфетке.

— Подотри слюнки, девочка! — вцепилась та в край стола. — Этому не бывать.

— Правда? — преувеличенно удивилась Ирка. Засмеялась: — Да неужели?

Тварь резко побледнела. Это выглядело как поражение, но она быстро пришла в себя.

— Может, с тобой он и порезвился, но лишь потому, что был зол и расстроен. Я потеряла ребёнка. Он спустил пар. Но на большее не рассчитывай. Не рассчитывай вообще ни на что, иначе мало тебе не покажется.

Ирка выразительно приподняла брови.

Она никогда не понимала скандальных баб. Это от небольшого ума или от отчаяния — закатывать истерики любовнице мужа? Расписаться в собственном бессилии, подтвердить, что вышла замуж не за мужика, а за телка, которого, куда повели — в то стойло и пошёл?

Ирка с Борисом Викторовичем не то, что не спала, даже не думала о нём, как о мужчине, только как об отце Вадима, но эта склочная баба вызывала желание убеждать её исключительно в обратном.

Вся Иркина поперешность, как говорила бабушка, привычка поступать поперёк, протестовала против оправданий и требовала щёлкнуть тётку по носу, а лучше приложить башкой об стену.

Как говорится, человек я не злой, но если вы упадёте и разобьёте лицо, приму это за справедливость. А уж после прозвучавших угроз — тем более.

— Я не спала с вашим мужем, Ольга Александровна, — улыбнулась Ирка и снова её обыграла.

Теперь это выглядело как двойное поражение. Шах и мат. Сначала тётя поверила, что спала, а теперь выглядела полной дурой, что поверила, да ещё оправдывала измену мужа. Фу-у-у!

Но как крыса, загнанная в угол, та подпрыгнула на полтора метра и вцепилась Ирке в горло.

— Скажи это своему парню, — растянула Ольга Александровна губы в гаденькую улыбочку.

По спине пробежал холодок, но потом Ирка вспомнила, что «её парень» — Петька, и она с любопытством уставилась на тётю Олю.

— А при чём здесь мой парень?

— Пока ни при чём. Но если ты не соберёшь свои манатки и не уволишься с «Гедеона», он узнает о тебе то, что ему лучше не знать. Вряд ли он тебя простит и вряд ли женится.

Когнитивный диссонанс, когда Ирка примеряла сказанные тётей слова сначала на Вадима, а потом только на Севера, сильно сбивал с мысли.

Сначала Ирка думала о вещах, которые Вадиму действительно знать не стоит и хмурилась, потом вспоминала, что разговор о Петьке, и мысль о женитьбе вызывала у неё смех.

Она мрачнела, потом улыбалась. Хотела встать и уйти, но потом решила остаться и доиграть представление до конца.

— Это, конечно, было бы очень печально, — усмехнулась Ирка, когда перед ними поставили два бокала шампанского. — Но вряд ли у вас есть что ему рассказать.

— О, поверь, у меня есть, — подняла тётя Оля свой бокал. — Но даже если нет, я найду.

— А доктор позволяет вам так нервничать? — оценила Ирка шампанское в её подрагивающей руке. — И алкоголь разве не вреден при ваших проблемах с беременностью?

— А кто тебе сказал, что я нервничаю? — усмехнулась та. — Или буду его пить?

— Зачем же тогда… — начала Ирка, но закончить фразу не успела.

Холодная сладкая жидкость прилетела ей в лицо. Защекотала пузырьками в вырезе блузки.

— Это чтобы голова не закружилась от успеха, — встала Ольга Александровна, пока Ирка отплёвывалась. — А это чтобы не считала себя умнее всех, — выплеснула она в Ирку второй бокал…

Вот такой сегодня выдался денёк.

Можно сказать, ей объявили войну. А Воскресенский-старший ещё и посмеялся, когда она вернулась всё мокрая и липкая. Ржал, счастливый и довольный, как конь.

— Ты обед-то хоть доела?

— Конечно, — смерила его взглядом, в котором ясно читался средний палец, Ирка, вспомнив застывшую в ужасе официантку с подносом.

— Люблю баб, которым ничто не может испортить аппетит, — подмигнул Борис Викторович.

Он отпустил Ирку пораньше и даже лично довёз до дома. Видимо, ждал подробностей. Но как пленный партизан, Ирка всю дорогу молчала, сердито глядя в окно.

Пусть жена ему расскажет, как всё было.

Хуже всего, что Ирке нечем было ей ответить.

Где эта тварь хранила последнюю пробирку с яйцеклетками, что позволяла ей быть на плаву и держать мужа за яйца, Ирка не знала. И даже не представляла, как её найти.

Она бесцельно тыкала пультом по каналам телевизора и скрипела зубами от злости и бессилия.

А как она будет оправдываться, если всё это дойдёт до Вадима?

— Чёрт бы тебя побрал, Борис твою мать Викторович! — рванула Ирка верх пачки с чипсами.

И уже запустила внутрь руку, когда у дома остановилась машина.

— Кого там ещё принесло? — выглянула она в окно. На ходу отряхивая пальцы и застёгивая спортивный костюм, спустилась.

— Привет, — сказал стоявший у калитки парень.

— Привет, — с недоумением уставилась на него Ирка.

«А он-то что тут делает?»

42

— Алексей Макеев, — представился друг Вадима, видимо, предположив, что Ирка не запомнила.

— Ирина Лебедева, — положила она руку на штакетник, не торопясь впускать незваного гостя.

— Вадик улетел? — спросил он, словно не знал.

— Угу, месяц назад, — смотрела на него вопросительно Ирка.

На язык просилось: какого чёрта?

Какого чёрта! Откуда он знает её адрес? Какого чёрта припёрся? И какого чёрта припёрся, когда Вадик улетел.

— Я за кофтой, — ответил Макеев на её немой, но очень выразительный вопрос.

— За чем?! — вытаращила глаза Ирка.

— А, Лёша, здравствуй! — Куда больше, чем визит Макеева, удивила Ирку мама.

Вытерла мокрые руки о висящее на поясе фартука полотенце, подошла.

— Здравствуйте, Марина Сергеевна, — кивнул Алексей.

— Ты за кофтой? — Поправила закатанные рукава старой отцовской рубахи, в которой работала на огороде.

«Это что, заговор какой-то? — ничего не понимая, уставилась на них Ирка. — Пароль: «Я за кофтой». Ответ: «А, ты за кофтой!».

— За ней, — кивнул Макеев, когда Ирка всё же впустила его в калитку.

— Ты что, его знаешь? — спросила она шёпотом у мамы за его спиной.

— Конечно, — так же тихо ответила мама. — Они с Вадимом доски привозили. Кадки эти все выгружали, горшки таскали, — кивнула она на недостроенную веранду. — Он тогда взмок, разделся, а потом уехал и кофту забыл, — она с удивлением посмотрела на Ирку. — А в чём дело-то?

— Да ни в чём, — выдохнула та и вспомнила, что в тот день была на работе, а когда вернулась, значит, Макеев уже уехал, поэтому Ирка его не видела.

Вадим опять же говорил, что у Лёхи транспортная компания, он всем помогает с переездами, Воскресенский, видимо, его и попросил по-дружески.

Что-то она и правда разволновалась зря.

Или нет?

Какое-то странное было ощущение от этого неожиданного визита.

Какие-то смутные сомнения не отпускали.

И желание поскорее выставить Алёшу за дверь так и не прошло.

«И так на душе будто кошки насрали, — скривилась Ирка, — ещё этот явился не запылился».

— Как идёт стройка? — свернул он к веранде.

«Да никак! Как она может идти?» — тут же мысленно ответила ему Ирка.

Мама была доброжелательнее:

— Ой, тут ещё работы, — махнула рукой. — Ну, пойду принесу твою одежду.

— А вот это Вадик зря, — положил Лёха на прикрученную Вадимом доску оставленный там же строительный уровень.

— Что именно? — подошла следом Ирка.

— Наклон нужен, — показал он на пузырёк воздуха, стоящий на шкале ровно посередине. — И обязательно наружу, чтобы вода стекала. А он ровно доски положил.

— Серьёзно? — засунула Ирка руки в карманы. Какой-то нездоровый озноб пробирал её рядом с этим Макеевым, очень ей было неуютно. — Я что-то забыла, а ты где работаешь?

— У меня своя транспортная компания: фуры, автомобильные перевозки, сейчас думаем ещё филиал в Уссурийске открыть, большой контракт с китайцами заключили. А вообще, я работаю в управлении информационных технологий администрации города, — потёр гладко выбритую щёку Макеев.

— Даже так? — достала Ирка обнаруженный в кармане смятый пакетик.

Пока Макеев что-то пространно объяснял про межведомственное электронное взаимодействие и свою руководящую роль в этом процессе, толкал вдохновенную речь, из которой Ирка не поняла, ни чем он занимается, ни зачем ему вторая работа, только что Алексею лично звонит мэр, она вспоминала, как в зоосаде они с Вадимом кормили ослика.

Ирка кормила: доставала из пакетика и кидала через прутья ограды нарезанные кусочки моркови и яблок, целясь поближе к косматой морде. Ойкала, если случайно попадала в осла. Ослик не обижался — благодарно подбирал и жевал, а Вадим снимал на камеру телефона и смеялся.

Пакетик из зоосада она и нашла в кармане.

— Ты ещё и в строительстве разбираешься? — восхищённо присвистнула Ирка, плохо прикрыв сарказм и ещё хуже — холодность.

Что-то неуловимо неприятное исходило от чёртова Макеева. Скользкое. Злое. Липкое. Вроде высокий, симпатичный, стройный, улыбчивый парень, а что-то Ирку в нём напрягало. Какая-то фальшь, неискренность, несоответствие того, что он говорит с тем, что делает. Ирка почувствовала это ещё в баре на встрече одноклассников. И сейчас испытывала острый приступ неприязни.

Инстинктивно, бессознательно он ей не нравился, но что именно не так, Ирка понять не могла.

— Не сложно на двух работах? — спросила она.

— Ну, транспортной компанией больше занимается отец, поэтому справляюсь, — небрежно отмахнулся он, как бы говоря, да что тут сложного. — Не дадите водички, Марина Сергеевна? — попросил он, когда мама принесла спортивную кофту.

— Может, чайку? — предложила та, не заметив Иркин выразительный взгляд.

«Нет. Скажи: нет. Пей свою воду и вали отсюда на хрен, Лёша! У меня и без тебя хватает проблем. Тебе что, нечем заняться вечером в пятницу? — сверлила Ирка спину незваного гостя. — Бары, коктейли, музыка, девчонки, спонтанный секс. Ночная жизнь! Какой чай! Оставь чай в саду тёплым вечером для пенсионеров!»

— Можно, — не оправдал он Иркиных надежд.

«Икать и какать! У тебя что, девушки нет, Алексей? — возмущённо взмахнула она руками. — Никто тебя с двух работ дома не ждёт?»

— Сейчас принесу, — снова убежала мама, не проявив никаких признаков беспокойства. Словно, а что тут такого: ну, зашёл человек за кофтой, почему бы и чаю не испить.

Ирка посмотрела на багровеющий за рекой закат, с тоской подумала про свою мягкую кроватку, поставленный на паузу телевизор, открытую пачку чипсов. Перевела взгляд на припаркованную за оградой дорогую иномарку: она даже калитку не закрыла, красноречиво давая понять, что гость тут ненадолго, но, кажется, ошиблась.

«Да чтоб тебя!» — обречённо шарахнула она засовом калитки и выразительно махнула, приглашая Макеева на недостроенную веранду.

43

Как и ожидалось, разговор не клеился.

Ирка увлечённо возилась с грязным пакетиком, словно нет для неё сейчас ничего важнее, чем соединить две пластиковых полосы застёжки.

Макеев повесил на спинку стула кофту и наклонился погладить кошку.

«Трись лучше», — злорадно посоветовала Ирка линяющей Мурке, не без удовольствия глядя, как чёрные Лёхины джинсы покрываются серой кошачьей шерстью.

— Погоды-то какие стоят, — поставила мама на стол поднос с кружками. Там же приглашающе высилась вазочка с малиновым вареньем, пахли клубничной начинкой вафли. — Ну, я вас оставлю, надо рассаду полить, теплицу закрыть, — сбежала она, оставив Ирку с Макеевым.

Ирка демонстративно развернула стул боком к столу, давая понять, что ничего не будет.

Алексей, который только что умирал от жажды, даже не прикоснулся к чаю.

— Давно вы здесь живёте? — оглянулся он по сторонам.

— Всю жизнь, — пожала плечами Ирка, сунув пакетик обратно в карман.

— Красиво у вас тут… в Северном. И воздух такой… — потянул Алексей носом, — …свежий.

— Угу, экологически чистый район, — нарочито зевнула Ирка, прикрыв рот рукой. — Мичуринские сады, зоосад, заповедник. А ты где живёшь? — подогнула под себя согнутую ногу.

— В центре. Я в Лицей по прописке ходил. Есть где помыть руки? — отряхнул Алексей штаны и покачал головой, глядя на испачканные ладони.

— Не-е-е, откуда? Мы на речку ходим мыться, — усмехнулась Ирка.

Протянула влажные салфетки, по счастью, забытые на веранде. Если это был повод «привязать коня» или «припудрить носик», как говорят девочки, когда идут пописать, пусть терпит. Пусть ему будет некомфортно, неловко, неудобно.

«Пусть хочет ссать!» — распылялась Ирка, подозревая в своём злобном настроении ПМС, хотя и без гормонов поводов было достаточно, а гостеприимство никогда не входило в список её добродетелей. Впрочем, как и послушание, воздержание и милосердие.

— М-м-м… понимаю, — белозубо улыбнулся Макеев, тщательно стирая с рук шерсть. — Бельё полоскаете в проруби, воду носите коромыслом.

Будь она Индирой, сейчас неприметно поправила бы: полощите. Про бельё говорят «полощите», а слово «поласкать» пишется через «а» и имеет совсем другой смысл.

«Надеюсь, Индира сейчас хотя бы икнула», — коварно подвинула Лёхе чай Ирка: может, хоть переполненный мочевой пузырь его поторопит.

— А давно вы дружите с Вадимом? — подперев щёку рукой, спросила она елейным голоском.

Чёртова паранойя так и не отпустила — визит Макеева ещё казался Ирке странным, несмотря на уважительную причину в виде кофты, но пусть хоть полезное что-нибудь расскажет, раз припёрся.

— Как пришли учиться в один класс, так и дружим, — пожал тот плечами, метко пульнув комок грязной салфетки в мешок со строительным мусором.

— Ты и родителей его знал? — спросила она, оценив бросок.

Про спорт, которым тот наверняка занимался, спрашивать не стала: Макеев сам по себе ей был неинтересен, Ирку интересовало только то, что связано с Вадимом.

— Мама каждый день привозила Вадика в школу, — миролюбиво захрустел вафлей Лёха и чай тоже отхлебнул.

— А его отца ты знал?

— Видел пару раз. На днюхе. Да, на сплав мы с ними как-то ездили, — вспомнил он.

— На сплав? — удивилась Ирка.

И пока Макеев смешно рассказывал, как они сплавлялись по горной реке на резиновой лодке, вдруг подумала, а не попросил ли Вадим Лёху за ней присмотреть.

Ирку даже слегка отпустило неприятное чувство, что не давало взглянуть на Макеева объективно. Может, он в принципе и неплох? Может, всё негативное она себе придумала? Она даже с интересом стала его слушать. Если визит санкционирован Вадиком, это же всё меняло.

В конце концов, не зря же они дружили столько лет. Даже были чем-то похожи: белозубой улыбкой, например. Общие фразочки, шутки, прошлое — всё это сквозило, замечалось, располагало.

Ирка почти успокоилась. Вернула к столу стул. С удовольствием зачерпнула из вазочки варенье. Подумала: к нему бы мороженое или свежий хлебушек с маслицем. Отхлебнула остро пахнущий бергамотом чай, когда Макеев вдруг спросил:

— Не хочешь куда-нибудь сходить?

Что?! Чай встал поперёк горла. Ирка закашлялась.

— Например? — постучала она себя по груди, возвращаясь на грешную землю с небес, где уже свила себе среди облаков уютное гнёздышко, предвкушая, как достанется от неё сегодня Вадику за эту самодеятельность.

— Может, в кино? Или так, по городу покатаемся, погуляем.

«Ты это серьёзно? — полезли на лоб её неровно выщипанные, если верить Анфисе, брови. — Ничего не смущает? Например, что я девушка твоего друга?»

— Нет, спасибо, — сказала она вслух, всё ещё постукивая себя по груди, посмотрела на Алексея с пристрастием. — Что-то за день на работе набегалась, нет никакого желания куда-то тащиться.

Макеев даже не поморщился. Нет, Макеева даже приободрил её ответ, придал смелости.

«Я не сказала «да», милорд!». А он, видимо, решил «вы не сказали «нет», и у него есть шанс.

— Можем здесь кино посмотреть. Видела?.. — озвучил он название фильма, недавно вышедшего на экраны. — У меня есть. Пойду за ноутом схожу.

Ирка и возразить не успела, а он уже вернулся.

Как ни в чём не бывало поставил на стол свой навороченный гаджет.

— Твоя машина? — красноречиво посмотрела она на транспортное средство, что уже минут сорок назад должно было увезти Алексея домой.

Это был наводящий вопрос. Дальше по Иркиному коварному плану Лёшенька будет послан прямой дорогой обратно в его дорогую машинку, услышит всё, что она думает о таких «друзьях» и спешненько отчалит в туман. Ирка даже воздуха в грудь набрала.

— Не Майбах, конечно, как у Воскреса, — ответил Макеев.

— А у него Майбах? — шумно выдохнула Ирка.

44

— Чёрный, матовый с белым кожаным салоном. Ты не знала? — усмехнулся Лёха.

— Да мне как-то, — пожала она плечами, имея в виду «всё равно какая у него машина». Ирку остановило, что Макеев видел его машину, а та в Москве. Он был у него в Москве?

— Да, ты ж у Вадика в Москве не была, — эхом озвучил Алексей её мысли.

Вообще-то, Ирка и здесь у Вадика не была и не испытывала желания навещать его дома̀. Ей было всё равно, какая у него машина, а Лексею пора бы отчалить восвояси, но любопытство победило.

— А ты был? — спросила Ирка.

— Угу, — остановил Лёха фильм, что уже включил. — У него в спальне стоит круглая кровать. Совершенно круглая и совершенно белая, как и вся спальня, прямо по центру. И окна там так же полукругом от пола до потолка. Вид сверху — закачаешься.

Вид Ирку не впечатлил, она не любила высоту. А вот на кровати живенько представила и Вадима, и какую-нибудь длинноногую девицу, да не одну: глаза у Макеева блестели так, словно они на этой кровати отжигали не по-детски и точно не кино смотрели. Макеев даже на стуле заёрзал, словно ему срочно понадобилось поправить трусы.

— Это же, наверно, неудобно — круглая кровать? — недоверчиво скривилась Ирка. — Подушки сваливаются. При его росте это какой же надо диаметр, — широко развела она руки.

— Ну, может, и не очень удобно, — многозначительно улыбнулся Макеев, — но никто не жаловался.

«М-м-м… бабы, значит, в восторге», — перевела с его загадочного на человеческий Ирка.

Её воображение поскакало дальше. Анфиса, Нора, Кристина, Друг — это только кого она знала.

Друг... Ирка представила взрослую красивую ухоженную бабу с бокалом шампанского... нет, с тонкой ментоловой сигаретой в изящных пальцах на белой круглой кровати, голого Вадика, развалившегося рядом, усталого и довольного. Лёху... Нет, Лёха был там лишний. Лёха был здесь, а Вадик там и не выходил на связь.

Много бы она дала, чтобы спросить у Верки или Индиры про дружбу Лёхи с Вадимом, но даже без уважаемых экспертов поняла, что завидовал он Воскресенскому по-чёрному. Завидовал и очень хотел оказаться на его месте. Иметь его успех, его популярность, его талант, его кровать, его вид из окна и… его бабу. И она сейчас не себя имела в виду.

— А Друга его ты видел? — прищурила Ирка один глаз. — Ту, которая Друг.

— Друга? — засмеялся Макеев. — Видел, конечно.

— И как она тебе? — не понимала Ирка ни его смех, ни чувства, что испытывала к этой женщине, ни какие задавать вопросы, чтобы не выглядеть ревнивой сукой.

— Вздорная баба, — пожал плечами Лёха. — И характер у неё скверный. Но иногда умные вещи говорит, хотя называть её Друг ну такое, — сморщился он. — Она же баба. Звал бы по имени.

— А почему он так её зовёт?

— О, ну это же Вадик! Гений и интеллектуал! — хмыкнул Лёха. — Читала роман Донны Тартт «Маленький друг»?

— Нет, — коротко ответила Ирка.

— Это толстенная книга, запутанная и нудная, в которой девчонка пытается расследовать загадочную смерть брата, но в итоге убийцу так и не находят, а «другом» оказывается совсем не тот, на кого думаешь. Вот эта аллегория или аллюзия, — не знаю как правильно, — и стала причиной, почему он зовёт её Друг.

— Мда… — не нашлась что сказать Ирка.

— Угу, — согласился Макеев. — Только в такие моменты и понимаешь, как у них всё сложно в голове, у этих грёбаных гениев, какие они…

— Странные? — подсказала Ирка.

Макеев кивнул. И выпил всю кружку чая залпом, словно у него резко пересохло в горле.

— А тебе кто нравился в школе? — Сделали Иркины мысли сложный кульбит и вернулись к Анфисе.

— В каком смысле? — сделал вид, что не понял Макеев.

— В смысле из девчонок, — оценила Ирка, как он снова заёрзал, словно под ним нагрелся стул.

— Да особо никто. — Он пожал плечами.

— Ясно, — усмехнулась Ирка. — Значит, всё же Анфиса.

— С чего ты взяла? — удивился он. Слишком нарочито. Чем с потрохами себя и выдал.

Ирка могла бы ответить, что сдала его Анфиса. Сказала, что он обещал переломать ей ноги, если ещё раз неудачно выйдет замуж: задолбался её чемоданы по городу таскать. В оригинале в этой фразе звучит «любовник обещал переломать ноги», а всё остальное сложить было нетрудно.

— И давно вы вместе? — вместо ответа снова спросила она.

Его губы едва тронула улыбка.

— Это она тебе сказала?

Ирка снова не удостоила его ответа.

— Мы друзья, Ир, — закинул он ногу на ногу. — Просто хорошие друзья.

— Как Вадим со своей Другом? — хмыкнула Ирка.

— Ну-у-у, у Вадима там всё посложнее… но тебе лучше у него спросить.

— Обязательно спрошу. Ладно, Лёш, — встала Ирка. — Тебе пора.

— А кино? — то ли правда не понимал, то ли косил под дурачка Макеев.

— С Вадимом посмотрю, — улыбнулась она.

— Ну давай хоть фильм тебе скину. Да посуду убрать помогу, — подскочил он.

Посуду Ирка унесла сама, пока он скидывал фильм на флешку. Запусти его в дом, ещё предложит полочку повесить или ножи поточить, а там и на ночь останется — не выгонишь.

А когда он уже сел в машину, подала ему кофту.

«Чёрта с два у тебя получится забыть её снова!» — коварно улыбнулась она.

Макеев замер, усмехнулся, забрал кофту и махнул на прощание.

Ирка выдохнула и закрыла за ним калитку.

— А с кем из девчонок в школе дружил Лёха? — спросила она у Вадима час спустя.

45

Чёртова жизнь налаживалась: он позвонил. Уставший, измученный, не выспавшийся. Вернее, спросонья. У него даже след на щеке остался от подушки. Хотя те два часа, на которые он отрубился с утра и сном-то назвать нельзя.

— Какие глаза у тебя красные, — пока он думал над ответом, наклонилась к экрану Ирка.

— Да, всю ночь работал, — потёр Вадим руками лицо. Выдохнул: — У нас тут полный пи… Думал, вырвусь к тебе на пару дней, а нас заддосили. Хакерская атака, если тебе это о чём-то говорит.

Если Ирке это о чём-то и говорило, то лишь тихо напомнило, как отец Вадима сказал: «Он придумает тысячи причин, найдёт сотни отговорок, и все они будут казаться тебе убедительными, но в итоге так и не приедет».

— Так что насчёт Лёхи?

— Лёхи? — удивился Вадим. — Ах да, ты же спросила, с кем он дружил. Чтобы близко, ни с кем. Он особо девчонками не увлекался.

— Ну кто-то же ему наверняка нравился? Или ты был настолько занят собой, что его проблемы тебя не интересовали? — усмехнулась Ирка.

Воскресенский скривился. Можно сказать, болезненно. Даже прикрыл один глаз.

— Малыш, не злись. Пожалуйста! Я правда не мог позвонить. Мне поссать было некогда. Нам похерачили всю… в общем, неважно. Было трудно. Но мы справились.

— Ясно, — кивнула Ирка. — Очень рада за вас.

— Да, я самоуверенный эгоист, — примиряюще улыбнулся Воскресенский. — Ничего не могу с этим поделать. Делами Макеева я действительно интересовался слабо.

— И, конечно, ты не в курсе, что ему нравилась Анфиса?

— Анфиса? Ты второй раз меня о них спрашиваешь.

— И ты второй раз не знаешь, что мне ответить.

— Не знаю. И не понимаю, почему ты вообще спрашиваешь про Макеева.

— Сначала ответь, а потом я скажу почему.

— Не представляю, что у Макеева могло быть с Анфисой. Она даже не смотрела в его сторону. Можно сказать, брезгливо отворачивалась, если видела. И если говорила о нём, то только с пренебрежением. Она за одну парту с ним никогда не села бы.

— Да, я тоже изводила Петьку насмешками и пренебрежением, а в итоге…

— Он стал твоим первым? — улыбнулся Вадик.

— Он стал моим лучшим другом, — не отреагировала на коварную улыбку Ирка. — Я знаю, что это такое. У нас тоже был грёбаный треугольник: Аврора любила Петьку, Петька меня, а я…

«…тебя, — добавила она мысленно. — Господи, я всю жизнь любила только тебя!»

— Он ей не нравился, Ир, — уверенно сказал с экрана Воскресенский. — Это не ваш случай. Хотя, конечно, нравится ли Анфиса Макею, я не спрашивал. Точно знаю, что у него кто-то был. Но с кем он трахается, мы не обсуждали. У нас не принято.

— У кого это у вас? — хмыкнула Ирка. — У брутальных мужиков?

— Ну типа того, — улыбнулся Вадим.

— Тогда у меня для тебя новость, брутальный мужик, — покачала головой Ирка. — Кроме той, что Анфиса трахается с Макеевым, и трахается давно, возможно, со школы. Он приезжал сегодня. В кино меня приглашал. По городу покататься звал.

— Кто? — ожидаемо непонимающе уставился на Ирку Воскресенский.

— Тебе в рифму ответить или сам догадаешься?

— Лёха? — переспросил он.

— Лёха.

— Приезжал и…

— … — Она развела руками.

— Нет, я слышал, — оценил Вадим её скептически поджатые губы, — просто не могу поверить.

Ирка вкратце рассказала ему про кофту, про чай, про то, как тот сказал, что Вадим неправильно положил доски.

— Вот сука! А зачем ты вообще поила его чаем?

— Ну, начинается… — закатила глаза Ирка. — Давай скажи, что это я его пригласила, дала повод, спровоцировала и вообще, сама во всём виновата.

— Но с чего-то же он решил что может…

— Так, всё! — перебила Ирка. — Иди работай. До свидания, Вадик! — захлопнула она ноутбук.

Упала на подушки.

— Супер! Я ещё и виновата, — сказала она в потолок.

Вот сейчас действительно было обидно. Она его ждала, скучала, переживала за него, а он…

Слёзы не просили, но они потекли.

Ирка обняла подушку, ткнулась в неё лицом. Немножко поплакала, а потом потянулась за телефоном.

— Привет, — сказала она Петьке.

— Хм, — удивился Северов. — Ну, привет.

— Поговори со мной, — шмыгнула Ирка.

— У-у-у…. Чего ревёшь?

— Я такая дура, Петь, — тяжело, отрывисто вздохнула она.

— Мог бы поспорить, что нет, но не буду. Что случилось?

На заднем фоне Ирка слышала уличное движение: гудки клаксонов, шуршание шин.

— Погоди, подальше от дороги отойду, — сказал Петька, — а то плохо тебя слышу.

— А ты где?

— Да хрен знает. Где-то в городе. Сейчас свернул куда-то во дворы.

— И что там?

— Дома, машины, люди. Черёмуха цветёт.

— М-м-м… черёмуха, — мечтательно протянула Ирка. — Как я люблю черёмуху. А у нас только недели через две зацветёт. Только листья начали распускаться. Во Владивостоке теплее.

— Теплее. Тут всё же море. Так, я сел. Как раз под черёмухой. Рассказывай, что натворила.

— Всё как всегда, Петя, — вздохнула Ирка.

И она рассказала. Про то, что ничего у неё не получилось с яйцеклетками, что Воскресенский-старший её подставил, его жена облила шампанским и приказала уволиться, его сын сутки не выходил на связь, а потом обвинил.

Рассказала и разревелась.

Даже с Петькой недоговорила. Сказала, что ей надо поплакать, и отключилась.

Так, со слезами на глазах и уснула.

А проснулась от запаха черёмухи.

На столе в вазе стоял огромный букет цветущих веток, а внизу в доме… внизу тоже судя по звукам, что-то происходило.

— Ма-а-ам… — спустилась в кухню Ирка.

Но там кашеварил Петька.

— Твой любимый омлет, — поставил он на поднос тарелку. — Как раз собрался тебе нести.

— Дурак, ты что всю ночь ехал? — Она покачала головой, не веря своим глазам.

— Гнал, как сумасшедший, — положил лопатку в сковороду Север, развёл руки.

— Дурак! — ткнулась в его грудь Ирка и… снова расплакалась.

— Ну, ну, — погладил её по спине Петька. — Да пошли они все! Всё будет хорошо. Обещаю.

Глава 10

46

— Да чёрт побери, Ира!

Вадим отложил телефон, содрал с головы гарнитуру с наушниками, бросил на клавиатуру.

Отчаянно оттолкнулся, отъехал на стуле.

Она не отвечала на его звонки. Не хотела слышать, не хотела видеть. Отключила телефон.

Если бы не грёбаная хакерская атака, он бы сходил с ума, даже зная, что у неё ночь. Изводил себя ревностью, мучил домыслами, терзал сомнениями, уговаривал, глядя в молчащий телефон: «Да нажрись ты уже в хлам и набери мой номер!»

Впрочем, нет, если бы не чёртова хакерская атака, он бы уже был у неё!

У стола так и стояла дорожная сумка. Вадим ехал в аэропорт, когда ему позвонили и сказали про сбой в системе безопасности. Им грозил отказ всей системы, им грозила потеря данных, им грозил неминуемый крах, если немедленно что-то не сделать — и Воскресенский развернул машину через две сплошных и рванул обратно в офис.

— Это обычная практика, шеф, — успокаивал его сисадмин. — Конкуренты не дремлют. Мы же знали, что игру попытаются взломать. И выпуск сорвать. Это не первая атака, что мы пережили.

Но Вадим знал, что никакого отношения к конкурентам этот взлом не имеет.

Это личное. Это Нора.

Злобная сука так решила отомстить. И у неё были для этого и средства, и возможности.

— Ну что ж, спасибо тебе, — хмыкнул Вадим. Пройдя через страх, злобу, непонимание, бессилие, панику, отчаяние, ярость, они всё же отбились. — Теперь мы стали ещё сильнее, — сказал он вслух, первый раз за последние шестнадцать часов закрывая глаза.

Плечи занемели. Ноги затекли. В глаза словно насыпали песка. Голова гудела.

Но они справились.

Они. Справились.

Да, кое-что потеряли, кое-что придётся восстанавливать, кое-какие данные утекли в сеть и полученный урон ещё трудно оценить полностью. Но они выстояли. Два адски трудных дня позади.

После нескольких волн атаки Вадиму и всей его команде потребовался ещё день непрерывной работы, чтобы заделать бреши, усилить защиту, отключить резервные сервера, вычистить червей и вирусы, подготовиться к очередной попытке взлома, насколько это возможно, но что-то ему подсказывало, что на этом пока всё: оплаченное Норой выполнено и добивать их систему безопасности никто не собирается — те, кто это делал, свои деньги отработали.

Вадим отпустил всех, кроме дежурных, отдыхать и остался один.

— А ты что скажешь? — откинулся он в кресле.

— Что тебе надо в душ, — ответила Друг.

— Без тебя знаю. Я не об этом, — шумно выдохнул Воскресенский.

— А о чём? О ком? О Норе или об Ирке? — звучал её голос слегка насмешливо.

Он представил её на веранде бунгало в Таиланде, где-то на Самуи. В руке запотевший бокал шампанского, в вазе нарезанные кусочками фрукты. Волосы ещё мокрые от воды — с утра она любила плавать в море. На загорелых ногах искрящиеся на солнце капли воды. Прохладный утренний бриз, шелест пальм над головой, бирюзовая гладь моря до самого горизонта, запахи цветущих… чёрт его знает, что там сейчас цветёт, но пахнет вкусно. Сейчас на Самуи низкий сезон, жара, засуха и море тёплое, как вода в ванной — свежесть и прохладу можно ощутить только ранним утром.

Где-то далеко на Самуи как раз и было ранее утро.

— С Норой тоже всё понятно, — скривился Вадим, не открывая глаз. — Её нагнули на три миллиона долларов, и кто? Парень в замызганном плаще и наивный идиот, который ей доверял. Конечно, она не могла это просто так оставить. Конечно, она должна была попытаться. К чёрту её! — отмахнулся Вадим. — Что мне делать с Иркой?

— Ты знаешь, что, — отозвалась Друг.

Где-то далеко на Самуи шипящее шампанское снова наполнило её бокал. Звук щекотал в горле.

— Приковать её к себе наручниками? — вздохнул Вадим.

— Тоже вариант.

— Я честно не понимаю, что за херня происходит. Какого чёрта к ней попёрся Макеев? Он же…

Вадим открыл глаза и уставился перед собой.

«Он с Анфисой?» — только что дошли до него Иркины слова.

В чём Ирка была не права, так это в том, что Анфиса Вадима никогда не любила.

Любила, чёрт возьми. Да, она эгоистка, да, редкостная стерва, которая всеми манипулирует, но Вадима она любила. И любит до сих пор, точнее, ненавидит, что, по сути, тоже любовь, только со знаком минус. Иначе ей было бы плевать на него, на его девушку, на его жизнь, а ей не всё равно до сих пор. Она злится, она мстит, мелко по-бабьи, но болезненно: хрен его знает, что ещё она наговорила Ирке, Анфиса из тех, что соврёт — дорого не возьмёт, но если она с Лёхой…

— Вадим? — Голос Друга прозвучал в полной тишине, если не считать гула серверов.

— Я здесь, — посмотрел Вадим на часы.

Да, чёрт побери, он знал, что делать. Как минимум дать в морду Макееву. И Вадим уже купил очередной билет на ближайший рейс, до которого осталось не так много времени.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Скажи что-нибудь жизнеутверждающее, Друг!

— Жизнь — это не работа, это то, что проходит, пока мы работаем.

— Ну, спасибо! — встал Вадим. Размял затёкшие плечи.

— Если твоя баба не может довести тебя до нервного срыва, это не твоя баба, — добавила она.

— Эта — точно моя, — усмехнулся Вадим.

Моя порча, моё проклятие, мой ведьмин омут.

Настолько его, что Вадиму было страшно, на что он ради неё способен.

— Ладно, пока! И не ешь лобстеры, у тебя на них аллергия, — предупредил он и отключился.

Отдал последние распоряжения двум дежурным админам и пошёл в душ.

— Шеф, а если?.. — уставился на него один из самых башковитых программистов, когда, даже не высушив волосы, Вадим закинул на плечо сумку.

— Вы знаете, что делать, «если…». Справитесь без меня, — повернул к выходу Воскресенский.

— А ты куда?

— У меня дела, Вань. Жизнь — это не только чёртова работа, в ней есть вещи и поважнее. Ты тоже езжай домой. Жену обними, с сыном поиграй, выспись. Отдохни. До связи!

Наверное, если бы Ирка ответила, если бы они окончательно поругались или, наоборот, всё выяснили и помирились, Вадим не сорвался, не рискнул оставить всё сейчас, отложил поездку на потом, на неделю, две, может, ещё на месяц, но она молчала — и он летел к ней.

Летел, потому что не мог без неё. Потому что невыносимо хотел увидеть, обнять, успокоить. Потому что был ей нужен. Потому что она была ему нужна.

Он взял билет в бизнес-класс и уснул в самолёте.

— А номер дома? — обернулся таксист.

— Спроси, что полегче, — ответил Вадим. — На развилке, двухэтажный, с мансардой. Я покажу.

Он забыл, что два дня не ел, ухватил на ходу в аэропорту какой-то бутерброд, там же у автомата проглотил всухомятку, пока ждал кофе. На борту, конечно, кормили, но он проспал. Забыл, что не побрился, а ей не нравится его щетина. Забыл обо всём, думая лишь о том, что скоро её увидит.

Забыл, что она его не ждёт.

Удивился, когда увидел во дворе её дома чью-то машину.

Но главный сюрприз ждал его в спальне…

47

— Вадим?!

Он как раз закрыл дверь в её спальню и развернулся, когда Ирка его увидела. В горле стоял удушливый запах цветущей черёмухи. Перед глазами — вид спящего на её кровати парня.

Не так Вадим Воскресенский представлял их встречу. Не те чувства мечтал испытать.

— Ну, привет! — усмехнулся он.

— Привет! — замерла Ирка.

— Это кто? — показал он головой на её комнату.

— Это Север.

— Так я и думал.

— Нет, ты думал не так, — спокойно, даже с вызовом возразила она. — И сейчас думаешь всякую херню, а это не так.

— В твоей постели — мужик, — показал он за спину большим пальцем.

— И-и-и?

— Этого недостаточно?

— Это вообще ни о чём. Если только ты не прилетел за десять тысяч километров, чтобы со мной поругаться. Хочешь поругаться?

На самом деле он невыносимо хотел её обнять, коснуться, зарыться носом в распущенные волосы, вдохнуть запах, почувствовать её тепло, но, твою мать, это же как-то…

«Не по-мужски?» — услышал он мысленно её насмешливый голос.

— Эй! Я здесь, — коснулись его её руки. Обвили шею. — Это всё ещё я. И я всё ещё твоя. — Обожгло ухо шумное дыхание. Ресницы защекотали кожу.

«Да гори оно всё!» — прижал он Ирку к себе.

— Спасибо, что это хотя бы не Макеев, — улыбнулся.

Она засмеялась. И словно рассеялись тучи.

— Всегда пожалуйста!

Горячей волной окатило изнутри, когда он коснулся её губ своими.

Господи, как он соскучился! Как невыносимо, безумно, отчаянно по ней тосковал.

— Ты хоть бы лифчик надела, — всё же не удержался Вадим от замечания, когда под его рукой затвердели её соски. — Он хоть тебе и друг, но всё же мужик.

— Во-первых, я была в толстом махровом халате, во-вторых, как раз шла в ванную переодеваться, а в-третьих, — она выскользнула из его объятий и взялась за ручку двери в ту самую ванную.

— А в-третьих, чего он там не видел? — усмехнулся Вадим.

— И это тоже, — захлопнула она дверь у него перед носом. Потом приоткрыла, выглянула в щёлку. — В-третьих, не заставляй меня оправдываться, я ни в чём перед тобой не провинилась. И я позвала бы тебя с собой, но нет, — она смерила его взглядом, что явно означал «не заслужил».

«Вот зараза! — выдохнул Вадим, когда дверь снова закрылась, и улыбнулся. — Зараза, но какая моя. Сто процентов моя».

— Вадим Воскресенский. Пётр Северов, — представила их друг другу Ирка, когда её «друг» наконец выспался и спустился.

Рыжеватый, невысокий, но довольно крепкий, спортивный, он уверенно пожал Вадиму руку и по-хозяйски полез по кастрюлям.

— Ну-ка! Петька! — замахнулась на него деревянной лопаткой Иркина мама. — Не хватай куски, сейчас обед будет.

— Я домой, тёть Марин, на обед не останусь, — стащил он со сковороды кусок, дыша на него, чтобы остудить, прямо во рту.

С этим его «тёть Марин» и замашками уличного кота он бы сошёл за Иркиного брата, но тем безошибочным чутьём, что всегда подсказывает правду, нравится она нам или нет, Вадим улавливал, что чёртов Север не только видел его девушку голой, он знает о ней куда больше, чем она захочет рассказать. Он знает то, о чём Вадим и не подозревал. И это знание не просто придавало ему уверенности — позволяло смотреть на Вадима свысока. Он был здесь дома, а Вадим в гостях.

— Хоть пирожки подожди. С собой тебе положу, — всё же треснула его Иркина мама по спине полотенцем, когда он залез в салат и выхватил пару ложек прямо из общей миски.

— Пырожки пыдыжду, — пробубнил он с набитым ртом и достал из кармана телефон.

Нахмурился, увидев звонившего абонента, и поторопился выйти на улицу.

К тому времени, как Север спустился, Вадим с Иркой уже много о чём поговорили, дважды попили чай, мама провела Вадима по огороду, он даже помог нарезать зелёный лук на пирожки.

Сердце кольнуло при виде отмытых, блестящих на солнце глазурью горшков и недостроенной веранды. Воскресенский предложил Ирке нанять строительную бригаду, прекрасно осознавая, что за те несколько дней, на которые он вырвался, своими силами он не справится.

— Пойду я, всё же оценю фронт работы, пока суд да дело, — под предлогом посчитать площадь постройки встал из-за стола Вадим и вышел вслед за Севером.

К его вящей радости, тот разговаривал с девушкой.

— Малыш, я не мог предупредить… Нет, это не значит, что я о тебе не подумал, — расхаживал он, прижав к уху телефон вдоль машины. — Просто так получилось.

Вадим пошарил на полке под навесом, вспоминая: кажется, там лежала рулетка.

— Конечно, я тебя люблю, — беззастенчиво врал Север девчонке.

Воскресенский повернул за угол дома: веранду строили у центрального входа, а пока ходили через гараж. Он уже записал в телефон нужные цифры и листал полученные сообщения, когда Север бесшумно вывернул из-за угла.

— Если она ещё раз из-за тебя заплачет, это будет последний день, когда ты с ней рядом, — сказал он.

— А ты типа её ангел-хранитель? — опустил Вадим телефон.

— Я типа тот, кто переломает тебе на хрен ноги, если ты её обидишь, — смотрел он на Вадима в упор. И даже несмотря на то, что был почти на полголовы ниже, смотрел сверху вниз.

Вадим и сам собирался порвать любого, например, Макеева, что когда-то считал лучшим другом, за неё, но такого поворота не ожидал.

— Ты можешь расслабиться, парень, это теперь моя забота, — расправил он плечи.

— Теперь, потом… Насрать, — скривился Северов. — Я тебя предупредил.

И так же внезапно, как появился, ушёл.

48

— И что, даже не подрались? — развела руками Ирка, когда они оба вернулись на кухню.

Её мама уже вытащила из духовки пирожки и даже уже наложила Северу с собой пакет.

— Да мы и не… — начал было Вадим, но Ирка пристально смотрела не на него — на Петьку.

А Петька, откусив пирожок и сделав вид, что рот у него занят, невинно пожал плечами: не понимаю, о чём ты говоришь.

Ирка покачала головой, вручила Северу пакет, повесила на плечо куртку и пошла проводить:

— Привет Старой карге!

— Угу, — кивнул Петька, дожёвывая на ходу — последнее, что услышал Вадим.

Он подавил желание выйти вслед за ними.

Что она скажет ему на прощанье? Обнимет? Поцелует? Благодарно ткнётся лбом в плечо?

Все эти вопросы так и остались для Вадима неразрешёнными. Но да бог с ними! Север уезжал, а Вадим оставался. Север — просто друг, а Вадим — её парень. И это он, а не Север, будет о ней заботиться, он сделает ей предложение, он увезёт отсюда и сделает счастливой.

С ним, а не с Севером у неё впереди вся жизнь, и чёрта с два кто-то встанет между ними.

— Как тебе работается у моего отца? — спросил Вадим без издёвки, хотя говорить об отце нейтрально у него выходило с трудом.

Вадим одевался, Ирка, по грудь укрывшись одеялом, хрустела чипсами. Засовывала в рот, облизывала пальцы.

— Хорошо. А теперь будет ещё лучше, — зашуршала она пакетом, ныряя поглубже.

— Почему?

— Мы с ним поспорили. Он сказал, что ты не вернёшься, — засунула она в рот палец, слизывая крошки. — И он проспорил.

— И какова ставка? — усмехнулся Вадим.

— Бесплатное дело. Теперь он мне должен.

— А если бы ты проспорила? — натянул второй носок Вадим, разогнулся.

— Это исключено, — улыбнулась она. — Я в тебя верила.

— В меня или всё же в себя? — улыбнулся Воскресенский.

— Ну-у-у, ведьмины чары, конечно, не пропьёшь, — потянулась она за коробочкой сока с трубочкой. — Но какая разница, если ты вернулся, и твой отец оказался не прав?

— И всё же, что он попросил взамен? — прищурился Вадим, прекрасно зная, что отец в любом случае не остался бы внакладе.

— Хотел, чтобы я подружилась с его женой, — отставила она в сторону сок.

— Ты? С его женой?! — вытаращился на Ирку Вадим. — Зачем?

— Не знаю, может, ей одиноко, — явно лукавила она, уставившись внутрь пачки, словно там были не одинаково раскрошенные ломтики жареной картошки, а леденцы с разными вкусами.

— Пусть купит ей собаку.

— Ты злой. Она всё же потеряла ребёнка, — достала Ирка огромный слайс и крутила, не зная с какой стороны откусить.

— Ты сказала, она не была беременной, — не нравился Вадиму этот её подозрительно беззаботный вид. Чем усерднее она его изображала, тем меньше он ей верил.

— Она была беременной. Просто потеряла ребёнка ещё до того, как ты приехал, и ничего не сказала твоему отцу, выжидала «удобный» момент — свалить всё на тебя. Ты был прав — она именно так и сделала. Я слышала их разговор. Они выясняли отношения в кабинете.

Вадим ждал, она скажет: «отец за тебя заступался», но ожидаемо, не дождался.

— И что он ей сказал?

— Разозлился.

— Разозлился? — удивился Вадим. — Разве он не должен был её жалеть, утешать, успокаивать? Чувствовать себя виноватым, что меня позвал?

Ирка бросила обратно в пачку так и не откушенный ломтик и отложила пакет.

— Он знал, что она не беременна, — подняла глаза на Вадима.

— Именно поэтому. Разве отец не должен был её поддержать хотя бы для вида?

— Наверное, должен был, — она задумчиво пожала плечами. — Но он реагирует точно, как ты. — Не стала облизывать пальцы, вытерла о салфетку. — Сначала злится, а потом думает. Сначала он психанул и на неё наорал, а потом, когда она расплакалась, принялся успокаивать.

Вадим и хотел бы возразить, что он так не поступает, но возразить было нечего. Он тоже порой был вспыльчивым, импульсивным, порывистым. Чаще, чем хладнокровным и невозмутимым. Но боролся с собой и даже делал успехи. Честно, честно.

— Зато я отходчивый, — улыбнулся он.

— А ты куда? — оценила его «полный парад» Ирка.

— Надо кое-куда съездить.

— Чу̀дно. А я думала, ты приехал побыть со мной.

— Нет, я приехал забрать тебя с собой, — посмотрел на неё Вадим. — И уладить кое-что.

— Я не поеду с тобой Вадим, — она выскользнула из-под одеяла, и рискуя свести на нет все его усилия по натягиванию штанов, голая пошла к шкафу.

— Ир, я не предлагаю тебе уехать навсегда. Пока не навсегда. Хотя бы на несколько дней. Посмотришь, как я живу. Где работаю. Хочу, чтобы ты знала обо мне больше. Чтобы ничего не придумывала, а увидела своими глазами. Познакомлю тебя со своей командой.

— Серьёзно? — полезла она в шкаф, так аппетитно выставив филейную часть, что Вадим взялся за пряжку ремня (зря он её застегнул).

— Совершенно серьёзно, — подошёл он сзади.

— У-у-у, — она развернулась, держа в руках… чёрт его знает, какую-то небольшую коробку. — Они были разные: и он десантник, и она — не фонтан, — сказала она. — Что, и с другом познакомишь?

— С кем? — застыл Вадим.

— Ну с Другом, которая с большой буквы. Это тебе, — ткнула она ему в грудь чёрным глянцевым картоном.

— Откуда ты знаешь про Друга? — машинально взял Вадим, обернулся вслед.

— А это секрет? — Момент был упущен: Ирка натягивала халат.

— Не секрет, но… Ну, конечно! Макей! — выдохнул Вадим. — Это он тебе сказал?

— Земля слухами полнится. Может, уже откроешь?

— А, да, — потянул за крышку Вадим. — Это же…

49

— Да, это кулон. А точнее, подвеска. И я, конечно, понимаю, что ты их не носишь, но тогда положи на полку или повесь на зеркало и вспоминай меня иногда, глядя на неё.

— Почему я не ношу? Я буду носить. И вспоминать мне тебя не надо, я тебя не забываю, — улыбнулся Вадим, вынул из бархатного углубления подвеску. — Шлем?

— Не знаю, что это за шлем, — подошла Ирка. — Я пыталась разобраться во всех этих спартанских, гладиаторских и прочих центурионских сложностях, но поняла одно: шлем — это символ. Символ победы над врагами и жизненными невзгодами. Символ защиты и силы. Силы духа. Силы мысли. Это прям про тебя. Я желаю тебе побеждать и никогда не сдаваться.

Она взяла из его рук цепочку и надела на шею.

Это было так трогательно и так приятно, что у Вадима защипало глаза.

— Я буду стараться, — прижал он подарок к груди рукой. — Спасибо, ведьма моей души.

Ирка чмокнула его в щёку.

— У меня тоже есть для тебя подарок, — задержал её Вадим, уже выскальзывающую из его объятий. — Я, конечно, не столь оригинален, — выхватил он из сумки бледно-бирюзовую коробочку.

— М-м-м… браслет?

— Какое-то стерлинговое серебро.

— С сердечком? — тут же нацепила Ирка его на руку. — «Моя»? — прочитала надпись на сердечке. Тряхнула рукой. — Потрясающе!

— Можно пару шариков убрать, чтобы сел плотнее.

— Всё и так прекрасно, — подняла она руку. Браслет блеснул и скатился с запястья, звякнув круглыми серебряными бусинами. — «ВВ» — это твоя подпись?

— Угу, — смущённо потёр висок Вадим. Он выгравировал её точь-в-точь как расписывался.

— Моя. Подпись. Печать, — хмыкнула Ирка. Повисла на шее. — Спасибо. Мне очень нравится. Приезжай ещё.

— Люблю тебя. — Вадим вздохнул.

— И я тебя. Обидно да, когда с тобой встречаются, потому что любят, а не потому, что ты красивый и богатый, — улыбнулась она.

— Так что насчёт поездки в Москву? — шепнул Вадим.

— Я подумаю. Ты, кажется, куда-то собирался?

— Я ненадолго, — искренне пообещал он. И только в такси вспомнил, что она так и не ответила, что же собирался попросить у неё взамен отец.

Версию «подружиться с мачехой» он, конечно, отмёл, как неубедительную.

— Воскрес? — открыл дверь Макеев.

И тут же получил кулаком в лицо.

— Угу, воистину воскрес, — встряхнул Вадим руку.

— Ты что, дебил? — заверещал Лёха. — Ты мне нос сломал!

— Отлично. Значит, не будешь его совать куда не следует, — Воскресенский закрыл за собой дверь и лишний раз порадовался, что повесил в офисе боксёрскую грушу. Рука, конечно, гудела, но прямой удар он поставил: всем корпусом от бедра бил остро, быстро, коротко.

— Какая муха тебя укусила? — осторожно мял переносицу Макеев.

Нос ему Вадим, конечно, не сломал — ударил слабовато, но синяк будет, и хорошо бы отёк и фингалы под оба глаза.

— Тебе объяснить? — шагнул к нему Воскресенский. Тот отшатнулся. — Лёд приложи, — равнодушно ответил Воскресенский.

Он прохаживался по квартире, пока Лёха хлопал дверцей холодильника, шуршал льдом, заворачивал его в полотенце.

— А сейчас дошло? Или повторить? — спросил Вадим, когда с полотенцем на морде Макеев вернулся.

— Вадь, я ничего такого не хотел. Просто заехал за кофтой.

— Вижу, придётся повторить, — хрустнул кулаком Воскресенский.

— Ладно, ладно, прости, — выставил тот перед собой руку. — Не знаю, что на меня нашло. Думал, ты не вернёшься. И вообще, она для тебя так, пыль в глаза пустить — красивая баба-то.

— Она не так, Лёша, — угрожающе навис над ним Вадим. — Я за неё тебе не только нос сломаю, башку на хер оторву. Ты меня понял?

— Я понял! Понял, — болезненно скривился тот. — Не думал, что ты…

— Что я? — Воскресенский смерил Макеева взглядом.

— Ну, что у тебя с ней серьёзно. Что ты на неё западёшь. — Он снова скривился, но в этот раз презрительно. — Она же… — замялся Макеев. И правильно сделал.

Он, конечно, ждал, что Вадим спросит: «Что она?», поэтому недоговорил, но Вадим умышленно молчал, пауза затянулась, и Лёхе пришлось говорить самому.

— Я тут поузнавал про неё немного.

— Это с чего же ты вдруг кинулся что-то про неё узнавать? — усмехнулся Вадим.

— Ну… так, на всякий случай. Ты же мой друг.

— М-м-м… — многозначительно кивнул Вадим.

— Ты в курсе, что её отец сидит?

— Я не в курсе. И мне глубоко всё равно, что бы про неё ни говорили. Искренне жаль тебя, Лёха, если ты этого не понимаешь.

— Это ты не понимаешь, Вадь.

Он открыл было рот, но Воскресенский его перебил:

— Если ты сейчас скажешь про неё какую-нибудь гадость, клянусь, мало тебе не покажется, — потёр он руку. — Хочешь подраться, Макеев?

— Не очень, — перехватил тот полотенце и, поправив лёд, снова приложил к переносице. — Только потом не говори, что я тебя не предупреждал, — прогундосил он. Нос стал отекать.

— Будем считать, что ты предупредил, а я тебя не послушал. Но ещё раз окажешься рядом с ней, даже случайно, пеняй на себя. Увидишь её на улице — лучше беги на другую сторону, Макей. Ты меня понял?

— Да понял, я, понял. С первого раза всё понял. До чего же ты идиот, Воскрес! То стерва, то шлюха, то ещё какая-нибудь тварь. Для тебя нормальных баб в принципе не существует, что ли? Или тебе с нормальными скучно?

— А тебе? Зачем ты их за мной подбираешь?

— Я? — натянуто засмеялся тот. — С чего ты взял?

— Ой, ладно! А то я не знаю, кто кинулся утешать Анфису, когда я её бросил, — «палил» Вадим вслепую, лишь по Иркиным подсказкам. И попал. В яблочко.

50

Макеев изменился в лице.

— Я — Анфису? — картинно хохотнул он. — Да куда мне! После Вадима Великолепного.

Вадим улыбнулся. Достал из кармана телефон.

Макеев тревожно следил, как тот ищет номер.

— Думал, стёр, а нет, «облако» всё помнит, — пояснил он и приложил телефон к уху.

На том конце раздалось неуверенное «Алло!».

— Анфис? Привет! Это Воскресенский.

— Вадим?

— Угу. Макеев не у тебя? Что-то не могу до него дозвониться, а он мне нужен позарез.

— Нет, — всё так же неуверенно выдавила она.

— Но ты его сегодня видела? Он заходил?

— Ещё нет. Мы договорились попозже…

На заднем фоне заплакал ребёнок. Она отвлеклась, принялась успокаивать малыша.

— Ладно, Анфис, не буду отвлекать, скажи, что я его искал, как увидишь, — сказал Вадим, когда она снова приложила трубку к уху. — Пока!

Он отключился. Макеев стоял бледный и поникший, словно обосрался.

— Сколько ждать, пока она перезвонит? — улыбнулся Вадим. — Секунд тридцать?

— Она не… — начал было Лёха, но его прервал телефонный звонок.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Вадим. — Ну, не буду вам мешать.

Он прошагал в прихожую, только сейчас сообразив, что по дурацкой западной привычке даже не разулся и закрыл за собой дверь с той стороны.

Вадим не понимал, что его так задело. Вроде плевать давно на Анфису, да и друг из Макеева, как из зайца машинист, но шёл по ночному городу, а в груди свербело.

Неприятно, что он сам не понял про Макея и Анфису. Противно, что всё это время они с Макеем общались, а тот так и не сказал правду. Тошно от грязи. Вдвойне тошно от вранья. Хотелось не врезать, а плюнуть в его лживую рожу, когда пойманный с поличным, что хотел присунуть его девчонке, он пытался её же и очернить. Как же мелко и мерзко всё это.

Как же надоело! Как он устал от подлости, лицемерия, зависти, жадности, лжи.

Как хотел просто делать свою игру и любить свою девчонку. Всё!

Он остановился под неоновым щитом с рекламой транспортной компании «Мак-Авто»: самолёты, фуры, поезда — нигде от этого Макеева нет спасенья, — и достал телефон.

— Не хочешь куда-нибудь сходить? Я освободился, — сказал он Ирке. — Или мне ехать домой?

— Хочу. Только не сходить, — ответила она. — Давай куда-нибудь уедем. Туда, где будем только ты и я, — словно читала она его мысли.

— Давай! — просто согласился Вадим. — А куда?

— Куда ведут все дороги, конечно, — ответила она. — К морю.

Они так и сделали.

Просто взяли напрокат машину. Просто сели. И просто поехали.

Два пледа, подушка, термос с кипятком. И то последний вручила мама.

Выбрали по навигатору наугад какую-то небольшую бухту. Там и остановились.

Море. Чайки. Сиреневая от цветущего багульника сопка.

Холодный ветер пронизывал насквозь. Но если прижаться к нагретым солнцем скалам или растянуться между валунов на песке — казалось, что и не май вовсе — август.

Всюду цветущая черёмуха: по дороге, у магазина, где они затаривались продуктами, в машине — Ирка засунула цветущую ветку в консоль.

И если есть в этом мире счастье, то оно тоже было рядом: в её горящих глазах, в её смехе, в солёном вкусе моря на её губах, запахе жареного мяса, огне горящего на берегу костра, в жарких ночах на разложенных в машине сиденьях.

«Счастье — есть!» — подумал Вадим, глядя, как Ирка танцует, забравшись на большой камень над водой. Как развеваются на ветру её распущенные волосы. Солнце, пробившись из-за туч, ласкает кожу. И море разбивается о скалу у её обнажённых ног.

— Я не поеду с тобой в Москву, Вадим, — сказала она, когда спустя три дня они ехали обратно. — Не потому, что не хочу или не могу. Потому что… не знаю… боюсь всё испортить. Вторгнуться в твою жизнь и оставить ни с чем.

— Это как? — коротко посмотрел на неё Вадим, перехватил руль и снова уставился на дорогу.

— Это когда у тебя не остаётся места, куда можно сбежать. И здесь, и там, везде всё напоминает о человеке, а вы с ним расстались, или поссорились, или он умер, или его посадили.

— Я думал, это у меня проблемы с привязанностью, — хмыкнул Вадим.

— У меня тоже. После того как отца посадили. А может, это просто часть моего характера, но я чувствую себя очень плохо, если не оставляю запасные пути.

— То есть если ты меня бросишь, пусть у меня будет квартира, в которой ты никогда не была, и работа, которую ты не посетила?

— Ну, конечно, всё сложнее, — тяжело вздохнула Ирка. — Не принимай на свой счёт. Даже если я тебя не брошу, пусть у нас будет какой-то наш дом, а твоё — останется тебе.

— Чтобы я мог туда сбегать от тебя? Или чтобы от меня могла сбегать ты? — искренне не понимал Вадим зачем это. И не знал как сказать, что его задело.

— Да при чём здесь я? — взмахнула руками Ирка. — Я хочу, чтобы у тебя было место, где ты это только ты. Понимаешь?

— Пытаюсь, — качнул головой Вадим. — Ты боишься, что мы расстанемся?

— Да, я боюсь. Боюсь любить тебя слишком сильно, а потом остаться одной. Боюсь, что всё это закончится, когда больше всего на свете хотелось бы продолжать. Боюсь что-нибудь случиться, а я не буду к этому готова.

— Это нормально. Мы все этого боимся. Но это же не повод стоять на месте.

— Может быть, — выдохнула она, словно устала ему объяснять, — но пока пусть всё останется как есть, хорошо? Ты будешь приезжать, когда сможешь. Я тебя ждать. А там видно будет.

51

— Пока? — удивился Вадим. — Пока это сколько? Месяц, год, пять, десять лет?

Ему казалось, он стал понимать её лучше, но нет, она так и осталась для него загадкой. Загадкой за семью замками и сотней закрытых дверей: открываешь одну, а за ней другая, и снова, и ещё.

— Ты расстроился? — участливо спросила она.

— Да, — честно признался Вадим. — Я чувствую себя лишним в твоей жизни. Чувствую себя собакой, которой отвели место и дальше ходить не разрешают.

— Чёрт, так и знала, что проще было согласиться, — шумно выдохнула Ирка. — Поехать, залить на хрен кетчупом твою белоснежную кровать, как я и собиралась сделать, натоптать в твоём Майбахе, прослыть дурой среди твоих коллег-программистов и, собственно, всё. Пусть это было бы похоже на секс из жалости, зато ты был бы счастлив, что добился своего.

— Ничего нет хуже, чем секс из жалости. Оставь это для своего друга Севера, — глянул на неё Вадим, почувствовав не просто раздражение — гнев, приступ ярости.

— Ясно. И мы опять вернулись к Северу, — отвернулась она к окну.

— Ну это же для него ты пытаешься оставить «островок безопасности», — шумно дышал Вадим, раздувая ноздри, как бык, — или запасной аэродром, на который всегда можно совершить посадку. Сомневаюсь, что ты не осознаёшь, что пытаешься оставить место в своей жизни для него.

— И отжимаю это место у тебя? — резко повернулась она. — Или ты, или он? Ты хотел поставить вопрос так?

— Да, я хотел поставить вопрос именно так, — вцепился в руль Вадим.

— И чем же тебе помешал Север? У него девчонка, у него учёба, служба, своя жизнь. Мне не надо выделять для него место или отнимать у тебя. Он часть моей жизни, часть меня, если хочешь, как рука или нога. И, честно говоря, я надеялась, ты с ним подружишься.

— Как ты с моей мачехой? — усмехнулся Вадим. — Помнится, именно это предложил тебе мой отец. Не понимаю зачем, — покачал он головой, — и выглядит это как полный бред, но он же это тебе предложил?

— Вадим! — вцепилась Ирка в сиденье, когда он пошёл на обгон и едва успел свернуть на свою полосу перед встречной машиной. — Сбавь, пожалуйста, скорость.

— Ты не ответила. Зачем тебе с ней дружить?

Ещё один опасный вираж.

— Сука! Останови, я на хрен выйду! — заорала она. — И лучше пойду пешком до Хабаровска!

— Трусиха, — сбавил он скорость и сам словно остыл. — Рассказывай, или снова разгонюсь.

— Ты же знаешь, как это называется?

— Пытки? Угроза? Насилие?

— Я пѝсать хочу. И пока ты не остановишься, я вообще ни слова тебе не скажу.

— Так и разобьёмся? Молча? — он снова слегка придавил к полу гашетку. Благо прямой участок трассы, давал и хороший обзор, и возможность разогнаться.

— Вадим, ты меня пугаешь.

— Я знаю. Ты меня тоже пугаешь, Ир. И толкаешь на отчаянные поступки. Я сам себя боюсь, потому что не знаю, что сделаю в следующий момент, — всё же сбросил он скорость до приемлемых километров в час, вдруг осознав, что хоть и спускал иногда пар на гоночном треке, на дороге так себя никогда не вёл. — Может, тоже брошусь вниз головой с пирса в воду, — вспомнил Вадим того несчастного пацана соседа, что пробил себе башку. — Или рвану за тысячи километров только бы тебя увидеть.

— Я никого не толкала в воду. И не просила тебя приезжать, — обиделась она.

— Нет, но, кажется, теперь я его понимаю.

Вадим нажал на тормоз и остановил машину на обочине.

— Что будем делать? — отстегнул он ремень безопасности.

— С чем? — сделала она то же самое.

— С тем, что ты всё время «пытаешься жить без меня», словно меня нет. Не можешь попросить у меня денег, боишься поделиться сокровенным, пожаловаться или сказать в чём нуждаешься. Я как был чужим для тебя, так и остался — вот как я это расцениваю, Ира. Что я для тебя случайный вариант, проходной. Ты просила доверия, и я распахиваю тебе всё: двери дома, душу, сердце, а ты топчешься на пороге и оглядываешься, стоит ли заходить. А ещё с тем, что у нас разные представления о будущем.

— А в твоём понимании общие представления о будущем — это твои? Ты предлагаешь — я соглашаюсь и ни о чём не спрашиваю? Или мы всё же это обсуждаем?

— Ир, я не могу жить на два города.

— То есть или я там с тобой, или здесь одна, я правильно понимаю?

— Иди писай, да поедем, — посмотрел Вадим на часы.

— Я не хочу пѝсать. Перехотела. Ладно, пусть так: ты сам по себе там, я сама по себе здесь. Мы больше не пара. Ты свободен! — взмахнула она руками.

— Спасибо, но нет, — завёл машину Вадим.

— Что нет?

— Я тебя не отпускаю. И мне не нужна свобода. Я хочу быть только с тобой. Но я хочу быть с тобой каждый день. Просыпаться, засыпать — с тобой. Завтракать, ужинать, обедать. Проводить с тобой выходные и не лететь ради этого семь часов в самолёте. Ты нужна мне рядом.

— Я, конечно, понимаю, что секс каждый день важен, — вернула она ремень на место, звонко щёлкнула замком. — Но, кажется, мы дольше трёх дней вместе не выдерживаем.

— Просто мы перешли из стадии абсолютного принятия в стадию притирки, — улыбнулся Вадим. — Все через это проходят. Или не проходят, — пожал он плечами.

— Расскажи мне лучше про свою мачеху, — неожиданно сказала она.

— Зачем, если ты уже выиграла спор?

— Не совсем. Хочу выдрать жало у этой гадюки, — с чувством сказала она. — И очень надеюсь, что ты мне поможешь. Чёрта с два я позволю ей выйти сухой из воды. А ничто так не сближает, чем объединиться против кого-нибудь. Будем дружить против неё.

— Мда, когда девушка помимо традиционных женских органов, имеет ещё и мозги, это представляет проблему, — хмыкнул Вадим.

52

Не сказать, чтобы Вадиму сильно понравилась идея насолить мачехе, и обратный билет он купил с лёгким сердцем.

Нет, он был озадачен, обеспокоен, переживал, как бы чего не вышло. Жена отца та ещё тварь, Вадим знал, как никто, и стоило ли Ирке с ней связываться, сомневался.

— Не сцы! — отрезала Ирка на робкие попытки её отговорить. — Я знаю, что делаю. И я не ты. Ты был пацаном, добрым и наивным, а я та ещё сука. Пусть потягается со мной. Посмотрим, кто кого.

Вадиму осталось только ответить на все её вопросы и рассказать всё, что он мог рассказать, хотя стойкое чувство, что Ирка сама по себе, а он лишь временный вариант, стало лишь острее.

Ладно, чёрт с ним, пусть идёт как идёт. Он будет прилетать сколько сможет. Звонить, писать. Что ещё ему осталось? Желание быть с ней всё равно пересиливало все остальные.

Ладно, чёрт с ним, пусть работает. Вадим понимал, что компания отца для неё — не то же, что для него. Это у него с отцом долгий путь обид и непонимания за спиной, для Ирки Борис Викторович Воскресенский просто работодатель и неплохой дядька, каким он, по сути, и был. Для неё коллегия адвокатов «Гедеон» — просто работа. Хорошая работа, денежная, непыльная.

Ладно, чёрт с ним, пусть будет Север. Вадим смирился, что он ей важен, нужен и имеет право быть в её жизни. Он даже подумал, почему бы и правда с ним не подружиться. Подумал той частью мозга, что отвечала за рациональность, всеми остальными он был категорически против. «Кто подружится с Севером — того и девчонка», — решила эта прагматичная часть, словно Север был драконом, сторожащим принцессу. И пусть принцесса тот ещё подарочек, но раз путь к её сердцу лежит через дружбу с драконом, Вадим попытается.

Она вила из него верёвки — это Вадим тоже понимал. В этом, наверное, и было её проклятие.

Он уступал, он соглашался, он готов был ради неё на всё.

Всё, чего никогда не сделал бы ради любой другой бабы, Ирке с лёгкостью позволял и прощал.

Но при этом почти монашеском смирении Вадим чувствовал почти неодолимую потребность её контролировать: следить, проверять, перепроверять и мучился от жгучей ревности. Даже испытывал какое-то болезненное удовольствие от своих беспочвенных страданий.

— Фам фаталь, что ещё тут скажешь, — прокомментировала Друг, и Вадим с ней согласился.

Роковая женщина.

Но ещё у него осталась вопросы. И как человек внимательный к мелочам и знающий, что значит даже одна неправильно поставленная скобка, он не мог кое-что не уточнить, прежде чем улететь.

— Ты не против, если я заскочу на пару минут? — спросил он у Анфисы по дороге в аэропорт.

До отлёта было два часа. Она жила по пути.

— Я сейчас пойду с мелким гулять. Можем встретиться в парке, — ответила Анфиса.

— Отлично, — согласился Вадим.

Он отпустил машину. Три остановки до аэропорта и на троллейбусе доедет.

— Удивил, — явно приятно была поражена Анфиса. Наедине она и губы язвительно не кривила и улыбалась искренне. — Рада тебя видеть.

— Взаимно, — соврал Вадим.

— Чем обязана? — посадила она в коляску малыша, которого до этого несла на руках. — И, если ты скажешь, что соскучился, я не поверю.

— Немного есть. Хорошо выглядишь.

— Ты не умеешь врать, Воскресенский, — поднялась она. — Но оставим любезности. Вопрос, видимо, будет, про Макеева?

— Ну, если он при делах, то да.

— Вадим, я замужем, а он… Как бы это помягче сказать? В общем, не в моём вкусе. И это не изменилось. Да, мы общаемся, он частенько заходит, играет с детьми, знает всех моих трёх мужей, даже с первым до сих пор общается, в отличие от меня, но не более того.

— Ты же понимаешь, что мне всё равно? — усмехнулся Вадим.

Выглядела она вполне невинно, даже дружелюбно, но Вадим не обольщался. Он понимал, что их объединило с Макеевым — то же, что предложила Вадиму Ирка. Они сдружились против него. Их связали злость, зависть и обида. Его непокорная ведьма открыла ему на это глаза.

— Э-э-э… да? В чём тогда вопрос? — приподняла красиво сделанную бровь Анфиса.

— Что ты сказала моей девушке?

— А! — она засмеялась. — Могла бы и сама догадаться. Надеюсь, вы расстались?

— Конечно, нет.

— Жаль, — усмехнулась она. — Да шучу я, шучу. Ну, может, и наговорила лишнего. У меня был такой трудный день: с мужем поругалась, в магазине поцапалась, ребёнок заболел, а тут эта встреча и ты такой весь, — она развела руками, — красивый, успешный, с девушкой. В общем, как-то навалилось всё сразу. Прости, если что не так.

— Всё так, — кивнул Вадим, давая понять, что это неважно. — Только один момент. Ты сказала, что я всем девушкам говорю одну и ту же фразу.

— М-м-м… Боже! Как у тебя это получается? — продекламировала та. — Делать мир таким красивым! Эту?

— Да. Я никогда её тебе не говорил.

— Ну да, я соврала, — невинно пожала она плечами.

— Вопрос в другом. Откуда ты знала, что я её сказал, как я сказал, кому?

— Да ничего я не знала. Просто вы шли с ней к бару такие влюблённые, красивые, счастливые. Мы с Макеем как раз курили на веранде, и Макей такой: «Он ей сказал: Боже, как это у тебя получается!», я и запомнила. Ну а потом слегка приукрасила, что ты всем так говоришь.

— Макей? — Брови Воскресенского откровенно полезли на лоб.

Они, конечно, в прошлый его приезд встречались с Макееевым, пили, говорили о разном, но Вадим не помнил, чтобы делился с ним такими подробностями. Вопрос: не делился или просто не помнит, как делился, так и остался открытым.

— А откуда он это знает ты не спросила?

— А надо было? — удивилась Анфиса.

Её малыш раскапризничался. Она стала его успокаивать. Собственно, Вадиму больше ничего и не надо было от бывшей подружки. Он посмотрел на часы.

— Ладно, Анфис. Рад был тебя видеть, у меня самолёт.

— Вадик, я там ещё кое о чём соврала, — крикнула она вдогонку. — Про Друга. Прости, — она неискренне виновато скривилась.

— Забудь! — отмахнулся Вадим.

— Что-то забыл? — всплеснула руками Иркина мама, когда он неожиданно вернулся.

Двадцать минут до Иркиного дома, двадцать обратно до аэропорта — уходя от Анфисы, Вадим прикинул, что должен успеть, особенно если водитель будет путёвый.

Ему попался путёвый.

— Марина Сергеевна, вы когда горшки мыли, случайно ничего подозрительного в них не находили?

— Да чего там только не было и всё подозрительное. Даже мышиное гнездо, — с удивлением смотрела она, как Вадим обшаривает руками доски веранды.

— А чего-то вроде веб-камеры, каких-то пластиковых деталек не находили?

— Не, такого не припомню.

— Ладно, чёрт с ним, — спрыгнул Вадим с настила. Отряхнул руки. — Если вдруг что найдёте, вы или строители, не выкидывайте, хорошо? Я потом приеду, посмотрю.

— Хорошо, — кивнула она.

— Да, Ирке не говорите, — крикнул он уже на ходу.

«Хорошо, что она на работе», — добавил мысленно.

— Как скажешь, Вадим. Ты хоть в зеркало зайди посмотри, плохая ж примета — возвращаться.

— Я не верю в приметы, — крикнул он.

— Ну, счастливого пути! — махнула ему рукой Иркина мама.

Вадим махнул в ответ и добрался до аэропорта без приключений.

Только когда самолёт приземлился в Москве, он сообразил, что горшки с Макеевым они таскали после того, как жарили с Иркой шашлыки на веранде: никаких камер там быть не могло.

«Надо на хрен перестать строить из себя детектива», — подумал Воскресенский, забирая машину со стоянки.

— Просто пьяный я слишком много болтаю, а потом бегаю за собственным хвостом, — убедил он себя, глядя в зеркало заднего вида, и благополучно забыл и про Макеева, и про Анфису, и про её враньё.

У него и без них хватало забот: через месяц стартуют продажи игры, снова звонила Нора, в почте висело непрочитанное письмо от адвоката — со всем этим надо было разбираться, и Вадим с головой погрузился в дела.

Глава 11

53

— Вот! — положила Ирка перед Борисом Викторовичем папку.

— И что это? — удивился он.

— Вы должны мне дело. Вадим прилетал на выходные.

— Серьёзно? — сделал он вид, что удивился, но глаза подозрительно улыбались.

— Чёрт, вы знали! — выдохнула Ирка. — Сказали, что в него не верите, а сами…

— Девочка моя, — улыбнулся Воскресенский. — Он мой сын. Я забирал его из роддома, я видел его первые шаги, я вёл его за руку в первый класс, я учил его разводить костёр. К тому же он настолько похож на меня, что мы с ним фразы друг за друга можем заканчивать. Конечно, я знал. Знал, что ты его зацепишь, что ради тебя он вернётся. Но ты так мило его защищала, что я просто не мог отказать себе в удовольствии с тобой поспорить.

Ирка укоризненно покачала головой. Борис Викторович примиряюще поднял руки.

— Всё остальное правда. Честно-честно. — Он подвинул к себе папку. Открыл. — Это что?

— Это заявление об увольнение, которое заставили написать мою маму, когда ей поставили онкологию. И это одно из двух дел, которыми вы займётесь. Для меня.

— Одно из двух? — приподнял он бровь.

— Угу, — кивнула Ирка. — Делом моего отца вы обещали заняться немедленно, если я вам кое-что позволю. И помнится, от шампанского после этого разрешения у меня намокли даже трусы.

— М-м-м… боюсь, я не избавлюсь от фантазий о твоих мокрых трусах до конца дня, но да, я обещал, — снова опустил он глаза в бумагу. — Твоя мама работала в Газпроме?

— Угу, там дальше копия трудовой книжки. Инженером по технике безопасности.

— А где она работает сейчас? — отложил он лист с заявлением. Прочитал справку, ознакомился с копией больничного листа.

— Особо выбора с такой специальностью у неё не было: Газпром — монополия, поэтому в ЖЭКе. Следит за правилами пользования бытовым газом.

— Тяжело вам, наверное, пришлось, — качнул он головой, оценив выписку о доходе. — Ладно, с этим всё ясно, а что с отцом? — Он протянул руку.

— Его дело, — вручила ему Ирка вторую папку. — Вернее, то, что могло войти в его дело, но не вошло. Так уж и быть, не буду просить, чтобы отца освободили. Это невозможно. Просто добейтесь свидания.

— Свидания? — удивился Воскресенский.

— Осужденным на пожизненное свидания не разрешены. Совсем. Но буду вам очень признательна, если для нас сделают исключение. Хотя бы одно.

— А тебе палец в рот не клади, — усмехнулся Борис Викторович.

— Вы. Обещали, — в упор смотрела на него Ирка.

— Я и не отказываюсь, — откинулся он к спинке кресла. — Значит, Вадим прилетал?

— Да, останавливался у меня. Потом мы ездили на море. Если вам нужны доказательства.

— Не нужны, — Ирка полезла за телефоном, но Воскресенский её остановил. — Меня беспокоит другое. Я тебе должен уже два дела, — он пожал плечами, — а ты мне — ничего.

— Ну а кто вам виноват, — усмехнулась она. — Нечего было распускать руки и меня подставлять. И вообще, командная работа требует слаженности, а не самодеятельности.

— Справедливо. Я бы с тобой играть за карточный стол не сел. Как, впрочем, и с твоим отцом.

— Если вас это утешит, у меня есть план.

— Даже так? — встрепенулся он заинтересованно.

— Он вам точно не понравится, а мне нравится ещё меньше, но план верный.

— Я тебя слушаю, — порывисто встал Воскресенский.

— Не здесь, — качнула головой Ирка в сторону двери. — Пообедаем где-нибудь в приличном месте? Куда бы вы отвели свою любовницу?

— М-м-м… — заинтересованно промычал Воскресенский. — Вы с Вадимом, случайно, не поссорились? Может, расстались?

Ирка засмеялась.

Ей, конечно, льстили его намёки, но теперь она уже разбиралась, что к чему — на замашки дамского угодника её не возьмёшь. Всё это пустое, Воскресенский любит сына и, вопреки всему, верит в него, наверное, больше, чем Вадим сам в себя верит. Просто так получилось. А, может, отец сознательно с ним ссорился, чтобы огородить от твари и того ада, в котором варился сам.

Но ничего, Ирка это исправит. Постарается исправить. Вышвырнуть из их жизни суку, что всё испортила, а там уже они пусть сами.

Дело уже даже не в них — это личное.

«Хрен ты угадала, что со мной справишься!» — хмыкнула Ирка, оценив себя в зеркало ресторана, куда привёз её Борис Викторович.

Он прихватил с собой свою неизменную папочку.

Она изложила ему свой план.

— Ты уверена, что это сработает? — хмурился Воскресенский, допивая вино.

— Вы представляете, чем я рискую?

— Представляю. И мелкого, конечно, жалко, если он всё неправильно поймёт.

— Мелкий с вами одного роста, — напомнила Ирка.

— Ну, так уж я привык называть сына с детства, так и зову — мелкий. Ну что, поехали?

— Что прямо сегодня? — ужаснулась она.

— А чего тянуть? — бросил на стол накрахмаленную салфетку Воскресенский.

— Вам не жалко? — спросила его Ирка уже в машине. — Я боялась, что вы откажетесь.

— Ещё вчера я бы, наверное, засомневался. А пару недель назад и вовсе отказался. Но тебя послушал и понял — ты права. Всё это слишком затянулось. И я просто хватаюсь за соломинку, как это ни печально, в прямом и переносном смысле. — Он тяжело вздохнул. — Наши отношения всегда были дешёвым фарсом. Да их и не было, тех отношений. Ложь, фальшь, притворство, лицемерие, нагромождение моего отчаяния на её жадность и подлость. Может, первое время я и находил какое-то болезненное утешение в её постели. Но уже давно ничего не чувствую. Совсем.

Воскресенский замолчал, невидяще глядя на дорогу.

54

— Даже если у тебя ничего не получится, — вдруг сказал он, — не переживай. Ты и так молодец.

Ирка даже сглотнула, настолько он сейчас был отцом. Отцом ей и отцом Вадиму, давая возможность на ошибку, заранее прощая неудачу, освобождая от чувства вины.

В отличие от него, Ирка не была столь мудрой и великодушной. Она думала мелко и мстительно: «Даже если у меня ничего не получится, и Воскресенский-старший ничего не получит, твари мало не покажется. Будет знать, как со мной связываться. Будет знать, как воевать с несчастным ребёнком, потерявшим мать, как забирать у детей отцов».

— Давно нужно было это сделать, — кивнул Борис Викторович, ведя сам с собой какой-то внутренний диалог. — Давно. Только некому было заставить меня очнуться, сказать, что…

— Жизнь проходит? — подсказала Ирка, когда он так и недоговорил.

— Жизнь? — он горько усмехнулся. — Думаю, я давно умер. Умер вместе с женой. Осталась только моя оболочка, пустая и безжизненная.

Или нет, подумала Ирка. И ему придётся умереть снова, когда у неё ничего не получится. Она не найдёт чёртову пробирку и это его убьёт.

Ведь на самом деле она не верила, что у неё получится.

Но они подъехали к дому и сомневаться было поздно.

«Ну что, устроим тёте Оле сюрприз?» — усмехнулась Ирка и вылезла из машины.

Тётей Олей Ирка с Вадимом назвали жену его отца, конечно, в насмешку. Лет ей было от силы тридцать пять. На них она и выглядела. И выглядела простовато.

За те несколько раз, что они встречались, Ирка сделала вывод, что вкуса у тёти Оли нет. Вернее, вкус у неё грубый, вульгарный. И все деньги Воскресенского-старшего не смогли бы это исправить.

Образование — сомнительное. Кругозор — ограниченный. Круг интересов — примитивный.

Это дополнил в общую картину Вадим.

От Вадима Ирка знала, что весь день тётя Оля слонялась по дому растрёпой и только к вечеру приводила себя в божеский вид и активно изображала примерную жену, следящую за собой и своим здоровьем. Знала про её бесцельные покупки, про вредную еду, про ванну, что та любила принимать по два часа и про секретное место, условно названное «голубятней».

Голубей там отродясь не было — в заброшенной каморке под крышей мама Вадима хранила его детские вещи, игрушки. Потом туда сложили и мамины вещи, из тех, что не выкинули. Зачем в них рылась Ольга Александровна, Вадим так и не понял, но не раз слышал, как она там ходит — «голубятня» находилась прямо над его комнатой.

Однажды, в тринадцатилетнюю пору, Ирке повезло ехать с Вадимом на одном автобусе со школы, и она использовала редкую возможность, чтобы пойти следом — так и узнала, где он живёт, но дальше ворот и кирпичного забора, из-за которого виднелись островерхие башенки, словно у замка, не заходила.

До сегодняшнего дня.

Увидеть что-то подобное она и ожидала — очень красивый и очень запущенный дом.

Всё в нём напоминало о тонком вкусе прежней хозяйки и резала глаз безалаберность новой: изящные перголы покосились и никто их не чинил, камни дорожек, уложенные причудливыми узорами, заросли многолетним слоем мха, на фасаде дома с прохудившимся водостоком плесень доедала плесень, в палисадниках колосились высохшие сорняки.

Даже Ирке было больно видеть, как умирал великолепный дом без заботы и ухода.

Каково было Воскресенскому-младшему, знавшего его совсем другим, она и думать не хотела, а вот что чувствовал Воскресенский-старший, поняла, словно увидела изнанку его души — он тихо умирал вместе с домом.

Внутри дома, видимо, благодаря усилиям домработницы, царила совсем другая атмосфера — чистота, порядок, свежесть, цветы. Правда и тут чувствовалась «рука» новой хозяйки — чуждые дому вещи и безвкусица: то аляповатая ваза с лепниной в сдержанном скандинавском интерьере веранды, то жуткие шторы с фотопечатью цветущего луга рядом с настоящим благородным камнем камина, то коврик с алыми сердечками среди ковыля, белой гальки и ротанга.

Руки чесались сорвать эти шторы, вышвырнуть коврик, не глядя отправить в мусор уродливую вазу, насколько всё это резало глаз, но Ирка была здесь не за тем, чтобы критиковать чужой вкус или наводить порядок. Она была здесь затем, чтобы избавиться от этой гадины раз и навсегда.

— Ольга, ты здесь? — крикнул Борис Викторович, не найдя жену в гостиной, где среди подушек и рассыпанных чипсов, она устроила себе лежбище перед открытым ноутбуком.

Ирка отправилась сразу в «голубятню». У неё были большие планы на это запущенное помещение под самой крышей.

И на удивление не прогадала.

— А где бы ты хранил пробирку с яйцеклетками, если бы от неё зависело всё: твоя безбедная жизнь, твоя безопасность, твоё будущее? — спросила она у Севера, сидя в ногах собственной кровати и не давая ему спать тем утром.

— На груди, конечно, — улыбнулся он.

— Погоди, — встрепенулась Ирка. — Рорка сказала, крио-контейнер — это бочка. Сто двадцать литров — уже считается большим. А сто двадцать литров это же всего, — показала она руками. — Половина обычной бочки для воды. Его же можно хранить и дома.

— А тебя что, в интернете заблокировали? Зайди сама да посмотри, — ответил Север.

Она так и сделала. И узнала, что крио-контейнеры есть от десяти литров, а есть и меньше, специальные транспортные. Что время удержания по азоту для транспортного контейнера до двадцати одного дня, а для обычного — в среднем сто двадцать дней. И купить сосуд и жидкий азот — не проблема.

Жидкий азот нетоксичный, негорючий, не имеет запаха. Его используют даже в кулинарии, для приготовления десертов, коктейлей, мороженого и не где-то там, а в ресторанах высокой молекулярной кухни.

Ирка лично позвонила двум поставщикам — привезут хоть завтра…

55

Ярко-синий баллон с жидким азотом она нашла в «голубятне» первым.

Под кучей тряпья, заставленный коробками, стоял и крио-контейнер.

Как Ирка и предположила, небольшой. Похожий на белую пластиковую канистру с чёрной крышкой и удобной ручкой. Лёгкий до смешного — бери и неси.

Именно так она и сделала. Подхватила оба — и стационарный, и переносной, без сожаления отключив от розетки, зная, что это всего лишь для датчиков, и отнесла в машину. Потом подумала и который поменьше, взяла с собой.

Ха! А она-то думала сдаться. Думала, ничего у неё не получится. Думала, не справится.

— Верить надо в себя, Ира, верить! — обняла она контейнер, похожий на маленький термос, так с ним в обнимку и вернулась в дом.

— Что значит, развод? — первым услышала она голос «тёти Оли» и решила в гостиную пока не заходить, не портить ей «праздник».

— Я не вижу смысла продолжать эти отношения, Оля, — голос Воскресенского звучал устало, но твёрдо.

— Не видишь смысла? — явно не ожидала Ольга Александровна такого поворота событий, она даже не находила слов. — Ты встретил другую женщину?

— Встретил.

Ирка сглотнула. Всё это сейчас говорить уже было не обязательно, таков был первоначальный план — заставить её поверить, заставить паниковать, — но кто же знал, что Ирке так повезёт, поэтому Воскресенский отыгрывал как по нотам. Даже лучше. Или не отыгрывал?

— Я встретил другую женщину, — повторил он. — Она молодая, красивая, умная, смелая. Она словно глоток свежего воздуха. Как же давно я не чувствовал того, что чувствую рядом с ней. Я благодарен за всё, что ты для меня сделала, Ольга. Ты дала мне силы выжить, но она — жить дальше, а не существовать, — остался он верен себе, не опускаясь ни до оскорблений, ни до обвинений.

— Ты уходишь к своей секретарше? — как смогло, дошло до ограниченной твари, что хотел сказать ей муж.

— Нет, это ты уходишь, Оля. Мы разводимся, — ответил он.

— Я не дам тебе развод! — взвизгнула она.

Повисла пауза. Чёрт, лицо Воскресенского сейчас хотелось видеть, наверняка оно было очень выразительным и очень доходчиво объясняло супруге, куда она может пойти со своим «не дам».

— Ты никогда не получишь яйцеклетки своей жены! — пошёл в ход крайний аргумент, ради которого всё и затевалось.

— Мне они больше и не нужны, — равнодушно ответил Борис Викторович. — Я слишком устал гоняться за призраками. Можешь делать с ними что хочешь. Они ведь по закону твои.

— И ты позволишь, чтобы какой-то другой мужик стал отцом ребёнка твоей жены?

— Да, я позволю. Моя жена давно умерла. Но у меня есть сын. Вот его дети и станут мне утешением в старости.

У Ирки запекло где-то под ложечкой от его слов. А ведь он, правда, готов потерять то единственное, ради чего жил эти девять лет, действительно многое переосмыслил и всё это уже не план — это его жизнь, такая как есть, и его обдуманное решение.

— Я… Я… — не находила слов Ольга.

— У тебя есть столько времени, сколько потребуется, чтобы собрать свои вещи. Делить имущество мы не будем, его у меня просто нет — всё принадлежит сыну. Это бумаги.

Ирка встала в проёме двери, оставив контейнер за шторой. Воскресенский достал из своей потёртой папочки бумаги. Что у него с собой будут документы о расторжении брака, даже она не ожидала.

— Нет, я же сказала, — порвала их Ольга Александровна и швырнула ему в лицо.

Воскресенский покачал головой и достал ещё один экземпляр.

К сожалению, то, что Ирка планировала как фарс, далось ему куда труднее, чем она ожидала.

Он и правда словно умер. Простился с иллюзиями, отпустил последнюю надежду и только что принял реальность, в которой больше нет и не будет женщины, которую он любил.

— Борис, — шагнула Ирка в комнату. Плевать ей было на эту тварь, она хотела обнять человека, которому было сейчас так трудно. Ведь больше его обнять некому. Он потерял всех.

Ирка раскинула руки. Положила его голову на своё плечо. Погладила по спине.

Она ждала в спину оскорблений, визга, грубости. Но её триумф был молчаливым.

Ольга Александровна не произнесла ни слова. Только ручка заскрипела по бумаге, когда она поставила свою подпись.

— Я могу продать тебе её яйцеклетки, — вдруг сказала тётя Оля. Сухо, по-деловому. — Это обойдётся тебе дорого, но ты не бедный человек, Борис, потянешь.

— Сколько? — спросил Воскресенский холодно, освобождаясь из объятий.

— Ну, скажем, миллион долларов меня устроит.

Тут не выдержала Ирка. Её разобрал истерический смех.

— Вот ты тварь, — засмеялась она, а потом посмотрела на эту мерзкую бабу ненавидяще. — Десять лет брака, четыре беременности, но всё, о чём ты думаешь — как бы подороже продать единственное, что у тебя осталось. Десять лет жизни, в достатке, уважении и заботе, но всё, что ты можешь сказать мужчине, с которым их прожила — миллион долларов? Кроме этого, добавить нечего? — кривилась Ирка брезгливо.

— Ну почему же, есть, — усмехнулась тварь. — Я спала с его сыном. Спала тогда и спала сейчас. Он не особо разборчив, но молод, горяч и хорош в постели. — Она повернулась к Воскресенскому. — Ты думаешь, я не догадалась, что как только рожу, ты отберёшь у меня ребёнка и выгонишь? Только не говори, что у тебя и в мыслях не было так сделать.

— Было. Именно так я и собирался сделать. Это нетрудно. Тест ДНК и любой суд признает ребёнка моим, ведь он и был бы моим.

— Чёрт бы вас побрал! — взмахнула руками Ирка. — Наверно, вы стоили друг друга. Но я в этом больше не участвую, — пошла она к выходу, но на пороге повернулась. — Враньё! Она никогда с ним не спала.

— Я знаю, — ответил Воскресенский. — Поехали, нам тут больше нечего делать.

— А мой миллион долларов? — повернулась им вслед Ольга Александровна.

— Этот? — нагнулась Ирка за штору и показала ей контейнер. — Он у меня. Они оба у меня. А ты думала хитрее всех? — усмехнулась она.

У твари был вид, словно она подавилась косточкой. Не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть, медленно краснела, не сводя глаз с контейнера.

— Ты… — наконец прошипела она.

— Тварь и есть тварь, — посмотрела на неё Ирка.

Усмехнулась. И вышла.

— Это то, о чём я думаю? — закурил на улице Борис Викторович.

— Да, мой генерал, — отдала она ему честь. — Задание выполнено. Они у нас.

— Я же говорил, что женщину может понять только женщина, — затянулся он. Руки великого адвоката слегка подрагивали.

— Пожалуй, здесь не мешает навести порядок, — двумя пальцами, как дохлую кошку подняла Ирка жуткий коврик у двери и бросила в помойку.

— Пожалуй, ты бы стала хорошей хозяйкой этому дому.

— Не вы должны делать мне такое предложение, — усмехнулась она.

Он бросил под ноги окурок, раздавил.

— Не я. Но ты определённо лучшее, что случилось в моей жизни за эти десять лет. Я надеюсь, мои внуки будут похожи на мать.

Ирка засмеялась.

— Поехали, Викторович! Если что, я могу поселить вас на время у себя.

— Спасибо, милая, но думаю, я справлюсь. Я уже снял квартиру и вообще, — он развёл руками. — Я думал, жизнь закончилась, а она только начинается.

Он открыл для Ирки дверь. Потом сам запрыгнул в машину.

Жизнь и правда только начиналась, ведь впереди было лето.

Лето, которое, наконец, будет у них с Вадимом на двоих.

56

Ирка не думала, как ещё использовать ситуацию в свою пользу. Хотя могла бы, например, уволить Натэллу Юрьевну, даже надо было так сделать — предатель однажды, предатель навсегда — как советовал ей Север. И она могла бы, гордо заявив, что та выбрала не ту сторону и сделала ставку не на того человека, но не стала. Нельзя злоупотреблять расположением шефа, тем более у неё были просьбы куда насущнее.

— Можешь просить что хочешь, — сказал Воскресенский, не поднимая глаз от бумаг, когда Ирка выразительно покашляла.

— Вы сильно рискуете, Борис Викторович, делая такие заявления, — улыбнулась она.

— Ну я рисковый, да, что поделаешь, — посмотрел он на неё поверх очков. — Так о чём разговор?

— Дайте отпуск.

Шеф взмахнул руками.

— Как два перста оросить. Буду скучать, — ответил он и снова опустил глаза в бумаги.

— Нет, всё же он мечта, а не руководитель, — делилась Ирка с Севером, собирая чемодан.

Но Север не разделял ни её восторги, ни её радость.

— Зря ты отдала ему пробирку. Надо было подождать, когда он закончит хотя бы с одним из твоих дел, — сказал он ей прошлый раз. И они в итоге поругались.

— Фу! Какой ты мелочный, — как и прошлый раз, скривилась Ирка, но более миролюбиво. — Не закончит и не закончит, я ничего не теряю. А всякого, кто знает, как мне лучше, я записываю в блокнотик «расстрелять в первую очередь». Петь, он не из тех людей, что бросает слова на ветер.

— Может быть. Но ты вообще понимаешь, чем рискуешь? Что ты нажила себе врага. И очень опасного. Или думаешь эта тварь так просто успокоится?

— А что может сделать эта тварь? Придумать очередную небылицу? Насобирать какой-нибудь грязи? Это всё равно что кидаться говном в человека за стеклом: и ему пофиг, а она в говне. Она не самая умная баба на свете, Петь. Она злая, наглая и считает себя хитрее всех, — кидала Ирка вещи на кровать, чтобы потом уложить в чемодан. — Но нет ничего печальнее, когда тупое прикидывается хитрым.

— Ты её знатно разозлила.

— Если она решит мстить, то полная дура. Она ничего от этой мести не выиграет. А денег, думаю, и так наложила в кубышку, пока жила с Воскресенским. Она же понимала, что рано или поздно он её вышвырнет. Она даже знала, что он заберёт у неё ребёнка, когда она родит. Поэтому уверена, подготовилась. И тревожный чемоданчик у неё стоял под кроватью всегда. Пока не вышла в тираж, ей бы сейчас найти себе другого богатенького мужика, который клюнет на её прелести, а не меня преследовать. С меня ничего не возьмёшь, а она баба практичная.

— Ладно, хер с ней. Поживём — увидим, — вздохнул Север. — Всё же летишь в Москву?

— Угу, — села Ирка на кровать.

— Вадичка рад?

— Я не пойму, какого хрена ты злишься? — повернулась к включённому на громкую связь телефону Ирка. — Да, я знаю, что он тебе не нравится, но ты как еврейская мама — тебе никто не нравится.

— А должен? — усмехнулся Север.

— Ну почему бы и нет, хотя бы для разнообразия. Уже порядком подзадолбало: как только у меня появляется мужик, так мы начинаем ссориться.

— Извини, ничего не могу с собой поделать. А твой Воскресенский мне не нравится особенно.

— Почему это?

— Потому что он слабый.

— В каком смысле?

— Во всех. Слабый, а ещё ведомый. Его на слабо вывести, как не хрен делать — он ведётся на всякую херню.

— В смысле?

— Можно чего угодно наговорить. Он заводится с пол-оборота и в любую хрень верит.

— Да когда ты там успел столько про него узнать, вы и парой слов не обменялись! — взмахнула руками Ирка.

— У меня чуйка на таких, как он. Да, он умный, но удар не держит.

— А ты, значит, держишь, — усмехнулась Ирка.

— Хочешь поговорить обо мне? — всё так же жёстко спросил Север.

— Хочу. Как там твоя девчонка, простила твою внезапную отлучку?

— Не простила. Мы расстались.

— Расстались? — выдохнула Ирка. — А какого ж ты мне тогда мозги паришь? Теперь я понимаю, почему ты злишься. Ну, прости, я не специально.

— Ты тут ни при чём. Но да, мне жаль. Хорошая была девчонка. Красивая.

— Сочувствую, Север, — вздохнула Ирка.

И покачала головой, пользуясь тем, что он не видит.

«Красивая! Всё-то вам красивых подавай! И да, Воскресенский рад, — добавила мысленно, вспомнив, что так и не ответила. — Нет, он счастлив. Сказал, даже из вещей ничего не брать. Всё купим. Так что я, Петя, в Москву на шопинг», — посмотрела она на гору ненужной одежды и сунула обратно в шкаф чемодан.

— Поеду налегке, — сказала она себе под нос, но Север услышал.

— Ты, главное, возвращайся. А то уговорит тебя и останешься.

— Не уговорит, — снова вздохнула она.

Север уговорил бы, Северу и говорить бы ничего не пришлось — он делал, а Вадим… Вадим слишком плохо её знал и слишком часто не понимал, чтобы приручить так быстро. Даже его отец понимал Ирку лучше, чувствовал. Каким-то странным образом они словно были на одной волне.

Ну вот, она только о нём подумала, а он уже звонит, — посмотрела Ирка на телефон.

— Петь, у меня звонок по второй линии. Это по работе. Давай, до связи! — сказала она и ответила Воскресенскому.

— Пока ты не улетела, — сказал Борис Викторович, как обычно, без лишних предисловий. — Мне надо, чтобы ты кое-куда подъехала с паспортом.

— Хорошо, а когда?

— Давай минут через сорок. Такси возьми. Я заплачу, — назвал он адрес и повесил трубку.

57

Ирка решила, это будет его квартира, но это была клиника.

Клиника репродуктивных технологий.

— Нет, я не рискнул держать всё это дома, — ответил Борис Викторович на её немой вопрос и пустой транспортный крио-контейнер. — Я уже обо всём договорился, но надо, чтобы ты кое-что подписала.

— Я? — удивилась Ирка.

— Ну не я же. Я не могу быть донором яйцеклеток. Поэтому вот тебе договор, вот бланки, вот ручка, — посадил он её за стол. — Доктор объяснит, что к чему, а я пойду пока покурю, — похлопал он себя по карманам. Ирке не надо было объяснять, почему обычно хладнокровный, как кальмар, великий адвокат нервничал.

— Согласно вот этой бумаги, мы провели… Согласно этой, вы даёте согласие… Согласно этой, отказываетесь… Согласно этой, мы оказываем вам услуги… — объясняла доктор, тыкая пальцем в строку, где Ирка должна поставить подпись.

— Что-то ещё от меня требуется? — уточнила она, когда бумаги закончились.

— Нет. Всё, только ваши паспортные данные, — сделала она копию паспорта и вернула Ирке документы.

— Теперь этот ребёнок мой? — спросила она у Воскресенского и помахала рукой перед лицом, когда он дохнул на неё табаком.

— Угу. Наш. Но ты от него только что отказалась.

— Ужас! Я кукушка.

Он обнял её за плечи.

— Осталось только найти суррогатную мать и молиться, чтобы всё получилось.

— Мне кажется, это будет девочка.

— Очень на это надеюсь, — прижался он губами к её макушке. — Ведь внука мне родишь ты. Вы уж там постарайтесь с Вадиком, в Москве, — подмигнул он.

— Борис Викторович! — укоризненно покачала головой Ирка.

— Давай, хорошо тебе съездить. Вадиму привет. Скажи, что люблю я его, дурака.

— Это уж вы сами как-нибудь, — категорически отказалась она. — Меня не впутывайте.

— Ладно, сами так сами. Разберёмся!

Он махнул рукой, когда её такси поехало. Она махнула в ответ.

И очередной раз подумала, как они с сыном похожи, когда увидела Вадима с букетом в аэропорту.

Гладко выбритый, с копной вьющихся волос (он, наконец, постригся), хотя Ирка и не возражала, когда он стягивал длинные волосы в хвост.

— Башка болит от резинки, — пояснил он.

— Знакомо, — улыбнулась она.

И словно они всю жизнь были вместе, легко и непринуждённо разболтались.

Словно они всю жизнь жили вместе, хозяйничала Ирка на его кухне.

Вряд ли Вадим сам что-то готовил, но укомплектована она была от и до. О чём бы Ирка ни подумала, например, о тёрке для «корейской моркови» или сетке, чтобы жареное мясо не брызгало — у него уже было.

— Держи! — торжественно вручил он ей банку с кетчупом и открыл дверь в спальню.

— Да я же пошутила, — засмеялась она, стоя у его круглой белоснежной кровати.

— Да кто тебя знает, — усмехнулся Воскресенский. — Но я не против.

Нет, кетчупом заливать это произведение искусства она не стала, сколько бы баб там ни перебывало до неё. В конце концов, он тоже у неё не первый и она оказалась не права — кровать очень удобная. В меру мягкая, в меру упругая — как раз что надо.

— К чёрту достопримечательности, — ответила Ирка, когда Вадим спросил, хочет ли она куда-нибудь сходить. — Музеи, мавзолеи и красные площади — мимо меня.

Но с радостью согласилась пойти на трек — погонять на машинах, осталась в восторге от ипподрома и даже выиграла кучу денег, поставив на лошадь по кличке Козырная.

— Могу себе позволить, — вывалила она весь выигрыш за платье, когда они поехали в торговый центр «одеваться».

Воскресенский только развёл руками:

— Тогда с меня туфли. И я знаю, куда просто обязан отвести девушку в таком наряде.

Они поехали в театр. Потом в ресторан. А потом… потом отпуск закончился.

— Не уезжай, пожалуйста! — взмолился Воскресенский, накануне отъезда.

Ирка лежала у него на плече. В панорамные окна колотил дождь. Казалось, они одни в целом мире за серой завесой дождя.

— Я должна, — коротко вздохнула она.

— Ты знаешь, что отец расстался с женой?

— Не просто расстался, Вадь, развёлся.

— Это так странно… — задумчиво уставился он в потолок.

Странно было, что они заговорили об этом только сейчас, спустя целую неделю, что Ирка провела у него в Москве. Хотя нет, не странно. Им было так интересно, так уютно и так легко вместе, что не хотелось впускать в свою жизнь никого и ничего. Ни прошлое, ни неприятное. Не хотелось думать о других людях. Не хотелось думать вообще ни о чём, кроме того, как им хорошо вместе. Какими бесконечно счастливыми можно быть, если не выяснять отношения, ни в чём друг друга не подозревать, не обвинять и не обижаться.

Жаль, что нельзя так прожить всю жизнь.

— Я же говорила, что мы её победим, — ответила она про Ольгу Александровну. — И мы победили.

— Но как? — удивился Вадим.

— Лучше не спрашивай, — покачала головой Ирка. — Прими как данность. Если отец тебе ничего не рассказал, я тоже не буду. Какая уже разница.

— Отец бы и не стал. Он позвонил сказать, что освободил дом — я могу делать с ним что хочу.

— И это всё, что он тебе сказал?

— Ну да. Ещё добавил, что с Ольгой Александровной они расстались.

Ирка тяжело вздохнула. Видимо, их паровоз так быстро не сдвинешь — им обоим нужно время.

— Думаю, этого и достаточно, — ответила она. — Не всё сразу.

— В каком смысле?

— В том, что любой путь начинается с первого шага и твой отец его сделал. Шаг к тебе.

— М-м-м… — промычал Вадим и никак не прокомментировал. — Как там Север?

— Как там Нора? — парировала Ирка.

— К чёрту её, — отмахнулся Вадим. — Она ничто.

— Ах да, я неправильно спросила. Как там Друг?

58

Если Ирка и строила какие-то планы на эту поездку, то, наверное, единственный пункт — выяснить всё про эту неизвестную бабу, которая не выходила у неё из головы.

— Друг? — удивился Вадим.

— Как её хоть зовут?

— Хм… — развернулся он, чтобы посмотреть на Ирку. — Кто тебе про неё сказал?

— Много кто. Анфиса, например.

— А Макеев? — уточнил Вадим.

— Конечно, — кивнула Ирка. — И он тоже.

— И что они тебе сказали?

— Ну, что ты с ней уже много лет. Что она лишила тебя девственности. Что если мне и стоит к кому ревновать, то именно к ней.

— Так ты только из-за неё прилетела? — усмехнулся он.

— Ну ты же прилетел из-за Макеева. Если бы он не приехал тогда, ты бы, наверное, так и не собрался.

— Я собрался, Ир, — сел Воскресенский. Натянул домашние штаны. Подал Ирке халат. — Я уже в аэропорт ехал, когда нам устроили чёртов взлом. Я могу тебе даже билет показать. Макеев вообще ни при чём, хотя, конечно, и озвездюлился, потому что заслужил. И хрен уже с ним. Лучше вообще не иметь друзей, чем таких, — он покачал головой и потянул её за руку. — Пошли!

— Куда? — поднялась Ирка.

— Познакомлю тебя с Другом.

И он распахнул дверь в святая святых — свой рабочий кабинет.

Заставленное «железом» и мониторами, это было типичное логово патлатого программиста. И пустые обёртки от шоколадок, и старый растянутый свитер на спинке эргономичного стула — всё было при нём. Ирка словно заглянула в его душу, где под внешним лоском и было всё это — сложное, многомерное, опутанное проводами, мигающее, гудящее и ни хрена не понятное.

— Друг, — сказал Вадим.

Один из железных ящиков загудел. Один из мониторов ожил: по экрану расплылось мерцающее цветное пятно.

— Я здесь, мой мальчик, — сказал женский голос.

— Как думаешь, я уже готов к тому, чтобы жениться?

Голос засмеялся.

— А ты готов?

— Я так её люблю, — прижал он к себе Ирку.

— Любить может каждый, — ответил голос, — а вот классно трахаться — это талант.

Ирка засмеялась:

— А она мне уже нравится.

— Здравствуйте, Ира! Я Друг.

— Здравствуйте, Друг! Рада познакомиться. Господи, она что программа? — повернулась Ирка к Вадиму, понизив голос.

— Я не просто программа, — ответила Друг. — Я голосовой помощник, высоко интегрированный в личную жизнь создателя, наделённый признаками интеллекта и персонифицированными качествами.

— Спасибо, Друг! — отключил её Вадим.

— Невероятно, — покачала головой Ирка.

— Я создал её в десятом классе, потому что очень скучал по маме. И сначала она говорила её голосом, но потом я его изменил, добавил слов-паразитов, слегка испортил характер, впрочем, она и сама неплохо его себе портила, пока обучалась, нахваталась разного в сети. И до сих пор обучается, хотя уже стала вполне сформированной личностью: любит море, острова, мосты, имеет привычки и даже болячки.

— Надеюсь, она не обиделась, что я назвала её программой?

— Нет, — засмеялся Вадим. — Хотя иногда она обижается, а иногда может и матом послать.

— Ничего себе, — была наповал сражена Ирка. — А я-то дура… Ещё думаю, чего это Макеев так подозрительно заулыбался, когда я спросила про Друга.

— Ты не дура, — обнял её Вадим. — Тебя просто ввели в заблуждение.

Они, не сговариваясь, пошли на кухню. Он достал бутылку вина. Ирка от всего отказалась.

— А кто ещё про неё знает?

— Да много кто. Сейчас голосовым помощником уже никого не удивишь — в каждом телефоне. Тогда, конечно, это было что-то…

— Гениальное, — закончила за него фразу Ирка, хотя он может хотел сказать что-то другое.

— Ну, не я один додумался такое создать, голосовые команды — не моё изобретение. Хотя она, конечно, для меня куда больше, чем программа. Она Друг и этим всё сказано. Больше всего на свете нам не хватает именно друзей.

— Ты многим с ней делишься?

— Почти всем. Она помогает мне разобраться в себе, — налил он треть бокала. — Ну и напоминает разное, что стирается из памяти, особенно хорошие моменты. Типа, а помнишь, как ты радовался, когда проросла косточка манго? Или ты просил напомнить, что тебе не идёт зелёный.

— А тебе не идёт зелёный? — удивилась Ирка.

— Не знаю. Мне кажется, нет, — пожал он плечами и отхлебнул вина. — И да, я как-то вырастил манго.

«Я хочу от него ребёнка», — вдруг подумала она.

И как повелось у неё с Воскресенским, не стала откладывать на потом — потащила его в койку.

— Ну что, до новых встреч? — улыбнулась Ирка у выхода на посадку.

— Господи, как я не хочу тебя отпускать, — повесил голову Вадим.

— Ну мы же ещё встретимся?

— Конечно, Ира! И я очень надеюсь для того, чтобы уже не расставаться.

— Мне жаль, — погладила она его по щеке.

— И мне… жаль, — поцеловал он её пальцы.

— Да, загляни вечером под подушку, — улыбнулась она, махнула рукой и вошла в дверь таможенной зоны.

По всему дому она оставила ему записки с милыми пустячками, словами поддержки и пожеланиями. Она тоже хотела быть не просто его любимой девушкой, но и другом.

Как бесконечно он был прав: больше всего на свете нам не хватает именно друзей — тех, кто всё про нас знает, и всё равно любит и принимает такими, как есть.

«Закрой глаза, — написала она. — Представь, что у тебя есть дочь. Представь, что она встречается с таким, как ты. Ты улыбнулся? Да? Не меняйся!»

Глава 12

59

Больше всего это было похоже на сон, когда она вдруг приехала.

Когда была рядом. Когда…

Вадим оглянулся в пустой комнате. Именно пустой она теперь и казалась без неё.

— А я предупреждала, — сказала Ирка. — Но раз уж ты сам так решил — пусть. Пусть всё везде напоминает тебе обо мне.

— Да, чёрт побери! — уверенно заявил он. — Да! Пусть во всём мире не останется ни уголка, в котором я мог бы от тебя спрятаться. Я оптимист, Ира. Я верю: всё у нас сложится. Не вижу ни одной причины, почему нет.

— Ты мазохист, Воскресенский, — возразила она, ему показалось не всерьёз. Что всё у них по-настоящему, надолго, навсегда Ирка и сама понимала. И знала — сложится, хотя, конечно, не предупредить не могла. — У оптимиста стакан наполовину полон, у пессимиста — наполовину пуст, а у мазохиста — наполовину в жопе. А я та ещё фисташка, Вадим, не расщёлкнутая.

— Хочешь сказать, ты мне не по зубам?

— Иногда я сама себе не по зубам, — вздохнула она.

Удивительно, что они за эту неделю ни разу не поссорились. Словно взяли тайм-аут.

Один раз только в ресторане, когда она пошла танцевать с каким-то настойчивым мужиком, Воскресенский не удержался — и стал выговаривать ей на обратном пути в машине.

— Чёрт побери, Вадим! — вспылила она. — Ну, пошёл бы танцевать со мной сам! Но ты же отказался!

— Но ты могла бы не идти совсем.

— С чего бы? Может, мне и оливки не есть, потому что ты их не любишь, и пузыри из резинки не дуть, потому что ты не умеешь? Просто прими это — на меня всегда обращают внимание. Хоть в рясу меня обряди, хоть в рубище, а уж в платье с открытой спиной — и подавно. И думаю, тебе должно быть это приятно. Потому что они только смотрят и облизываются, а спишь со мной ты.

— Наверное, должно, — вздохнул Вадим. — Но нет, потому что ты ведёшь себя так, словно сегодня с тобой сплю я, а завтра это можешь быть он. Ты даёшь повод и надежду.

— Да ни хрена я не даю! Ты просто судишь, как мужик.

— Так я и есть мужик.

— А мужик равно «в вечном поиске», — отрезала она.

— Я никого не ищу, — качнул головой Вадим. — Я уже нашёл. Тебя.

— Я имела в виду не только бабу, но и всё остальное тоже: правду, справедливость, ответы на какие-то вечные вопросы, возможности, истину в вине и так далее. И даже если бабу уже нашёл, начинаешь искать, с кем бы её оспорить, кто на неё не так посмотрел.

— Нет, я не ищу с кем бы за тебя подраться.

— Вот и не ищи. И закроем тему. Охрану ко мне приставлять не надо, по яйцам я могу врезать и сама. Но в паранджу рядиться не буду — и не мечтай. Я не доступная. И ты не порть себе нервы пустыми переживаниями. Не заставляй меня тебя провоцировать.

Этот разговор снова всплыл у Вадима в памяти, когда спустя неделю после её отъезда вдруг позвонил Макеев.

— Слушай, бро, я тут в Москву по делам на пару дней лечу. Не против встретиться?

— Не знаю, смогу ли я, — хотел отказаться Вадим.

— Ты постарайся. У меня тут для тебя информация кое-какая. Думаю, тебя заинтересует.

— Лёх, если ты опять про Ирку…

— Я же вроде не полный идиот, с первого раза понимаю, — ответил он. — Это про тебя.

— Про меня? — удивился Вадим, но Макеев уже повесил трубку.

В тот же день вечером Вадим спросил у Ирки:

— Что ты имела в виду, когда сказала «не заставляй тебя провоцировать»?

Она вспомнила не сразу, но потом поняла.

— Начну издалека. Расскажу тебе историю о своём отце, — чем-то хрустела она в трубку, но Вадим научился не обращать внимания на шум. — Однажды мы с ним гуляли по парку. Мне было лет шесть. Стояла глубокая осень, фонтаны уже отключили, но он показал на бортик: «Хочешь спрыгнуть? Я тебя поймаю». У меня был такой период: я отовсюду прыгала. И чем больше мама ругалась, тем выше препятствия я выбирала. Самое смешное, в тот раз я прыгать не хотела. Но отец предложил, и я полезла. Забралась. Оттолкнулась. А он не поймал. И не собирался. Я разбила коленку, разревелась, а он даже утешать не стал. «Никогда не делай то, чего не хочешь, что бы тебе ни предложили», — сказал мне тогда отец.

— Мне кажется, это был больше урок доверия, — ответил ей Вадим. — Никому не доверяй. Ведь ты поверила, что он тебя поймает.

— И это тоже. Хотя отцу я доверять не перестала, знала, что в любом другом случае он бы меня поймал, а это был урок. И очень тяжёлый урок. Самый жестокий, что преподал мне отец. Можно сказать, я усвоила его сразу и навсегда. Не доверяй. Не делай того, что не хочешь. И ещё один очень важный момент, что я поняла позже. Если бы мама не ругалась, не боялась за меня, я бы не стала прыгать. Но она сердилась, и я прыгала, пока она не махнула рукой и перестала обращать на меня внимание.

— Если я буду ревновать — ты будешь меня провоцировать? Ты это хочешь сказать?

— Я или не я, — вздохнула она. — У тебя так много завистников, Вадим. Так много вокруг людей, что хотели бы оказаться на твоём месте, иметь то, что ты имеешь или лишить тебя всего — они будут счастливы ткнуть тебя в слабое место. Не показывай никому, чего ты боишься.

— Это легче сказать, чем сделать, — пожал плечами Вадим.

— И всё же ты попробуй. Хотя бы сделай вид, что ты во мне не сомневаешься.

Вадим вздохнул.

Неприятно, когда указывают на твои недостатки, а он не считал себя ревнивым, просто ему не нравилось, как Ирка себя ведёт. Она, чёрт побери, а не он. Он видел проблему в ней, а не в своей ревности. И пришёл на встречу с Макеевым злой и недовольный ещё и потому, что не сказал ей этого.

Надо было, чёрт возьми, сразу убить эту тему, но она отвлеклась, потом ему позвонили, и теперь он на все лады раздумывал как мог бы закончить тот разговор и сам себя подогревал.

60

Но не только Макеев и чёртов незаконченный разговор были виной его плохого настроения. Через неделю стартовал запуск продаж игры, а у них всё было такое сырое, что Воскресенский почти не спал, почти не ел и раздражался больше обычного.

Психовал, орал, дёргался, хамил инвесторам. И понимал, что пока не запустят игру, это не закончится, но чёртово перенапряжение сказывалось.

Он заказал пиво. Макеев — текилу. Он тоже третью ночь не спал из-за разницы во времени.

— Грёбаный джетлаг, — выдохнул Алексей и, лизнув соль, заглотил второй шот. — Может, хоть сегодня напьюсь и засну.

— Давай к делу, пока ты не заснул прямо здесь, — равнодушно отхлебнул Воскресенский своё пиво. Забросил в рот солёный орешек, что в избытке стояли на каждом столе.

— Ну, к делу, так к делу, — положил он на стол фотографии. — Я для тебя даже распечатал.

— И что это? — наклонился Воскресенский и не сдержался: — Бл!.. Я же сказал, не собирай ты эту грязь! И тем более не приходи с ней ко мне!

Он оттолкнул фотографии стаканом, побрезговав к ним даже прикоснуться. Иркины фотографии. Иркины обнажённые фотографии.

— Фотошопом не интересуюсь, — сказал он Макееву.

— Фотошоп я бы не принёс. А эти она выложила в сеть сама, и они даже не отретушированы. Давай я тебе скину ссылочку, посмотришь сам. Ты зарегистрирован на сайте знакомств? — полез он в телефон.

— А надо? — хмыкнул Вадим.

— Ну, видимо, да, потому что без регистрации не зайдёшь, — ковырялся тот в телефоне. — Честное слово, Вадим, я её не искал. Она сама мне выпала в границах поиска.

— В каком смысле?

— Ну там задаёшь параметры поближе от своего фактического местонахождения, когда хочешь с кем-нибудь познакомиться по соседству, мне её поиск и выдал. Она, кстати, и сейчас в сети, — развернул Макеев экран. — У нас в Хабаровске сколько? Утро? Наверное, смотрит что за ночь налетело.

— Ты сказал, это касается меня! — возмутился Вадим.

— А тебя разве не касается, что твоя девушка активно ищет в сети с кем бы потрахаться, пока тебя нет? Ну, извини, что ввёл в заблуждение. О, смотри, она меня вправо свайпнула. Это лайк. И это «да», Воскрес, — усмехнулся он. — Но так уж и быть только в память о нашей дружбе, откажусь.

— Да чтоб тебя, Макеев! — вылил в пиво его текилу Вадим и выпил залпом.

— Бросай ты её на хер, Вадик, — сказал Макеев, глядя, как Воскресенский горстями забрасывает в рот орехи. — Рано или поздно она же всё равно наставит тебе рога. Она даже хуже, чем ведьма. Она мужик. Она думает, как мужик. Поступает как мужик. Берёт что хочет и когда хочет. С ней трахаться хорошо, но близко к сердцу подпускать нельзя. Ты её не удержишь.

— Может, ты удержишь? — усмехнулся Вадим.

— Упаси бог! Мне оно без надобности.

Он опрокинул в рот последний шот и посмотрел на часы.

— Ладно, Вадик, я всё же спать. Давай, — похлопал его по плечу Макеев и ушёл.

На столе остались разбросанные фотографии. В душу словно плеснули кислотой.

Тем же вечером Вадим зарегистрировался на сайте под вымышленным именем.

Тем же вечером ей написал. И тем же вечером отправился в бан.

— Вот ты!.. — возмущался он. — И чем же я тебе не понравился? — смотрел он на фотки смазливого блондина, что выложил вместо своих. А он так долго их выбирал, ещё дольше подбирал к ним умную цитату, придумывал инфу о себе. — Ну, ладно, — упёрся он.

Он снова создал левую страницу, снова натолкал туда чужих фоток в этот раз брюнета, написал в статусе какую-то тупую дичь. И снова всё это пришлось отправить в мусорную корзину.

— А ты разборчивая, — хмыкал он, создавая третий аккаунт.

Это так сильно отвлекло его от работы, что он в ту же ночь безмятежно уснул и перестал думать о том, что у них с игрой ничего не получится.

— В принципе, игра уже давно обкатывается тестировщиками, пробный запуск показал отличные результаты, перспективы хорошие, ну не заработаем много и ладно, — сказал он Другу.

— Это правильно, мой мальчик, — сказала она. — Всех денег не заработаешь.

Нора бы это не одобрила, сказала, что не в состоянии достичь желаемого мы делаем вид, что желали достигнутого. Но пошла на хер эта сука! Вадим поставил планку на «отбить расходы», в конце концов, эта игра — не единственный его проект, не первый и не последний, работы хватало, увеличил рекламный бюджет и вечером накануне запуска захлопнул дверь в кабинет.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он своей команде. — И отлично поработали. Вы — лучшие! С богом!

В ночь старта продаж Вадим с чистой совестью лёг спать: Ирина Лебедева его лайкнула.

А на следующее утро проснулся знаменитым.

Не настолько, конечно, чтобы почивать на лаврах — это был не первый его миллион. Но первая сотня — это уже планочка, поднятая повыше.

В офисе царила эйфория. Все были довольны и счастливы. Инвесторы в экстазе. Телефоны звонили не переставая. Но Вадим ответил только адвокату.

— В этот раз Нора явилась на заседание? — улыбнулся он, представив, как та сейчас кусает локти, следя за новостной строкой. Не каждый день бросаешь парня, который зарабатывает по сто миллионов долларов за ночь. Она поставила не на того. Она, чёрт побери, совершила самую большую ошибку в своей жизни. Для женщины, заточенной остро, как карандаш, на успех — это был полный провал.

— Явилась, — ответил адвокат. — И мы проиграли.

— Ну пусть наслаждается, — усмехнулся Вадим.

— Будем подавать апелляцию?

— Да ну! — хмыкнул он. — Пусть хоть это её утешит.

Он попрощался с адвокатом. Заказал банкет. На нём поблагодарил всех за отличную работу и поехал в аэропорт.

Можно без преувеличения сказать, что он покорил полмира, но одну-единственную девчонку так и не смог.

«Чёрт тебя подери, Ира!» — смотрел он в самолёте на её фотографии и не знал, что делать.

Глава 13

61

— Не думала я, Лебедева, что ты такая, — расхаживала по кабинету Гордеева.

Бросив на стул сумку, из которой торчали батон, пучок лука и ещё какая-то снедь (путь подруги до Иркиной работы явно пролёг через Центральный рынок), она громко стучала каблуками.

Ирка рассматривала в окно желтеющие листья тополя, только что осознав, что лето почти закончилось. Она и не заметила, как в июне пролетел пух, как стремительно пронёсся июль в делах, заботах, поездках, и вот уже — здравствуйте! — господин август и тот ползёт к середине.

Воскресенский-старший был где-то в суде, Натэллка где-то с водителем в разъездах по хозяйственной части, офис в принципе опустел, словно не только большинство сотрудников были в отпусках, но и клиенты не торопились устраивать тяжбы, отдыхали, набирались сил.

В общем, Гордеева могла орать сколько угодно — никто, кроме Ирки, её всё равно не слышал.

Хотя ни одной причины устраивать истерику Ирка не видела.

Она про Гордееву и забыла, они, можно сказать, с весны не виделись. Не до неё Ирке было. А тут вчера шли с мамой от доктора по Карла Маркса (как Ирка обещала, что одну её не отпустит, так и ходила с мамой третий раз на приём), шли в хорошем настроении: онкомаркеры отрицательные, анализы хорошие, Викторович обнадёжил, что основательно потрясёт Газпром. В общем, настроение у Ирки было замечательное и Гордеевой, что встретила их у ЦУМа, она даже обрадовалась.

— Мой Котя, — шепнула она, когда от ларька с мороженым к ним подошёл мужик с вафельным рожком.

— Владислав, — представился тот.

— Моя подруга Ира и её мама Марина Сергеевна, — пояснила Гордеева.

— Очень приятно, — протянул он Насте рожок, не сводя глаз с Ирки.

Да, она тоже была удивлена: на невысокого плюгавенького мужичка за сорок, как Ирка себе представляла Котю, зная невысокую планочку Анастасии Безмозглой Гордеевой, он не тянул совсем — рослый, широкоплечий, лет тридцати. Но особого шока не испытала, в отличие от Коти.

Тот же буквально пожирал её глазами, словно… в общем, Ирке его внимание совсем не понравилось, и взгляд этот липкий, и улыбочка похотливенькая, словно в штанах у него защекотало.

— Не хотите куда-нибудь пойти посидеть? — неожиданно предложил он.

Неожиданно для Гордеевой.

— А зачем я тогда мороженое просила? Лучше бы съела что-нибудь. Ты же говорил…

— Так что? — словно не слышал он свою девушку, обращаясь исключительно в Ирке. — Тут недалеко есть неплохой ресторанчик, — перевёл он взгляд на Иркину маму.

— Ой, спасибо! — У Ирки была очень понятливая мама. — Хорошо вам посидеть, а у меня ещё куча дел. — Она похлопала Ирку по руке, шепнула: — Долго не задерживайся.

Ирка хотела ответить, что вообще никуда не хочет идти, она бы лучше с мамой домой поехала, но Гордеева вцепилась как клещ: пойдём, пойдём, давно не виделись. И Ирка согласилась.

Что ничего хорошего из этого не выйдет, было ясно ещё на подходе. Котя Владислав, оказавшийся на редкость хвастливым и начисто лишённым чувства юмора (Ирка поняла, что с ним не так, едва он раскрыл рот), тут же принялся рассказывать о себе. О своей машине, о своей собаке, о пивоварне имени Коти, что производила крафтовое пиво.

— У Влада свой пивоваренный завод, — радостно добавила Гордеева.

Ирка слушала невнимательно. Даже не стала спрашивать, почему они не идут дегустировать его пиво. Она честно собиралась перекусить каким-нибудь салатом (жутко проголодалась, а с утра её подозрительно тошнило), зайти в аптеку купить тест на беременность и ехать домой.

Неплохим ресторанчиком оказалось ужасное восточное заведение с огромным танцполом по центру и подгулявшей компанией, видимо, с обеда, отмечавшей здесь какой-то юбилей.

— А ты о чём думаешь? — спросил её Владислав, когда они уже сделали заказ. Осталась последняя надежда не испортить вечер, если готовят у них неплохо. — У тебя такое задумчивое лицо.

Что он рассказывал, Ирка прослушала, она считала, когда у неё должны пойти месячные, и хотела было сказать об этом Коте — за ней бы не заржавело, но передумала. А то Воскресенский опять скажет, что это она мужика обнадёжила.

— Я думаю, если сварить суп из русалки, он будет мясным или уха? — ответила она.

Гордеева истерично заржала. Котя вымученно улыбнулся.

— Может, шампанского? — спросил он исключительно Ирку.

— Шампанское я пью только по утрам, — ответила она.

— Так, без проблем, — ответил Владик, воспользовавшись тем, что Гордеева ушла пудрить носик. — Поехали ко мне. И будет тебе утром шампанское.

— У меня есть парень, — ответила она сухо.

— Да кого это интересует, — хмыкнул Котя.

— Меня, — смотрела на него в упор Ирка. — Читай по губам. Нет.

— Ну можно было и не грубить, я так-то понятливый, — картинно обиделся он, как типичный манипулятор.

— Молодой человек! — позвала Ирка официанта, — разделите счета, пожалуйста, я сама за себя заплачу. — «От греха подальше».

— Да прекрати! Ничего не надо, — махнул Котя чернявому пацану в фирменном фартуке, который уже ответил Ирке: «Конэчно».

Ей даже показалось, что Владик действительно всё понял и успокоился.

Но хрен там!

Потом он выпил. Начал складывать руки на спинку её стула. Потом потащил танцевать, причём обеих, но Гордееву поддержал за руку и оттеснил, а Ирку начал откровенно лапать.

Она раз сбросила его руки, второй, подхватила какого-то пьяного дедушку, лихо отплясывающего то ли лезгинку, то ли чечётку под «Руки вверх». Не помогло.

62

Когда Котя очередной раз положил руку ей на задницу, Ирка со всей силы наступила ему на ногу каблуком, и пока он кряхтел от боли и чертыхался, сунула официанту купюру за свой заказ (салат, кстати, был отличный) и ушла.

— Эй, ну ты чего, хорошо же сидели, — прихрамывая, выскочил вслед за ней Котя. — Давай мы тебя до дома отвезём. Ну хоть телефончик дай, — несмотря на Иркин яростный отпор и отдавленную ногу, лыбился он.

На его последних словах Гордеева, что выперлась вслед за ним, кажется, стала что-то подозревать.

— У меня есть её телефон. А зачем тебе? — спросила она.

Что ответил Котя, Ирка не услышала: на её счастье, такси как раз высадило пассажиров, и водитель ответил, что свободен.

Она громко захлопнула дверь, с облегчением откинулась на спинку сиденья. И никак не ожидала, что Гордеева навестит её сегодня на работе.

Что наплёл этой дуре её Котя, догадаться было несложно.

— Подруга называется! — размахивала руками Гордеева. — Кто дал тебе право вешаться на моего парня!

— Насть, — устало вздохнула Ирка. Всё же свой титул Безмозглая она получила неслучайно и носила гордо и заслуженно. — Это он на меня вешался.

— Котя меня предупредил, что именно так ты и скажешь, — важно заявила Гордеева. — Но это неправда! Котя не такой. Он меня любит. Если у тебя недотрах, и твой парень в Москве, это вовсе не значит, что нужно лезть к моему. Потому что, знаешь… мир круглый.

— Земля, — покачала головой Ирка. — Земля круглая.

Она с тоской посмотрела на календарь. Аврора путешествовала где-то со своим профессором по Европам, но сегодня — завтра должна прилететь на остаток каникул к родителям. Ирка заждалась, когда сможет наконец её обнять. Хоть ей на Гордееву пожаловаться — Рорка поймёт.

— Насть, успокойся, а, — встала Ирка, чтобы налить себе кофе. Открыла дверь в кабинет Воскресенского. Когда его не было на рабочем месте, она позволяла себе включать его кофемашину. — Да кому нужен твой Котя. Мне так точно без надобности, — ворчала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы та слышала. — Кофе будешь?

В ответ стояла подозрительная тишина.

— Эй, ты живая? — выглянула она в приёмную. И обомлела.

Посреди кабинета стоял Вадим.

Она прыгнула к нему на шею без преувеличения с разбега.

— Привет! — с чувством обняла, прижалась, да что там — едва не заплакала, так была рада его видеть.

— А кто у нас Котя? — тихо и как-то холодно спросил Вадим.

Обнял её тоже как-то дежурно. Может, постеснялся при Гордеевой? Хотя последние дни он и по телефону говорил с Иркой как-то неохотно, что ли. Всё время ссылался на дела, ничего не рассказывал. Она понимала: у него скоро запуск игры, переживает, нервничает и расспросами его не донимала.

— Настин друг, — пожала плечами Ирка.

— Настин друг, на которого ты вешалась, как последняя сучка, — фыркнула Гордеева. — А ты, красавчик, вечером свободен? — кокетливо повела она плечиком, глядя на Вадима.

Ирка аж поперхнулась. Закашлялась.

— Боюсь, что нет, — должно быть, подыграл ей Вадим, пока Ирка прочищала горло, другого объяснения его кокетливой улыбке она не находила, особенно когда он подмигнул: — Но может быть в следующей жизни.

— Что это было? — выдохнула она, когда Гордеева отчалила, как гружёный баркас, подхватив свою авоську с продуктами. Ирка даже открыла окно, чтобы проветрить приёмную от запахов «корейских салатов» или чего она там такого вонючего накупила.

— Ты мне скажи, — развёл руками Воскресенский.

— Да нечего говорить, — удивил Ирку его обвиняющий тон. — Мы вчера ходили с Гордеевой в шашлычку, её парень выпил, стал ко мне клеиться, я быстренько ретировалась и всё. — «Даже тест не купила. Пришлось с утра в аптеку тащиться», — добавила она мысленно. — А он, видимо, наплёл дуре, что я сама к нему приставала.

— А зачем ты пошла с ними в шашлычку?

— Затем, что она моя подруга. Если что, они нас вместе с мамой пригласили, мы случайно встретились в городе. — Как же тошно было объясняться, но иногда, наверное, иначе никак, только словами через рот. — Но мама отказалась, она устала после больницы, поехала домой.

— А ты не отказалась. Ясно. Ничего нового, — усмехнулся Воскресенский зло, недовольно. — Прошлый раз это был Макеев, который «сам», — показал он кавычки. — Теперь к тебе приставал парень подруги. Какая ж ты у меня популярная! Даже не знаю, как вклиниться в твой плотный график. Я слышал, сегодня ты не сможешь, у тебя шугаринг, а после него нужно пару дней переждать, так, может, запишешь меня на послезавтра?

— Вадим, ты о чём? — уставилась на него Ирка. — Какой шугаринг? Какой график? Чего два дня пережидать?

— Ну чтобы зажило, это всё же болезненная процедура — рвать волосы на… ну ты сама понимаешь, где.

— М-м-м…спасибо, что просветил. Ни разу не делала шугаринг и не собиралась ни сегодня, ни впредь, — скрипнула зубами Ирка. — С приездом, Вадим! Какими судьбами?

— Хотел своей девушке сделать сюрприз, — ответил он. — Но вышло, что она мне сделала.

Он молча положил что-то на стол и вышел.

Это оказалась пачка фотографий. И пока Ирка их смотрела, пока кинулась отключать кофемашину, в которой забыла поставить ограничение объёма жидкости, и кофе текло поверх маленькой чашки на пол — Вадим уже ушёл. Уже сел в такси и поехал.

— Вадим! — как дура побежала она за машиной.

Споткнулась, чуть не упала.

Но он так и не остановился.

— Да что происходит? — смотрела она вслед отъезжающей машине и ни хрена не понимала.

63

— Я не понимаю, Рор! Не понимаю! — жаловалась Ирка подруге.

— Ну так возьми, позвони и спроси, — зевала та. Чёртова разница во времени! — Он поди тоже сидит, ждёт звонка, переживает.

— Ты вообще меня слышала? Он кинул мне в морду стопку фотографий и уехал. Если он чего и ждёт, то когда меня сожгут на костре.

— Ну может, он уже раскаялся, отошёл. Попроси хотя бы, чтобы объяснил, в чём тебя обвиняет.

Ирка услышала мужской голос в трубке. Аврора что-то сказала в сторону.

— А ты одна приехала или со своим профессором?

— С мужем, — подтвердила Аврора её догадку. — Но он ненадолго, скоро улетит, а я ещё побуду до начала занятий.

— Ясно, — кивнула Ирка.

И подумала: «Да хрен с ним! От меня не убудет. Может, и правда, сидит, дурак, переживает. Только я не буду звонить…»

Она вышла на конечной остановке и пошла в сторону коттеджного посёлка, логично предположив, что Воскресенский остановился в собственном доме.

С момента их последней встречи дом не сильно изменился, хотя Ирка думала, Ольга Александровна как максимум его спалит, а как минимум насрёт в гостиной.

Но ей, видимо, не позволила бдительная охрана, что встретила Ирку у ворот, и домработница, что пошла доложить Вадиму Борисовичу о гостье.

— Тебе не кажется, что прежде, чем выносить приговор, надо огласить обвинение? — расправив плечи смотрела она на смурного и всклокоченного со сна Вадима.

— Работа в адвокатской конторе не пошла тебе на пользу, ты стала говорить канцеляризмами, — ответил он и двумя руками потёр лицо. — Кофе? — посмотрел на Ирку.

— Ну раз я всё равно тебя уже разбудила, — пожала она плечами.

Он кивнул и, громко зевая, потащился на кухню. Ирка пошла за ним

— Вадим, эти фотографии я сделала давным-давно, — села за стол Ирка и не стала доставать из сумки компромат, и так понятно, о чём речь. — И я не понимаю, откуда они у тебя и почему я должна за них извиняться.

Фотографии когда-то сделал её бывший парень, профессиональный фотограф, и клялся, что на её ноутбуке осталась единственная копия.

Если учесть, что он уехал в Австралию, счастливо женат, у него двое детей, дом на побережье и неплохой доход, вряд ли их прислал Воскресенскому он. Или куда-то выложил. Художественную ценность они представляли сомнительную. Да и зачем? Да и куда?!

— Ты ничего не должна, Ира. Ничего. Не должна. Мне так точно.

— Тебе их прислали? Или подбросили? Или что?

— Я скачал их с твоей страницы на сайте знакомств, — отошёл Воскресенский от кофемашины. Поставил перед Иркой кружку.

— Откуда? — вытаращила она глаза.

Нет, на каком-то сайте она, было дело, регистрировалась, но это тоже было давно, и она никогда не размещала там эти фотки.

— Тебе ссылку сбросить? — хмыкнул Воскресенский. Хлебнул. Обжёгся. Подпрыгнул на стуле. Выругался. — Твою мать!

Зато, кажется, резко проснулся.

— У вас есть лёд? — подскочила Ирка. Открыла холодильник, схватила лоток со льдом. Подала. — Засовывай в рот.

— Ой, да прекрати, что я девочка, — скривился Вадим, — само пройдёт.

— Конечно, пройдёт, но так пройдёт быстрее, — сунула она ему в рот кубик льда и убрала остальное на место.

Воскресенский молча сосал лёд. Ирка осматривалась по сторонам. Кажется, кухню в своей квартире он сделал по подобию этой — Ирке показалось всё ровно на тех же местах, только его была новее, современнее и темнее, а эта в светлый дуб.

— Я сказала сосать, а не грызть, — повернулась она, когда услышала, как он хрустит льдом.

— Надоело, — догрыз он, проглотил, но кофе отхлебнуть снова побоялся.

— Так что насчёт сайта? — её, конечно, вымораживало объясняться, но вдруг она правда виновата и не знает об этом, хоть разобраться.

Он похлопал по карманам.

— Сейчас за телефоном схожу.

Пока Воскресенский ходил, Ирка вышла в гостиную. Невольно заметила, что она преобразилась, словно Вадима здесь ждали.

И на веранде, слава богу, только ротанг, искусственный ковыль и никаких душных ковриков.

— Я сбросил тебе ссылку, — неожиданно прозвучал позади неё голос Вадима, она даже вздрогнула.

— Не бойся, — легли на плечи его руки, — это всего лишь я. — Растёрли, словно она замёрзла. Словно весь этот ужас ей приснился. Словно все их разногласия позади.

Ирка качнулась назад, почувствовала лопатками упругость его груди.

Как, когда они стали чужими? Так хотелось захныкать: за что? Заплакать. Стать слабой. Просто девочкой, а не ведьмой.

Но слёзы всегда казались ей женской уловкой, плакать Ирка могла только наедине с собой.

— Я скажу это один раз, потому что это правда, — сказала она твёрдо. — Я не регистрировалась на сайте знакомств. Не выкладывала свои фотографии. Ни с кем не знакомилась ни в сети, ни в реале и не интересовалась знакомствами. Я ждала тебя. Верить или нет, решай сам. Я не буду оправдывать за то, в чём не виновата.

Она шагнула к двери, но он её удержал.

— Я хочу устроить вечеринку в честь выхода игры. Здесь, через пару дней. Придёшь?

Приглашение, конечно, было говно: после всего, что между ними было ещё вчера, приглашать её на свою вечеринку как гостью? Но бог с ним, куда сильнее её поразило, что игра уже вышла.

— Игру уже вы пустили в продажу? — резко повернулась Ирка. — Я думала, старт только на следующей неделе.

64

— Нет. Она уже продаётся, — пожал плечами Воскресенский.

«Боже, как я могла пропустить? Ошибиться с датой? — побежал по спине холодок. — Это же было так важно для него, а я… Ну теперь понятно, почему он обижен! Почему так холоден, жесток».

— Вадим, клянусь, я не забыла. Я запомнила другое число и думала запуск через неделю.

— Неважно, — отмахнулся он.

— Конечно, важно! И как прошло? Как продажи?

Он снова махнул рукой.

— Нормально. Успешно.

— Господи, какой ты молодец! Поздравляю! — обняла его Ирка. — Я очень рада.

— Спасибо! — кивнул он ей, как чужой. — Да, можешь позвать свою подругу.

— Какую их них? — улыбнулась Ирка, надеясь, что он улыбнётся в ответ.

— Любую. Всех. Чем больше народа, тем лучше. Хочу праздник, — широко развёл он руки, определяя масштабы празднования, но так и не улыбнулся.

— Думаю, да, повод есть. И не один, — обвела взглядом дом Ирка. — Хорошо. Мы придём, — в этот раз она изобразила улыбку, чувствуя себе виноватой. Шагнула к двери. — Ладно, пойду я. Поздно уже. Пока!

Ирка уже дошла до ворот, когда Вадим её догнал.

— Провожу.

— Да вроде не скользко, — усмехнулась она. — И даже ещё не темно.

Он ничего не ответил. Просто пошёл рядом.

— Ты расстроился, что я пропустила запуск твоей игры? — рискнула она спросить.

— Нет. Дату три раза меняли, не удивительно, что ты не запомнила конечную. Да и в принципе не такое уж это и великое событие. Это не первая моя игра, хотя и выстраданная, и бесконечно мне дорогая. Спасибо, что меня вдохновляла. И вдохновляешь до сих пор.

— Тогда я не понимаю…— развела она руками.

— Ну раз ты не понимаешь, я тем более не могу с этим ничего поделать. Я всё тебе объяснил, Ир, но ты усердно делаешь вид, что это ничего не значит.

— Объяснил? — остановилась Ирка.

— Не заставляй меня повторять. Это делает мне больно, — остановился и Воскресенский, но вид у него был такой, словно он просто ждёт, когда она уже пойдёт дальше.

— Но это правда ничего не значит, потому что ничего этого не было. Я ничего не сделала, что могло бы тебя так расстроить.

— Ты снялась голой.

— Это не голая, это ню — жанр изобразительного искусства. Искусство, понимаешь? Красота и эстетика обнажённого человеческого тела. А мужик — фотограф. Он снимал не только меня. На мне он, можно сказать, тренировался, набивал руку. Можешь зайти на его страницу — там и мужчины, и старухи. Это красиво. Ему сейчас бешеные деньги за это платят, персональные выставки проводят. Если его жена не против, что он снимает людей обнажёнными, то тебе и точно не о чем беспокоиться. На моих фотографиях даже грудь не видно, я везде со спины.

— Мне всё равно, как к этому относится его жена. Чтобы выставлять своё тело напоказ, надо иметь определённые черты характера.

— Только одну — смелость, — усмехнулась Ирка. — И мне её не хватило. Поэтому я запретила показывать мои фотографии. Они есть только у меня. Вернее, были. Как они попали в сеть, я понятия не имею. Многие художники рисовали своих жён и подруг. Большинство.

— Потому что натурщицы стоили дорого.

— Не думаю, что Рафаэль, Рубенс или Леонардо да Винчи не могли себе их позволить, но у всех есть обнажёнка. Художники, скульпторы — все его ценили, а уж фотографы и подавно.

— Мы говорим не о них, и не об искусстве, а о тебе.

— Да, я не монашка.

— Вот именно об этом я и говорю, — вздохнул Вадим.

— Мы словно ходим по замкнутому кругу, — пошла Ирка. И он пошёл рядом. — Ты упрекаешь меня в том, что я не такая, как тебе хочется. Обвиняешь в том, чего я не делала. Я объясняю, что ты не прав, но ты меня не слышишь.

— Да, я всегда неправ, — обречённо кивнул он. — Это я ревнивый, а не ты ведёшь себя развязно. Это я вижу, что не много для тебя значу, а не ты всячески стараешься не пустить меня дальше порога в свою жизнь. Это всё я. Ну пусть так и будет. Не о чем спорить. Я так я.

— Ты видишь, что хочешь видеть или что решил видеть. То, чего нет.

— Хорошо, — кивнул он, снова соглашаясь. И это было хуже всего — ему было всё равно.

Или Ирке так казалось, что всё равно.

— Красиво получилось, — сказал Воскресенский и показал на веранду, когда Ирка открыла калитку.

— Очень красиво. Спасибо тебе!

На застеклённой, покрытой тёмным лаком террасе приветливо горели фонари. Её мечта сбылась. Он её исполнил. Хотя ходили они по-прежнему через гараж: веранда стала настолько красивой, что её жалко было топтать.

— Не за что. Мне это ничего не стоило, — вяло отмахнулся Вадим. — И ты уже благодарила.

Его холодность разбивала ей сердце. Его равнодушие ранило так больно, что хотелось выть. Но Ирка ничего не могла с этим сделать. Как растопить лёд, сковавший его сердце, она не знала.

— Зайдёшь? — пригласила она.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил он.

— Ты встретил другую? Я тебе надоела? Ты меня разлюбил? — шагнула к нему Ирка.

— И хотел бы, но нет, — подтянул он её к себе. Ткнулся губами в волосы. Вдохнул запах. — Я никогда тебя не разлюблю. Я не знаю, что с этим делать, но знаю, что буду любить тебя до последнего вздоха, — прошептал он.

Опустил руки и пошёл прочь…

«Откройте колпачок. Поместите под струю... или в ёмкость… Подождите», — читала Ирка инструкцию к тесту на беременность.

— Ну, господи благослови! — выдохнула она, стараясь соблюсти все указания.

Положила использованный тест на стиральную машинку. Засекла время и закрыла глаза.

65

— Высокая, стройная, длинноногая, с копной каштановых волос. Вот как тебя описала бы я, — по громкой связи ответила Ирке Аврора. — А ещё добавила: гордая, сильная. Непокорная. Безумие, тайна, огонь, а не женщина. Манящий, живой огонь. А не вот это всё, что понаписали на том сраном сайте знакомств под твоей фотографией. И уверена, Воскресенский со мной согласится.

— Аврора Андреевна, стыдитесь. Сраный — вообще не из вашего лексикона.

— Ну так выбесили! — решительно возразила Рорка. — И думаю, не только меня.

— Угу, Воскресенский злится, — вздохнула Ирка, — да и про копну это ты погорячилась, — потянулась она с унитаза, где сидела на закрытой крышке, чтобы увидеть себя в зеркало. Шмыгнула носом. Вытерла слёзы. — Я её вчера состригла.

— Зачем?!

— Ну вот, сходила в парикмахерскую на свою голову. Хотела сегодня хорошо выглядеть на вечеринке. Будут все его друзья, знакомые, для Вадима это знаковое событие, что бы он ни говорил — успешный старт его игры. Он три года над ней работал. Да и стрижка вроде ничего выглядит, — поправила она модно, рвано обрезанные концы волос. — Если бы на душе не было так скверно.

— Ир, не ты создала эту страницу. Не ты переписывалась со всяким озабоченным сбродом. Ты не можешь отвечать за других людей.

— В том-то и дело, что я понятия не имею, кто это. Кого придушить, чьи космы или яйца выдрать с корнем, что обиднее всего. Я даже не ходила ни разу на тот сайт, пока Вадим не сбросил мне чёртову ссылку.

— Ну он же у тебя айтишник, программист, разберётся. Кто, если не он?

— Если захочет разбираться. Пока он просто ткнул мне её в лицо. И его расстроила даже не страница, а откровенные фотографии. А они… ну ты знаешь, настоящие.

— Ну, блин, да, настоящие, но ты имеешь право сниматься голой. Во-первых, это полезно — видеть себя со стороны, во-вторых, на память, чтобы в старости любоваться. И вообще, со своим телом можешь делать что хочешь, в том числе фотографии. Ты не виновата, что у тебя их спёрли. Ты их на ноуте, что ли, хранила?

— Ну а где ещё! А теперь уже и не удалишь — по всему интернету поди растащили. И найти при желании их мог любой желающий, у кого есть доступ в сеть, если постараться. Найти и скачать.

Ирка уже пыталась вспомнить, кто имел доступ к её ноутбуку. И список этот был, увы, большим. Начиная с мамы, которая иногда им пользовалась и брала с собой, когда ездила к подруге в Благовещенск, заканчивая мастерской, куда Ирка сдавала ноут в ремонт. А уж по сети, умеючи, и вообще мог подключиться каждый желающий, она даже пароль не ставила.

— Ну и плюнь, пусть мастурбируют. Я бы, конечно, тоже не прочь узнать, кто тебя подставил. И зачем? Из ревности или зависти? И с радостью помогла бы тебе выдрать те космы. Но ты не реви! Не стоит оно того.

— Да я не реву, — покосилась Ирка на лежащий на стильной машине тест на беременность. Улыбнулась. — Это гормоны.

— Гормо?.. Что?! Ты беременна?

— Прикинь.

— А-фи-геть! Поздравляю!

— Спасибо!

— Ну ничего себе! — выдохнула Рорка в трубку. — Вот это да! Воскресенский ещё не знает?

— Ты первая, — вздохнула Ира. — А ты? В декрет не собираешься?

— Ой нет, что ты, — вздохнула Аврора. — Мне бы институт закончить. А там ординатура, специализация, какой ребёнок. Да и…

— Что и?

— Неважно, — отмахнулась Аврора.

— Ты на вечеринку-то придёшь? — спросила Ирка.

— Ну, конечно, приду.

— И муж тебя отпустит?

— У меня очень продвинутый муж, он пойдёт со мной. Надеюсь, — добавила она подумав.

В дверь постучали. Ирка повернула голову.

— Ира, ты здесь?

— Здесь, мам.

— Там Петя приехал.

— Кто?! — ей показалось, она ослышалась.

— Север, кто. В общем, имей в виду, ждёт в твоей комнате.

— О, чёрт! — выдохнула Ирка. — Только его сегодня не хватало.

— Кого? — услышала её Аврора. Слава богу, услышала не всё.

— Да так. Надо идти. Увидимся, Рор! — сказала она и отключилась.

Плеснула в лицо холодной водой. Глаза всё равно были красные — Петька заметит.

«Да и чёрт с ним, пусть замечает. Да, я плакала. Имею право. Я девочка, в конце концов».

Она взбила руками едва доходящие до плеч волосы, что ещё вчера были по пояс.

Гордо подняла голову.

— Ты ревела, что ли? — нахмурился Петька.

— Тушь в глаз попала, — равнодушно отмахнулась Ирка. — Как твои дела?

— Нормально, — пожал он плечами.

— Как старая карга?

— Ответ тот же.

— Ясно, — села Ирка на угол стола. На её любимом месте на подоконнике сидел Петька.

— Тебе идёт, — кивнул он на стрижку.

— Ну, такое, — поправила волосы Ирка. — Непривычно. Голова на грудь падает.

— Привыкнешь, — усмехнулся он. — Что говорит адвокат Воскресенский про мамино дело?

— Говорит, всё получится. Просто сейчас глава Дальневосточного отделения в отпуске, а Борис Викторович не хочет говорить ни с кем, кроме него. Поэтому ждём, когда вернётся.

— Ты уверена, что так и есть?

— Конечно. Что ты такой недоверчивый, Петька? Я сама звонила в Газпром и лично слышала их разговор с замом. Лично подслушивала, но не суть.

— И правда, не суть, — улыбнулся он. — А суррогатную мать он уже нашёл?

— Нашёл. Она сейчас должна приехать в Москву, в клинику, где её обследуют, подтвердят, что она не носитель ВИЧ, не болела гепатитом и прочее, и тогда уже он полетит со своим эмбриончиком, — улыбнулась Ирка. — Или она прилетит сюда.

— Воскресенский счастлив?

— Ещё нет. Волнуется. Переживает.

— А он разве в Америку не собирался? — вспомнил Петька.

— Собирался. Но увы, особенности международного права. Не везде разрешено суррогатное материнство, не везде для иностранных граждан. Между переездом и ребёнком, конечно, он выбрал ребёнка. Эмбриончик получился всего один, но такой крупный, крепенький, сказала врач, — снова улыбнулась Ирка и едва сдержалась, чтобы не приложить руки к животу.

Она тоже скоро станет мамой.

66

Мамой? Она? Осознать это у Ирки пока не получалось.

И слава богу, что впереди ещё девять месяцев. Вот только как сказать Вадиму?

Пока он в таком настроении, Ирка, конечно, ничего ему не скажет. Жениться на ней из жалости и давать ребёнку свою фамилию из чувства долга не надо. Честно говоря, они даже не говорили о детях и большую часть времени пользовались презервативами. Кроме пары случаев, поэтому, как знать, что он думает о том, чтобы иметь детей.

— У вас всё в порядке? — нахмурился Петька, видимо, невольно копируя хмурую складку на её лбу.

— В каком смысле?

— С Воскресенским, — с напором сказал Петька, давая понять, что всё она поняла: в каком.

— Да, — беззастенчиво соврала Ирка.

— Точно? — пристально всматривался Север в её лицо. — И никаких ссор? Никаких выяснений отношений? Никаких претензий у него к тебе?

— Претензий? — удивилась Ирка. Откуда бы ему знать, что у Воскресенского есть к ней претензии и нешуточные, имеющие вполне реальные основания, если только…

— А ты чего это вдруг интересуешься? — прищурилась она.

— Да так, — пожал плечами Петька. — Слышал, у Воскресенского сегодня вечеринка.

— От кого слышал? — не сводила с него глаз Ирка.

И то, как он засунул руки в карманы, как ёрзал на подоконнике, совсем ей не нравилось.

— Ну, например, от Гордеевой. Она в Одноклассниках только что баннер рекламный не вывесила — всех оповестила, куда она идёт, кто он, твой Воскресенский. Правда, что он твой не написала, но и сайт упомянула, и ссылку на игру дала и, кажется, даже купила.

— Серьёзно? — подняла брови Ирка. Их она, кстати, тоже сделала в салоне, чтобы никакая Анфиса не сказала, что они кривые.

Но к чёрту эту Анфису, даже если она придёт. Кажется, Ирка знала, кто открыл страницу на сайте знакомств с её именем. Кто так много про неё знал, что мог ответить на любой каверзный вопрос, которые и убедили Воскресенского, что это она. Ему и проверять ничего не пришлось.

— Они были разные: и он десантник, и она — не фонтан, — процитировал ей Вадим. — Или вот: «Ты мне приснилась. Ничего, это отстирывается».

— Да это расхожие фразочки! Их полно в интернете.

— В интернете всего полно, Ир! Но это твои слова и твои фразочки, — тяжело вздохнул он.

Да, кажется, Ирка знала, кто так хорошо её знал, что мог легко жонглировать её словечками и шуточками. Кто мог скачать её фотографии. Кто…

— Сука, это же ты, — сверлила она глазами Петьку.

— Что я? —деланно удивился он.

— Ты создал мою страничку на сайте знакомств. И переписываешься там с кем ни попадя.

— Ну почему же с кем ни попадя, — белозубо улыбнулся он. — Я очень разборчив. Парню твоему, например, три раза отказал. Пока он вчера под собственным именем не зарегался. Догадался, видать. Так что расслабься, прибежит сегодня извиняться как миленький за свою паранойю.

— Север, — покачала головой Ирка. — Убить тебя мало.

— Интересно, за что? Нет, Ир, тебе спасибо мне сказать надо. Но я не ради благодарности, я просто хотел показать тебе, о чём говорил. Он ведомый, твой Воскресенский. Он мог бы взломать этот акк, как нехер делать и узнать, что он липовый, но он не стал.

— Он не хакер! Почему люди думают, если программист, то обязательно лезет, куда его не просят. Нет, он не взламывает банки, не проверяет чужие акки, его не интересует чужая жизнь, он создаёт игровые миры, — повторила она, однажды сказанное Вадимом. — Он мог бы, но это его принципиальная позиция.

— Ну да, он предпочёл поверить во всю эту лажу и мотать тебе нервы. Скажи, сколько раз ты сказала ему, что это не ты и как быстро он тебе поверил? Эта тушь попала тебе в глаза? — усмехнулся Петька. — Ну соври, что я не прав. Что у вас всё хорошо.

— Пошёл вон отсюда, — исподлобья смотрела на него Ирка.

Север встал с подоконника.

— Да я-то уйду, но ты не будь дурой, Ир. Делай выводы сейчас. А не потом, когда будет поздно.

— Уже поздно.

— Ещё нет, — уверенно покачал он головой. — Ну хочешь, я скажу ему, что это я. Но он же и мне не поверит, скажет, я тебя прикрываю.

— Север иди на хер, — повторила Ирка. — И знаешь что? Не возвращайся.

— Как скажешь, — кивнул он и молча вышел.

Ирка смотрела в окно, как он уходит. Как садится в свою раритетную машину, что оставил бабке её муж-генерал. И звук калитки, что захлопнулась за ним, и визг колёс по асфальту, когда он круто и опасно развернул машину, ещё долго стоял в ушах.

Ирка сидела не шевелясь.

Она понимала, чего Север хотел. Понимала, почему у него так легко всё получилось. Понимала, насколько он прав, хотя и неправ, потому что не хер лезть в чужую жизнь.

Но что ей теперь со всем этим делать?

— Зачем? — запоздало спросила она Петьку. — Ну зачем, Петь?

Они бы всё выяснили с Вадимом и помирились. Как-нибудь наказали того, кто это сделал. И даже посмеялись потом. Это бы их, наверное, даже сплотило. А теперь… теперь между ними разверзлась пропасть, потому что теперь обиделась Ирка.

За то, как она бежала за его такси, а он так и не остановился. За то, сколько раз сказала, что это не она, а он ей так и не поверил. За то, что вёл себя как мудак.

— Ира, Вадим! — крикнула мама.

— Угу, — кивнула Ирка и распахнула дверь комнаты.

— Ух ты! — с порога заметил Воскресенский новую стрижку, улыбнулся.

Широко, радостно, как ни в чём не бывало. Его явно отпустило. Жаль, что её — нет.

— Мы разве договаривались, что ты зайдёшь? Или боишься, я не найду дорогу? — усмехнулась Ирка.

— Я пришёл извиниться, — вздохнул он.

— Да? — нарочито удивилась Ирка. — А чего вдруг? Выяснил, что это не я? И не мой аккаунт?

— Я был не прав, Ир. Категорически неправ. Прости! — смотрел он на неё умоляюще.

— Как у тебя всё просто, Вадим, — хмыкнула Ирка. — Обидел, потом извинился — и всё пучком. Только фарш назад не прокрутишь. Ты мне не поверил. А это единственное, о чём я тебя просила — доверять. Но мои слова для тебя ничего не значат. Для тебя всё важно, кроме них, — она развела руками. — Прости, но нет.

Она могла бы добавить, что он смертельно обиделся на отца и обвинил его во всех грехах по таким же надуманным обвинениям. Поверил, что тот изменял умирающей матери и не принял никакие объяснения, предпочитая верить во что хотел.

Ещё она могла сказать, что это — черта его характера: поспешность, горячность и слишком быстрые, необдуманные выводы.

Но, конечно, не сказала. Она была обижена, но не хотела его потерять.

67

— Что нет? — нахмурился он.

— Я не готова тебя простить, Вадим. Как-нибудь в другой раз.

Ирка отвернулась к окну. Сложила на груди руки. И не знала, чего хочет больше: чтобы он ушёл, или чтобы остался. Одинаково. Если он уйдёт, она сможет вдоволь наплакаться, если останется — выговориться и возможно, свести конфликт на нет.

«Поздно, Петя! Он в моей жизни навсегда. Он отец моего ребёнка».

— Я заеду за тобой попозже, к вечеринке, — принял Воскресенский неправильное решение.

Тихо скрипнула дверь.

Ирка рухнула на подоконник, словно ноги устали её держать.

«Это просто гормоны, — вытирала она слёзы. — Просто гормоны. Выплачусь — и мне станет легче. Тогда и прощу».

К тому времени, как Воскресенский снова приехал, Ирка была при полном параде.

Короткая юбка, летящая кофта, его браслет на тонком запястье, туфли на головокружительных каблуках. Тонкая, звонкая. Струна, бередящая душу. Осока, что голыми руками не сорвёшь. Птица, что в клетке не удержишь.

Она видела, как Воскресенский сглотнул. Но гордо тряхнув головой, сделала вид, что не заметила. Конечно, она его простит, но кто сказал, что до этого не помучает?

«Как ты там сказал? — повернулась Ирка, когда въехали в ворота дома. — Я веду себя развязно? Так я покажу тебе, что такое развязно».

— Девочка моя, — рванула она к Рорке обниматься. — Как я рада тебя видеть!

— Мой муж, — автоматически представила Аврора, а потом вспомнила: — Тьху, вы же знакомы! — махнула рукой. — Зарапортовалась.

— Вроде я свидетельницей была на вашей свадьбе, — обворожительно улыбнулась Ирка Романовскому. — Валерий, вы, как всегда, бесподобны, — ни разу не польстила она её статному мужу. Он определённо был хорош.

Большую часть гостей Ирка, конечно, не знала — всё же их приглашал Вадик. Но с удовольствием знакомилась, с радостью со всеми обнималась. Была искренне рада видеть и Анфису, и Макеева, и Веру с мужем, и даже Индиру, что удивила, пришла с парнем.

Она всё ждала, когда же Вадим возмутиться, и он не заставил себя долго ждать.

— Ир, что ты творишь? — чуть не за руку затащил он её в кухню.

Большую часть готовки перенесли в зону барбекю. Компания, что Вадим нанял для организации вечеринки, всё привезла с собой, поэтому на кухне никого не было.

— А что я творю? Тебе что-то не нравится? — опёрлась она бедром о стол.

— Ты сама на себя непохожа.

— А мне казалось, ты представляешь меня именно такой — развязной девицей, которая всем даёт повод. Или как там ты сказал? Какая ж ты у меня популярная! Популярность она, знаешь, легко не даётся. Приходится работать с аудиторией, набирать очки, зарабатывать репутацию.

Он тяжело вздохнул.

— Да, чёрт побери, да, я заслужил. Но очень тебя прошу — не надо.

— Что не надо? — Ирка открыла холодильник, достала бутылку шампанского.

— Не надо так себя вести. Я всё понял. Был не прав. Погорячился. В конце концов, я человек, иногда ошибаюсь.

— Тебя за меня стыдно, да? — сорвала она фольгу, сняла проволоку.

— Да, — вздохнул он.

— Так я могу уйти, — вцепилась в пробку, потянула. Холодное шампанское открылось с мягким хлопком. — Мне уйти?

— Нет, — ответил Воскресенский, но задержка в полсекунды, прежде чем он выдавил своё «нет», сказала ей куда больше, чем его ответ, и сегодня была роковой.

— Ясно, — подняла бутылку Ирка.

— Ой, простите, — отвлёкла его одна из гостей. — Вадим, скажите, где у вас…

Ирка не услышала, о чём спросили, о дамской комнате или о чём-то другом, но Вадим пошёл показывать, а Ирка к чёртовой матери вылила в раковину шампанское и прямо из-под крана налила туда воды. Для девицы, что гордо покидает эту вечеринку, прихлёбывать из горла — самое оно.

— Что ты делаешь? — испугалась Аврора, увидев её с бутылкой. — Ты же беременная, — зашептала она. — Тебе нельзя.

— Чего я только не делаю, — отмахнулась он неё Ирка. — И того не делаю, и этого.

Душу словно рвали острыми когтями, ей было так больно и горько, что она не знала, чем это затушить. И понимала, что её сорвало с катушек и несёт, но не знала, как остановиться.

— Эй, — окликнула она мужика, что курил возле машины.

Этого дядьку лет сорока, что не очень вписывался в молодёжную вечеринку, и его потрёпанный джип Ирка видела первый раз, но она половину гостей видела первый раз.

— Ты меня? — обернулся он. Кивнул: слушаю.

— Отвезёшь меня домой? — спросила она тихо. — Тут недалеко.

— Говно-вопрос, — затушил он сигарету.

— Ира! Ты куда? — окликнул её Вадим. Схватил за руку.

— Вадим, отстань! — вывернулась она. — Скоро вернусь.

— Точно? — сверлил её глазами Вадик.

— Точно, — выдохнула Ирка. — Проветрюсь немного. Прокачусь и вернусь.

Она сама захлопнула за собой дверь машины.

На выезде из открытого окна метнула в урну бутылку.

Назвала мужику адрес.

Он кивнул. Перехватил руки на руле.

На внутренней стороне запястья у него была набита татуировка: пиковый флеш-рояль или королевский флеш. Высшая из всех выигрышных комбинаций: туз, король, дама, валет и пиковая десятка. Верхней картой лежал пиковый туз.

Что-то мелькнуло в Иркиной памяти, но что, она так и не вспомнила.

— А мы куда? — удивилась, когда повернули в направлении, противоположном дому.

68

— Я слышал, ты хотела прогуляться. Не против, если заедем на заправку? — спросил мужик.

— Э-э-э… — Ирка выразительно посмотрела на приборную панель. Топливная стрелка и правда была на нуле.

— Это недалеко, — спокойно ответил водитель.

— Ну… ладно, — Ирка кивнула.

Говорить ей с мужиком было не о чем, да и не хотелось. Она уставилась в окно, потом стала считать бусины в браслете у себя на запястье.

— Красивый, — кивнул на него мужик.

— Да, — кивнула Ирка.

— Вадим подарил?

— Угу.

— Ты не сильно разговорчивая, — улыбнулся он. — Но это даже к лучшему.

Почему к лучшему, Ирка спрашивать не стала. Она сидела в машине, пока мужик платил, потом в бак полился бензин и Ирка закрыла окно — воняло. Интересно, почему он выбрал эту задрипанную заправку, думала она, оглядываясь по сторонам. Может, здесь дешевле?

Мужик вернулся в машину. Она потянула на себя ремень безопасности.

— Да можешь не пристёгиваться, — ответил водитель. — Срежем огородами. Он, кажется, и не работает.

Потыкав железкой на конце ремня в неисправный замок, Ирка убедилась в справедливости его слов и оставила бесполезные попытки.

— Это что? Могилы? — вытаращила она глаза, когда они очередной раз свернули.

— Старое кладбище, — кивнул мужик.

Ирка знала, что здесь заброшенное кладбище, просто не ожидала, что они поедут через него. Кладбище закрыли давным-давно и никого здесь не хоронили уже лет тридцать, если не больше. В новостях говорили, на его месте будет скоростная трасса, а, может, новый жилой микрорайон, или парк — с дороги, что вела в город, оно давно выглядело как обычные заросли деревьев.

— Но они же раскопаны, — ужаснулась Ирка, показывая на могилы.

— Наверное, переносят захоронения. А, может, копатели, — вздохнул мужик, — ищут, чем поживиться под шумок. Видишь даты на памятниках — позапрошлый век.

Ирка ни черта не видела. Ни даты, ни надписи, только сами памятники, покосившиеся, давно вросшие в землю, осыпавшиеся, заросшие травой, а ещё — разрытые могилы, и они её пугали.

— Пошли посмотрим, — остановил машину мужик.

— Да я не… — сказала Ирка, когда он спрыгнул на землю.

— Пошли-пошли, — открыл ей дверь.

— Как-то я не любитель гулять по кладбищам, — неохотно вылезла она.

Каблуки тут же ушли в землю по самую подошву. Она с трудом их вытащила, перенесла вес тела на носки. Оглянулась.

Казалось, что они в непроходимом лесу: деревья со всех сторон сомкнулись, трава чуть в сторону — и уже по пояс. Если бы не звук проносящихся мимо машин, сходство было бы полным.

Мох, тень, запах сырости. Полчища комаров, что только и ждут, чтобы на них набросится.

К сожалению, не о том она думала.

— Да, я тоже гулять не особо, — усмехнулся мужик, беря Ирку за руку. — А вот потрахаться не против.

— Что? — опешила она.

— Юбку задирай и поворачивайся спиной, — ответил он, расстёгивая ширинку.

— Ты охренел, что ли! — рванула она руку.

Но мужик словно именно этого и ждал: резко вывернул её запястье, дёрнул руку за спину и толкнул Ирку к машине. Она взвыла от боли в плече. Пыталась оттолкнуться от грязного горячего капота, но это было столь же бесполезно, как пытаться сдвинуть ноги — чёртовы каблуки вошли в землю намертво, ноги словно прибили к земле железнодорожными костылями.

Затрещала юбка. Один резким движением мужик сдёрнул с неё трусики.

— Я беременная, — прохрипела она, с трудом набрав в грудь воздух. Он услышал.

— Ну это мне не помешает, — усмехнулся он.

Она услышала, как шелестит презерватив. А потом он вошёл. Мощно. Глубоко. Грубо. Больно.

Ирка стиснула зубы. Вся сжалась в комок. Зажмурилась.

«Господи! Только бы это побыстрее закончилось! — мысленно молилась она, вздрагивая на каждый болезненный толчок. Чувствуя, как пульсирует плечо, как вывернулся сустав, как ломит лопатку, сводит шею. — Только бы побыстрее…»

Мужик довольно закряхтел.

— Ну вот и всё, детка! — хлопнул он её по заднице. — Одевайся!

Сказал просто, буднично. Жикнул замок ширинки. Брякнула пряжка ремня.

Дрожащими руками, не поворачиваясь Ирка натянула трусы, одёрнула юбку.

«Наверное, на всё ушло не больше минуты», — подумала она, пытаясь вытащить ногу.

И замерла, услышав звук, который ей совсем не понравился.

Щелчок складного ножа, звон лезвия.

— Ну ты же не думала, что я оставлю тебя в живых, — схватил её мужик за волосы и дёрнул к себе. — Ты же в милицию побежишь, заявление напишешь. А оно мне за…

Следующий звук был таким, словно лопнул арбуз.

Ирку отбросило на капот. Она врезалась грудью в решётку радиатора и, кажется, услышала, как затрещали рёбра. В глазах потемнело. Она сползла на землю, развернулась и потом только увидела, что происходит.

— Север? — прохрипела она.

Мужик с кровавым месивом вместо башки валялся рядом в траве.

— Ты как? — бросился к ней Петька.

— У тебя, — уставилась она на его лицо, забрызганное кровью и чем-то ещё. Мозгами? Осколками костей? Перевела глаза на биту, что он сжимал в руке.

А потом её вырвало.

— Ничего-ничего, — Север вытер её лицо своей рубашкой. — Всё будет хорошо.

— Ты его… убил, — еле выговорила Ирка обожжённым кислотой горлом.

— Я знаю, — кивнул Петька. — Но я успел, — повалился он рядом на траву, рвано дыша. — Или он убил бы тебя.

— Я знаю, — кивнула Ирка.

— Я же успел? Он же ничего с тобой не сделал?

Она покосилась на размазанную по бёдрам кровь и как бы невзначай прикрыла её рукой.

— Нет, — уверенно покачала головой. — Что будем делать?

— Не знаю. Вызовем полицию?

— Тебя посадят, — мотнула головой Ирка, а потом решительно заявила: — Хватит с меня полиции! И тюрем тоже.

— Тогда поехали на хрен отсюда, — подал ей руку Север.

— Нет. Его надо закопать, — упрямо покачала она головой, боясь смотреть в ту сторону, где уже вился рой жужжащих зелёных мух.

— Я ночью приеду и всё сделаю.

— Нет, мы закопаем его сейчас. Там разрытые могилы после перезахоронения, — показала она рукой. — Оттащим его туда. В свежую яму второй раз не полезут.

Север оглянулся и кивнул.

Комары как сдурели. Целые полчища слетелись на пиршество.

Странно, что Ирка замечала такие вещи. Странно, что тащила труп мужика, который её изнасиловал, хотел убить и отмахивалась от комаров. Словно в этом был смысл. Словно всё это можно забыть и жить дальше.

Но выбора у них уже не было. Им придётся. Жить дальше.

— Садись в машину, — сказал Петька, когда уставшие до изнеможения, искусанные, перепачканные землёй, в песке с ног до головы они руками закопали яму до половины.

— А с этим что делать? — показала Ирка на джип.

— Отвезу ночью на разборку, там ни о чём не спросят.

Она кивнула.

— К тебе, ко мне? Надо смыть с себя это, — сел за руль Север и показал, что грязный, как чёрт.

— Ко мне ближе, — прихлопнула очередного комара на руке Ирка и вдруг застыла.

— Что? — с беспокойством спросил Север.

— Браслет, — показала на запястье Ирка. — У меня был браслет. И он…

Они уставились друг на друга. Браслет остался где-то в могиле — просился ответ.

— Может, он где-нибудь в кустах? — с надеждой спросила Ирка.

— Ладно, я поищу. Потом. Но сейчас едем. — Север завёл машину.

— Как ты меня нашёл? — спросила она, стирая с лица пот. Сплюнула песок, что хрустел даже на зубах.

— Не знаю. По наитию. Увидел, как этот урод развернул машину, рванул к тебе, а когда ты так и не вернулась, поехал искать.

— Что будем делать? — очередной раз спросила Ирка.

— А что мы можем сделать?

— Ты его документы забрал? — странно, но голова была ясной, как никогда.

— Конечно. И документы, и ключи от машины.

— Кто он?

— Понятия не имею. Да и какая разница — он хотел тебя убить. Он. Хотел. Тебя. Убить, — жёстко повторил Север. — Помни только это.

— Я постараюсь, — кивнула Ирка.

— Посадят и пусть, — выдохнул он. — Я не боюсь, Ир. Я боюсь тебя хоронить, со всем остальным я справлюсь.

Север.

Ирка сжала его руку.

Чёртов Север!

Однажды он сказал, что не дрогнет, даже если ради неё придётся убить.

А он не бросал слов на ветер.

Глава 14. Вадим

69

— А твоя куда? — подошёл Макеев, оценив, как Вадим провожает глазами машину.

— Сейчас вернётся, — ответил Воскресенский.

Он с трудом подавил желание поехать за Иркой.

Кто этот мужик? Кто его пригласил? Кто-нибудь вообще его знает? У Вадима было смутное ощущение, что он его где-то видел, но никак не мог вспомнить где.

— Я бы на твоём месте её одну не отпускал, — давил на гниль Макеев.

— Хорошо, что ты не на моём месте, — язвительно улыбнулся Вадим.

— Да, кстати, поздравляю. Это успех. Не ожидал, что выйдет настолько мощно.

«Выйдет, — хмыкнул Воскресенский. — Какое отвратительное слово — выйдет. Словно оно случайно «вышло». Случайно повезло. Случайно получилось и надо же — вышло! Словно я, сука, полжизни на эту игру не положил. Словно не работал над ней как проклятый. Словно мне оно вообще ничего не стоило».

— Видишь, глаза красные, — показал пальцем Макеев, не оценив, что Вадим на него даже не смотрит. — Всю ночь играл. С трудом оторвался. Слушай, а ведьма там, ну эта девка с даром, случайно, не Ирка? Её и зовут похоже.

— Боюсь, на этом сходства заканчиваются, — усмехнулся Вадим.

— Ну это да, твоя покруче будет, — засмеялся Макеев. — Но записки её мне понравились.

— Какие записки? — удивился Вадим.

— Ну как, — растерялся тот. — Или это не в твоей игре? А! Я наверно, перепутал! Ну точно! Вот что значит, почти не спать. Это же в каком-то кино тёлка герою пишет письма и оставляет во всяких местах.

— М-м-м… Типа «съешь меня», «выпей меня», — наигранно улыбнулся Вадим.

— Ну да, — с облегчением выдохнул Лёха, думая, что его пронесло. А зря.

— Нет, это у меня. Только не в игре, — смотрел на него в упор Воскресенский. — Ты, сука… следишь за мной, что ли? — шагнул к нему угрожающе.

— Да ты чего, Воскрес? — испуганно отшатнулся Макеев. — Мне зачем?

Но Вадим уже и так всё понял.

— А я, дурак, думал, что сам тебе по пьяни рассказал про тот наш разговор с Иркой на веранде, который ты передал слово в слово Анфисе. Но нет, я не рассказывал. И про записки тоже. Вернее, я рассказывал, но не тебе, а ты… — вдруг ясно как божий день, увидел Вадим всю картину целиком.

Как Макеев, талантливый в принципе программист, бездарно зарыл свой талант, отравив его завистью и неверием в себя. Как Вадим безбоязненно оставлял его в своей квартире в Москве. И как заметил предупреждение системы безопасности Друга, но подумал, что это был сбой напряжения.

Только Другу он по старой привычке доверял все свои секреты, ей жаловался, её использовал как дневник, как записную книжку, как хранилище собственной несовершенной памяти, ей мог признаться в том, в чём даже себе боялся признаться.

— Сука, ты подключился к Другу, — не спрашивал, утверждал Вадим.

— Вадим, я… — прикрылся тот руками, зная, что за Воскресенским не заржавеет — бьёт он быстро и больно.

— Лучше скажи, что это была твоя личная инициатива, — нарочито потёр кулаки Воскресенский, — потому что, если тебя купили и заплатили, чтобы ты добывал информацию о том, над чем я сейчас работаю, звезда тебе, Макей. Тебя посадят за международный промышленный шпионаж. И мой адвокат плюнет на дверь тюрьмы, когда тебя закроют.

Макеев побледнел до голубизны.

— Вадим, клянусь, никто меня не нанимал. Просто я глянул, там такая хлипкая защита. Подумал, ты сразу заметишь взлом, а я объясню, что просто хотел тебе показать, где тонко.

— Там хлипкая защита, потому что ты, сука, был у меня дома. Там, где никто, кроме близких мне людей, не бывает. Она не хлипкая, её там совсем нет. Но только там. Только онлайн наши с Другом разговоры ничем не защищены. Из памяти ты при всём желании ничего бы не смог достать. Ты и не смог, — хмыкнул Вадим, прекрасно понимая, что тот пытался. — И довольствовался тем, что слышал в прямом эфире. А ты именно это и слышал. Как я рассказывал Другу про Ирку.

— Прости, — склонил голову Макеев.

— Ну нет. Думаю, этого достаточно. Выметайся, Макеев. Аривидерчи, друг, — горько усмехнулся Вадим. — Таких друзей… — покачал он головой.

Взял ключи от машины и поехал за Иркой.

— Как не возвращалась? — удивился он на ответ Иркиной мамы.

— Ну, может, и заскакивала, но я, Вадичка, не видела, я только с работы пришла.

Она разглядывала полученное письмо. Вадим увидел значок коллегии адвокатов «Гедеон».

— Отец ведёт ваше дело? — догадался он.

— Ой, да. Он такой молодец, — покачала головой Иркина мама, откладывая уведомление. — Такой… — подняла на Вадима глаза и осеклась.

— Всё нормально, — кивнул Вадим. — Он действительно очень хороший адвокат. Я рад, что он взялся.

Вадим сделал круг по окрестностям. Вернулся на вечеринку. Обегал все закутки, заглянул даже в голубятню, помня, что рассказывал про неё Ирке. Но на вечеринке его девушки точно не было. И он снова поехал к ней домой.

— Ира! Ир! — крикнул он с первого этажа.

У забора уже стояла машина Севера. Хрен знает, что он тут делал, но, можно сказать, Вадим не удивился.

— Ир, ты здесь? — распахнул он дверь и застыл на пороге.

Север в расстёгнутой рубашке и полотенце на бёдрах стоял у письменного стола. В его, Вадима, твою мать, рубашке. В рубашке, которую он оставил у Ирки.

В ванной шумела вода.

70

— Ирка там? — спросил он, чтобы не выглядеть совсем уж идиотом.

— Угу, — что-то поспешно скинул Север в ящик стола. Воскресенскому показалось документы, ключи от машины.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он.

Север усмехнулся:

— А на что похоже?

Вадим развёл руками, уговаривая себя не торопиться с выводами.

— Помнишь, я сказал, если она ещё раз из-за тебя заплачет, это будет последний день, когда ты с ней рядом? — спросил Север. — Так вот, этот день сегодня. Трахались мы, Вадик.

— И я так понимаю, не первый раз? — спросил он и услышал свой голос словно со стороны. Внутри всё будто сковало ледяной коркой, а, может, наоборот, горело адовым огнём.

«Ну, я же знал! Боже, я всегда это знал. Почему же так больно?» — сцепил Вадим зубы до хруста.

— Ты всё правильно понимаешь. Она, конечно, периодически находит себе новые развлечения, вроде таких, как ты, — смерил его Север взглядом, — но всегда возвращается.

— И давно?

— Что давно? — усмехнулся Север. — Давно. Всегда. Со школы. Если ты об этом, — кивнул он на кровать.

— И тебя всё устраивает? — хмуро хмыкнул Вадим.

— Нет, не всё. Но между вариантом потерять её совсем или быть с ней так, я выбрал последний. Так что давай собирай свои вещички, — открыл он шкаф, — и вали, Вадик.

— А может, это ты уходишь, а я остаюсь? — хмуро следил он, как Север вытаскивает его вещи.

— Ой, не смеши меня, — совсем невесело скривился Север. — Ты же так не сможешь. Для тебя ты — главный, а для меня — она. И в этом наше главное различие.

Он бросил на смятую кровать одежду Вадима: чистую рубашку, спортивный костюм.

— Это тоже моё, — показал на его рубаху Вадим.

— Ах да, прости, — Север содрал с себя рубашку, демонстрируя рельефные, словно литые, мышцы. — Прости, я её немножко помял, — издевательски расправил он ткань. — Но думаю, ты переживёшь.

— Сайт знакомств — это тоже ты? — холодно спросил Воскресенский.

Север белозубо улыбнулся.

— Хотел ей показать, какой ты слабак, Вадичка. И как вижу, не ошибся. Прости, но ты сам виноват. Вёл бы себя как мужик, верил бы своей бабе, а не всякому шакалью — и была бы она сейчас с тобой на вечеринке, а не в моих объятиях.

— Ясно, — коротко кивнул Вадим.

А что ещё он мог сказать? Что ещё мог сделать? Всё было ясно как божий день.

Видимо, это всё.

Он молча развернулся и вышел.

— Вадим! Вадик! Вадь, подожди! — бежала за ним по площадке с барбекю Гордеева.

Пахло дымом и жареным мясом. Гремела музыка. Изрядно накачанные спиртным гости праздновали: танцевали, смеялась, ели мясо, дурачилась. Большинство уже плавно переместились в бассейн и резвились там.

Вадим шёл к холодильнику у мангалов — желание напиться было просто нестерпимым. Напиться, сломать что-нибудь, испортить, разнести вдребезги. Напиться и забыться. Думать он будет завтра. Потом. Когда не будет настолько больно. Когда сможет думать.

— Чего тебе, Насть? — вытащил он из таявшего льда початую бутылку водки. Похоже, её использовали для коктейлей, но какая, сука, разница.

Он свернул крышку. Глотнул. Горло обожгло. В груди запекло.

Хорошо! Но мало.

— Ну так, ничего. Хотела сказать, что играла в твою игру. Мне очень понравилось, — кокетливо пожала она плечиком.

— Угу, — равнодушно кивнул Вадим, снова приложившись к бутылке.

— Слушай, я там дошла до развилки, ну, где герои встретились, и никак не могу пройти дальше, вроде на все вопросы отвечаю, а оно не пускает. Наверно, не все задания выполнила?

— Угу, — всё так же отстранённо кивнул Вадим. И не меняя интонации, спросил: — Хочешь трахаться?

Отхлебнул ещё, пока девчонка ошарашено на него таращилась.

— Ну-у-у… — неуверенно протянула она.

— Так да или нет? — посмотрел на неё в упор Вадим.

— Что прямо сейчас?

— Нет, блин, в следующую среду. Конечно, сейчас.

— Хочу, — выдохнула она.

— Пошли, — кивнул Воскресенский на дом и пошёл впереди, прихватив бутылку.

Платье она стягивала неуверенно. Словно сомневалась, что Вадим не пошутил.

Сама сняла лифчик, трусики.

Потянулась к его губам, но он отвернулся.

Снова отхлебнул из бутылки и толкнул девчонку на кровать.

Расстегнул штаны. Достал из тумбочки резинку. Раскатал. И больше не стал ни о чём думать.

Организм знал своё дело и двигался легко. Привычно. Ритмично. Уверенно.

Вадим не чувствовал ничего. Когда она то ли пискнула, то ли хныкнула, потом дёрнулась, ещё два раза толкнулся и остановился.

— Браво, — раздался от двери Иркин голос и громкие одинокие хлопки. — Бурные аплодисменты, переходящие в овации. Ты превзошёл себя, Вадим Воскресенский. Сам не кончил, а девушке удовольствие доставил. Вижу, ей понравилось.

— Ира? — подскочила Гордеева. — Ир, честное слово, он сам предложил, — испуганно прикрылась она платьем.

Ирка отмахнулась от неё как от навозной мухи.

Воскресенский хлебнул ещё и потом только выкинул презерватив и застегнул ширинку.

— Ир, что случилось? — догнала её Аврора.

Когда Вадим вышел на крыльцо, Ирка была уже у ворот.

— Всё нормально, Рор, — обняла она подругу, обернулась к Воскресенскому. — Просто мы только что расстались.

— Ир! — крикнул Воскресенский. — Ира!

Покачнулся. Перед глазами плыло.

Споткнулся, пытаясь спуститься с крыльца. И кажется, упал. Кто-то помог ему подняться.

Как снова оказался в своей комнате, Вадим уже не помнил.

Глава 15

71

— Новости у меня не самые хорошие, поэтому решил заехать сам, — положил на край кухонного стола свою неизменную папочку Борис Викторович.

Ирка выдохнула. Мама плюхнулась на стул.

Да, плохие новости — это то, чего им сейчас меньше всего не хватало. А раз Воскресенский приехал сам, да ещё в выходной день, новости действительно ахтунг.

Ирка сцепила руки в замок, сжав пальцы до хруста.

Вся неделя прошла в мучительном ожидании: звонка, стука в дверь, воя полицейских машин под окнами, репортажа в «Хронике происшествий» о том, что на старом кладбище найден труп с признаками насильственной смерти. Но было тихо.

Всю неделю Ирка почти не спала, а когда ненадолго забывалась сном, то видела одни и те же картинки, одна хуже другой, что сменялись как в калейдоскопе.

Пиковый туз на мужском запястье, покрытом рыжеватыми волосами, ноги в потёртых кроссовках, что торчат из земли и картина маслом, как кулон со шлемом, подаренный Иркой Вадиму, бьёт Гордееву по лбу на каждый его толчок. Это ей снилось чаще всего.

Она упала и отключилась на несколько часов без сновидений, только когда пришла от гинеколога.

— Всё хорошо, — ответила врач на все Иркины вопросы разом, сначала снимая стерильные перчатки после осмотра, затем глядя в монитор УЗИ. — С малышом всё в порядке. Ну а вам, нужно сдать вот эти анализы, — положила она перед Иркой направление, — заполнить бумаги и встать на учёт, чтобы получить декретные выплаты и сертификат.

Ирка кивнула. Врач кашлянула, выражая неловкость. Ирка подняла на неё глаза.

— У меня только небольшое замечание, — ответила она на Иркин немой вопрос. — Пожалуйста, исключите на время беременности жёсткий секс.

— Что, простите? — нахмурилась Ирка.

— Я заметила недавние повреждения, ссадины, небольшие разрывы, но вы ни на что не пожаловались, поэтому я на всякий случай предостерегаю. Половая жизнь не запрещена, как говорится, на здоровье, но избегайте, пожалуйста, с вашим партнёром излишней интенсивности.

— Мы постараемся, — сглотнула Ирка.

Она намеренно не стала ничего говорить врачу про изнасилование, тем более чувствовала себя нормально (плечо болело сильнее) и две бутылки хлоргексидина, чтобы не дай бог не подцепить какую-нибудь заразу, тоже вылила на себя не зря.

Ирка переживала только за малыша. Но раз с ним всё в порядке и даже врач подумала лишь про жёсткий секс, можно закрыть эту тему навсегда.

«Раз и навсегда! — решила Ирка. — Я жива. Я скоро стану матерью. Я смогу. Я справлюсь. И никто не узнает. Никто не должен узнать. Ну и что, что изнасиловали, — упрямо решила она, — невелика потеря».

Жаль, что она не могла сказать того же про их разрыв с Вадимом.

Наверное, на неё слишком много всего навалилось разом, чтобы она могла разобраться в своих чувствах сейчас. Смогла разложить по полочкам и понять, что из них защитная реакция на травму, что ответ на предательство, а что просто гормоны.

Она их просто избегала, чувств. Любых. Гнала как могла.

Эта адская смесь мешала ей думать, мешала спать, мешала работать, но хуже всего, не позволяла плакать.

«Я оплачу это потом», — говорила себе Ирка каждый раз, когда очередная картинка или слова, вызывали спазм в желудке или ком в горле. И шла дальше: помогать маме, разбирать рабочие бумаги, улыбаться клиентам.

— С тобой всё в порядке? — спросил её Воскресенский-старший только один раз.

— Нет. Мы расстались, — коротко ответила она, делая вид, что читает документ. Ответ не предполагал расспросов, и Воскресенский не задал ни одного.

— Ясно, — кивнул он и ушёл в свой кабинет.

Ирка закрыла глаза, когда дверь за ним закрылась. А ведь мог сказать: «Я тебя предупреждал» или «И почему я не удивлён» или «Я так и знал, что мой сын — идиот». Но он этого не сделал и за это Ирка тоже была ему благодарна.

Когда снова вышел, он сказал единственную фразу:

— Если хочешь, можешь взять выходной.

— Спасибо, я справлюсь, — ответила Ирка.

Больше они к этой теме не возвращались.

Сейчас, сидя на их кухне, Воскресенский старший смотрел не на Ирку, на её маму.

— Новости не все плохие. Но начну я с плохой, — он достал из папочки бумагу и тяжело вздохнул. — Я отправил официальный запрос в колонию, где сидит ваш муж. И получил официальный ответ, — подал он ей лист.

— Простите, я без очков, — не взяла мама и даже не посмотрела на протянутую бумагу.

— Хорошо, тогда я своими словами, — положил лист на стол Борис Викторович. — Здесь сообщается, что заключённый под таким-то номером, Лебедев Владимир Олегович скончался полгода назад, был кремирован и похоронен на тюремном кладбище.

Ирка зажала рот руками. Мама сидела как каменная статуя.

— Но почему нам… — первой пришла в себя Ирка. — Не сообщили? Не отдали тело в конце концов?

— Этого я сказать не могу. Но могу уточнить, если надо.

— Не надо, — спокойно ответила мама.

— Хорошо, — кивнул Воскресенский. — Примите мои искренние соболезнования. При всём моём желании, — он развёл руками.

— Спасибо, Борис Викторович, — сказала мама. — Спасибо за всё, что вы для нас сделали.

— Ну, благодарить меня ещё рано. Вот когда получите деньги, может, тогда, — положил он перед мамой ещё один лист, в который она посмотрела, не прикидываясь незрячей.

— Сколько?!

— К сожалению, восстановить вас на рабочем месте мне не удалось.

— Да чтобы я к ним вернулась! — хмыкнула мама. — Нет уж, спасибо!

— Тем не менее я поднял эту тему, но, к сожалению, получил отказ, надо сказать, весьма убедительный. Отказ и нежелание руководителя компании доводить дело до суда я тоже использовал в наших целях, поэтому сумму компенсации с учётом расходов на лечение, утраты дохода и моральной компенсации запросил максимально неприличную. Но ваш директор согласился.

— И эту сумму я получу? — ткнула мама в цифры.

— Возможно, в несколько платежей, не единовременно, но да.

— Ирк! — подала ей мама лист. — Это что ж мы будем делать с такими деньжищами-то?

Ирка невольно присвистнула.

— Ну, осталось получить, — встал Воскресенский. — Не буду вас больше задерживать. Всего доброго, Марина Сергеевна! Ирина, увидимся, — откланялся он и пошёл к выходу.

Мама пошла его провожать через парадную веранду. Ирка в окно видела, как они задержались, он что-то спросил, она что-то ответила, он удовлетворённо кивнул, улыбнулся.

Ирка читала полученную из колонии бумагу, когда мама вернулась.

— Да, не читай ты это, — забрала она документ и улыбнулась. Радостно, даже счастливо. — Ирк, он сбежал, — обняла она дочь.

— Но как? — придушенно спросила Ирка: объятья у мамы были медвежьи.

— Я не знаю как, — отстранилась она. — Но сбежал. Я точно тебе говорю. Это не его кремировали и похоронили. Просто оформили, следы замели, поэтому нам и не сообщили, и тело не отдали. Потому что нет там его тела. Потому что, вот.

Она полезла в ящик стола и из-под стопы кухонных полотенец достала открытку.

— И что это значит? — покрутила её в руках Ирка.

С одной стороны было написано «VATICANO»: сверху изображение площади Святого Петра, снизу фото понтифика и скульптура — Пьета Микеланджело. С другой — их адрес печатными буквами, дата и всего три слова «Привет из Ватикана».

Почерк отца Ирка не помнила и не могла сказать точно, он ли это писал.

— Ты не туда смотришь, — забрала у неё открытку мама. — Вот, — ткнула она в почтовый штемпель почты Ватикана, а потом на дату, написанную от руки.

— День его смерти? — удивилась Ирка. — Указанный в документах?

— Вот именно, — кивнула мама.

— А Ватикан, если верить штемпелю, отправил письмо лишь полтора месяца спустя, — дошло до Ирки, что дата — это подсказка. — Но вряд ли у них на почте оно лежало бы так долго.

— Угу, — улыбнулась мама. — В нашу последнюю встречу твой отец сказал: «Я пришлю тебе весточку даже с того света».

— И он прислал, — кивнула Ирка. И вот теперь расплакалась.

И плакала долго, безнадёжно, отчаянно, навзрыд. Только сейчас осознав, что осталась одна. Что Вадим больше не вернётся. Что всё закончилось.

Всё. Закончилось.

А когда успокоилась, сказала маме:

— Садись. Мне тоже надо тебе кое-что сказать. Во-первых, мы с Вадимом расстались, — она покачала рукой, давая понять: ни звука об этом. — А во-вторых, я беременна. И скорее всего, нам придётся растить ребёнка самим. Но мы же справимся, правда?

— Конечно, мы справимся, — сжала её руку мама, а потом прижала к себе. — Девочка моя, мы и не с таким справлялись. А это… это же замечательно.

72

— Ну вот и всё! — вздохнула Ирка, последний раз глянув (красная на графитовом) на вывеску «Гедеон»

Закинула на плечо сумку и пошла на остановку.

Чего она никому не рассказала, что, когда Петька отходил «в кустики», она вытащила из кармана трупа использованный презерватив и пакетик от него.

Этот урод, видимо, хотел его где-нибудь потом выкинуть, чтобы не оставлять улик на месте преступления, а Ирка знала, куда с ними пойти.

— Виталий Геннадьевич, сугубо, между нами, — сказала она судмедэксперту со звучной фамилией Громов, отдавая пакетик.

В папочке с документами, что не вошли в дело отца, именно заключение Громова подтверждало, что отец не мог убить ту женщину (она была мертва, когда отец ещё не сбежал). Но это не устроило следствие, поэтому к делу подшили другое.

— Отличные пальчики, — сказал Громов, откладывая кисточку с порошком и накладывая на отпечаток плёнку. — Что именно ты хочешь знать?

— Всё, — выдохнула Ирка.

Он округлил глаза, когда на экране высветились результаты.

— Где ты это взяла?

— Неважно, — сама прочитала она, что мужик давно разыскивается за ряд преступлений, в том числе изнасилования и убийства. — У меня вопрос. Если, например, чисто гипотетически, жертва его убьёт и не заявит в полицию, её посадят, когда найдут труп?

— Чисто гипотетически, — поскрёб заросшую седой щетиной щёку Громов, — не думаю, что полиция будет искать убийцу этой гниды, даже если найдёт его бездыханное тело. Собаке собачья смерть, как говорится. Если только не попадётся какой-нибудь ретивый правдолюб из органов или на следствии будут настаивать родственники, которые не в курсе, чем он занимался. Обычно такие, как этот, ведут двойную жизнь.

— То есть такая вероятность есть? — замерла Ирка.

— Но очень мала, — прищурился Громов, сканируя Ирку взглядом и вдруг улыбнулся. — Нельзя убивать незнакомых людей, Ирина Владимировна, вдруг у них котик дома один, — похлопал он Ирку по плечу, а потом обнял.

— Ох уж этот ваш чёрный юмор, Виталий Геннадьевич, — ткнулась она его согбенное годами плечо, вдохнула тяжёлый запах одеколона, табака и формалина.

— Да, жизнь чертовски несправедлива, моя девочка, — погладил он её по спине. — Но, если что, обращайся. Мне давно бояться нечего, я не смог помочь твоему отцу, но тебя в обиду не дам.

— Спасибо, — до слёз растрогал он Ирку.

Теперь она знала, как успокоить Петьку.

Он вида не показывал, но Ирка точно знала, что переживал: достаточно было взглянуть на его обгрызенные ногти и искусанные в кровь губы.

— Чёрт, — выдохнула она, вывалив Петьке новости. — Я вспомнила, кто мне сказал про пикового туза. Твоя бабка!

— А ты её не послушалась? — снова содрал он зубами корочку на губе, та закровила.

— И не собиралась, — подала ему Ирка салфетку, но он вытер губу рукой. — Если честно, я и забыла, что она мне нагадала пикового туза и сказала: «Что бы он ни предложил — не соглашайся». Наверное, когда он предложил заехать на заправку, мне надо было отказаться.

— Сомневаюсь, что его бы это остановило, — усмехнулся Петька.

— А ты что узнал по документам?

— Ничего. Паспорт фальшивый. Человек с такими данными и пропиской умер два года назад.

— Ну значит, всё сходится. И нам просто нужно жить дальше. Это не убийство, это защита и самооборона.

— Нет, Ир. Это другое. Это как на войне. Если не ты, то тебя. Поверь, — кивнул он, — я знаю, о чём говорю. Я офицер.

— Я верю, Северов. — Ирка прищурилась. — Скажи мне лучше, что ты наговорил Воскресенскому.

— Ничего, — невинно пожал он плечами. — Ничего такого, что он не знал. Он так и не вернулся? Сколько уже прошёл, месяц?

— Не вернулся. И не спрашивай больше.

«Мне и без тебя есть кому о нём напоминать», — прижала она руку к животу.

— Ничего не хочешь мне сказать? — заметил её жест Петька.

— Хочу. Но не сейчас. А ты мне?

— Тоже не сегодня, — упрямо покачал головой Петька.

— Ну пока, — чмокнула его в щёку Ирка. Стёрла помаду.

— Увидимся завтра? — спросил он.

— Может быть, — пожала Ирка плечами. — Кстати, мы с мамой машину решили купить. Наконец, пригодятся мои права. Зря, что ли, мы с тобой на курсы после школы ходили. Буду ездить!

— Лебедева, — окликнул он её у двери.

— Что? — обернулась она.

— Ничего. Люблю тебя, — хмыкнул Петька.

— И я тебя, — неожиданно сказала она. — Но ты же знаешь, что это ничего не значит.

Ирка, конечно, догадалась, что Петька наговорил Вадиму лишнего. Того, чего не было и не могло быть.

Но в этом они были похожи.

У них с Воскресенским ведь тоже был последний разговор.

Воскресенский пришёл утром, как был, в той же рубашке и брюках, что надел на вечеринку, в которых она видела его с Гордеевой, в которых, видимо, и уснул.

Помятый, сникший, воняющий перегаром — жуткой смесью алкоголя, табака и запоздалого раскаяния.

— Ир, давай всё забудем.

Он с трудом стоял на ногах.

Ирка великодушно разрешила ему сесть на свою кровать, и он рухнул как пустой мешок.

— Просто забудем, и всё. Сотрём. Удалим. И начнём всё сначала. С чистого листа.

— Ты путаешь игру с жизнью Вадим. Здесь нет сохранок, ничего нельзя переиграть и изменить.

— Можно. Всё можно, — упрямо возразил он. — Было бы желание. Да, я идиот. Нет, я полный идиот. Я сглупил. Я вёл себя как последний кретин. Я и есть кретин распоследний, но я не могу тебя потерять. Не могу. Не хочу. Я не знаю, что делать, — сидел он сникший, потерянный. — Выходи за меня, а? Пожалуйста! Давай останемся вместе. Любой ценой. Умоляю, найди в себе силы меня простить. Я запутался, слетел с катушек, сбился с пути. Но меньше всего на свете я хотел сделать больно тебе — я рвал душу себе. Ты права, я видел, что хотел видеть, слышал, что хотел слышать. Я перестал понимать, что правда, что ложь. Я не знал, что мне делать.

— Ничего не делать, Вадим. Просто жить дальше, — отвернулась к окну Ирка.

На него было жалко смотреть. Жалко и больно. И эта жалость была хуже всего. Лучше бы она злилась, лучше бы возненавидела его всей душой, но она… она его жалела.

Она не перестала его любить. Просто знала, что и она его не простит, не сможет, не забудет, и он, особенно если узнает, что её изнасиловали. И снова ему будет невыносимо больно, а она окажется во всём виновата. Это всё отравит, уже отравило. Ничего хорошего уже не получится , а Ирка не хотела его мучить.

— Без тебя? — жалобно спросил Вадим.

— Без меня, — твёрдо ответила Ирка.

— Но как? — ещё сильнее сник он.

— Я не знаю, Вадим. Но, думаю, ты найдёшь способ. Это нетрудно.

— Что мне делать? — смотрел он на неё даже не побитым псом, побитым щенком.

— Идти домой и ложиться спать. А потом, когда выспишься и протрезвеешь, собирайся и лети в Москву. У тебя там дела, работа, дом, обязанности. Поговорим потом, если… — она вздохнула. — Если будет желание.

— Когда? Через месяц, через два? — с надеждой спросил он.

— Как получится.

— Хорошо, — встал Воскресенский. — Я приеду. Через месяц.

— Да, месяц — хороший срок. Если приедешь. У тебя будет время подумать.

Он нахмурился.

— Над чем?

— Есть у меня для тебя кое-какая информация для размышления.

— ?...

— Я беременна, Вадим… Но это не твой ребёнок, — максимально упростила она ему задачу.

Пусть она будет плохой. Пусть будет настолько плохой, чтобы ему не пришлось даже терзаться сомнениями. Чтобы ему было не жаль её бросить. Не о чем сожалеть.

Его лицо вытянулось.

Сначала с удивлением, смешанным с восторгом.

А потом с удивлением, смешанным с ужасом.

— Не мой? Ты уверена?

Ирка усмехнулась.

— Уверена. Уже передумал возвращаться?

Он ничего не ответил. Но это выражение его лица, смесь скорби и разочарования, что она видела в тот день, когда он принёс ей в офис фотографии, Ирка не спутала бы ни с чем.

«Ну вот, теперь всё правильно. Всё так, как и должно быть», — выдохнула она.

Ведь она — Ирка Лебедева. Стерва, сука, чума. Ведьма.

Её голыми руками не возьмёшь. Её и поймаешь — не удержишь.

— Я его знаю? — ожидаемо спросил Воскресенский, очевидно трезвея.

— Нет, ты его не знаешь. Совсем не знаешь. Хотя да, вы знакомы.

Ну? Она даже улыбнулась, готовая считать, сколько секунд ему понадобится, чтобы сказать: «Север!». Но Воскресенский промолчал.

— Наверное, я действительно должен подумать, — сказал он.

— Конечно, — кивнула Ирка. — Тебя проводить?

— Нет, спасибо, я найду дорогу.

Это последнее, что он сказал.

Улетел ли он, или ещё здесь, когда отработала свой последний день в компании «Гедеон», Ирка не знала.

Вернётся или нет — даже не думала.

У неё было такое чувство, словно она всегда понимала, что это не навсегда. Что их встреча случайна, что их роман будет недолгим. Что они оба так отчаянно боялись друг друга потерять, что сделали всё, чтобы так оно и случилось.

— Хьюстон, у нас проблемы! — сказал ей Воскресенский-старший, когда она пришла в свой последний рабочий день на работу.

— Отлично, — хмыкнула Ирка, продолжая переобуваться. — Никогда не было и вот опять.

— В общем, Вадим всё знает, — стоял над её столом великий адвокат Борис Викторович Воскресенский и, кажется, первый раз в жизни чувствовал себя неловко.

— Что именно всё?

— Говорят, история повторяется дважды: один раз как фарс, другой как трагедия, — сел он на край её стола. — Не знаю, что из этого фарс, но я договорился встретиться с бывшей женой, чтобы уладить кое-какие формальности. Специально назначил встречу в офисе, специально в выходной день, ожидая, что будут лететь перья, чтобы никто этого не слышал. Но Вадима угораздило явиться в самый разгар нашей ссоры.

— А вы ссорились? — закрыла Ирка шкаф, где хранила сменную обувь, встала.

— Ну, так получилось. Перешли на повышенные тона. Ну и она давай орать, что я сплю со своей секретаршей и всё то, что было придумано специально для неё. В тот момент, когда она сказала: «Ну конечно, как я сразу не догадалась, она беременна, да?» Вадим и обозначил своё присутствие.

— Ну, не убежал плакать, уже прогресс, — усмехнулась Ирка.

Воскресенский вздохнул.

— Он не стал меня слушать. Прости, но в его картине мира ты беременна, и беременна от меня.

— Ну что ж, — развела руками Ирка. — Значит, так тому и быть. Наверное, это уже не изменить — он видит и слышит только то, что хочет.

— Боюсь, все мы так. Моя жена как-то трижды водила его по разным врачам, пока не нашла того, который сказал, что гланды удалять не надо — именно то, что она хотела услышать. — Он осёкся, увидев удивлённо вскинутую Иркину бровь — Ир, если я могу как-то…

— Что? Его переубедить? Борис Викторович, вы стали защищать сына, — улыбнулась она и обрадовалась, что он не спросил, беременна ли она на самом деле, — а это гораздо важнее всего остального. Значит, всё было не зря. Или что ни делается — к лучшему, как говорила моя бабушка, а она была очень мудрой женщиной, — сунула она в ящик стола сумку и заняла своё рабочее место.

— А я-то думаю, в кого ты такая. А ты, оказывается, в бабушку, — улыбнулся Воскресенский.

— Ага. Кстати, деньги пришли. Одной транзакцией.

— Да, твоя мама уже звонила.

— Спасибо, Борис Викторович.

— Да не за что! Тебе спасибо!

— Когда улетаете?

— На днях. С суррмамой всё хорошо. Уже начали колоть лекарства. Подписали договор.

— Буду держать за вас кулачки, — улыбнулась Ирка.

— Мне жаль, — развёл он руками, — что у вас с Вадимом не сложилось.

— Мне тоже, — вздохнула Ирка. — Но жизнь длинная.

— Ты зря увольняешься. Работай. Эта контора всё равно моя. Здесь я или нет, всё решаю я. И мой зам — неплохой дядька.

— Да, я знаю, — сказала Ирка. — Но вы всё же подпишите заявление. И рекомендательное письмо. Я там за вас составила.

Меньше всего она хотела, чтобы он знал, что она беременна. А ведь он узнает, если она уйдёт в декрет с «Гедеона». Да и работать у его отца, когда с Вадимом они расстались, как-то…

Через несколько месяцев, когда эмбриончик приживётся и бойко начнёт расти, Борис Викторович пришлёт ей копию ДНК, где будет написано, что она мать (на неё ведь были оформлены яйцеклетки), а он отец. К письму будет приписка. Всего одно слово: ДЕВОЧКА.

Тем же вечером Ирка откроет игру и увидит себя.

Улыбнётся, потом вытрет слёзы.

— Если бы меня спросили, что ты хочешь изменить, что бы ты ответила? — спросит она себя.

— Я бы надела зимние сапоги. Чтобы никогда не поскальзываться на той дороге, — ответит она и… соврёт.

Правда в том, что она ничего не хотела менять.

Если бы её спросили, она бы выбрала его встретить.

Конец

Но жизнь кончается не завтра... спустя семь лет герои снова встретятся.

Продолжение истории - книга про Аврору (!) - "Красиво разводятся только мосты"

И ещё два года спустя - вторая книга про Ирку - "Если бы меня спросили снова"

Content

Если бы меня спросили
Елена Лабрус

Глава 1

1

2

3

4

5

6

Глава 2

7

8

9

Глава 3

10

11

12

13

14

15

Глава 4

16

17

18

Глава 5

19

20

21

22

Глава 6

23

24

25

Глава 7

26

27

28

29

30

31

32

Глава 8

33

34

35

36

Глава 9

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Глава 10

46

47

48

49

50

51

52

Глава 11

53

54

55

56

57

58

Глава 12

59

60

Глава 13

61

62

63

64

65

66

67

68

Глава 14. Вадим

69

70

Глава 15

71

72