Дрянь с историей

Глава первая. Мундир и бальное платье

— Этому фанту… Поцеловать адмирала!

— О-о-о!.. — с восторгом и предвкушением слаженно протянули все пять участниц игры, сгрудившиеся возле ведущей, а самая нетерпеливая не сдержалась:

— Ну не томите, кто у нас сегодня самая везучая⁈

Ксения Андреевна Щеглова, бессменный секретарь ректора вот уже лет сорок, считала, что для таких игр старовата, но ведущей выступала с удовольствием. Она вытягивала из одной глубокой чаши браслет-пропуск с именем, а из второй такой же — тщательно свёрнутую бумажку, с которой и читала новое задание.

Выдержав театральную паузу, Щеглова прочитала имя счастливицы:

— Ева Калинина!

— Ну ничего себе!

— Вот так удача!

— Ева, на твоём месте должна была быть я! — с драмой в голосе вздохнула Томилина Ольга, эффектная брюнетка с кафедры потусторонних голосов, обладательница великолепной осанки, чувственного низкого голоса и роскошных форм, которые сейчас безупречно подчёркивало строгое чёрное платье с прикрытым редким кружевом выразительным декольте. — Может, поменяемся?

— Думаю, я справлюсь, — улыбнулась Ева и рассеянно поправила кокетливый красновато-рыжий локон, стекающий из высокой причёски к плечу. Нашла взглядом жертву.

Адмирал Дрянин был чертовски хорош собой — назло фамилии, вопреки званию — возмутительно молод и опрометчиво холост, что делало женский интерес к нему особенно острым. Отсутствие обручального кольца глазастая Оля рассмотрела ещё в самом начале небольшого торжества, посвящённого началу учебного года, и в минувшие пару часов то и дело стреляла в высокого гостя глазами. Даже пыталась познакомиться, но держался Дрянин слишком ровно и прохладно, не навязываться же совсем откровенно!

Нельзя сказать, что немногочисленные свободные женщины, работавшие в университете, страдали от недостатка мужского внимания. Наоборот, когда Ева устраивалась, кадровик ворчал, что берут опять молодую и незамужнюю, и через год снова человека искать: мужчин тут было гораздо больше, холостых и привлекательных хватало и среди преподавателей, и студенты попадались очень резвые.

Но всё же адмирал был хорош и притягивал взгляды. Высокий статный блондин с серыми глазами и стильной стрижкой, на вид не старше тридцати лет, которому очень шёл синий парадный мундир с золотым шитьём.

И, конечно, интриги добавляло поведение Дрянина. Он не танцевал, сдержанно разговаривал с ректором и ещё какими-то людьми, которых Ева не успела запомнить, и вообще держался так, словно прибыл на работу, а не на развлекательный вечер. Кажется, даже ничего не ел и не пил, пусть и произнёс официальный тост с не менее официальными поздравлениями от верховного командования, ради которых как будто и приехал. Но вызывало сомнения, что цель эта была единственной.

Вызывало с самого начала, потому что флот не имел отношения к управлению страной, флот — он флот и есть, и потому неясно, отчего с официальной миссией прислали адмирала. Но это могло объясняться его переходом в какую-то структуру более высокого уровня с сохранением звания и регалий, вот только какую? Фамилия и лицо его не опознал никто из женского круга, из чего следовал логичный вывод: Дрянин не имел отношения к правительству и потому не светился ни в сети, ни на телевидении. Хотя всё равно странно, как журналисты пропустили такую шикарную фактуру.

А то обстоятельство, что держался он словно на службе, лишь убеждало в справедливости подозрений и побуждало строить новые, о попутных целях. То ли с проверкой какой-то прибыл, то ли вербовать студентов.

Видимый возраст тоже не говорил о его биографии ничего определённого: на то он и видимый. Адмиралу могло быть и пятьдесят, и восемьдесят, да он вообще мог не быть человеком — всё зависело от сущности, которую попробуй угадай. Такие звания в таком возрасте не дают даже по очень хорошей протекции и за выдающийся героизм, а последний и проявить-то как будто было негде: в последние лет двадцать не случалось более-менее серьёзных конфликтов. Разве что геройствовал он на экономическом или научном поприще, но и тогда звание выглядело великоватым.

Но неприступность Дрянина совсем не казалась достойной причиной для отказа от фанта, потому что остальные были того же толка. Ева считала, что лучше попробовать поцеловать этого красавчика, чем танцевать со Смотрителем, как выпало Ольге.

Объективно ничего чудовищного и отталкивающего в том типе не было, только загадочное и зловещее, но стоило оказаться рядом с ним, и Еву пробирало жутью, пробуждавшей внутри сомнения. Так ли уж нужна ей эта работа и не лучше ли попытать счастья где-то в другом, более спокойном месте?..

Смотритель пугал. Бесшумными движениями, ковыляющей походкой, длинным тяжёлым плащом, выстиранно-чёрным, но почему-то неизменно чистым, несмотря на то, что он мёл по земле. Но особенно — примитивной деревянной маской, напоминавшей древних языческих истуканов, изъеденных временем. Плохо ошкуренная доска, на которой неведомый резчик не потрудился даже наметить рот, двумя грубыми линиями обозначил нос и залил чернотой овальные провалы глаз. Казалось, Смотритель видел окружающих насквозь и мог сделать с ними что заблагорассудится, не прилагая к тому усилий.

При этом никто из новых знакомых Евы, даже работавших здесь всю жизнь и буквально выросших в этих стенах, толком не знал возможностей и природы Смотрителя. Он отвечал за университет в самой материальной и приземлённой его части, за старый белокаменный кремль и построенные век назад корпуса, но как он это делал — оставалось неразгаданной тайной. Легенд ходило множество, и Еве, которая впервые приехала сюда меньше недели назад, успели рассказать с десяток, но ни одну из них до сих пор никто не подтвердил. А если кто-то знал истину, делиться ею не спешил.

Нет, адмирал гораздо лучше этого существа. Вдруг ей повезёт больше, чем Ольге, и Дрянин окажется настроен на общение? И даже если откажется от разговора, вряд ли сделает это грубо и оскорбительно, а провал фанта не грозил ничем ужасным, только штрафным бокалом вина и пропуском трёх следующих розыгрышей. Они не соревновались, а отдыхали и получали удовольствие, и отсутствие неприемлемого и опасного было одним из основных условий при написании фантов.

Через несколько мгновений Ева, напутствуемая подначками и нарочито завистливыми вздохами коллег, не спеша, но решительно направилась к цели, тем более собеседник высокого гостя удачно отошёл, чтобы наполнить себе бокал.

— Как вам вечер, господин адмирал? — заговорила женщина, приблизившись.

— Сейчас интереснее, чем минуту назад. — Дрянин чуть склонил голову и ответил вежливой улыбкой. Без стеснения и не скрываясь, он огладил откровенно оценивающим взглядом изгибы женской фигуры, облитой тяжёлым зелёным атласом, — снизу вверх, по талии и неглубокому декольте, по бретельке к игривому локону и немного нервозно теребящим его пальцам — и, наконец, поднялся к лицу. Увиденным мужчина явно остался доволен, потому что продолжил: — Ваш жребий пал на меня, прекрасная незнакомка?

— Вы проницательны, — улыбнулась она в ответ, не сомневаясь, что получилось достаточно ослепительно. — Меня зовут Ева, господин адмирал.

— В таком случае для вас — Серафим. — Поклон у него вышел отточенно-изящным, ладонь была крупной и твёрдой, а губы, коснувшиеся костяшек пальцев, — мягкими и горячими.

Он задержал её руку в своей дольше положенного и выпустил только после того, как незаметно и будто невзначай приласкал основание ладони кончиками пальцев, не спуская при этом внимательного взгляда с лица новой знакомой. Приятное ощущение отозвалось лёгкой волной мурашек, прокатившейся по внутренней стороне руки от запястья к локтю.

— Какое необычное имя, — искренне заметила Ева. — Очень редкое. Но… вам подходит.

С него действительно можно было писать ангела, уж слишком хорош, но только падшего: из светлого образа выбивались взгляд и повадки. Со стороны посмотришь — само хладнокровие, а рядом с ним женщина вдруг ощутила себя дичью, на которую открыт сезон охоты. Ничего, кроме единственного лёгкого прикосновения, Серафим себе не позволил, смотрел в лицо, но веяло от него чем-то этаким, необъяснимо-манящим. Так и хотелось сказать — порочным.

Похоже, Ольге просто не повезло оказаться не в его вкусе.

Или повезло?..

— Обладательниц вашего я тоже до сих пор не встречал. Очень красивое, — вернул немудрёный комплимент адмирал и спросил вполне дружелюбно: — Что именно выпало на мою долю? Танец?

— Нет, но я бы от него не отказалась, — безмятежно улыбнулась Ева.

Намёк оказался более чем прозрачным, а мужчина — настроенным его понять. Он протянул руку.

— В таком случае позвольте вас пригласить.

Ева уверенно вложила пальцы в сильную ладонь и позволила увлечь себя в дальний конец зала, наполненный музыкой и движением и отделённый от остального пространства пеленой чар, приглушавших звуки и позволявших желающим отдыхать, не споря с музыкальными колонками.

Гражданский государственный обоесторонний университет не входил в десятку самых больших в стране, но всё же принимал в год несколько сотен студентов, так что и преподавательский состав насчитывал около трёхсот специалистов. На сегодняшний вечер пришли не все, так что большая парадная зала, где в древние времена князь принимал гостей, позволила присутствующим разместиться вольготно.

Ева не слишком хорошо умела танцевать и, пока они дошли до полога, успела заволноваться, прислушиваясь к музыке. И зачем она заговорила об этом танце? Ещё не хватало оттоптать ему ботинки в своей неуклюжести! Но когда прежняя мелодия сменилась медленными тактами кружели, под которые они и шагнули за полог, Калинина немного успокоилась. Этот простой потомок вальса и выдумали-то для того, чтобы танцевать его без особенной подготовки, и все немногочисленные простые шаги Ева знала.

А потом её повёл адмирал, и стало понятно, что все тревоги были пусты и напрасны. Потому что танцевал он столь же безупречно, как выглядел, и даже ещё лучше, и с таким партнёром можно вообще ничего не уметь, лишь позволить себе расслабиться и суметь довериться чужой воле.

Ладонь женщины — в крепкой надёжной руке, вторая — на плече, на плотной и мягкой ткани кителя, под которой статный, сильный и уверенный мужчина. Его вторая рука — на её талии, ни на сантиметр ниже, и расстояние между телами танцоров точно выверенное — кажется, Серафим даже не задумывался о том, каким его стоит выдерживать. Ни малейшего намёка на непристойность или пошлость, но…

Вежливая и сдержанная близость этого мужчины волновала сильнее, чем у иного — откровенные объятья и поцелуи. Рядом с адмиралом сердце колотилось излишне торопливо, невидимые волоски на шее вставали дыбом, а в груди словно надулся небольшой холодный шарик, мешавший нормально дышать. Тонкие, но красиво очерченные губы мужчины манили, и Ева едва могла отвести от них взгляд.

Аура силы? Животный магнетизм? Обещание во взгляде грозовых тёмно-серых глаз? Не понять и не выразить словами, но Ева точно не сталкивалась с таким раньше и сейчас не могла удержаться, чтобы не попытаться поймать это ощущение, удержать подольше и разобраться в нём. Проклятое любопытство.

— Итак, ваш фант — не танец, — заговорил адмирал через несколько секунд, когда приноровился к ритму и партнёрше, а та окончательно доверилась его рукам. Музыка играла громко, но не настолько, чтобы мешать говорить, находясь так близко друг к другу, а неспешные вращения, из которых состояла кружель, особенно располагали к этому.

— Увы, нет. Вы любите танцевать? — Ева сумела сглотнуть ком в горле и заговорить с положенной непринуждённостью.

— Иногда и другие танцы. — Серафим улыбнулся каким-то своим мыслям. Намёк был слишком многогранным, чтобы растолковать однозначно, и Ева предпочла его не заметить. — А вы?

— До сих пор думала, что не слишком люблю. Наверное, мне не везло с партнёрами. Вы так уверенно ведёте…

— Богатый опыт, хотя я давно не практиковался. Не попадалось подходящей партнёрши. Кто бы мог подумать, что я встречу её здесь, — добавил адмирал с лёгкой задумчивостью.

— Вы мне льстите, я плохо танцую, — справедливости ради возразила Ева.

— А я и не говорил о хорошей танцовщице. Только о подходящей партнёрше. — Улыбка вышла лукаво-хищной, и даже показалось странным, что после он не облизнулся.

— И в чём разница?

— О, это просто. Танцовщица хорошо танцует сама, партнёрша — позволяет себя вести, они не всегда сочетаются в одной женщине, — с видимой охотой пояснил он. — И лучше второе без первого, чем наоборот.

Шарик в груди неприятно царапнул Еву вдруг отросшими колючками, но это ощущение она задавила, даже не пытаясь разобраться. Они просто обсуждают танцы, и в этом своём утверждении он не сказал ничего нового, не нужно искать подтекст и другие смыслы, как бы ни хотелось. Тем более сейчас отдаваться на волю партнёра было приятно. Сильная ладонь придерживала и горячила спину сквозь ткань платья; случайные прикосновения, жёсткие шнуры аксельбанта под ладонью, близость сильного мужского тела… запах.

У него был странный, непривычный и очень слабый парфюм, так что приходилось — и хотелось — принюхиваться. Больше всего запах напоминал осенний лес после дождя — что-то холодное, прелое, горьковатое. Но приятное, волнующее и вызывающее в душе неопределённое смутное шевеление. Была в этом запахе какая-то тревожная, пронзительная нота…

Ева решительно отмахнулась от этих мыслей, как и от прочих опасений, и предпочла просто насладиться танцем, которому хотелось отдаться полностью и даже прикрыть глаза, чтобы ничто не отвлекало от музыки и партнёра. И когда зазвучали последние такты популярной мелодии, Калинина испытала неожиданно острое сожаление.

— Ах да, фант! Мне выпало поцеловать вас, Серафим, — заговорила она, когда мужчина снова уверенно вёл её, только на этот раз — прочь от танцующих. — Надеюсь, это никак не оскорбит вас?

— Меня оскорбляет предположение, будто подобное может оскорбить, — весело заверил он и остановился, миновав чародейскую завесу. — Выполняйте ваше задание.

Он слегка склонился, чтобы женщине было удобнее. Улыбался в этот раз широко, с предвкушением, и следил за ней неотрывно и внимательно, словно кот за мышью.

Ева встряхнулась, отгоняя это ощущение. Немного приподнявшись на носочках, поцеловала мужчину в уголок губ, возле завлекательной ямочки, которая появлялась на его левой щеке от широкой улыбки.

— А вот теперь я чувствую себя обманутым, — рассеянно заметил адмирал, выпрямившись.

— Не понимаю, о чём вы, — безмятежно улыбнулась Ева. — Спасибо за танец и помощь в исполнении фанта. Хорошего отдыха!

Она вежливо склонила голову и решительно направилась в угол к коллегам, отчётливо ощущая между лопатками внимательный взгляд. Понимала, что это отступление больше походило на бегство, но, прежде чем продолжать общение с этим мужчиной, стоило прийти в себя и успокоить ощущения, которые разбередило короткое знакомство.

Определённо, адмирал был чертовски хорош. Слишком хорош, чтобы сближаться с ним сильнее. У Евы были совсем другие планы на сегодняшний вечер, включавшие в себя спокойный сон перед завтрашним насыщенным днём, когда начнут прибывать студенты, и совершенно точно не включавшие этого блондина. И дело не в попытках сохранить высокий моральный облик или неготовности к приятному приключению, такие мелочи не могли смутить Еву. Приключение обещало быть очень приятным, а адмирала хотелось поцеловать по-настоящему и позволить его рукам не только благопристойно придерживать её талию в танце. Слишком хотелось. Необъяснимая тяга к нему смущала и беспокоила, потому что прежде ничего подобного не случалось, и Калинина подумала, что лучше держаться от чрезмерно привлекательного мужчины подальше. Кто знает, какими силами и талантами он обладает и чем это может грозить!

В игру Ева вернулась с триумфом, и на пару минут та остановилась, пока женщины удовлетворяли любопытство. Вдаваться в подробности Калинина не стала, но намеренно сделала акцент на холодности адмирала и его пронзительном взгляде, под которым едва не отступила. Прониклись остальные или нет, она сказать не могла, но вскоре участницы потеряли к Дрянину интерес и переключились на других присутствующих.

Вот только саму Еву мысли об этом мужчине не отпускали, и хотя она умела себя контролировать и не искала его взглядом, но продолжала ощущать беспокойство и зуд любопытства. Желание встретиться вновь и познакомиться ближе никуда не пропало.

Игра продолжалась, простая и необременительная. После разговора с адмиралом впечатлить Еву мог разве что поцелуй со Смотрителем, но его побаивались даже те, кто работал здесь долго, и в заданиях его писали очень редко, а подобного тем более не требовали. На втором из последующих фантов, который требовал поймать первого попавшегося мужчину и отправить его к столам с закусками за пирожными для всех, Ева окончательно поняла, что игра ей наскучила, и смирилась, что выкинуть из головы случайного знакомого не выйдет. И сдалась своему любопытству.

— Оля, неужели даже ты не знаешь, почему в этот раз почётным гостем прислали именно адмирала Дрянина? Мне кажется, ты вообще всё обо всех знаешь, — не выдержала и заговорила Калинина, когда игра в очередной раз прервалась: одна из участниц отправилась выполнять своё задание.

— Я же говорила, нет, — легкомысленно отмахнулась та. — Я хорошо ориентируюсь в ГГОУ, потому что это без малого мой дом, а посторонние — на то и посторонние. Но вообще, от кого-то я буквально только что слышала, что он из контрразведки.

— Господи, а контрразведка тут при чём⁈ — опешила Ева. — Каким краем она относится к нашему университету?

— Да тем же, что все остальные, талантливых выпускников расхватывают как горячие пирожки, — в сказанном прозвучала заслуженная гордость человека, приложившего к этому руку. — Ещё есть вариант, что он приехал разбираться с пропажами, но вряд ли, это и правда не дело контрразведки.

— Какими пропажами? — ещё больше удивилась Калинина.

— А ты не слышала, что ли? — удивилась Ольга. — У нас здесь постоянно исчезают студенты и постоянно кто-то пытается навести порядок.

— Постоянно?.. — опешила Ева. — То есть здесь считается нормальным, что они пропадают⁈ Нет, о таком меня не предупреждали.

— Я всё время забываю, что ты училась не здесь, — усмехнулась собеседница. — Университет — опасное место, а запреты — очень неэффективная штука. Старую заколоченную церковь видела? В ней постоянно какая-то чертовщина. В ней, а есть ещё Котёл, есть подземелья, Смотритель, наконец… Попытки влезть во всё это плохо заканчиваются, и не всегда можно предъявить тело. Родители жалуются в соответствующие инстанции, а те вынуждены реагировать.

— Сумасшедший дом, — пробормотала Ева, которой при найме ни о чём подобном не говорили, да и после никто не упоминал. — И почему их ищет контрразведка⁈

— Мало ли. — Ольга неопределённо повела округлыми плечами. — Остальные пробовали — не вышло… Ну что ты так на меня смотришь? Я и сама не верю, просто передала один из слухов. Да и какая разница, откуда он, если так хорош? Не понимаю, как ты можешь стоять тут с нами, когда он обратил на тебя внимание!

— Я же говорила…

— Ладно, сделаю вид, что поверила, — смилостивилась Томилина. — Хотя я прекрасно видела, как вы друг на друга смотрели.

— А почему нельзя навести здесь порядок? — Ева предпочла сменить тему, оставив в покое Дрянина. — Снести церковь, замуровать подземелья, осушить Котёл или хотя бы засыпать его…

— С Котлом всякое пытались сделать, не помогло, а остальное… можно подумать, это кого-то остановит. Только закрывать университет, но кто же нас закроет!

На этом разговор прервался, потому что получательница фанта вернулась с победой и пришла пора тянуть новый.

Котлом называли зловещего вида небольшое озеро почти идеально круглой формы, которое располагалось на территории старой крепости, в углу у двух стен. Чёрное и непрозрачное, оно казалось бездонным и очень впечатлило Калинину в первый визит в университет. Она с искренним облегчением увидела над ним защитный купол, но сейчас мера представлялась недостаточной.

С другой стороны, и Ольга тоже права. Легко говорить — «засыпать Котёл», а возможно ли это вообще?

Никто точно не знал, потому что живых свидетелей не осталось, но считалось, что именно с того места, где сейчас располагалось это странное тёмное озеро, в конце позапрошлого века пришла Великая Волна — или три Волны, учёные не имели общего мнения, что и как считать. Волна, навсегда изменившая человечество. Многие умерли, другие обрели невиданные доселе способности, третьи — утратили человеческий облик, явившись миру буквально воплощением героев старых сказок. Их так и называли — переродцы. Возникновение Волны и все её последствия чаще всего приписывали одному фанатичному оккультисту с фамилией Баранов. Сведения о нём были очень разрозненными, потому что наследие сгинуло вместе с ним и частью кремля, поэтому поминали его крайне осторожно.

В привычную действительность заглянула Та Сторона — чуждый мир, споры о природе и сути которого не утихали до сих пор. Заглянула — и осталась, отделённая тонкой гранью, через которую нередко просачивалось всякое.

Озеро, крепость, вообще всё это место исследовали, исследований было много, но Ева не нашла одной основной версии, каждый автор тянул одеяло на себя, и в большинстве учебников истории об этом моменте писали расплывчато: «Волна родилась на территории старого кремля на берегу реки Орлицы», и даже название Котёл было народным, неофициальным.

Но одно обстоятельство установили абсолютно точно: близость к Котлу благотворно влияла на потенциал и развитие определённой категории молодых чародеев — так очень скоро начали называть новоодарённых, следуя за теми же старыми сказками. Потому и родился этот университет, за без малого сотню лет своей истории успевший обрести репутацию лучшего места для обучения потусторонников, и гибель нескольких студентов в год не уменьшала конкурса, который приходилось преодолеть для поступления.

Ева, как и многие другие, интересовалась и Котлом, и его историей, и его присутствие стало одним из аргументов в пользу выбора ГГОУ. Но информацию о пропаже студентов умудрилась пропустить. Наверное, не там искала: она копалась в прошлом, а надо было заглянуть в настоящее.

Из болота совсем не праздничных мыслей о странностях места, в которое угодила, Калинину выдернула одна из девушек, стоявшая напротив: негромко окликнула по имени и, сделав «страшные глаза», кивнула куда-то в сторону. Ева растерянно обернулась — и уткнулась носом в золотое шитьё на отложном воротнике синего кителя.

— Это всего лишь я, не стоит так пугаться, — улыбнулся адмирал, придержав женщину за талию, когда та инстинктивно отшатнулась. Вроде бы дал опору и предотвратил падение, но одновременно лишил возможности незаметно отодвинуться. — Хорошего вечера, сударыни. — Он вежливо склонил голову, приветствуя участниц игры, а ладонь в это время продолжала жечь кожу сквозь мягкий шёлк, удерживая Еву на месте и словно отгораживая от остальных. — Говорят, рядом с крепостью есть замечательный парк. Составите компанию? Мне кажется, в зале стало душно.

Она честно подумала о том, чтобы отказаться, и пару секунд колебалась. Здравый смысл настаивал на выполнении принятого решения держаться от этого мужчины подальше, особенно если он действительно имеет отношение к контрразведке или любой другой подобной структуре. Но приятная тяжесть руки и волнующая близость мужского тела туманили мысли, а ощущение его силы, ауры и опасности горячило кровь.

Мысленно ругая собственное любопытство и азарт, подстегнувшие спровоцировать Дрянина на тот злополучный танец, Ева проговорила:

— С удовольствием, господин адмирал. Надеюсь, вы знаете, где находится этот парк?

— Найдём, — уголками губ улыбнулся он, выпустил её талию и предложил локоть.

Зал покидали молча, сопровождаемые горящими от любопытства взглядами.

— И куда дальше? — спросила Ева, когда они вышли на старую брусчатку под ночным небом.

Звёзд почти не было видно, их заглушали яркие огни фонарей и тусклое радужное мерцание защитного купола в стороне, закрывавшего Котёл. Снаружи оказалось достаточно людно, не одному Дрянину торжественный зал показался душным. Да и Ева на контрасте осознала, что свежего воздуха там, внутри, здорово не хватало.

— Я точно знаю, куда идти не нужно: в той стороне стена и парка быть не может. Попробуем поискать в другом направлении, — невозмутимо проговорил Серафим. Шёл он уверенно, но без спешки. — В крайнем случае пройдёмся здесь. Вам холодно? — спросил участливо, заметив, как зябко поёжилась спутница.

— Пока нет, — заверила она. — Контраст. Вы правы, внутри действительно стало душно. Но я польщена, что именно меня вы пригласили составить компанию. Чем обязана такой чести?

— Дышать свежим воздухом приятнее в обществе красивой женщины, чем одному или тем более в компании малознакомых мужчин, — усмехнулся он.

— Даже если женщина малознакомая?

— Особенно если женщина малознакомая! Можно заодно узнать о ней много нового. Например… Что вы преподаёте?

— Буду вести практику для телесников, кафедра уничтожения и изгнания, — немного расслабилась Ева, потому что разговор свернул в естественное и понятное русло, в котором не предвиделось скользких вопросов и опасных поворотов.

— Неожиданный выбор специализации, — заметил Серафим. — У вас есть опыт?

— Пять лет в патруле, — не задумываясь ответила она. — Увлекательно, но выматывает, захотелось взять перерыв на более спокойную работу. Да и от здешних старших коллег я надеюсь почерпнуть что-то новое.

Телесниками назывались те из потусторонников, кто специализировался на устранении опасных пришельцев, оказавшихся здесь случайно или по умыслу недобросовестных чародеев, и почти все они отправлялись служить в патруль, так что тема Еве была близка.

— Стремление к познанию — очень достойное качество. Приятно, когда красоте сопутствуют ум и любознательность, — похвалил адмирал.

— А вы? — вернула вопрос Ева. — Кто вы такой? Мундир морской, чин адмирала, но это мало о чём говорит, а других знаков различия я не вижу или просто не знаю…

— В последнее время я обычная береговая крыса, уж простите за грубоватый жаргон, — улыбнулся он. — Не думаю, что вам будет интересно выслушивать рассказы скучного снабженца.

Ева смерила его задумчивым взглядом и ничего на это не ответила, хотя не поверила ни слову.

— А что привело вас сюда?

— Надежда добыть пару хороших плетельщиков для одного из новых кораблей, — спокойно ответил он. — Выпускников мы упустили, а в военных учебных заведениях они расписаны с поступления, иногда и раньше. Хочется поговорить со старшим курсом, мне уже сказали, что там есть несколько толковых будущих чародеев.

За этой неспешной беседой они миновали основную территорию университета, огороженную стенами, и вышли на небольшую безымянную площадь, от которой начиналась главная и единственная дорога, связывающая ГГОУ с внешним миром. Серафим повёл свою спутницу направо, в просвет между старыми неохватными липами подъездной аллеи, по неширокой мощёной дорожке: парк начинался именно здесь. Фонарей стало меньше, они едва разбавляли ароматный сумрак августовской ночи.

Меньше стало и гуляющих, до парка добрались единицы. А когда Серафим уверенно — слишком уверенно для человека, который ни разу здесь не бывал, — свернул на совсем узкую тропинку, пару окутала живая ночная тишина, наполненная шелестом листвы и запахом влажной от росы травы.

— Вы заставляете меня нервничать, — заметила Ева, выплетая себе сумеречное зрение — простенькие универсальные чары, которые легко давались любому одарённому. Свет фонарей, видимых сквозь строй деревьев, сразу стал казаться ярче и обзавёлся тёплыми оранжевыми каёмками. — Зачем вы ведёте меня в самую тёмную и зловещую часть парка?

— Не самую, не преувеличивайте, — улыбнулся адмирал. — Просто я предпочитаю тишину и отсутствие посторонних глаз.

— Это… интересная привычка. Но я ещё больше заинтригована, чем обязана столь внимательному и пристальному интересу. Неужели только собственной внешности?

— Не только. Вам же зачем-то хотелось получить моё внимание, ну вот. Я весь ваш, — со смешком ответил он.

— Мне? — растерялась она.

— Ева, не держите меня за идиота. — Голос прозвучал спокойно и иронично, ситуация явно не раздражала, а забавляла Дрянина. — Вы забросили удочку и весьма ловко подсекли, а теперь делаете вид, что ничего такого не было и мне показалось?

— Вы не верите, что женщина может просто захотеть потанцевать с привлекательным мужчиной? — задумчиво проговорила она.

— Почему же, и такое бывает. Но я ни за что не поверю, что красивая женщина в таком платье может не сознавать собственной привлекательности и не уметь ею пользоваться.

— А что не так с платьем? — Ева искоса глянула на спутника.

— Прекрасное платье, — преувеличенно серьёзно заверил он. — Безупречно подобранное платье, которое очень вам идёт. Но богатый жизненный опыт подсказывает мне, что нижнего белья под ним нет.

— Ну почему же, немного есть. — Ева с деланым смущением опустила взгляд, а адмирал рассмеялся.

— И она будет утверждать, что всё получилось случайно!

Смех у него оказался приятный. Хрипловатый, искренний, заразительный, и он тоже задевал тугие струны внутри, которые с каждой минутой разговора натягивались сильнее.

— Скажем так, непроизвольно, — с виноватой улыбкой призналась она. — Вы красивый и загадочный мужчина, который оставался равнодушным к моим весьма привлекательным коллегам, и мне стало любопытно попытать счастья. Вы же неожиданно поддержали флирт, и я немного увлеклась. Как видите, никакой особенной интриги, просто стечение обстоятельств. К слову, в чём причина такой благосклонности?

— В отличие от тех ваших коллег, с которыми я успел познакомиться, вы в моём вкусе, — спокойно ответил Серафим и пояснил с убийственной откровенностью: — Люблю рыжих. Кроме того, у вас прекрасная фигура, природная грация и очень соблазнительные губы, так что этим своим недопоцелуем вы окончательно лишили меня покоя на вечер, — подытожил он иронично. — И теперь хотелось бы узнать, что вы планируете делать дальше.

— Кхм, — только и смогла с ходу ответить Ева, сражённая прямолинейностью собеседника, к которой оказалась не готова. Но короткой смущённой паузы хватило, чтобы собраться. — Кажется, у нас сложилась ситуация, когда рыбак отправился за маленьким окунем, но выудил сердитого крокодила, и есть серьёзное сомнение, кто на кого теперь охотится. — Серафим снова рассмеялся, оценив наглядную аналогию, а она подытожила: — Поэтому вынуждена с прискорбием сообщить, что никакого плана у меня нет. Могу только извиниться и пообещать больше так не делать.

— Оставим на самый крайний случай, а пока… для начала я бы хотел исправить одну несправедливость и, если угодно, получить долг.

— Какой? И что?.. — озадачилась Калинина, потому что в этот момент спутник остановился.

Но закончить вопрос не успела: адмирал ловко перехватил её за талию, развернул, привлекая к себе, и поцеловал. Конечно, совсем не так, как она целовала его в зале.

Следовало возмутиться и вывернуться из его рук, и вряд ли мужчина начал бы настаивать, но Ева просто не сумела не ответить его жадным, уверенным, настойчивым губам. Ответила, обняла за шею и едва сдержала стон, когда сильные ладони накрыли её ягодицы и тесно прижали к твёрдому мужскому телу.

Он целовал требовательно и умело, весьма откровенно давая понять, чего хочет и что намерен получить. Непременно сегодня и, может быть, даже прямо сейчас, в этом самом парке — к тому всё шло. И непременно дошло бы, если бы не раздавшийся совсем рядом нетрезвый голос, зовущий какого-то Колю и явно приближающийся по выбранной Серафимом дорожке.

Адмирал прервал поцелуй и выпустил женщину из охапки, позволяя ей оправить платье, сам одёрнул китель и, бросив взгляд в сторону приближающейся нетвёрдым шагом фигуры, проговорил:

— Продолжим, пожалуй, в другом месте.

— Лучше вернёмся в зал, — заявила Ева.

В ответ на это предложение выражение лица мужчины стало сложным. Он приподнял одну бровь, слегка нахмурил другую, губы скривились в полуусмешке, а в глазах одновременно плеснулись возмущение, веселье и восхищение. Глядя на него, Ева с трудом сдержала смех, но сказать что-то не успела.

— О! Люди! — заметил их пьяный. — Здрасьте… А вы пёсика не видели, нет? Маленький такой, белый… — проговорил он, щурясь в темноту.

— Не видели, — ровно ответил Серафим.

— Жаль… Ну да ещё, может, свидитесь скоро. Коля! Николай, твою собачью мать!.. — продолжая выкликать пса, незнакомец двинулся дальше по дорожке.

— Вернёмся в зал? — повторил адмирал, возобновляя прерванный разговор.

— Ты редко получаешь от женщин отказы, да? — улыбнулась Ева, невозмутимо подцепив его под локоть, и потянула в обратном направлении.

После такого поцелуя продолжать говорить ему «вы» показалось глупым, да и опасения отступили. Каким бы человеком ни был Дрянин, а силы воли его хватало на пятерых и сдержанности — тоже. Жизненный опыт подсказывал Еве, что большинство мужчин в подобной ситуации повело бы себя куда менее достойно.

— А, так вот каков план? — усмехнулся он и легко поддержал заданный неформальный тон. — Ты решила запомниться именно этим?

— Ты через неделю уедешь, а я не хочу портить репутацию в новом коллективе сразу после того, как устроилась на работу, — возразила она. — Танец и прогулка — это одно, а вот демонстративно уйти с малознакомым мужчиной с вечера…

— Справедливо, — рассеянно согласился он.

— Жаль, у меня ванная общая на двоих с соседкой, не могу пригласить тебя в гости. — Ева стрельнула в адмирала взглядом, а тот ответил ироничной, понимающей усмешкой.

— Зато я могу пригласить тебя, мне выделили комнату без соседей.

В зал они вернулись с той же степенной серьёзностью, с которой уходили. Ева, с одной стороны, сожалела, что продолжить начатое в парке не удалось: Дрянин целовался так, что отрываться от его губ было мучительно. Но с другой — именно поэтому и следовало прерваться, немного перевести дух, отвлечься и попытаться взять себя в руки, потому что она по-прежнему слишком остро реагировала на его близость, а это чревато проблемами.

Конечно, Ольга и остальные тут же насели на Еву с вопросами, и, конечно, она не стала отмалчиваться и дразнить коллег. Правды не сказала, навешала с три короба лапши о том, как было скучно и насколько зря она согласилась на эту прогулку, и вообще непонятно, что адмиралу было надо. Совесть её по этому поводу не мучила: если они будут считать, что Дрянин ей не понравился, будет меньше поводов для разговоров. Коллеги сначала возмущённо ахали, потом сочувствовали, а потом отвлеклись на другое, и Калинину оставили в покое. Только Томилина явно не поверила, но выразила это лишь взглядом и промолчала.

В какой момент из зала пропал Серафим, Ева не заметила — старалась не смотреть в его сторону. Это давалось трудно, никакие разговоры и развлечения не помогали отвлечься и успокоиться: чем больше проходило времени, тем сильнее её тянуло прочь, к мужчине, чей поцелуй до сих пор жёг губы. И это был дурной знак, очень дурной, но…

Если честно, она никогда не обладала развитой интуицией, поэтому к собственным предчувствиям относилась скептически, а кроме этого мутного ощущения, непонятно чем вызванного, поводов для беспокойства не было. Она уже успела убедиться, что Дрянин — достаточно порядочный человек. Мужчина, который способен с редким достоинством принять отказ в самый неподходящий момент, вряд ли пойдёт трепать языком о мимолётных победах, особенно когда непонятно, кто из них кого подцепил. Зато он целовался так, что сносило крышу, и даже сейчас, вспоминая этот момент, Ева не могла не фантазировать, как пройдёт встреча наедине.

А ещё он скоро уедет. Возможно даже, они вообще больше не встретятся, если приложить к этому немного усилий. Потом, завтра. И послезавтра. И… Чёрт побери, ей действительно это нужно! И всё равно скоро пришлось бы искать кого-то подходящего, а кто может быть лучше мужчины, к которому так тянет и который надолго здесь не задержится? Капля везения, и он даже ничего не поймёт и не заподозрит.

Выждав ещё немного, Ева распрощалась с коллегами, сославшись на усталость, пожелала им хорошего отдыха и направилась в гости.

Университет занимал территорию старой крепости и большей частью вписался в остатки её стен. Остатков было достаточно много, примерно две трети, причём сохранилась именно та часть, которую подковой огибала старица неширокой, но полноводной реки Орлицы. Та во время Волны по неведомой причине изменила русло, срезав петлю, и сейчас старица наполнялась только в паводок, и в эти моменты выстроенный на холме университет превращался в остров посреди широкого разлива. Куда делся последний кусок стены, история умалчивала: он пропал в то же время, но почему именно он и именно так — никто не знал. Может, и не пытался выяснить.

Жилые и учебные корпуса плотно уместились внутри подковы, один её рог упирался в густой, но достаточно молодой лиственный лес, на краю слегка «причёсанный» и превращённый в парк, второй — венчался стадионом, несколькими тренировочными площадками и теплицами, посередине втиснулось ещё несколько зданий, а дальше высокий берег обрывался в Орлицу, на дальнюю сторону которой, в большой мир, вёл единственный мост.

От старого белокаменного кремля, кроме стены, осталось три здания. Двухэтажная Княжеская палата умещала в себе две столовых, одна из которых по необходимости и прямо сейчас выполняла функции торжественного зала, несколько больших лекториев, библиотеку и часть администрации университета. В бывшей больнице четыре просторных этажа делили лазарет, факультет природников, который был здесь небольшим, представленным только сильным лекарским направлением и скромным ведьминским, и несколько общих кафедр — химики, физики, историки.

Закрытая и заколоченная церковь, третье и последнее строение, выглядела откровенно чуждой и никак не использовалась. Регулярный косметический ремонт не мог облагородить её, а уподоблял дряхлой, но молодящейся кокетке, злоупотреблявшей краской на лице. Службы здесь прекратились сразу после Волны и больше не возобновлялись, а снести здание почему-то до сих пор не собрались.

Оба преподавательских общежития располагались в самой безлюдной и спокойной части территории, между стеной и княжескими палатами. И сейчас возле них было особенно тихо — кто спал, тот делал это уже давно, а гулять и развлекаться желающие предпочитали в других местах, на всю катушку пользуясь последней возможностью расслабиться перед учебным полугодием. Калинину поселили в дальнем из зданий, по соседству с одинокой пожилой учительницей истории, на втором этаже с угнетающим видом на стену, а адмиралу выделили комнату на первом в ближайшем.

Ева пару мгновений помешкала перед дверью в здание, колеблясь и прислушиваясь. Вдруг её кто-нибудь заметит? Она скажет, что ошиблась корпусом — они выглядели одинаково, а она здесь недавно, поверят, и это будет прекрасный повод решить терзающее противоречие в сторону разумного выбора и уйти к себе. Но помешать оказалось некому, и женщина двинулась навстречу неожиданному желанному приключению.

Дрянин открыл дверь на стук не сразу, но достаточно быстро, Ева не успела возмутиться и опять задуматься, а так ли ей нужно это приключение именно с ним и прямо сейчас. А уж когда мужчина появился на пороге, последний вопрос потерял смысл, едва родившись. Конечно нужно, что за глупости!

Всё же адмирал был чертовски, возмутительно, неприлично хорош! Гостью он встретил босым, одетым в одни только тёмно-синие брюки со стрелками, которые тоже очень ему шли — и цветом, и фасоном. На шее висел бронзовый крестик на простой тяжёлой цепочке — тёмный, старый, с прозеленью. Под светлой кожей перекатывались мускулы, буквально гипнотизируя каждым простым движением. Разворот плеч, сильные руки, рельефный пресс и широкая грудь…

Ева в первый момент застыла на пороге, разглядывая временного хозяина комнаты, а тот усмехнулся, одной рукой молча обхватил её за талию и потянул внутрь, чтобы закрыть дверь. А потом уже и не выпустил, прижал к себе и жадно поцеловал.

Она угадала: Серафим оказался отличным любовником. Напористый и уверенный, властный и грубоватый — но ровно в той мере, чтобы необходимость подчиняться его желаниям и его силе не оскорбляла, а оставалась доставляющей удовольствие игрой и возбуждала ещё больше. И Ева окончательно забыла все сомнения, полностью отдавшись ощущениям и воле потрясающего мужчины, с которым её столкнула случайность.

А ещё он оказался жаден до ласк и поразительно неутомим. Об этом тоже некогда было задуматься, но глубокой ночью или, скорее, уже под утро, Калинина если не впервые в жизни, то впервые за очень долгое время ощущала себя удовлетворённой чуть больше, чем полностью. Переполняли энергия и жажда свершений, и остаток ночи она точно не собиралась посвящать сну.

Ева выскользнула из-под руки мужчины, который подгрёб её поближе и, кажется, задремал. Но это именно казалось, потому что Серафим, который в какой-то момент предложил называть его Сефом для краткости, проговорил, не открывая глаз:

— Куда ты?

— В ванную, — шёпотом отозвалась Ева. Голос звучал хрипловато после всего того, что происходило в этой комнате, но тем самым скрадывал лёгкую тревогу и напряжение, которые женщина испытывала.

Он не спал. Почему?.. Но развивать эту мысль не было смысла, Дрянин не стал требовать развёрнутого ответа и удерживать её и, кажется, в этот раз на самом деле задремал.

Ева бесшумно подобрала свою одежду, благо её было совсем немного, и ушла в ванную комнату приводить себя в порядок. Просто так, без подручных средств, это оказалось трудно — губы припухли, глаза лихорадочно блестели, да и весь вид буквально кричал о том, чем женщина занималась всю ночь, а от причёски и вовсе остались только воспоминания, частью рассыпанные по полу комнаты: куда разлетелись шпильки, Ева понятия не имела. Но оставалась надежда, что удастся пробраться в свою комнату незамеченной — в половине пятого утра вряд ли окажется много гуляющих.

Расчёски у адмирала, конечно, не нашлось, пришлось разбирать спутанные волосы пальцами, зато принять душ и смыть остатки косметики ничто не помешало. Плескалась она около получаса — за это время хозяин комнаты уже точно должен был уснуть, крепко и надолго.

В комнату она вышла, тихо ступая босыми ногами. Серафим не шевелился. Ева, подобрав обувь, бесшумно скользнула к выходу… и вздрогнула, услышав совершенно спокойный и ни капли не сонный голос мужчины, тоже хрипловатый и обзаведшийся странными, непривычными нотками — низкими, холодными.

— Далеко собралась? Мы ещё не закончили.

— Я решила, что пора… — проговорила она, оборачиваясь, и с шумным испуганным вздохом отпрянула к стене, мимо которой кралась.

Сидевший на постели мужчина этот манёвр заметил, вопросительно вскинул брови и опустил взгляд на свои руки. Покрутил их перед собой, поскрёб когтем по когтю.

— Хм. Неловко получилось, — проговорил невозмутимо, с лёгкой ехидцей, поднялся на колени и принялся что-то искать в складках одеяла и сбитой простыни. — Вечно с этими цепочками проблемы, что ты будешь делать… Стоять, я сказал, — бросил через плечо Еве, которая пыталась, пока он занят, закончить манёвр и добраться до двери.

И тут она уже не сдержала испуганного вскрика, потому что путь к отступлению перекрыла… тварь. Ева рефлекторно швырнула в неё атакующими чарами, но комок силы пролетел сквозь существо, не причинив ни малейшего вреда, и расплескался безобразной, медленно тающей кляксой по полу, а тварь только облизнулась, не обратив на это внимания. А Калинина запоздало сообразила, что это не было потусторонним существом: всё же она с ними долго работала, насмотрелась. А вот чем было, не рискнула бы даже предположить.

Оба существа. Включая то, которое сейчас искало что-то в постели, на которой час назад…

Ева судорожно вздохнула от осознания, что вот с этим она целовалась и не только, но с места благоразумно не сдвинулась: четвероногая тварь очень выразительно и внушительно скалилась, хотя и не нападала. Не стала нападать и Калинина: кто знает, на что способно это нечто! А проверять на собственной шкуре остроту зубов и материальность невесть откуда взявшегося чудовища не хотелось. Но на всякий случай она отступила на шаг назад, поближе к стоящему стулу: какое-никакое оружие, не босоножками же швыряться.

— Ага, — тем временем удовлетворённо сообщил Серафим, сжав что-то в кулаке.

Калинина с трудом оторвала взгляд от зубов чудовища — и увидела того самого адмирала, с которым познакомилась вчера. Он невозмутимо поднялся с постели, подкинул что-то в руке, на миг опять продемонстрировав то, что было… очевидно, под маской?

С тихим стуком на письменный стол упал замеченный вчера крестик, и вместо невероятно красивого мужчины окончательно появилось… Оно.

Нет, это тоже было по-своему красиво, что Ева сумела признать, когда переварила первое впечатление. Гладкая серая кожа обтягивала сильное, грациозное, неуловимо другое тело. Мышцы проступили отчётливей и словно немного изменились: она не настолько хорошо знала анатомию, но ощущалась в этом теле инаковость. Сложение, пропорции остались прежними, но детали…

Изменение тела и цвета кожи не так беспокоили бы, даже с учётом появившихся острых треугольных когтей и непонятного геометрического узора на груди, если бы не лицо. Глаза. Особенно глаза, которых больше не было. Два провала, заполненных светящейся ядовито-зелёной дымкой или медленным пламенем, Ева затруднялась подобрать правильное определение. От этих провалов по коже разбегались тёмные прожилки — словно трещины в камне.

Четвероногая тварь походила на него не только точно такими же глазами, но и хищной грацией, и неуловимой инаковостью. Короткая лоснящаяся чёрная шерсть покрывала мускулистое тяжёлое тело размером с крупную собаку, на собаку оно и походило — или на большую кошку, — если не считать длинной пасти, усаженной неестественно крупными острыми зубами. От этих зубов и едко-зелёного пламени в глазах было очень трудно отвести взгляд.

Адмирал подобрал одежду, надел бельё и брюки, молча и не глядя в сторону женщины, отчего она ещё больше нервничала, не понимая ни его поведения, ни его целей, ни… что он вообще такое.

— Кто ты такой и что тебе от меня надо? — спросила напряжённо, не выдержав тишины.

Дрянин обернулся, смерил Еву взглядом — во всяком случае, очень походило на это, что-то он этими своими полыхающими провалами всё-таки видел, — и лениво усмехнулся.

— Мы же вчера познакомились. Ничего не изменилось — ни я, ни моё звание, ни… остальное.

— Вчерашний ты нравился мне больше, — поморщилась Ева, окончательно беря себя в руки.

Да, он жутковатое непонятно что. Да, ей не по себе, что ночь она провела… вот с этим самым, пусть и в маскировке. Но он не проявляет агрессии и не причиняет вреда, значит, зачем-то она ему нужна, притом не в виде трупа. Подумаешь, переспала с переродцем неведомой природы! Зато о нежелательных последствиях непредохранения можно не думать, общее потомство у них с людьми невозможно.

— Да, мне тоже, — усмехнулся Серафим. — Но это довольно утомительно, — он слегка поморщился, поднял крест за цепочку, задумчиво посмотрел на него и бросил обратно. — Иногда надо снимать маски.

Он опустился на корточки возле лежащей на полу сумки, зарылся в неё. Ева тоскливо покосилась на дверь. Чёрная тварь перестала скалиться и села, по-кошачьи обвив лапы длинным голым хвостом, но под взглядом женщины выразительно облизала морду — от глаза до глаза — длинным розовым языком.

— Ага, вот и он. Как чуял — пригодится. Всегда пригождается, что ты будешь делать! — Он выпрямился, держа в руке браслет из тёмного металла. — Руку.

— Что это? — напряжённо спросила Ева, нервно спрятав ладони за спину.

— Ограничивающий браслет. Намордник. Маячок. Тебе какой вариант больше нравится? — Дрянин откровенно насмехался над случайной любовницей и её тревогой.

— Я это не надену, — похолодела она. — Я… мне надо вести практику! Я не могу… Я пожалуюсь ректору! Ты не имеешь права! Когда он узнает, что ты за тварь, он… — женщина осеклась, потому что его ухмылка становилась шире с каждым словом. Всё более довольной и всё более пугающей, потому что верхняя часть лица оставалась неподвижной, зато обнажились клыки пусть и уступавшие арсеналу четвероногой твари, но всё равно внушавшие опасения, а зелёное пламя в глазницах продолжало клубиться столь же лениво, медленно и равнодушно.

— Всё сказала? — участливо-издевательским тоном уточнил Серафим, когда она запнулась.

— Я расскажу, кто ты такой, и…

— И сдохнешь, — оборвал он. — Потому что за государственную измену у нас полагается казнь.

— Что⁈ — искренне опешила она.

— Разглашение некоторых государственных тайн приравнивается к измене, — спокойно пояснил адмирал.

— А честь офицера для тебя тоже пустой звук, если ты пытаешься… Видимо, да. — Ева раздражённо поморщилась. На этих словах он рассмеялся, как над хорошей шуткой, и она пожалела, что вообще об этом вспомнила.

— К твоему счастью, я умею с ней договариваться, — заверил он и приблизился вплотную. Достаточно мягко, но крепко подцепил за подбородок, удерживая лицо, и проговорил интимно, в губы: — Долг офицера велит не трахать тебя, а свернуть шею. Я же, как видишь, предлагаю выбор. — Новая усмешка, и он выпрямился, выпустив её лицо. — Не волнуйся, дар потусторонницы он не затронет… если он у тебя действительно есть.

— И зачем тебе это? — нахмурилась Ева.

— Мне нужно как-то расслабляться, — он пожал плечами. — Секс — хороший вариант, и ты подходишь идеально.

— Интересно чем, — пробормотала она раздосадованно.

— Отсутствием похмелья. — Серафим ухмыльнулся. — Уж ты должна меня понять. Гораздо приятнее, когда женщина после секса бодра и полна сил или хотя бы утомлена и довольна, а не мучается добрые сутки от тошноты и головной боли. Ну так что? Браслет или мы идём к ректору?

Вблизи стало понятно, что глаза у него и впрямь были, зелёное пламя клубилось в полупрозрачных сферах, частью выплёскиваясь наружу сквозь их поверхность. И тёмные узоры оказались не рисунками, они действительно выглядели трещинами на коже. А вот черты почти не изменились, и по всему выходило — маска не так уж сильно отличалась от его настоящего лица.

Ева молча протянула руку. Браслет выглядел достаточно изящно и совсем не походил на кандалы, функцию которых мог и должен был выполнять — вещица обманчивой несерьёзности. Ева плохо разбиралась в артефактах, но не сомневалась, что снять его не получится. Незамкнутый овал аккуратно сел по руке и казался украшением.

Она замерла, когда прохладный металл коснулся кожи, прислушалась к ощущениям… И не почувствовала ничего нового. Вскинула ладонь, выплетая атакующий крест — простые чары против бестелесных гостей с Той Стороны, и тот получился обычным, без запинок и отклонений.

— Надо же, у тебя и правда есть дар, — с заметным удивлением в голосе констатировал Серафим, явно не заметивший предыдущего удара по чёрной зубастой твари, взял ладонь случайной любовницы в свою и собрал пальцы в кулак, вынуждая сбросить чары. — Интересный симбиоз.

— Не понимаю, о чём ты.

— Ну да, а браслет надела только потому, что секс понравился, — паскудно осклабился он, не спеша отходить. Так и стоял вплотную — лишь мягко касаясь руки, но подавляя и заставляя нервничать.

— Понравился, — спокойно согласилась Калинина, потому что отрицать очевидное глупо. — Но я бы предпочла более традиционный финал.

— Это мой труп, что ли? — рассмеялся он.

— Просто упадок сил! — резко вскинулась она. — Я никого не убивала. Никогда!

Серафим несколько мгновений нависал над ней, но Ева не отвела взгляда, даже несмотря на то, что без каблуков она стала в сравнении с ним ещё ниже, в упор его лицо нервировало гораздо сильнее, чем издалека, а смотреть в зелёное пламя было неприятно и почти больно глазам. Потом он усмехнулся и, опять обхватив ладонью её лицо, медленно провёл языком по сомкнутым губам. Облизнулся. Язык у него тоже был немного другим — узким и как будто более длинным. Ещё мгновение поколебался, раздумывая, и поцеловал.

Ева не стала возражать, только закрыла глаза, позволив себе нырнуть в ощущения и отвлечься от всего остального.

Она не лгала. И пусть думает что хочет.

Как бы Дрянин себя ни вёл, но целовал так, как прежде: сладко и уверенно, не принуждая, а увлекая и туманя разум. Но поцелуй вскоре прервала пронзительная трель смутно знакомой мелодии. Ева растерялась, а вот адмирал сообразил сразу, шагнул, тихо ругнувшись, к висящему на спинке стула кителю, принялся искать карманы, и до Калининой наконец дошло: у него звонил наладонник. Здесь, где не было сети, и их всех отдельно об этом предупреждали!

Серафим вновь ругнулся, надел китель на голое тело и вот тогда уже попал в карман и достал надрывающийся аппарат.

— Ты не вовремя, — вместо приветствия буркнул Серафим и усмехнулся, бросив взгляд на Еву: — Ну да, почти с бабы. Что хотел? — Некоторое время он молча слушал, и Ева поймала себя на том, что любопытно навострила уши. Встряхнулась, мысленно ругнулась и принялась застёгивать босоножки. — Почему я не удивлён, — устало вздохнул наконец. — Значит, буду выкручиваться. Я понял. Ты сам только что про бабу спросил, как думаешь? Да, чёрт тебя дери! Отдохнёшь с вами… Ладно, разберусь. Я разберусь, сказал же! Иди ты… — закончив разговор матерным посылом, Серафим бросил наладонник обратно в карман и раздражённо пробормотал себе под нос, пялясь в пространство перед собой с таким видом, словно забыл о существовании гостьи: — Когда я уже сдохну окончательно?

— И всё-таки кто ты? — спросила Ева через десяток секунд, нарушая повисшую нервную тишину. — Демон?

Серафим передёрнул плечами и странно двинул головой, разминая шею, обернулся к женщине. Снова смерил её взглядом и, оскалив в подобии улыбки острые белые зубы, проговорил:

— Нет, детка. Всего лишь покойник. — Но задать новый вопрос не позволил, продолжил: — Пока можешь идти. Я позову, когда понадобишься. Мурка, брысь, — взгляд переместился на тварь, всё ещё перегораживающую проход. Та опять облизнулась на гостью, стриганув в сторону адмирала округлыми львиными ушами, но больше никак не отреагировала. — Брысь, я сказал! Обе! — тихо рыкнул он.

Тварь отскочила назад и исчезла, словно была галлюцинацией. Ева бросила на него злой взгляд.

— Всё-таки ты сволочь.

— Дрянь. Мне так привычнее, — осклабился он. — Иди, пока я не передумал. Или ты больше не волнуешься о собственной репутации?

Сказать ему хотелось ещё очень многое, почти всё — непечатными выражениями, но Ева сдержалась и молча вышла, даже не хлопнула за собой дверью.

Она не могла бы объяснить даже самой себе, почему именно сейчас беспрекословно подчинилась. Здравый смысл подсказывал, что с этим странным адмиралом лучше быть осторожной, но почему она не попыталась прояснить хоть что-то и получить ответы хотя бы на один из клубившихся в голове вопросов — и сама не понимала. Сквозило что-то такое в голосе, в интонациях, во взгляде, что недвусмысленно сигнализировало: если сейчас не подчиниться, будет очень плохо. Ещё хуже, чем до того.

Небо на востоке уже посветлело, обещая скорый рассвет, и на территории университета было пустынно, светло-серо и тихо. Пахло сыростью и близкой осенью. Перекликались птицы, слышался отдалённый, едва слышный гул — то ли где-то завывал ветер, то ли железная дорога в городе, то ли звенело у Евы в голове.

Спеша, она добралась до следующего общежития, тихо прошла по коридору, стараясь не цокать каблуками. Тенью прокралась в свою комнату — соседка была туговата на ухо, но всё равно не хотелось её будить. Заперев дверь, Ева буквально рухнула на стул у письменного стола. Потом сложила на столе руки и уронила на них голову, прикрыв глаза. Надо было распутать сумбур в мыслях, расчесаться и приготовиться к новому дню, но она никак не могла заставить себя собраться воедино и пошевелиться.

С минуту так посидев, всё же встряхнулась и взялась за щётку для волос: начинать стоило с простого. Несмотря на попытки уберечь их в душе, некоторые пряди намокли и оттого распутывались ещё более неохотно, чем обычно, но это механическое действие немного успокаивало и не мешало думать. Если бы ещё браслет перед лицом не отвлекал…

Красивый. Наверное, серебряный. Смешение техник — скань и гравировка, несколько дымчато-серых прозрачных камней — наверное, обыкновенный кварц. Рядом с простым витым браслетом-пропуском он смотрелся удивительно органично. Она вполне могла бы выбрать такое украшение самостоятельно и носить с удовольствием… Если бы могла его снять. Ева вновь прислушалась к ощущениям, но никаких неудобств, кроме психологических, кандалы пока не доставляли.

Внутри царили раздрай и сумятица, причиной которых был один-единственный человек. Вернее, нечеловек, но это детали.

Вчера адмирал Дрянин выглядел и вёл себя идеально, но она уже поняла, что это была выверенная, привычная маска, с которой можно попрощаться. Лишнее напоминание о том, что в природе не существует ничего идеального, и чем прекрасней наружность, тем более жуткое можно найти внутри. И если с маской адмирала было нетрудно, то как вести себя с ним настоящим — непонятно.

Точнее, отчётливо она понимала одно: с ним нельзя вступать в прямое противостояние. Слишком разные весовые категории и слишком разные ставки: у неё на кону не только планы, но и жизнь, а он… А он вообще ничем не рискует, с его-то положением и связями. Вряд ли он незаконно присвоил этот мундир и вряд ли пробрался сюда обманом. Разве что про собственную природу блефовал, но у Евы не получалось до конца убедить в этом даже саму себя, и уж тем более не стоило на это всерьёз рассчитывать.

Но мести хотелось. За омерзительную «детку», за браслет, за вот это пренебрежение — во взгляде, в голосе, в нём всём целиком. Не крови, нет; за унижение — равная плата унижением, вот только она пока не могла придумать, что и как его может оскорбить, да ещё таким образом, чтобы подозрение не пало на неё и адмирал не разозлился. Злить его не стоило.

А ещё хотелось знаний. Что он такое? Почему она сейчас полна сил — во всех смыслах, — но и он не слёг с энергетическим истощением после того, как несколько часов…

Ева глубоко вздохнула и принялась скручивать волосы в тугой узел, благо шпильки, оставленные у адмирала, не были последними. Но это не значило, что она не попытается их вернуть, ему-то точно без надобности.

Вот эти «несколько часов» тоже были проблемой. Потому что, поберите черти эту скотину, а сделать женщине приятно он умел, и не один раз, и в разных позах, поэтому Ева не особенно-то и возражала против развлечения его таким образом. И то, что он после не лежал пластом с упадком сил, тоже было приятно. Если бы он говорил с ней при этом как с человеком, а не… Паразитом. Да уж. Как вообще заметил и сообразил так быстро⁈

Калинина бы предположила, что он сам пиявка, если женщины после близости с ним чувствовали себя плохо, но он перечислил иные симптомы — не упадок сил, а похмелье, то есть почти отравление. Да и жизненную энергию он из неё не тянул, вряд ли два паразита, встретившись, могли взаимно подпитаться к общему удовольствию.

И ещё эти его оговорки… Покойник, конечно! Для трупа он слишком бодрый и деятельный, но почему-то же он так сказал!

Ева хорошо разбиралась в потусторонних тварях и потому имела представление о народном фольклоре, с которым оказались тесно связаны вызванные Волной изменения, но ничего путного не вспоминалось. Упыри и их разнообразное подобие? Если только, но Ева не представляла себе, как это возможно. Ничего подобного она до сих пор не встречала не только сама, но даже упоминаний нигде не было! Переродцы — всегда живые существа. Сказочные птицы и звери, водяные и лешие, мавки и кикиморы — все они, даже если поверья считали их восставшими покойниками, оказывались вполне живыми существами, просто — другого вида.

В этом смысле Дрянин походил на всех остальных. Тёплый, у него билось сердце, он дышал, и уже хотя бы только этим совсем не походил на покойника. Наверное, это было какое-то иносказание и цепляться за слово не стоило, но не уцепиться не получалось, слишком уж прочувствованно вышло. И вот это странное «сдохну окончательно», и четырёхногая тварь непонятной природы… Мурка! Чем надо думать, чтобы вот это нечто назвать кошачьей кличкой⁈

Оставалась ещё версия, что он иностранец, перебравшийся сюда достаточно давно, чтобы окончательно ассимилироваться, а в других странах и у других народов переродцы были свои, в зависимости от местного фольклора, и там-то могло найтись вовсе что угодно. Но на иностранца он совсем не походил.

Вдруг сообразив, какого персонажа напоминает адмирал, Ева сначала нервно хихикнула, а потом захохотала в голос. Может, так выходило нервное напряжение или переизбыток силы, но она поняла, что при первой же встрече обязательно у него спросит. И если из этого не получится мести, то она хотя бы посмеётся над выражением его лица. Или узнает правду, если случайно угадает.

Глава вторая. Диплом и командировочное направление

Рыжая девка оказалась пиявкой. Неожиданно, но… предсказуемо. Серафим перевидал их за жизнь столько, что давно уже перестал считать — твари буквально слетались к нему, как мухи на полежавшую кучу. То есть и хотелось бы сказать про мёд, но эта присказка всегда вызывала у него вопросы, потому что мёд обычно привлекал ос, а вот мух — совсем иная субстанция.

Поначалу он не понимал, что происходит, и не умел распознавать паразитов среди обычных людей, потом сообразил, потом помогал их ловить, а потом просто начал носить с собой на всякий случай несколько артефактов-кандалов, отрубающих тварям каналы питания. Когда была такая возможность — сдавал куда следовало, когда не было — так и оставлял, они сами быстро дохли от истощения.

Пиявками по принципу подобия называли один из видов бестелесных тварей с Той Стороны. Они просачивались, занимали тело какого-нибудь бедолаги, быстро выжирали его самого, а потом брались за окружающих. По мелочи постоянно тянули жизненные силы из всех, кто находился рядом, но для существования этого не хватало, поэтому вскоре они все начинали убивать. После секса с такой вот заразой жертва умирала во сне от остановки сердца, и не так-то легко было впоследствии установить, что на самом деле её просто сожрали.

У самого Серафима они ничего откусить не могли, чему очень удивлялись, но — недолго, потому что метод борьбы с ними был отработан достаточно давно: смертная казнь. Прежнего хозяина тела уже не существовало, а с гибелью оболочки умирал и паразит. По понятным причинам Дрянин испытывал к ним брезгливость с лёгким оттенком злости: слишком легко было провести параллели с самим собой, пусть он точно знал, что пиявкой не является, сохранял свою привычную личность. Однако с женщинами больше одной ночи не проводил: для них это заканчивалось не смертью, но головной болью, тошнотой и множеством других не смертельных, но неприятных симптомов.

Еву он заподозрил не сразу. На вечеринке просто заинтересовался красивой женщиной, он действительно любил рыжих, а эта ещё кокетничала напропалую и всем своим поведением обещала приятную ночь без обременительных последствий. Зачем отказываться от столь щедро предложенного удовольствия?

Пиявку распознал только в парке, во время поцелуя, потому что ощутил, как из него тянут силы. Вот только задерживать сразу не стал, потому что… У неё получалось! Впервые в его практике, а практика была богатой.

Да и в остальном женщина сильно отличалась от тех пиявок, которых он встречал раньше. Паразиты цеплялись к людям одиноким и замкнутым, и хотя старались копировать поведение человека, но получалось не очень-то хорошо. Они обычно приживались на дне общества, среди пьяниц, мелких преступников и дешёвых проституток — там, где появление нового лица никого не удивляло, а все странности легко списывались на алкоголь или что посерьёзнее. Странностей хватало, всё же существа эти были порождениями Той Стороны и мыслили иначе, чем люди.

И тут вдруг — Ева. Яркая, красивая, уверенная в себе женщина. Больше того, преподаватель практической дисциплины! Вряд ли она так нагло и прямо врала по поводу своей специальности и цели приезда. Может быть, что-то скрывала и недоговаривала, но Серафим достаточно уверенно распознавал откровенную ложь. Да, провести его тоже могли, но — не обыкновенная пиявка.

А вот необыкновенная…

Он решил наблюдать, и дальше любопытство лишь окрепло, а вопросы — умножились. Она действительно тянула энергию, хотя и непонятно, откуда и как её брала, потому что жизненной силы в нём не было. Серафим ни на грамм не был чародеем, но зато видел потоки сил и научился различать разные чары, так что не заметить этого не мог. Этого, и после — наличия у неё дара потусторонницы, которым Ева уверенно пользовалась.

И кроме того, она явно ждала, что он отключится после секса. Именно отключится, а не умрёт, это сложно было не заметить! И его собственная аура ей не повредила, Ева чувствовала себя прекрасно — до того, как он «очнулся».

Очень занятная пиявка, которую стоило рассмотреть внимательно. Лучше было бы не отпускать от себя или сразу отдать специалистам, потому что в её случае надёжность браслета вызывала сомнения, но… Было другое, гораздо более важное дело, которое мешало сосредоточиться на Еве, а расстаться с новой игрушкой вот так сразу он оказался не готов. Слишком редко он в последнее время испытывал эмоции и такой яркий интерес.

Когда пиявка ушла, Серафим некоторое время простоял неподвижно, оглядывая своё место обитания на ближайшие дни. Весьма неплохие условия: просторная комната с письменным столом, одёжным и книжным шкафами, удобной широкой кроватью, на которой одному весьма вольготно, да и вдвоём, как он успел заметить, неплохо. Дощатый крашеный пол, посередине — овальный серый ковёр с немудрёным рисунком. Тонкий и слегка полинялый, но даже такая попытка создать уют вызывала некоторое уважение.

Потом Серафим опомнился, достал наладонник и выложил его на стол, запер входную дверь и, сняв китель, шагнул с ним к платяному шкафу, чтобы повесить. Аккуратно застегнул и расправил, снял несколько пылинок и мелкое пёрышко, видимо перебравшееся с подушки, отряхнул лацкан, аккуратно поскрёб когтем шитьё на обшлаге, к которому прилип какой-то сор. Мгновение поколебавшись, снял и внимательно осмотрел форменные брюки, смахнул пыль внизу и тоже пристроил их на вешалку, после чего спрятал одежду в шкаф.

Если когда-то Серафим отличался честолюбием, то это уже давно прошло, и сейчас адмиральские погоны были поводом не столько для гордости, сколько для ностальгии и уважения к тем, с кем вместе он шёл по этому пути. Уважение проецировалось и на мундир, к которому Дрянин относился с некоторым пиететом, но — только оно. Таскаться по университету в шитье и блеске он не собирался, тем более когда накрепко тут застрял.

Окинув взглядом пустые полки, Серафим поморщился и ещё некоторое время потратил на то, чтобы разложить из сумки немногочисленные пожитки: у него имелась глупая примета, что если в командировке не распаковывать и не раскладывать взятую с собой одежду, то не придётся задерживаться. Работала она с переменным успехом, сейчас — провалилась с треском. Потом ещё пара минут ушла на то, чтобы прибраться в комнате — тщательно заправить постель, подобрать попавшиеся на глаза женские шпильки и ссыпать их в один из ящиков в шкафу. Привычку к порядку в него вбили ещё в училище, с тех давних пор она стала частью натуры, и бардак Серафим искренне презирал.

После этого Дрянин надел потёртые мешковатые штаны, сменил рубашку, которую ещё предстояло привести в порядок, на футболку, зашнуровал старые кеды. Про маскировку помнил, но оттягивал момент воссоединения: пиявке он не соврал, маска действительно утомляла. Слишком тяжёлой была личина — не столько психологически, к этому давно пришлось привыкнуть, сколько физически. Каждый раз, надевая артефакт, Серафим словно натягивал жутко тесную одежду на пару размеров меньше, которая жала везде, а особенно — в голове.

Посильная плата за качество маски, скрывавшей не только внешность, но и материальные проявления вроде когтей и клыков. Цепочки только долго не жили — не выдерживали. Толстые или тонкие, неважно какого плетения, через некоторое время они начинали буквально рассыпаться, а шнурки распадались на волокна не больше чем за час. Мастер, который эту личину собрал, предупреждал, что так и будет, но других вариантов они тогда не придумали. Хорошо было бы сделать перстень, но его не получалось настроить так качественно, артефакт должен был находиться вблизи центра тела.

Впрочем, всё это происходило давно, сейчас чародейская наука наверняка шагнула далеко вперёд, и можно было заказать новый, попроще и поудобнее, но до этого никак не доходили руки. Всё же привычка — великая вещь.

Повезло, на этот раз не порвалось звено цепочки, а разогнулось кольцо, крепившее замок. Подогнув его по-простому, зубами, Дрянин нацепил артефакт и отправился на пробежку. Во всяком случае, именно так это должно было выглядеть со стороны, а по факту хотелось осмотреться на территории университета без лишних глаз и соотнести запомненную карту с местностью.

Про ГГОУ он раньше только слышал и только в прикладном смысле — заведение славилось своими выпускниками, которые очень ценились по всей стране и особенно за её пределами, потому что здешние студенты не имели контрактов с армией и вполне могли уехать куда-то ещё. Уезжали, правда, редко, большинство находило применение своим способностям и здесь.

И легенды, конечно. Слухов про Котёл ходило неисчислимое множество, один другого оригинальнее. Большинство — глупые, некоторые — откровенно смешные, а вот некоторая, на первый взгляд нелепая, часть неожиданно оказалась правдой. Например, если информацию про бессменного ректора ему выдали сразу всю, включая главный маленький секрет, то про Смотрителя никто не мог ничего толком сказать, даже компетентные люди, курирующие это заведение. Некоторые устало отмахивались и разводили руками — информации нет, другие пожимали плечами. Один только высокопоставленный офицер из внутренней разведки, помявшись, честно признал, что это тайна слишком высокого уровня допуска, и даже Дрянину знать не положено. И тоже заверил, что к проблеме Смотритель не может быть причастен. Почему — не объяснил, но ему Серафим в достаточной степени верил, чтобы сдвинуть эту загадочную персону в конец списка подозреваемых.

На внимательный осмотр территории ушла пара часов.

Котёл его разочаровал, потому что выглядел совсем не так зловеще, как о нём писали, и походил скорее на большую лужу нефти: его хоть и наполняла вода, но берега не просматривались даже возле самой поверхности, как должны бы. Защитный купол казался надёжным, и намешано там было всякого: и потусторонники постарались, и плетельщики приложили руку. Наверное, преодоление этой защиты могло бы сойти студентам за успешный экзамен.

Разочаровали замки на тех дверях, которые должны были оставаться закрытыми. Церковь, несколько входов в подвалы — о них вроде бы позаботились и тоже усилили запоры чарами, но намного проще, чем на крышке Котла.

Осмотрелся Дрянин и по периметру, даже перешёл мост, прислушиваясь и присматриваясь к окружающему миру, но ничего необычного здесь пока не наблюдалось. Его предупредили, что в начале учебного года университет «выключается» из остального мира, и попасть сюда становится возможно только с разрешения Смотрителя, равно как и выйти, для чего преподавателям и выдавались именные пропуски-браслеты, чтобы постоянно не бегать в поисках неуловимого привратника, но пока никаких следов этих чар он не видел, а связь перекрывали стандартные глушилки.

Закончив с рекогносцировкой, Серафим сразу направился к ректору, чтобы с утра испортить ему день неприятными новостями. Всё же некоторые плюсы, кроме живучести, его тело имело: например, не выделяло пота, поэтому душ требовался редко, куда чаще он принимал водные процедуры исключительно ради удовольствия.

Секретарь ещё не занял своё место в небольшой и уютной ректорской приёмной, поэтому Дрянин без заминки и стука вошёл в кабинет, где застал местное начальство за чаем и документами.

Тихон Ильич Ложкин выглядел на своей должности до крайности уместно. Лет шестидесяти на вид, живой и деятельный худощавый мужчина в старых очках с толстой оправой, с коротко подстриженными седыми волосами вокруг чистой лысины и аккуратной щёточкой усов. Скромный тёмный костюм-двойка сидел на нём вроде бы и по размеру, но немного неловко, а чистая белая рубашка и простой чёрный галстук упрощали ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда?

Кабинет был ему под стать. Светлые стены, простая мебель — по большей части книжные шкафы; не кресла — жёсткие стулья со спинками, занимавшие свои места, конечно, не так давно, как хозяин кабинета, но точно не первый десяток лет. Из нового на глаза попадался только экран вычки, то есть вычислительной машины, сейчас погашенный.

— Серафим Демидович? — удивлённо приподнял брови ректор. — Вы рано. Что-то случилось?

— Не то слово, — поморщился тот, без приглашения занял стул напротив хозяина кабинета и принялся делиться новостями.

Учитывая, что в ГГОУ редкий семестр обходился без трупа или исчезновения, а то и нескольких, восемь пропавших студентов сверх этого «плана» за четыре года никак не сказывались на статистике. Студенты гибли во время попыток влезть в Котёл и самостоятельных экспериментов с чарами, бесследно пропадали в обширных подземельях, где тоже хватало своих тайн и опасностей. Если верить Смотрителю, которому полагалось верить на слово, каждый раз смертью заканчивалось очередное нарушение правил.

Каждый, кроме этих восьми, и тогда ректор сам вызывал полицию.

Первый пропал в общежитии. Как сказал его сосед по комнате, собирался выйти за корпус покурить, но снаружи его уже никто не видел, хотя дело было днём. Обычный парень из природников, поступил на лекаря. Дар сильный, но не уникальный. К моменту исчезновения он и месяца не успел отучиться, с одногруппниками познакомился шапочно и ни с кем не успел сблизиться, с соседом отношения тоже сложились нейтральные — с потусторонником-практиком, нацелившимся на службу в патруле пятикурсником, у них не нашлось общих интересов и серьёзных поводов для конфликта.

Полиция провела дознание, но ничего вразумительного не нашла. Соседа этого проверяли наиболее тщательно, потому что у него едва ли не единственного мог произойти хотя бы мизерный конфликт с пропавшим, но потусторонник оказался непричастен. Полиция шастала здесь почти месяц, но дело так и повисло в нераскрытых.

В убийстве на следующий год, весной, второй жертвы почти сразу, на первом же допросе, сознался её поклонник. Мотивом он назвал ревность.

Третий тоже пропал осенью, после большой студенческой гулянки, устроенной вопреки сухому закону, и там имелось целых трое подозреваемых, которые в конце концов просто вылетели из университета за грубое нарушение устава, а дело заглохло.

Четвёртой была девушка весной. Другой следователь очень долго мурыжил её парня, потому что картина складывалась вполне обыденная: накануне они поругались, вот он и скинул подружку в Орлицу. Но в конце концов парню повезло, никаких доказательств не нашлось, зато отыскалось шаткое алиби, и дело в конце концов тоже развалилось.

Пятый, по версии следствия, покончил с собой — у него были большие проблемы в семье и с психикой.

Шестая девушка пропала во время большой неразберихи, когда один придурок в своей комнате общежития пытался собрать сложный артефакт, и тот сдетонировал. Тогда погибло восемь человек, останки так пострадали, что разобраться в них не сумели даже чародеи, и, когда её не досчитались, тоже причислили к жертвам.

Исчезновение седьмого заметили не сразу, разбег времени составил трое суток: так вышло, что он жил один, без соседей, да к тому же плохо себя чувствовал, так что с занятий в пятницу его отпустили и в субботу разрешили не приходить. Про него вообще никто ничего не мог сказать толком, потому что парень ни с кем не общался и даже здоровался только тогда, когда к нему обращались.

Восьмая девушка пропала за пределами университета: ей пришло сообщение о смерти отца, студентку отпустили домой, но до дома она так и не добралась, хотя небольшой городок Орлицын, через который тянулась железнодорожная ветка, раскинулся всего в двадцати минутах ходьбы по дороге от моста.

Последний случай попал к немолодому и очень дотошному следователю губернской прокуратуры, который недолюбливал ГГОУ и чародейство в целом, поэтому начал копать со старательностью и упорством бульдозера. И выкопал.

До него никому не приходило в голову объединить все эти исчезновения в одну цепочку. Попались они разным отделам, три из восьми оказались закрыты и выглядели в таком качестве вполне логично, да и все остальные терялись на фоне обычных проблем с университетом. Но следователь Каверин не просто собрал в кучу разрозненные дела, а ещё и нашёл систему, которая поставила на уши не только губернские чины, но и военную прокуратуру, высшую следственную инстанцию страны, и в конечном итоге привела сюда Дрянина.

Восемь молодых чародеев. Четверо парней на осеннее равноденствие, четыре девушки — на весеннее. Если это не серия с каким-то ритуалом, то что такое тогда серия⁈

Допускать очередную жертву не собирались, поэтому вознамерились брать мерзавца в начале учебного года. План был аккуратен, продуман и начал реализовываться ещё с весны. Каверин должен был заменить преподавательницу из числа потусторонников, которая читала теорию и классификацию тварей Той Стороны и ушла в декретный отпуск, и потихоньку заняться расследованием с помощью ещё пары человек, внедрённых в разные социальные группы в университете — два студента и один аспирант, все специалисты с хорошим опытом работы под прикрытием, все поступили сюда общим порядком, без привлечения излишнего внимания.

Дрянин же должен был прикрывать расследование на случай, если придётся столкнуться с сильным и опасным сумасшедшим чародеем, а возможности быстро привлечь помощь не представится. В гражданском университете было очень мало людей с боевым опытом, разве что потусторонники-практики, но студентов убивала вполне местная, человекообразная тварь, против которой они бессильны, а Дрянин… Он их столько передавил за свою жизнь, что вряд ли этот мог чем-то удивить. Адмирал приехал с помпой и шумом, изображая свадебного генерала, но «на самом деле» — с очередной проверкой. При таком раскладе убийца вообще не должен был подумать о том, что кто-то приехал что-то расследовать.

Хороший план. Продуманный. Аккуратный. Казалось бы, что могло пойти не так?

Чёртов Каверин умудрился по дороге сюда попасть в чёртову аварию и повредить чёртов позвоночник! Позвоночник! Не мог отделаться парой рёбер, так нет же… Лекари давали хороший прогноз на полную реабилитацию за несколько месяцев, и за следователя, конечно, стоило порадоваться — мог убиться или остаться калекой. Но жизни Дрянину это не облегчало.

— Бог ты мой, какая беда! — вздохнул Ложкин, который на середине рассказа снял очки и принялся нервически их протирать большим клетчатым платком. И натирал до сих пор. — И что делать? Как же мы без преподавателя⁈ Серафим Демидович, а может, вы? С вашим опытом…

— Тихон Ильич, с моим опытом я могу только практику вести, и то… вряд ли мой опыт кому-то поможет, — скривился он. — Я ни черта не понимаю в этой вашей классификации, я только знаю, как кого из них убивать.

— А вот заодно и подтянете! — оживился ректор, захваченный новой идеей. — Курс старый, у Танечки и конспекты все, и планы — всё уже отточено, она всё оставила, и если…

— То есть вас только это беспокоит? — с кривоватой усмешкой оборвал его Дрянин. — А не то обстоятельство, что убийцу некому ловить?

— Убийца то ли есть ещё, то ли нет — непонятно, а лекции Танечкины у всего первого курса в программе! То есть преподавателей-то у нас по этой дисциплине в штате трое, но они и так загружены! Мне просто некуда объединять столько учебных групп, и…

— Почему это должно волновать меня? — оборвал его Серафим, который от такой наглости в первый момент опешил и не нашёлся с возражениями.

— Ну вы же хотите влиться в коллектив! — безмятежно отозвался Ложкин с ласковой, беспомощной улыбкой человека тихого и безобидного. — Если убийца есть, то он же наверняка из числа преподавателей, а не студентов. К одному из своих они отнесутся гораздо лучше, дамы — так и непременно! Вы уже очаровали их на вчерашнем вечере, а если окажетесь их коллегой, тем более всё, что знают, расскажут.

— И как вы предлагаете совмещать всё это с расследованием?

— Прекрасно! Я уверен, у вас всё получится!

— Я подумаю, — сумрачно уронил Серафим.

— Думайте, конечно, — продолжая благостно улыбаться, покивал ректор. — Ксения Андреевна как раз всё оформит и передаст Мариночке, и я Владу скажу, он и материалы подберёт, а там уж как отыщется специалист, так мы вас и…

— Мне надо поговорить с этим вашим Смотрителем, — резко сменил тему Дрянин.

Рациональных возражений не нашлось, поэтому Серафим опасался не сдержаться: слишком хотелось свернуть кому-нибудь шею. Лучше бы тому, кто прореживал поголовье студентов, но можно и ректору. Даже интересно, чем может закончиться подобное покушение? За пределами ГГОУ понятно, а здесь?

— Да, пожалуй, и правда, — рассеянно согласился Ложкин. Несколько мгновений он смотрел прямо перед собой расфокусированным взглядом, потом сообщил: — Вы можете найти его возле Орлицы, неподалёку от моста.

— И последний вопрос. Молодая рыжая преподавательница с именем Ева. Кто она?

— Припоминаю, вы с ней вчера танцевали, верно? — понимающе уточнил ректор. — Калинина Ева Александровна. Ну к убийствам она точно не может быть причастна, девочка устроилась только этим летом взамен Маркина, супруга Танечки. Он перевёлся в другой институт, чтобы быть вместе с женой — младенцам в нашем университете не место, это может быть опасно, да и для беременных на поздних сроках… — Он запнулся, потому что на этом месте Дрянин рывком поднялся с места, явно не желая слушать подробности жизни семьи Маркиных. — Хорошего дня! И вечером зайдите к Медведкову на факультет, для вас приготовят расписание!

После такого напутствия и без того закипевший уже Серафим покинул кабинет ректора стремительно и молча, едва не сбив в дверном проёме бессменного ректорского секретаря, та едва успела отпрянуть с дороги.

— Тихон, ты что сделал с бедным мальчиком? — растерянно спросила она, прикрыв за собой дверь кабинета.

— Я с этим мальчиком сделать ничего не могу. Этот «мальчик» постарше меня будет, а кроме того, мне голову откусит и не заметит, если всерьёз рассердится, — вздохнул он в ответ и поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать помощницу и поцеловать её сухую тонкую ладонь. — Доброе утро, душа моя Ксения Андреевна! Как спалось?

— Тихон, я серьёзно тебя спрашиваю, — проворчала она, но всё равно улыбнулась и заботливо поправила ему галстук и пиджак. И вздохнула, укоризненно качнув головой. — Опять костюм не вышел. Говорила же, не меняй без меня… Так отчего господин адмирал выскочил отсюда так, словно ему перцу под хвост сыпанули?

— Преподавание — очень увлекательное занятие. Он просто ещё не пробовал и не знает, что мизантропия среди его будущих коллег — распространённый недуг. А мне нужен кто-то к потусторонникам, пока не найдётся постоянная замена. Ксения, душа моя, поговори с Мариной, пусть она господина адмирала временно устроит взамен Маркиной и сделает запрос в управление, а то господин сыщик к нам приехать не сможет.

— То есть ты подсунул ему студентов? — удивлённо вскинула брови женщина. — Человеку, который, как говоришь, легко откусит тебе голову? Мало у нас студентов пропадает⁈

— То ж мне! А то студенты, — улыбнулся он. — Не волнуйся, душа моя, тут ещё кто кого сожрёт. Но мы постараемся найти замену.

— До или после? — уточнила она с иронией.

— Как повезёт, — невозмутимо пожал плечами Ложкин. — Чаю?

— Лучше я пойду запрос поскорее отправлю, — вздохнула она, вновь окинула его внимательным взглядом и пригрозила: — А потом вернусь, и мы приведём в порядок твой внешний вид!

* * *

Очень удачно получилось, что Смотритель находился далеко: пока дошёл до моста, Серафим унял раздражение и взял себя в руки.

Жизнь помотала Дрянина по стране и должностям, ему случалось браться за очень многое и очень разное. Доводилось командовать кораблём и эскадрой, убивать людей в рукопашном бою и издалека, огнестрельным оружием, решать вопросы снабжения и расстреливать на месте по законам военного времени. Служить научным пособием и добывать оные пособия в честном бою, проводить исследования и ассистировать при вскрытии, заниматься обеспечением научно-исследовательского института в хозяйственной части. Ловить преступников, свихнувшихся переродцев и шпионов, выслеживать тварей с Той Стороны и тварей земных. Он вообще не думал, что сейчас может найтись дело, к которому он никогда не имел касательства.

И вот — здравствуйте! Толпа детей, которым надо утирать сопли.

Серафим не любил людей, особенно — людей незнакомых, а уж тем более — детей и подростков. Но и отказаться не мог, слишком разумной была идея ректора.

Да, старый план летел к чертям, и за расследование предстояло браться самостоятельно. Ему клятвенно обещали, что Каверин передаст все свои наработки и поделится тем, что держал в голове и не записывал, всё это соберут и привезут через пару дней, так что материалы будут.

Понятно, почему на место травмированного не прислали кого-то нового и целого: попробуй ещё найди подходящего, надёжного, опытного специалиста, который вживётся в роль преподавателя так же хорошо, как Каверин, как раз читавший лекции в школе полиции. Попроще и похуже — можно, но один уже здесь есть, и зачем пригонять ещё одного, менять шило на мыло? Дрянин хотя бы успел войти в курс дела.

Что до легенды… Старая привычка не болтать и присматриваться сослужила хорошую службу, он вчера почти ничего и никому не сказал о себе, вообще мало с кем разговаривал. Хоть что-то о цели визита, кроме парадного поздравления, сообщил только пиявке, но та версия вообще ничего не значила. Да и в любом случае болтать не в интересах этой Евы, а к исчезновениям она вряд ли причастна.

Переиграть легенду достаточно просто. Он прибыл с проверкой, а тут случайно заболел преподаватель, и Дрянина попросили заменить. И он согласился, воспользовавшись поводом задержаться подольше в надежде до чего-то докопаться.

По дороге до моста он успел снова связаться с Максом Ланге, товарищем из военной прокуратуры, который организовывал операцию, высказать всё, что о нём думает, — не сообщив, впрочем, ничего нового, — и согласовать новый план, а заодно, чтобы два раза не звонить, попросил выяснить всё о Еве Калининой. С Серафимом они были знакомы давно и крепко, поэтому Макс не удержался от пары ехидных замечаний на тему интереса Дрянина к очередной женщине, после чего снова был грубо послан, но только довольно заржал в ответ и попрощался, пообещав всё выяснить.

Смотритель действительно обнаружился у моста. Мрачная фигура в плаще до пят возвышалась чуть сбоку у начала перил и, судя по позе, созерцала водную гладь. Спрятанные в складках плаща руки не шевелились.

Приближение Серафима существо — вряд ли оно было человеком — почувствовало и обернуло к подошедшему адмиралу маску. Эта образина даже на Дрянина производила впечатление и заставляла чувствовать себя рядом неуютно. Или дело было всё-таки не в маске, а том, как Смотритель ощущался?

Точнее, не ощущался вовсе. Ни человеком, ни переродцем.

— У меня есть несколько вопросов по поводу пропавших студентов, — сразу начал Серафим с главного.

— Я слушаю, — вежливо кивнула маска.

Голос Смотрителя, шершавый и тихий, ещё более приглушённый маской, однако, накрепко ввинчивался в уши, несмотря на шелест ветра и птичьи крики, и застревал в голове.

— Как именно вы отделяете этих убитых от остальных студентов, которые умерли тут по той или иной причине? Есть какие-то отличия?

— Я знаю, что случилось с остальными. С этими — нет. Они… исчезли, — явно с трудом подобрал он подходящее слово.

— Умерли?

— Возможно. Они исчезли. Так, словно их никогда не было.

— То есть они могут быть живы? — уточнил Дрянин.

— Могут. — И опять молчание.

— В таком случае где они могут находиться? Они покинули университет?

— Не знаю. Были — а потом не стало.

— То есть вы ощущаете всех людей на территории университета, а этих перестали? — предположил Серафим.

— Да, — подтвердил Смотритель и даже кивнул, подчёркивая сказанное.

— Как именно можно закрыться от вашего чутья? И можно ли?

— Если закрылись, значит — можно, — последовал логичный ответ.

— То есть раньше такого не было?

— Нет.

— Какую природу имеет это чутьё? Чары, что-то вроде связи переродца с местом? Если говорить о домовых, леших и прочих.

— Не знаю.

— Но хоть какие-то предположения? Вы здесь давно, какую природу может иметь эта сила? Кто может закрыться? Плетельщики, переродцы, потусторонники?

— Не знаю. Раньше не случалось.

Серафим понял, почему допросы Смотрителя его предшественники или не проводили вовсе, или не подшивали к расследованиям, или подшивали, но весьма скупые и маловразумительные: дело это оказалось слишком муторным и неблагодарным. Существо не отказывалось отвечать, но очень редко выдавало развёрнутые ответы, да и то развёрнутые в сравнении с остальными. Предположений не строило — то ли не могло, то ли не хотело, прояснять природу чутья и рассказывать о своих возможностях — тоже не спешило. Да, нет, не знаю. По кругу.

Способов надавить на него, кажется, не существовало в природе, разговорить и перевести этот допрос из «да-нет-не знаю» в плоскость нормальной беседы так и не удалось. Взывать к эмоциям тоже бесполезно: то ли его не волновала судьба пропавших студентов, то ли с эмоциями как таковыми была напряжёнка.

А вот у самого Дрянина их становилось всё больше: ситуация злила. Причём больше не странный собеседник, а то, что вокруг его существования нагородили такую тайну и напустили столько дыма. И дело не в том, что он не верил на слово в невиновность Смотрителя — верил, особенно после общения с ним. Это существо тут давно, с чего бы ему вдруг начать кого-то убивать, да ещё сознаваться в этом? Ему верили на слово, сказал бы, что умерли, никто бы и копать не стал.

Но Серафим чувствовал, что в этой их внезапной пропаже и восприятии её Смотрителем имелась нужная зацепка. Но как выудить её на свет, если понятия не имеешь, на чём это чутьё построено?

— А что вы вообще делаете в университете?

— Слежу за Котлом, дверью и стенами.

— Дверью? — переспросил Дрянин, потому что два других объекта звучали более понятно, а дверь почему-то оказалась в единственном числе.

— Да.

— И где находится эта дверь?

— В Котле. — Ответ был по-прежнему лаконичным, но Серафим подобрался: кажется, он наконец подобрал правильную формулировку и правильный вопрос.

— И куда она ведёт?

— Никуда.

— А откуда? — сощурился Дрянин.

— С Той Стороны.

— То есть вы выполняете функцию привратника?

— Я слежу за дверью.

— Чтобы что? Она была открыта или закрыта?

— Да.

— По обстоятельствам?

— Да.

По каким — он уже спрашивать не стал, не о том разговор.

Достоверно никто этого, конечно, не знал, потому что свидетелей начала Волны в живых не осталось, но потом многие пытались выяснить и разобраться. По мере накопления знаний о произошедшем и о Той Стороне сложилась основная версия.

Мнения, что это вообще такое, расходились — то ли другой мир с другими законами, который земные религии посчитали загробным, кривое отражение реальности, то ли — и правда загробный мир, если религии оказались правы и души уходили после смерти именно туда. Судя по наличию легенд, в старые времена связь эта была крепче, потом ослабла, а потом что-то случилось — и связь восстановилась, да ещё так, что законы двух сторон перемешались и Землю наводнили выходцы оттуда. Как это сказалось на Той Стороне, никто не знал, потому что оттуда ещё никто не возвращался — во всяком случае, в сознательном виде, — но, наверное, какое-то влияние она тоже претерпела.

Почему примерно одновременно жахнуло по всему миру и накрыло не только ближайшие окрестности — тут внятного объяснения не существовало. Или, во всяком случае, Дрянину не попадалось достойное доверия. То ли эти проходы когда-то существовали и были запечатаны, а после встряски распечатались, то ли сдвинулось что-то в мироздании — как гласила одна старая пословица, даже соломинка способна переломить спину верблюду. Просто последняя капля в чашу, переполненную напряжением.

— Вы говорили об этом остальным следователям?

— Нет.

— А они спрашивали?

— Да, — неожиданно ответил Смотритель.

— Тогда почему ответили мне? — растерялся Дрянин.

— Тебе можно знать, — расщедрился он на пояснение.

— Почему?

— Это твоя природа.

— Знать? — хмыкнул Серафим.

— Дверь, — невозмутимо откликнулся привратник.

— Я — дверь? — опешил Дрянин. Такой версии собственного существования он ещё не встречал.

Смотритель некоторое время поколебался — кажется, впервые за этот длинный и странный разговор, — но потом всё-таки выдал ответ:

— Нет.

— Ни черта не понял, — пробормотал он себе под нос. — Ты только что сказал, что моя природа — дверь. Поясни!

— Не дверь. Но ты между Той Стороной и этой. И щель, и то, что её закрывает. — Смотритель, кажется, поставил рекорд по продолжительности и понятности объяснения, а Серафим рассмеялся.

— Да уж. Что я каждой бочке затычка — это мне слышать доводилось, но чтобы настолько конкретно… Ладно. Спасибо за ответы.

Смотритель только коротко кивнул и опять развернулся к реке, а Дрянин зашагал в сторону административной части университета, чувствуя некоторое воодушевление и довольство собой. Ничего толком он не узнал и вряд ли выжмет из этого типа нечто ещё, но и немногочисленных оговорок для начала хватило. Если Смотритель связан с Той Стороной и дверью в неё, то противостоять его силам с куда большей вероятностью, чем обладатели иных даров, мог потусторонник. Учитывая, что основная масса известных ритуалов тоже произрастала оттуда, портрет вероятного преступника потихоньку складывался.

Хотя и другие варианты сбрасывать со счетов не стоило: близость к Котлу могла быть случайной и совсем убийце ненужной, и ритуала он никакого не проводил и не замышлял, если это, к примеру, экспериментировал сумасшедший лекарь. Но, на взгляд Серафима, особенно после разговора со Смотрителем, остальные версии задвигались на задний план.

Теперь ему предстояло познакомиться с соответствующим факультетом и его работниками. И если для этого придётся преподавать… Ну что ж, не худшая работа в его жизни. Жаль только, соответствующего образования он не имел — кто станет учить тонкостям неодарённого!

Дрянин вообще не имел высшего образования, не до того как-то было. Мечтал в детстве, после военно-морского училища, но всё сложилось иначе, и его лучшей — и единственной — школой оказалась жизнь, за которую успел нахвататься и узнать всякого. Понять тонкости ритуальных заморочек это не помогло бы, но над ними сейчас думали десятки лучших экспертов, пытаясь догадаться, что можно устроить на основе восьми жизней чародеев неподалёку от Котла. То ли расширить проход, то ли запечатать его и вернуть как было, то ли использовать в личных целях — для увеличения собственного могущества, для мести, да мало ли вариантов!

Да, с учётом новой легенды прибыл он не слишком удачно, но что поделать — остаётся работать с тем, что есть.

Раньше, ещё в молодости, он спокойно относился не только к общению, но и к светской жизни. Умел танцевать, флиртовать, обаятельно улыбаться, но даже до произошедших с ним изменений не был балагуром и душой компании. После училища попал в морскую пехоту, там начинал службу, и служба та ему нравилась. Потом… Да, жизнь вынудила, но как был он вот тем мичманом — не хватавшим звёзд с неба, но упрямым и надёжным, как отзывались о нём командиры, — так им и остался. Скажи кому, кто знал его достаточно давно, — не поверил бы. То ли цену набивает, то ли вредничает, то ли в отпуск пора… Он потому и не говорил. Потому что знали-то они его достаточно давно, но… недостаточно давно, как бы парадоксально это ни звучало.

Изменение заострило многие черты характера, которые раньше не доставляли беспокойства ни Дрянину, ни окружающим. И чем дольше он жил, тем тяжелее давалось общение и тем быстрее он уставал от маски, которая когда-то являлась его истинным лицом, и теперь искренне сомневался, что его терпения и актёрского мастерства хватит на толпу народа. Понимал, что внешность должна отлично помогать располагать к себе женщин в принципе, но… Кажется, всё, что было, он потратил за вчерашний вечер, а сейчас хотелось только одиночества и покоя.

Впрочем, это не значило, что он готов сдаться и не попытается.

* * *

После расставания с адмиралом утро у Евы продолжилось именно так, как планировалось с самого начала, и вскоре она уже окончательно успокоилась и смирилась с новыми обстоятельствами. Дрянин, конечно, собственным поведением оправдывал фамилию, и от мести она отказываться не собиралась, но перестала булькать от негодования и даже начала искать плюсы.

Подпитка от живых существ требовалась Еве нечасто, и проблему эту она решала с помощью случайного мужчины и случайного «приключения», для поиска которого к её услугам были приложения для знакомств и сомнительные ночные клубы. Серафим угадал, она прекрасно знала, как заинтересовать и соблазнить приглянувшегося мужчину, — за несколько лет пришлось обрести и отточить навык до совершенства, благо изначально с внешностью повезло, и особых усилий не требовалось.

Благодаря ночи с Дряниным энергия внутри буквально бурлила и выплёскивалась через край, её должно было хватить надолго, и браслет уже не казался серьёзной проблемой. Даже наоборот, вдруг он поможет? Глушить свою проблему артефактами она раньше не пробовала, потому что где ещё возьмёшь этот артефакт так, чтобы не посвятить в тайну посторонних и не заработать дополнительных неприятностей, вдруг это окажется хороший выход?

Сильнее волновало непонимание его дальнейших планов. Сейчас он надел на неё браслет и тем удовлетворился, а дальше? С него станется попользоваться, а потом забрать с собой и передать соответствующим инстанциям, и это точно не в интересах Евы. Не для того она столько собирала информацию и устраивалась в университет, чтобы сразу вылететь отсюда из-за такой нелепой случайности! И конечно, в первую очередь она спросит об этом его самого, но до того следовало обдумать другой выход из ситуации. Вот только какой?.. Покровителя у неё нет, высокопоставленных друзей — тем более, даже посоветоваться и то не с кем!

Вот если бы Дрянин задержался здесь подольше, чем на несколько дней, это было бы кстати. Ева надеялась решить свою проблему быстро, а там адмирал уже ничего не сможет доказать, придётся ему снять браслет и оставить её в покое. Ей бы немного удачи и свободного времени…

Эти смутные мысли не помешали продолжить возню с документами. Преподавательского опыта Ева не имела, но начальство и коллеги поделились и методическими материалами, и прочими полезностями, так что вхождение в предмет не обещало особых сложностей, тем более на ней была практика, а соответствующий опыт накопился изрядный. Куда больше тревожило кураторство над одной из групп потусторонников-телесников с первого курса: Ева смутно понимала свои обязанности на этом поприще и ждала удобного случая, чтобы спросить совета более опытных коллег. У неё имелся честный диплом телесницы, но совсем не хотелось распространяться о том, что получила она его, сдав экстерном экзамены по результатам домашнего обучения, и потому лишь в теории представляла, как организован учебный процесс в высшей школе.

Перед завтраком за Евой зашла Ольга, негласно взявшая над новенькой шефство. Та не возражала, ей понравилась эта решительная и полная жизни женщина, которая искренне наслаждалась каждым днём и не делала драмы из своего сложного и тяжёлого дара.

Потусторонники, что отражалось уже в их названии, все так или иначе взаимодействовали с Той Стороной и её детищами, но единый дар имел множество разных граней. Телесники вроде Евы, которые взаимодействовали с пришельцами здесь, были самыми распространёнными и, пожалуй, простыми.

Ольга же являлась контактёром, иначе говоря — медиумом: слышала голоса, проникавшие через тонкую грань, могла задавать вопросы и получать на них ответы. Трудность и крест Томилиной состояли в исключительной силе дара, и, тогда как остальным коллегам требовалось приложить усилия для связи с Той Стороной, Ольгу преследовала обратная проблема: для неё голоса не смолкали ни на секунду. Практика позволяла научиться отрешаться, вылавливать из общего гула крупицы информации и использовать их, но никакая практика не позволяла прекратить их слышать. Дар такой силы встречался редко и ещё реже долго существовал вместе со своим носителем, обычно подобные контактёры заканчивали жизнь самоубийством или в психиатрической лечебнице.

С кем именно общались, они и сами толком не знали. Иногда сущности отзывались как души умерших, иногда — представлялись двойниками живущих. Контактёры нередко помогали в расследовании убийств, но добытые ими сведения не могли сами по себе служить основанием для обвинения: потусторонние сущности врали точно так же, как обычные люди. Кроме того, помощь таких специалистов приходилась кстати в местах, где грань особенно истончалась и у соседей возникали «конфликты», притом чаще всего, не из-за скуки потустороннего жильца, а по куда более конкретным и приземлённым причинам.

Через контактёров порой приходили предупреждения о грядущих катастрофах, но, учитывая склонность потусторонних соседей к вранью, принимали эти сигналы с осторожностью. Иногда предупреждения касались конкретных жизненных поворотов для конкретных людей. Некоторым чародеям везло встретить на Той Стороне постоянного информатора — какие мотивы ими двигали, никто толком не знал, но эффективность работы такого контактёра заметно повышалась.

Еве представлялась наиболее правдоподобной и логичной версия, вытекавшая из теории множественности миров: что Та Сторона — это не одна действительность, а их бесконечное множество, некоторые детали которых совпадали с привычной реальностью, а некоторые — нет. Эта теория объясняла противоречивость информации, полученной разными контактёрами. Версия, конечно, имела и свои недостатки, но…

— Ева, ты произвела на него неизгладимое впечатление! — весело сообщила Ольга, когда они шагали в сторону столовой, и коллега успела поделиться подробностями вчерашнего вечера, которых Ева уже не застала.

— На кого? — растерялась Калинина.

— На адмирала. И не смейся, я тебе серьёзно говорю! Чтобы такой мужчина в таком чине по доброй воле согласился подменить заболевшего преподавателя, у него должен быть серьёзный мотив!

— Ты сама предполагала, что он с проверкой, — напомнила Ева, задавив рвущийся из груди истерический смех. Да уж конечно, впечатление было неизгладимым! Притом взаимное. — Не думаю, что я могла на него так повлиять.

— И тем не менее! — проявила Ольга упорство. — Ты знаешь, что вы с ним заменяете счастливую семейную пару? Что, уже не так весело?

Она от души рассмеялась над вытянувшимся лицом Евы, а та несколько секунд озадаченно молчала, пытаясь подобрать достойный ответ. С ужасом открещиваться будет как минимум странно, потому что коллега знала только парадную личность Дрянина, а всё остальное…

— Говорят, снаряд не попадает дважды в одну воронку, — заметила она наконец.

— Вот заодно и проверим, — отмахнулась Ольга. — А пара из вас получится красивая, что ни говори.

— А что случилось с тем, кого адмирал заменяет?

К счастью, этот вопрос отвлёк коллегу от темы зловещих совпадений, и Ева выслушала историю и своего предшественника с супругой, и драматической аварии с почтенным пожилым специалистом, ехавшим сюда в качестве замены, и ещё десяток историй о пресловутой текучке кадров. Вопреки опасениям Калининой, далеко не все из них были связаны с устройством женщинами личной жизни, сказывалось ещё и то, что не все могли находиться рядом с Котлом продолжительное время. У кого-то расшатывалось вроде бы крепкое здоровье, у кого-то — нервы.

Адмирал оставался, и в обстоятельствах Евы это была хорошая новость, она давала нужную фору. А предложенный Ольгой вариант с замужеством был, кажется, первым теоретически возможным выходом из безвыходной ситуации, в которую она угодила, если изначальный план потерпит крах.

Всерьёз его Ева, конечно, не рассматривала, исключительно как забавное совпадение и нечто теоретически возможное, но очень маловероятное. Она в последние годы отрастила себе большой реализм и здраво оценивала собственные умения увлечь мужчин: одно дело соблазнить и провести с ним ночь, другое — вот так. Тем более этого мужчину! Не походил Дрянин на того, кто спит и видит себя благополучным семьянином, а уж с ней в качестве партнёрши — тем более. Да и ей подобный муж не нужен ни даром, ни с доплатой. Одно дело — переспать к взаимному удовольствию, тут она признавала несомненные достоинства Серафима. А вот жить с этим человеком… Мука. Жить с тем, кого не любишь, боишься и кому не веришь — это всегда мука, Еве хватило одного раза, чтобы не желать больше ввязываться в подобное.

Впрочем, Антона, своего покойного мужа, она поначалу искренне любила, всё остальное пришло потом, в процессе совместной жизни и взросления. Плохая идея выскакивать замуж в восемнадцать, но некоторым везёт, а некоторым… Ну да прах к праху. Она ни на секунду не пожалела о его смерти, с облегчением сменила фамилию, город, жизнь — всё, кроме имени, которое дала мать, — и не скучала о прошлом.

На Серафима покойный муж не походил ничем, кроме эмоций, которые вызывал в Еве, но ещё большой вопрос, кто из них хуже. Так что — нет, Ольга хорошо пошутила и привела забавную аналогию, но лучше не думать об этом всерьёз, чтобы не накликать. У неё есть план, его и нужно придерживаться.

А ещё у неё есть работа, и полезнее всего сейчас сосредоточиться именно на ней и задать наконец пару важных вопросов, которые до сих пор откладывались.

— Оля, скажи, что нужно помнить о студентах в первую очередь? — осторожно спросила Ева в середине завтрака и пояснила в ответ на непонимающий взгляд: — Очень волнуюсь по поводу кураторства, справлюсь ли?

— Нашла из-за чего переживать! — пренебрежительно фыркнула та. — Ничего сложного в этом нет. Про студентов главное помнить, что они уже не совсем дети — не больше, чем остальные твои знакомые. Первый курс запуганный и растерянный, мне очень помогает наладить с ними контакт уважительное общение. Если к ним на вы и серьёзно, без снисходительности, не как к детям, они обычно стараются соответствовать. Всякие, конечно, попадаются персонажи, но они и среди взрослых есть, так?

— Логично…

— Пойдём с нами в город? — вдруг предложила Ольга. — Вот прямо после завтрака.

— Зачем? — растерялась Ева.

— Первачков встречать, заодно к своим присмотришься и сразу их соберёшь. Сегодня поездом приезжает много студентов, первый курс почти весь. Если старшие уже всё знают и не спешат, то этих обычно просят прибыть пораньше. Сама понимаешь: устройство в общежитие, зубрёжка правил, знакомство и привыкание. Они, конечно, и сами дойдут, тут сложно заблудиться, но Медведков давно взял за правило своих встречать сразу, а на него глядя, и остальные подтянулись.

— Хорошая идея, пойду, конечно. И декан сам каждый год ходит?

— Сам, конечно, а почему ты так удивлена?

— Я с самого начала удивлена тому, что он жив и всё ещё практикует, — улыбнулась Ева. — Думала, ему лет двести уже, а он такой бодрый.

— Ты преувеличиваешь, — рассмеялась Томилина. — В том году столетний юбилей отмечали. Ну и он очень сильный чародей, а это…

Она вдруг запнулась, замерла, взгляд стал расфокусированным и бессмысленным. Губы продолжили шевелиться, но на этот раз — не издавая ни звука.

Длилось это недолго, Калинина только сообразила, что коллегу нагнала особенность её дара и какая-то из сущностей потребовала внимания, но над тем, как помочь, задуматься не успела. Ольга очнулась, раздражённо тряхнула головой и зажмурилась, массируя виски.

— Всё нормально? — всё же спросила Ева взволнованно.

— Да, как обычно, — вымученно улыбнулась та. — Ох уж мне эти соседи…

— Хотят чего-то важного или так?

— Они всегда хотят важного. Для них, — проворчала она. — Ладно, немного осталось, меньше месяца потерпеть…

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Калинина.

— Ерунда, — отмахнулась коллега. — Личные трудности и сезонность голосов в голове, как у любого порядочного шизофреника. Ну так что, доедаем и идём? Сергей Никитич собирает желающих у моста через час. До поезда ещё долго, но это такой прекрасный повод немного погулять в городе перед началом учебного года! — улыбнулась она.

— Конечно! Я там толком не осмотрелась, думала, нас вообще выпускать не будут…

— Придумаешь тоже! — рассмеялась Ольга.

Калинину при устройстве на работу предупреждали о строгом режиме, и она морально готовилась провести весь семестр взаперти, но всё оказалось не столь драматично. Преподаватели благодаря пропускам перемещались свободно, в выходные даже студентов, пусть и в определённые часы, выпускали «на свободу», если у них не наблюдалось проблем с дисциплиной. Ушлые местные жители давно знали об этой особенности, и в выходные двери для обитателей университета распахивало множество кафе с доступом в сеть, куда тянулась вереница страждущих. Стипендия у студентов была невелика, но у большинства имелись родители, которые помогали, а кое-кто находил себе подработку — и в университете, и в Орлицыне.

Не спеша закончив завтрак, женщины сходили за сумочками и прогулочным шагом двинулись к мосту, до назначенной встречи у них ещё оставалось немало времени. По дороге Томилина продолжала делиться с неопытной коллегой житейской мудростью о правилах употребления студентов, только почему-то её уверения и утешения совсем не действовали, и Ева волновалась всё сильнее.

Когда они дошли до точки сбора, декан уже был там и, выяснив суть проблемы, охотно включился в дело ободрения молодого преподавательского поколения.

Открытие, что работать придётся под началом Медведкова, оказалось для Калининой при устройстве на работу неожиданностью, но — приятной. Живая легенда среди потусторонников, он очень многое сделал для становления этого вида чародейства как отдельной науки. Охотился на потусторонних тварей, исследовал их, разрабатывал классификацию и методы борьбы. Положил начало начертательному чародейству, в просторечии — ритуалистике, составил несколько первых и самых популярных описаний Той Стороны, очень многое отдал исследованию этого явления и его истории, а потом — и подготовке молодых чародеев. Преподавал он очень давно и успешно, был любим и коллегами, и многочисленными выпускниками.

Сергей Никитич любил приговаривать, что именно общение с молодёжью позволяет ему сохранять бодрость духа, а с тем — и тела. Этот подтянутый моложавый мужчина выглядел от силы на шестьдесят, и уж точно не верилось по его внешнему виду, что разменял он уже вторую сотню. Худощавый, подвижный, невысокий и бойкий, с узким лицом и длинным птичьим носом, Медведков походил на кулика всем, кроме голоса — низкого и сочного, в котором хоть и слышалось уже старческое поскрипывание, но силы он не утратил.

Постепенно подтянулись остальные преподаватели, их набралось немало. Пятеро от природного факультета, по трое — от факультета оборотного искусства и кафедры плетения сил. Последних на целый факультет просто не наскреблось, их на один поток-то набиралось с трудом: дар прямого управления энергиями, разлитыми в пространстве, был самым редким и самым могущественным, чародеи такие ценились на вес золота и обычно устраивались учиться в гораздо более удобных местах. В столице была сильная школа, ещё в нескольких крупных городах, в основном — в военных институтах.

Зато оборотников, способных изменять своё тело и, при должном старании и обучении, предметы вокруг себя, тоже редких, набиралось целых три выпускающих кафедры: им близость Котла тоже помогала.

Ну и, конечно, потусторонники, самые многочисленные — от факультета пришло тринадцать человек, и не со всеми Ева ещё была знакома.

Мужчины поперекидывались дежурными шутками о том, что Сергей Никитич, старый прохвост, собрал себе букет из цвета факультета и ни с кем не делится, тот с удовольствием поддержал общую болтовню, выразительно согнул руки кренделями, предлагая Еве и Ольге, и важно повёл их вперёд, выкатив грудь колесом и вышагивая павлином. Первый же и рассмеялся, после чего извинился и передоверил молодых женщин остальным коллегам, а сам отправился что-то обсуждать с заведующим кафедрой плетения сил, тучным краснолицым здоровяком с пышными «тигриными» баками — медно-рыжими с проседью.

Ольга отвлеклась на своего заведующего кафедрой, а Еве в спутники достался один из незнакомых коллег, который назвался Стоцким Яковом с кафедры начертательного чародейства. Приятный мужчина лет тридцати-сорока выглядел квинтэссенцией слова «интеллигентный»: худощавый, с лёгкой сединой в светло-русых волосах и почти каштановой мефистофельской бородке, с узкими очками в тонкой металлической оправе и небольшим кожаным портфелем, в отличном костюме кофейного цвета. Выбивался только голос — сипловатый, словно простуженный. Стоцкий и вёл себя соответственно наружности, проявляя галантность и поддерживая необременительный светский разговор об университете, студентах и планах на полугодие.

Ева впервые приехала в Орлицын вечером и с тех пор стен университета не покидала, так что рассмотреть город не могла. А теперь, когда появилась такая возможность, приходила к выводу, что и не стоило пытаться.

Нет, он оказался вполне милым провинциальным городком из числа тех, в которых очень приятно жить с семьёй или на заслуженной пенсии, но совершенно нечего делать энергичному туристу. Нарядные двух- и трёхэтажные дома, тенистые зелёные улицы, минимум транспорта на неплохих из-за этого дорогах — тишина, благолепие и скука. Из достопримечательностей имелась центральная улица Белокаменная с купеческими домами, начинавшаяся прямо от моста, пара старых усадеб на окраинах, ставших музеями, и три разновеликих церкви, одна из которых украшала небольшой городской парк — всё как в любом уважающем себя тихом провинциальном городе. Развлекательный центр всего один, в нём — кино- и концертный зал, по словам коллег — весьма достойный.

Многие прижившиеся в университете преподаватели — а вернее, большинство их — покупали жильё в Орлицыне и нередко, даже выходя на покой, далеко не уезжали. То ли сказывалась текущая вода, то ли расстояние, но на жителей города близость Котла так угнетающе, как на территории кремля, не действовала, её влияние находилось на уровне статистической погрешности.

Кроме ГГОУ, город ещё мог похвастаться огромной и широко известной текстильной фабрикой «Мануфактура братьев Ивановых», мясокомбинатом «Боярин Свиньин» и нелюбимым жителями лакокрасочным заводом «Радуга», от которого вечно ждали катастрофы, но который назло скептикам тихо и мирно работал, не доставляя проблем. Гораздо чаще вредил городу, окрестностям и реке «Свиньин».

Вокзал располагался немного в стороне, налево от моста и Белокаменной. Начинался путь по короткой набережной, с которой открывался красивый вид на крепость и можно было рассмотреть высокий ажурный железнодорожный мост, выкрашенный в нежно-голубой.

Потом реку отгородили деревья, а там и дома, и некоторое время педагогическая процессия двигалась по тихим улочкам Орлицына, вызывая любопытство немногочисленной праздной публики. А потом появился крошечный тихий сквер и за ним — розовый пряничный домик вокзала с белой лепниной и почти игрушечной башенкой с часами.

Внутри весь вокзал состоял из небольшого зала ожидания, в одном конце которого располагались три кассы, из которых работала одна, а в другом — вход в часовенку и дорожную лавку, где можно было разжиться тысячей полезных мелочей, — если она каким-то чудом окажется открыта, потому что сейчас табличка на двери заявляла обратное. Железнодорожное сообщение не отличалось оживлённостью, поэтому на вокзале было тихо и почти безлюдно, если не считать десятка скучающих с чемоданами. Кто-то читал, кто-то дремал, кто-то лениво ковырялся в наладоннике, так что тишина стояла почти библиотечная.

Караван из ГГОУ эту тишину нарушил и привлёк внимание ожидающих. Медведков со своим собеседником подошли к кассам, о чём-то поговорили и вернулись с новостью: поезд задерживался почти на час. Учитывая, что до него и так оставалось немало, в рядах присутствующих случилось волнение, а потом они начали неуклонно редеть. Кто-то предпочёл вернуться в университет, кто-то вспомнил о делах.

— Ева, разрешите пригласить вас в симпатичную чайную? — избавил её от размышлений по этому поводу Стоцкий. — Мне кажется, ждать там будет гораздо приятнее, чем тут или возвращаться.

— Я думала… — начала Ева, озираясь, и вдруг сообразила, что компании у неё не осталось, поскольку Ольга уже пропала в неизвестном направлении. — Впрочем, идёмте, чайная — это неплохо, особенно если там есть сеть.

— Разумеется, — весело отозвался коллега. — В Орлицыне она есть везде, сюда ведь вырывается волна молодёжи, отрезанной от привычных чатов и прочих удовольствий, местные прекрасно это понимают.

— А для чего это делается? Или просто побочный эффект от близости Котла?

— Отчасти эффект, но главное, ректор преданный сторонник современного веяния, что сеть и её соблазны сильно мешают учёбе, поэтому во многих школах и университетах тоже ставятся глушилки.

— А вы не согласны?

— Сложно сказать. Скорее согласен, чем нет, потому что вся эта ерунда действительно отнимает много времени, особенно у студентов, да и мухлевать на экзаменах они пытаются. Другое дело, что в сети много полезного и для работы, а мухлевать они пытаются и без неё, но что поделать! Приходится выбираться в город, если нужно что-то найти, это и в будни можно, если есть пропуск. У ГГОУ-то всё равно нет выбора, под крышкой работать ничего не будет и без глушилок.

— Под крышкой?

— А ты… простите, вы ещё не слышали? — улыбнулся он. — Местный жаргон. Тот купол, который отделяет ГГОУ в семестр от остального мира, обычно называют крышкой.

— Можно на ты, — разрешила Ева. — А зачем он вообще нужен, этот купол? Сейчас-то Котёл существует без него.

— С ним, — удивил её Стоцкий. — Просто Смотритель как-то его то ли приподнимает, то ли сжимает до предела, но долго держать в таком положении не получается — то ли он не может, то ли это для Котла вредно.

— И ты не пробовал выяснить подробнее?

— Ну почему же, — развеселился собеседник. — И я, и многие до меня, и после обязательно попытаются, и ты можешь внести свою лепту. Это очень занимательно, но я с трудом верю в успех подобного исследования. Посмотришь на крышку — поймёшь. Это не чары. Нечто среднее между полосой тумана и озоновым слоем, только энергетической природы. Причём я уверен, это не рукотворная вещь, а некий естественный фон Котла. Мы даже пробовали искать следующую пучность и высчитывать её расположение. Не удалось, конечно, но опыт был весьма занимательным.

До чайной они обсуждали феномен крышки, и Ева окончательно убедилась, что в цифрах и ритуалах новый знакомый — действительно дока, и работу исследовательскую в ГГОУ провели — не чета её собственным возможностям. И Котёл, и Ту Сторону, на которые разговор естественно перетёк после обсуждения крышки, они изучали постоянно и постоянно писали различные работы. По разным причинам не все доходили до журналов и широкой общественности, но в университетской библиотеке имелся целый раздел, посвящённый этим исследованиям, куда обязательно совал нос почти каждый новый преподаватель. И Ева, конечно, не планировала нарушать традицию. Можно сказать, она ради него сюда явилась и сейчас с нетерпением предвкушала поиски. Там точно должно было найтись решение её проблемы! Или хотя бы подсказка.

Плотно позавтракала она совсем недавно, поэтому в чайной много заказывать не стала, но не отказала себе в ароматном чае со свежим лимонным десертом — обожала лимонную выпечку. Спутник, судя по всему, завтрак пропустил, поэтому долго совещался с немолодой пухлой официанткой. Ева воспользовалась этой заминкой для дела.

Она не вела социальных сетей, звонить ей было некому, поэтому всемирной сетью Ева пользовалась исключительно в скучнейших целях: искала информацию. Дома, конечно, и бесполезно-развлекательную, но не запускать же фильм, когда ты не одна! А вот поинтересоваться одной неординарной личностью — самое время.

Несмотря на не самую распространённую фамилию и ещё более редкое имя, найти что-то путное так и не удалось. Мелькали какие-то невнятные старые новости о спуске на воду каких-то кораблей и невразумительных назначениях Дрянина чьим-то помощником и ответственным за что-то, нашлась переписка на форуме какой-то столичной школы о праздновании дня встречи выпускников. Несколько расплывчатых фотографий, где толком не понять, Серафим это или нет. Нашёлся он и в одной из популярных соцсетей, но в виде закрытого профиля с сотней друзей и крокодилом вместо портрета. Обыкновенным таким, крупным крокодилом, дремлющим на солнышке, приоткрыв зубастую пасть. А кроме того, нашёлся десяток его однофамильцев, один из которых — популярный фотограф, и уйма информации о библейских серафимах и тёзках — исторических личностях.

Ева почувствовала разочарование, хотя и сама толком не понимала, что надеялась найти. Секретные документы в открытом доступе? Заявление о том, что «Я, такой-то и такой-то, на самом деле прибыл в ГГОУ, чтобы отравлять жизнь Еве Калининой»?

— Плохие новости? — участливо спросил через некоторое время Яков, и женщина смутилась.

— Скорее, никаких. Прости, я тут закопалась…

— Ничего страшного, я тоже первым делом полез проверять почту, — рассмеялся он. — Скажи, а ты к нам надолго?

— При приёме на работу меня уверяли, что нет. — Ева улыбнулась. — А сама пока не знаю. Но не думаю, что окончательно, всё-таки хочется вернуться в патруль, мне там нравилось.

— Удивительно, — медленно качнул головой Яков, разглядывая её сквозь очки с каким-то сложным, неопределённым выражением. — Ты, такая молодая и красивая женщина, и вдруг патруль…

— А ты думаешь, что красивая женщина не может охотиться на потусторонних тварей? — нахмурилась Ева.

— Удивительно не то, что может, а то, что испытывает такое желание, — отозвался он и тут же поспешил весело вставить, опередив готовую высказаться Еву: — Позволь, прежде чем предашь меня анафеме за шовинизм, я всё же закончу мысль? Я же не отговариваю и не спорю, просто досадно такое прекрасное произведение природы пачкать по подворотням.

Ева улыбнулась уголками губ и насмешливо качнула головой.

— Я не собиралась ругаться, просто хотела сказать, что не нужно думать о патруле как о неких сверхлюдях и бойцах спецназа. Основная часть патрульной работы довольно рутинна, а большинство пришельцев с Той Стороны — опасны только для неподготовленных обывателей. Конечно, всякое бывает, но это не передовая на войне, и вероятность погибнуть или пострадать в патруле гораздо ниже шанса попасть под колёса в большом городе.

— Справедливо, — согласился мужчина и рассеянно потёр скулу кончиком указательного пальца, на котором блеснул чёрным камнем перстень-печатка. Ева на мгновение замерла — что-то в этом показалось знакомым.

— Мужчины редко носят украшения, необычно, — задумчиво заметила она.

— Украшения? — непонимающе нахмурился Яков, но потом сообразил и улыбнулся. — А, это? Арифметический артефакт, помогает проводить быстрые расчёты в уме. Так удобнее, особенно со студентами и их домашними работами. У нас на кафедре многие ими пользуются, а делает один преподаватель. Не наш, из природников. Хочешь попробовать?

— Я не придумаю сейчас подходящую задачу, — отмахнулась Ева, сообразив, что такой же перстень видела и у декана, и, кажется, у кого-то ещё. — А почему специализация на ритуалах?

— Самые широкие и, на мой взгляд, недооценённые возможности, — без раздумий отозвался Стоцкий. — Если какая-то чародейская задача не решается, то за неё просто не взялся хороший начертатель.

Говорить на любимую тему он мог бесконечно, а Еве это оказалось только на руку: её тоже очень интересовали ритуалы. Пусть задать прямой вопрос и попросить о помощи она не могла, потому что не хотела доверяться малознакомому человеку, но в любом случае был шанс почерпнуть что-то полезное. И Калинина даже порадовалась, что Ольга куда-то ушла и довелось познакомиться с этим интересным специалистом.

О ритуалах они и проговорили до самого прибытия поезда — сначала в чайной, потом по дороге, а потом Яков извинился и отлучился куда-то на пару минут, а Ева не стала ждать и вернулась на вокзал.

Глава третья. Расписание и студенческий билет

Регулярного прямого поезда от столицы до Орлицына не было, поэтому обычно туда добирались с пересадками — сначала до губернского города, а оттуда уже — четыре-шесть часов местной электричкой до Орлицкого уезда. Но чтобы облегчить жизнь студентам, в начале и конце учебного полугодия по маршруту два или три раза проходил отдельный состав. Шёл он небыстро, чуть больше суток, но дешевизна билетов и отсутствие пересадок компенсировали неудобства. А учитывая, что для немалого количества студентов дорогу оплачивал университет, маршрут пользовался успехом.

Без приключений, конечно, не обходился ни один рейс, и поговаривали, что назначение на него являлось в депо формой наказания для провинившихся охранников и проводников: вырвавшаяся на волю стая молодёжи, жаждущей надышаться свободой перед началом учебного года, чего только не устраивала. Относительно тихо бывало только в единственном купейном вагоне: даже те студенты, которым родители оплачивали более дорогой билет, предпочитали гулять вместе с товарищами в других вагонах.

Нынешний рейс мало отличался от всех предыдущих, даже считался у поездной бригады удачным: никто не отстал на промежуточных станциях, обошлось без серьёзных драк и вызова неотложки с полицией. А что сломали шесть туалетов и два окна в тамбуре разбили — мелочи жизни.

Алишер Хубиев, студент-первокурсник с факультета оборотного искусства, сходил с поезда в прекрасном настроении. В руке у него была небольшая сумка с небогатыми студенческими пожитками — много ли имущества у вчерашнего детдомовца, на левом плече висела старая и потрёпанная, но верная гитара, на правом — Алексей Желнин, студент из его будущей группы, слегка переоценивший свои силы в борьбе с дешёвой водкой.

— Счастливого пути, друг! — белозубо улыбнулся Хубиев проводнику, который помог спустить тяжкую ношу с высокой подножки и прощально махнул рукой, переключившись на следующих пассажиров.

На низкой платформе с прибытием поезда воцарились страшный шум, толчея и суета, сориентироваться в которых с таким довеском не стоило и пытаться. Алишер дотащил вяло перебирающего ногами тёзку — вчера они решили, что тёзки и по этому поводу друзья до гроба, — до фонарного столба и прислонил к нему, проверив, как держится на однокашнике рюкзак.

— Мам, да я трезвый… — промямлил тот, тряхнув кудлатой головой. На свежем воздухе, даром что солнце нещадно палило, ему как будто полегчало.

— Вай, сынок, мама видит! — хохотнул Алишер, похлопал его по шее и заозирался, намереваясь закурить и подождать, пока основной поток схлынет.

Расставаться с вредной, но родной привычкой ради университета он совсем не хотел, даже несмотря на грядущий режим жёсткой экономии табака: когда там ещё перваку удастся выбраться в город — неизвестно, а с собой много не утащишь. Собственно, он планировал забежать в магазин по дороге в университет и прикупить ещё блок-другой, но план, учитывая балласт в лице Желнина, трещал по швам.

Зато экономить Алишер начал сразу: не успел достать пачку, как прямо рядом с ним у какой-то девушки каблук зацепился за трещину, и студентка, вскрикнув, полетела вперёд, а чемодан — в сторону, под вагон. Реакция не подвела, и вместо щербатого асфальта платформы незнакомка влетела в охапку Хубиева.

— Вай, как мне повезло! Какие красавицы с неба падают! — просиял он совершенно искренне.

— Ой! — смущённо проговорила спасённая, залилась румянцем, но симпатичному черноглазому парню улыбнулась охотно и с явным удовольствием позволила помочь себе обрести равновесие. — Спасибо большое!

Алишер совсем не льстил, девушка была чудо как хороша — пушистые светлые волосы обрамляли свежее юное личико с нежной кожей и большими голубыми глазами.

— Стоишь, красавица? Сейчас, погоди… — парень нырнул под вагон и проворно выбрался оттуда вместе с чемоданом. — Вот твой беглец!

— Спасибо ещё раз! Я бы, наверное, нос расквасила, если бы не ты, — просияла она, схватив поставленный на колёсики чемодан за ручку. — Я Света, с прикладной, первый курс.

— Тебе подходит, — похвалил Хубиев, имея в виду сразу и имя, и специальность: кафедра прикладного использования потусторонних явлений выпускала массу ценных специалистов, по большей части лабораторных, и, по его мнению, новой знакомой белый халат должен был подойти отлично. — Алишер, я с оборотного, тоже первый.

— Ух ты, и превращаться можешь? — живо восхитилась она.

— Могу, — горделиво приосанился парень. — В барса, великого горного охотника. Через раз, правда, получается, но… — добавил с некоторым смущением и виноватой улыбкой, однако продолжить не успел.

— Света, ну где ты ходишь? — налетела на них ещё одна девушка, с суровым узким лицом и некрасивыми тяжёлыми веками, густо подведёнными голубым карандашом. Или веки были нормальные, портил карандаш?

— Я тут чуть не упала, а Алишер поймал, он такой ловкий. С оборотного. Представляешь…

— Спасибо Алишеру, — перед девушками вдруг возник долговязый смуглый парень с квадратным выпирающим подбородком и недобрым взглядом. — А теперь проваливай, оборотник, нечего к девушкам лезть.

— А ты брат ей, э? — подался вперёд Хубиев, который был ниже на голову и выглядел мелко в сравнении с хамом, но дойди до драки — и в себе Алишер не сомневался.

— Тебя это не касается. А к нашим девчонкам чтобы не лез! — насупился длинный.

— Каким таким вашим?

— Ты первак, что ли, щегол? — пренебрежительно скривился он. — Так я тебе объясню. Вам тут учиться разрешают, приживалы, а универ — наш. Сиди тихо и потусторонникам под ноги не лезь, ясно? — он обеими руками толкнул Алишера в грудь, вынудив отскочить для сохранения равновесия.

Ответить тот не успел, вмешалась темноволосая девушка, которая так и не представилась.

— Вить, прекрати, вылететь хочешь за драку? Вон преподы. Идём.

Растерянная и смущённая Света, которая явно не ждала от своих знакомых подобного поведения, украдкой послала Хубиеву извиняющуюся улыбку. Он улыбнулся в ответ и подмигнул, давая понять, что уж на девочку точно не сердится, после чего посерьёзнел и всё-таки полез за сигаретами, провожая компанию задумчивым взглядом.

Однако, вот и новости с порога. Ни о чём таком его не предупреждали, да и по дороге…

Хм. По дороге-то были одни перваки. Старшекурсники, видимо, ехали в другом конце поезда, ну или именно Алишеру не попадались. Учитывая, что среди первокурсников были и потусторонники, и конфликтов не возникло — во всяком случае, не по типу дара, — это подталкивало к интересным выводам.

— Не сильно прилетело? — участливо спросил кто-то, едва он убрал зажигалку.

— А-а, — Хубиев поморщился и отмахнулся, после чего сунул сигарету в зубы, назвался и протянул руку для пожатия подошедшему парню вида «ботаник обыкновенный» — в больших очках, сутулому, со смущённой улыбкой и тонкими слабыми пальцами.

— Виталий Буг, целитель, третий курс, — назвался тот и выразительно поморщился, когда Алишер дружелюбно предложил ему пачку. — Рак лёгких, рак горла, рак…

— Ты мне мама, что ли, э? — возмущённо перебил его Хубиев.

— Извини, просто не люблю, — виновато улыбнулся он.

— И что, тут порядки такие? — сменил тему Алишер и выразительно кивнул вдоль платформы. — Все потусторонники так, как собаки?

— Не, к четвёртому курсу уже лучше, наверное надоедает, да и раньше есть нормальные, но мало, — охотно пояснил Виталий. — Но они так, всерьёз не цепляют, за это и вылететь можно. Их декан выгораживает, но если чего серьёзное — то это замректора по воспитательной работе, он справедливый.

— Э, брат, ну и редька у вас здесь…

— Буэ-э! — согласился Желнин, и Алишеру временно стало не до порядков ГГОУ. Ну и Виталию заодно — тоже, молодой целитель не смог остаться в стороне.

Знакомство с Бугом оказалось вообще кстати: он ещё не имел права практиковать, но оказать помощь страдающему от собственной невоздержанности сумел, так что через десять минут, когда платформа почти опустела, Алексей настолько пришёл в себя, что вполне мог не только стоять на своих ногах, но ещё благодарить за помощь и извиняться за своё состояние.

По дороге Виталий продолжил просвещать попавшихся под руку первокурсников относительно порядков в университете, но всё остальное сюрпризом для Алишера уже не стало. Правила проживания в общежитии стандартные, не лезть в запертые двери, особенно если висит табличка «проход запрещён», не задирать Смотрителя и не шататься по парку ночью. Алексей, пропустивший все разборки, слушал и возмущался очень горячо и вдохновенно, а Алишер порадовался его обретённой устойчивости и всё-таки завернул по дороге в лавку за табаком.

* * *

Первые материалы Макс отправил по электронной почте, и это несколько примирило Серафима с необходимостью вернуться в административный корпус: взвалил себе на шею ярмо, но хоть напечатал нужные документы, причём так, что никто из любопытных кумушек-кадровичек не сумел сунуть нос в бумаги. Правда, от ширины собственной улыбки свело скулы и захотелось кого-нибудь придушить, но ничего, сдержался. Зато остаток дня до запланированного на вечер совета факультета провёл с пользой, вникая в детали.

Материалы содержали подробные анкеты всех жертв, протоколы допросов и обысков и ещё кое-что по мелочи, то есть основную базу расследования, а также часть аналитики.

Поскольку ни одного тела никто до сих пор не видел, и оставалось только гадать, что стало с пропавшими студентами, ничего конкретного про преступника сказать было нельзя. Ну разве что он хитёр, очень осторожен и обладает высоким интеллектом, если никто за восемь случаев ничего не заметил, а ещё, вероятно, потусторонник со склонностью к начертательным чарам. К последнему утверждению Серафим добавил от себя, переписав с диктофона, разговор со Смотрителем. Подумывал отправить запись Максу как есть, звуковой дорожкой, но решил лишний раз освежить в памяти.

Пропавших студентов роднили не только даты. Ещё примечательно было то, что среди юных чародеев не было ни одного потусторонника, и вряд ли это произошло случайно: самые многочисленные здесь, они уже хотя бы по теории вероятности должны были попасться преступнику, если дар не имел значения.

И это заставляло задать вопрос: почему не подходят потусторонники? Не в том ли дело, что задурить голову обладателю такого дара преступнику сложнее? Он же как-то обманывает Смотрителя, да и жертвы уходят с ним спокойно и добровольно, и никто не обращает на это внимания — то ли доверие, то ли чары. Иначе на своём факультете проще и незаметнее найти подходящую жертву, а он…

Имелось и ещё одно обстоятельство, снявшее подспудно беспокоивший Серафима вопрос: почему родственники пропавших студентов так спокойно приняли даже те случаи, когда расследование откровенно спустили на тормозах? Всё оказалось просто и печально: не было у них таких родственников, которые могли бы поднять шум. Пятеро сирот, ещё двое — близко к тому: у последней девушки родители были алкоголиками, которые, кажется, вообще не заметили пропажи ребёнка, у одного парня были настолько напряжённые отношения в семье, что мать почти открыто радовалась его исчезновению. Восьмого воспитала одинокая бабушка, которую хватил удар сразу после получения трагического известия, и так она и скончалась в больнице, не приходя в сознание и не узнав итогов расследования.

Всё это давало одну интересную зацепку. Преступник весьма тщательно подходил к выбору жертвы, используя для этого не только возможности сети, но и личные дела студентов, и… что-то ещё, потому что одно дело — сироты, но как он узнал о сложных отношениях в семье? Или о пьющих родителях? Это не та информация, которой подросток будет хвастаться в сети, разве что жаловаться другу в личных сообщениях.

Может, он вообще не преподаватель, кто-то из персонала? Направление дара не вызывало сомнений, но здесь почти все в той или иной мере одарённые, потому что на обычных людей близость Котла, как правило, действовала куда более угнетающе. Из бухгалтерии, например. В бухгалтерии всегда всё и про всех знали, и вряд ли ГГОУ в этом смысле был исключением. Отлично подошёл бы комендант общежития, если бы не одно но: такой должности здесь не существовало. Вообще никаких инженерных и хозяйственных служб, все их заменял Смотритель. Или ректор. Вдаваться в детали ещё и тут не хотелось, главное, к делу это отношения не имело.

Список подходящих по дару и работающих тут последние четыре года людей проще было запросить у Макса и с ним идти за уточнениями к ректору — для контроля, а вот как их расспрашивать, Дрянин пока не понимал. Он мог явиться официально, со всеми полномочиями, вывернуть всех подозрительных наизнанку, но тогда о конспирации следовало забыть. Первый же допрос станет достоянием общественности тотчас, как только жертва покинет поле зрения Серафима, и даже раньше, а на это нельзя было пойти, чтобы не спугнуть преступника.

Вот если за оставшиеся без малого четыре недели до равноденствия тихо, придерживаясь легенды, решить проблему не получится… В лучшем случае они возьмут злодея на горячем, в худшем — ректор опять вызовет полицию, и все вопросы начнут задавать без оглядки на сохранение тайны.

Звонок наладонника застал Серафима за сборами. Он сложил документы в ящик письменного стола, бросил всегда незримо присутствующей химере «Мурка, охраняй!» и усмехнулся, глянув на экран.

— На ловца и зверь, — со смешком принял вызов и присел на край постели. — Ты вовремя.

— Что-то новое? — заинтересовался Макс.

Дрянин, конечно, всё пересказал и озадачил товарища списком потусторонников среди персонала, а также просьбой пошевелить теоретиков и самые верхние чины на предмет сил Смотрителя и того, кто мог им противостоять. Секретность секретностью, но вопрос был важным. И только потом Серафим сообразил:

— А ты чего звонил-то? Новости?

— Ну… такое, — неопределённо отозвался Ланге. — Интересовались тобой из Орлицына. Несколько человек в поисковик лазали, правда, все через общественную сеть.

— И что нашли?

— Да ничего толком. Наши сетевики не просто так хлеб едят. Просто ты из тех, запросы на кого отслеживаются, да и остальных оперативников я на контроль поставил. Я не думаю, что это серьёзное и наш убийца зашевелился, обычное человеческое любопытство восхищённых учительниц нельзя сбрасывать со счетов, но всё-таки.

— Это было предсказуемо. Всё?

— Самое интересное я напоследок приберёг, про одну учительницу как раз, ты спрашивал. В общем, не знаю, чем она заинтересовала тебя, но мне теперь тоже интересно.

— Думаешь, она причастна? — Серафим насторожённо нахмурился.

— Не, к нашему делу она точно не имеет отношения. Твоя Ева Калинина последние несколько лет честно служила в патруле, имеет благодарности и вообще на хорошем счету у командования, характеристика замечательная. Надёжный боевой товарищ и всё такое, сам понимаешь. Ничего подозрительного, взыскания и выговоры по мелочи, за порчу имущества, это с патрульными постоянно. Но самое интересное не это, а то, что Калинина Ева появилась на свет шесть лет назад.

— Что ты имеешь в виду?

— Да вот буквально то самое. Сменила паспорт с фамилией вместе, экстерном сдала экзамены на диплом потусторонника по телесному направлению и устроилась в патруль. Я выясню, кем она была до того, все запросы уже отправил, но придётся немного подождать. Ты ей чего заинтересовался-то?

— Красивая, — коротко отозвался Серафим, не собираясь пока посвящать кого-то в подробности.

— А, ну да, рыжая же, — расхохотался он. — Причём яркая. Как я мог забыть? А ты в курсе, что она крашеная? На первых фото в документах русая.

— Это всё? — хмуро оборвал Дрянин. — Тогда жду сегодня список.

И он оборвал связь, не дожидаясь ответа.

Информация была… интересной. Подозревать Еву в чём-то ещё он после этого не стал, но специфическое прошлое интриговало, такие вещи не возникают на ровном месте. В патруль-то её взяли, так что наверняка прогоняли по базам не только по имени, но и отпечатки, и чародейский слепок, да и биографию наверняка покрутили, потому что кто бы её иначе взял на службу! Но раскопали эту информацию и закопали обратно, не оставив на поверхности, а для этого у них наверняка были весомые причины. Как и у Евы — сменить личность. Но это сегодня-завтра Ланге выяснит, вряд ли его запросы надолго застрянут, нет дураков расстраивать и нервировать военную прокуратуру.

Жаль, самого интересного не выяснит, что она за пиявка такая странная. Явно ведь не первый день с этой особенностью, действовала Ева привычно, оставление истощённого любовника для неё было обыденным действием, не вызывавшим никаких волнений в душе и сомнений, иначе она проверила бы состояние, а не кралась тихонько к выходу. Интересно, она пробовала обращаться к целителю? Дрянин бы, наверное, на её месте первым делом сделал именно это, если бы подобное неожиданно началось…

Неожиданно. А вот если она точно знала, что это и почему? И, больше того, положение вещей её устраивало?

На этом месте Серафим встряхнулся и решительно двинулся прочь. Он часто потворствовал своему любопытству — в конце концов, не так уж много у него радостей в жизни, чтобы лишать себя этой, — но сейчас в первую очередь следовало заниматься конкретным делом, к которому женщина не имела отношения, а личный интерес мог подождать.

Разговор с ректором много времени не занял и только подтвердил предложенные Сефом варианты. Конечно, в ГГОУ имелась картотека с личными делами студентов, а ещё университет выплачивал целевые стипендии и, самое интересное, оказывал материальную помощь студентам в трудной финансовой ситуации. Это было самое перспективное направление: сложности личных отношений вряд ли отражены в личных делах, а вот какое-то обоснование при запросе поддержки они должны были предоставить. Но проверять он, конечно, начал с самого начала.

Доступ к личным делам студентов мог получить любой преподаватель без каких-либо препон. Они хранились в архиве, который примыкал к закрытой от студентов части библиотеки, и полистать на месте их можно было совершенно незаметно. Библиотека и архив пользовались огромной популярностью — отрезанный от информационных сетей университет не оставлял выбора, кроме как по старинке обращаться к бумажным источникам.

Серафим завёл библиотечную карточку, прогулялся между стеллажами, наудачу заглянул в ящик с тонкими папками студенческих биографий. Выглядело всё это сомнительно. Нет, конечно, теоретическая возможность у преступника была. Он действительно мог буква за буквой листать дела студентов, пока не попадётся кто-то подходящий. Тем более расставлены они по годам поступления, так что первый курс — отдельно, да и на папках бирки по цвету факультетов. Итого каких-то две-три сотни… Сколько из них сирот?

В нынешнем наборе, это Дрянин прекрасно знал из переданной Максом аналитики, под профиль жертвы подходило двадцать шесть человек и ещё десяток можно было туда подтянуть. Но это сведения, аккуратно и без спешки собранные военной прокуратурой с её почти безграничными возможностями. А преступник, скорее всего, действовал в одиночестве, и это очень долго и неудобно — вот так копаться в картотеке.

Сведений о том, получали ли какую-то помощь жертвы и писали ли на неё заявление, в деле не нашлось, прошлых следователей это не интересовало, зато вполне могло заинтересовать проверяющего в лице Дрянина.

Бухгалтерия ГГОУ на первый взгляд выглядела настолько типично, что это вызывало смешанное с умилением уныние. Длинное прямоугольное помещение в три больших арочных окна располагалось вдоль восточного фасада Княжеских палат, разделённое на две неравных части монументальными несгораемыми шкафами столь угрожающего вида, что они больше подошли бы банку средней руки, но по недоразумению оказались втиснуты в этот зимний сад. Пара крупных деревьев в кадках простирала свои ветви под высоким сводом и слегка шелестела на лёгком сквозняке, тянущемся от крайнего окна к двери. Миниатюрные джунгли занимали два ближних подоконника и громоздились на всех незанятых поверхностях, придавая шкафам вид руин древней цивилизации в тропических краях. А вот дальнюю выгородку насаждения обходили стороной, очевидно не ужившись с тамошним обитателем.

В этих джунглях прятались островки рабочих столов, шкафов и тумбочек, но найти разумных обитателей среди буйства зелени вышло не сразу.

— Добрый день, сударыни, — вежливо склонил голову Дрянин, гадая, с кем из этих дам проще будет договориться.

Трёх женщин сюда словно специально подбирали по внешнему виду. Этакие три мойры, сучащие пряжу человеческой жизни. Первая, самая юная, с взъерошенными пепельными кудряшками и в больших круглых очках, испуганно выглянула из-за экрана вычки и так же испуганно спряталась обратно, не сказав ни слова.

— Добрый день, — лениво отозвалась вторая, тучная особа размером с отдельный стол, со скрученными в узел волосами странного оттенка, который напоминал окружающую листву — то ли тени так падали, то ли… Но смотрела она прямо и спокойно, чем импонировала чуть больше коллег.

— Ну здравствуй, коль не шутишь, — сварливо проскрипела третья, самая старшая, которая наверняка должна была перерезать нить жизни несчастных смертных, притом с огромным удовольствием. Она в бухгалтерских рядах оказалась самой примечательной.

Старость редко кого-то украшает, но всё-таки старики бывают очень разными. Уютные бабушки в платочках с румяными пирожками, тихие старички на скамейках с домино или шахматами, импозантные бывшие профессора и грациозные бывшие балерины, да просто обыкновенные невзрачные старые люди, с первого взгляда не вызывающие сильных эмоций.

Третья обитательница университетской бухгалтерии была старухой, и подобрать к ней с ходу получалось только один эпитет: безобразная. Седые волосы клочками, отёкшее лицо с бородавками и кривым носом, серая кофта, побитая молью, сутулая фигура, крючковатые пальцы с узлами-суставами… В ней не было ничего, к чему можно было бы из вежливости подобрать другой эпитет, а, присмотревшись лучше, Серафим и пытаться не стал.

Она не была человеком. Все три мойры не были, все три носили личины: глаз у Дрянина был намётанным, а маскировка у них — совсем простой, не чета его собственному артефакту. Но если застенчивая кикимора и немного сонная змея-аспид в бухгалтерии не вызывали вопросов — первые любили цифры, вторые испытывали потребность находиться при деньгах, пусть и не владея ими, — то наличие бадзулы, которые обычно промышляли игрой, шулерством или ростовщичеством, вслед за мифологическим прообразом с удовольствием помогая слабовольным людям пойти по миру, вызывало серьёзные вопросы к местному кадровику. А с другой стороны, природа — не приговор, и мало ли как она тут устроилась? Не его дело, в конце концов.

— Кто предоставит мне финансовые документы? Зарплатные и незарплатные выплаты студентам и преподавателям за последние пять лет. Для начала, — заговорил он, переводя взгляд с аспида на бадзулу и обратно, потому что кикимора продолжала прикидываться фиалкой в горшке.

— А может, тебе ещё ключ от сейфа с зарплатой отдать? — взвилась старуха. — А ну пошёл вон! Ходют тут…

— Что за шум? — оборвал зарождающийся скандал строгий женский голос, а на пороге выгородки появилась четвёртая обитательница бухгалтерии.

— Елена Марковна, да вот явился тут, требует документы ему подать! — возмущённо сообщила бадзула и выплюнула в Серафима: — Конфиденциальная информация!

— Вы Дрянин, верно? — окинув его цепким внимательным взглядом, уточнила четвёртая. — Главный бухгалтер Стёпина, Елена Марковна. Пройдите за мной, Ложкин о вас предупреждал.

— Что ж это за гусь такой? — негодующе скрипнула старуха.

— Ираида Александровна, это уже не ваша проблема.

Один короткий строгий взгляд — и бадзула присмирела, что-то бурча себе под нос, закопалась в бумаги, а Серафим прошёл за шкафы.

Это место, лишённое всякой растительности, представляло собой обыкновенный рабочий кабинет. Тоже шкафы вдоль стены, но почти стерильная чистота и идеальный порядок с порога располагали к хозяйке этого островка спокойствия. Во всяком случае, Дрянина — располагали.

— Садитесь. Какие документы вам нужны?

Напор и решительность женщины слегка озадачивали, но чтобы сбить Серафима с толку, требовалось нечто большее, поэтому в работу он включился сразу. Однако Стёпина всё равно произвела впечатление.

Начать с того, что в таком своеобразном коллективе она была единственным человеком и не обладала сколько-нибудь грозной или внушительной наружностью. Обычная женщина слегка за сорок, достаточно хорошо следящая за собой, чтобы выглядеть привлекательной. Среднего роста, с аккуратно собранными тёмными волосами и правильными чертами лица, в ладном светлом деловом костюме по фигуре, с ухоженными руками и выразительными тёмными глазами. Мелкие морщинки не портили её, а скорее подчёркивали самодостаточность и уверенность в себе. Серафим никогда не интересовался подобными, предпочитая ярких сногсшибательных красоток, но не столько потому, что не умел видеть другую красоту, а потому, что всё общение с женщинами в его случае ограничивалось одной ночью к взаимному удовольствию. Женщинам же, подобным главному бухгалтеру ГГОУ, случайные приключения были попросту неинтересны, а потому и женщины такие не интересовали Дрянина.

Своё хозяйство она знала прекрасно, и минут через десять организовала деловую, уверенную суету всего отдела. Женщины снимали копии ведомостей и собирали на отдельный носитель те документы, которые хранились в рабочих вычках, и хотя себе под нос ругались на «чёртова столичного хлыща», но начальнице не перечили.

Заняло всё это пару часов, в которые Серафим лениво листал уже выданные документы, но не особенно вчитывался, и просматривал в наладоннике многочисленные протоколы. Внимательно изучить выписки можно будет и вечером, а пока лучше не показывать, что именно и где его интересует. Да, вышло слишком много лишней информации, но лучше так.

От мыслей и наладонника его — и хозяйку кабинета от вычки, — отвлёк гулкий стук по металлическому шкафу и заглянувший внутрь мужчина.

— Лена, ты надолго тут? Здравствуйте, адмирал, — вежливо кивнул он Серафиму. Тот поднялся с места, пожал узкую ладонь нового знакомого. — Стоцкий Яков, мы с вами в некотором роде коллеги, я на потустороннем преподаю.

— Начертательное чародейство? — наудачу предположил Дрянин, вспомнив, что видел этого мужчину вчера на празднике. Наверное, с этой самой женщиной.

— Да, а как вы догадались? — удивился тот вполне искренне.

— Кажется, попадались какие-то статьи с вашей фамилией, — уклончиво ответил Серафим.

— Яша, ты по делу или так? У тебя же совещание. — При появлении этого мужчины Стёпина враз ещё больше похорошела — щёки тронул румянец, в глазах появился блеск, выдающий неравнодушие получше любого неформального тона.

— Да я… Пару минут, если позволите, — неуверенно улыбнулся он.

— Мы уже заканчиваем, подожди, хорошо? — Елена улыбнулась гостю, и тот занял ещё один стул, расположенный в стороне.

— А вы всё-таки с проверкой, да? — заговорил Яков через несколько секунд.

— С проверкой, — рассеянно подтвердил Дрянин. — Не люблю я это, да и не думаю, что найду какие-то проблемы, но… служба есть служба.

Они ещё несколько минут перекидывались подобными пустыми фразами. Стоцкий явно чувствовал себя неловко, то и дело хватался за карман пиджака, который оттопыривал какой-то небольшой предмет, и сидел как на иголках. Серафим не пытался его спасти и разговор поддерживал неохотно.

Бухгалтерия расквиталась с его запросом ещё через несколько минут, и адмирал не спеша двинулся на то самое совещание, о котором говорила Стёпина. Как Дрянина успел просветить заведующий кафедрой, к которой гостя временно приписали, декан факультета регулярно собирал своё «воинство» на нечто вроде расширенного педсовета. Первый в этом году был посвящён новому набору студентов и новому году, никаких конкретных вопросов обсуждать там не собирались, и Серафим надеялся, что надолго это не затянется.

До назначенного времени оставалось двадцать минут, идти — пять, придёт пораньше и выберет удобное место, чтобы полистать ведомости.

* * *

Тринадцатая группа телесников оказалась совсем не так страшна, как думала Ева, — во всяком случае, основная её часть, прибывшая этим поездом. Студенты искренне обрадовались наличию у себя куратора и сгрудились возле неё, заставив почувствовать себя наседкой с цыплятами. Пара бойких ребят с ходу начала подбивать клинья и рассыпаться в комплиментах, но их даже осаживать не пришлось, всё легко свелось к шутке. А потом стало вовсе не до веселья, когда Ева велела им выдвинуть из своих рядов старосту группы.

Стоило бы, конечно, понаблюдать за ними всеми внимательнее и, может, выбрать кого-то более надёжного и серьёзного, но пока оставалось решать проблему так.

Поскольку никакого ответственного должностного лица в общежитиях не было, списки на расселение каждому куратору выдали отдельно. Ева понятия не имела, откуда они взялись и кто ими занимался, да и знать не хотела, но наверняка не обошлось без Смотрителя, или кто там ещё нёс ответственность за снабжение университета? Для неё главное, что быт налажен, и налажен хорошо.

Уборка проходила по выходным, тогда же обновлялось — или очищалось — постельное бельё. Вещи никогда не пропадали, только пыль, грязь и мелкий мусор, а вот всё остальное ложилось на совесть обитателей комнаты. Неурядицы со светом, водой и прочими коммуникациями, насколько Ева успела узнать, случались исключительно редко, а если всё-таки случались и по каким-то причинам не решались сами собой, в каждом общежитии при входе имелся небольшой почтовый ящичек для заявок, куда следовало сообщать обо всех проблемах. Никто никогда не видел, чтобы эти записки оттуда доставали, но они исчезали, а проблемы — решались. Ну, или некто не считал заявку достойной реакции, и тогда она находилась на столе заявителя с красным штампом «отклонено».

Там же, возле ящика для писем, имелся стенд с правилами проживания в общежитии и внушительный «прачечный» ларь: туда складывали испачканную или испорченную одежду, а вскоре она появлялась в вычищенном виде в шкафу у хозяина. Говорили, ни разу не перепутали.

Вообще-то всё это здорово походило на работу домовых, но были ли на территории ГГОУ эти переродцы или нет — не знала ни Ольга, ни другие коллеги, с которыми Ева успела всё обсудить, так что ожидавших открытия страшной тайны студентов постигло разочарование. Все они уже бывали здесь, когда сдавали вступительные экзамены, все ознакомились с правилами, но тогда им никто не сообщил подробностей, и оставалась надежда, что тайны откроются позже: все дружно решили, что для допуска к этим тайнам требуется какой-то особый статус. Кажется, куратору, что она тоже не в курсе, не поверил никто.

Калинина обустроила подопечных и раздала им тонкие брошюрки университетского устава с наказом вызубрить от корки до корки и сдать с началом учебного года под роспись, прекрасно понимая, что намучается с этой сдачей и хорошо если половина действительно выучит. Но она, по крайней мере, попытается.

После этого Ева сходила на обед и вернулась к себе, чтобы разобраться с подготовкой к следующим занятиям. И обнаружила маленькую, но трагическую потерю: то ли она сама, то ли соседка опрокинула открытый флакон с шампунем в раковину, и тот весь вытек. Жалко было почти до слёз: полный флакон, дорогой, хороший, и вдруг — нате! И главное, непонятно, где теперь взять замену? Ева заказывала его через сеть и ждала три недели, а тут…

В итоге делами она, конечно, занялась, но настроение оказалось безнадёжно испорчено, что почти сразу заметила Ольга, забежавшая за ней перед факультетским собранием.

— Ты чего такая грустная? — удивлённо спросила Томилина, пока Ева собиралась. — Не поладила со студентами?

— Нет, студенты хорошие, к ним претензий нет. Шампунь у меня погиб, — со вздохом призналась та, выпуская коллегу из комнаты и запирая за собой на ключ. Ничего дурного Калинина не подозревала, просто привычка. — А доставка здесь какая-нибудь есть? Можно что-то заказать?

— Да заказать-то можно, если из города. А тебе зачем? Какой-то особенный шампунь?

— Для цвета. Очень хороший, не представляю, что делать… Ну закажу я, приедет он через месяц, а что делать всё это время?

— Боже, Ева, ну что за глупости! — фыркнула Ольга. — Я тебя с одной девочкой познакомлю, она делает совершенно шикарную косметику, твой супер-пупер шампунь ни в какое сравнение не пойдёт!

— Не доверяю я самодельным снадобьям, — честно призналась Калинина. — Мало ли что туда намешают? С производителя хоть спросить можно…

— Тут профи получше твоего производителя, — пренебрежительно отмахнулась Оля. — Настоящая кикимора, между прочим, талантливая — жуть! Сама всё выращивает, ей ректор целую теплицу выделил, потому что для целителей много нужного делает, и сама готовит. У нас все девчонки к ней бегают. Ты же в ГГОУ, у нас тут каких только умельцев нет!

— Да уж. И артефактор?

— Найдётся, — улыбнулась Ольга. — А что, тебе что-то нужно? Уж не противозачаточный ли? — мурлыкнула заговорщицки, подцепив спутницу под локоть и хитро блестя глазами.

— А он и такие делает? — рассеянно уточнила Ева, задумавшись. Серафим явно из переродцев, так что волноваться не стоит, но всё же…

— И такие, — рассмеялась Томилина. — А ты мне явно не всё рассказала про адмирала!

— Так и ты мне не сказала, куда в городе пропала, — легко отбила она.

— Ну да, — вздохнула Ольга. — Один-один. Но с Сонечкой я тебя познакомлю, она правда умница!

— Знакомь, — согласилась Ева — и на неуклюжий перевод темы, и на кикимору. В конце концов, даже если она закажет свой, в ближайший месяц надо как-то жить, желательно — с чистой головой. — Погоди, но, если здесь есть кикимора, она же не может не знать других переродцев? Домового, если есть, так уж точно!

— А домовой-то тебе зачем? — искренне удивилась Ольга.

— Интересно, — пожала плечами Ева. — Судя по всему, за общежитиями следит именно домовой, и я не понимаю, зачем делать из этого великую тайну. Ну есть и есть, а все почему-то секретничают.

— Домовой тоже имеет право на частную жизнь, если не хочет показываться — его право. Соня знает, конечно, но сразу сказала, что такие вопросы обсуждать не будет.

— Да, ты права. И дорого Соня берёт?..

Вот так, болтая о женском, они и добрались до одного из учебных корпусов. Собрание декан проводил в одной из самых больших лекционных аудиторий, стулья в которой были расположены амфитеатром, разделённым на три сектора двумя проходами, каждый из которых заканчивался своей дверью. Открыты сейчас были обе. Помещение наполнял сдержанный гул, который порой прерывали более резкие звуки вроде взрывов хохота: преподаватели мало отличались от студентов, они тоже тратили время за разговорами, порой весьма эмоциональными.

Ева подобные аудитории раньше видела только в фильмах, поэтому немного залюбовалась — высоким сводчатым потолком, бледно-голубыми стенами, украшенными простыми белыми полуколоннами и скромным лепным бордюром.

— Ну что, пойдём вливаться? — весело предложила Ольга, поторопив замешкавшуюся на входе спутницу.

— Позвольте не согласиться, — прозвучал над головой знакомый мужской голос, и на талию Евы легла ладонь. Обе женщины вздрогнули от неожиданности, Калинина метнула на бесшумно подошедшего адмирала возмущённый взгляд, но тот спокойно продолжил, даже не заметив: — С вашего позволения, Еву я похищаю.

— Пожалуйста-пожалуйста, общайтесь! — радостно заверила Ольга, окатила коллегу довольной улыбкой «так-так-всё-понятно» и лёгкой походкой устремилась вниз по лестнице, без сожалений оставив ту на растерзание.

— Что за дурацкая привычка — подкрадываться? — вздохнула Ева, но упираться не стала, позволила утянуть себя на последний ряд стульев.

За день она успела остыть, а вёл себя Дрянин сейчас пусть и странновато, но прилично, не устраивать же скандал на ровном месте. Да и про браслет она с самого утра не вспоминала, он не мешался и не привлекал внимания, так что предъявлять по его поводу претензии показалось неуместным.

— Полезная привычка, — рассеянно отмахнулся Серафим и по пустому ряду дошёл до самого угла, в который и забился.

— И что это за места для поцелуев?

— Если ты настаиваешь, но — чуть позже, — он бросил на женщину короткий насмешливый взгляд, невозмутимо раскрыл на коленях папку с какими-то документами и уткнулся в них.

Ева несколько мгновений растерянно разглядывала его, пытаясь понять смысл манёвра, а потом не выдержала и рассмеялась, за что удостоилась скользящего вопросительного взгляда.

— Ты что, мной отгораживаешься от любопытных? Что ты такое изучаешь? — Сунув нос в записи, Ева искренне удивилась, обнаружив явно финансовые бумаги. — Бухгалтерская отчётность? Никогда бы не подумала, что ты тут и правда для проверки…. Это секретно? — Ева осеклась под оценивающим взглядом Серафима. Вроде бы ничего пугающего в нём сейчас не было, но невольно вспомнились зловещее зелёное пламя и хищные зубы. — Отстала! — она выразительно приподняла ладони в жесте капитуляции.

— Нет, отчего же? — уголками губ усмехнулся Дрянин, продолжая рассматривать задумчиво и пристально. — Ты можешь быть полезна. Я подумаю, как тебя использовать.

— Зачем я стала расспрашивать? — тяжело вздохнула она, закатив глаза.

— Не бойся, это не больно.

Усмешка стала более явственной, а через мгновение Серафим поймал её ладонь, медленно, ласкающе погладил тонкие пальцы. И вроде по-прежнему не позволял себе ничего дурного, оскорбительного или неприличного, но Еву с ног до головы окатило скверным предчувствием и буквально зачесались пятки вскочить и убежать на первый ряд. Или это было не предчувствие, а обыкновенное возбуждение?..

Кажется, её напряжение не укрылось от собеседника, улыбка его стала кривовато-насмешливой.

— Больше того, я уверен, тебе понравится! — заверил он, медленно и вдумчиво поцеловал костяшки пальцев — раз, другой, напоследок слегка прихватил губами кончик мизинца — и, выпустив её ладонь, опять уткнулся в свои бумаги.

Ева глубоко вздохнула… и промолчала. Хотя, конечно, подзуживало напомнить про места для поцелуев и поинтересоваться, всё ли это, или можно рассчитывать на что-то поинтереснее. Потому что «этим» он её уже впечатлил, причём настолько, что захотелось продолжения, и лучше — прямо сейчас, вместо этого глупого заседания непонятно кого и зачем. Репутация, конечно, пострадает, но…

А может, к чёрту репутацию? Ольга вон и так уверена, что у них с адмиралом что-то есть, ну убедится лишний раз. Да уже убедилась! А она… Надо пользоваться присутствием в её жизни мужчины, который одним почти невинным поцелуем заводит так, что хочется плюнуть на всё и тащить его в укромный уголок.

Ева усмехнулась собственной реакции и мыслям и постаралась сосредоточиться на словах декана, который, цокая ботинками, как заправская модница тонкими шпильками, прошёл между рядов и встал за кафедру. Правда, оказалось это довольно трудно: ничего интересного Медведков не говорил. Общие фразы, скучные шутки, ответственность потусторонников перед миром… Он явно очень любил поговорить.

А её мысли опять соскользнули на соседа и его слова. И занятие. Он и вправду изучал какие-то финансовые документы, с такого расстояния она не видела заголовков, но таблицы с цифрами и некоторые — с рядами разномастных подписей не допускали двоякого толкования. Выходило, он действительно проверяющий, причём не по поводу каких-то пропавших студентов, а по сугубо приземлённой материальной части. Неужели он тогда сказал правду и действительно является… скучной сухопутной крысой? Дрянин — бухгалтер. С ума сойти!

Она ещё раз покосилась на мужчину и отбросила эту мысль. Нет, что-то было не так. Как он может использовать её в своих делах поиска приписок в бухгалтерии⁈ Тут она совершенно точно и абсолютно бесполезна, причём независимо от собственного желания помочь.

Не на секс же Серафим опять намекал! На эту тему он высказывался вполне недвусмысленно и без намёков. И скрытность озадачивала. Ну ладно, проверяет он документы, но зачем забиваться с ними в угол?

— Сударь, я вам не мешаю? — восклицание прервало монотонную речь и заставило Еву очнуться, сфокусировав взгляд на декане. — Господин… Дрянин, если я не ошибаюсь?

— Сеф, — тихо окликнула Ева соседа, когда он не отреагировал на оклик начальства, погружённый в бумаги и какие-то записи в телефоне.

Он нахмурился, перевёл взгляд на Еву. Та кивнула в сторону кафедры.

— Спасибо, что наконец почтили меня своим вниманием, — поклонился декан с улыбкой. — Мы вам не мешаем?

— До последнего времени не мешали, — спокойно пожал плечами Дрянин и уткнулся обратно в свои записи, вызвав волну смешков.

— Позвольте полюбопытствовать, чем вы таким заняты.

— Работой, — коротко отозвался Серафим. — И вот теперь вы начинаете мешать.

— Ну знаете, это уже наглость! Зачем вы, в таком случае, сюда пришли?

— Потому что мне сказали, что присутствие обязательно, — с той же невозмутимостью продолжил Дрянин, и Ева закусила щёку изнутри, чтобы не захихикать. — Я пришёл. Но это не значит, что я согласен тратить время впустую, когда у меня есть дела.

— То есть вы один, получается, здесь и работаете? А остальные? — Медведков облокотился о кафедру, не спуская с адмирала непонятного взгляда.

— Понятия не имею, я не приглядывался. — Серафим пожал плечами и уткнулся обратно в телефон, продолжив что-то читать в повисшей тишине.

— И это элита! Преподаватель, потусторонник со стажем! — укоризненно покачал головой декан.

— Если вас это утешит, я вообще не чародей. И не преподаватель, — насмешливо заметил Дрянин.

— А что же вы тут делаете, позвольте? — опешил Медведков.

— Все вопросы к ректору. И у вас там какое-то важное дело было, не отвлекайтесь.

— Это многое объясняет, да уж… Кто-нибудь ещё разделяет мнение господина Дрянина? Ну, может, совещания никому больше и не нужны? Так не стесняйтесь, высказывайтесь! — щедро предложил возмущённый лектор.

Ещё некоторое время стояла мёртвая звенящая тишина. Ева украдкой вздохнула, рассеянно теребя браслеты на руке. С одной стороны, высказаться хотелось, потому что она тоже считала подобное времяпрепровождение глупым. Но с другой… Не для того она так стремилась попасть в ГГОУ, чтобы грызться с деканом из-за мелочей и вылететь в конце концов из университета или оказаться так заваленной бесполезной работой, что на самое важное не останется времени.

Видимо, не одну её посетили подобные мысли, потому что, не дождавшись возражений, Медведков продолжил, а по рядам прошелестел вздох облегчения.

Осадок после этой сцены у Евы остался препаршивый, испортивший настроение. И приятный дурман от поцелуев Дрянина выветрился, и другие восторги. Всё-таки от прославленного известного чародея, столько всего сделавшего для науки, она ожидала чего-то… другого. А он просто любил поговорить и не терпел малейшего невнимания к своей персоне, как избалованный ребёнок. Наверное, сказывался возраст. Или прежние заслуги давили? Утешало только то, что она никогда не восхищалась этим человеком. Да, знала заслуги и признавала их, но разочарование оказалось не настолько сильным, как могло бы.

Но, видимо, запал выступления Медведков утратил или прицепился к Серафиму на излёте, потому что вскоре после этого драматического момента совещание закончилось.

— Господин Дрянин, будьте добры, подойдите. Ну подойдите, подойдите, не мне же, старику, за юношей бегать, — проворчал декан в конце.

Серафим насмешливо улыбнулся, но вежливо кивнул на прощанье Еве и сбежал по лестнице к кафедре. В отличие от Калининой, у него настроение было хорошим: короткая перепалка с деканом не вызвала никаких эмоций, а гипотеза подтвердилась. Все пропавшие студенты писали заявления на получение помощи от университета, и, что самое главное, они эту помощь получили. А получающих таких было совсем немного, так что, надо полагать, какую-то проверку или уж как минимум беседу с ними при принятии решения проводили. Осталось понять, кто это делал и кому он передавал результаты.

— Я хотел сказать вам, молодой человек, что вы с таким отношением вряд ли приживётесь в университете, да, — заявил декан.

— Что, и ради этого вы меня позвали? — хмыкнул Серафим. — Да слава богу. Это ректор умолял подменить пострадавшего преподавателя, что-то у него там случилось в дороге. Если вы свалите этих студентов на кого-то другого — я буду только рад.

— Позвольте… — пробормотал тот растерянно. — Но как же…

— Это всё? Я могу идти? Остальные вопросы и моё назначение — к ректору.

— Да. Да, идите…

Серафим так и не понял, чем именно шокировал Медведкова, но не слишком-то и хотел знать, так что полученным разрешением воспользовался незамедлительно. Ну подумаешь, предел мечтаний для старика — должность на факультете! Странно, конечно, если он именитый и известный, но у всех свои причуды. Может, он именно так мечтал встретить старость.

Ева не стала дожидаться Дрянина, так что сразу на выходе опять попала в руки взбудораженной Томилиной, которая подцепила коллегу под локоть и потянула в сторону общежитий.

— Да, ты права, адмирал-то твой и правда грубиян, — заговорила она. — Что он так на Никитича накинулся⁈

— Медведков сам виноват, — неожиданно для себя самой вступилась Ева. — То есть Серафим его не слушал, но можно подумать, слушал кто-то ещё. Ну глупость же, зачем собирались и столько времени потратили? Ещё скажи, ты ему внимала с удовольствием!

— Нет, — со вздохом признала Ольга. — Но можно быть снисходительнее к стариковским причудам и иметь какое-то уважение к сединам! Ну любит Никитич токовать перед публикой, сейчас-то он никаких серьёзных исследований не ведёт и впечатлять научное сообщество нечем. Зато в остальном хороший начальник и за своих горой!

— Оля! — окликнул их незнакомый Еве мужской голос.

— Опять! — Томилина с тяжким вздохом закатила глаза и нехотя обернулась. — Ну что тебе, Артур?

Артуром оказался симпатичный светловолосый мужчина лет тридцати, высокий, с обаятельной улыбкой и изящным букетом в руках. Ева плохо разбиралась в цветах, но и фантазию, и вкус автора оценила.

— Хотел поздравить с началом нового года, — приблизился он и протянул женщине букет. — Вот…

— Я не люблю цветы, — недовольно фыркнула Томилина.

— Но ты говорила… — растерялся и Артур, и Ева, которая совсем не ожидала от коллеги такого поведения.

— Мало ли что я говорила! Идём, мы торопимся, — и она потянула спутницу за собой.

Ева бросила через плечо извиняющийся взгляд, но последовала за Ольгой.

— Ты только что упрекала Дрянина в грубости. А это что было?

— Ой, ну не начинай, — отмахнулась она. — Надоел, сколько можно!

— Чем он так плох? — озадачилась Ева.

— Шутишь? Он же ведун! — Пренебрежительная гримаса на лице Томилиной озадачила, наверное, ещё больше, чем остальное её поведение.

— И что?

— Как что? Ведун! С природного факультета! Зачем мне ведун⁈

— Я всё равно не понимаю, — пробормотала Ева. — Если бы ты сказала, что он алкоголик, мамин сынок, да что угодно ещё личное — ладно. Но что плохого в его профессии⁈

— Не в профессии, а в даре, — с укоризной отозвалась Ольга. — Меня и коллеги не поймут, если с таким связаться.

— А с кем поймут?

— С потусторонником, конечно. Ты вообще в курсе, что с вероятностью семьдесят процентов дар родителей наследуется?

— И что? — продолжила недоумевать Ева.

— А если будет ведьма? Нет уж, я только на потусторонника согласна! — пренебрежительно фыркнула Ольга, окончательно ставя собеседницу в тупик.

— А если ребёнок не унаследует дар, а получит какой-то другой? Или вообще неодарённым будет? Ты выгонишь его из дома? — пробормотала она.

— Давай не будем о грустном. И вообще, что ты пристала ко мне с этим Артуром⁈

— Ну ты же сватаешь меня Дрянину, а он неодарённый, — заметила Ева с нервным смешком.

— Я не сватаю! Одно дело развлечься с мужчиной, а Артур-то жениться хочет! Так-то я не против, он симпатичный, но если бы он не так серьёзно настроен был! — пожала плечами Томилина. — Ладно, не хочу больше о мужиках. Ты разобралась со своим курсом?

Возражать против смены темы Ева не стала, хотя выкинуть из головы странные заявления коллеги не смогла.

Она сталкивалась с таким первый раз. Даже отец и муж, при всех их недостатках, никогда не отзывались о чародеях других специализаций пренебрежительно только на основе дара. В патруле, где она служила, было больше половины семейных, и никто из них не выбирал себе вторую половинку по дару. Да вообще это было последним, что могло кого-то заинтересовать при выборе, и последним, о чём бы думала она сама!

Причём в остальном Ольга производила приятное впечатление, Ева даже думала, что у них получится стать если не подругами, то хорошими приятельницами. И вдруг — вот. Главное, совершенно непонятно, почему⁈

И одна ли Томилина такая? Если вспомнить некоторые сегодняшние обмолвки Медведкова, да и остальных коллег, выходило — нет, её мнение здесь вполне разделяли. Очень хотелось обсудить с кем-то эту ситуацию, но подходящих для этого кандидатур не вспоминалось, потому что все, с кем она успела познакомиться, работали на том же факультете и, насколько Ева помнила, учились здесь же. С коллегами из патруля у неё сложились хорошие отношения, но не настолько доверительные, чтобы сейчас спрашивать совета. Здесь же…

Неожиданно подходящей кандидатурой показался Дрянин, вот уж кто не страдал предубеждениями к виду дара! Другими страдал, но их Ева вполне могла понять, хотя из-за них и мучилась. Заодно можно будет совместить полезное с приятным, если прийти к нему вечером. Как бы только это устроить, чтобы никто её не заметил?

Решилась на авантюру она не сразу. Остаток дня прошёл в подготовке к будущим занятиям, а заодно — в уточнении обнаруженной странности. Ева встретилась ещё с двумя молодыми женщинами, которые вместе с ней и Ольгой участвовали в игре в фанты на вечеринке, поговорила с ними и уже без удивления обнаружила то же самое: обе они не считали чародеев с другим даром равными себе и достойными.

Вспомнив фанты, Ева сообразила, с кем ещё можно было поговорить, заодно выразив собственные опасения: с Щегловой, секретарём ректора. Однако сделать это не получилось: та нашлась на рабочем месте, но оказалась настолько занята в связи с началом нового учебного года, что стало стыдно отвлекать её по собственному несрочному и скорее моральному, чем организационному вопросу.

На ужине Ева также её не видела, а для того, чтобы беспокоить человека в нерабочее время дома, где бы та ни жила, они были недостаточно хорошо знакомы. Последней в голову пришла соседка, проработавшая здесь много лет не на потустороннем факультете, но даже с ней ничего не вышло: она куда-то ушла и явно не спешила возвращаться.

Подготовка к занятиям оказалась на удивление увлекательным делом. Еве понравилось, как строились занятия у тех групп, с которыми предстояло работать. На начертательном чародействе студенты изучали рисунок для призыва определённого существа с Той Стороны, на её кафедре — чары для уничтожения, а потом всё это применяли на практике. Причём на занятиях всегда в качестве наблюдателей присутствовали первокурсники, которые изучали классификацию существ, и им тоже было полезно понаблюдать, как всё это происходит в действительности, и морально подготовиться. А потом останки твари забирали прикладники, они же в народе — вивисекторы, и таким образом труп тоже шёл в дело. Конечно, такая работа проводилась не со всеми потусторонними тварями, самых опасных не только нельзя было допускать до студентов, но и призывать незаконно, даже в научных целях, — уже хотя бы потому, что для призыва требовались человеческие жертвы.

Еве предстояло приглядывать за порядком на практических занятиях и следить, чтобы твари не навредили студентам и студенты — друг другу, а также наблюдать за правильностью ритуалов и помогать, если что-то шло не так и где-то закрадывалась ошибка.

Призывы Ева делать умела, да и с начерталкой проблем не имела, но в последние годы совсем не практиковалась в этой области, так что ей тоже предстояло многое вспомнить.

О запланированном визите она, увлечённая работой, вспомнила уже к ночи, но это было даже кстати — меньше вероятность встретить кого-то по дороге. На всякий случай глянула на дверь соседки, но у той было темно: наверное, легла спать. Осталось признать, что это судьба, и направиться в гости.

Ей повезло. Если на выходе она поздоровалась с незнакомым пожилым мужчиной, то в соседнем здании никто навстречу не попался.

О том, что Дрянин вообще-то тоже мог уже спать, как и соседка, потому что о встрече они не договаривались, Ева подумала только тогда, когда постучала в его дверь. Но отступать было поздно, тем более дверь открылась очень быстро и хозяин комнаты явно не спал — он был босым, но в брюках и рубашке навыпуск.

— Привет, — проявила вежливость Калинина.

— Привет, — с лёгким удивлением кивнул он, но посторонился и впустил гостью, после чего прикрыл дверь. — Чем обязан?

— Поговорить хотела, — задумчиво ответила она, с интересом разглядывая заваленный бумагами стол и небольшую элигу — переносную вычку. Она хотела завести себе такую, но так и не собралась. А жаль, здесь бы пригодилось…

— Браслет не сниму, — со смешком сообщил Серафим.

Интонация и слова неприятно задели. Не настолько, чтобы расстроиться, но достаточно, чтобы передумать переводить разговор в серьёзное русло. Во всяком случае, прямо сейчас. Если его так волнует браслет, то кстати было напомнить связанный с ним договор.

— А с юбкой поможешь? — насмешливо ответила она, повернувшись спиной и перекинув распущенные волосы на грудь. О чём она изначально хотела поговорить — уже вылетело из головы, гораздо интереснее оказалось спровоцировать его.

— Вряд ли. Я работаю.

— А кто-то обещал меня развлекать, — бросила она через плечо, начиная раздражаться.

— Разве? Я обещал развлекать себя, — хмыкнул Дрянин, стоявший в метре от неё, скрестив руки на груди.

— Ах вот оно что! Ну развлекай себя дальше, пойду найду кого-нибудь более… — возмущённо выговаривая это, она шагнула к двери, открыла, намереваясь выйти — но не смогла.

Серафим возник рядом и с силой надавил на дверное полотно, с грохотом захлопнув. Обхватил женщину одной рукой за талию, отодвинул, запер дверь на замок, вынул ключ, бросил его в карман брюк. И только после этого отпустил.

— Какого чёрта⁈ — Ева резко обернулась.

— Пока я не разберусь, что ты такое, «искать кого-то» ты не будешь, — спокойно проговорил он.

— Ну ты и с-с-собака на сене! Открой дверь немедленно, а то я буду кричать! Посмотрим, как ты объяснишь… Пусти!

Серафим сначала слушал её возмущение молча, но потом снова схватил за талию и потянул в сторону. Ева возмущённо забилась, пару раз его стукнула, но вывернуться не сумела — куда там! Силён, гад, как…

Когда он толкнул её на постель, Ева набрала воздуха в грудь для крика, но мужчина придавил сверху и заткнул рот поцелуем, завёл её руки за голову, прижал одной ладонью, а второй нашарил подол юбки и рывком задрал до талии.

Желание — тёмное, густое, как патока, жгучее — накрыло с головой. От тяжести его тела, от силы его рук, даже от этой нарочитой грубости. Потому что… скотина, конечно, но она прекрасно понимала, что он очень осторожничает, стараясь не причинять боли.

Ева гневно куснула его за губу, вымещая собственное негодование — больно, но не изо всех сил и не до крови. Застонала, когда он сжал её бедро, притискивая к себе, обхватила ногами за талию. На поцелуй — яростный, колючий, клеймящий — ответила с той же жадностью. Выгнулась, теснее прижимаясь к сильному телу.

Серафим, не прерывая поцелуя, торопливо расстегнул на женщине блузку, стянул эластичное кружево, обнажая грудь. Сжал — мягко, осторожно, лаская кончиками пальцев. Поймал губами новый стон, рванул верхние пуговицы собственной рубашки. Потом всё-таки прервал поцелуй и, ругнувшись, сел, чтобы расстегнуть рукава. Ева потянулась за ним, но с рубашкой помогать — или мешать — не стала. Стащила собственную блузку, отшвырнула в сторону и взялась за застёжку штанов мужчины.

Серафим, снова ругнувшись, содрал рубашку через голову, не расстёгивая до конца, и снова повалил Еву на кровать, возвращаясь к поцелую.

Она не придала значения, а он не сразу заметил, что что-то изменилось. Снова прервал поцелуй и раздосадованно проговорил:

— Сейчас, погоди, опять цепочка порвалась…

— А ты без личины ядовитый? — Ева и не подумала выпускать плечи, в которые жадно впилась пальцами сразу же, как получила такую возможность.

— Нет, но…

Недоверчивое изумление на изменившемся лице ещё немного подняло ей настроение.

— Ну вот и к чёрту твой артефакт. — Она одной рукой накрыла его шею и притянула к себе.

Сопротивляться и уточнять, действительно ли её ничего не смущает, мужчина не стал.

И это хорошо, иначе объяснение рисковало затянуться, потому что его своеобразная наружность всё же смущала, особенно светящиеся глаза. И именно поэтому Ева обрадовалась тому, что цепочка артефакта опять порвалась.

Дрянин в этом своём изменённом — вернее, подлинном — виде по-прежнему слегка пугал. Но поскольку пугал не той реальной угрозой, которую мог представлять, а лишь наружностью, с этим стоило бороться, то есть привыкать и закреплять какие-то позитивные ассоциации. Что может быть в их ситуации позитивнее горячего секса?

Ева быстро поняла, что идея оказалась отличной. Потому что без личины Серафим осторожничал ещё больше, и опасаться его после этого стало откровенно странно. Уже не прикусывал, понимая, что нечеловечески острые зубы могут причинить реальный вред, аккуратнее прижимал и прикасался, помня об острых когтях.

А ещё, конечно, язык. Она правильно запомнила тогда, он действительно был немного другим — длиннее, более узким и подвижным. И это вкупе с осторожностью придавало поцелую особый, неповторимый вкус. Поцелую — и другим, куда более откровенным ласкам, которые заставляли забыть не только о поведении мужчины в другое время, но и о том, что они находятся в общежитии, и мало ли что слышно соседям! И даже собственное имя Ева рисковала забыть — если бы его не напомнил хриплый шёпот мужчины над ухом, зовущий вернуться в реальность. К нему. Отдаваться ему, сгорая в жгучем и ласковом зелёном пламени, и… какой вообще может быть страх!

Что бы у него там ни была за работа, она явно оказалась не настолько срочной, чтобы вспомнить про неё, единожды отвлёкшись, и одним разом они не ограничились. И вскоре Ева, которая уже почти перестала обращать внимание на странный вид его глаз, заметила ещё одну деталь, которая то ли почудилась, то ли…

Показалось, что в таком виде он более чутко реагировал на прикосновения. И было ли дело в личине, или другом настроении, или в понимании, чего от неё можно ждать, но сегодня Серафим давал ей больше свободы, если не позволяя вести в этом танце, то как минимум допуская больше вольностей.

И Ева так увлеклась проверкой своей теории и вообще — им, что очень нескоро вспомнила, что пришла не просто так. То есть и за удовольствием тоже, но ведь не только! Правда, прижимаясь к боку мужчины на смятой постели, заговорила она не о том, а о более насущном.

— Неужели ты никогда не пробовал заниматься сексом в таком виде? Мне кажется, не так трудно найти женщину, согласную на эксперимент.

Он неопределённо поморщился, потом открыл глаза. Медленно моргнул, глядя в потолок.

— Обычно до такой степени откровенности у меня с женщинами не доходит. — Серафим усмехнулся. — Тебе это должно быть знакомо.

— Ну… да, — вздохнула она и со смешком добавила: — И больше одного раза за свидание — тоже новый опыт. Ну и как тебе разница? Как приятнее?

— Без личины, — спокойно подтвердил он, перевёл на неё взгляд — как показалось, задумчивый. — Интересно. Ты в браслете, но твоей реакции на меня это не изменяет. И реагируешь ты не как пиявка. Может, сама расскажешь, что с тобой?

— Зачем? — Она повела плечом. — Нет, спасибо, вынуждена отказаться. И вообще у тебя там срочная работа, нет?

Он усмехнулся её топорной попытке уйти от разговора, повернул голову, чтобы бросить взгляд на стол. Но встать не попытался.

— Подождёт. Ты действительно хотела о чём-то поговорить, но переключилась на другое, или мне показалось?

— В общем да, — рассеянно проговорила она, погладила его по груди. — Ты ведь можешь вести себя нормально, почему иногда ведёшь как полный засранец?

— Ты пришла именно с этим вопросом? — усмехнулся он.

— Нет, это просто к слову пришлось, пока я формулирую мысль.

— Интересное у тебя «к слову». А веду я себя так, как хочется в конкретный момент. Сейчас мне нравится вот так лежать, непривычное ощущение. Не хочется вставать, поэтому я не против поговорить. Ну так что?

— Я заметила одну странность здесь, в ГГОУ, и просто не представляю, с кем можно её обсудить, кроме, как ни странно, тебя. Я почти никого здесь не знаю, а те коллеги, с которыми познакомилась… Странность именно в них.

— О чём ты? — Дрянин нахмурился, явно подобравшись и восприняв сказанное всерьёз, и это несколько приободрило.

— Среди преподавателей необъяснимый раскол. Потусторонники считают себя элитой, а всех остальных — людьми второго сорта.

— Среди студентов та же история, — добавил Серафим.

— Откуда ты знаешь? — удивилась она.

— Поговорил кое с кем. Неважно. И что ты по этому поводу думаешь?

— Я так растеряна, что не знаю, как реагировать и как с этим быть. Говорят, рыба гниёт с головы, то есть студенты наверняка перенимают отношение преподавателей, а те… Не представляю. Они вроде бы нормальные, приятные даже люди, как они могут всерьёз вот такое предполагать? Почему⁈ Понимаю ещё задаваться умениями, но тип дара⁈ И ладно бы это были плетельщики, они объективно самые могущественные среди чародеев, а так… Я сказала что-то необычное?

— Не то чтобы, — пробормотал он. — Просто у меня появились новые вопросы к твоему прошлому.

— Ты со мной не согласен? — нахмурилась она.

— В ключевом — согласен. Просто ничего принципиально нового в их поведении нет. Это распространённый людской порок и людская страсть: считать себя исключительным. Но действительно одному быть исключительным чертовски сложно — либо к этому приходится прилагать слишком много усилий, либо это доставляет куда больше неприятностей, чем удовольствия, — поэтому людям проще считать превозносить и выделять некую группу, к которой они принадлежат, а остальных — автоматически низводить до второго сорта. Неужели ты с таким не сталкивалась? Во время учёбы, например. Да и в истории. Сословное деление, это ведь то же самое.

— В моём детстве были другие проблемы, — вздохнула Ева. — И всё равно… По типу дара⁈

— Цвет кожи, место рождения, приставка к фамилии… Да и по дару тоже были попытки, и до сих пор бывают. Обычно, ты права, этим грешат плетельщики, а тут… из-за Котла они с цепи сорвались, что ли?

— Ты здесь для того, чтобы с этим разобраться? — уточнила она.

Серафим медленно качнул головой, потом всё-таки добавил вслух:

— Нет, я по другому поводу. Но и с этим тоже надо будет решать. Потом, после.

— После проверки? — не удержалась Ева от проявления любопытства.

— Проверки, да, — со смешком согласился он.

— То есть к ректору мне с этим вопросом не ходить? — уточнила Ева с облегчением и пояснила: — Я думала рассказать всё секретарю или даже ему самому, потому что непонятно, что с этим делать.

— Не ходи, ректор… В общем, он в этом не поможет, даже если захочет. И ты не лезь. А лучше подыграй им.

— Зачем? Нет, я понимаю, зачем это мне, потому что работу терять не хочется. А тебе зачем?

— Я же обещал придумать, как тебя использовать, — усмехнулся он. — Вот и занимаюсь. Мне в то общество не вписаться, а ты уже своя.

— Ты и не попытался, — отмахнулась Ева и всё-таки заставила себя сесть. Слишком уютно было лежать под боком у Серафима и болтать с ним обо всём подряд, так и доболтаться можно было до чего-нибудь лишнего. — Поверь мне, люди начнут гораздо лучше к тебе относиться, если станешь вести себя не так, как хочется, а так, как надо.

— Много чести, — хмыкнул он и тоже сел, провожая женщину взглядом. Она не стеснялась наготы, даже наоборот, красовалась, пока собирала разбросанную одежду, так чего бы не полюбоваться?

— Тоже упиваешься своей исключительностью? Помоги. — Она повернулась спиной к сидящему на краю постели мужчине, прося застегнуть бельё, и в этой малости Серафим отказывать не стал, хотя с его когтями это было трудно, и по спине он её всё-таки царапнул. — Ай! Ты подпиливать их не пробовал?

— Извини. Не помогает, слишком быстро отрастают, — поморщился он, бросив недовольный взгляд на собственные пальцы. — А про исключительность… В отличие от потусторонников, я действительно уникален. И никакого удовольствия это не доставляет.

— Я, кстати, знаю, кого ты мне напоминаешь, — припомнила Ева свои выводы, с подозрением оглядывая и застёгивая блузку, но та от когтей любовника не пострадала. — Кощея Бессмертного.

— И ты туда же! — Дрянин явно не удивился.

— А что, у меня есть единомышленники? — развеселилась она.

— Рано или поздно к этой мысли приходят все, — недовольно признался он и тоже нехотя встал с постели. Присев на корточки, аккуратно закопался в лежащую на полу рубашку и нашёл в складках артефакт с оборванной цепочкой. Поднялся, держа в одной руке рубашку, в другой — цепочку. — Это логично, потому что я уже точно не человек, а если не человек — то переродец, а если переродец — то должен быть прототип, потому что иначе не бывает. А поскольку давно установлено, что фольклорная группа, из которой происходит прообраз каждого переродца, зависит не от местонахождения, а от этнической группы, к которой принадлежал человек, других вариантов и не остаётся.

— А почему крест? Ну, почему артефакт в форме креста?

— Он никогда и ни у кого не вызывает вопросов.

Дрянин смерил взглядом Еву, которая оправляла юбку перед зеркалом на внутренней стороне дверцы шкафа, бросил рубашку на спинку стула, артефакт — на стол и шагнул к женщине.

— Ты чего? — Она закрыла шкаф и обернулась.

Серафим неопределённо дёрнул щекой, подцепил Еву костяшкой указательного пальца за подбородок — аккуратно, даже нежно, — и мягко поцеловал.

— Спасибо. Я оценил.

— Кощея? — Калинина удивлённо приподняла брови, провожая взглядом мужчину, который подобрал с пола оставшиеся вещи и быстро оделся. Потом достал что-то из ящика стола и молча протянул ей. Это оказались потерянные шпильки.

— Готовность общаться без личины, — спокойно ответил он и с ключом шагнул к двери.

— Неужели такая серьёзная разница? — улыбнулась Ева.

— Даже не представляешь, насколько. — Ответная улыбка вышла кривоватой, но развить тему женщина не успела. Выглянув в коридор, Серафим коротко сообщил: — Чисто.

— Ты бы не делал так без артефакта. Вдруг кто увидит! — рассмеялась она. Проходя мимо, приподнялась на носочки, чмокнула его в щёку. — Спокойной ночи.

К себе в комнату Ева возвращалась в приподнятом настроении, чувствуя, что не зря сходила. Дрянин, конечно, тяжёлый и местами неприятный тип, но ей с ним, как говорится, детей не крестить, а в постели он чертовски хорош. И кое в чём действительно прав: это было непривычное, но приятное ощущение — уходить не от едва дышащего бессознательного тела, а от живого мужчины. Лежать с ним, разговаривать, обмениваясь ленивыми прикосновениями после вспышки страсти… Настолько приятно, что затягивает.

С мужем поначалу было хорошо. Может быть, потому, что она его любила, и он её, по-своему, тоже. Потом… Потом ему стало не до неё, чувства кончились, а то, что осталось, не стоило доброго слова. И если сравнивать — пожалуй, сейчас с Серафимом были самые честные отношения за всю её жизнь.

Не нелепая и неубедительная игра в идеальную семью с мужем, не знакомство на одну ночь, когда любовники не помнили имён друг друга. Отличный секс — и никакого притворства. Она знает, что он подозревает её в преступлении, ждёт подвоха и легко может сдать полиции. Он знает — наверняка знает, не дурак же, — что ей нужна постель и, может быть, его расположение, чтобы избавиться от браслета. И никаких чувств, кроме взаимных подозрений и примитивного, но оттого не менее желанного удовольствия.

Глава четвертая. Посвящение и план занятий

Пара дней до первого сентября и традиционного начала занятий прошла бойко, суетно и, кроме хлопот, ничего не принесла. Серафим не сидел без дела и не то чтобы совсем не преуспел, за это время через него прошла масса информации о прошлом и настоящем, и вся она была полезна, в том числе и в расследовании, но по ощущениям — не приблизила к разгадке ни на волос. Обманчивое ощущение, он и не думал, что удастся размотать историю за вечерок, но всё равно отсутствие значимых результатов раздражало.

И даже не столько оно, сколько необходимость куда-то в этом потоке приткнуть студентов и лекции. Дрянин до сих пор не мог поверить, что добровольно на это согласился и очень скоро начнёт вести занятия, но всё равно привычно впрягся в незнакомое дело. Есть приказ и необходимость? Значит, надо выполнять и делать если не идеально, потому что в идеалы он не верил, то уж точно — так, чтобы не вызывало нареканий и необходимости исправлять.

Да и основное дело двигалось — пусть медленно, но упорно. Теоретики подтвердили все предположения документально и заявили, что серьёзный ритуал с человеческой жертвой может потянуть только опытный специалист, и сейчас список людей, которым подобное по силам, насчитывал чуть больше сорока имён, при этом ни одного человека из вспомогательных служб туда не попало, зато затесалась пара одарённых старшекурсников. Ещё трое выпустились в этом году, и их взяли под пригляд по месту жительства.

Ланге подключил свои связи и добился-таки ответа на страшно секретный вопрос. Сущность Смотрителя им не раскрыли, но подтвердили на основе анализа силы: противостоять ему мог именно потусторонник. Как именно — никто внятно ответить не сумел, но это было не так уж важно.

К сожалению, новых зацепок в материалах дел до сих пор не нашлось. Возможно, Серафим пока не понимал, куда нужно смотреть, и, хотя изучил документы уже от и до, многое запомнил и начал уверенно ориентироваться, но ничего интересного в бесчисленных протоколах не встретил. Даже в тех, которые были составлены людьми чрезвычайно дотошными и аккуратными, а пару дел вели именно такие люди. Оставалось смириться, что в этом направлении копать бессмысленно.

Какую-то информацию мог бы дать допрос парня, признавшегося в одном из преступлений, но он ушёл от разговора самым надёжным способом: почти сразу после вынесения приговора покончил с собой. Судя по тому, что собрали люди Ланге, бедолага наверняка был нездоров на голову, что не догадались проверить сразу: повода не возникло. Теперь же выяснилось, что в семье мелькали случаи наследственного психического заболевания, которое вполне могло дебютировать на почве нервного потрясения от гибели любимой девушки.

Было бы нелишним ещё раз поговорить с друзьями и знакомыми пропавших студентов, но браться за это Серафим не спешил. Слишком велик риск привлечь внимание, а шанс услышать что-то новое — мизерный. Поэтому в план расследования он эти разговоры записал, перечислил имена студентов, но отложил. Кое-что — для передачи другим членам следственной группы, кое-что — на потом, на крайний случай.

Всеобщая суета стопорила расспросы, знакомства и попытки лично взглянуть на вероятных злодеев в неформальной обстановке. Все благие начинания разбивались о подготовку к новому учебному году, и Серафим ловил себя на противоречивых мыслях, что преподавать по-прежнему не хочется, но хочется уже, чтобы этот год начался и Котёл прихлопнули «крышкой».

Очередной звонок «с большой земли» застал Дрянина за новой попыткой сжиться с учебным планом. Ответил он не глядя: этот контакт знало слишком мало людей, чтобы перебирать.

— Сеф, я наконец разобрался в твоей рыжей красотке! — с ходу заговорил Макс, игнорируя приветствие — они за сегодня созванивались уже трижды. — Ты там сидишь? Лучше сядь, потому что…

— Давай без драмы, — оборвал его Дрянин. — Знаешь же, я терпеть не могу.

— А что ты любишь вообще? — философски хмыкнули на той стороне.

— Тишину, — угрюмо бросил Серафим. — Что у тебя?

— Ты помнишь профессора Градина?

— Моя жизнь долгая и насыщенная, но даже мне сложно забыть одну из пяти в новейшей истории казней через сожжение, при которой довелось присутствовать лично. При чём тут он?

— При всём. Она его дочь и, более того, жена его лучшего ученика, Ямнова. То есть вдова уже. Умеешь ты выбирать интересных женщин, а!

— И почему она на свободе? — после недолгой паузы спросил Серафим.

— В каком смысле?

— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто собственную дочь, одарённую по нужному профилю, отец не натаскивал?

— Судя по сданным экстерном экзаменам за университетский курс, натаскивал отлично, просто не дал замазаться ни в чём серьёзном. Я поворошил наших, поговорил со следователем, глянул дело. Она активно сотрудничала со следствием и здорово помогла, кое-какие эпизоды удалось доказать только благодаря ей, так что прошла краешком и прокуратура вопросов к ней не имеет. Так что она не в бегах или что-то вроде. Забавное совпадение, кстати: профессор Градин начинал учёбу у вас там, в ГГОУ.

— Проверь, контактировала ли она с кем-то из университета за эти годы, — попросил Дрянин.

— Ты думаешь, она причастна? — в голосе прозвучало сомнение.

— А ты веришь, что пропадают люди, предполагается проведение ритуала и вдруг сюда совершенно случайно приезжает дочка Градина? Я точно помню, что нашли тогда далеко не все записи. Списывали на пожар, но чёрт знает, что и сколько там на самом деле сгорело. И деньги тоже пропали. Немалые.

— Да, только я напоминаю, её тщательно проверяли, перетряхнули от и до, а у Градина куча знакомств по всему миру и пара учеников где-то затерялась, из тихих. Их не особо искали. По трупам виновных казнили, включая мужа твоей зазнобы, а кто на подхвате был, помоложе, до сих пор, конечно, в розыске, но землю ради них не рыли. Лабораторные журналы Градина тоже нигде не всплывали, они на особом контроле, и уж где-то информация да просочилась бы, начни их кто-то искать или пристраивать. Так что не обижай рыжую, вряд ли она виновата.

— Разберусь, — не поддался убеждению Серафим. — Больше по ней ничего интересного нет? Особенно по вопросам её сил и здоровья.

— А что тебе до её здоровья? Жениться собрался, хочешь проверить? — рассмеялся Макс. — Наследственность хорошая. Градин хоть и урод моральный, но был гений, да и она явно не дура. Дети будут хорошие! И, наверное…

— Шею сверну, — коротко и спокойно вставил Дрянин.

— Кхм. Извини. — Собеседник сделал вид, что смутился. Хотя, может, и правда понял, что его занесло в ту область, шуток в которой Сеф не терпел. — Да нет по ней ничего такого, нормативы все в патруле сдавала средненько, кое-что едва вытягивала, кое-что получше. В общем, ты, главное, шею ей не сверни в процессе выяснения. И в неё одну-то не упирайся, она всё равно сама ничего не могла…

— Жену поучи щи варить.

— Вот ещё! Я тогда останусь голодный и на диване, он неудобный. — Ланге не обиделся, а только развеселился. — А ты далеко, пока лично увидимся — забудешь уже, за что убить хотел. Но это ладно, развлекайся. С группой своей познакомился?

— Вроде того. — Серафим скривился, и собеседник как будто заметил эту гримасу.

— Чем они тебя не устраивают?

— Они устраивают, толковые. Не устраивает то, что мы не можем нормально работать.

— Ну потерпи, до следующей жертвы три недели, пропадёт — пришлём ещё кого-нибудь, пусть он всех трясёт за ноги. По связи согласовали, если что срочное — пришлю с нарочным, а ты выйдешь и меня наберёшь. Так, что-то я ещё третье тебе должен был сказать… А, подземелья! С подземельями чёрт знает что. Нашлось с десяток карт, и — веришь? — они все разные! Даже те, которые примерно одного времени, как будто про совершенно разные места. Я всё, что нашёл, отправил, но на твоём месте не стал бы ими руководствоваться.

— Что за бред? Как это могло получиться?

— Вариантов много. И перестраивали, и фальшивки распространяли. Там же много ходов, говорят, некоторые за реку ведут, и вроде какие-то естественные пещеры тоже есть, и там кто только не прятался и чего только не делал ещё до Волны. А более поздних чертежей нет вовсе. Ты посмотри в университете, там большая библиотека, может, кто-то из преподавателей проводил исследование. Или лучше аспиранта организуй, пусть занимается, ему положено.

— Организовал уже, работает. Это всё? Тогда отбой, до связи.

Макс попрощался, а Серафим задумчиво откинулся на спинку стула, рассеянно постукивая когтем по корпусу аппарата.

Идея привлечь Еву к расследованию выглядела достаточно заманчиво, чтобы Дрянин за это время от неё не отказался, но выкопанная Ланге информация ставила план под серьёзное сомнение.

Что бы там ни подумал Макс, Сеф не упёрся в версию с виновностью женщины, потому что всё действительно могло быть именно так, как тот сказал. Котёл — знаковое место, особенно для потусторонников, и сюда её могли привести совершенно посторонние дела. Даже озвученная самой Калининой причина выглядела вполне правдоподобной.

Но и подозрения Дрянина могли быть справедливыми. Да, вероятность невелика, и, если бы речь шла о некоем сообщнике, непонятно, для чего столько лет требовалось держаться в стороне от происходящего. Однако вероятность эта сохранялась, и Серафим видел два варианта: либо сделать вид, что ничего не знает о прошлом любовницы и продолжать наблюдение, либо попробовать вытряхнуть правду и дальше, по результатам, всё-таки заткнуть свою подозрительность и привлечь Калинину к расследованию, не посвящая в подробности.

Выбор оказался сложным. Допустимые методы воздействия всё равно оставляли возможность лжи с её стороны, проверить которую, скорее всего, не получится. Но просто так поверить в раскаяние и непричастность… Слишком много вопросов.

Так и не приняв окончательного решения, Серафим с недовольством отложил неинтересные бумаги и поднялся из-за стола. Предстояло ещё менее интересное действо, пропускать которое не стоило: торжественное построение по поводу начала учебного года. Дрянин полагал, что на построение это будет похоже весьма отдалённо, потому что где гражданский университет, а где — нормальные строевые «коробочки» и равнение на флаг, но это ничего не меняло. И так декан косо поглядывал на него с того совещания, даже жаловался ректору, но тот, конечно, не пошёл на поводу у склочного старика, тем более заменить спорного преподавателя было некем. Хватит столь откровенно нарываться на неприятности и портить отношения с коллективом! Хотя… куда уж дальше.

Кажется, последние годы спокойной жизни окончательно добили в нём остатки общительности.

Помочь в расследовании ректор, к сожалению, не мог. Его власть и полномочия ограничивались надземной частью университета, и он не следил постоянно за всеми проживающими на территории людьми, поэтому дать показания по поводу исчезновения студентов не мог, как и составить карту подземелий — он сам туда не совался. Смотритель мог знать — и наверняка знал — больше, но не сознавался и уклонялся от разговора, отмахиваясь единственной фразой «в подземелья спускаться нельзя», не объясняя при этом почему.

Изучением огромных подвалов старого кремля Серафим занялся по простой причине: это было самое подходящее место во всём университете, где можно провести серьёзный ритуал незаметно и так, чтобы никто не нашёл следов. В прошлых случаях обследовали подземелья кое-как, а некоторые вообще не совались, зато церковь осмотрел каждый первый и, кроме пыли, ничего не нашёл. Поэтому не вызывало сомнений, что в подземелья лезть придётся, но перед этим хотелось узнать о них и их опасности немного больше, чем невнятные разрозненные слухи.

Сборы не заняли много времени. Серафим не брал с собой лишних вещей, привыкший обходиться малым, но сейчас даже единственный пиджак, прихваченный в пару к парадному кителю, не понадобился: солнце с утра нещадно палило, а Сеф, несмотря на отсутствие пота, ощущал жару с холодом и дискомфорт от них, поэтому ограничился белой рубашкой. С брюками и ботинками — вполне пристойный вид, чтобы явиться на предстоящее мероприятие.

И галстук. Галстуки Дрянин не любил, но носил почти всегда: они повышали вероятность, что в очередной раз разорвавшаяся цепочка останется на месте.

Так называемое построение происходило на открытом воздухе, на самой большой площади у начала дороги «на материк». Студентов разделили по группам и факультетам, соответствующие меловые пометки с номерами групп угадывались на брусчатке, и представляло всё это не милые армейскому сердцу ровные шеренги, а слабоорганизованную толпу. При виде этой картины Дрянин не удержался от недовольной гримасы, но проследовал к зоне, отведённой для преподавателей, не обременённых кураторством. По дороге нашёл взглядом Еву, которая что-то обсуждала со своими студентами. Но пялиться и задерживаться не стал, пристроился позади такого же неровного, как у студентов, строя коллег, поздоровался, почти случайно оказавшись рядом с Яковом Андреевичем Стоцким, который со встречи в бухгалтерии был у него на карандаше, хотя ничего примечательного в его биографии не нашлось.

Детдомовский, сирота-подкидыш, тридцать шесть лет, с отличием окончил этот самый университет, потом и аспирантуру здесь же и остался преподавать. Занимался начертательным чародейством, вёл научную работу, имел несколько патентов, участвовал в конференциях, ничего криминального за душой не имел.

— Не подскажете, как долго обычно длится это… мероприятие? — спросил Сеф соседа.

— Не больше получаса, — с понимающей улыбкой ответил Стоцкий. — Ректор не любит пустых разговоров, это всё по большей части для первого курса, чтобы объявить… скажем так, особый режим. Кто уже поучился — они ко всему привыкли, для них сегодня остаток дня выходной. Да здесь почти никто не любит поговорить.

— Кроме декана потусторонников? — со смешком уточнил Серафим.

— Будьте к нему снисходительнее, всё же возраст, а порок не столь страшен. — Эмоция в голосе прозвучала сложная — смесь смущения, укора и иронии. Стоцкий нервным жестом потёр пальцем скулу. — Никто не любит эти посиделки, но все уважают Сергея Никитича. В конце концов, многих из нас он воспитал. А вы в самом деле не потусторонник? Но почему ректор пригласил вас читать лекции по типологии и методикам?

— Никого больше не нашлось, — хмыкнул Дрянин.

— А как же вы будете…

— Некоторый опыт общения с тварями у меня есть. Думаю, его вполне достаточно, — заверил он.

На этом разговор прекратился, потому что заговорил ректор.

Речь и наставления Серафим не слушал, скользил взглядом по присутствующим. Потусторонники занимали целиком одну из длинных сторон площади и слегка загибались на короткую, их было почти столько, сколько студентов других специальностей вместе. И вот эти люди, выпускаясь, выносили в мир идею превосходства потусторонников над остальными. Большую часть, наверное, жизнь быстро ставила на место, и всё же… Эта проблема казалась едва ли не серьёзнее пропавших студентов, жаль, ворошить осиное гнездо было рано.

Появление «крышки» оказалось впечатляющим зрелищем. В конце короткой речи Ложкина, чей голос звучал над площадью вроде бы негромко, но отчётливо слышался каждым, над тихо шуршащими о своём студентами покатился тревожный, беспорядочный колокольный звон, больше похожий на набат. Новички испуганно заозирались и зашушукались. Серафим вскинул взгляд на колокольню, которая отсюда прекрасно просматривалась и откуда доносились звуки… И ничего не увидел. Ни колоколов, ни звонаря там не было.

По холке прокатилась волна неприятной дрожи. Дрянин вынужденно признал, что даже его это явление пробрало, потому что не сомневался: никаких колонок и прочих технических ухищрений не использовали. Просто… то странное, из-за чего в церковь никого не пускали.

Под набат из-за высокой белой стены вверх потекла искристая пенная дымка, словно на кремль накатывала исполинская волна. Она взбиралась всё выше и выше, оставляя позади стеклянистую поверхность, приглушающую цвет неба и свет солнца. Из-за крыш проступило замкнутое кольцо, под восторженные шепотки и возгласы быстро поползло кверху, сжимаясь и очерчивая тёмный купол.

Действо длилось не больше минуты. Пена слилась в плотный диск по меньшей мере двадцати метров в диаметре, набат сменился мелодичным перезвоном, с которым искры и клочья посыпались с этого диска вниз, но до земли они не долетали, истаивали выше колоколенного шпиля. Вот диск есть — а вот уже его едва видно, и стихающий звон мелкой, едва заметной рябью течёт по монолиту тёмного стекла.

Колокол смолк, а стеклянистая поверхность начала быстро таять, растворяясь в небе. Буквально несколько мгновений, и она полностью утратила видимость. Осталось только обманчивое, зыбкое ощущение, словно на периферии зрения облака подрагивают и искажаются, но стоило посмотреть прямо — ощущение пропадало.

— Впечатляет в первый раз, да? — с лёгкой гордостью заметил Стоцкий. — Особенно тем, что никто понятия не имеет, как это работает.

— Смотритель не очень разговорчив, да? — хмыкнул Серафим.

— Здесь вообще немногие отваживаются с ним заговаривать, а он отвечает взаимностью… Ну вот и всё, собрание можно считать оконченным, — сообщил он, когда ректор произнёс краткое напутствие и буднично двинулся в сторону Княжеских палат. Гул голосов усилился, задвигались как будто все разом, но тут кураторы проявили бдительность и не дали своим группам разбрестись, поэтому расходились они более-менее организованно. — Хорошего дня!

Дрянин вежливо ответил и некоторое время стоял на месте, ожидая, пока схлынет основная толпа. За это время перекинулся вежливыми фразами с парой других коллег, которые тоже никуда не спешили. Видел Еву, которая ушла со своей группой, и декана тоже, и остальных возможных подозреваемых, кого уже запомнил в лицо. Конечно, никто из них не нёс в руках плакат «я — убийца», все вели себя спокойно и привычно. А жаль.

Серафим недовольно поморщился, отгоняя бредовые мысли, и, попрощавшись, двинулся в сторону общежития. У него оставалось ещё около часа для работы, а потом следовало отправляться на кафедру на совещание. Вроде бы по делу, а не как в прошлый раз.

Надежды оправдались, назначенная после организационного часа встреча оказалась полезной, на ней уточнялись последние штрихи расписания, дополнительные обязанности и прочие важные мелочи. Начальник кафедры Вадим Сергеевич Васнецов произвёл на Серафима гораздо лучшее впечатление, чем декан: деятельный и настроенный на работу мужчина лет шестидесяти.

Самым полезным оказалось то, что Дрянин наконец понял причину своего «полосатого» расписания, в котором ни разу не оказывалось две пары подряд: ему предстояло сопровождать группу на практическую пару, которая следовала за лекцией. Проконтролировать студентов, посмотреть, кто и как усвоил материал, а заодно подстраховать ведущего практику преподавателя, у которого оказывалось разом несколько групп, уследить за которыми — то ещё приключение.

Кроме того, оказалось, что его группы закреплены за Калининой — по наследству от предшественников. Они обменялись понимающими взглядами, но спорить не стали, оба посчитали это удобным вариантом. Только Ольга косилась на сидящую рядом коллегу насмешливо.

— На этом всё. Калинина, Дрянин, задержитесь на несколько минут, — попросил Васнецов.

Ольга украдкой показала большой палец, и Ева едва сдержала смешок. С новой знакомой она не откровенничала, она вообще ни с кем не откровенничала со смерти матери, так что Томилина не знала даже отретушированной версии их общения с адмиралом, но продолжала намекать.

Дождавшись, пока остальные попрощаются и выйдут, начальник кафедры окинул подчинённых оценивающим взглядом. Дрянин ответил таким же: Васнецов был в первом эшелоне подозреваемых. Конечно, по специальности он телесник и начертательным чародейством, судя по досье, занимался последний раз во время учёбы, но мало ли какие увлечения заводятся у опытных потусторонников после стольких лет жизни в ГГОУ рядом с Котлом! Зато силы и опыта предостаточно.

— С вами я хотел поговорить отдельно, потому что вы новые люди и в университете, и на кафедре. К Еве Александровне вопросов несколько меньше, я ознакомился с её личным делом и думаю, что человек с опытом патрульного на этом месте не встретит затруднений. Если проблемы будут, лучше обращайтесь сразу ко мне, помогу разобраться.

— Спасибо, пока мне всё ясно, — заверила Калинина.

— Хорошо. А к вам, Серафим Демидович, вопросов больше. Я доверяю ректору, но он впервые назначил кого-то через голову всех остальных, а кроме того, никаких сведений о вас нет. Дисциплина теоретическая, и прочитать под запись лекции много ума не надо, тем более есть надежда, что мера это временная. Я не знаю о ваших с Ложкиным договорённостях, да и плевать мне на вашу мотивацию, у меня один вопрос. Лектор страхует студентов на практических дисциплинах при работе с реальными потусторонними сущностями. Вы способны выполнять эту работу или мне нужно искать какого-то толкового практика для этих целей, хотя бы даже из старшекурсников?

— Имеете в виду, смогу ли я справиться с потусторонней тварью, если она вырвется из-под контроля? — уточнил Серафим. — Лучше пусть будет аспирант.

Васнецов со вздохом кивнул.

— Хорошо, будем считать, вопрос решён. Я подумаю, кого можно привлечь. К сожалению, Ложкин прав, свободных преподавателей под этот курс у нас сейчас нет, будем работать с тем, что имеем.

Ева наблюдала за этим разговором с лёгкой растерянностью, потому что в способностях Дрянина не сомневалась, он наверняка мог куда больше, чем говорил. Но выдавать его не стала, а начальник удовлетворился разговором и сразу отпустил подчинённых. Серафим поднялся первым, открыл дверь, вежливо пропустил Еву вперёд.

— Составишь компанию за обедом? — предложила она.

— С удовольствием, — кивнул мужчина и предложил руку.

Поколебавшись недолго, она подцепила спутника под локоть. Стоило посмотреть правде в глаза: долго скрывать их своеобразные отношения вряд ли получится. Не потому, что это невозможно, а потому, что никто из них не старается это делать, и гораздо разумнее для сохранения приличной репутации поддерживать видимость нормального романа, а не открещиваться от него, но красться через чужое общежитие под покровом ночи.

— Почему твой облик хранится в таком секрете? — спросила Ева, пока они шли к столовой. — Переродцы часто используют маски, когда живут в обществе, но не такие и не для того.

— Не люблю лишнее внимание.

Но спокойно обсудить серьёзные темы не получилось, вокруг стало слишком много ушей: они нагнали остальных преподавателей, следовавших тем же курсом. Но и без этого нашлось о чём поговорить: о работе. Раз уж предстояло работать совместно, было естественно всё согласовать и подготовиться.

Еву даже немного успокаивало то, что компанию ей составит именно Серафим. Вроде бы опыта преподавания у него не больше, чем у неё самой, но он изучал непоколебимую уверенность, и рядом с ним даже при желании не получалось себя накрутить.

— Сеф, с тобой всё нормально? — прервала Ева разговор, с подозрением уставившись на сидящего напротив собеседника.

— О чём ты? — Он первым делом бросил взгляд на пальцы, державшие ложку, но те оставались человеческими.

— Ты только что поперчил компот и засыпал в суп сахар. И начал спокойно есть, — пояснила она с прежним недоумением.

— А, это, — поморщился он. — Машинально.

Перемешал тщательнее и продолжил есть с прежней невозмутимостью, игнорируя и странность блюда, и вытянувшееся лицо Евы.

— Сеф, как ты это ешь? — озабоченно протянула она. — Мне смотреть больно.

— Я не чувствую вкусов и запахов, — нехотя сознался он, поморщившись.

— Совсем? — изумилась она.

— Совсем.

— Но как же… Это опасно!

— Мой организм переваривает почти любую органику и невосприимчив к ядам, включая газы, — пояснил он ещё более неохотно.

Других аргументов у Евы не нашлось, но остаток обеда она поглядывала на Дрянина насторожённо, а после — сочувственно. Конечно, невосприимчивость к отраве — очень полезное свойство, но ведь вкусы и запахи бывают приятными! Свежий кофе, выпечка, вкусное мясо, лимонный торт, ягоды с куста… Выходило, что всех этих маленьких удовольствий Серафим лишён напрочь, и это вдобавок к неудобной маскировке, которую зачем-то носил.

— А остальные чувства? — спросила она, не спеша потягивая чёрный сладкий чай.

— Что? — откликнулся Сеф, который, погружённый в мысли, уже забыл о разговоре. — Ты о чём?

— Вкус и обоняние отсутствуют. А остальные?

Он окинул Еву задумчивым взглядом, прикидывая, стоит с ней откровенничать или нет, и решил, что беды не будет.

— Все остальные чувства обострены, но с оговорками. Зрение слегка сдвинуто в красную часть спектра.

— Ты видишь тепло? — сообразила она.

— Немного, самый край инфракрасного диапазона, зато совсем выпадают фиолетовый и часть синего.

— Боюсь даже представить, как ты видишь мир, — растерянно пробормотала Ева. — А осязание и слух?

— Слух… Своеобразно. Я воспринимаю отдельные звуки, которые сложно собирать в последовательности. С речью привык, но музыку не люблю, приходится прилагать усилия, чтобы воспринимать её целиком. Осязание без сюрпризов, просто острее.

— Без личины, да? — Она с удовлетворённой улыбкой слегка склонила голову к плечу.

— Почему ты так думаешь?

— Обратила внимание на некоторую разницу твоего поведения в маске и без, — весьма прозрачно намекнула она и рассмеялась: — Ты смотришь так, как будто одновременно прикидываешь, как удобнее откусить мне голову, и разрабатываешь план побега.

— Ну что ты, — непонятная гримаса на его лице сменилась предвкушающей улыбкой. — У меня найдётся пара идей поинтереснее.

— Но у тебя, увы, много работы? — Калинина насмешливо приподняла брови, откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

— Совместная работа очень сближает, — заверил Серафим. — Предлагаю обсудить вечером.

Ева несколько мгновений мерила его взглядом. Упрямство требовало гордо отказаться, напомнив о свинском поведении в последнюю встречу, да и в прошлую — тоже. Наедине Дрянин говорил слишком много гадостей, чтобы так просто их забыть.

Но с другой стороны, очень хотелось согласиться. Извинений она от него в любом случае не дождётся, а вот лишить себя удовольствия — это запросто. Или добиться новых гадостей, похуже, но это вряд ли, Серафим всё же не казался мстительной сволочью.

— Я постараюсь, — предпочла она ответить туманно.

* * *

Калинина пришла тогда, когда Сеф уже решил, что ждать бессмысленно. Её возможное отсутствие не разозлило, потому что никуда она не денется и возможность допросить ещё выдастся, но раздосадовало: время шло. И ещё больше — расстроило. Да, он ей не доверял, но… Чёрт побери! Когда единственное доступное простое удовольствие в жизни — тактильное, сложно не оценить хорошую любовницу, кем бы она ни была. То, что в комплекте к простым удовольствиям в нынешних обстоятельствах шли сложные отношения, было неприятным, но неизбежным злом, которое вполне компенсировалось уже одной только стойкостью Евы к его природе. А учитывая спокойное отношение к естественной наружности и некоторые другие качества, странно было бы не желать продолжения.

Но всё же она пришла. Уверенно шагнула в комнату, когда он открыл дверь, окинула заинтересованным взглядом одетого в лёгкие тренировочные брюки Дрянина.

— Ты начал пренебрегать личиной? — спросила, с видимым удовольствием сбрасывая туфли.

— К хорошему быстро привыкаешь. — Серафим поморщился и шагнул к столу, чтобы собрать бумаги и выключить технику. Гостью он узнал по шагам и амулет надевать не стал.

— Тогда я тем более не понимаю, зачем такая сложная конспирация. Можно же взять простенький артефакт и не мучиться.

— Я подумаю, — отмахнулся он и обернулся ровно в тот момент, когда Ева подошла ближе. Она ступала тихо, но совершенный слух всё равно улавливал движения.

Женщина, намеревавшаяся обнять Дрянина со спины, такой перемене не расстроилась, положила ладони ему на живот, прошлась ими вдоль узора.

— Что значит этот рисунок?

— Понятия не имею, — признался Серафим. — Скорее всего, что-то вроде родимого пятна.

Он не удержался, легко подцепил Еву за подбородок, вдумчиво поцеловал. Но увлечься себе не позволил, хотя скользящие по обнажённой коже пальцы вызывали живой отклик во всём теле и провоцировали отложить разговор на потом. Отстранился и, продолжая придерживать её лицо и второй рукой — талию, спросил ровно:

— Ева, зачем ты сюда приехала?

— О чём ты? — она нахмурилась. — Я же говорила, решила сменить род занятий, и почему бы…

— Я знаю, кто ты.

— Я тоже догадываюсь, — усмехнулась Калинина, пытаясь свести всё к шутке, но Серафим ощутил, как при его словах она едва заметно вздрогнула, и увидел, как расширились зрачки.

— Ева Игоревна Ямнова, дочь печально известного профессора Градина и вдова его не менее печально известного любимого ученика.

— И что? — она отстранилась, ускользая от мужских рук, и Дрянин не стал удерживать. — Как это мешает мне захотеть сменить род деятельности?

— Информации о твоей энергетической проблеме нет ни в одном досье, ты её скрыла. Дело не в паразите, ты явно сохранила личность.

— Откуда знаешь? — усмехнулась она, села на край тщательно заправленной постели — подальше от Дрянина.

Безнадёжная попытка: комната слишком маленькая, чтобы это могло спасти, если он пожелает схватить. Однако Серафим за ней не последовал, присел на край стола, скрестил руки на груди, наблюдая с непонятным выражением. По этому его лицу вообще сложно читались эмоции, слишком отвлекало пламя в глазах и тёмные трещинки на коже. Но, кажется, он не злился, и это уже немало.

— Я наблюдательный, — сухо проинформировал он. — И встречал достаточно пиявок, чтобы заметить разницу.

— И что? — Ева независимо фыркнула, опёрлась на слегка отставленные ладони, вытянула ноги. Видимое хладнокровие давалось тяжело, но она очень старалась. — С этой особенностью можно жить. Ты же живёшь со своей.

— Ева, не заставляй меня давить, — проговорил он всё так же ровно и невыразительно. — Поверь, тебе это не понравится.

— А сейчас ты, можно подумать, не давишь, — поморщилась она и поднялась. — Знаешь что, я больше не желаю встречаться с тобой наедине. Сейчас вот сглупила, пришла, но больше это не повторится. При посторонних ты ведёшь себя нормально, а вот это… Открой дверь.

— То есть по-хорошему ты не хочешь?

— Ты не имеешь права так себя вести, — огрызнулась она. — Если навёл справки, значит, прекрасно понимаешь, что претензий ко мне у закона нет. Поэтому открой дверь, я не желаю…

Пока она говорила, он поднялся со стола, неспешно приблизился. И вроде по-прежнему оставался невозмутим, но у Евы ёкнуло и оборвалось сердце, а по спине проскребло холодом.

Говорить она могла что угодно, и закон действительно мог оказаться на её стороне. Проблема в том, что до этого закона надо ещё добраться…

Нервы всё же не выдержали напряжения, она дёрнулась к двери, но крикнуть не успела, Серафим оказался быстрее. Стиснул её одной рукой поверх локтей, прижав лопатками к своей груди, второй ладонью мягко придавил горло, и Ева запнулась. Попыталась дёрнуться, но пространства для манёвра не осталось.

— Мне начинает казаться, что тебе просто нравится пожёстче, — с коротким колким смешком заметил Дрянин.

— Пусти! — почти беззвучно просипела она. На пробу дёрнулась, но держал он крепко.

Единственная возможность, которая оставалась — ударить под колено или по стопе, но пользоваться ею Ева не стала. Наверное, в первый момент она успеет вывернуться, но последствия вряд ли окажутся приятными. Бежать всё равно некуда.

Дура, зачем она пришла⁈ Понимала же, что ничем хорошим это не кончится!

— Только не ори, могу не рассчитать силу, — предупредил Серафим и ослабил хватку на горле, дал возможность подышать, хотя из рук не выпустил. — Скажи правду. Обещаю, если ты пришла сюда не для нарушения закона, я никому ничего не скажу.

— А что, запись в моём досье ещё не появилась? — огрызнулась она.

— Нет.

— Хорошо. Я пришла сюда, чтобы найти способ избавиться от этой… как ты сказал, энергетической проблемы.

— Подробнее.

— Ах, подробнее! Ну хорошо, хочешь подробностей… мой отец ставил надо мной эксперименты, раскачивая дар. Мой муж решил использовать наивную дуру для обретения бессмертия и тоже ставил эксперименты, этого тебе достаточно? Или ещё подробнее? — Ева дёрнулась, пытаясь обернуться, и на этот раз Дрянин уже не стал её удерживать. А она — не стала отшатываться, только обернулась к нему лицом и продолжила, нервно жестикулируя: — Он тоже ставил эксперименты! Я в первый раз ему верила, даже не пыталась узнать, что это такое. А потом… Знаешь, как страшно, когда вдруг приходишь в себя посреди ритуального круга в цепях и не можешь двинуться? А любимый человек стоит над тобой с ножом и ты не понимаешь, выживешь ли вообще после этого? Да, чёрт побери, он не спрашивал у меня согласия! Что я могла сделать? Мне было девятнадцать лет! Я… — Будь на Дрянине рубашка, Ева наверняка схватила бы его за воротник. Она и так пыталась напирать, но требовалось нечто куда большее, чтобы сдвинуть адмирала с места.

— Тихо, — наконец оборвал её Серафим. Опять поймал в охапку, прижал к себе.

— Пусти! — глухо потребовала женщина, пытаясь упираться. Но держал он крепко, хотя и удивительно осторожно. — Ты сам хотел знать подробности, так вот, он связал нас, и, когда сам отправился на Ту Сторону, или что там случается с покойниками, связь эта никуда не делась! И она тянет силы. Я пять лет…

— Тихо, Ева. Всё позади, — проговорил он непривычно мягко, легко подхватил её на руки. Женщина тут же осеклась и обмякла — больше от неожиданности, чем по просьбе.

Серафим шагнул к постели, сел, устроил потусторонницу у себя на коленях, продолжая прижимать и поглаживать по спине. Ева умолкла и обессиленно обмякла в его руках, лишь изредка слабо всхлипывая и утирая мокрые щёки запястьем.

Дрянин молчал. К чему он оказался не готов, так это к подобной вспышке со слезами. Нет, слёз тоже мог ждать, всё же привычный для многих женщин способ манипуляции, но… Сейчас Ева в своей истерике была искренней, и как раз это оказалось неожиданно. Она виделась ему другой. Сильной, самостоятельной, уверенной в себе и знающей себе цену.

Почему-то Сефу даже в голову не приходило, что в окружении Градина единственная его дочь могла оказаться такой же жертвой, как многие другие. Просто её берегли и не подвергали процедурам, которые могли угрожать жизни.

— Извини, — первым нарушил он молчание. — Я должен был знать точно.

— Какое тебе дело до моего прошлого?

Ева снова всхлипнула, но слёзы уже прекратились, и она взяла себя в руки. Но не шевелилась. Дрянин со своей манерой поведения разозлил сейчас ещё сильнее, чем во все прошлые разы, и стоило бы вывернуться из его объятий, гордо отстраниться и уйти. Но после короткой яростной вспышки на это не хватало сил. А ещё это было слишком приятно — то, как он сейчас баюкал её в объятьях. Да, сам довёл, но вполне мог и не успокаивать после.

— В университете пропадают ученики, — после долгой паузы ответил Серафим.

— Что, это наконец-то кого-то заинтересовало?

— Наконец-то? — озадаченно уточнил он. — Ты об этом знаешь?

— Все знают. — Она пожала плечами. — Ольга говорила, каждый учебный год пропадают по несколько человек, только это никто толком не расследует, там даже пункт в договоре есть на этот счёт…

— А, ты об этом. — Дрянин поморщился. — Нет, другое. Когда гибнут эти ученики, Смотритель знает о том, что с ними случилось. Я не понимаю, почему ему верят на слово, но начальству виднее. Однако было несколько случаев, когда студенты пропали, а он не в курсе их судеб. Я приехал расследовать эти случаи, не афишируя проблему, чтобы не спугнуть преступника.

— И чему обязана такой откровенности? — проговорила Ева.

— Я хотел попросить тебя помочь. Нужно, чтобы…

— Ты издеваешься? — от возмущения у неё даже появились силы на то, чтобы отстраниться и поднять голову, чтобы заглянуть мужчине в лицо. — Ты вытираешь об меня ноги и надеешься, что после этого я стану тебе с чем-то помогать⁈

— Ты утрируешь, — он поморщился. — К тому же ты сама отказалась разговаривать по-хорошему.

— По-хорошему⁈ — прошипела она возмущённо. — Пусти! — Серафим удерживать не стал, Ева поднялась на ноги и отступила на шаг — так было спокойнее. — Это ты называешь по-хорошему⁈ Когда от кого-то требуется помощь, его об этом вежливо просят, а не…

— Восемь студентов, — оборвал её негодование Серафим. — Четверо парней на осеннее равноденствие, четыре девушки — на весеннее. Случаи не сразу объединили и заподозрили серию.

— Ты хочешь сказать, что кто-то прямо здесь проводит ритуалы с человеческими жертвами? — Калинина тут же сдулась и похолодела, сообразив, к чему он клонит.

— Всё на это указывает. И тут вдруг в университете объявляется дочь Градина с очень странной недокументированной особенностью. Что я должен был подумать?

— Что я только что сюда приехала и раньше не бывала возле Котла! — резко возразила она.

Но с раздражением почувствовала, что — да. Она понимает его реакцию и подозрения. Она на его месте тоже не верила бы на слово. И вряд ли поверила бы после рассказа.

— Или пришла на помощь сообщнику, — продолжил Серафим. — Или он вызвал тебя, потому что добился нужного результата.

Ева опустилась на стул у стола и ничего не сказала. А что тут скажешь? Мысли он читать не умеет, в душу не заглянет, откуда взяться доверию?

— Почему ты не обратилась за помощью? — через десяток секунд Дрянин нарушил тишину. — Это не твоя вина и не твоё преступление.

— Не сразу поняла. — Ева пожала плечами, разглядывая собственные ногти, лишь бы не смотреть на собеседника. Она уже успокоилась и вроде бы не должна была опять разрыдаться, но лучше перестраховаться. Безразлично отметила, что неплохо бы в ближайшие выходные найти в городе маникюршу, и продолжила: — Сначала думала, меня вымотали бесконечные допросы и подготовка к экзаменам. Потом решила, что нужно развеяться, пошла в клуб… В общем, я с первого раза не поняла, что случилось, решила — эффект психологический, а заснул мой случайный любовник от выпитого. Только на третий раз сообразила, что что-то не так. Испугалась. Знакомых в полиции у меня нет, а так идти… Извини, но у меня очень неприятные воспоминания от общения с твоими коллегами. И ты их только закрепил, — не удержалась от шпильки в конце.

— Я не служу в полиции, — хмыкнул Дрянин.

— Прокуратура? Или и правда контрразведка? — Она вопросительно приподняла брови.

— При чём тут контрразведка? — озадачился он. — Вот только этого не хватало! Нет. Я тут… Всё равно не поверишь, — усмехнулся он.

— Удиви меня.

— Знакомый просил помочь и подстраховать следователя. Того самого преподавателя, который ехал сюда и не доехал, попал в аварию.

— Подстраховать? — растерялась Ева.

— За всем этим стоит очень опытный потусторонник, и мне есть что ему противопоставить на крайний случай. Так, чтобы тихо, без случайных жертв и привлечения группы захвата.

— Как-то это сомнительно звучит, — призналась она. — Неужели никого поближе не нашлось, из действующих сотрудников?

— Макс не сознался, но это личное, — поморщился Сеф и нехотя пояснил: — Периодически кому-то в моём окружении приходит в голову мысль, что я скучаю, чахну и попусту трачу время, и меня начинают пытаться встряхнуть. Через некоторое время ему надоедает, и меня оставляют в покое, но перед этим приходится развлекаться.

— Но если ты не следователь, как ты можешь заниматься этим всем?

— Некоторый опыт у меня есть, плюс поддержка с материка. В любом случае незаметно присылать сюда кого-то другого, подготовленного, уже поздно. Ищут, конечно, кого можно сунуть в ответ на запрос от университета, но это не так просто, как кажется. Сейчас важнее всего не спугнуть преступника. Если я не справлюсь до равноденствия, уже на законных основаниях приедет группа.

— Хорошо, а чем могу помочь я?

— Я не люблю людей, не умею налаживать личные связи и втираться в доверие, — поморщился Серафим. — Так что твоя версия с контрразведкой звучит особенно нелепо. Это ещё меньше моё, чем преподавание.

— Ну, в наше знакомство ты продемонстрировал обаяние и умение флиртовать, — с нервным смешком заметила Ева и благоразумно не стала добавлять, что он продемонстрировал после.

— И на нашем знакомстве оно закончилось, — усмехнулся Сеф. Запнулся, но всё-таки продолжил через несколько секунд: — Откровенность на откровенность. С годами общение и работа с людьми даются всё сложнее. Ты не веришь, но последнее время я на самом деле провёл в достаточно спокойном месте на тихой кабинетной работе и окончательно отвык. Может, потому Макс и решил меня облагодетельствовать. Может, он прав, и я окончательно превращаюсь в нелюдимое чудовище. Но не хочется, чтобы из-за этого пострадало расследование.

— Ты не пробовал держать себя в руках? — Ева задумчиво приподняла брови.

— Пробовал. Но этого недостаточно. Одно дело — держать в руках, другое — нравиться большому количеству людей, постоянно улыбаться, говорить приятные вещи и поддерживать пустые разговоры. Я могу допросить с позиции силы, надавить и запугать. Всё.

— То есть это не только мне повезло, ты всегда такой… ласковый? — сообразила она. — Спасибо, стало легче. Ладно, и чем я могу помочь? Я-то совсем не следователь, и опыта такого у меня нет.

— Ты справишься, — заверил Серафим.

Конечно, рассказывать все подробности он не стал. Даже не из соображений секретности: раз уж решил воспользоваться её помощью и рассказал основное, глупо скрывать детали. Просто основная часть дела состояла из непроверенных гипотез и допущений, зачем лишняя информация?

— Как забавно совпало, — заметила Ева, когда мужчина объяснил первое задание и она сумела перевести дух, потому что до последнего ожидала чего-то куда более сложного и опасного. — Мне как раз предстоит более близкое знакомство с кикиморой из бухгалтерии…

Пока обсуждали, что именно стоит спрашивать и говорить и как лучше это делать, Серафим подошёл к столу, чтобы показать кое-какие выкладки, и присел на столешницу. Ева сразу насторожилась, но никаких попыток нарушить её личные границы не последовало.

Однако близость мужчины всё равно беспокоила. По-разному. С одной стороны, нервировало постоянное ожидание подвоха, а с другой — уже и правда хотелось этого подвоха, чтобы Сеф сгрёб её в охапку и сделал приятно. Да, сначала она немного повозмущается, но зато потом…

Наверное, он в чём-то прав, и ей действительно это нравится. Надо выяснить, какие именно целители занимаются мозгами, и обратиться. Стоило бы сразу после казни, но тогда было как-то не до того…

— Ладно, я всё поняла. Могу идти? — спросила Ева, готовая выставить иголки и встретить в штыки его предложение остаться. Но Серафим сумел удивить.

— Если хочешь, — понимающе улыбнулся он. — А вообще я думал прогуляться, составишь компанию?

— Прогуляться? — удивилась Ева, ожидавшая совсем других предложений и намёков. — Зачем?

— Я люблю пробежки в лесу, природный шум успокаивает, в отличие от человеческого. Всё равно собирался перед сном, можно заменить прогулкой.

— Чего ты добиваешься? — подозрительно сощурилась Калинина. — Что за порядочные свидания?

— Не хочешь — не иди. — Сеф пожал плечами и шагнул к шкафу, откуда достал футболку, а в другом отделении — снял с плечиков ветровку. Как отметила Ева, не обратившая на это внимания в прошлый визит, немногочисленные вещи были разложены аккуратно, как по линейке. — Могу проводить тебя до корпуса, могу не провожать.

— А всё-таки?

— Я хотя и бессмертный, но устаю. — Серафим успел одеться и обуться буквально за несколько секунд. — Надо переключиться, иначе с твоим уходом опять сяду за бумаги, а голова уже не соображает. Секс лучше, но пройтись — тоже неплохо.

Ева не понимала, как реагировать на такое поведение. И зачем вообще реагировать? Куда разумнее уйти к себе в комнату и сделать вид, что ничего не было. Совсем ничего. И уж точно не стоит придавать значения шевельнувшейся внутри досаде: секс действительно был бы приятнее.

— Идём, — со вздохом согласилась она, радуясь, что не переоделась и пришла в костюме с пиджаком, а значит — не замёрзнет.

Выходили молча и не спеша. Ева рассеянно думала, что душа просит скандала и выяснения отношений, но это не к слову, да и поздно уже ругаться, и вряд ли Дрянин станет выслушивать. Убежит в буквальном смысле слова, а она будет чувствовать себя идиоткой.

Да уже сейчас чувствует. Но всё равно идёт с ним гулять.

Самое смешное — или грустное? — она прекрасно понимала, почему ведёт себя так. Честность и откровенность. То, чего не хватало в жизни уже очень давно. Да, Серафим груб и бесцеремонен, но он этого не скрывает и только старается держаться в рамках вежливости, когда на это есть настроение.

Личина есть, лицемерия нет. И это веский повод всерьёз задуматься о том, куда и когда покатилась её жизнь, если она готова терпеть подобное и даже радуется ему.

* * *

Группа Антону понравилась, хорошие ребята, почти все приехали сюда именно учиться, сознательно и с большими надеждами. ГГОУ, конечно, был послабее для целителей, чем специализированные учебные заведения, но всё же ценился и образование давал неплохое, и это при сравнительно невысоком конкурсе относительно других университетов. Особенно удобно для тех, у кого нет заботливых родителей, готовых поддержать ребёнка и помочь лучше подготовиться в следующем году.

Сложнее всего оказалось увернуться от роли старосты: сосредоточенный, спокойный и серьёзный парень приглянулся куратору. И хотя подобная роль могла принести пользу, дополнительная ответственность Нащокину была совершенно ни к чему, ему своих планов хватало. В итоге он очень удачно устроился: взялся помогать слегка растерянной от свалившейся ответственности новоявленной старосте Катеньке.

Катенька оказалась из тех, кого сложно называть полным именем даже не склонным к фамильярности людям. Большие серые глаза, две аккуратные косички, круглое личико и трогательная улыбка — и что бы там ни крылось внутри, в характере, оставаться ей для окружающих Катенькой или Катюшей до старости.

Девушка на такое реагировала спокойно — наверное, привыкла. Энергичная, отзывчивая и ответственная, она не смогла отказать куратору и была искренне благодарна Антону, который вызвался помочь и организовал остальных. В результате за учебниками на всю группу пошли несколько парней, профессионально вдохновлённых Нащокиным и уверенных, что это их собственная инициатива.

Вся суета первого дня ничем не удивила. Учебники, расписание, общежитие, знакомство со столовой и с картой университета…

Условия оказались очень достойными. Без оговорок достойными, а уж для парня, который в жизни не видел толком ничего, кроме грязного клоповника — родительской квартиры и вечно пьяной матери… Грубое, но чистое постельное бельё и просторная комната на четверых, в которую через приоткрытое окно тянуло запахом реки — райское место.

Соседи Антону тоже достались удачные: один первачок с целительского, как и он сам, но из другой группы, и двое плетельщиков-третьекурсников. Старшие отнеслись к подселению спокойно и без лишней снисходительности, охотно включились в разговор и принялись просвещать новичков.

Первым делом предупредили не связываться с потусторонниками и стараться вообще с ними не пересекаться, благо общих пар у них не было. Помянули некоторых преподавателей общих дисциплин, вредную и полезную поварих, другие необходимые для жизни мелочи, так что соседство со старшим курсом оказалось выгодным.

Уже после ужина к ним вдруг пришла пара незнакомых парней, представившихся студентами пятого, выпускного курса. Антон сразу заподозрил неладное, но те оказались целителями и начали неплохо, с вопросов о том, как устроилось факультетское пополнение, и приглашения обращаться в случае необходимости.

А после тот, который представился Костяном — невысокий и плотный, как боксёр в среднем весе, улыбнулся и всё-таки перешёл к истинной цели собственного визита.

— Ну что, мелюзга, готовы стать настоящими студентами ГГОУ?

— Так мы вроде студенты… — растерянно проговорил Олег, однокурсник Антона.

— Станем после первой сессии, — возразил Нащокин, хотя уже прекрасно понимал, к чему клонят эти двое и чем всё это закончится. Чем конкретно — непонятно, но точно — плохим.

— До экзаменов ещё дожить надо! — заявил один из плетельщиков. — Вы вообще помните, салаги, где находитесь? Это Котёл! Здесь каждый год студенты гибнут.

— Байки это всё, — отмахнулся Антон. — Или по собственной дурости.

— Вы Смотрителя видели? — пренебрежительно хмыкнул Андрей, похожий на цыгана темноволосый парень, которого Нащокин определил для себя как любимца девушек. Было в нём что-то такое, характерное, на что охотно слетались представительницы прекрасного пола.

— Ну видели, и что? — поморщился Олег.

Старшекурсники оживились, плетельщики присоединились к ним, и с полчаса первокурсников пугали зловещими историями из жизни, подводя к мысли о том, что в стенах университета чертовски опасно даже просто учиться и никуда не лезть, потому что Смотритель рядом и он выбирает жертву каждый месяц. Но есть способ обезопасить себя!

Олег наверняка и сам не заметил, когда они согласились пойти со старшекурсниками для получения защиты от Смотрителя и всех остальных бед, эти двое умели уговаривать. Антон заметил, но возражать не стал: нехорошо бросать товарища, да и вряд ли старшекурсники задумали что-то по-настоящему опасное. К тому же это хороший повод взглянуть на остальных «новобранцев». Причём, кажется, не только с их факультета, потому что плетельщики всё это время ухмылялись уж слишком понимающе и охотно подливали масла в огонь.

Олег пытался отмахиваться, что это всё выдумки и сказки, но было видно, что ему не по себе и с каждым шагом всё тревожнее, пока компания двигалась вдоль стены, задворками учебных корпусов. В сумраке мелькали непонятные тени, слышались шорохи и шепотки. А сопровождающие продолжали вполголоса рассказывать страшилки, доводя новеньких до нужной кондиции.

Историй была масса. Про звонаря, который во время Волны упал с колокольни и с тех пор порой по привычке является туда. Про «сад камней» в одном из залов подземелий, где стоят стелы с вмурованными в них людьми, и из некоторых торчат выбеленные временем кости. О громадном белоснежном призрачном псе, которого частенько видят на стенах, и каждое такое явление служит предзнаменованием трагедии. Про дыру на Ту Сторону, которая открывается порой в церкви, отчего ту заколотили и боятся трогать, чтобы не сделать хуже. О прошлом коменданте крепости, первой жертве Смотрителя, который теперь бродит по парку, ищет выпивку, чтобы забыть о своей смерти, и тех, кто нарушает устав, и если заговорить с ним — умрёшь на месте в муках, и это точно, потому что…

Истории были разные, но достаточно однотипные, изобиловали трупами и кровавыми подробностями; этакие повзрослевшие детские пугалки. На подходе к парку Олег уже натурально начал вздрагивать и напряжённо озираться, да и Антон, пусть точно знал, что ничего серьёзного им не грозит и запугивают их намеренно, чувствовал себя неуютно.

И погода словно подыгрывала рассказчикам. Небо закрыли тучи, потянуло сырым стылым ветром. Ночное зрение позволяло не спотыкаться на неровностях дороги, но и только: фонари в парке не горели. Под ногами стелился зловещий блёклый туман, настолько уместный, что невольно возникали подозрения в его неестественном происхождении, постепенно превращавшиеся в уверенность.

А ещё Антон ощущал в воздухе что-то тревожное и отчаянно знакомое, но никак не мог понять: это атмосфера влияет и заставляет искать подвох во всём или к запаху ночного леса впрямь примешивается нечто чуждое?

Тропинки свивались под ногами в узел, и в какой-то момент Антон с неудовольствием понял, что их водят кругами. Вряд ли он заметил бы это, если бы не цеплялся по дороге простенькими чарами за окрестные деревья. Не все знали, что простейшее диагностическое заклинание можно использовать так — считывая приметы местности и запоминая их.

Вдруг ночную тишину расколол леденящий душу вой. Не волчий, а жутковато-хриплый, с переливами, он прозвучал совсем рядом и нарисовал в воображении картину жуткой потусторонней твари, выслеживающей добычу в парке. Олег вскрикнул от неожиданности и шарахнулся в сторону, Антон едва успел перехватить его за рукав и выдернуть на тропинку, не позволив вломиться в куст.

И шёпотом выругался под нос: их сопровождающие куда-то испарились, а сам Нащокин наконец опознал запах, который висел в воздухе.

Дурилка. Несложный алхимический состав при горении давал обильный белый тяжёлый дым, который не причинял серьёзного вреда здоровью, но вызывал дезориентацию в пространстве и тревожность. Сам по себе он не мог оказать серьёзного воздействия, но, учитывая обстоятельства и старательно нагнанную старшекурсниками жуть…

— Пусти! Оно нас сожрёт! — дёрнулся Олег, когда вой повторился.

— Подавится, — буркнул Антон, встряхнул товарища и на всякий случай жахнул по нему простенькими успокоительными чарами. Два раза, так что сокурсник не только слегка обмяк, но ещё и широко зевнул. — Без паники! Сейчас выберемся, парк не такой большой.

Он на всякий случай приложил себя студенческим отрезвином, чтобы слегка прояснить сознание и найти дорогу. Простенькие чары приносили мало пользы, но с ними шагалось легче, чем без них, а что-то более серьёзное неизбежно вызвало бы вопросы и подозрения. Чертовски обидно было тащить товарища за локоть через лес, поминутно обновляя почти бессмысленный отрезвин и стараясь дышать через воротник майки, когда в арсенале имелись простые и надёжные средства решить эту проблему радикально. Но Антон не сомневался, что за ними наблюдали: иначе какой смысл запугивать новичков, если не посмеяться над их страхами?

С успокоительным он явно перестарался, потому что Олег стал вялым и заторможенным. Но лучше так, чем истерики и попытки побега, товарищ по несчастью теперь хотя бы не выдирался и шёл куда вели. Запоздало дёргался от шорохов в кустах, зловещих звуков и теней, но тоже — вяло.

И всё же отрезвина оказалось недостаточно: вместо выхода первокурсники выбрели к реке. Здесь дурилкой уже не пахло, поэтому Антон постоял на месте, старательно дыша поглубже и ожидая, пока голова прочистится естественным путём: состав выводился из организма быстро и безболезненно. А постояв несколько минут, он двинулся по едва заметной тропе вдоль берега к смутно белеющему вдали большому силуэту — стене кремля.

Олег на холодке и свежем воздухе тоже быстро продышался, взбодрился и посвежел.

— Что это такое вообще было⁈ — проворчал он.

— Посвящение, наверное, — предположил Антон. — Я слышал, в некоторых университетах такое практикуются….

— Тьфу! Точно, я и забыл, — с явным облегчением вздохнул сокурсник. — Спасибо, что вывел!

— Да ладно, не мог же я тебя бросить.

Некоторое время они спокойно шли. Олег расспросил товарища подробнее, долго ругался, что сам не догадался ни об успокоительном, ни об отрезвине, который тоже знал. Про дурилку он слышал, но представления не имел, как она пахнет, и легко поверил в версию Антона о том, что на эту штуку подсел один его приятель в школе и притащил на урок.

Обсудили они и возможности спасти ещё кого-то, потому что вряд ли старшекурсники ограничились двумя жертвами, но в конце концов решили, что вряд ли из этого выйдет что-то толковое, только сами заблудятся.

— Надеюсь, они хотя бы девчонок сюда не потащили! — вздохнул Олег. — Идиоты…

— Со стороны, наверное, довольно весело наблюдать за этим. — Антон пожал плечами и растерянно замер, когда они вышли на какую-то прогалину. — Ничего себе шуточки у них… — пробормотал себе под нос.

— Что? О чём ты?

— Зловеще выглядит, — он выразительно обвёл взглядом поляну, и приятель согласно хмыкнул.

— С фантазией подошли, ага. Как в ужастике.

Антон не стал запугивать его и объяснять, что этот ужастик меньше всего походил на декорацию.

На речном песке с проплешинами травы тускло багровел напитанный силой ритуальный узор, и в центре его лежало что-то небольшое и тёмное, как определил Нащокин — обескровленный труп голубя. Слишком сильно тянуло от всего этого чарами потусторонников, чтобы быть просто имитацией. Вот только откуда вчерашнему абитуриенту знать техники, позволявшие чуять подобное?..

— Пойдём-ка мы…

— Эй, приколисты! — крикнул Олег. — Неубедительно выглядит!

— Пойдём отсюда, вернёмся в общагу, — попытался воззвать к его разуму Антон, но сокурсника окончательно отпустил страх, и на смену ему пришло что-то бесшабашное пополам с понятным возмущением в адрес шутников.

— Чем рисовали-то? — он шагнул к узору, но не дошёл, опять пойманный за рукав.

— Олег, идём, ну их к чёрту…

— О, а это что? Ты глянь, какое натуральное! Интересно, это кто постарался? Из ведьмаков? — Олег ткнул пальцем в темноту за узором.

Антон грязно выругался и шагнул вперёд, задвигая сокурсника за спину и лихорадочно соображая, что он может сделать.

— Вали отсюда! Это настоящий параличень!

— Да ладно, ещё ты не начинай! Интересно, как они такую убедительную иллюзию слепили? Наверное…

Тварь прыгнула. Олег отшатнулся, запнулся, упал и вскрикнул. Нащокин успел зарядить в оскаленную морду парой брошенных «скальпелей» — серьёзно не повредил, но причинил боль, и призванное существо сначала отскочило, а потом изменило цель.

Специалистом в потусторонних тварях Антон не был, но и противник попался распространённый, хорошо изученный, да и не самый жуткий. Главным везением было наличие у параличня вполне материального тела с кровью и жизненно важными органами. Подвижный и достаточно крупный, выглядел он как помесь овчарки с дикобразом, тело покрывали серо-зелёные длинные иглы, а на гротескно узкой морде иглы эти топорщились вперёд и выстреливались при необходимости: так параличень защищался и атаковал, впрыскивая врагу яд. Не смертельный, парализующий. Учитывая, что питался он энергией обездвиженной добычи и достаточно медленно, чаще всего жертвы таких встреч удавалось спасти.

Если кто-то пойдёт искать пару потерявшихся студентов к реке.

Иглы разлетелись в стороны. Олег, не ожидавший такого, охнул и опять упал, а вот Антон успел выставить защиту — уплотнить собственную кожу так, что острия не смогли воткнуться. Какие-то засели в одежде, но большинство он стряхнул, не забывая швыряться всё теми же скальпелями — простейшими режущими чарами, которые обычно использовались совсем иначе.

Сосредоточенный и напряжённый, он медленно отступал и тщательно готовил куда более сложное заклинание. Убить эту потустороннюю тварь с её быстрой регенерацией без соответствующего дара или особых инструментов не выйдет, но хотя бы задержать, осложнить восстановление и позвать на помощь. Желательно — удирая в это время в сторону кремля вместе с соседом по комнате.

— В сторону! — Резкий окрик за спиной сбил Антону концентрацию, но в незнакомом женском голосе звякнула такая побудительная сила, что парень буквально отлетел вбок, запнулся, упал и откатился далеко от линии удара.

А в следующее мгновение мимо пролетел комок чар. Специализация на силовых повреждениях заставила Нащокина выработать способность видеть и воспринимать самые разные плетения — это была не особенность дара, а достижимое тренировками свойство восприятия, нечто вроде ловкости пальцев, которое могли развить у себя любые чародеи, большинство переродцев и даже, с помощью некоторых ухищрений, неодарённые люди. Так что теперь он мог во всей красе наблюдать за работой опытной телесницы.

Которая оказалась простой и очень чёткой. Комок силы в полёте развернулся в сетку на длинной нити, которая оплела параличня и спеленала по всем лапам, заставив со скулежом и хрипами завалиться набок. Дальше чародейка небрежно взмахнула рукой, отбросив начало нити в сторону узора. Та прилипла, налилась силой ещё больше и начала резво сокращаться, подтягивая бьющуюся добычу. Через несколько мгновений вопящую тварь втянуло обратно в багровый узор, и тот, мигнув, погас.

Антон длинно облегчённо выдохнул и поспешил осмотреть пострадавшего, но опять ничего не успел сделать: на поляну из ближайших кустов с воплем выскочила пара студентов, загоняемых ещё одной потусторонней тварью, идентифицировать которую Нащокин уже не сумел.

Один запнулся, с воплем упал прямо в рисунок, едва ли не лицом в тушку голубя, с новым воплем откатился в сторону, едва сдерживая рвотные позывы. Второй подлетел к стоящей на краю поляны паре, куда его аккуратно загоняла тварь, и через мгновение оказался с заломленной за спину рукой.

— Хорошо, Мурзик! — Дрянин, которого Антон опознал, потрепал по холке жуткую белую тварь с пламенеющими зеленью глазами и зубами в палец. Та в ответ смачно облизала ладонь длиннющим языком и плюхнулась на задницу, как обычная собака.

— Как он? — Женщина, профессионально упаковавшая параличня обратно в призывающий узор, поспешила подойти к Нащокину.

— Прилетело иголками. — Антон не знал, как её зовут, но точно видел на парадном построении — такую попробуй не заметь.

— Сидеть! — Дрянин скомандовал не своему питомцу, а пойманному парню, сам же пошёл ко второму, который шумно избавлялся от ужина рядом с рисунком призыва. — Сторожи. Если двинется — кусай.

— Это… Вы не имеете права! — жалко проскулил пойманный студент, но послушался. Антон бы тоже послушался при виде таких клыков.

— Игл немного, тварь изгнана, должен к завтраму очнуться, — проговорила женщина то ли для себя, то ли для Дрянина. — Надо доставить его в лазарет, не бросать же тут.

— Ну вот наши будущие бывшие студенты и займутся. — Серафим за шиворот вздёрнул второго шутника на ноги, кажется даже не заметив пассивного сопротивления, и придал ускорения в сторону товарища. — А потом у меня будет пара вопросов к Медведкову.

— Он вас уволит! — вставил всё тот же сидящий студент.

— Встал, подошёл, взял раненого, — бросил ему Дрянин и добавил мрачно: — Пока я тебе ничего не сломал при задержании. Ты, жертва, — обратился он к Антону. — Иди рядом и проконтролируй, чтобы несли аккуратно.

Проверять, шутит он или нет, студент почему-то не стал. Потусторонники неуклюже подхватили бессознательного целителя и, тихо ругаясь и запинаясь, потащили в сторону крепости, а Нащокин шёл чуть позади и украдкой выбирал иголки из футболки. Не хватало ещё объяснять, откуда первокурсник знает профессорские чары на стыке целительства и оборотничества.

Глава пятая. Лекции и библиотечная карточка

Кабинет декана на первом этаже административного корпуса выглядел больше рабочим, чем начальственным. Очень много папок с бумагами, самых разнообразных книг, большая карта звёздного неба, чертёжный стол.

Выбор помещения показался странным: небольшое, тёмное, тесное, сыроватое, словно подвал. Да это и был подвал, узкие низкие оконца располагались в арках под самым потолком и почти не давали света, но хозяина кабинета явно всё устраивало. В этот поздний час Медведков не спал, корпел над какими-то схемами при свете настольной лампы. Поверхностного взгляда Еве не хватило, чтобы понять, над чем именно он работал, но это точно был какой-то сложный ритуал. Ожидаемо: сейчас всё самое сложное в чародействе так или иначе сходилось к начерталке.

Тварь, помогавшая Серафиму поймать нарушителей, испарилась ещё до того, как они ушли с поляны, и сторожить добычу не могла, но двое четверокурсников достаточно присмирели, и не вызывало сомнений, что даже без охраны они стояли там, где оставили: за дверью, дожидаясь вердикта.

Ева, сидя перед деканом, рассеянно думала о странной парочке существ, которых призывал Дрянин. Мурка и Мурзик, чёрная и белый, надо же. Интересно всё же, кто они такие? Хотелось расспросить и услышать хотя бы отговорку, потому что у самой Евы даже путной теории не нашлось. Причём расспросить хотелось прямо сейчас, вместо того, чем они вынужденно занимались. Это было бы гораздо приятнее, интереснее и не так выводило из себя. Лучше думать и беседовать о странных жутких тварях, чем о… Тоже, в общем-то, тварях, но двуногих.

— Ну что вы так нервничаете? — устало улыбаясь, заговорил Медведков после того, как Серафим вкратце объяснил ситуацию. — Все живы, и ладно. Сами же говорили, этот целитель к утру очнётся и всё будет нормально, зачем поднимать шум? Ребята неудачно пошутили, но я уверен, они раскаиваются и больше так не будут. Ну в самом деле, выгонять из университета пару очень толковых студентов из-за какого-то целителя в обмороке?

Ева многое могла бы на это сказать, но предпочла помалкивать. Несложно было принять это решение, достаточно один раз внимательно посмотреть на Дрянина. Теперь становилось понятно, что в разговорах с ней — всех разговорах, даже самом первом, даже когда ей хотелось его убить, — Серафим сохранял спокойствие и действовал с холодной головой. В лёгком раздражении, может, с некоторым беспокойством, но и только.

А сейчас он находился в ярости. Впрочем, справедливости ради, у Медведкова вряд ли был шанс это заметить: декан не отличался внимательностью к собеседникам, а Дрянин — богатой мимикой. Красивое лицо просто закаменело мраморной маской, истинное же положение вещей выдавал лишь взгляд чуть прищуренных глаз, в которых как будто проскальзывала знакомая колдовская зелень.

Интересно, маска может свалиться с него от злости? Как вообще подобные артефакты реагируют на эмоции?..

— Статья двести сорок первая, часть третья. Статья триста семнадцатая, часть первая. По совокупности — от пяти лет.

— Каких пяти лет? — Медведков, который как будто вообще не ожидал возражений, удивлённо уставился на Дрянина.

— Общего режима. При отсутствии отягчающих, — тем же тихим, ледяным тоном продолжил Серафим.

— Я по-прежнему…

— Несанкционированный призыв подобной потусторонней твари — уголовное преступление. Причинение с помощью этой твари вреда — уголовное преступление. Я не спрашивал вашего мнения по поводу произошедшего, я донёс до вас, как руководителя, информацию об инциденте, — продолжал Серафим — словно гвозди заколачивал. — Попытка противодействия правосудию сделает вас сообщником. Желаете поспорить?

— Вы… Вы не посмеете! — подобрался и побледнел декан.

— Не посмею что? Заявить в прокуратуру об уголовном преступлении, свидетелем которого стал?

— Мальчишка не будет писать заявление! — попытался он взять себя в руки.

— А зачем мне его заявление? — оскалился Дрянин. Вроде бы маска держалась надёжно и выглядели его зубы человеческими, но Еве всё равно почудились жутковатые острые клыки. — Даже если вы надавите на Калинину и заставите сделать вид, что её на той поляне не было, достаточно моего слова. Я хоть и экономический проверяющий, но всё же адмирал. Так что не советую усугублять, если не хотите отправиться на нары за двумя идиотами.

— Дайте им шанс! — Декан попробовал зайти с другой стороны. — Они всего лишь дети, и они…

— Станут хорошим уроком для остальных, — оборвал Дрянин. — В первую очередь, для ваших преподавателей. Вы, кажется, забыли, что это не лично ваше маленькое княжество, а университет, обязанный жить по тем же законам, по каким живёт вся страна. Вспоминайте. — Он резко поднялся.

— Да уж не забуду, — уронил Медведков.

По его лицу Ева ничего не прочитала, но мысленно прикинула, куда деваться, если в конце семестра её попросят на выход. Нет, не если. Когда.

Впрочем, перспектива оказалась гораздо менее печальной, чем могла быть. Не нравилось ей здесь, происходящее просто не укладывалось в голове. Ладно попугать студентов — надымить дурилкой, наговорить ужасов, зловеще шуршать в кустах. Это было глупо, с точки зрения Евы, но достаточно безобидно, если организаторы наблюдали и знали меру. Даже полезно в какой-то мере, если жертва умела делать выводы и учиться на своих ошибках. Но вызывать для студенческих развлечений достаточно опасную потустороннюю тварь? Дрянин прав, это совсем не шутки, а, даже если оставить за скобками моральную сторону вопроса, серьёзное уголовное преступление! Студенты же и глава факультета словно впервые об этом слышат.

Серафим ушёл не прощаясь, и Ева поспешила сбежать следом: общество взбешённого адмирала было предпочтительней компании униженного декана. Сеф явно хотел от души шваркнуть дверью и вполне мог бы прибить семенящую позади Калинину, но, к счастью, заметил её, уступил дорогу и после аккуратно прикрыл створку.

Он не ругался и шёл куда-то молча, резко велев пришибленным молодым идиотам следовать за собой, но тем сильнее пугал. Еву никто не звал, но она снова пошла следом. Вряд ли у неё получится переключить или остановить Дрянина, если тот взорвётся, но она всё равно предпочитала проконтролировать происходящее. Хотя бы даже для того, чтобы дать потом обстоятельные свидетельские показания.

К счастью, Серафим слишком хорошо себя контролировал, чтобы совершить какой-нибудь опрометчивый поступок. Да и пошёл он недалеко, выбрав вполне очевидное направление: к ректору, который в столь поздний час тоже почему-то нашёлся на своём месте, в отличие от секретаря. Окончательно погрустневших студентов оставили в приёмной, на них кивнули и Еве, и та снова не стала возражать.

Дрянин вместе с высочайшим начальством вышел очень скоро, буквально через пару минут.

— Мы ничего не сделали! — упрямо попытался возразить один из студентов, более бойкий. Второй то ли соображал лучше, то ли спорить не умел. — Каждый год так…

Но парня проигнорировали все, и он осёкся под печальным взглядом ректора.

— Дети-дети, что же вы натворили…

— Мы ничего такого не делали!

— Не волнуйтесь, Серафим Демидович, я сам доложу об инциденте, — продолжил ректор. — И Баринову сообщу, всё же его зона ответственности, — на этой фамилии нарушители посерели, — и полицию вызовем, само собой, можете не волноваться. Смотритель проследит, место преступления не потревожат до прибытия экспертов. Да и за нарушителями он тоже присмотрит.

Ева краем уха слушала заверения и переживания Ложкина, неловкие попытки студентов оправдаться и требования Дрянина устроить всё максимально тихо и повременить с потрошением потустороннего факультета. В услышанное она мало вдавалась, всё это было понятно, включая нежелание Серафима поднимать большой шум — не тогда, когда ловят вероятного убийцу, и больше концентрировалась на внешнем виде ректора. Что-то её смущало. Что-то было неправильно, хотя, казалось бы, что? Обычный костюм, обычный галстук, обычная…

Нет, не обычная. Пиджак казался бы почти нормальным, только пуговиц на нём не было, он выглядел цельным. Совсем цельным, без застёжек и швов.

Очень интересно. Тоже иллюзия, что ли? А зачем?..

Разговор прервался с появлением Смотрителя. Ева думала, что выгонят её одну, но нет, Дрянин оставил нарушителей на высокое начальство, и кабинет они покинули вместе.

Некоторое время шли молча, а потом, когда Серафим вознамерился пройти мимо своего общежития, видимо, чтобы проводить спутницу, та решительно подцепила его под локоть и потянула к крыльцу.

— Что ты делаешь? — Мужчина бросил на неё хмурый взгляд.

— Ты обещал мне, что прогулка поможет развеяться. Так вот что-то ни черта не сработало, — вздохнула Ева. — У тебя завтра… то есть уже сегодня первая пара, ты в таком состоянии сожрёшь студентов.

— И? — кривовато усмехнулся он.

— Придётся мне грудью вставать на защиту детей, — невозмутимо отозвалась Ева, выразительно кивнув вниз.

Серафим проследил за её взглядом, на мгновение задержался в вырезе блузки под расстёгнутым пиджаком и выразительно хмыкнул. Но промолчал, воздержался от грубостей и спокойно пропустил гостью к себе в комнату. И, кажется, слегка умерил гнев.

— Снимай куртку, футболку и садись, — велела Ева, кивнув на стул, небрежно сбросила пиджак на край постели и принялась закатывать рукава.

— Странная прелюдия, — кривовато усмехнулся Сеф, но спорить не стал.

— Тебе понравится, — заверила она.

Снял Дрянин заодно и артефакт, который для разнообразия повёл себя прилично и цепочку разорвать не успел. Сел, явно заинтригованный, а когда женщина обошла его и взялась за плечи, не сдержал смешка. Но послушно постарался расслабиться, потому что… Да, силы в её руках недоставало для нормального массажа, но ощущать тонкие ладони на плечах было приятно, и это действительно расслабляло. И успокаивало.

— Почему ты так взъярился на этих двоих? — через некоторое время отважилась спросить Ева.

— Думаешь, я достаточно нейтрализован? — лениво усмехнулся Серафим.

— Провожу разведку, — отозвалась она. — Ты в общем-то хорошо держал лицо, кажется никто не обратил внимания, но у меня было ощущение, что ты готов порвать их на части.

— Не их, — вздохнул он. — Начальство факультета, это ведь с их попустительства.

— Почему? — уточнила Ева. — То есть я согласна, это безобразие и два идиота на ровном месте сломали себе жизнь, с земли подняв серьёзную уголовную статью. И понимаю, что виноваты в этом в первую очередь преподаватели. Но почему это взбесило тебя так сильно? Ты вроде бы сдержанный человек. Да, раздражительный и нелюдимый, но не склонный к таким ярким переживаниям. Или я ошиблась в оценке?

— Не ошиблась, — отозвался он и продолжил после недолгой паузы: — Ты хорошо знаешь времена Отлива?

— Только в общих чертах, я не любитель истории, — призналась Калинина. Меньше всего она ожидала вопросов о смутных временах после Волны. — А при чём тут он?

— При всём. Нынешний миропорядок рождался из хаоса, — ворчливо, но уже без злости пояснил Дрянин. — Из кровавого хаоса, уточню. Долго существовала и имела немалую популярность теория, что это всё спланировали соседи, чтобы нас свалить, но не рассчитали и сами вляпались в последствия. Когда не стало всех более-менее прямых наследников императорской фамилии, когда на местах не досчитались многих начальников и чиновников и — одновременно с этим — потеряли собственных близких… Тогда и без этого времена были неспокойные, мы проигрывали войну, общество штормило от новых идей и призывов. А с появлением у людей невиданных раньше сил началась полная чертовщина. Только армия сохранила более-менее стабильную вертикаль власти, и деградацию общества остановила военная диктатура. И не сравнивай с нынешней гуманной моделью, это была именно диктатура, очень жёсткая и безжалостная. Как показывает пример остальных стран, это оказалось правильное решение: выжили только те, где порядок наводила достаточно твёрдая рука, держащая в руке увесистую дубину.

— И? — не поняла Ева, а Дрянин умолк. — Ты думаешь, подобное может повториться? Из-за одного университета?..

— Нет. Но с тех пор как мы навели порядок, меня чертовски злит настолько наглое пренебрежение законами, которые написаны кровью.

— Вы навели?.. — ошарашенно уточнила она. — Стой, погоди! Хочешь сказать, что застал Волну? Сколько же тебе лет⁈

— В год Волны было двадцать четыре, — ответил он.

Ева потрясённо замерла, пытаясь высчитать, но не успела и не смогла продолжить расспросы. Серафим накрыл её ладонь своей, потянул за запястье, обводя вокруг стула, а когда женщина оказалась перед ним, решительно взялся за пуговицы блузки. Достаточно аккуратно, несмотря на когти.

Прежняя клокочущая злость ушла, но всё равно его резкое и дурное настроение ощущалось — сквозило в каждом движении, в молчаливом напоре. Да, он по-прежнему осторожничал и помнил про свои зубы и когти, но о томной неспешности и долгих ласках речи не шло, не говоря уже о том, что своевольничать Еве сейчас не позволили. Изучение его чувствительности и реакции на прикосновения пришлось оставить на следующий раз, а сейчас — просто отдаться ощущениям. И Серафиму.

Никогда прежде Ева за собой подобного не замечала, но… Определённо, этим «любишь пожёстче» он тогда попал в цель. Ей действительно нравилось, когда он вёл себя вот так. Именно он, потому что в прежних любовниках излишняя напористость скорее раздражала, и тогда Калинина радовалась, что их общение ненадолго. А с ним… Пряно, остро. Так, что от наслаждения буквально темнеет в глазах, но при этом с полным, доверчивым пониманием: он не сделает больно.

И даже хорошо, что от неё ничего не зависело, потому что через некоторое время не осталось не только воли — сознания, чтобы отвлечься от этих ощущений.

— Мой альтруизм меня погубит, — со вздохом пробормотала Ева. За окнами уже светало, и это ощущалось — как минимум потому, что ей отчаянно хотелось спать. — Уже скоро вставать пора, а я ещё даже не ложилась!

— Тебя никто не держал, — хмыкнул Серафим, не открывая глаз.

Женщина только вздохнула в ответ, проигнорировав насмешку. Хотелось спать, но хуже того, не хотелось никуда идти. Вообще — шевелиться. Томно, ленно, удобно…

— Я буду приходить к тебе только перед выходными, — решила она. — Во вторник, иногда пятницу и субботу. И с утра по воскресеньям.

— Во вторник?

— У меня в среду окно до третьей пары, можно спать, и в субботу пары не каждый раз. А сегодня даже спать пораньше не ляжешь, придётся выполнять твоё поручение… Почему я попала сюда именно в этом году, а? Лучше бы в следующем повезло!

— Пять утра, пары в половине девятого. Лучше поспать три часа, чем не спать совсем.

— Не знаю… — неуверенно пробормотала она и задумалась. С одной стороны, звучало заманчиво, потому что шевелиться не хотелось. Но с другой — хотелось в душ, смыть с кожи пот и остальные следы бурной ночи, освежиться…

Видимо, она слишком долго колебалась, потому что Серафим предпочёл решить за двоих. Повернулся на бок, рывком развернул слабо трепыхнувшуюся от возмущения женщину и придвинул ближе, прижал к себе спиной.

Ева на мгновение растерянно замерла, прислушиваясь к ощущениям — уж слишком неожиданный поступок, тем более для нелюдимого Дрянина. Одно дело — секс, а вот так уютно спать вместе… Зачем это Серафиму? Просто хотелось спать и не хотелось суеты под боком, а она напрасно ищет другие мотивы?

Прийти к какому-то выводу не удалось: сон срубил на середине мысли.

* * *

Трёх часов сна оказалось недостаточно, чтобы почувствовать себя бодрым и свежим — всё же в пище и отдыхе его нынешнее тело нуждалось почти так же, как исходное, но зато бурная ночь и бодрое утро добавили хорошего настроения и спасли студентов от беспочвенной злости нового преподавателя.

Утро получилось бодрым исключительно благодаря суете и панике Евы, которая не знала, за что хвататься, и бегала кругами, а он с неожиданным удовольствием наблюдал за этим мельтешением, сидя на стуле, и даже не думал помогать. Не мешал, пусть скажет спасибо за это. Он-то потратил на сборы ровно пять минут, из которых три на душ: бриться не требовалось, но ощущение свежести после водных процедур он любил, да и ночь оставила свои следы.

Ругаясь, но больше на себя за слабоволие, Ева умчалась на полигон в том виде, в каком была — в туфлях и узкой прямой юбке. Случилось это за пять минут до начала пары, и Серафим почти не сомневался, что Калинина успеет. Ну или опоздает на пару минут, невелика трагедия.

Сам он зашёл в нужную аудиторию ровно со звонком: уж что-то, а рассчитывать время за свою жизнь научился прекрасно. Поздоровался, выслушал нестройный ответный хор. Выложил пухлую и слегка потрёпанную кожаную папку на кафедру, внимательно разглядывая студентов. Сначала — с интересом, потом — с недоумением.

Первый ряд был занят исключительно девушками. Они не все перебрались вперёд, но добрая половина — точно.

— Меня зовут Дрянин Серафим Демидович, я буду читать у вас лекции по типологии и классификации потусторонних существ, — назвался он. — Курс включает в себя практические занятия, но за тварями вы будете наблюдать с безопасного расстояния, всё интересное — в последующих семестрах для тех, кто не вылетит раньше. Вопросы?

— Серафим Демидович, а вы женаты? — игриво накручивая локон на палец, спросила миловидная блондинка, сидевшая почти напротив него.

— Нет. Вопросы по делу? Прекрасно, — всё ещё спокойно уточнил он, но уже чувствуя, что просто прочитать лекцию и уйти не получится. Да и утреннее благодушие таяло на глазах. — Касаться теорий устройства Той Стороны мы в рамках курса не станем, тем более всё равно никто ни черта не знает, зато про существ опыт накоплен изрядный. Его и попытаемся систематизировать.

— Скажите, а вы много тварей встречали? — подала голос соседка блондинки, шатенка с короткой стрижкой и выразительно расстёгнутыми верхними пуговицами на блузке.

Серафим смерил её оценивающим взглядом. Девица улыбнулась. Наверное, это должно было выглядеть соблазнительно, но на его вкус — получилось глупо.

Он вновь осмотрел первые ряды, потом задние и, глубоко вздохнув, решил, что терпеть это не только не готов, но и не способен. Одно дело — одну лекцию пережить, но если не решить проблему сейчас, она станет прогрессировать, и ещё неизвестно, к чему приведёт.

— Я касаюсь этого вопроса первый и последний раз, — заговорил ровно и невыразительно. — Интрижки со студентками — это последнее, что меня интересует в жизни. Являйтесь хоть голыми, кроме дисциплинарного взыскания, это ничего не принесёт. Кроме того. Я не нанимался нянчиться с невменяемыми девицами, поэтому следующие вопросы не по делу будут повторяться в кабинете Баринова. Это понятно? Прекрасно. Последнее. Попытки флирта будут оцениваться следующим образом. Первая — предупреждение, вторая — беседа с Бариновым, третья — вылет из университета. Надеюсь, меня услышали, — подытожил он.

Под тяжёлым взглядом адмирала первый ряд слегка съёжился, и он не сомневался, что в следующий раз его займут другие люди.

Тем лучше.

После короткой промывки мозгов лекция прошла спокойно и продуктивно. Горе-соблазнительницы притихли и не поднимали глаз, и, хотя Серафим не верил, что они легко уймутся, на сегодня резкая и неожиданная отповедь их нейтрализовала. А дальше он надеялся воспользоваться для прикрытия Евой. Сегодня она не заговаривала о своей репутации и из его комнаты выскочила без стеснения, значит, можно уже особо не прятаться и открыто продемонстрировать, что у них роман. Тем более формально их отношения можно назвать именно так, пусть с натяжкой и оговорками.

Конечно, бывают люди, которых подобное не останавливает, но он надеялся, что настолько упёртых среди студенток не окажется, разглядят мерзкий характер и успокоятся. Обычно это работало.

Лекцией Серафим не то чтобы увлёкся, но делился информацией со студентами даже с некоторым удовольствием: в таком, одностороннем, порядке общение не тяготило. Он раньше нашёл время прочитать материалы и высоко оценил способности своей предшественницы: курс был составлен толково и Дрянин сам узнал немало нового. Видимо, если задержится тут дольше, узнает и больше.

Первая пара была посвящена началу классификации существ Той Стороны — по способности и неспособности самостоятельно проникать через границу, по наличию и отсутствию материального тела, по воздействию на окружающий мир, по продолжительности существования, по влиянию на людей… Это огромное множество критериев, с одной стороны, не несло практической пользы, но с другой — действительно систематизировало знания о тварях и задавало список их основных характеристик, через призму которых рассматривать выходцев с Той Стороны было познавательно.

И забавно, потому что в некоторых примерах из лекций первых столкновений с тварями Дрянин узнал истории, в которых лично принимал участие. Имён там, к счастью, не приводилось.

Следующие две пары были практическими, с каждой из групп по очереди, но пока эта практика была совершенно «ни о чём», первое знакомство с полигоном, с инструментарием, техникой безопасности и будущими условиями работы.

Учебный полигон делился на зоны. На одном его конце находилось приземистое вытянутое здание, вмещавшее в себя раздевалки, душевые и два учебных класса — занимались тут не только чистой практикой, и расчёты проводили, и готовили схемы для призыва или изгнания. К зданию вплотную примыкал небольшой крытый ангар — чтобы не зависеть в занятиях от капризов погоды, которая не всегда позволяла заниматься на свежем воздухе. Дальше — несколько площадок, разделённых невысокими ограждениями. Выглядели те несерьёзно, но, однако, служили хорошей ловушкой для потусторонних пришельцев, если те вдруг сумеют вырваться.

С призывом существ с Той Стороны дела обстояли сложно, споры о том, как правильно к нему относиться, не утихали до сих пор. В какой-то момент истории этот вопрос пустили на самотёк, потом — полностью запретили, но вскоре одумались и начали давать послабления. Сначала — учёным, исследующим Ту Сторону и изыскивающим способы борьбы с пришельцами, потому что твари нередко прорывались спонтанно, и тогда не до исследований, удержать бы и уничтожить. Потом очередь дошла до некоторых других категорий.

Сейчас призыв очень тщательно контролировался, но чем-то выдающимся не считался. Отношение к этим чарам было примерно как к наличию личного огнестрельного оружия: необходимы свидетельство об оконченном обучении, лицензия и наличие оборудованного в соответствии с требованиями помещения. Этим занимались учёные в исследовательских целях, преподаватели и студенты — в учебных. Прикладники, за которыми в народе давно и прочно закрепилось прозвище «вивисекторы», — в целях разобрать пойманную сущность на компоненты. С последними пытались бороться защитники природы, но те приносили слишком много пользы, поэтому борцов игнорировали и не давали им воли.

Еве нынешняя система казалась оптимальной. Да, случалось всякое — нарушались инструкции, происходили злоупотребления или вовсе поступками двигал злой умысел, но она считала глупым на основе этого вообще забросить дисциплину. Энтузиасты-исследователи найдутся даже при полном запрете, достаточно вспомнить её собственного отца, а так хотя бы те, кто охотился за преступниками от начертательного чародейства, в полной мере представляли, с чем могут столкнуться. Так что к своим обязанностям преподавателя Калинина собиралась отнестись ответственно.

Хотя первые пары предстояли скучные, даже со старшими курсами: им ещё не успели начитать новое. Можно было, конечно, устроить тренировку по пройденному материалу, и Ева склонялась к этому варианту, но — завтра, потому что сегодня весь день предстояло нянчиться с новичками. Ладно, не весь; три пары, а дальше стояла загадочная «методическая работа», так что время до вечера, наконец получив такую возможность, она планировала провести в библиотеке.

Но сначала, конечно, пообедать, жаль, до большой перемены ещё куча времени. Привести себя в порядок утром она успела, недосып тоже не сильно сказывался — одна бессонная ночь после нескольких нормальных не страшна, тем более за эту ночь она устала только физически, а вот морально — исключительно отдыхала. А вот то, что времени на завтрак не хватило, расстраивало всерьёз.

Всю первую пару она обещала себе, что больше не позволит себе так расслабляться, и сокрушалась, что до столовой слишком долго бежать — за перемену от полигона не успеть. А потом неожиданно явился благородный герой и спас её от мучений.

— Это что, мне? — Изумлённая, она приняла из рук Дрянина бумажный пакет, одуряюще вкусно пахнущий свежей сдобой, и бумажный стаканчик с кофе. — Откуда это чудо⁈

— Из столовой, — улыбнулся он уголками губ, наблюдая за тем, как женщина торопливо потрошит пакет, спеша за оставшуюся до начала занятия пару минут проглотить хотя бы что-то, а то от голода уже подводило живот. — Я подумал, что ты наверняка не успела позавтракать.

— А ты? — нашла в себе силы спросить она, прожевав первый кусок изумительно вкусного румяного пирожка с капустой.

— Я по дороге пару съел, — отозвался он, — это тебе. Не суетись, студенты переживут, если занятие начнётся на пять минут позже. Давай подержу.

Сеф забрал пакет, Ева кивком поблагодарила и хлебнула слегка остывшего кофе. Тот оказался не настолько хорош, как пирожки, но зато достаточно крепкий и сладкий — самое то. Такая забота со стороны Дрянина ошарашила, но оттого была ещё более приятной.

Через несколько секунд Ева всё-таки не выдержала и выразительно взмахнула пирожком, жестами предлагая поделиться. Без всякой задней мысли, но выражение лица мужчины стало сложным и непонятным, он коротко хмыкнул, поймал её ладонь и укусил румяный поджаристый бок.

Ева далеко не сразу справилась с растерянностью и смущением. Было в этом жесте что-то невероятно интимное.

Неожиданно. Сначала он оставил её спать у себя, теперь вот это… С кем-то другим на эти пирожки и внимания бы не стоило обращать, но Серафим явно не относился к числу людей, в характере которых оказывать окружающим мелкие знаки участия без повода. Но сейчас об этом было некогда думать, уже ударил колокол на пустой звоннице, возвещая начало следующего занятия, и пришлось волевым усилием удерживать себя от надкусывания следующего пирожка.

Собравшиеся в стороне студенты шумно переговаривались и с любопытством косились на преподавателей. Ева стояла к ним спиной и не видела, а Серафим не преминул воспользоваться возможностью и запустить в свободное плавание сплетню о романе преподавателей. Вдруг и правда поможет избавиться от излишнего студенческого интереса? В столовую за пирожками он заходил, не задумываясь о подобном, но по дороге решил, что ему попался прекрасный способ убить двух зайцев одним ударом: накормить пропустившую завтрак Калинину и разъяснить студентам некоторые обстоятельства.

* * *

Библиотека ГГОУ Еве очень понравилась. Потусторонница уже заходила сюда несколько раз за то время, которое провела в университете, но ненадолго — осмотреться, записаться, взять необходимые книги и справочники. Большой и светлый читальный зал был рассчитан на четыре десятка человек разом, но сейчас пустовал: даже самым увлечённым и фанатичным студентам нечего здесь делать посреди первого учебного дня.

Еву общий зал с общим фондом сейчас не интересовали, поэтому она, приветственно кивнув скучающему за своим столом пожилому библиотекарю, прошла между рядами к двери в дальнем конце гулкого помещения.

Никто не объяснил, как это работает, да Калинина не слишком интересовалась, но все коллеги и работники заверяли: в закрытую часть учащимся ходу нет. Тем удивительнее оказалось встретить именно в этой части совсем молодого парня, который выглядел в лучшем случае студентом старших курсов, этаким типичным ботаником: худой и нескладный, в очках и с россыпью прыщей на лице. Он сидел в углу, обложенный открытыми книгами, на страницах которых вились чёрные линии схем, и порой что-то черкал в пухлом большом блокноте.

Нет, не схем — карт, как сообразила Ева мгновением позже.

— Добрый день.

— Зд-дравствуйте, — отозвался на её приветствие юноша и тут же поспешил оправдаться, хотя Калинина не собиралась его допрашивать: — Я аспирант, историк. Д-диссертацию пишу.

— Удачи, — озадаченно улыбнулась Ева, а «аспирант-историк» поспешил поставить толстую книжку торчком и спрятаться за ней.

Не худший вариант. Она бы предпочла обойтись без соседей вовсе, но сойдёт и так.

Единственное, о чём она всерьёз жалела после смерти отца вместе с его — а значит, и её — ближайшим окружением, так это о пропаже изрядной части их записей, среди которых имелись самые нужные. Плевать на эксперименты, плевать на исследования, но как, имея очень общее представление о результате и процессе, обратить вспять то, что сотворил с ней дражайший супруг? Она была слишком напугана тогда, чтобы запоминать детали ритуала, и многого попросту не видела, так что оставалось тыкаться буквально вслепую.

Некоторые наработки, конечно, за годы скопились. Она, например, точно знала об отсутствии в ритуале жертв: ни животных, ни тем более человеческих, а это существенно ограничивало силу. И телесный аспект тоже можно было исключить: Антон умер на костре и там же сгорел, а связь — осталась.

И в том, что связаны оказались именно они двое, а не Ева и что-то ещё на Той Стороне, женщина почти не сомневалась. Было время понаблюдать за собой, проверить варианты. Проблема в том, что этой связи она совершенно не чувствовала! Только как упадок сил в случае длительного воздержания, а найти энергетический «хвостик», за который можно попробовать потянуть, не удавалось.

Впрочем, нет, главная проблема состояла в том, что Антон Сергеевич Ямнов при жизни был чёртовым гением. И, как положено гению, думал он совершенно иначе, нежели всё окружение, включая любимого учителя и других учеников. Даже Ева, которая долго жила с ним и наблюдала, которую он кое-чему учил — иногда под настроение ему нравилось с ней возиться, — так и не смогла разобраться в муже за годы супружества. Да что там разобраться! Даже немного приблизиться к пониманию его странной логики.

Логики, приводившей к потрясающим результатам, на которые окружающие смотрели в изумлении и спрашивали, неужели так можно было и почему никто раньше не догадался?

На последнем свидании, которого Антон потребовал уже перед самой казнью, он твердил об одном: она должна помочь ему вернуться. Наблюдатели не придали этому значения — решили, тронулся умом, но Ева прекрасно понимала, что он более чем серьёзен и не более безумен, чем раньше. И, наверное, именно на такой случай он создал эту связь, перестраховка как раз в его духе.

Наверное, Ямнов рассчитывал, что Ева сумеет воспользоваться рабочими записями, потому что умения жены оценивал здраво и не мог всерьёз ждать от неё каких-то исключительных свершений. Она хороший практик, но совсем не учёный и не исследователь — то ли фантазии не хватало, то ли каких-то других неописуемых качеств.

Но записи сгинули в неизвестном направлении, да и Ева совсем не горела желанием возвращать покойника сюда в любом качестве. Вот уж о ком она совершенно не скучала!

Об отце скучала. Не о том, во что он превратился в последние годы, а о том, каким был раньше. В её восприятии это были два разных человека. Настоящий Игорь Градин умер много лет назад вместе со своей обожаемой супругой, а то одержимое чудовище, которое заняло его место, даже человеком не всегда удавалось считать. Поначалу Ева ещё обманывалась, она была подростком и многого не понимала, но постепенно прозрела и смирилась с собственным круглым сиротством задолго до громкого судебного процесса и скандальной казни.

С большим удовольствием она вычеркнула бы это прошлое из своей жизни, если бы не проведённый мужем ритуал и его последствия. Ева очень старалась разобраться, но прежние идеи исчерпали себя, и оставалась одна надежда: на Котёл. Поэтому в библиотеке она решительно направилась к заветному шкафу с работами преподавателей по исследованию этого явления.

Не единожды за это время закрадывалась мысль обратиться за помощью, но каждый раз Ева спотыкалась об отсутствие рядом людей, которым могла бы довериться. Кто знает, в чём её обвинят и что сделают, если узнают правду? Не пожелают ли использовать в каких-то своих целях? Опять становиться подопытным животным не хотелось.

Работ сотрудников университета было много, и на некоторое время Ева растерялась перед огромным отдельным каталогом. Исследования природы Котла, его влияния на людей и бог знает что ещё. К счастью, систематизирован он был сразу по двум параметрам: по разделу и по автору, так что вскоре Ева сориентировалась и взяла несколько монографий известных исследователей Той Стороны. Стопка получилась внушительная и разнородная: от тематических журналов, которые, как оказалось, выпускал ГГОУ очень маленьким тиражом, до пары увесистых монографий в твёрдом переплёте, одна из которых принадлежала перу Медведкова.

Пробежавшись по всем находкам поверхностно, Калинина отложила для себя несколько наиболее перспективных на первый взгляд вещей и углубилась в изучение.

К тому, что природа Той Стороны вызывает споры, Ева давно уже привыкла — единого мнения в этом вопросе не существовало никогда, слишком мало достоверных сведений. А вот к тому, что исследователи не сходятся в определении, что такое Котёл и где он находится, она оказалась не готова.

Не все считали Котлом приметное озеро на территории университета, предположения высказывались разные. Иные полагали, что весь кремль стал этаким окном на Ту Сторону, другие придавали особое значение подземельям, считая их чем-то вроде мембраны и её наличием объясняя бесследные исчезновения студентов, а один из незнакомых Еве исследователей выдвинул смелую гипотезу, что Котлом как таковым может являться загадочный местный Смотритель. А вернее, его частью, можно сказать — горловиной.

В зависимости от приверженности определённой теории и эксперименты исследователи проводили соответствующие. Или не проводили, а лишь теоретизировали. И чем больше Ева читала, тем отчётливей понимала: легко не будет. Даже если она найдёт нужный способ, это случится не в первую пару недель, а хорошо если в первую пару лет изучения не только чужих работ, но и самого предмета. Настроения это не улучшало.

Направляясь сюда, она, конечно, готовилась к тому, что на поиски придётся потратить много времени и, возможно, ничего не найти, но вера в чудо оказалась на удивление сильна, и внутри до сих пор жила робкая надежда, что где-то существует готовый рецепт, надо только его раскопать.

Она тяжело вздохнула, закрыла монографию и, устало прикрыв глаза, принялась массировать переносицу.

— Я могу чем-то помочь? — вдруг прозвучал знакомый голос, от которого Ева вздрогнула и вскинулась.

Она не заметила, когда в библиотеке появился Стоцкий. Коллега же не просто пришёл, он уже успел разложить на соседнем столе свои записи и смять пару черновиков. Прыщавый студент в дальнем углу всё так же корпел над непонятными картами, прикидываясь ветошью.

— Не думаю, — вздохнула Ева. — А ты что такое проектируешь… сложное? — уточнила для отвлечения себя от мрачных раздумий и поддержания разговора. С её места было не видно точно, но удалось опознать пару популярных справочников по начертательному чародейству и астрономический альманах за текущий год.

— А, это, — слегка смутился собеседник, но прятать записи не стал и с лёгкой улыбкой пояснил, потирая скулу указательным пальцем: — Просто игры разума на грани законности.

— На грани законности? — озадачилась Ева.

— Большое и сугубо теоретическое исследование о влиянии типа жертвы на мощность ритуала призыва.

— Ничего себе…

— Не подумай дурного, это совершенно легальная штука, которая может быть полезна патрульным, — поспешил заверить он. — А для меня — отличная зарядка для ума.

Яков не лукавил. Конечно, ритуалы с человеческими жертвами находились под строжайшим запретом, считались тяжёлыми уголовными преступлениями и карались строго, вплоть до смертной казни, но никто не запрещал вести теоретические изыскания на эту тему. Ева одобряла подобный подход: тому, для кого человеческая жизнь ничего не стоит, не помешают запреты, а так наличие хотя бы теоретической базы оказывалось хорошим подспорьем в охоте за преступниками и призванными ими порождениями Той Стороны.

— А ты что изучаешь? Просто Котёл или ищешь что-то определённое?

— И то и другое, — призналась Калинина. — Любопытно, оказавшись здесь, узнать, что писали о Котле мои предшественники. Да и исследования Той Стороны очень интересны… Впрочем, может, ты и сумеешь помочь. Нет ли здесь каких нибудь интересных работ о связях с Той Стороной? Имею в виду не способности контактёров, а более… осязаемые каналы. Например, о тех, что появляются во время призыва. Или других типах, вроде постоянных природных мест истончения грани или потусторонних паразитов.

— Довольно неожиданная тема. — Яков удивлённо приподнял брови и вновь задумчиво потёр скулу.

— Но интересная. — Ева независимо пожала плечами. Не тому, кто рассчитывает человеческие жертвоприношения, попрекать её необычными научными интересами.

— Тоже верно, — согласился он. — А знаешь…

Стоцкий запнулся на мгновение, потом качнул головой и — Ева могла поклясться — сказал совсем не то, что собирался изначально:

— Попробуй работы Льва Владимирского, он много этим занимался.

Фамилию Ева слышала, но ассоциации были слишком смутными, чтобы она могла самостоятельно обратить внимание на работы этого человека. А обратив, наверняка отложила бы на неопределённое светлое будущее, уж слишком зубодробительным языком писал этот Лев. Но слегка привыкнув к стилю, Калинина позволила себе осторожный оптимизм: тематика работ неведомого потусторонника казалась весьма близкой к тому, что её интересовало.

В какой-то момент увязнув в выкладках и расчётах, Ева смирилась, что одолеть с наскока заумного Владимирского не получится. За время борьбы с наследием покойного мужа она здорово поднаторела в начерталке и отлично помнила схемы, которые практики обычно перерисовывали со справочников, а вот теорию плетений последний раз открывала тогда, когда готовилась к экзамену по этому предмету. Работа патрульного не требовала составления новых чар, тем более быстрого составления, там использовалось три десятка отработанных до автоматизма действий и их комбинации, а в случае, если предстояло столкнуться с чем-то из ряда вон выходящим, они тщательно готовились к операции с привлечением специалистов.

Хорошие учебники по теме она знала, они наверняка имелись в фонде библиотеки, но уж слишком не хотелось идти в общий читальный зал, а потом ещё ждать, пока библиотекарь найдёт нужную книгу и запишет в карточку. Решив попытать счастья здесь, Ева без удивления нашла четырёхтомник Горшкова: монументальный труд, написанный лет сорок назад, прятался в закрытой секции из-за некоторых очень спорных чар, которые он вроде бы переписал из исследований казнённого преступника, но, поговаривали, сам на ком-то отработал. Ну и язык, и манера изложения… Впрочем, после Владимирского это не пугало.

Также без удивления Ева обнаружила, что толстые тёмно-зелёные книжки большого формата буквально приросли к полке и друг другу: их давно уже никто не брал. В первом томе нужных тем не нашлось, а вот второй…

— Это ещё что? — растерянно пробормотала она, когда из книги выпала небольшая стопка жёлтых от времени листов, собранных скрепкой. Подобрав их, Ева с книгой вернулась к столу.

Конечно, не стоило тратить время на неведомые записи, сделанные на пишущей машинке, но слишком заманчиво оказалось хоть ненадолго вынырнуть из теории и расчётов. Всё же она стопроцентный практик и во всё это не полезла бы, кабы не жизненная необходимость.

Разобраться, что попало в руки, удалось не сразу, ещё дольше не удавалось определиться со своим отношением к тому, шутка это или серьёзно.

В старую и мало кому нужную книгу затесался кусок черновиков исследования, посвящённого переродцам, судя по всему — очень монументального и основательного. Без начала и конца, и единственной сделанной от руки пометкой оказалась карандашная цифра девять в углу рядом со скрепкой. Понять, какую именно теорию выдвигал неведомый автор, по первой паре страниц так и не удалось, и Ева бросила бы на этом чтение, вернув листы обратно, если бы новый абзац не зацепил неожиданным поворотом.

Речь в статье зашла о двух сказочных персонажах, стоявших, по мнению автора, особняком — Бабе Яге и Кощее Бессмертном, которых предлагалось рассматривать отдельно. Мотивировал исследователь это тем, что в народных суевериях нередко фигурировали существа, в которых люди превращались после смерти, либо персонажи потустороннего происхождения, а эти двое существовали вне привычных понятий жизни и смерти, не в одном мире, а на границе с Той Стороной: первая — привратница, второй — некое высшее начальство над всей нечистью, сверхсущество.

И если первая Калинину не интересовала вовсе, то упоминание второго заставило продвинуться дальше.

А там исследователь, опуская момент знакомства, скрупулёзно описывал внешность кого-то, чертовски похожего на Дрянина. Ева бы даже заподозрила, что это именно он, но запнулась об описание рисунка на груди неизвестного переродца: явно построенный по похожему принципу, он, однако, был откровенно другим, имел зеленоватый оттенок и состоял из трёх окружностей, а не пары ромбов.

Согласно приведённой информации, перерождение «объекта» случилось на границе жизни и смерти — во время Волны человек оказался при смерти и одной ногой шагнул за грань. Подробно описывалась природа его и существование фактически сразу на двух сторонах, упоминались некоторые особенности этой связи и её угнетающее действие на окружающих, много ещё всяких мелочей, но всё вскользь: основное исследование явно содержалось в каких-то других записях.

А вслед за внешним описанием последовало то, что заставило шевельнуться волосы на затылке; были бы короче — встали бы дыбом.

Описывались эксперименты и реакции «подопытного образца», для которых приводились сказочные аналогии. Несмотря на значительную физическую силу, надёжные цепи оказались способны удержать существо. Факт бессмертия проверялся практическим путём. Пускание крови и сцеживание её в объёме, который для человека тех же пропорций стал бы смертельным, сильно ослабляло переродца, но обыкновенная вода позволяла очень быстро восстановиться.

Стопка черновиков обрывалась на рассуждении о смерти на конце иглы и рассказе о поисках того, что могло оказаться пресловутой иглой в реальности.

Почему-то не вызывало сомнений, что цели своей некто достиг и испытания провёл.

Ева судорожно вздохнула, потёрла обеими ладонями лицо, пытаясь сообразить, что делать с этими записями. От хладнокровного равнодушия, с которым неведомый исследователь препарировал переродца, веяло застарелой привычной жутью. Он бы точно нашёл общий язык и с профессором Градиным, и с Антоном, и… интересно, это не из их ли исследований кусок?..

— Скажите, сударь, не у вас ли «Котёл и окрестности» Малова? — нарушивший тишину голос заставил Еву дёрнуться от неожиданности и вернуться в реальность.

И облегчённо вздохнуть. Вокруг не было призраков прошлого, чудовищные эксперименты выглядели давней историей и не несли в себе причин для страха. Тут же некстати вспомнилось дело, приведшее сюда Дрянина, но Ева упрямо повторила про себя, словно заклинание: «Всему этому найдётся простое, рациональное, нестрашное объяснение».

Обязано найтись. Хватит с неё зверских экспериментов и исследователей-фанатиков, довольно!

— Д-да, простите, в-вот, — ответил, заикаясь, прыщавый исследователь. — Я н-надеялся, что т-там есть описание к-крепости.

Но записи как-то попали в книгу. И кто бы их туда ни положил, он явно знал предысторию. Или был тем самым исследователем. Или…

— И какая часть крепости вас интересует?

— П-роисхождение к-кат-та-кат…

— А, катакомбы? — со снисходительной улыбкой расшифровал Стоцкий.

— Д-да, я изучаю системы п-подземных п-пер-переходов старых кр-кр… — застенчиво признался аспирант.

— Возьмите лучше Верховцева, это из последних описаний подземелья, — посоветовал потусторонник. — И Медведков лет тридцать назад что-то писал по теме. Каждый второй писал, но не всегда удачно, а он достаточно уверенно там ориентируется, посвятил изучению очень много времени. Фундаментальных трудов, как Верховцев, не составлял, но… Впрочем, я надеюсь, вы не собираетесь туда лезть? Всё же после Волны даже потусторонникам не рекомендуется туда соваться, тем более по одному, что говорить обо всех остальных, менее… подготовленных, — прозвучало снисходительно и с лёгкой нотой пренебрежения, слово явно предполагалось какое-то другое.

— Н-не, н-нет, я т-теоретик! — поспешил испуганно откреститься молодой человек.

Потом Стоцкий помог ему найти нужную книгу, посоветовал ещё пару, поделился старой байкой про контрабандистов в крепости до Волны и парой историй о том, как сам спускался и в общем ничего страшного там не видел, подвал и подвал, но ещё раз посоветовал не лазить.

— Да, и ещё одно, — немного другим тоном, как будто с лёгким смущением, продолжил Яков. — Если вдруг надумаете, могу посоветовать крайне толкового целителя. Здесь, у нас в университете. Мне в своё время здорово помог с проблемой, аналогичной вашей, — он выразительно взмахнул рукой возле лица.

Запинаясь и смущаясь, юноша поблагодарил и заверил, что обязательно обратится, когда найдёт такую возможность.

Ева рассеянно слушала чужие голоса и через пару минут поняла, что её окончательно отпустило давящее ощущение, порождённое случайной находкой. В конце концов, ну черновики и черновики, мало ли что это такое? Вдруг кто-то фантастическую повесть писал!

Нет, конечно, глупости. Это явно рабочие заметки пусть сумасшедшего и аморального, но — профессионального учёного, а не писателя. Но им не один год, и лежат они здесь тоже давно, а далёкое прошлое — это такое специальное место, где можно найти любую жуть, ещё пострашнее вот этого.

Жаль, что книга попалась в закрытой части библиотеки, и никак не установить, кто брал её с полки. В карточку попадали только те, которые выносились из библиотеки, а здесь воспользоваться ею мог любой преподаватель. Может, уже давно покойный. Лучше бы покойный, да уж…

— Ева, может, тебе пора заканчивать? — обратился Стоцкий к ней, возвращаясь к своему столу.

— О чём ты? — нахмурилась она.

— Выглядишь бледной и замученной. Но если взять Владимирского и сверху приложить Горшкова, тут любой свалится, — обаятельно улыбнулся он. — Надо иногда прерываться.

— Да, ты прав, — слабо усмехнулась она. — И времени уже сколько! Пора сворачиваться, а то опоздаю…

— Свидание? — понимающе уточнил Яков.

— О да! Томилина обещала познакомить с изумительной местной жительницей, которая делает какую-то потрясающую косметику.

— Догадываюсь, о ком речь. — Стоцкий усмехнулся. — Леночка от неё тоже в восторге, так что, думаю, всё будет хорошо.

— Леночка? — озадачилась Ева.

— Моя невеста, — пояснил Яков. — Она здесь в бухгалтерии работает.

— Надо же, и не потусторонник? — удивилась Ева. — Мне казалось, здесь принято обращать внимание только на своих.

— В общем да, у неё слабый и неразвитый оборотный дар, — отозвался он с лёгким смущением и, опять потерев скулу, с неуверенной улыбкой добавил: — Но это ведь не закон.

— Как это ни странно, — вырвалось раздражённое. Но Ева тут же поспешила взять себя в руки. — Прости, я что-то и впрямь устала.

— Знаешь, пойдём-ка я провожу тебя и сдам с рук на руки Ольге, мне категорически не нравятся твоё состояние и внешний вид.

Настроен Стоцкий оказался решительно, а Еве не хватило упрямства отказаться. Тем более она вскоре признала правоту мужчины: самочувствие действительно вызывало вопросы. Наверное, догнала бессонная ночь, сложные статьи усугубили усталость, а этот проклятый черновик стал последней каплей.

И в конце концов, прощаясь возле комнаты Ольги, Ева искренне поблагодарила спутника за компанию и поддержку: неспешный светский разговор о вещах безобидных и простых помог успокоиться и взбодриться. В этот момент на стук как раз появилась Томилина, поздоровалась, тут же попрощалась с Яковом и втащила Еву к себе.

— Извини, я опоздала… — начала Калинина, но коллега её оборвала.

— Да ничего, я и сама тут увлеклась, чуть не забыла, что мы вообще куда-то собирались, — махнула она рукой в сторону письменного стола. — Подожди, я оденусь. Сядь где-нибудь.

— Неожиданный выбор. Начерталка? Ты тоже развлекаешься теоретическими играми ума с человеческими жертвами? — иронично уточнила Ева, занимая стул у стола. Астрономический альманах, несколько отлично знакомых справочников и обрывки схем на черновиках не оставляли простора воображению.

— Почему теоретическими? Исключительно практика! — рассмеялась Ольга. — И что значит «тоже»?

— Яков в библиотеке занимался примерно тем же, — пояснила Ева.

И мысленно посочувствовала Дрянину: почти все потусторонники, с которыми она успела хоть немного познакомиться здесь, увлекались ритуалистикой, можно подозревать каждого первого. Если окажется, что и с бухгалтерией дружат все, останется только ждать следующего трупа.

— Да, от Стоцкого практики не дождёшься, — ещё больше развеселилась Томилина, которая с отсутствующим видом стояла перед шкафом и размышляла над извечными женскими проблемами.

— Почему?

— Да он валенок, — снисходительно пояснила Ольга. — Милый, конечно, особенно теперь, но слишком тихий подкаблучник. Они со Стёпиной идеальная пара: она волевая и сильная женщина, а он мягкий и покладистый. Куда поклали, там и лежит. — Она усмехнулась собственной немудрёной шутке. — Впрочем, я к нему несправедлива, всё же сила воли и характер у него есть. Ну, где-то там, в глубине.

— В чём это выражается?

— Обычно ни в чём, но ты просто не видела его лет пять назад, — сообщила Томилина. — А видела бы — не узнала.

— Почему? — продолжила недоумевать Ева, до сих пор не понимавшая, о чём речь.

— Сейчас Стоцкий — вполне привлекательный мужчина. Не такой великолепный, как твой адмирал, но со своеобразным стилем и шармом, согласна?

— Да, определённо, — кивнула Калинина, не заостряя внимания на принадлежности Дрянина.

— А когда он заканчивал университет и начинал свою преподавательскую карьеру, это был неприятный, неухоженный и прыщавый толстяк с сальными волосами. Согласись, по нему сейчас и не скажешь!

— Для такого действительно нужна очень сильная воля. И стимул, — согласилась Ева.

— Так Стёпина же! — охотно напомнила Ольга. — Она, конечно, не девочка, но женщина эффектная и яркая, так что к ней многие пытались подбивать клинья. И Стоцкий наш влюбился, когда она только появилась в ГГОУ, так что взялся за себя. Поначалу над ним подтрунивали, никто не верил, что надолго хватит, а он вон какой упорный оказался. И богини своей добился настойчивостью и долгой осадой. Говорят, осенью свадьба…

— И почему он, вот такой нескладный, интересовался подземельями? — не поняла Ева. — Там же опасно, неужели он такой рисковый?

— Ну не так уж и опасно, — пренебрежительно фыркнула коллега.

— А ты что, тоже бывала там? — изумилась Калинина.

— Конечно! У нас на факультете на последнем курсе уже очень сложно найти студентов, которые хоть раз туда не заглянули. А преподавателей тем более! Я раз пять ходила, но быстро надоело.

— Но это же запрещено!

— Пф-ф! Ты зануда. Это же самое интересное!

— Интересное чем? Попусту рисковать и лезть туда, где студенты гибнут? По нескольку человек за полугодие?..

— Под колёсами больше народу умирает, — раздражённо отмахнулась Ольга. Потом вдруг замерла, тряхнула головой и прошипела: — Да сколько можно! Уймись уже!

Ева не сразу сообразила, что последние слова адресовались не ей. Томилина неплохо держалась и редко отвлекалась на голоса в голове, так что впору забыть, с кем имеешь дело. Не желая дальше раздражать её неприятным разговором, продолжать тему Ева не стала, хотя у неё самой подобная позиция вызывала недоумение. Ладно когда куда-то не туда лезут молодые и горячие, им положено, у них ещё ума немного. Но преподаватели!..

Или это она чего-то не понимает и всё нормально? Дома отец очень быстро и доходчиво объяснил ей, что «нельзя» — значит «нельзя», и у неё даже мысли не возникало лезть туда, куда запрещено заглядывать. Она не считала себя бессмертной и прекрасно понимала, что с некоторыми экспериментами и их результатами шутки плохи и, скорее всего, никто не успеет прийти на помощь.

При всех недостатках воспитателем профессор Градин был хорошим. Да и отцом неплохим. Пока не сошёл с ума от горя…

Со щекотливой темы разговор вернулся к безобидным сплетням о коллегах. За разговором Томилина переоделась и повела Еву в ту часть университета, где ей ещё не доводилось бывать.

Скотников и прочих природников, специализирующихся на животных, в ГГОУ не готовили, их вообще чаще всего обучали отдельно, в заведениях, расположенных при зоопарках, заповедниках или больших звероводческих хозяйствах: слишком накладно содержать обширный зверинец, да и простора для отработки навыков в нём никакого, не заражать же питомцев болезнями принудительно, только ради практики.

А вот ведовская кафедра и принадлежащие ей теплицы в кремле поместились. Растения требовались и целителям, и вообще всем, в чью программу входили алхимия и в меньшей степени химия. В теплицах и примыкающей лаборатории и проводила всё свободное от бухгалтерии время кикимора Соня, в своём природном виде без личины.

Прятать наружность артефактами или личными способностями переродцев никто не заставлял, но они сами предпочитали прятаться и тем избегать лишнего внимания. Те немногие из них, кто вообще жил среди людей.

Вообще очень немногие из переродцев отличались общительностью, даже с себе подобными, они не страдали от своей инаковости и редко стремились к компании, так что в этом Дрянин был не одинок. Современная наука предполагала, что причина фундаментальная, структурная и не имеет никакого отношения к Той Стороне, как не имели к ней отношения сами переродцы. Просто если люди, в силу собственной природы, — общественные существа, то они — одиночки, не испытывающие нужды в общении и поддержке себе подобных.

В природном виде Соня оказалась своеобразной, но весьма интересной. Тонкое лицо с нечеловеческими пропорциями, по-своему гармоничное, коричневато-зелёная кожа, похожая внешним видом на мох, тёмно-зелёные волосы — узкие резные листья, пальцы — длинные и тонкие сухие веточки, по семь на каждой руке.

Начали, конечно, с главного: с объяснения задачи. Соня от неё очень оживилась, она любила делать краски для волос, подбирая цвет и состав под определённого человека. Кикимора с любопытством и как будто с удовольствием пощупала и даже понюхала волосы Евы, отчего той стало немного неловко, и с улыбкой, обнажившей жутковатые мелкие треугольные зубы, пообещала сделать всё в лучшем виде и прямо сейчас, если девушки никуда не спешат и подождут часик. Они, конечно, согласились. Ольга больше за компанию, а Калинина пыталась сообразить, как подобраться к интересующей её теме и не сказать лишнего, чтобы не вызвать подозрений. Причём ладно у кикиморы, та не слишком интересовалась человеческими делами, выходящими за рамки её профессиональных интересов, а вот Томилина…

Ева здраво оценивала собственное умение разбираться в людях и не слишком на него уповала, но всё равно не могла поверить, что Ольга может оказаться искомым убийцей. Не походила она на злодейку, несмотря на подготовку к какому-то ритуалу. И, наверное, именно этим вызывала больше всего подозрений: отец, его друзья и помощники тоже производили приятное впечатление и казались интересными людьми.

Хороший повод дала сама Томилина, когда заговорила о работе и поинтересовалась, освоилась ли новенькая в роли куратора. После этого оказалось вполне естественным заговорить о материальной помощи студентам и вовлечь в беседу кикимору, которая, пусть и без удовольствия, включилась в обсуждение.

Так Ева узнала, что материальным положением студентов среди преподавателей интересуются не так чтобы многие, причём среди кураторов — тоже. В их обязанности это не входило, и мало кто стремился взвалить на себя дополнительную проблему, о чём Ольга сообщила с явным недовольством: она считала, что поддержка со стороны куратора в таких вопросах очень важна для учеников, особенно для проблемных. Больше всего возмущало её, что «не свои», то есть представители всех остальных факультетов, относились к воспитанникам гораздо ответственней.

Таким образом выяснилось, что из потусторонников, кроме Томилиной, интерес к поддержке первого курса как такового проявляли двое, причём оба только применительно к собственным группам, а лично Соню об этом допрашивала только Ольга, чем страшно раздражала. Официально и вовсе никто не запрашивал, а если бы запрашивал, получил бы отказ, потому что информация считалась конфиденциальной.

После этого откровения тему продолжать не стали, чтобы не сердить мастерицу ещё больше, и Ольга переключилась на дифирамбы кикиморскому искусству. Неприкрыто льстила, но вроде бы искренне и от души, действительно довольная результатом, и состояние её кожи и волос служило весомым аргументом.

Ева ещё только раз свернула к важным вопросам, поинтересовавшись в общем, как живётся переродцам в ГГОУ и как работается под началом человека. К счастью, кикимора на подобный интерес не обиделась — наверное, потому, что любила старую крепость и жилось ей тут хорошо, да и начальница хоть и держалась строго и сдержанно, но ко всем относилась одинаково и по справедливости. Насколько остальные коллеги разделяли это отношение, она понятия не имела, потому что общалась с ними исключительно по делу, но рассудила логично: если они здесь, значит, всё устраивает.

Через без малого два часа Ева вернулась к себе в комнату с изрядно похудевшим кошельком, пятью баночками взамен одной и гудящей от болтовни Томилиной головой. Пусть Калинина и не была убеждённой одиночкой, как переродцы, и с удовольствием проводила время в компании пары приятельниц из патруля, но Ольги всё равно оказалось слишком много, прошлые коллеги такой болтливостью не отличались.

Расставив добычу на столе, Ева с грустью посмотрела на постель, потом — на дверь. Конечно, стоило рассказать Дрянину о результатах сегодняшнего разговора, но она прекрасно понимала, что одним разговором дело вряд ли кончится. И она опять не выспится и бог знает в каком состоянии окажется назавтра. А там будут практикумы по призыву у третьего курса — ничего серьёзного в начале года, но всё равно лучше подойти к нему в хорошей форме.

В конце концов, немного поколебавшись, Ева решила, что раз это дело ждало несколько лет, одна ночь ничего не изменит, и ушла в душ испытывать новый шампунь, чтобы потом наскоро пробежаться по завтрашним темам, подсушить волосы и воссоединиться с подушкой. У неё уже не осталось сил думать об убийце, неизвестном исследователе переродцев, смерти на конце иглы и возможности использования Дрянина в качестве ключа к своей проблеме. Да их и на подготовку к занятиям не осталось, но тут Ева переступила через себя: работу она всегда предпочитала делать хорошо и ответственно, раз уж бралась за неё.

Только уже засыпая, она вспомнила о ночном происшествии со студентами и успела раздражённо предположить, что ректор предпочёл замести ситуацию под ковёр и никого не вызвал. Пообещав себе разобраться с этим завтра утром и не спускать всё на тормозах, если малолетних негодяев отпустили, уснула с чувством выполненного долга, довольная новым шампунем и в предвкушении неспешного утра, потому что занятия начинались со второй пары.

* * *

Несмотря на то, что шума старались не поднимать и всячески избегнуть широкой огласки, уже утром следующего после неудачного «посвящения» дня новость о нём разошлась по университету лесным пожаром. Версии разнились.

Из одних Нащокин узнал, что они с Олегом, оказывается, девушки. Из других — что покойники. Из третьих — что их срочно увезли в город, потому что местные целители оказались бессильны. Из четвёртых — что пострадали как раз потусторонники, нарвавшиеся на плетельщика-выпускника…

То есть не именно они двое, конечно, а загадочные герои гуляющих по ГГОУ слухов — вляпавшиеся в неприятности студенты. В этом потоке фантазии истина захлебнулась и сгинула, что Антона совсем не расстроило. Лишнего внимания не хотелось, и его вполне устраивала роль одного из трёх десятков возможных участников событий, а не единственного установленного.

Олег, который странностей во вчерашнем поведении однокурсника не запомнил — к этому моменту он был уже без сознания, — проникся к нему искренним уважением. А ещё проявил благоразумие и болтать лишний раз не стал.

Ещё сильнее запутать жаждущих деталей сплетников сумели полицейские, которые благоразумно взялись допрашивать всех сплошняком. Из преподавателей, правда, ограничились Дряниным и Медведковым. Антон, грешным делом, подумал, что у последнего получится как-то замять ситуацию, но стены университета полицейские покинули вместе с изрядно присмиревшими нарушителями, видимо наконец осознавшими, что шутка у них вышла не смешной.

Со всеми этими допросами учебный день прошёл кое-как, отчего преподаватели ворчали и ругались, но ничего поделать не могли. А студентам только в радость — вместо сорванной пары можно не спеша пообедать и обсудить первое за учебный год приключение.

И переодеться можно, если умудрился обляпаться, уронив на колено кусок курицы. Что самое обидное, совершенно случайно. Стыд и позор.

В общежитии было людно, но довольно тихо и немного сонно. Где-то тренькала гитара, в коридоре о чём-то спорили, в общей гостиной затеяли настольную игру. Кто-то не пошёл на пару, у кого-то окно в расписании, при этом нет особых поводов ни для веселья, ни для паники, потому что только начало учебного года — обычная жизнь.

С идущим навстречу, в сторону выхода, преподавателем Антон поздоровался машинально, и только через несколько шагов осознал странность этой встречи. Что бы делать преподу во время пары в студенческом общежитии? А на него ещё и внимания особенного не обращали!

Не то чтобы это само по себе было важно, но… Кое-кто из студентов пропал непосредственно из общежития, не сам же он это сделал! И среди поставленных ему задач был поиск ответа на вопрос, как подобное могло получиться.

Прикидывая, к кому бы осторожно обратиться за разъяснениями так, чтобы не вызвать подозрений, Нащокин обнаружил в комнате одного из старших соседей и посчитал, что это судьба, и она ему благоволит.

— Слушай, Дим, а что у нас по этажу преподы шастают? Да ещё из потустов? — спросил он у студента, который валялся на кровати с книгой явно развлекательного содержания — судя по тому, как он ухмылялся и порой подхихикивал.

— А? — очнулся тот и с трудом оторвал взгляд от текста. — Чего? Какие преподы?

— Из потустов вроде. Не помню, как зовут. В очках, с бородкой такой. — Антон жестом показал, какой именно. Имя он прекрасно помнил, но откуда бы знать подобное первокурснику?

— А-а, это Стоцкий, — небрежно отмахнулся Дмитрий. — Он постоянно какие-то совместные межфакультетские проекты тянет со старшими курсами, сейчас вот с нашими что-то мутят.

— Да ладно! Потуст⁈

— Этот один из самых нормальных с факультета, — заверил сосед. — Вменяемый. Он смежные предметы некоторые читает, нормальный мужик, не вредный.

— И часто преподы тут шастают? — спросил Антон подозрительно, сменив испорченные штаны.

— Думаешь заняться чем-то запрещённым? — рассмеялся Дмитрий.

— Пока нет, — улыбнулся Нащокин. — Но мало ли!

— Бывает…

Сосед принялся делиться воспоминаниями, а Антон, который поначалу жалел, что не может начать записывать, это было бы слишком странно, вскоре с тоской подумал, что вычислить кого-то по этому признаку будет сложно. Слишком многие потенциальные подозреваемые, вплоть до декана потусторонников, порой заходили в общежитие и никого тут не удивляли своими визитами. Но несколько фамилий тех, кто считал ниже своего достоинства тереться среди студентов в свободное от занятий время, запомнил: на них бы точно обратили внимание. Так что если не поймать виновного, то слегка проредить список подозреваемых всё же получилось.

Разговор затянулся, и для исполнения следующего пункта плана стоило поспешить, чтобы успеть до следующей пары зайти в бухгалтерию с заявлением на материальную помощь, пока их ещё принимали. Он точно знал, что самое позднее через пару дней проверка заподозрит нецелевое расходование средств и временно прикроет лавочку: чем меньше потенциальных жертв, тем проще за ними приглядывать.

Другой кандидат в получатели поддержки от университета и заодно будущие жертвы маньяка как раз в этот момент стучался в двери святая святых — бухгалтерии.

Алишер всю дорогу старательно подбирал слова. Это он с симпатичными девушками быстро находил общий язык. Например, с хорошенькой Светой с прикладного, несмотря на угрозы от потусторонника на платформе, уже успел пару раз якобы случайно пересечься и поболтать: очень ему понравилась эта милая девушка, да и она явно была не против.

А вот найти подход к хмурым тётушкам — отдельное дело. Не флиртовать же с ними! Вдруг не оценят? А вдруг оценят!

Так и не сумев ничего придумать, Алишер решил импровизировать и, постучавшись, как нормальный робеющий студент, неуверенно заглянул в святая святых.

— Здравствуйте, достопочтенная ханум! — обратился он, обшарив взглядом пустой кабинет, к единственной присутствующей работнице бухгалтерии — старухе, самой сварливой из всех, что за невезение! — Здравствуйте, — кивнул сидящему через стол от неё с чашкой чая пожилому импозантному мужчине. — Тут, говорят, можно заявление написать на материальную помощь от университета…

— Кто это тебе говорит? — недовольно огрызнулась женщина. — Ходят тут… Проваливай, нет никакой помощи!

— Ираида Александровна, не будьте строги к юноше, — снисходительно улыбнулся её сотрапезник. — Видимо, ему действительно нужна помощь. Проходите, сударь, скажите, в чём ваша проблема?

Поглядывая то на женщину, то на декана потусторонников, которого, конечно, знал в лицо, Алишер принялся вдохновенно рассказывать о собственном бедственном положении. Сирота, родом из глухого села, из родни последним оставался дед, но и тот умер восемь лет назад. Вырос в детском доме в небольшом городе, повезло поступить на оборотный факультет. Хотел и готов был подрабатывать, но пока ничего не нашёл, в город-то не пускают! В следующем семестре обязательно станет получать стипендию, а сейчас…

Старуха оказалась не такой уж вредной и историей прониклась. Не до такой степени, чтобы пустить слезу, но видно было, что она смягчилась, а потом и вовсе махнула рукой.

— Садись, пиши, что с тобой делать. На лист, на образец… Пиши, обормотник. Да смотри честно пиши, всё проверяется!

Глава шестая. Браслет и первая помощь

Первая учебная неделя прошла, не считая происшествия на посвящении, спокойно и буднично. Студенты учились и бездельничали, преподаватели — преподавали, занимались научной работой и тоже иногда бездельничали. Первый выход в город в выходные дни тоже обошёлся без неприятностей, даже несмотря на то, что толпа студентов вырвалась на свободу. Сказывалось, что учёба началась только что и ещё не успела никого утомить. Главной, но зато сразу — серьёзной темой для разговоров всего ГГОУ оказалась история с неудачным посвящением, в результате которой отчислили пару потусторонников, которых увела полиция. Подробности удалось сберечь от огласки, что лишь подстегнуло волну слухов, и на этом фоне мелкая новость о романе пары преподавателей-потусторонников мало кого заинтересовала, включая их собственных коллег.

Всё это Калинину полностью устраивало: и то, что дело не замяли, и то, что она сама избежала разговора с полицией, и то, что никто не лез в душу. Только Ольга Томилина насмешничала над Евой, которая поначалу всячески отрицала свой интерес к адмиралу, а потом быстро смирилась и созналась, что — да, у них «что-то есть».

Что — Ева и сама толком не понимала. Серафим за ней явно ухаживал, потому что ничем иным не мог быть подаренный в субботу букет изумительных малиновых пионов, и где только достал в сентябре! На откровенный вопрос Дрянин с присущей ему убийственной прямолинейностью честно ответил, что ему так гораздо спокойнее, наличие постоянной женщины избавляет от излишнего внимания. И это была хорошая версия, которая устраивала обоих, потому что Еве тоже было спокойнее. Если бы не одно «но»: слишком серьёзно всё это развивалось для романа-прикрытия.

Серафим снял с Калининой подозрения, экстремальные допросы остались в прошлом, и, хотя белым и пушистым он не стал, по-прежнему оставался тем же резким и нелюдимым типом, Ева чем дальше, тем с большим удовольствием проводила с ним время. Не только в постели.

А ещё она неожиданно для себя увлеклась расследованием и втянулась в него, и хотя во все детали её по-прежнему не посвящали — например, она понятия не имела, кто ещё на территории ГГОУ помогал Дрянину, — но о ходе расследования знала. И по мере сил помогала, с удовольствием и даже азартом.

Количество подозреваемых, отчасти и с её помощью, сократилось до восьми человек. Немало, но и не весь университет. Кто-то отсутствовал в ГГОУ во время одного из исчезновений, кто-то — во время другого, у третьего нашлось достаточно обстоятельное алиби на весь день очередного эпизода, четвёртый совершенно искренне не понимал ничего в начерталке и ритуалах. Последних вычисляла именно Ева, которая гораздо легче находила общий язык с коллегами.

Оставшиеся подозреваемые были примерно равнозначны: все хорошо разбирались в предмете, имели личные контакты с работниками бухгалтерии, интересовались подземельями крепости, были достаточно опытными и разносторонними, чтобы вызнать всё нужное о Смотрителе и найти способ обходить его таланты. Кроме того, их появление в любом месте, включая студенческое общежитие, не вызывало вопросов, да и со студентами других специальностей они так или иначе взаимодействовали, и подобные контакты никого не удивили бы.

У каждого из них легко находилась цель, ради которой они могли пойти на такое, явная и весомая. Так, Томилина уставала от постоянных голосов с Той Стороны, у читающего начертательное чародейство Петракова всё это время потихоньку выздоравливала тяжело больная дочь, а влюблённый Стоцкий мог решиться на отчаянные меры ради женщины, не зря же он переменился так сильно именно в последние годы. Остальные, включая декана, вполне могли бы отважиться на преступление ради великого открытия — Калинина отлично знала эту породу.

Ева понятия не имела, как Серафим планировал сортировать их дальше и выбирать среди этих восьми наиболее подозреваемых и собирается ли вообще или предпочтёт ловить на живца. Новостями он делился, а вот планы обсуждать не любил, причём это явно была черта характера, а не последствия недоверия к ней лично.

Найденные в библиотеке записи Ева хотела показать ему, но не выпадало случая, а причины для спешки она не видела. Им явно уже много лет, вряд ли удастся установить, кто это писал и откуда брал информацию. А кроме того, её захватила мысль, что природа Дрянина может оказаться ключом к обрыву той связи, которая отравляла ей жизнь, и понимание, что речь шла не о жертве, а только об использовании его в качестве проводника силы, не позволяло выкинуть идею из головы.

Прекрасно понимая, что ни на какие эксперименты Серафим не согласится, она пользовалась доступом «к телу» для некоторых предварительных измерений, незаметных для объекта, благо, погружённый в работу, он мог не обратить внимания и на более значительные манипуляции.

И чем дольше Ева наблюдала, тем отчётливей выстраивался рисунок будущего ритуала. По всему выходило, что именно Сеф — недостающее звено, которое могло помочь. Да, покойный муж наверняка подразумевал совсем другую схему, он вряд ли мог рассчитывать на появление столь необычного переродца, но не существует такой задачи, у которой было бы единственное решение. Неоптимальное, так ей ведь и не красота важна, лишь бы сработало. Так что, оставив в покое Котёл, Ева сосредоточилась на столь своеобразно подкинутом судьбой решении.

Да и в остальное время начертательное чародейство начало играть в жизни куда большую роль, чем во время службы в патруле, и впору было поблагодарить своё вынужденное увлечение: если бы не оно, подготовка к занятиям требовала бы куда больше сил и времени, а Ева и так здорово уставала от непривычной нагрузки. Всё же работа в патруле, при всей её ненормированности, утомляла совсем иначе. Хорошо ещё проклятие не давало о себе знать: то ли артефакт помогал, то ли Дрянин в тот раз насытил её впрок.

При мысли о мужчине уже привычно сладко ёкнуло внизу живота и по-новому — шевельнулась в груди тревога. Но Ева постаралась отогнать оба неуместных ощущения и сумела удержаться от взгляда в его сторону, а Дрянин с группой первокурсников уже почти привычно расположился за ограждением полигона и что-то объяснял студентам. И Калининой тоже стоило сосредоточиться на работе.

Сейчас предстояло ответственное дело: первый практический призыв у второго курса. Разбитые на три группы студенты сосредоточенно чертили на земле простые схемы. На взгляд специалиста, простые: всего два контура да минимальные три узла привязки силы. Для острого полосатика — вполне достаточно.

Ева предпочла бы, наверное, выбрать другого выходца с Той Стороны, но прикладной кафедре требовались на опыты именно эти существа, которые относились, как и положено, к первому, самому низкому классу опасности, так что формально их призыв подходил в качестве темы для занятия. С физическим телом, которое можно уничтожить не только чародейской силой, но, как любое животное, чем-нибудь тяжёлым и острым, не слишком быстрый, без внутренних чар, с парализующим, но не смертельным ядом… Далеко не худший вариант.

Безвредных и безопасных потусторонних тварей не существовало. Да, некоторые из них не отличались агрессивностью, никогда не нападали первыми и предпочитали прятаться, но это относилось к общему случаю спонтанного проникновения через границу. А призыв всегда действовал возбуждающе. То ли они пугались, то ли получали заряд непривычной силы, а то ли — её удар, но призванное существо всегда нападало. Либо на того, кто первым попался на глаза, либо на того, кого указал призывающий, если он озаботился поводком, но это уже уровень опытного чародея, а не студентов.

Спокойный полосатик выглядел мило. С длинным телом, покрытым фиолетовой шерстью с узкими серебристыми полосами, кисточкой на кончике хвоста, умильной мордочкой, парой мягких кошачьих лап и ушами-локаторами — на вид нежное и безобидное создание. Только спокойным он бывал очень редко, а в моменты агрессии тварь выпускала длинные ядовитые шипы, растущие вдоль серебристых полосок, и огромные острые когти, широкая пасть же вполне могла отхватить человеку руку.

Совсем не то, с чем стоит знакомить студентов в первую очередь и что стоит убивать у них на глазах. Ева прекрасно помнила, как сама когда-то мечтала приручить такую вот «прелесть», а потому сейчас готовилась к неприятностям. С другой стороны, может, именно на это расчёт? Продемонстрировать, насколько опасно судить по внешности и доверять пришельцам с Той Стороны, позволив в худшем случае покалечиться, но — не убиться.

Ева осмотрела готовые контуры, под её контролем студенты поправили замеченные ошибки. Сама, не доверяя ученикам, проверила ловчие петли, поставленные для быстрого умерщвления призванной твари.

Получив одобрение, студенты по очереди начали наполнять контур силой, пока этот первый шаг не стал достаточно уверенно получаться у всех. Призвать по твари на каждого не стоило и пытаться: для этого требовалось нарисовать для каждого по узору, ещё и разнести их в пространстве. Мало того, что сил на призыв уходило изрядно, и их требовалось откуда-то вытянуть, а плотности разлитой в воздухе энергии на такое количество узоров разом не хватило бы, так ещё протаскивать существ через грань подряд в одном и том же месте очень сложно, граница миров сопротивлялась. Для этого требовался не лёгкий двухконтурный рисунок, а очень сложная система, жертвенные вливания и создание разрыва, штуки очень опасной и непредсказуемой.

Можно было, конечно, вливать собственные силы, но обращение к Той Стороне сжирало неоправданно много ресурсов, поэтому давно уже сложился основной принцип: внутренний запас — на быстрые защитные и атакующие заклинания, свободная сила — на ритуалы. Уже век назад установили, что чародейская сила разливалась в атмосфере почти на всю её толщину, и начертанный рисунок тянул её из всего этого столба. Хотя в чародее плотность силы куда выше, чем вокруг, но итоговый перевес всё равно был не на его стороне.

В патруле Еве регулярно доводилось устранять разрывы, возникавшие в результате незаконных экспериментов, и удовольствие было сомнительным. Разрыв мог исторгать из себя тварей, причём совсем не тех, на которых рассчитывал призыватель, мог, наоборот, затягивать случайно оказавшихся рядом живых существ, а мог произвольным образом менять мир вокруг. Разогревать и замораживать, отравлять, заливать водой или едкой слизью. Теоретики полагали, всё зависело от места, куда этот разрыв вёл, но отследить закономерности пока не получалось.

Всё это Ева объясняла студентам, отвечая на вопрос, почему они так экономят, не забывая внимательно следить, кто и что делает.

— То есть получается, что мы таскаем из каких-то других миров местных животных? — хмуро спросил один из парней, Маликов Егор. — Но это браконьерство! А вдруг они вымрут из-за нас?

— У вас есть прекрасная возможность посвятить себя этому вопросу после окончания университета, — не стала ругаться и спорить с ним Ева.

— Добиться запрета призывать и убивать существ с Той Стороны?

— Внедрить подход рационального природопользования.

— Вы издеваетесь! — недовольно насупился студент.

— Отнюдь. Полный запрет не приведёт ни к чему хорошему, а для контроля нужно как-то посчитать численность и скорость воспроизводства тех или иных существ, изучить их родной мир…. А перед этим вообще доказать его существование.

— То есть?

— Вы чем вообще на потусторонней теории занимались? — Она окинула студента насмешливым взглядом.

— Егор спал, — хохотнул кто-то, а защитник потусторонней живности смутился.

— Кто объяснит товарищу вкратце?

— Да неизвестно пока, что там, на Той Стороне, — с укором проговорила Анна, одна из самых старательных студентов курса. — Совершенно не обязательно это калейдоскоп миров, чем-то похожих на наш. Может, это поток энергии или информации, а плоть и свой облик визитёры получают, только проходя через грань.

— А почему они одинаковые тогда? — возмутился Егор.

— Нам объясняли, это как с тестом. Оно бесформенное, но если его раскатать и штамповать одной формочкой, печенья получаются одинаковые. Получилась вот такая устойчивая матрица — начали через эту «формочку» лезть полосатики или кто угодно ещё.

— Да, и, говорят, Волна как раз эту теорию подтверждает, — поддержал ещё один отличник. — Что сначала в мир хлынула вот эта сырая потусторонняя сила, потом у мира сработал защитный механизм, появился барьер, и через него порой просачивается только то, что может в нашем мире существовать. Поэтому ограниченно и число видов переродцев, и специализаций чародеев.

— Замечательно, — подытожила разговор Ева. — А теперь давайте вернёмся к делу.

По устоявшейся схеме подгруппы формировались единожды на весь курс, и внутри каждой из них к призыву допускались студенты по очереди, так что каждый несколько раз за полугодие получал возможность продемонстрировать умения. Сегодня во всех группах добровольцы нашлись самостоятельно, без конфликта между энтузиастами и без попыток коллективно вытолкать вперёд несчастную жертву. Это показалось хорошим знаком.

Первая подгруппа справилась на отлично. Умница Анна сделала всё очень аккуратно, от волнения в одном месте сбилась, но тут удачно среагировал страховавший её напарник, и ответственный за петлю парень сработал быстро, и вскоре в центре круга лежала дохлая тушка полосатика, не успевшего даже толком осмотреться.

Следующая команда выступила менее слаженно, призванное существо успело несколько раз броситься на незримый барьер ловушки, который от этого ощутимо прогнулся, и держать его пришлось уже вдвоём, да и петля активировалась не с первого раза.

Прекрасно понимая, что ребята первый раз делают что-то подобное, Ева, конечно, не стала их отчитывать. Похвалила, как и первопроходцев, указала ошибки и проблемы — кто перепутал направление потоков, а кто влил слишком много силы, — но заверила, что для первого раза это хороший результат, и дело в волнении, и ни в чём другом.

А вот третья подгруппа…

Калинина изначально ждала проблем от этого защитника природы, Егора, поэтому наблюдала за ним особенно внимательно. Но всё равно уследить одной за всеми невозможно, а аспиранта завкаф так и не прислал. Преподавательница отвлеклась на парня, который проводил призыв: он дёрнулся от истошного, режущего уши визга полосатика и едва не порвал узор. И тогда чары сорвались уже у Егора, сорвались совсем, и всплеском силы разбило внешний контур круга.

— В сторону! — заорала Ева, метнулась к твари, на ходу бросая простой «молоток» — отличные чары против таких существ.

Вот только чар не вышло. Дар отозвался, но сил не хватило даже на такой простой удар. Их не было вовсе. Пересохший колодец, на дне которого с недавнего дождя осталась крошечная лужица.

Паниковать было некогда. Ева ударила Егора по ноге, сбивая его на землю и убирая с линии прыжка твари, метившей в горло.

Промахнувшись, полосатик вздыбил когтями песок и издал новый оглушающий визг, в котором отчётливо слышалась досада. Словно сообразив, кто ей помешал, тварь изменила цель и бросилась на Еву.

— Бегите! — рявкнула она на студентов, уворачиваясь от полосатика. Новый прыжок, и женщина едва успела прикрыть рукой бок.

Предплечье полоснуло болью… и визг полосатика оборвался предсмертным хрипом и хрустом, с которым потустороннему пришельцу оторвали голову.

Ева понятия не имела, как Дрянин успел за прошедшую пару мгновений преодолеть расстояние от границы полигона, но скорость его движений впечатляла.

— Зар-раза! — ругнулся мужчина, заметив свой располосованный рукав. Потом глянул на Еву, ругнулся снова и, отшвырнув трупик в сторону, шагнул к женщине. — Дай руку.

За адреналином боль совсем не ощущалась, поэтому о своей ране она вспомнила только в этот момент. Кровь из трёх почти ровных полос на внешней стороне предплечья окрасила алым уже всю руку и закапала с пальцев, но повредились, кажется, только мышцы.

Серафим деловито осмотрел порез, достал из кармана брюк платок, без видимых усилий разорвал его на четыре полосы. Ева успела только пересчитать второкурсников по головам и отметить, что физически никто из них не пострадал, а мужчина уже перетянул ей предплечье выше раны и заставил согнуть локоть.

— Так держи. Идём, провожу до целителей.

— Сама дойду, ты за этими пригляди, — кивнула она на студентов. — С тобой, Маликов, я разберусь позже. — Бледно-зелёному ошарашенному Егору достался многообещающий тяжёлый взгляд.

Дрянин вновь оценивающе оглядел пострадавшую руку, свой рукав и пообещал ровно:

— Я с ним сейчас сам… поговорю. — Несмотря на сдержанный тон, было видно, что мужчина зол. Ева, впрочем, тоже едва сдерживалась, чтобы не наорать на прекраснодушного идиота. — Брагин, сюда! — обернулся Сеф к своим первокурсникам, и к нему поспешил подойти невысокий рыжий паренёк с задорными веснушками. — Проводи Еву… Александровну, вернёшься — доложишь. Первый курс, остальные свободны. Сегодняшний случай разберём на лекции. Второй курс. Ты, ты и ты, зачищаете следы на земле. Изучали? Прекрасно, вперёд. Вы старшие, остальных организуйте по мере необходимости. А ты… — он смерил тяжёлым взглядом Егора. — Отойдём. Бить не буду, пусть и хочу, — с кривоватой усмешкой обратился он к бледному Егору и поманил за собой.

Ева, понаблюдав, как Дрянин командует студентами, а те послушно и без лишних уточнений исполняют, кивнула своему сопровождающему:

— Пойдём.

Отказываться от компании она не собиралась. Бывало хуже, но от кровопотери перед глазами всё равно плясали чёрные мушки, да и болела рука немилосердно. Нет уж, пусть лучше кто-то останется рядом, не дотащит — так хоть на помощь позовёт.

Серафим же, отойдя к краю полигона вместе с плетущимся следом студентом, остановился так, чтобы видеть занятых уборкой студентов. Оттянул край пореза на рубашке, недовольно скривился. До кожи когти вроде бы не достали, но хорошую, почти новую вещь можно было выкинуть.

— Знаешь, почему ты идиот? — через несколько мгновений спросил Сеф, не глядя на мальчишку. Ничего интересного он там увидеть не ждал, студент вызывал только лёгкое раздражение.

— Я нечаянно! — неуверенно попытался он оправдаться.

— Нет, не потому, что ты врёшь и действуешь исподтишка, — оборвал его Дрянин. — По этой причине ты трус и слабак, поставивший под удар товарищей и женщину.

— Она преподаватель!.. — попытался огрызнуться студент.

— Ещё и подлец. — Серафим смерил мальчишку взглядом, тот умолк и опустил глаза. Не обиженно; на скулах полыхал яркий, лихорадочный румянец. Кажется, ему всё-таки было стыдно.

«Ладно, не совсем придурок, хотя бы умеет вовремя остановиться», — отметил про себя Дрянин и продолжил.

— Ты идиот даже не потому, что посчитал себя умнее поколений потусторонников, живших до тебя. В конце концов, иногда именно так совершаются открытия. И даже не потому, что не предусмотрел защиты от полосатика, ты небось ещё и ставить её не умеешь, да? — Сеф опять глянул на парня, а тот молча втянул голову в плечи. — Ты идиот потому, что сделал что-то, не подумав не то что на шаг вперёд, а на миллиметр. И я сейчас не про то, что тварь вырвалась и напала. Ты что с ней делать собирался?

— То есть? — непонимающе глянул на него парень.

— Ну вот ты разорвал петлю, молодец. Спас жизнь бедной зверушке. А дальше что планировал с ней делать? — У Егора покраснели уже даже уши, а Серафим не сдержал усмешки. — Я даже не про отдалённую перспективу, — продолжил добивать его Дрянин, — а хотя бы на пару минут вперёд. Как ты себе видел дальнейшие действия окружающих? Все резко умилятся, осознают и отпустят опасную потустороннюю сущность погулять? Ну?

— Я… не подумал об этом, — пробормотал нерадивый студент.

— Я заметил. Свободен, иди помогай своим.

Егор качнулся вперёд, замер и недоверчиво уставился на Дрянина.

— Ещё что-то вспомнил? — хмыкнул тот.

— И что, это всё?..

— То есть надо было всё-таки дать в морду? — предположил Серафим насмешливо. — Боюсь убить ненароком, так что нет. А другое наказание… Ну если ты обучаемый идиот, либо направишь спасательный пыл в другое русло, хотя бы девчонку себе какую-нибудь заведёшь из самых несчастных, либо переведёшься на кафедру к чертёжникам, пока не поздно. А если необучаемый, то до конца полугодия вылетишь. Возможно, покалечившись. Если из-за тебя покалечится кто-то ещё, то вылетишь сразу под суд, потому что преподаватель несёт за вас ответственность, только когда вы ошибаетесь и глупите, а умышленное вредительство идёт по другому ценнику. Давай вперёд! Пока я не передумал.

* * *

Неудивительно, что дежурный целитель оказался весьма толковым типом. Несмотря на предосторожности, разного рода травмы в университете случались нередко, и тут ГГОУ ничем не отличался от остальных учебных заведений, пестовавших юных чародеев, так что к оказанию экстренной помощи подходили очень ответственно.

Сварливая немолодая женщина укоризненно поцокала языком над рукой Евы, выговорила ей за безалаберность и неаккуратность, но за это время успела внимательно осмотреть рану, дать обезболивающее, тщательно промыть порезы и взяться за иголку: чары чарами, а гораздо проще восстановить повреждение, предварительно стянув разорванные ткани.

Лекарство действовало неплохо, и рука хотя и ныла, но было это вполне терпимо. Хуже то, что голова от него стала тяжёлой, а мысли шевелились вяло и нехотя, но лучше так, чем вообще без него. Да и сложные задачи сейчас решать не требовалось, голову Евы занимало происшествие. Не поступок нерадивого студента, конечно, с ним всё понятно, и подобных ему встречать доводилось. Собственное внезапное бессилие.

За сегодня это была не первая пара, и не первый раз Еве пришлось прибегать к чарам. В прошлый раз всё прошло легко и нормально, а в этот…

Прислушиваясь к себе, Калинина вскоре разобралась, что не так: запас сил слишком медленно восстанавливался. То количество, которое возвращалось обычно за несколько минут, за минувшие с прошлого выброса три часа восполнилось едва ли на десять процентов. Объяснение у этого могло быть одно: надетый Дряниным браслет. Тянувшая из неё силы нить никуда не делась, просто перестала ощущаться, но переключилась на чародейский запас.

С одной стороны, это решение. Велика ли жертва за спокойную жизнь — большая часть дара, который не принёс Еве счастья? А с другой… она ведь больше ничего не знала и не умела, кроме как бороться с потусторонними тварями. И отказаться от дара, наверное, можно, но что делать после этого? Как жить? Не говоря уже о том, что неизвестно, как это всё аукнется в более долгосрочной перспективе.

С этого вопроса мысли перескочили на механизм работы браслета. Его явно делал не потусторонник, собратья по дару почти никогда не работали с артефактами, их способности очень плохо для этого подходили, даже что-то специфическое и то получалось редко и с трудом, так что в предмете Ева почти не разбиралась и никогда не думала вести поиски в этом направлении. Для такого требовался толковый специалист, достойный доверия, а она вообще ни одного артефактора не знала лично.

Дрянин и его особенная привлекательность для пиявок, о которой он как-то обмолвился; браслет, который не даёт этим тварям питаться, а вынудил связь Евы с Той Стороной тянуть силы из её же собственного дара; то обстоятельство, что она совсем не чувствовала оттока энергии… Здесь явно крылось ещё одно из возможных решений её проблемы. Знать бы, за что схватиться и потянуть!

Лечебные процедуры заняли почти час, и возвращаться после этого на полигон не было уже никакого смысла. Разве что проконтролировать, как навели порядок, но, учитывая педантизм Серафима и его любовь к чистоте, Калинина решила полностью положиться в этом вопросе на него, а сама, быстро переодевшись в комнате, пошла в библиотеку — как и собиралась изначально. Пиявки, Дрянин и браслет наталкивали на некоторые мысли, их стоило проверить, продумать и просчитать.

Там её и застал вызов к заведующему кафедрой, принесённый Смотрителем, который иногда выполнял подобные поручения для руководства. Обычно для ректора, конечно, но иногда везло остальным.

Если у неё и возникли какие-то сомнения в причине вызова, то при виде ожидавшего у входа Серафима они исчезли.

— Привет. Не пускают?

— Сказали тебя ждать. — Он отклеился от стены, на которую до сих пор опирался спиной. — Как рука?

— Могло быть хуже, — не стала кокетничать Ева. — А так ноет и плохо слушается, но целитель обещал, что скоро полегчает, а через неделю совсем пройдёт. Ты не знаешь, зачем нас позвали? На полигоне всё нормально?

— Когда я уходил, всё было в порядке. Убрали, всё закрыли. Сейчас узнаем. — Дрянин коротко постучал и открыл дверь, не дожидаясь разрешения.

Завкаф встретил их хмурым задумчивым взглядом, жестом велел садиться и начал сразу с главного:

— Что произошло на практической паре у второго курса?

— А что такое? У кого-то есть претензии? — Серафим делано удивился.

— У меня, — кривовато усмехнулся Васнецов. — Весь факультет гудит о том, как крут новый препод по типологии, который не раздумывая бросается на помощь любимой и отрывает головы тварям голыми руками. — Дрянин недовольно скривился от такого определения, и эта реакция явно понравилась начальнику, усмешка стала более явной и потеплела на несколько градусов. — Что там хоть за тварь была?

— Всё по учебному плану, острый полосатик, — пояснила Ева. Было, конечно, неожиданно приятно, что Серафим отвлёк огонь на себя, но это была её пара и её ошибка.

— И в чём проблема?

— Увлеклась, истратила силу на слишком сложную защиту над первыми двумя подгруппами. Сглупила, не учла общий фон, вот и не рассчитала. — Ложь прозвучала легко и уверенно, слишком похоже на правду, чтобы кто-то заинтересовался и попытался разобраться в деталях. — Моя вина. Хорошо Серафим успел среагировать. Больше не повторится.

— Ладно, я и сам обещал аспиранта в помощь, — самокритично поморщился Васнецов. — С этим понятно. А с чего один из лучших студентов пришёл писать заявку на перевод к чертилам?

— Не совсем идиот всё-таки, — хмыкнул себе под нос Дрянин, пока Ева замешкалась с ответом, не сразу сообразив, о ком речь и почему это могло случиться.

— Поясните.

— Пацан слишком близко к сердцу принял смерть полосатика, я посоветовал ему такой выход из ситуации, если не получается совладать с эмоциями. Патрульный должен сначала бить, потом — думать. Видимо, он здраво оценил свои силы.

— Что, очередной защитник животных? — сообразил начальник. — Тогда и правда пусть к теоретикам идёт, там от него вреда меньше. Рука как?

— Всё в порядке. Она левая, так что проблем не будет, а через несколько дней заживёт.

— Хорошо. На будущее обо всех подобных происшествиях сообщайте сразу, чтобы я не узнавал обо всём через третьих лиц случайно.

— Принято, — коротко согласился Дрянин, Ева тоже закивала, и на этом их благополучно отпустили.

Серафим на выходе подал спутнице руку, и она подцепила его под локоть здоровой рукой. Глупо соблюдать нарочитую дистанцию, когда их всем факультетом почти поженили.

— Интересно, как в тебе такая вот потрясающая щепетильность уживается с расчётливой жестокостью? — рассеянно заговорила Ева.

— Где ты нашла щепетильность? — озадачился он.

— Ты не рассказал Васнецову, что Егор сам выпустил тварь. У него могли быть от этого проблемы.

— А, это… Последнее дело жаловаться вышестоящему начальству на своего подчинённого. Тем более выводы он уже сделал.

— И всё-таки?

— Привычки и принципы — одно, а характер — другое, — хмыкнул он в ответ.

— Ну как-то же при таком характере сформировались такие привычки! — Ева уже всерьёз заинтересовалась поднятой темой и ответами спутника.

— С тех пор характер здорово испортился, а привычки — остались, — со смешком пояснил Серафим.

— Да уж, за столько лет… — она передёрнула плечами.

Вопрос возраста Дрянина и его биографии они не поднимали с того разговора, когда он упомянул Волну, но мысли Евы порой возвращались к этому обстоятельству. К попыткам осознать, что этому мужчине уже больше полутора веков. Очень сложных и насыщенных полутора веков. Но информация никак не хотела укладываться в голове, и Калинина каждый раз малодушно переключалась на что-то ещё.

— Не столько годы, сколько… Смерть вообще не улучшает характера.

— Да ладно, некоторые, наоборот, просветляются после клинической смерти, исправляют ошибки, — заметила Ева. — Или… подожди, ты же уже говорил об этом и называл себя покойником! Почему? Мне кажется, для мертвеца ты слишком деятельный.

— Привычка, — усмехнулся он. Несколько мгновений поколебался. — Когда пришла Волна, я был смертельно ранен. В грудь навылет. Тогда такое не лечили, даже если хирург был рядом. Все, кто меня исследовал за эти годы, сходятся в одном: я стал тем, чем стал, именно поэтому.

— А вот эти два… существа? — осторожно спросила Ева. — Ты их ещё странно называешь Муркой и Мурзиком.

— А с ними вообще чёрт ногу сломит. — Улыбка неожиданно потеплела. — Никто так и не понял, во что именно они превратились и что собой представляют.

— Превратились? А кем были до? — растерялась она.

— Пара котят, чёрный и белый, совсем маленькие, слепые ещё. Бог знает, как они там оказались, я подобрал, под китель сунул, чтобы не затоптали, а тут и прилетело. Наверное, их тоже убило.

Остаток пути до общежития проделали в молчании. Серафим выглядел невозмутимым, да и с чего бы ему нервничать, для него не произошло ничего нового, а Ева пыталась связать воедино сложившийся образ Дрянина и новые факты о нём. Получалось плохо, но больше потому, что покоя не давала одна мысль: очень хотелось посмотреть на него такого, каким Серафим был до всех этих событий. Если наружность прекрасно отражала маска, то всё остальное, наверное, здорово изменилось. Он и сейчас был чертовски хорош, даже со всеми своими недостатками, а уж тогда, без них… Красавец, благородный, сострадательный — заметил же и пожалел котят! Просто девичья погибель, а не мужчина.

— А теперь рассказывай, — велел он, пропустив Еву в свою комнату и закрыв за собой дверь.

— О чём ты? — спросила женщина. Она так задумалась, что не обратила внимания, куда шёл Серафим и куда привёл её.

— Что у тебя с силой и почему ты не справилась с полосатиком?

— А, это, — она вздохнула и опустилась на край кровати. Выразительно потянула за край браслета. — Думаю, дело в нём. Я не замечала до сих пор, оказывается, с ним запас сил восполняется очень медленно. Да я его тут и не трачу, когда бы заметить… Как он вообще работает?

— Понятия не имею, — поморщился Серафим. — Я хреновый теоретик. Но делают их плетельщики.

— Я тоже ничего не понимаю в этом, — призналась Ева. — Жаль. Может, если немного доработать, это бы решило мою проблему.

— Вряд ли.

— Почему ты так думаешь?

— Жизненный опыт. Такие проблемы не решаются так просто, — пояснил он. — Временные подпорки не решают проблему, а только загоняют глубже.

— Наверное, — неопределённо согласилась она.

Несколько мгновений Сеф стоял напротив, скрестив руки на груди, и пристально разглядывал сидящую гостью, а та — рассеянно теребила браслет, с которым успела свыкнуться и почти сродниться за прошедшие дни.

— Давай сюда, — наконец проговорил он, приблизился и опустился перед женщиной на корточки.

— Что?..

— Руку давай.

Ева неуверенно протянула ладонь. Дрянин поймал её, потянул на себя, повернул руку так, чтобы видеть наружную, цельную часть браслета, и несколько секунд что-то делал. Калинина не видела, что именно, хотя и пыталась заглянуть: мешала широкая мужская ладонь. Тихий щелчок прозвучал громом, браслет соскользнул с руки в ладонь Серафима, и Ева недоверчиво уставилась на разомкнутые кандалы. Неловко потёрла запястье.

— Ты серьёзно? — спросила дрогнувшим голосом.

— Ты всё равно никуда отсюда не денешься, — он пожал плечами и поднялся, чтобы убрать браслет в ящик стола. Там и остановился, присев на край столешницы. — А если кто-нибудь загадочным образом умрёт во сне, я всегда успею свернуть тебе шею.

— Да ты романтик, — нервно усмехнулась Ева, прислушиваясь к своим ощущениям, но почувствовала только лёгкую слабость и головокружение, которые могли возникнуть и не из-за снятого браслета.

Серафим ответил кривой усмешкой и спросил:

— Как ты ощущаешь голод?

— Голод? — Она удивлённо приподняла брови.

— Как понимаешь, что пора подпитаться?

— Никак, — вздохнула она. — Говорю же, я долго не могла сообразить, что и почему происходит. Упадок сил и настроения, тревожность в одиночестве. Я вообще никак не ощущаю этой связи с Той Стороной!

— И почему думаешь, что она есть?

— По косвенным признакам. Есть способы обнаружить активные ритуальные рисунки и разрывы, ведущие на Ту Сторону, они реагируют на моё присутствие.

— А на моё?

— Я не смогу проверить. — Ева развела руками. — Здесь, вблизи Котла, они сбоят.

— Насколько вблизи? — заинтересовался Серафим.

— На всей территории кремля. Я натыкалась на исследование, даже проверила из любопытства, — пояснила Ева свою уверенность. — И в Орлицыне с этим проблемы, слишком сильно фонит Котёл, даже когда «крышка» закрыта, и чары реагируют только на него в радиусе нескольких километров. Дальше лучше. Неужели тебя не проверяли ими?

— Может, и проверяли, но я не запомнил. — Он равнодушно пожал плечами.

Некоторое время повисела редкая, неопределённая тишина. Дрянин рассматривал сидящую на его постели женщину, но едва ли видел её, взгляд словно проходил насквозь, а Ева — бесцельно блуждала взором по комнате, машинально поглаживая освободившуюся от браслета руку.

— Сеф, а как ты думаешь, ты правда один… вот такой? — Первой нарушила она молчание.

Не раз и не два Ева задумывалась о том, чтобы показать Дрянину свою находку, но всё время что-то останавливало. То не приходилось к слову, то не находились слова, то она не видела смысла в таком рассказе, а то Сеф опять чем-то раздражал, и пропадало всякое желание с ним откровенничать. А сейчас как будто наконец подходящее место и время.

— Сведений о подобных существах наука не имеет. Если бы были, я бы знал, — отозвался он, будто очнувшись, и неторопливо взялся за воротник рубашки. Поднял, ослабил галстук, стянул его через голову, через одежду придерживая на шее артефакт. — А что?

— Это странно. В природе нет ничего настолько уникального, даже если это случайный сбой. Даже если в момент Волны ты был единственным, неужели никто не появился после? Может, они тоже скрываются? Как и ты? Считая себя слишком странными даже для переродцев.

— Может, — легко согласился он, аккуратно достал крестик вместе с лопнувшей сзади на шее цепочкой, выложил на стол. — И что?

— Не знаю, — смешалась Ева. И правда, какая разница?..

Переродцев не зря так называли, и дело не только в Волне и её прямых последствиях. Помимо того, что многие из них размножались вполне традиционным для двуполых существ способом, иногда перерождались те, кто появился на свет людьми. Достоверных случаев наука знала немного, исследовано явление было плохо, однако некоторые необходимые условия всё-таки удалось установить. Такое происходило неподалёку от разрывов, естественных или искусственных, а также обязательно в состоянии крайнего психического напряжения и истощения — на краю гибели, в момент тяжёлой утраты. Поэтому уверенности Дрянина Ева не понимала даже до того, как нашла записи. Но если у него нет желания найти себе подобных, то зачем лезть? Не ей оценивать чужое одиночество…

А с другой стороны, при чём тут вообще его одиночество? Нет, всё же это глупо — умалчивать о подобном, тем более она-то ничего плохого не сделала! А что хочет использовать полученную из заметок информацию — так не для убийства же.

— Сеф, я нашла странные заметки в библиотеке, — наконец решилась она. — О существе, подобном тебе. Нечто вроде лабораторного журнала исследования.

— И насколько подобном? — усмехнулся он, кажется, не поверив.

— Идентичном, если не считать формы рисунка на груди, в описании — круг.

Вот здесь Дрянин уже явно проникся, подобрался и глянул гораздо внимательнее.

— Что за записи и как ты их нашла? — спросил требовательно.

Ева принялась объяснять, а Серафим, несколько мгновений поколебавшись, продолжил раздеваться. Он явно рассудил так же, как рассуждала она, откладывая этот разговор на потом: старые записи пролежали в книге несколько лет, а значит, вполне могут подождать до утра и нет смысла бежать за ними прямо сейчас. За галстуком последовала рубашка, пуговицы которой он расстёгивал медленно не только из боязни повредить, но явно увлечённый предметом обсуждения и оттого — задумчивый. Расстегнул, снял со спинки стула другую, ощупал порезанный рукав — кажется, именно в ней он был в момент драки с полосатиком, — и, поморщившись, бросил испорченную вещь на стол, освобождая место для нормальной.

А Ева невольно любовалась, отмечая, что уже окончательно привыкла к этой наружности. К серой коже, острым когтям, зелёному пламени вместо глаз. Всё это уже не просто интриговало, а казалось привлекательным. Да и сложён он великолепно, независимо от остальных деталей, таким телом только любоваться.

Впрочем, почему — только?

Она поднялась с кровати, неспешно приблизилась к мужчине, обняла его, с удовольствием прижавшись к широкой сильной спине. Ноздрей деликатно коснулся едва уловимый запах; не своеобразный парфюм, как она подумала вначале, а почему-то так пахла его кожа. Приятно пахла.

Ева погладила ладонями плоский твёрдый живот, потёрлась носом вдоль позвоночника.

Всё же каким бы он ни был тяжёлым человеком, трогать его было приятно. Пожалуй, как любовник он превосходил всех, с кем Ева встречалась за свою жизнь.

Серафим повёл плечами, накрыл её ладони своими, погладил.

— Завтра дашь мне прочитать эти заметки и книгу, в которой они были. Передам на большую землю, пусть проверят. Вдруг найдут какие-то следы.

— Хорошо. Ты думаешь, это может быть как-то связано с происходящим?

— Вряд ли. Но такие преступления не имеют срока давности, а книга на той полке стоит не с Волны, её явно издали гораздо позже.

— Хорошо, — повторила Ева, вновь потёрлась щекой о гладкую кожу. — Как расследование? Ты из-за него такой задумчивый?

— Из-за него. Точнее, из-за места возможного проведения возможных ритуалов. Подземелья.

— Ничего не удалось выяснить?

— Ничего. Карты нет. Похоже, и подземелья как такового нет.

— В каком смысле? — Заинтригованная, Ева отстранилась от мужчины и обошла его, чтобы видеть лицо.

— В обыденном, — пояснил он. — Это не обыкновенная цепь коридоров. Такое ощущение, что они разные, и именно поэтому при обысках ничего не удалось найти. От чего это зависит — непонятно, но преступник явно в курсе. Мы ищем, но слишком много теорий и предположений и никакого внятного ответа, — скривился Дрянин. — Никакой системы, никаких признаков централизованного изучения, только работы отдельных энтузиастов. И в ГГОУ, и тем более за его пределами.

— Действительно странно, — согласилась Ева. Дотянулась, подняла свесившийся рукав лежащей рубашки. Хотела просто положить на стол, но зацепилась взглядом за порез. — Хочешь, попробую зашить?

— Попробуй, но незаметно всё равно не получится.

— Этот заикающийся историк работает на тебя, да? — предположила она, обернувшись к мужчине. — Который пишет работу о подземельях.

— Отчасти, — поколебавшись, подтвердил Серафим. — Сейчас занят этим, но вообще он из тех, кто будет наводить тут порядок.

— Он же приехал до того, как выяснилось, что тут творится?

— До того, как выяснились масштабы, — уточнил Дрянин. — Некоторым людям в верхах окончательно надоело, что ГГОУ — вещь в себе. Помимо расследования, это начало очень большой серьёзной проверки. Закрыть не закроют, но контроль станет жёстче.

— И ректора снимут? — предположила Ева.

— Не исключено.

— Ложкин странный. Если бы он был потустом, я бы его первого заподозрила… Почему ты думаешь, что он не замешан? Ты же знаешь, что с ним не так?

— Что ты имеешь в виду?

— Да брось. — Ева поморщилась. — Например, на нём был костюм без пуговиц и вообще без застёжек, это нормально?

Дрянин усмехнулся и, взяв её за локоть, потянул ближе к себе, чтобы заняться пуговицами на блузке. Она не возражала, а сама в ответ охотно проследила ладонями узоры на его торсе, огладила сильные грудные мышцы.

— Артефакт сбоит. А ты могла бы догадаться, он просто не человек, переродец. Сообразишь, какой?

— Неужели домовой? — после нескольких секунд раздумий предположила она.

— Он самый.

— С ума сойти, — пробормотала Ева. — Хочешь сказать, он застал Волну и оказался привязан к этой крепости⁈ Домовой же…

— Да. Но ты зря радуешься, ничего о причинах и сути Волны он не знает, допрашивали неоднократно. Он был тут кастеляном, так что крепость знал хорошо, но понятия не имел, кто тут чем занимался… Руки! — неожиданно одёрнул Дрянин, когда Ева попыталась помочь и сама взялась за мелкие пуговицы.

Она послушалась, но от насмешки не удержалась.

— Тебе не надоело мучиться?

— А ты куда-то спешишь? — парировал он, с прежней неторопливой аккуратностью вытаскивая новую пуговичку из петли, старательно отводя когти, чтобы не зацепить тонкую ткань.

— Видимо, уже нет, — улыбнулась Ева. — Ты не придумал, как ещё можно сократить список подозреваемых?

— У меня связаны руки, — скривился Серафим. — Идеи есть, реализуемых имеющимися средствами — ни одной.

Он наконец управился с пуговицами блузки, аккуратно спустил её с плеч женщины и повесил на спинку стула. Потом поймал Еву за талию, притянул ближе, прижал спиной к себе. Взял за запястье перебинтованную руку, придирчиво изучил.

— Болит?

— Ноет, но терпимо, — повторила она, с удовольствием опёршись на мужчину и пристроив голову ему на плечо. — Спасибо твоей скорости и реакции, всё могло кончиться печальнее. Было бы обидно умереть от когтей несчастного мелкого полосатика…

— Обидно, — бездумно повторил он, уткнулся лицом в её волосы.

Руки огладили талию, нашли застёжку юбки. С ней долго возиться не пришлось, через мгновение шелковистая ткань скользнула по ногам, осела на пол. И вновь чуткие пальцы скользят по коже — помех почти не осталось, и Серафим с явным удовольствием этим пользовался. Расстегнул бюстгальтер. Когти приятно, едва ощутимо царапнули кожу, спуская тонкие лямочки, ладони накрыли освобождённую от ткани грудь, лаская очень бережно, неспешно.

Сегодня вообще всё было неожиданно неторопливо, мягко, чувственно. Привыкнув к другому Сефу, Ева сейчас знакомилась с новой его гранью, и знакомство это оказалось волнующим. Медленные чувственные ласки, сквозящая в каждом прикосновении нежность и осторожность — непривычно, что он мог быть и таким. А больше — что хотел быть таким. Когда что-то не получалось и шло не так, он обычно становился ещё более резким и стремительным, чем обычно, за время их знакомства Ева успела заметить эту закономерность, а сейчас…

И хотя обычная грубоватость любовника ей нравилось, оказалось особенно приятно погрузиться в эту доводящую до исступления томность и медлительность. Отзываться на прикосновения, со стоном выгибаться в его руках, умолять о большем… А самое главное, не иметь возможности остановиться и задуматься о происходящем. Сейчас это было особенно кстати.

* * *

Ночь выдалась лунной и по-осеннему холодной. Если дни, даже хмурые и дождливые, ещё радовали теплом, то сейчас было отчётливо видно: год неуклонно поворачивал к зиме. Да и небо за высоким и ярко-белым полумесяцем своей чернильной темнотой напоминало совсем не о лете. Фонари горели, но здесь, возле старой церкви, удивительно тускло — не то смущённо, не то тревожно.

Ева сунула выключенный фонарик в карман, поплотнее запахнулась в куртку и глубоко втянула сухой прохладный воздух. Здания на территории кремля располагались с умом, здесь почти никогда не было ветра, а если и был — то излётный, приглушённый. Сейчас не дуло вовсе, а Ева была бы не против немного проветриться: казалось, она пропахла пылью и старым трухлявым деревом. Тряхнув головой, она сбежала по трём крутым и коротким каменным ступеням — и едва не запнулась на последней, когда её окликнули по имени.

— Ева! Привет, а что это ты ночами бродишь? — Весело улыбающаяся Ольга шагала откуда-то со стороны студенческих общежитий.

— Привет. Гуляю вот, решила воздухом подышать. Не спится, — быстро нашлась она.

— Ну да, в церкви такой свежий воздух! — рассмеялась Томилина. — Не тушуйся, в любопытстве нет ничего зазорного, ты ещё долго держалась.

— Всё равно стыдно, — вздохнула она. — Тебя за катакомбы ругала, а сама…

— Про катакомбы правильно ругала, — возразила Ольга. — Туда и правда лучше не соваться, особенно одной. А в церкви ничего такого, кроме пыли. Главное — за алтарь не ходить, и ничего не будет. Ты же не ходила?

— Нет. Я не религиозная, но знаю же, что женщине нельзя, поэтому рефлекторно получилось, даже мысли не возникло. А что там такое?

— Сложно сказать, — пожала плечами Ольга. — Люди пропадают, причём только там. Видится всякое. Говорят, и выскакивает порой. Но если серьёзно, то очень похоже, что там нечто вроде мерцающего разрыва, дыра на Ту Сторону. Кто-то как будто пытался исследовать и ловить его, но не преуспел. Оказалось проще запереть церковь и оставить как есть.

— А почему на звоннице бьёт колокол? Которого там нет. Или тоже не исследовали?

— Пытались, но тоже безуспешно, тут только чёрт знает. Ну или Смотритель, но он молчит. — Ольга пожала плечами. — Ты не обратила внимания? Двери на колокольню нет.

— Да я даже не знаю, где она должна находиться, и искать не пыталась… Как — нет?

— А вот так. По плану есть, а там голая стена без всяких следов. Ломать не пробовали, конечно, но двери нет. Лет двадцать назад вроде пригоняли пожарную машину с лестницей, осматривали наверху всё — ничего не нашли. Голые балки, а лестницу — как корова языком слизнула, просто тёмный колодец. В него тоже спускались — ни скелетов, ни чего-то ещё зловещего.

Спрашивать в очередной раз, почему церковь не снесли, Ева не стала. Если тут ректор — домовой и если он оказался привязан к крепости, в том числе к церкви, это всё объясняло. Он, конечно, переживёт такую потерю, но добровольно на уничтожение буквально части себя точно не пойдёт.

— А ты откуда так поздно? — опомнилась Калинина.

— Со студентами засиделась, — улыбнулась она. — Меня Звягин постоянно ругает, что я с ними нянчусь, а мне нравится.

Тут она слегка запнулась на ровном месте, поморщилась и с мучительной гримасой потёрла висок.

— Голоса? — понимающе уточнила Ева.

— И они тоже. — Томилина вымученно улыбнулась. — В некоторых случаях вымотаться и упасть в постель, засыпая на ходу, лучший способ уснуть. Снотворным-то злоупотреблять не стоит. Да ладно, не смотри на меня как на покойницу, — усмехнулась она. — Обычно я совершенно нормально живу.

— Ну да, ты ещё ритуал упоминала, — будто невзначай припомнила Ева и внутренне подобралась. — Что за ритуал-то?

— Помогает приглушить связь с Той Стороной, — нехотя, но вроде бы спокойно ответила Ольга. — Жутко неловко, конечно, что приходится прибегать к таким подпоркам, и кроликов жалко, но без этого хуже. Для меня его ещё во время учёбы разработали, а то с развитием дара вообще поехала, — она выразительно покрутила пальцем у виска. — С тех пор два раза в год проводим, мне кто-то из чертёжников помогает, кто посвободнее.

Объяснение это Ева приняла с облегчением. Напористая и яркая Ольга ей нравилась, и не хотелось, чтобы именно она оказалась убийцей. Конечно, сохранялась вероятность, что она врала, но… слишком уж легко и уверенно. Да и проверить просто, достаточно спросить у пары спецов по начерталке.

Вот бы и с остальными всё решилось так же легко…

— Как у тебя с адмиралом? — хитро покосилась на неё Ольга.

Отмахиваться от вопроса Ева мужественно не стала.

— Приятно проводим время вместе, но и только. Не думаю, что это что-то серьёзное.

— Все мы так говорим, а потом… — глухо и слишком мрачно для прежнего тона заметила Томилина, но тут же встряхнулась. — Но хорош же, да?

— Хорош, — улыбнулась Ева. — А ты с какой целью интересуешься?

— Ой, да не ревнуй! Просто было бы обидно, что такой красивый мужик, а в штанах — ничего интересного. — И так заразительно захихикала, что Ева не удержалась и засмеялась в ответ. — Ну и к тому же он ни на кого не смотрит, кроме тебя, так что я здраво оцениваю свои шансы его соблазнить. Ты знаешь, как он жёстко студенток отшивает, которые заигрывать пытаются? Да и остальных тоже. Вот не хватало мне так же огрести!

— Откуда бы мне знать! — растерянно призналась Ева.

И до самого общежития, куда женщины шли нога за ногу, Ольга развлекала спутницу сплетнями о Дрянине и о том, как радикально он боролся с поклонницами. С одной стороны, звучало всё это фантастически, но… Калинина достаточно успела изучить его характер, чтобы легко верить: он и не такой грубостью способен ответить. И точно не станет щадить чьи-то чувства, если для этого нет причины куда более веской, нежели обычная вежливость.

И, сравнивая, Ева не могла не заметить, что отношение Серафима к ней за время их знакомства сильно переменилось. Если поначалу он держался как равнодушная циничная дрянь, оправдывая фамилию, то теперь начал относиться к ней куда мягче. Да чёрт побери, он без дополнительных условий снял с неё браслет!

Всё это вызывало смутное беспокойство и сомнения. Правильно ли она поступает? Наверное, нет, но… Его расположение — вещь временная, пока он не поймает своего преступника. Ей же нужно думать о собственной дальнейшей жизни, поэтому — нет. Чему полезному она научилась у отца, так это не сворачивать на полпути.

Глава седьмая. Маска и серебряная цепь

До равноденствия оставалось меньше недели, а успехи розыскной группы выглядели весьма сомнительно. Да, при имеющихся ограничениях они сделали всё что могли, и даже немного больше, но этого отчаянно не хватало. Стараниями оперативников и благодаря последнему исчезновению количество основных подозреваемых уменьшилось до пяти с половиной: время пропажи девушки установили наиболее точно, и произошло это событие достаточно недавно, чтобы люди сумели вспомнить детали, так что у ещё пары преподавателей нашлось алиби.

За половину считалась Томилина, по поводу которой Серафим колебался. Ева сумела выяснить, что за ритуал та проводила каждое полугодие, и крупных жертв тот не предполагал, да и составляла его женщина не сама, вроде как в начертательных чарах разбиралась посредственно. Но ритуал Ольга проводила на закате, а студенты пропадали днём, так что её алиби найти не удалось, да и тот, другой, предполагаемый ритуал вполне мог составить кто-то другой, а она нашла, например, в книге.

В местных книгах вообще, как показывала практика, много чего можно найти.

Вчера утром Ева передала Дрянину записи и показала в библиотеке книгу, в обед ему личным приказом ректора разрешили книгу забрать, после пар он передал добычу своим в Орлицыне и сообщил новости Ланге. И уже сегодня — не требовалось дополнительно созваниваться с другом, чтобы это узнать, — куча народу, включая Макса, стояла на ушах и носилась в панике. Да и Серафиму было слегка не по себе.

Богатый жизненный опыт, который сам Сеф называл посмертным, навязчиво доказывал Дрянину его бессмертие. Яды, фатальные для нормальных людей ранения, ожоги, чародейские удары… Всё это было, и всё это он пережил. Конечно, никто не ставил над ним направленных экспериментов, чтобы найти способ умерщвления, но пределы выносливости и живучести так или иначе испытывали разными способами.

Открытие, что способ убить его нашёл кто-то здесь, на территории ГГОУ, оказалось внезапным и неприятным. Оценить возраст заметок на глаз Сеф не мог, по этому поводу стоило вечером связаться с Ланге, но книге исполнилось тридцать шесть лет, и бумаги попали туда всяко не раньше. Да, они могли быть составлены задолго до, но спокойнее от этого не становилось.

Впрочем, Серафим прожил слишком долго и пережил слишком многое, чтобы всерьёз бояться смерти. И возможность существования подобных существ не слишком-то волновала — их наличие или отсутствие ничего не меняло ни в его жизни, ни в окружающем мире.

Злило Дрянина и вызывало тревогу совсем другое.

Ева уверяла, что профессор Градин вёл все записи иначе, не на пишущей машинке, да и переродцами он не интересовался, так что всплывшими дневниками это быть не могло. А стало быть, здесь некоторое время назад безнаказанно действовало ещё одно чудовище той же породы.

Закрытое сообщество для своих. Сложившиеся традиции пренебрежения к студентам других факультетов. Равнодушие к запретам, даже продиктованным безопасностью, со стороны не только воспитанников, но и преподавателей. Теперь вот — свидетельство бесчеловечных экспериментов, которые если и проводились не здесь, то кто-то же принёс записи! Значит — знал, но не поставил никого в известность. Получил в наследство от почившего родственника? А только ли их?.. И что ещё прячут белые стены старой крепости?

Больше всего Серафиму хотелось закрыть ГГОУ к чертям собачьим, нагнать сюда роту службистов и вытрясти душу из каждого, абсолютно — каждого. Все мелкие секретики, кто что знал, что видел и что покрывал. А из главных подозреваемых можно вытрясать даже незаконными средствами, не церемонясь, где-нибудь в подвалах, и он сам готов взяться за эту грязную работу, не впервой. Потому что они если и не замешаны в исчезновении студентов, то не могли не замечать, не подозревать, не видеть. А если не замечали — то и сами немногим лучше.

Впрочем, Серафим отдавал себе отчёт, что это всё фантазии, никто не позволит подобного, да он и сам на такое не пойдёт. Слишком много усилий приложено к становлению нынешнего законного порядка, и каков же он будет, если сам на всё это плюнет?

Тем более никто не заставляет его сворачивать поиски, сейчас или потом, и, как бы ни хотелось решить всё срочно, проблема никуда не денется и вряд ли сильно осложнится за несколько дней или месяцев. Надо поймать убийцу, а дальше этот гадючник выпотрошат и без него, вопросов к ГГОУ более чем достаточно. Не столько к ректору — он домовой, и все прекрасно понимают, какой с него может быть спрос, — сколько к фигурам рангом пониже. И если изначально в верхах просто беспокоились, не слишком ли много свободы у тех, кто живёт в таком стратегически важном месте и потенциально способен использовать это во вред, то теперь стало окончательно ясно: слишком много. И существовать нынешнему порядку оставалось недолго.

К стыду и сожалению Дрянина, хоть это было в высшей степени непрофессионально, его раздражительность и дурное настроение сказывались на работе. Первый интерес студентов к новому преподавателю сменился опасливой насторожённостью, а кокетничать с ним уже не приходило в голову даже самым отчаянным девицам. Кажется, студенты с ужасом ждали сессии и молились своим студенческим богам, чтобы замена Дрянину нашлась раньше, справедливо полагая, что экзамен у злобного препода переживут немногие. Но Сеф с этим своим провалом смирился: вели себя подопечные тихо, конспектировали исправно, более-менее усваивали материал, и ладно. Он тут вынужденно, ненадолго и никогда не рвался преподавать.

Калинину студенты воспринимали с гораздо большей симпатией, да и она с ними охотно общалась, в том числе на отвлечённые темы, так что их пару не называли иначе, чем «Красавица и чудовище». Серафим не то чтобы одобрял подобные слухи, но — не препятствовал и воспринимал спокойно. Тем более формально их взаимоотношения действительно можно было назвать романом. Наверное. Очень походило на то.

Странное состояние. Странные ощущения. Когда-то давно, в прошлой жизни, у Серафима имелась невеста, милая девушка из хорошей семьи. Они гуляли по паркам, катались на коньках на замёрзшем канале, и он, наверное, был влюблён. То есть тогда точно был, но детали ощущений поблекли и выцвели за давностью лет, и он даже имени той невесты уже не помнил и понятия не имел, как она пережила Волну. Поначалу пришлось сосредоточиться на проблемах посерьёзнее, а когда выдалась возможность навести справки, следы затерялись в хаосе Отлива.

Но тогда всё точно было по-другому. Даже не потому, что он тогда был человеком, видел и чувствовал совершенно иначе, а из-за порядков и обычаев. Другой мир с другими нравами. А сейчас…

Её долгое присутствие рядом не раздражало, наоборот — отвлекало от мрачных мыслей и успокаивало. Она умела молчать, когда это требовалось, а когда говорила — не вызывала желания заткнуть. Ему нравился звук её голоса, нравились разум и осторожность — редкое сочетание черт. И ещё более редкий случай, когда в компании какого-то человека ему было лучше, чем в одиночестве. Её общество, пожалуй, единственное примиряло с новыми жизненными обстоятельствами и помогало сохранять спокойствие. К ней хотелось прикасаться. С ней хотелось разговаривать, и это было чем-то из ряда вон выходящим в последние не годы — десятилетия жизни, и даже светский вечер благодаря ей вспоминался с некоторым удовольствием.

Дрянин даже задумывался, к кому из знакомых можно обратиться за помощью для решения её проблемы, и ненавязчиво расспросил Макса. Разумеется, не раскрывая подробностей — обещал же никому не говорить. Он почти не сомневался, что всё это можно исправить, если доверить дело специалистам, но предпочитал решать проблемы по мере важности. Калинина жила со своей пиявочностью несколько лет, и пара недель ничего не изменит, а вот ещё одну жертву убийцы принести может.

— Сеф, а ты заходил в здешнюю церковь? — спросила Ева, когда они не спеша шли в сторону общежития с полигона, отстав от очередной группы студентов.

— Зачем? — не понял он.

— Вдруг там есть какие-то следы? Может, если с катакомбами такие сложности, они распространяются и на преступника?

— Смысла нет, — он пожал плечами. — Церковь обыскивали при каждом исчезновении, я видел снимки. Там пыль и никаких следов.

— Так может, их нет потому, что было слишком поздно? — уточнила она. — Не дурак же он, наверняка прибирался за собой. Но любой ритуал требует подготовки, а сложные — весьма длительной, там за час не нарисуешь. Некоторые контуры нельзя замыкать подряд, нужно давать время настояться… Вдруг он уже начал подготовку?

— Интересно… — протянул он. — Жаль, организовать постоянную слежку некем.

— Может, студентов привлечь?

— И через пять минут об этой слежке будет знать весь ГГОУ, — недовольно скривился Серафим. — Ложкин обещал регулярно проверять их местонахождение, но он тоже не может постоянно отслеживать несколько человек. Проверить место… Чёрт знает. Мне не нравится идея лезть в катакомбы без подготовки и разведки, тогда как противник там прекрасно ориентируется, тем более ради призрачного шанса. Церковь… Можно и осмотреть, пожалуй, чтобы её исключить. Сейчас и схожу, не думаю, что это займёт много времени.

— Можно с тобой?

Дрянин привычно смерил её взглядом, усмехнулся и пожал плечами.

— Идём. Как раз опознаешь, если что-то найдём.

Откладывать инспекцию надолго не стали, хотя Ева и шутила про то, что идти в подобные места надо ночью, чтобы было страшнее. Серафим сменил брюки и белую рубашку на спортивные штаны и футболку, а женщина и так была в удобной немаркой одежде, не на каблуках же скакать по полигону. Перед посещением, правда, пришлось потратить некоторое время на визит к ректору и получение ключа вместе с официальным разрешением: нарушать порядки, когда можно их не нарушать, Дрянин не стал.

С тех пор как Ева выяснила, что Ложкин — домовой, она присматривалась к нему с особенным интересом. И к нему, и к его странным отношениям с бессменным секретарём. Щеглова держалась так, как держатся почтенные супруги с большим опытом, чья семейная лодка выдержала все бури и спокойно покачивается теперь в тихой заводи, почти не покидая спокойной бухты. Заботилась о внешнем виде ректора, мягко напоминала про бумаги, поддерживала порядок… Всё более чем пристойно, даже самый строгий блюститель морали не нашёл бы ничего предосудительного, но тепло между ними двумя ощущалось.

Наблюдать за этим было одновременно приятно и грустно. Потому что домовой жив, пока живёт дом, к которому он привязан, а человеческий век гораздо скоротечнее. Да и внешний вид домового без личины очень своеобразен, они похожи на этаких пыльных тряпичных кукол с плоскими чешуйками вместо волос, большим носом и косматыми бровями, так что производят угнетающее впечатление. Однако Щеглову это, похоже, не смущало. Наверное, стоило порадоваться за них обоих, потому что им было хорошо в этих светлых и тихих отношениях, но отделаться от щемящего, болезненного ощущения не получалось.

Снаружи за время визита к ректору окончательно испортилась погода. Небо с утра хмурилось, но тем и ограничивалось, а теперь начало пылить мелким дождём, который словно не падал сверху вниз, а висел в воздухе, облеплял лицо, пробирался под одежду и забивался в нос. Это было противно, но кстати: мерзкая погода разогнала праздношатающуюся публику, а те, кто куда-то шёл, спешили добраться поскорее и не глазели по сторонам, так что на приблизившуюся к старой церкви пару никто не обратил внимания. Однако это не помешало Серафиму запереть за собой дверь: лишних зевак ему точно не требовалось. Благо замок был не навесной, а врезной, большой, с тяжёлым и слегка битым ржавчиной ключом.

Миновав внешнюю, тяжёлую и скрипучую, и внутреннюю, сухую и пыльную, двери, исследователи вошли под сумрачные своды церкви, и даже Серафим в этот момент ощутил нечто похожее на робость. Вверху, под куполом, было светло, там удавалось различить потускневшие и выгоревшие, но ещё отчётливые фрески, а всё остальное тонуло в жидком сумраке и скорее угадывалось в нём, чем действительно виднелось. Все нижние окна были небрежно заколочены, в тусклых и редких косых лучах, пробивавшихся сквозь щели, висела пыль.

Воздух был одновременно сырым, пыльным и спёртым, тяжёлым. Незримые ниточки сквозняков тянулись от щели к щели, совсем не тревожа слежавшейся пыли. Толстый седой ковёр скрадывал и без того тихие шаги: казалось кощунственным потревожить тишину этого оставленного людьми места, и осторожничал даже Дрянин. Ну и, конечно, не хотелось поднять всю эту пыль в воздух.

В вековом покрове сложно было не заметить следы, ведущие куда-то в сторону. Смазанные и нечёткие, они мало что могли сказать об оставившем их человеке, даже рост не оценить — наверняка он точно так же двигался медленно, маленькими шагами.

— Ты угадала, тут правда кто-то ходил. — Голос Серафима прозвучал гулко, прокатился по мраморному полу, заставив Еву вздрогнуть от неожиданности.

— И куда он ходил?

— Сейчас выясним. Осторожнее, чёрт знает, что тут могли оставить.

В дальнем углу, справа от алтаря, кто-то очистил участок пола от пыли особенно тщательно. Узкое оконце над ним видно было лишь из-за окружающего сумрака: света от нескольких щелей между досками хватало, только чтобы обозначить эти дыры. На белом мраморе чернели узоры, которых Сеф не понимал, но ритуальный круг опознал даже он при таком скудном освещении. Неактивный, к счастью, это тоже ощущалось.

Не пытаясь разглядеть символы и детали, Серафим осторожно обошёл узор, чтобы добраться до дальней стены, к которой вплотную примыкал рисунок и у которой что-то виднелось на полу. Белая тряпка и нечто тёмное, вроде бы металлическое.

— Ты знаешь, что это за рисунок? — спросил он Еву, которая бесшумно ступала следом.

— Знаю, — прозвучало странно сдавленно, глухо.

— И что же пытался сделать наш убийца? — нахмурившись, Сеф присел на корточки возле неопрятной груды. Он уже морально подготовился к чему-то зловещему и жуткому с расчленёнкой, когда спутница тяжело вздохнула:

— Понятия не имею.

Он не ждал подвоха. Слабое оправдание, но — единственное, которое имелось у подобной нерасторопности.

Слабо полыхнул грязноватым серым светом, пробуждаясь, круг. Тёмная груда ожила, туго звякнув, метнулась к Серафиму, захлёстывая запястья. С силой дёрнула, едва не вырвав плечо, рванула вниз, опрокидывая. Мраморный пол с размаху ударил по затылку, так что голова взорвалась болью, а перед глазами на мгновение потемнело.

Кажется, на мгновение. Во всяком случае, когда он проморгался, в окружающем мире ничего не изменилось, кроме положения Серафима в пространстве. Он лежал на спине, растянутый за руки так, что мышцы слегка ломило. В голове после удара звенело, но чистый мрамор приятно холодил затылок и неприятно — всё остальное.

Цепи едва заметно светились. И узор, на котором он лежал, тоже.

— Какого чёрта? — выцедил он сквозь стиснутые зубы, изо всех сил напрягая мышцы, но цепь не шелохнулась. Мощная, звенья — в полпальца толщиной, а он хоть и сильнее обычного человека, но не настолько. Оставалось только брыкаться свободными от оков ногами, но толку?

— Извини, я не нашла другого способа, — проговорила Калинина, аккуратно обошла его и опустилась на колени возле плеча. Попыталась приподнять голову, но Сеф мотнул ею, выворачиваясь из женских рук.

— Это всё-таки ты? Ты в этом замешана? — зло выдохнул он.

— Не дёргайся, дай гляну, мне кажется, у тебя кровь, — спокойно проговорила Ева и подсунула ему под голову какую-то тряпку.

Да ясно какую. Ту самую, что белела в углу. Ту, что оказалась его собственной ношеной рубашкой, разрезанной острым полосатиком.

— Если ты имеешь в виду, что это я тут всех убивала — нет, к этому я не имею никакого отношения и знаю только то, что услышала от тебя, — продолжила она и взялась за цепочку с артефактом личины, явно намереваясь его снять.

— Да ладно! А это тогда что⁈ — оскалился он и вновь дёрнулся. Ева держалась осторожно, так что он даже укусить её не сумел бы, даже если бы собирался.

— Я пытаюсь решить свою проблему доступными средствами.

Сосредоточившись, Дрянин попытался призвать химер, но те словно не слышали, хотя их привычное присутствие он продолжал ощущать. Что-то такое навертела эта дрянь со своим ритуалом… Или не ритуал, а дело было в цепях? Что-то они ему напоминали, но что?

Дрянь тем временем подцепила крестик за цепочку, не касаясь его, отложила куда-то в сторону, потом переступила коленями через руку Серафима и невозмутимо принялась стаскивать с него штаны вместе с бельём. Поворот оказался настолько неожиданным, что в первое мгновение мужчина растерялся и даже не выругался. Он мог ждать ритуального ножа, особых камней, свечей и что там ещё используют эти потусторонники в своих начертательных практиках. Но…

— Что ты делаешь?

Опомнился он через пару мгновений, когда штаны уже оказались спущены до колен. С брюками это заняло бы больше времени, а так… он даже дёргаться не стал. Нож наверняка где-то припасён, и если не снять, то разрезать одежду — не проблема. Проблема оказаться голой задницей на холодном полу, но и это сейчас занимало куда меньше, чем ответ на заданный вопрос.

— Я говорила, я не ощущаю связь с Той Стороной и так и не сумела её найти, — пояснила Ева, стащив его кеды и вслед за ними — всё остальное. Отсела на пятки, устроившись у бока мужчины, и принялась деловито разбирать свой пучок. — Зато я научилась отслеживать момент, когда забираю энергию. В пике, конечно, не постоянно. Но это единственное, за что удалось зацепиться… Извини, но футболку я разрежу, — перескочила она. — Одежда, конечно, не артефакт, но всё равно будет искажать.

— Цепи убери, сам сниму, — процедил он.

— С меня голову? — кривовато усмехнулась Ева. — Мне этот вариант не подходит.

Сеф, стиснув зубы, вновь попытался дёрнуться в оковах, но потерпел неудачу, держали те крепко.

— Это ловчие цепи на переродцев, ничего не получится, — заметила женщина его попытки.

Дрянин не стал на это отвечать, лишь ещё раз в бессильной ярости напряг мышцы. До боли, до звона, но кандалы держали крепко — не сдерёшь, не сдвигаясь даже с запястья на кисть. Когда она сказала про ловчие цепи, он прекрасно их вспомнил: полезная штука, незаменимая даже, сравнительно недавнее изобретение. Действительно — надёжное, освободиться не получится. Просто до сих пор не доводилось испытать их на себе, вот и не признал.

Права Калинина была и в другом: едва освободившись, он, в лучшем случае, действительно свернёт ей шею. Поэтому, если не дура, она не оставит его после ритуала в живых. А она кто угодно, но не дура.

Он опять рванулся, непонятно на что рассчитывая. Кажется, артефакт продрал кожу до крови, но это мало заботило. Зато боль слегка отрезвляла и притупляла жгучую ярость. Да, Серафим не боялся смерти, но очень не хотелось сдохнуть сейчас, не доведя дело до конца и не прихватив с собой эту дрянь.

Дрянин почти не злился на Еву. Что с неё взять? Хитрая тварь, которая оказалась очень ловкой и сумела обвести его вокруг пальца. Он умел уважать умных врагов, а враг стремится к своим целям, это его право и даже обязанность. А вот на себя…

Потому что расслабился. Потому что перестал сомневаться, поверил, повернулся спиной и не ждал удара.

Не зря эта рыжая сразу вызвала у него подозрения, надо было слушаться чутья. Дочь Градина не могла остаться чистенькой во всех его делах, нахваталась. Просто оказалась более изворотливой, чем остальные, и первой успела всех сдать, свалив на них вину. Интересно, она, как говорила, собирается оборвать эту связь? Или всё-таки вернуть с Той Стороны обожаемого супруга?

Злость плохой советчик, и сейчас она была очень некстати, потому что мешала соображать и искать выход. Может, он и нашёлся бы, если здраво обдумать ситуацию, найти способ достучаться до химер или хоть кого-то позвать на помощь, но…

Нашёлся только нож, ритуальный или нет — он не сумел рассмотреть. С узким тонким лезвием, наверняка очень острый, с которым ему вскоре предстояло познакомиться поближе. И благодаря которому упокоиться. Не зря ему показалось странным место обрыва того старого дневника, принесённого Евой, — на самом интересном месте. Но тогда он мимолётно подосадовал, а сейчас не сомневался: нашлось больше, просто ему показали не всё.

Калинина аккуратно разрезала футболку, забрала рубашку из-под головы, быстро разделась сама и унесла все вещи куда-то в угол, в сторону от узора. Сеф машинально проводил взглядом гибкое тело, залюбовавшись скользящими по коже огненными прядями, осторожной походкой — Ева ступала, зябко приподнимаясь на пальцах, и выходило это очень изящно, — а потом, раздосадованно поморщившись, стиснул зубы и отвёл взгляд, стараясь сосредоточиться на дыхании.

Рыжая дрянь была чертовски хороша. Несмотря ни на что.

Она вернулась, переступила через его бёдра, села, с видимым удовольствием провела ладонями по широкой груди.

— Жаль, нельзя что-то постелить на пол, а то он холодный. — Ева расстроенно вздохнула, но тут же вновь прошлась ладонями по груди и плечам мужчины. И милосердно не стала добивать поверженного противника, высказываясь по поводу его нарочито глубокого дыхания и закрытых глаз: она не могла не чувствовать, что прикосновения находят отклик.

Серафим очень долго привыкал к новому восприятию, особенно к отсутствию вкуса. Он никогда не был гурманом, но это оказалось мучительно. Со временем привык, нашёл плюсы и в этом, и в ином зрении, и в обострённом осязании. А сейчас подумал, что лучше бы у него полностью отбило именно последнее чувство вместе с возможностью заниматься сексом.

Слишком быстро чуткие женские пальцы и нежные губы вдребезги разбили остатки его здравого мышления, да и злость претерпела изменения. Получи он прямо сейчас свободу, и большой вопрос, что бы сделал: то ли трахнул, то ли придушил. Вероятно, и то и другое по очереди.

* * *

Ева давно так не волновалась, как с этим ритуалом. Чудо, что у неё всё получилось, что никто не нашёл рисунок раньше времени, что удалось достать цепи, настроить их и закрепить, — был риск, что артефакты откажутся держаться на гладком мраморном полу. Что сам адмирал не заметил её нервозности или списал на другие причины, потому что как можно было не заметить, что у неё подрагивали руки, резавшие на мужчине футболку? Да так, что она боялась ненароком задеть его самого.

Но всё должно получиться. Сейчас — должно. Она столько раз всё пересчитала, так внимательно изучила мужчину и его непонятных тварей, что всё просто не могло сорваться. А потом… Ну, в самом деле убить — не убьёт, а там пусть делает что хочет. Соберётся посадить — отлично, она даже отсидит положенное, тем более много за такой ритуал не дадут. Да и не пойдёт он с таким в суд…

А ей надоело. До смерти надоело это всё. Последней каплей стали проблемы с даром из-за браслетов, и то, что Серафим их снял, ничего не меняло, просто вернуло всё в привычное русло. Хватит. Ей нужна свобода. Пусть Та Сторона в её жизни останется только источником тварей, которых приходится уничтожать и изгонять, и — не больше.

Несмотря на то, что Ева морально подготовилась и за последние несколько дней научилась ловить нужный момент, сейчас едва не пропустила его. Это оказалось на удивление затягивающее, волнующее, тёмное, но — сладкое чувство: ощущение собственной безраздельной власти над Серафимом. Сильный, упрямый, суровый мужчина — и абсолютно беззащитный перед ней. Остро реагирует на каждое касание, стискивает зубы, пытается дышать ровнее… Она и сама хотела его так, что едва не забыла за несколько мгновений до кульминации потянуться к собственной силе.

Через некоторое время, отдышавшись после сумасшедшей, словно усиленной магией волны наслаждения, подумала, что стоило бы устроить ритуал хотя бы ради этого момента, и если всё прошло так, как надо…

На этой мысли Ева наконец достаточно очнулась, чтобы заметить: не прошло. Выполнив своё предназначение, рисунок должен был погаснуть, а теперь сияние только набирало яркость. Она приподнялась на коленях, тревожно вгляделась в линии, прислушалась к себе и окружающему миру. Тот звенел от напряжения, словно стенка мыльного пузыря.

Серафим, до сих пор молчавший, напрягся, внимательно следя за её движениями. В первый момент он решил, что настала очередь ножа, но быстро отказался от этой мысли: рыжая явно была встревожена какой-то другой проблемой.

— Что случилось? — не выдержал он и опять дёрнулся в цепях. Конечно, безуспешно. Только затёкшие плечи отозвались лёгким колотьём.

— Не знаю, — пробормотала она. — Что-то пошло не так. Давай я тебя освобожу, а ты убьёшь меня немного позже, хорошо?

Не дожидаясь ответа, Калинина опустилась на корточки рядом с основанием левой цепи, и через несколько мгновений натяжение ослабло. Женщина опять поднялась, явно намереваясь шагнуть к другой цепи… Но тут реакция Серафима решила реабилитироваться. Он резко перекатился вправо, с размаха хлестнув цепью. Ответом стал влажный хруст и жалобный взвизг едва проявившейся потусторонней твари, Сеф даже не сумел разобрать, какой именно.

Он вскочил на ноги, крутанулся вокруг своей оси, ударив ещё по кому-то. Первая тварь словно пробила плотину, и с Той Стороны хлынула волна. Они выскальзывали из теней, из линий рисунка, обретали плотность, вес и — острые когти. Но это было лучше, чем бесплотные духи: артефактные оковы отлично сгодились в качестве цепа.

— Куда⁈ Вторую! — рявкнул он на шарахнувшуюся в сторону Еву.

Отдать должное, сообразила она быстро. Швырнула в одну из тварей какими-то чарами, увернулась с дороги второй, поднырнула под его руку и упала на колени возле крепления артефакта. Мгновение — и Дрянин получил свободу перемещения.

— Закрывай дыру!

Цепь пролетела в сантиметре от головы женщины, прямо в зубастую пасть непонятного существа. Серафим хоть и подтянул теорию классификации, готовясь к лекциям, но понятия не имел, во что рыжая дрянь вляпалась сейчас и его заодно втянула: таких он прежде не встречал. Полупрямоходящие, с руками-лапами, в чёрной шерсти, безглазые, со среднюю собаку размером… Не самые грозные противники, вот только их было слишком много.

Скормить бы им стерву, да неизвестно, как это повлияет на круг!

Ева и без команды пыталась что-то сделать с непредвиденными последствиями ритуала, стараясь не отвлекаться на мельтешение. Плохо получалось и то и другое: слишком нервировала проносящаяся совсем рядом цепь, того и гляди — «случайно» проломит висок. Слишком много для одного Сефа было тварей, и она то и дело швырялась чарами. А ритуал…

Она понятия не имела, почему и в какой момент всё пошло не так, и потому не знала, с какой стороны браться за контур, чтобы не испортить всё ещё больше. Он не мог сработать вот так! Слишком слабый, чтобы пробить дыру на Ту Сторону, слишком мало силы направлял вовне.

Единственная здравая мысль объясняла такой эффект местом. Не просто так церковь заколочена, не просто так считается дурным местом. Если здесь грань особенно тонка, то Ева своими действиями вполне могла нарушить равновесие. Да, она тщательно всё осмотрела, проверила отклики, провела всю подготовительную работу — по учебнику, и даже сверх того, только этого явно оказалось недостаточно.

Но об этом не хотелось думать и в это не хотелось верить. Потому что тогда выходило, что она дура и упустила шанс на свободу, просто неправильно выбрав место: второй раз заманить куда-то Серафима не выйдет.

Драка подняла пыль в воздух, и бороться приходилось ещё и с собой, чтобы не раскашляться. Твари метались в серых клубах, словно черти в безумной пляске на старинном зловещем офорте, и под сводами старой церкви это выглядело особенно, непередаваемо жутко. Но, к счастью, лелеять страх было некогда.

Запас сил благодаря Сефу восполнился, а сам мужчина с остервенением и как будто даже с удовольствием разбивал черепа тварей цепями, но Ева всё острее ощущала, что бесконечно это продолжаться не может. Что ей кровь из носу надо разобраться с кругом, потому что иссякать поток тварей не собирался, и рано или поздно их сметут. Потихоньку накатывало смешанное с бессилием отчаяние. Ева даже не могла придумать, с какой стороны подступиться к задаче. Она же не начертатель!..

Однако всерьёз запаниковать Калинина не успела. Грохнула входная дверь, и окружающий мир словно на мгновение замер — и адмирал, и твари, и сама Ева. В повисшей тишине особенно отчётливо прозвучал шелест плаща и странный цокот, словно на одном каблуке явившегося Смотрителя имелась металлическая набойка, а на другом — нет.

По мере приближения закутанной в плащ тёмной фигуры пришельцы с Той Стороны начали исчезать один за одним, словно панически боялись его, а пыль — столь же стремительно оседать, опадая лёгкими хлопьями. Когда Смотритель оказался на середине церкви, прямо под куполом, потух контур рисунка — мгновенно, как свечу задули.

Серафим передёрнул плечами, напряжённо наблюдая за пришельцем и медленно наматывая на кулак правую цепь. Ева встала с колен и нервозным движением перебросила волосы вперёд, пытаясь прикрыться. Она не стеснялась Смотрителя как такового, просто вдруг почувствовала всю осевшую на коже пыль, неуместность собственной наготы, неловкость и холод, которым тянуло от мраморного пола.

Фигура в плаще приблизилась, остановилась возле ритуального круга. Кажется, обвела всю картину взглядом. Ева подобралась, ожидая, что сейчас он снимет маску, и тогда, по студенческому поверью, они мгновенно умрут…

Но так или нет действует это существо на окружающих, узнать было не суждено.

— Плохая идея рвать нить, сильнее распахивая приоткрытую дверь, — безучастно проговорил Смотрителя — без укора и недовольство, просто констатируя факт.

— То есть всё зря? У меня не вышло? — почти без удивления пробормотала Ева. Ощутила тяжёлый, угнетающий взгляд существа, хотя то не шевельнулось и не повело головой.

— Не вышло.

— А как её можно разорвать? Вы можете⁈ — Ева напряжённо подалась вперёд.

— Это ваши дела, — равнодушно отмахнулся Смотритель, не ответив ни да ни нет, повёл затянутой в перчатку рукой — и пробежавший по ногам сквозняк лёгким мановением стёр начертанный углём с кровью рисунок, который сразу после ритуала никакая магия обычно не брала.

Больше ничего не говоря, фигура в плаще развернулась и заскользила к выходу, странно цокая, но не тревожа ровный ковёр пыли.

Сначала очнулся Серафим и первым делом нашёл штаны в углу. Ева пришла в себя, только когда мужчина швырнул в неё ком одежды, и посчитала это отличной идеей: сначала одеваться, потом — объясняться.

— Где артефакт? — отрывисто спросил Дрянин, брезгливо скомкав остатки футболки и порезанную рубашку с несколькими мелкими кровавыми штрихами, которые он в первый осмотр не заметил. Видимо, полосатик всё-таки царапнул тогда по коже, а он сгоряча и не почувствовал.

— Он лежал там же, сейчас…

Она шагнула в ту сторону, чтобы помочь с поисками, но запнулась, услышав топот и встревоженные голоса. Потерянно глянула на Дрянина, понимая, что прятать его уже некуда. Тот состроил недовольную гримасу, но обернулся к новым незваным гостям, словно не замечая своего странного внешнего вида — полуодетого и в цепях. А Ева, оглядев их обоих, только тяжело вздохнула. Страшно представить, что о них подумают коллеги. Особенно страшно потому, что это не так уж далеко от истины.

В церковь вбежали трое — Стоцкий, замдекана Денисов и ещё один тип с наружностью бывшего военного, чьей фамилии Ева не помнила, он был с кафедры плетения сил.

— Ева Александровна? — растерянно проговорил Денисов. — И… вы, простите, кто?

Отдать должное нервам замдекана, на Дрянина в его истинном облике он посмотрел с насторожённостью, но воспринял его гораздо спокойнее, чем Ева в своё время. С другой стороны, у неё и обстоятельства были совсем иными…

— Мы знакомы, — проворчал тот.

— Серафим Демидович? — с изумлением опознал Стоцкий. — А вы… Это вот ваш нормальный облик или что-то случилось?

— Нормальный, — поморщился он. — Артефакт личины сорвался с цепочки.

— Тут произошёл мощный всплеск силы. Что произошло? — вернул всех к сути происходящего плетельщик.

Ева хотела уже честно во всём признаться и взять вину на себя, но Сеф заговорил раньше.

— Мы не поняли. Были возле входа, когда почувствовали всплеск, побежали внутрь и вступили в бой с неизвестными тварями. Вскоре появился Смотритель, всё уладил.

Говорил он сухо и отрывисто, словно диктовал телеграмму. Потусторонники озадаченно переглянулись, явно не веря сказанному, но не решаясь озвучить возражения.

— А цепи? — удивлённо приподнял брови плетельщик.

— Случайно оказались с собой.

— Зачем? — вырвалось изумлённое у Стоцкого.

— Я же не спрашиваю, как вы предпочитаете разнообразить свою личную жизнь. — Дрянин угрожающе осклабился в ответ, чтобы с гарантией отбить у всех желание расспрашивать дальше — с его наружностью, он знал, подобные гримасы выходили особенно впечатляющими. — И да, не стоит распространяться о моём внешнем виде. Командование не одобрит разговоров.

— Да ну вас к бесам с вашими секретами! — вознегодовал плетельщик. — Если всё нормально, то я пошёл, зря только бежал.

— И правда что, — смущённо кашлянул Яков, привычным жестом потёр скулу, глядя на адмирала чуть искоса, отклонив голову к плечу.

У Евы промелькнуло смутное чувство дежавю, будто что-то подобное она уже когда-то видела, когда-то такое было. Мелькнуло — и пропало, когда трое преподавателей ушли, попрощавшись и с лёгкой насмешкой пожелав хорошего вечера.

Шаги ещё не стихли, когда Серафим вернулся к поискам. Оказалось, что крест отлетел в сторону, когда он подбирал одежду. Цепочка была целой, просто аккуратно расстёгнутой, — хоть одна приятная новость, потому что попытки загнуть растянутое звено при таком свете могли добить его чудом обретённый самоконтроль, сдерживавший прямо сейчас от убийства.

— Давай сниму артефакты, — шагнула ближе Ева, когда он закончил с маскировкой.

Дрянин молча протянул ей руки. Пара мгновений, и кандалы разомкнулись.

— Сеф, прости, я надеялась…

— Катись к дьяволу, — поморщился он, недослушав, и, на ходу сматывая цепи, двинулся к выходу.

— Подожди! — она поспешила следом, поймала его за локоть, но тут же, опомнившись, выпустила руку. — Если хочешь, я…

— Я неясно выразился? — Он всё-таки остановился и обернулся.

— Прости, я правда не придумала другого способа, и…

— Почему ты говоришь это теперь? — Серафим слегка склонил голову к плечу, меряя её таким взглядом, что хотелось втянуть голову в плечи.

Он вёл себя не так, как Ева ожидала, и это сбивало с толку. Она ожидала ярости, попыток воплотить угрозы, а он сейчас… Нет, злостью это не было, она успела неплохо изучить его повадки. Что-то новое, непривычное. Но такое, что лучше бы злился.

— Что ты имеешь в виду? А когда?..

— Перед ритуалом. Или цепи и неведение — обязательное условие?

— Я не понимаю… — нахмурилась Ева, хотя до неё потихоньку начало доходить, насколько она на самом деле ошиблась.

— Если ритуальное перерезание мне горла не входило в обязательный план, можно было попросить о помощи. Как ты там говорила? Неприятно в один прекрасный момент оказаться посреди ритуального круга в цепях, да?

— И ты согласился бы? — пробормотала она, холодея.

— Уже неважно, — он брезгливо дёрнул щекой и опять зашагал прочь, и на этот раз удерживать его Ева не стала, осталась стоять одна посреди пыльного пустого зала.

Она наконец поняла, что это были за незнакомые эмоции. Обида и разочарование. Вполне справедливые. А напоминание о её собственных словах — о её собственных воспоминаниях — оказалось ударом под дых.

Ева до боли закусила губу, пытаясь отвлечься от горячего колючего кома в горле. Только теперь она всерьёз задумалась, а как это вообще выглядело со стороны Дрянина, и ничего хорошего о своём поведении сказать не могла. Хуже всего, что это была не только глупость, а подлость.

И неважно, чем она руководствовалась, неважно, что привыкла действовать в одиночку, не привыкла просить помощи, не привыкла кому-то доверять — даже в малом. Отец и муж быстро приучили к внимательности и осмотрительности, а последние несколько лет она была вовсе одна…

Всё это неважно, всё это перечёркивалось пониманием единственного обстоятельства: Сеф ей доверял. Иначе у неё ничего бы не получилось. Посвятил в расследование, снял браслеты, посчитал, что она прикроет спину. А вот этот последний его поступок, когда он промолчал и про ритуал, и про степень вины Евы в произошедшем, заставил её почувствовать себя… Отвратительно почувствовать. Её подлости не оправдывали никакие черты его характера.

Женщина прерывисто вздохнула и только теперь ощутила влагу на щеках.

Всё-таки слёзы. Как будто они могут чем-то помочь и что-то изменить!

Ева тряхнула головой и тоже поспешила к выходу. Так нельзя. Всё нельзя. Стоять тут, смаковать вину и оплакивать собственную дурость…

Пойти к себе. Не забыть тщательно запереть дверь церкви, благо она приловчилась управляться с этим замком без ключа. Для немногочисленных, уже расходящихся зевак сделать вид, что ничего странного не происходит, и продержать на лице спокойную маску до самой комнаты.

У себя — душ и горячий чай, потому что на ужин среди толпы народа сил точно не хватит, а потом уже думать, что со всем этим делать. С ритуалом и его последствиями, с новыми идеями по поводу него, с Серафимом, а самое главное — с горьким комком в горле и режущим, мучительным ощущением совершённой огромной и непоправимой ошибки.

* * *

В справедливости расхожей мысли о том, что понять подлинную значимость какой-то вещи можно, лишь потеряв её, Серафим за свою жизнь убеждался неоднократно. Вообще вся его жизнь, начиная с перерождения, словно задалась целью намертво вбить в голову эту истину. Мелочи, которых не замечал, переставали казаться мелочами, стоило только лишиться их.

Правда, понимание всего этого ещё ни разу не спасло от разочарования, но он, по крайней мере, научился делать выводы из таких потерь. Вывод из поступка Евы следовал самый неутешительный.

Оказалось неожиданно неприятно обнаружить, насколько сильно он привык к её присутствию и насколько в этом самом присутствии было хорошо. Смутное и сложное ощущение неодиночества. Её смех, её голос, мягкое пламя волос и чуткие пальцы, пикировки, обсуждение учебного плана и расследования… И суток не прошло после драки в заброшенной церкви, а ему уже остро этого не хватало. Мучительно остро.

Хуже того, не получалось сосредоточиться на деле, не получалось думать вообще ни о чём, кроме неё. Сказать, что это злило, — ничего не сказать, но Сеф на этот раз старался с собой бороться. Одно дело — зло глянуть и осадить студента, но сейчас он здорово сомневался, что в случае чего сумеет удержаться от удара.

Кажется, свою способность к благожелательному общению с незнакомыми людьми он исчерпал окончательно. Спасибо старому другу за то, что решил встряхнуть, ага. Встряхнул. Побил свой же прошлый рекорд, когда без предупреждения нагрянул в гости с младшими внуками — десятилетними мальчишками-близнецами.

Впрочем, справедливости ради, Максим-то не виноват, основные контакты с людьми должен был взять на себя Каверин, и если бы не эта авария…

Судьба. Больше ни на что не спишешь.

Студенты словно чувствовали настрой преподавателя и вели себя примерно, и даже практикумы прошли спокойно — настолько, насколько это вообще возможно в нынешней ситуации. Ева, кажется, пару раз порывалась заговорить, но своевременно сдавала назад. Студенты после этого начали поглядывать на них двоих с любопытством и шушукаться, но поскольку они не наглели и делали это тихо, Дрянин предпочитал их игнорировать.

Если бы ещё дело стронулось с мёртвой точки!

Сегодня на это был небольшой шанс, сегодня Серафим планировал встретиться с одним из тех, кто двигал расследование. Как и договаривался, сразу после занятий он отправился в преподавательскую часть библиотеки в надежде, что хотя бы по катакомбам нашлась какая-нибудь информация.

На удачу, в небольшом читальном зале сидел один Ивашов, привычно обложенный книгами и журналами. Выглядел он максимально безобидно и несерьёзно, что только повышало его ценность как специалиста. В библиотеке аспирант проводил не всё время, но заметную его часть. Кроме этого, он помогал на местной кафедре истории и действительно занимался научной работой, просто — по криминалистике, как раз и связанной с жертвенными ритуалами.

Поздоровавшись с ним, Серафим взял пару книг, занял соседний стол и только после этого обернулся к Ивашову с вопросами.

— Не совсем п-по делу, но кое-что интересное есть, — с воодушевлением сообщил Станислав.

Заикался он почти всегда, но иногда — особенно старательно. Кто, в самом деле, примет всерьёз худенького прыщавого задохлика с дефектом речи? А что у него фотографическая память и развитый аналитический ум — об этом лишним знать не обязательно. Главное, самого Ивашова такое амплуа устраивало.

— Не совсем по делу? — озадаченно нахмурился Сеф.

— Тот машиноп-писный документ, п-пару дней назад. Вот.

Станислав, не покидая библиотеки, умудрился напасть на след заметок об экспериментах над неизвестным переродцем, так взбудораживших Серафима и несколько десятков исследователей. На одной из полок среди работ, посвящённых катакомбам, ему попался неучтённый черновик статьи, набранный на той же машинке. Титульного листа и имени составителя там, как назло, не было, но зато в конце имелась дата и указание места: ГГОУ, пятнадцать лет назад. Машинка была местной.

Правда, Ивашов был готов ручаться, что работы набирали разные люди, уж слишком отличался стиль и манера изложения, но вряд ли к одной и той же машинке имели доступ слишком многие.

Больше того, он предметно пообщался с заведующим кафедрой истории, человеком пожилым и посвятившим университету немалую часть своей жизни, влюблённым в старую крепость и ради этого отказавшимся от любой другой карьеры, которая у пусть слабенького, но стабильного и старательного плетельщика могла сложиться гораздо лучше.

Так вот, этот историк припомнил, что лет двадцать назад, плюс-минус пара лет, по ГГОУ упорно ходил странный слух об огнедышащем чудовище, заточённом в подвалах крепости и сидящем там на цепи. О катакомбах каких только сплетен не рассказывали, и эта могла быть таким же порождением неуёмной студенческой фантазии, но Ивашова заинтересовали два обстоятельства: почему-то чудовище дышало зелёным пламенем и было серым. За давностью лет старший историк, конечно, не сумел вспомнить всех деталей, но Станислав почти не сомневался, что чудовище — то самое, и очередной поход очередного студента привёл его к месту чьих-то экспериментов.

— Это интересно, конечно, но у нас в приоритете другая задача. Или ты думаешь, что та история как-то связана с нынешней?

— Тот, кто держал в п-подземельях п-переродца и ставил над ним эксп-перименты, был уверен в себе и хорошо их знал. Если мы сейчас имеем дело не с ним, то эти два человека могут п-подозревать о существовании друг друга, а скорее, иметь связь. В-возможно, учитель-ученик или нап-парники…

Деятельный Ивашов утром успел отправить запрос по потеряшкам за искомый период в окрестностях университета, потому что откуда-то же этот переродец взялся, не с неба упал, но особой надежды на успех не было. Из-за слишком большого разбега по времени и полного отсутствия примет, помимо мужского пола и видимого недетского возраста, выборка получалась слишком обширной, и не факт, что покойный переродец вообще в неё попал: одиночку, недавно прибывшего в город, могли не хватиться. А если у него не было артефакта личины, то он вообще мог прятаться от людей.

Особенно интересным, и Дрянин с этим согласился, являлся вопрос о том, как неучтённый переродец попал на территорию университета. Персонал в ГГОУ никогда не исчезал бесследно, в отличие от студентов, так что работать здесь он не мог. Прийти учиться — тоже вряд ли: как и Серафим, он не имел чародейского дара. Либо проник сюда под какой-то уникальной легендой, которую сложно было угадать, либо — минуя взгляд Смотрителя и «крышку» Котла. И всё опять упиралось в подземелья с их легендами о выходах за пределами крепости. Вряд ли он прошёл сюда сам, кто-то провёл. Убийца?

У Ивашова имелась теория, неплохо объяснявшая это явление: покойный пытался разобраться со своей природой и обратился за помощью к кому-то в ГГОУ. Если он по личным причинам не доверял властям, это был логичный вариант. Глупый, с точки зрения Серафима, но — возможный.

Таким образом, на вечер у Дрянина нашлась полезная работа: поднять данные по материально-технической базе университета за последние тридцать лет. Правда, имелись нешуточные шансы, что работа эта перейдёт и на завтра, и на послезавтра, и после этого замректора по хозяйственной части попытается пристукнуть проверяющего в тихом углу, но… В свете последних событий и открытий подобное занятие подходило ему сейчас идеально, а недовольство замректора пережить несложно.

* * *

Еве давно не было так плохо. Хуже она чувствовала себя, только когда погибла мама, тогда даже пришлось обращаться к специалистам: сама она не сумела справиться с истериками, мучилась кошмарами и не могла спать. Если сравнивать с той потерей, нынешняя казалась мелочью, но всё это служило слабым утешением.

Больше того, эти воспоминания окончательно добили Еву вечером, и она полночи прорыдала в подушку, раздираемая чувством вины, тоской и болезненно-острым одиночеством. Если бы была жива мама или хотя бы имелся кто-то достаточно близкий, кому можно пожаловаться, попросить совета, получить поддержку и заверения, что можно всё исправить… Но она слишком давно осталась одна, и некому оказалось обнять, погладить по голове и даже просто побыть рядом.

Когда она успела так привязаться к этому мужчине, что потеря оказалась настолько мучительной? До самого ритуала Ева считала, что Серафим — просто очередной эпизод в её жизни. Хороший любовник, но — не больше того. Да и как вообще возможно большее с ним? Резкий, грубый, неуживчивый, циничный, властный… От такого нужно держаться подальше, иначе неприятности неизбежны, и отношения с ним просто не могут быть нормальными, здоровыми, доверительными. В такого ни в коем случае нельзя влюбляться! Получится даже хуже, чем с покойным мужем.

Только, на беду, вспоминалось совсем другое. Очень редкая искренняя улыбка. Осторожность, с которой он расстёгивал мелкие пуговки на её одежде, ни разу не поцарапав острыми когтями. Забота — незаметная, в каких-то невзрачных на первый взгляд мелочах. Букет пионов, простоявший целую неделю. Потрясающе вкусные лимонные пирожные, принесённые из города: и ведь заметил когда-то, что она любит лимонную выпечку!

Его аккуратность на грани педантизма и потрясающее терпение, не свойственное обычно людям, обладающим такой чертой: когда она что-то небрежно бросала, он и взглядом не выражал неудовольствия, просто брал и молча исправлял — словно так и надо было. А ещё при всей авторитарности он обладал удивительным — вдвойне удивительным в таком случае — умением слушать и слышать. Принимать и учитывать чужую точку зрения.

И — да. Доверие. Пару раз достаточно сурово испытав, он записал её в число «своих». Может, рассказывал не всё, но был честен и больше ничем не обижал.

Среди ночи Ева с трудом забылась мутным и липким, тяжёлым сном, а наутро встала совершенно разбитой и с опухшим лицом, так что, пытаясь привести себя в приличный вид, едва не опоздала на занятия, безнадёжно пропустив завтрак.

…А Сеф в такие дни всегда находил время прихватить для неё пирожки.

Ева шла на пару в отвратительном настроении, но с чётким пониманием: она понятия не имеет как, но очень хочет всё исправить, потому что нельзя допустить, чтобы их отношения закончились вот так. Да, наверное, это глупо, и сошлись они только из-за схожих проблем. Да, отчасти она привязалась к нему только потому, что не нашлось других вариантов. Да, наверное, решив проблему с Той Стороной, можно попытаться найти кого-то другого, более… удобного.

Но, чёрт побери, она не хотела удобного, она хотела этого! И даже если через несколько месяцев всё это ей надоест, это будет взвешенное, осознанное решение, а не такая вот чудовищная спонтанная глупость.

Невыносимо было думать, что она для него — предательница.

Невыносимо видеть на совместных занятиях отрешённо-спокойное, равнодушное лицо. Настолько холодное, что даже приветствие едва не застыло в горле, а больше Ева не сумела выдавить из себя ни слова.

Невыносимо, что он даже не задумался о мести и словно забыл про браслет: от этого она чувствовала себя ещё более мерзкой.

Но к концу занятий Ева сумела более-менее взять себя в руки — помогли студенты и потусторонние существа. А ещё появилась идея, как заставить Сефа… не простить, нет, но хотя бы начать с ней разговаривать.

Расследование. Нужна какая-то информация, достаточно важная, чтобы он согласился выслушать и хотя бы для начала признал полезность. А там… может, выдастся случай поговорить по душам, покаяться, извиниться, поклясться в чём угодно… Она боялась, что вернуть его доверие уже не получится, но не могла не попытаться.

Дело оставалось за малым: понять, где взять это «что-то полезное».

К сожалению, внятных идей, способных сдвинуть расследование с мёртвой точки, у неё как не было изначально, так и не появилось в момент необходимости. По крайней мере, таких, которые не могли бы в случае неудачи всё испортить, вроде попытки шантажа оставшихся подозреваемых. Шанс переиграть опытного преступника невелик, а вот дать ему понять, что след взят, и предоставить возможность удрать — запросто. Этого ей Серафим точно не простит и запишет в подозреваемые или сообщницы. И так непонятно, почему до сих пор не записал.

С этими унылыми мыслями Ева возилась на своей части полигона, приводя рабочие места в порядок после занятий второго курса. Разложить в специальные ящички ценные тушки призванных с Той Стороны существ, дождаться прикладников, чтобы забрали, за это время ещё раз всё проверить…

Сегодня Калинину не заставили долго ждать, с соседней кафедры пришло двое уже знакомых парней постарше и увязавшаяся с ними девушка с первого курса, похожая на юного ангела с рождественских открыток. Тоже знакомая — Петракова, староста одной из двух групп.

Демонстрируя опыт, парни быстро осмотрели зачарованные ящички и тварей в них, расписались в журнале и, торопясь поскорее разделаться с курьерской работой, распрощались. Староста, кажется, ушла с ними вместе, но Ева, последний раз осматривая свои владения, вдруг наткнулась на неё, робко переминающуюся у двери.

— Что случилось? — удивилась она.

— Ева Александровна, а можно… Можно я с вами поговорю? — смущённо попросила девушка.

Калинина растерлась от такого вступления, но отмахиваться не стала: староста не походила на человека, занятого бессмысленной ерундой, а спешить было некуда. Она провела студентку в каморку, совмещавшую в себе преподавательскую раздевалку и комнату отдыха, кладовую и рабочий кабинет. Возле небольшого письменного стола, втиснутого между тяжёлых глухих шкафов, ютилась пара старых потёртых стульев. На них и разместились.

— О чём ты хотела поговорить? — заговорила Ева, потому что девушка мялась и не знала, с чего начать. — И почему именно со мной? — задала вопрос, ответа на который даже предположить не могла.

— Понимаете, вы… Ну… Старшие курсы к вам относятся не как к остальным. Вы потусторонник, опытный практик, патрульных ребята вообще очень уважают. Но вы тут… не своя. Я не понимаю, — сбилась она. — Отец всегда говорит, что важно не то, какой у человека от природы дар, а то, какой он внутри, как развивает способности и куда применяет, он меня поэтому сюда отправил. В ГГОУ лучшие преподаватели, репутация, и… В общем, мы решили, что это хороший шанс. А тут… Не знаю. Мне не нравится, это всё неправильно. Но все вокруг говорят — так и надо, и я не знаю, с кем посоветоваться… Наверное, я глупости говорю, да? — окончательно смутилась она. — Никак не получается связать всё воедино…

— Не глупости, — ободряюще улыбнулась Ева. — Я, кажется, поняла, о чём ты. Тебя смущает позиция местных потусторонников, которые считают себя выше других.

— Да! Вам это тоже кажется неправильным, да?

— Это не только неправильно, это ещё и чревато последствиями, — вздохнула Ева. — Не представляю, как это раньше не всплыло.

Петракова облегчённо вздохнула и явно взбодрилась — кажется, боялась другой реакции.

«Светлана», — наконец вспомнила Ева имя студентки.

— Скажите, а с этим можно что-то сделать? Я могу как-то помочь? Я хотела рассказать отцу, но никак не могу с ним связаться — нас редко выпускают в город, а он очень занят.

— Ты, главное, в серьёзные неприятности не вляпайся, — предостерегла Ева. — Пока идёт финансовая проверка, но эту проблему уже заметили, и я уверена, что скоро за университет возьмутся всерьёз. Для тебя главное — спокойно дождаться перемен. Не думаю, что кто-то может сделать тебе что-то по-настоящему плохое, но, сама понимаешь, приятного мало, если какой-нибудь преподаватель задастся целью выжить тебя отсюда.

— Я стараюсь, только это сложно, — призналась она смущённо. — Мне один парень с оборотного очень нравится, и хочется с ним общаться, но я боюсь, как бы он не пострадал из-за этого…

— Запросто, — кивнула Ева. Это взрослые только брезгливо кривили носы, а кто-нибудь из горячих бестолковых студентов мог и в драку полезть. — Но если ты сама всё прекрасно понимаешь, может, вам быть осторожнее? Или встречаться в городе?

— Это тоже опасно, мы же не одни туда выходим, — рассудительно возразила Светлана. Смущённо помолчала. — А можно… Можно мы с ним будем встречаться тут? Мы недолго, после пар! — поспешила заверить она, глядя на вытянувшееся лицо преподавательницы. — И всё прилично! Просто посидеть, поболтать. И только иногда, часто это будет подозрительно. А я вам помогу с Серафимом Демидовичем помириться…. — совсем тихо выложила она последний аргумент, не дождавшись другой реакции, кроме озадаченно приподнятой брови.

Ева не сдержалась, рассмеялась в ответ немного нервно, но искренне. Ей понравилась эта бойкая девчонка, далеко пойдёт. И моральные принципы крепкие, не сдалась даже под напором окружающего большинства, и за своё борется, и на нестандартные решения готова.

Но стало немного жаль парня. Кажется, он ещё не в курсе, что уже почти женат.

— Приходите, если прилично, что с вами делать, — разрешила она. — Ромео и Джульетта…

— Спасибо! — просияла Петракова. — А Дрянин?

— Ты мне не поможешь, — отмахнулась Ева. Соврать, что у них всё нормально и она сама разберётся, язык не повернулся даже сейчас.

— Жаль, — не сдержала вздоха девушка. — Вы такая красивая пара!

— Это разве главное? — хмыкнула Ева. — Ладно, пойдём. Вы же не сегодня свои шпионские игры начинаете, я могу тут всё закрывать?

— Да, конечно!

Светлана оказалась достаточно разумной, чтобы не настаивать и не навязываться со своей помощью, но вежливо дождалась, пока Калинина запрёт все замки, и в сторону столовой они двинулись вместе. Помимо личного, у деятельной первокурсницы нашлось ещё много вопросов, так что остаток пути они проделали, обсуждая учебные вопросы по специальности.

Только распрощавшись с деятельным ангелочком в столовой, Ева наконец вспомнила, где ещё слышала эту фамилию: её носил начальник внешнеполитического ведомства. Кажется, это было не случайное совпадение, а повод мысленно поздравить одного из первых людей государства с отличной дочерью. И снова немного посочувствовать тому парню, которого она присмотрела.

С другой стороны, может, и для него это лучший вариант? Стало любопытно на него взглянуть, и Ева даже порадовалась, что согласилась помочь студентам в их беде. Придумать бы для них какой-нибудь совместный исследовательский проект, чтобы прикрывать встречи от случайного разоблачения!

И вообще стоило бы поблагодарить решительную старосту с первого курса: чужая проблема неплохо отвлекла от своей собственной, даже немного отпустило тягостное чувство вины. Не настолько, чтобы о нём забыть, но хотя бы перестало сбивать дыхание. А там и голод подключился, заставив временно выкинуть из головы всё лишнее: Ева не только пропустила завтрак, но так и не выбралась пообедать.

Да и после этого разговора действительность решила морально поддержать опустошённую и расстроенную Калинину: в сегодняшнем меню оказался апельсиновый сок, пусть и жидкий, но вкусный, и лимонный пирог на десерт, к которому она питала слабость. Набрав еды и помимо этого, она решительно направилась за ближайший столик в преподавательской зоне, где имелось свободное место — в столовой было людно. Тем более сосед оказался подходящим, там расправлялся со своим ужином Стоцкий. Несмотря на подозрения в его адрес, Еве нравился этот интеллигентный спокойный мужчина.

— Привет! Не возражаешь?

— Добрый вечер! Садись, конечно, рад твоей компании, — улыбнулся он. — Как студенты?

— Хорошие студенты, — улыбнулась Ева в ответ.

Некоторое время они разбавляли ужин неторопливым разговором о группах и кураторстве, работе в ГГОУ и условиях проживания — обычная болтовня. Яков закончил раньше, но уходить не спешил, а Ева как раз добралась до десерта, когда собеседник вдруг запнулся на полуслове и зашарил по карманам.

— Что случилось?

— А? Нет, ничего такого. Витамины пью, совсем из головы вылетело! А у меня уже и чай кончился… — он наконец достал небольшой стеклянный пузырёк с коричневыми капсулами внутри.

— Могу поделиться. — Ева кивнула на свой стакан.

— Спасибо, но я не ем цитрусы, — пояснил он и привычным жестом смущённо потёр пальцем скулу.

— Аллергия?

— Что-то вроде, у меня от них ужасно опухают пальцы. Пойду попрошу стакан воды, — он быстро переставил на свой поднос пустые тарелки собеседницы и отправился к стойке раздачи.

А Ева проводила его растерянным взглядом, не веря самой себе.

Она наконец поняла, почему его любимый жест каждый раз так цеплял внимание. Теперь ей было с чем идти к Дрянину. Осталось только дотерпеть до конца ужина и ничем не выдать волнения, но в этом у неё имелся немалый опыт.

* * *

К большой удаче Серафима, хозяйственная часть университета содержалась в образцовом порядке. Видимо, она компенсировала собой все вопросы к части воспитательной и некоторым другим. Почти все документы за нужный период оказались скопированы в вычку и тщательно систематизированы, поэтому вся бумажная работа, на которую Дрянин щедро отпустил себе вечер и пару следующих дней, заняла от силы час. И хотя жизнь это облегчило, но незначительно: за искомый период в ведомостях прошло полсотни машинок, многие из которых меняли хозяев, другие — не имели хозяев вовсе и просто висели на балансе университета. А главное, почти все они были уже списаны и заменены новыми технологиями.

«Живых» машинок осталось пять, причём три из них — в бухгалтерии. Стоило бы связаться с Ланге и затребовать экспертизу шрифта со списком возможных «подозреваемых» с точностью до модели (вряд ли такую задачу ставили перед специалистами), дождаться её результатов и сильно сократить перечень. Но для этого требовалось выйти за территорию и подождать до завтра, что Дрянин непременно сделает позже, а бухгалтерия — по дороге, совсем рядом, в этом же коридоре.

Так что первым делом Сеф завернул в царство цифр, где в итоге махом вычеркнул не три, а полтора десятка с учётом родственных моделей. Не сразу, конечно, пришлось повозиться. Единственная рабочая и используемая машинка нашлась у Ираиды Александровны, и она даже нехотя отдала набранный на ней черновик. Тут не требовалось обладать памятью Ивашова и подключать лабораторию: невооружённым глазом было видно, что шрифт разительно отличался. И начертание букв, и разрежение, и шаг между строчками. При этом модель оказалась достаточно популярна и помогла отсеять солидную часть списка.

Ещё один аппарат стоял в чехле на полке и за давностью лет пересох, так что клавишами клацал бойко, но пример строчки получить не удалось. Осмотрев машинку, Сеф склонился к тому, что она тоже не похожа на нужную, но на глаз, по профилю литер, утверждать это с уверенностью было трудно, поэтому образец оказался под знаком вопроса.

А вот третью пришлось поискать, и тут вскоре с азартом подключилась вся бухгалтерия, изначально ворчавшая на пришельца за его явление под конец рабочего дня с глупыми вопросами. Они это восприняли как личный вызов их организованности: как же так, по документам есть, а физически — отсутствует?

Нашли нескоро и в неожиданном месте: на красивом деревянном кофре стоял один из раскидистых комнатных цветов. Смущённая кикимора убрала питомца, позволив Дрянину вытащить аппарат, но по совести — именно там ему и было самое место. Машинка оказалась очень древней и совершенно развалившейся, некоторые клавиши потерялись, а рычажки лежали россыпью. Сеф взял несколько, а бухгалтеры хоть и удивились, но возражать не стали. Когда он уходил, коллектив активно обсуждал вопрос «зачем нам этот хлам» и прикидывал, как бы его списать, чтобы быстро и с выгодой для отдела.

Пучок литер к рукописи тоже не подошёл, совсем другой шрифт, и старушку Дрянин вычеркнул из списка вместе с несколькими товарками той же модели.

Он прогулялся к целителям, где познакомился с четвёртой машинкой, а пятую даже искать не стал — они с четвёртой были близнецами. Потом всё же вышел на мост и набрал Ланге, и на этом полезная деятельность на сегодня оказалась закончена. В списке оставался ещё десяток аппаратов, числившихся за их факультетом. Все списанные, почти все — одной модели, так что сильно сузить круг поисков это не могло, но… хоть что-то. Дальше надо будет копаться в архивах и искать образцы, чтобы идентифицировать аппарат уже индивидуально, по личным дефектам, и расспрашивать старожилов, но всё это — точно не сегодня.

Он в своей комнате успел снять рубашку, галстук и взяться за артефакт личины, когда в дверь постучали. Кто пришёл — он почуял сразу и испытал соблазн сделать вид, что его нет дома: на разговоры и встречу настроения не было. Только-только сумел хоть немного отвлечься — и нате…

Но всё равно открыл.

— Что тебе надо? — невежливо встретил он на пороге Еву и едва сдержался от раздражённой гримасы.

— Я по делу. Честно. Можно войду? — напряжённо проговорила Калинина.

Серафим мгновение поколебался, но отступил в сторону, молча пропуская гостью внутрь.

— По какому делу? — спросил, вежливо кивнув на стул у стола. Сам опустился на край постели, стараясь сохранить дистанцию: слишком сильно вскипало всё внутри от её присутствия, и не хотелось даже разбираться, какие именно это были эмоции. Так что держаться подальше и сохранять равнодушное спокойствие — оптимальный вариант.

— Я почти уверена, что убийца — Стоцкий. Так, нет, подожди, я не с того начала, — встряхнулась она и принялась рассказывать более обстоятельно.

Она вспомнила Якова, он бывал в их доме. Личным учеником отца не считался, но иногда приезжал — то ли посоветоваться, то ли что-то ещё, Ева при их разговорах не присутствовала. Он не принимал непосредственного участия ни в каких экспериментах, иначе она бы запомнила его гораздо лучше и описала следователю, а так — к профессору постоянно кто-то заходил. Бывшие студенты, коллеги, знакомые, чародеи других специальностей — у него был широкий круг интересов. Градин полагал, что самые большие перспективы лежат в области смешения разных даров, именно этим вопросом он занимался изначально, до того как тронулся умом на попытках достать человека с Той Стороны, и даже после этого не забросил.

Ева, конечно, не узнала Стоцкого. Отец почему-то называл его Сержем, и это не позволило опознать по имени: Яков — не настолько распространённое, чтобы его забыть. Да она и не вспомнила бы ни за что, он действительно радикально изменился с тех пор, если бы не приметный жест и вот эта нелюбовь к цитрусам. Профессор часто звал своих гостей за стол, Ева любила эти посиделки, охотно помогала и готовила что-то вкусненькое. Отказ гостя от её любимого фирменного пирога показался почти оскорбительным, и смущённому гостю пришлось объясняться.

Но самое главное, Стоцкий был у отца буквально за пару дней до ареста. Опять же, не он один, людей приходило много, но…

— Имеешь в виду, он мог взять какие-то разработки? И попытаться довести до конца?

— Да. Я тогда не видела, как он уходил, поэтому не могу поручиться, что не взял бумаги. А во время следствия таких случайных знакомых особо не трогали, среди них был весь цвет науки, поэтому сосредоточились на тех, кто принимал участие в доказанных преступлениях.

— При этом он один из главных подозреваемых, — подытожил Сеф. — Имел возможность, знания, свой в университете. Студенты доверяют, он один из самых любимых преподавателей на кафедре, причём к нему неплохо относятся и на других факультетах… И теперь есть чем его прижать. Хорошо.

Он поднялся, и Ева сразу вскочила со стула.

— Я пойду с тобой, — решительно заявила она и поспешила пояснить в ответ на выразительный взгляд: — Я мало изменилась за последние годы, если не считать цвета волос, так что он меня точно узнал. И если я приду с тобой, это будет служить дополнительным аргументом. А ещё он потусторонник, и я лучше могу предсказать, что он способен выкинуть.

Она прекрасно понимала, что эти причины весьма шатки и сомнительны, и, если Серафим начнёт возражать, оспорить их окажется нетрудно. Не говоря о том, что он мог отказаться без объяснения причин.

— Пойдём, — неожиданно согласился Сеф, и Ева едва сдержала вздох облегчения.

План работал. Пусть нехотя, но Дрянин разговаривал с ней, не гнал, не ругался. А там, может, представится случай окончательно всё исправить.

Глава восьмая. Убийца и последствия ритуалов

Брать Стоцкого решили неожиданно, сразу и в городе. Сегодня в столовой он обмолвился, что планировал вечером прогулку в компании своей возлюбленной: посещение концерта, ресторан — в общем, классический романтический вечер. К тому же в городе у Серафима имелось куда больше возможностей и местная полиция, которая тоже обязана была оказывать содействие.

Правда, подумав, прибегать к её помощи Дрянин не стал: не мог до конца доверять. Патрульные тут в большинстве своём выпускники ГГОУ, вполне могли сглупить и выдать любимому учителю интерес приезжего. А полиция… Чёрт знает, можно на них рассчитывать или нет! Тем более он надеялся справиться собственными силами: на его стороне внезапность и опыт, а Стоцкий — скорее учёный, чем боец. В конце концов, пистолетную пулю никакие чары не остановят, а оружием Серафим владел отлично и не стеснялся пускать в ход.

Были ещё, конечно, люди Ланге, на всякий случай приехавшие в Орлицын и ожидающие команды, но нынешний повод Сеф не посчитал достаточным, чтобы поднимать их и переходить к активной фазе. Однако по дороге всё равно отзвонился Максу и кратко объяснил, что делает и что планирует, и тот не стал настаивать на дополнительной поддержке.

Ева всю дорогу шла рядом, тревожно косясь, но, к счастью, не решаясь заговорить. А сам Дрянин гадал, зачем всё-таки потащил её с собой, но сейчас предпочитал об этом не задумываться. Взял и взял, главное, не мешает. Даже после случившегося в старой церкви не получалось считать её причастной к происходящему в университете.

После случившегося особенно: да, она лицемерная дрянь, но убить не попыталась, даже имея такую возможность и понимая последствия излишнего гуманизма.

В концертном зале всё прошло просто и буднично. Мероприятие ещё не началось, и Дрянину оказалось достаточно подойти к первому попавшемуся из местных сотрудников, показать удостоверение и сказать несколько слов. Уже через пять минут, ещё до второго звонка, ему выделили небольшой кабинет, кажется принадлежавший бухгалтеру, и ещё через пять — привели туда Стоцкого, бесхитростно попросив его обратиться к администрации.

Как раз хватило времени подвинуть стулья и подготовиться. Самому сесть за стол, Еву приткнуть сбоку: не рядом с подозреваемым на случай, если тот начнёт глупить, и слева от себя, в поле зрения, чтобы не смогла быстро дотянуться до оружия — если она решит вмешаться.

— Серафим? — изумился Яков, зайдя в кабинет. — Ева, и ты?.. Что-то случилось в университете?

— Сидеть! И без резких движений, — спокойно велел Дрянин, двинув дулом пистолета.

— Я не понимаю… — растерянно пробормотал Стоцкий, подняв руки и испуганно уставившись на оружие. — Что это всё значит⁈ Я полицию…

— Сидеть. Я сам справляюсь, обойдусь без полицейской поддержки.

Не сводя глаз с дула, Яков дрожащей рукой нашарил спинку стула, сел.

Или он отлично играл, или не чувствовал за собой вины, или и правда не совершил ничего противозаконного.

— Ты нашёл этот ритуал в лабораторных дневниках или сам придумал? — после короткой паузы, дав «объекту» как следует промариноваться и занервничать, ровно спросил Сеф.

— К-какой ритуал? В каких дневниках⁈ — изумился тот.

Но взгляд на мгновение непроизвольно метнулся к Еве.

— Дневниках профессора Градина, которые взял у него незадолго до ареста, — уверенно пояснил Серафим. — Решил продолжить эксперименты любимого учителя, так? Спрятать несколько жертв среди других пропавших без вести студентов — хорошая идея. Могли и не заметить.

— Послушайте! — взвился Стоцкий. — Какие жертвы⁈ Какие ритуалы⁈ Я теоретик! Да, я обсчитываю разные ритуалы, но это исключительно научный интерес! Всегда был! Я никогда ни в чём таком не участвовал!

— И почему я должен верить?

— У нас презумпция невиновности! Почему я должен оправдываться⁈

— Потому что я могу прострелить тебе руку. Или ногу. Или голову, — тем же ровным тоном продолжил Серафим, выразительно поигрывая пистолетом. — У меня есть на это полномочия.

Стоцкий явно отчаянно боялся, особенно — оружия в руках Дрянина, и глупо было этим не воспользоваться и не нажать сильнее. А в искренности угроз подозреваемый не усомнился ни на мгновение: явно вспомнил прошлые слова про государственную тайну, да и само появление странного адмирала в ГГОУ.

— Но я никого не убивал! Послушайте… Да, некоторые записи профессора остались у меня, я готов их передать, но я клянусь, что никогда не связывался с человеческими жертвами!

Он продолжал оправдываться, призывал Еву в свидетели, а Серафим молча исподлобья наблюдал и… верил. Озвучивать этот вывод, конечно, не спешил, продолжая давить, но чем дальше, тем более сомнительной выглядела виновность этого человека.

Чтобы хладнокровно убить кого-то в ритуальном круге, нужна твёрдость и решимость. Такая была у Евы, потому Серафиму так сложно было поверить в её непричастность к делам отца и проблемам здесь, а вот в Стоцком её не ощущалось. Слишком правдоподобно он паниковал и трясся.

С другой стороны, хватило же Якову силы воли сбросить вес и привести себя в приличный вид, а это тоже очень непросто! И не стоило списывать со счетов пусть небольшой, но шанс, что он просто талантливо играет.

— Вы можете, наконец, объяснить, какие убийства? Какие ритуалы? В чём именно меня обвиняют⁈

— Последней из жертв была Елена Галкина, первый курс оборотного факультета, на весеннее равноденствие. Которая якобы пропала в городе или по дороге домой, но не покидала ГГОУ. Была убита во время ритуала в подземельях. Это восьмая жертва, о которой известно.

— Восьмая⁈ — охнул он. — Но… Я не представляю, как я могу доказать собственную непричастность! Я никого не убивал. Да и ритуалы на равноденствие… — он неопределённо поморщился.

— Что с ними не так? — Серафим бросил вопросительный взгляд на благоразумно притихшую на своём месте Еву.

— Последние исследования говорят, что положение звёзд, луны, солнца и прочее в том же духе не влияет на ритуалы и только усложняет конструкцию, — коротко пояснила Ева. — Но это пока теория, признанная лишь частью научного сообщества.

— Потому что научное сообщество — ретрограды! — высказался Стоцкий, нервно поправил очки и потёр скулу. — Мои расчёты убедительно свидетельствуют, что… — проговорил он, но под тяжёлым взглядом Серафима запнулся и смешался, сдёрнул очки и принялся торопливо их протирать, опустив взгляд.

— Ретрограды, значит, — задумчиво протянул Серафим и через мгновение достал из кармана пиджака сложенную пополам стопку листов, собранных скрепкой. — Об этом что-нибудь знаешь?

Яков надел обратно многострадальные очки. Сунул в карман платок, не попал, уронил его, ещё больше смутился, со второго раза поднял и всё-таки затолкал, куда собирался. Потом неуверенно протянул руку, поднял со стола листы, развернул… и его брови изумлённо выгнулись.

— Откуда у вас это? И зачем?

— Ответь на вопрос.

— Да, конечно! Это моя студенческая работа, черновик. Я потом заметил фундаментальную ошибку и не стал заканчивать, оказалось… Погодите, но какое отношение это имеет к убийствам⁈ Это простая студенческая статья, я выполнял её на третьем курсе, там не то что жертв никаких нет, она даже не по начерталке, а…

— Меня интересует машинка, на которой это было набрано.

— Зачем? — окончательно опешил Яков, но тут же опомнился, вновь зацепившись взглядом за пистолет, и, не дожидаясь повторного вопроса, поспешил ответить: — Конечно помню. Нам отдал её Медведков, а Васютин научился лихо печатать, так что он нам всем помогал переводить черновики в приличный вид, за деньги или по бартеру…

— Медведков?

— Да, он тогда как раз стал деканом факультета, ему поставили одну из первых в университете вычек… Боже, но при чём тут его машинка⁈ Машинкой там кого-то убили, что ли?..

Серафим, конечно, не ответил.

Декан факультета был номером вторым в списке подозреваемых. И что уж там, он был неприятен лично Серафиму, в отличие от Стоцкого, казавшегося неплохим человеком, поэтому видеть на скамье подсудимых Сеф бы предпочёл именно Медведкова. Но личные предпочтения ничего не решают, особенно когда нет улик, кроме весьма сомнительного дневника лабораторных исследований, который в отсутствие трупа легко можно назвать художественным вымыслом.

И всё же набранный раньше на той же машинке, принадлежавшей декану, текст, составленный не Стоцким, подкреплял подозрения.

— Как часто Медведков спускается в катакомбы?

— Понятия не имею! — искренне отозвался Яков, явно потерявший нить разговора.

— А если подумать?

— Он хорошо их знает, — нахмурился тот. — Но неужели вы хотите сказать, что он может кого-то убить? Нет, это немыслимо! Сергей Никитич великий учёный, он очень многое сделал для становления нашей науки, он…

— Не может убить даже во имя науки? — Серафим слегка склонил голову к плечу. — Кого-то ненужного. Чужого. Не из числа элиты, не из потусторонников, а с других факультетов.

— Нет, этого не может быть! — не поверил Стоцкий. — Сергей Никитич, конечно, бывает резок в суждениях, но это же только слова!

— Либо ты, либо он. Остальные варианты отсеялись,— легко соврал Сеф. Ещё несколько человек в запасе имелись, но хотелось посмотреть на реакцию.

— Не может быть, это какая-то ошибка! — Яков затряс головой. — То есть он, конечно, много времени посвятил изучению подземелий, и, если кто-то там пропадает, в первую очередь за советом идут к нему, но он давно забросил эти исследования, годы сказываются. Он очень неплохо чувствует себя для своего возраста, да и как чародей удивительно силён, обычно с годами сила уходит, но… Нет, невозможно!

— Двадцать лет назад появился слух о чудовище в подвалах крепости, которое дышало зелёным пламенем. Ты что-то слышал об этом?

— Даже немного поучаствовал, — с лёгким смущением признался Стоцкий. — Мы тогда на спор спустились в катакомбы, но я… Признаться честно, я был весьма нерасторопен, да и не то чтобы решителен, поэтому не ушёл далеко от двери. А двое моих товарищей по несчастью прошли, они и видели. Правда, сами толком не поняли, что именно, мы потом решили — морок какой-то.

— Имена товарищей.

Одного Стоцкий вспомнил, а второго — так и не сумел, это был паренёк с первого курса, и они не общались. И как ни старался — вроде бы искренне — помочь, но рассказать о том случае больше ничего не сумел. Яков вообще, по собственному признанию, не любил и старался не вспоминать студенческие годы, тем более такой неприятный опыт. Судя по всему, в те годы ему доставалось от соучеников.

Чем не мотив — озлобился, решил отомстить… Пожалуй, только тем, что объект для мести уж больно неподходящий, куда лучше подошли бы потусторонники, похожие на прежних мучителей, а не сироты или другие молодые люди со сложной судьбой.

— А Медведков считает, что звёзды и прочая астрономия влияет на ритуалы? — Вновь резко сменил тему Серафим.

— Да, он преданный и ярый сторонник старой теории. Мы не раз спорили по этому поводу, но он любые доказательства считает недостаточными. Он вообще весьма упрям, переубедить почти невозможно — всегда был, а возраст дополнительно сказывается. Ладно теории! Но он не понимает, что сейчас, когда сформировались школы основных чародейских направлений, будущее за их смешением и взаимодействием! Я и с Градиным тогда сошёлся на интересе к этому вопросу, а Сергей Никитич, увы… — тут Стоцкий запнулся, опять снял очки и, чуть щурясь, посмотрел на Серафима. — Вы всё же полагаете, это он, да? Или я.

— Или так.

— Не знаю, убедит ли это, но… Моё знакомство с профессором Градиным свидетельствует в мою пользу. — Яков явно собрался и взял себя в руки, и Дрянин решил не возвращаться к прежней тактике. — Верьте или нет, а я не знал о его экспериментах, и для меня истинное положение вещей стало таким же шоком, как и для большей части научной общественности. Он был хорошим наставником и талантливым чародеем и очень умело скрывал всё прочее. Однако его вычислили и казнили. Я не настолько самонадеян, чтобы считать себя более хитрым или везучим, нежели Градин. Я бы из одной только осторожности не пошёл на подобное преступление!

— Звучит правдоподобно, — признал Серафим. — А Медведков не так осторожен?

— Я не знаю, что сказать, — вздохнул Яков, потёр скулу, развёл руками и вновь надел очки.

Такая реакция тоже была слишком хороша для игры обыкновенного преподавателя. Понимая за собой вину, он бы ухватился за возможность свалить всё на кого-то другого, тем более такого кандидата ему предложили на блюдечке, и это выглядело бы более чем естественно. Но он продолжал отрицать.

— К слову о Градине, он же тоже учился здесь. Они ладили?

— Точно уважали друг друга и считали специалистами в своей области. Встречались на конференциях, общались… Я не обращал внимания. Да и не слишком хорошо я разбираюсь в людях, чтобы видеть все эти мелкие сигналы, на основе которых проницательные дамы метко угадывают взаимоотношения разных персон, — неуверенно улыбнулся он.

— Они вели переписку?

— Наверное. — Стоцкий пожал плечами. — Было бы странно, если бы не вели, но не думаю, что они обсуждали нечто этакое. Впрочем… — он запнулся, нахмурился, опять потёр скулу и сцепил пальцы в замок. — Всё же вспоминается один странный эпизод после… Ну, после окончания всех тех событий и скандала, когда профессора казнили.

— Эпизод чего? — подбодрил Серафим.

— Сергей Никитич обычно достаточно сдержан в проявлении эмоций. Случается, повышает голос в пылу спора, всякое бывает, но таким, как тогда, я его прежде не видел. И меня это неприятно удивило.

— Поясни, — нахмурился Сеф.

— Он был в ярости. Кричал, что… В общем, его возмущение сводилось к тому, что никто не имел права посягать на такой великолепный ум и одного из лучших учёных современности, каким был Градин. Я не решился тогда напомнить, за какие преступления осудили профессора, и так и не собрался рассказать ему о той части исследований, которая волей случая оказалась у меня в руках. Боюсь, это теперь наталкивает на нехорошие мысли, да? И всё равно не могу поверить. Чтобы Медведков, опытный наставник…

— Который развёл у себя на вверенной территории грубую сегрегацию по признаку обладания определённым даром и готов был, в числе прочего, закрыть глаза на преступление своих студентов, направленное против обладателей другого дара, — напомнил Сеф. — На основании того, что никто не погиб.

— О чём вы? — удивился Стоцкий. — Когда он… Погодите, неужели речь о тех двух отчисленных студентах? До меня дошёл слух, что их выгнали за серьёзное нарушение, но я не удивился, эта парочка должна была рано или поздно закончить именно так, они весьма безответственны. Но преступление! Какого рода?

— Призвали параличня и натравили на студентов целительского факультета. В порядке шутки на посвящении.

— О Господи! — вздохнул Яков и вновь принялся протирать очки. Больше ничего не сказал, но выглядел подавленным и напряжённо хмурился. Интересно, кого и по какой причине жалел?

Серафим колебался. Пусть Стоцкий лишь подтверждал его собственные подозрения и не сказал сейчас ничего нового, слова Якова всё равно подкрепляли веру в его невиновность. Но Сеф вообще не любил верить людям на слово, это очень плохо заканчивалось…

Для очистки совести он обсудил со Стоцким и оставшихся подозреваемых, но более явными они после этого не стали. Обычные люди с обычными проблемами и недостатками — ничего выдающегося. Кроме того, что один из них побаивался вида крови, но это не могло служить аргументом в его пользу до тех пор, пока не найдено ни одного трупа.

В конце концов он всё же набрал Ланге и сообщил:

— Мне надоело, вскрываемся.

— Ты уверен? — хмыкнул на той стороне Макс. — Не боишься, что убийца удерёт?

— Подозреваемых осталось двое. Стоцкий сейчас сидит передо мной и ведёт себя крайне разумно, Медведкова хочу взять сразу, не откладывая в долгий ящик. Обыски покажут, но предварительно — именно он автор тех исследований. Машинка его, проведите там стилистическую экспертизу. И найди бывшего студента, он может быть свидетелем по тому вопросу. — Сеф сообщил данные, которые сумел вспомнить Яков. — А пока собирай своих и присылай в университет, будем трясти. Они же смогут попасть внутрь?

— Ректор обещал. Я так понимаю, никаких улик у нас пока нет, только подозрения? — вздохнул Ланге. — Ладно, это было ожидаемо. Надеюсь, ты прав и обыск принесёт результат.

Макс отключился первым, а Серафим вновь обвёл взглядом подозреваемого и достал из кармана пару тяжёлых металлических браслетов — блокаторов чародейских способностей. Стоцкий их явно опознал, такие нередко показывали в кино и надевали на подозреваемых чародеев вместе с наручниками, поэтому посмотрел тоскливо, но возражать не стал. Даже как будто немного приободрился, потому что сковывать руки ему не стали. Только замешкался, отдавая Сефу свой наладонник.

— Я могу сообщить Лене, что ухожу? Она будет волноваться.

— Организуем, — не стал спорить Дрянин, но средство связи не вернул.

Проблему помогла решить всё та же работница концертного зала. Концерт уже шёл, но она, узнав номер места, сама сходила и позвала главного бухгалтера.

— Что случилось? — Стёпина с искренним беспокойством оглядела собственного слегка пришибленного спутника, мрачного Дрянина и тихую Еву.

— Леночка, нам надо вернуться в ГГОУ, кое-какие мелкие неприятности на факультете…

— Яша, ты совершенно не умеешь врать! — покачала она головой. — Серафим Демидович, что вы там напроверяли со своей… внутренней разведкой или кто вас вообще сюда прислал?

— Ваш жених подозревается в совершении ритуалов с человеческими жертвами, — спокойно пояснил Дрянин, с интересом наблюдая за её реакцией.

— Стоцкий? С жертвами⁈ Да он мухи не обидит! — возмутилась она.

— Следствие покажет.

— Я свяжусь со знакомым адвокатом… — начала она.

— Позже, — оборвал Дрянин.

— Но по закону…

— Яков Андреевич пока ведёт себя достойно, сотрудничает со следствием и оказывает содействие. Если вы начнёте вставлять палки в колёса, хуже сделаете не только расследованию, но и ему. Точно хотите попробовать? — Серафим насмешливо приподнял бровь.

— Я подам жалобу, — она недовольно поджала губы. — Это произвол, и ваши действия незаконны.

— Хоть две, — поморщился Сеф.

— И сейчас я иду с вами!

— Это всё? Тогда хватит терять время. Вперёд.

Так они и двинулись обратно в ГГОУ: впереди Стоцкий под руку со своей боевой невестой, вещавший ей нечто ласково-утешительное, следом — конвой из Серафима и шагающей рядом с ним Евы, чувствующей себя очень неловко от желания тоже взять мужчину под руку и невозможности это сделать.

Всё это время, помимо анализа новых сведений, Калинина думала об одном: как же ей повезло, что с ней во время процесса над отцом общался другой следователь. Попадись вот такой рычащий и давящий, угрожающий пистолетом, и неизвестно, чем бы всё для неё закончилось и каких дров она могла наломать от страха. С другой стороны, со Стоцким вроде бы сработало, может, не так уж неправ был Дрянин, когда с ходу взял его на мушку?

А следом появилась другая мысль, прежде почему-то не приходившая в голову. Если сейчас завершится расследование, то Серафим уедет. Совсем, навсегда, и не останется никаких шансов с ним помириться. Конечно, она это переживёт, пусть и будет мучиться и вспоминать, но всё же отчаянно не хотелось, чтобы их знакомство закончилось вот так.

— Сеф… — негромко заговорила Калинина. — Прости меня. Я не хотела, чтобы всё получилось вот так.

— Наверное. — Пусть равнодушно, пусть с недовольной гримасой, но он всё же ответил.

— Я только потом уже поняла, насколько была не права и насколько на самом деле не хочу с тобой ссориться. Мне тебя не хватает… — пробормотала совсем уж тихо.

— Хватит, — вновь поморщившись, оборвал он. — Есть дела поважнее.

Ева вздохнула и умолкла, но до конца дороги строила планы, как бы остаться с ним наедине и нормально обо всём поговорить. Спокойно. По всему выходило, самый простой способ — проверенный, который «клин клином вышибают». То есть надёжно его зафиксировать и… пытать, в некотором смысле.

Она нервно усмехнулась этим мыслям и тряхнула головой. Варианта два: либо у неё получится, либо он её всё-таки убьёт.

Возле моста через Орлицу к их компании присоединилось ещё двое достаточно молодых крепких мужчин, по виду — ровесников маски Дрянина, оборотник Михаил и Василий, обладавший даром потусторонника. Серафим обменялся с ними рукопожатиями и информацией: велел присматривать за Стоцким, его невестой и заодно Евой, а в ответ услышал, что основная следственная группа с криминалистами будет через четверть часа, но зато сразу со всем необходимым оборудованием. Планировку ГГОУ они знали, кабинет декана потустороннего факультета обещали найти самостоятельно.

На другой стороне моста их встретил молчаливый Смотритель, но возражать против проникновения на территорию новых лиц не стал. Постоял на месте, пугая своей грубой маской, но даже не шелохнулся в их сторону. Может, вообще явился сюда не по их душу, а по каким-то своим неведомым делам. Местные привычно его проигнорировали, почти местные — одарили короткими взглядами, а двое новеньких с любопытством косились всю дорогу, стараясь при этом не выпускать из поля зрения остальных.

Серафим не сомневался, что Медведкова удастся застать в его кабинете: почти всё вечернее время он проводил именно там, повадки основных подозреваемых Дрянин уже изучил. Всю лишнюю компанию, начиная с подозреваемого и заканчивая одним из бойцов, потусторонником, он оставил в ближайшей преподавательской, к изумлению пары коллег, находившихся там. От всех вопросов отмахнулся и в компании второго помощника, Михаила, двинулся «на штурм».

Хотя серьёзного сопротивления Дрянин не ждал, всё же декан разменял вторую сотню, но расслабляться не собирался, поэтому команду Мурке и Мурзику отдал ещё при входе, благо это можно было делать мысленно, и на всякий случай достал пистолет, переложив его в левую и заложив за спину: за годы жизни он неплохо научился стрелять и с неё, с пары метров точно не промахнётся.

В кабинет он шагнул первым.

— Здравствуйте, Сергей Никитич, — ровно проговорил он. — Без резких движений, пожалуйста. Вы задержаны…

Договорить он не успел, да и понял, что случилось, не сразу. Под ногами протяжно, низко ухнуло, ударило по ушам, в глаза плеснула темнота — не только в видимом спектре, зрение словно пропало целиком. Сеф без сомнений пальнул наугад: химерам пули не страшны, проверено, а оборотник находился сзади и вряд ли успел бы вылезти на линию огня.

Дезориентация длилась от силы несколько секунд, ещё пара-тройка понадобилась на восстановление всех органов чувств — и этого времени как раз хватило, чтобы на звуки выстрелов успел примчаться не только второй оперативник, но и его подопечные, и несколько преподавателей подтянулось.

— Предусмотрительная скотина…

— Готовился, тварь!

Возгласы прозвучали одновременно и одинаково зло: мужчины заметили следы рисунка на полу, который до активации был совершенно незаметен, а сейчас линии прочертились бледно-зелёным светом и лёгким тёмным налётом, похожим на сажу.

А хозяин кабинета между тем исчез бесследно, притом мимо пришельцев он пройти не мог — те перегораживали дверь.

— Что у вас случилось? — спросил Василий.

— Эта скотина ждала гостей, — пояснил Сеф, кивнув на затухающий рисунок.

Охранные чары, которые использовал Медведков, не были новостью и не отличались сложностью, обычно их использовали против воров в сочетании с чем-то парализующим и сигналом оповещения. Широкого распространения они не получили просто потому, что требовали частой подпитки. Мизерной и нетрудной, но мало кому охота каждую неделю вызывать к себе специалиста, поэтому и пользовались ими только чародеи-домоседы, не склонные к долгим отлучкам и знакомые с основами начертательного чародейства: хотя рисунок этот был изначально создан оборотниками, использовать его при должной сноровке могли все.

— Куда он делся? — мрачно спросил Серафим в пространство.

В чудеса он не верил, чар мгновенного перемещения никто до сих пор не придумал, хотя пытались многие, да и замаскироваться от химер невозможно, а от Мурки уже пришла волна возмущения и растерянности: они потеряли след.

Разумный вариант оставался один: Медведков сбежал через запасную дверь, о существовании которой, в отличие от пришельцев, отлично знал. Может, даже ради неё выбрал этот кабинет.

— Серафим Демидович, тут наверняка есть вход в подземелья, — кстати подал голос Стоцкий, прервав озабоченные перешёптывания коллег, ничего в происходящем не понимавших.

— Есть идеи, как его найти? — уточнил Сеф.

— Я могу попробовать, есть проверенные методики, только без… Ну, вы понимаете, — слегка смутился он и про браслеты вслух не сказал, явно опасаясь лишних слухов.

Потусторонник от Ланге в ответ на вопросительный взгляд Дрянина развёл руками, он таких не знал — учился не здесь, в столице, Ева тоже выглядела озадаченной и не понимала, о чём говорил коллега.

Колебался Дрянин недолго.

— Бегом за подкреплением, тащи их сразу сюда, — велел он Василию, тот кивнул и сорвался с места. — Проходи, — кивнул Якову. — Посторонним разойтись. Или кто-то хочет признаться в соучастии?

Никто не понял, в соучастии в чём они должны сознаться, но испытывать судьбу случайные свидетели не стали и быстро ушли, остались только заинтересованные лица. Сеф снял со Стоцкого браслеты.

— Елена Марковна, вам тоже следует заняться своими делами.

Стёпина неодобрительно поджала губы, но спорить не стала — понимала, что она здесь ничем не поможет, а вот создать толпу на ровном месте и помешаться — запросто. Она без слов легко поцеловала своего жениха в уголок губ, на несколько мгновений сжала его ладони. Получив в ответ неуверенную ободряющую улыбку, вздохнула и всё-таки вышла.

А Серафим проговорил, неожиданно для самого себя решив поддержать Стоцкого:

— Медведков считай подписал признательные показания.

— А вдруг я его сообщник и это всё такой план? — пробормотал тот, но наткнулся на выразительный взгляд Дрянина и поспешил заверить: — Я пошутил! Ничего такого!

— Как ты собираешься искать дверь? — переключился на деловой лад адмирал.

— Постучусь, — с лёгкой улыбкой сказал Яков, разминая пальцы, и пояснил: — Есть такая простая практика для школьников с едва пробудившимся даром, стук называется. Она позволяет научиться чувствовать Ту Сторону, места, где грань тоньше. Здесь давно заметили, что на этот стук все проходы в подземелья отзываются… специфически.

— Как именно? — полюбопытствовала Ева, которая, конечно, поняла, о каких чарах речь.

— Стучат в ответ, — серьёзно ответил Стоцкий.

— Это как? — изумилась она.

— Поначалу очень страшно, — улыбнулся он. — Особенно если делать это ночью.

Не то чтобы чары действительно сильно походили на стук, изначально они назывались иначе, но народное название прижилось и быстро вытеснило остальные варианты. Слабая волна почти не оформленной силы, расходящаяся кольцом. Неодарённые и чародеи других направлений не ощущали её вовсе, как и отклика, зато другие потусторонники воспринимали точно так же, как инициатор. Это было труднообъяснимое чувство, которое во внутреннем восприятии действительно походило на простукивание стены и обнаружение в ней полостей. Где-то Та Сторона была дальше и окружающий мир казался однородным, где-то ощущались более тонкие, «полые» участки, а где-то — было плотно и упруго, на грани обрыва, словно натянутая кожа барабана.

От торопливого звонкого стука, будто где-то рядом засел дятел, вздрогнули все.

— Да ладно… Серьёзно? — растерянно пробормотала Ева.

— Впечатляет, да? — мальчишески улыбнулся Стоцкий, но тут же взял себя в руки, подошёл к той стене, в которой почувствовал оклик — сбоку от стола, пустил ещё одну волну.

Отозвался определённо один из простенков между шкафами, Яков даже сумел примерно указать полуметровую ширину проёма, вот только как эта дверь открывалась — чары подсказать не могли. Зная, где искать, удалось быстро высмотреть между стыками камней места, где находились скрытые петли. Простейшие варианты вроде нажать или потянуть не сработали, здесь явно имелся какой-то замок. Но не ломать же стену, чёрт знает, насколько она крепкая и толстая!

— На что спорим, дверь открывается книгой? — насмешливо предположил Михаил, внимательно разглядывая шкаф слева. Сеф подошёл к правому, окинул его сомневающимся взглядом.

— Долго, — возразил он и обернулся к столу, к которому подошла, на всякий случай сцепив руки за спиной, любопытствующая Ева. — Искать нужную книгу слишком долго, даже если знаешь, где именно она стоит. Не отрабатывал же он это движение до автоматизма!

— Какая-нибудь из крайних? — предположил оперативник.

— А тут, кажется, кровь, — с сомнением протянула Ева, и мужчины, включая Стоцкого, тут же шагнули к ней. — Ты его зацепил…

— Поцарапал, — недовольно поморщился Дрянин, разглядывая свежие капли на разложенных бумагах. — Но удачно. — Он удовлетворённо указал на следы окровавленных пальцев на краю стола. Присел на корточки, рассматривая столешницу.

Всё оказалось не так мудрёно, как предполагал оперативник. И это логично, кому городить тут особо сложные и страшно потайные системы? Проход-то остался от прошлых поколений, а вот дверь с хитрым замком — явно более современное изобретение.

Всего лишь небольшой рычажок переключателя, закреплённый под столешницей. В глаза не бросается, но при тщательном обыске не пропустишь. Правда, обыск этот — дело небыстрое, и им повезло, что раненый Медведков сначала рефлекторно схватился за пострадавшее место, а потом той же рукой — за «ключ».

Сеф надавил на рычаг, и часть стены с тихим шорохом провалилась внутрь, повернувшись на замеченных ранее петлях.

Появившаяся по команде Мурка заставила дёрнуться и отшатнуться не только Стоцкого, но даже оперативник ругнулся — не то восхищённо, не то возмущённо. Далеко забегать химера не стала, да и не могла сильно удаляться от хозяина, особенно без прямой видимости, но уверенно сообщила, что ничего опасного или странного за дверью нет.

— Идём попробуем его задержать, — глянув в тёмный проём, решил Дрянин. — Фонарик есть?

Михаил спорить не стал, только кивнул и достал из кармана небольшой фонарик — вариант спуска в подвалы тоже рассматривался.

— Может, не стоит? — всё же не сдержался Стоцкий, глядя на них с опасением. — Медведков хорошо знает подземелья, и там правда опасно…

— Ты знаешь все ходы, ведущие за территорию крепости? Вот именно, — поморщился Сеф.

Ему тоже не нравилась эта идея, она дурно пахла и грозила неприятностями: нет ничего хуже, чем малыми силами действовать на территории противника без подготовки. Но задержать декана следовало, хотя бы до прибытия подкрепления. Михаил шагнул в проём первым, на некоторое время замешкался на пороге в поисках ловушек и только после этого скрылся в темноте, сделав знак, что всё чисто. Серафим молча двинулся следом.

— Это была плохая идея! — выдохнул Яков, когда они с Евой остались вдвоём.

Калинина задумчиво присела за рабочий стол декана, раздражённо теребя браслет-пропуск, который остался у неё один после снятия артефакта, её коллега — устроился напротив. Оба не знали, что дальше делать, и терзались тяжёлыми предчувствиями. Да и странно было обойтись без них в нынешней ситуации.

— Можно подумать, он кого-то послушает! — поморщилась Ева. — Извини, что я про тебя рассказала. Не хотелось верить в твою виновность, но ты был слишком подозрителен.

— Ты правильно сделала, — после нескольких секунд молчания ответил Стоцкий. — Если у нас под носом действительно убивали студентов… Я до сих пор не могу поверить! Медведков сложный человек, но такое… Беда у меня с авторитетами! — нервно усмехнулся он.

— Да уж, не повезло, — отозвалась Ева. — Сначала Градин, теперь вот…

— Мне иногда кажется, что это Та Сторона влияет на тех, кто долго и много с ней общается, — рассеянно заметил он.

— Глупости! — Калинина недовольно скривилась. — На них повлияло чувство собственной исключительности и уверенность, что цель оправдывает средства. Такое не только с потусторонниками случается.

— Да, ты права… Хотя тебе, наверное, тяжелей? — спросил он осторожно. — Отец, муж…

— Не знаю. Для меня отец умер вместе с матерью, а Антон… Гореть ему в аду.

— Ева, я хотел сказать и всё не решался, — через некоторое время опять нарушил тишину Стоцкий. — То есть я думал, что часть работ, которые дал мне профессор, наверное, стоило бы отдать тебе. Всё же по закону они твои…

— По закону они должны отправиться вслед за создателями! — Ева раздражённо тряхнула головой.

— Нет, там нет ничего такого, — заверил Яков. — Можешь не верить, но я правда не знал о тех его экспериментах, которые… В общем, незаконных. У меня в основном работы его и двух его учеников, включая твоего мужа, связанные с безобидными исследованиями природы Той Стороны. Феномен контактёров и их постоянной связи с отдельными персоналиями на Той Стороне, возможность перемещения через грань. Практики очень мало, по большей части теория. Я теперь занимаюсь совсем другим, но там могут быть рациональные зёрна, обидно, если они сгинут.

— Думаю, те, кто стоит за Дряниным, найдут им лучшее применение. Я вообще не занимаюсь исследованиями, это не моё.

— Но ты же вроде бы говорила… — удивился он.

— Я пытаюсь решить одну личную… Стоп! Погоди. У тебя есть лабораторные дневники Ямнова⁈ — наконец сообразила она и подалась вперёд. — А там нет ничего про создание связи между живыми людьми? Что-то из разряда доказательств загробной природы Той Стороны?

— Вроде было, — нахмурился Яков. — Меня это никогда не интересовало, но что-то такое точно попадалось, я ещё удивился, с чего бы… А зачем тебе этот ритуал?

— Потому что Ямнов провёл его надо мной, и связь появилась, — скривилась Ева. На мгновение кольнуло сомнение, стоит ли доверять Стоцкому, но она предпочла приструнить свою подозрительность. Глупо не воспользоваться помощью специалиста, если они оказались вместе замешаны в ещё более мутной истории. — Чёрт знает, как всё это работает, я так и не смогла разобраться, но Та Сторона тянет из меня силы, а я — тяну из окружающих.

Краткое объяснение заняло немного времени, а у Якова от любопытства заблестели глаза, даже нынешние нервные обстоятельства как будто потускнели и отступили на второй план.

— Подумать только! — подытожил он. — Но я догадываюсь, как можно обнаружить эту связь и какова её суть. И если я прав, ты подошла к решению проблемы не с той стороны.

— Объясни, — подобралась Ева.

Если о природе Той Стороны и её сущности споры не утихали, то в структуре грани виделось гораздо меньше противоречий. Она переменчива в пространстве и гораздо меньше — во времени, и большинство исследователей представляли её чем-то вроде неоднородной вязкой плёнки с отдельными дырами, через которые могло просачиваться что-то оттуда, а что именно — определялось размером и конфигурацией «дырки».

Ямнов при жизни, среди прочего, занимался исследованием типов этих прорех и их искусственным созданием, и одним из направлений его работы была разработка подвижных порталов, которые можно было бы привязать к объекту и переносить с места на место. Изначально он исследовал это для создания компактных заменителей ритуальных схем — всегда громоздких и требующих длительного времени для создания. А ещё он очень увлекался идеей бессмертия и поиском способа не отпустить кого-то на Ту Сторону, а не только вернуть, как профессор. То ли просто так, то ли подозревал, что когда-нибудь их с Градиным эксперименты плохо закончатся.

Почти всё это Ева знала, а вот вывод Стоцкого оказался неожиданным. По его теории, никакой связи с загробным миром и покойным мужем не возникло, а появилась подвижная неоднородность, привязанная к Калининой. И силу из Евы тянула не Та Сторона, а необходимость таскать эту дыру с собой и постоянно тревожить грань, на что, естественно, требовалась энергия.

— Я не очень внимательно изучил тот ритуал, надо будет посмотреть, но это очень похоже на правду, — подытожил Яков.

— Похоже, — согласилась Ева, пытаясь сообразить, а что она, в таком случае, сделала с собой и с этой связью, проведя злополучный ритуал с Сефом? — Это похоже на Ямнова. Он любил простые решения. Только слишком верил в теорию профессора о том, что на Той Стороне можно отыскать души умерших.

— А ты не разделяешь этой теории?

— Я думаю, если что-то прошло через грань, оно уже слишком сильно изменилось и не может вернуться обратно в исходном виде. Даже если души действительно уходят туда… Да где же это подкрепление! — тяжело вздохнула она, перескочив на то, что сейчас волновало гораздо сильнее, чем собственная судьба. Беспокойство только крепло с каждой минутой, пока Серафим пропадал в подземельях. — Ты же бывал там, на что похожи эти подвалы?

— Сложно сказать, они очень разные, — протянул Яков. — У меня такое ощущение, что входы в них постоянные, может быть какие-то куски коридоров, а всё остальное — своё для каждого, причём ещё и разное в каждый момент времени.

— Но Медведков же как-то там ориентируется!

— Наверное, если понять принцип, это возможно. Мне сейчас кажется, он действительно его в какой-то момент понял — и не стал публиковать окончательный итог работ, чтобы ни с кем не делиться. Я вспоминаю, у него же достаточно много работ, но нет ни одной системной, итоговой, а для такого учёного с таким опытом это странно, он всегда подводил итоги. Жаль, я давно забросил эту тему…

— Почему?

— Понял, что мне неинтересно.

— Вот так просто?

— Не совсем. Я понял, что мне интересны не подземелья и их суть как таковые, а победа над собственным страхом. Я совсем не храбрец, и каждый спуск туда, даже недалеко, каждое прикосновение к ним — это было отдельное испытание, проверка себя на прочность. Это не очень хорошая почва для исследований. Тем более, как только я это понял, всякий интерес пропал. А жаль. Может, следи я внимательнее за последними работами Медведкова по теме, сейчас это помогло бы…

— Нельзя уследить за всем, — философски пробормотала Ева, хотя ей тоже было жаль, и вскинулась на движение в дверном проёме. Только это оказалась не ожидаемая подмога, а нечто новое.

В кабинет без спешки, привычно прихрамывая, шагнул Смотритель, молча подошёл к открытой двери в катакомбы и замер возле неё, словно прислушиваясь к чему-то, а следом за ним шагнул прыщавый историк, которого Ева встречала в библиотеке, и замер посреди кабинета, одной рукой прижимая к себе неряшливую стопку журналов и книг, а в другой — сжимая какой-то исчерканный листок.

— Где Д-дрянин? — выпалил он требовательно, обведя взглядом присутствующих.

— А вам какое дело? — нахмурилась Ева.

— В п-подземелья ушёл? — и без неё сообразил парень, заметив проход, возле которого остановился Смотритель, и тихо ругнулся себе под нос. — Не усп-пел немного…

— А вы… Погодите, вы один из тех, кто ему тут помогал? — дошло до Евы. — Не успели что? Вы поняли, как всё это работает⁈

— Это оказалось довольно п-просто, — пожал он плечами, шлёпнул на стол свою стопку и сверху — помятый черновик. — С учётом п-проведённых Медведковым оп-пытов, конечно…

— Но почему никому не пришло в голову систематизировать это раньше? — Калинина вопросительно посмотрела на коллегу.

— Из-за Медведкова, полагаю, — со смесью смущения, неприязни и чувства вины ответил Яков. — Он имел большое влияние здесь, мимо его внимания не проходила ни одна статья. И он умел убеждать, отвлекать. Новую тему, более интересную, чем подземелья, мне подбросил именно он. Не думаю, что случайно. И с Верховцевым, который упрямо их исследовал, у него был серьёзный конфликт. Нет, ничего такого, он не умер! — поспешил заверить он. — Просто ушёл в другое место.

— Мне с каждой минутой всё больше не нравится то, что мы можем найти в подвалах, — напряжённо проговорила Ева. — Если охочий до власти, падкий на лесть и жаждущий немеркнущей славы человек почему-то отказывается обнародовать важное и необычное открытие, вряд ли он делает это просто так. Чем он там занимался? И как вы умудрялись это не замечать⁈

— Мне теперь и самому это странно, — вздохнул Яков. — Не хотели видеть, наверное… Невыносимо об этом думать. И я не представляю, как можно это искупить!

— Да уж, — нервно усмехнулась Ева, находившаяся в похожей ситуации, и обратилась к незнакомцу, который за это время успел устроиться на одном из стульев. — Расскажи, что удалось найти? Вдруг мы сумеем помочь?

Почти никто из специалистов, так или иначе исследовавших местные подвалы, не сомневался, что они связаны с природой Котла и Той Стороной. Некоторые уверяли, что они и есть — собственно сам Котёл и выход на Ту Сторону, основываясь на старых легендах, приписывающих всевозможным пещерам и подземным ходам особую зачарованную природу. Другие — что после Волны там настолько искорёжена ткань грани, что всё пространство представляет собой одну большую дыру, которая прихотливо искажает подземелья. Этими двумя вариантами фантазии исследователей не ограничивались, но остальные или были слишком странными и сомнительными, или представляли собой модификации первых двух.

Медведков, который поначалу тоже интересовался природой и причинами, в конце концов сосредоточился на практике использования и пытался найти способ управлять этим местом, добиться повторяемости от непредсказуемого и на первый взгляд бессистемного явления.

Как и у Стоцкого, по публикациям декана у Ивашова сложилось впечатление, что цели своей тот добился, но никому не стал о ней рассказывать, и более мотивированный историк решил попытаться вывести закономерность, имея пусть не всю информацию, но большую её часть.

Начал Медведков, как и большинство исследователей, с научных методов, но не особенно в них преуспел. А вот в самых последних из работ, которые вышли в свет больше двадцати лет назад и явно не снискали популярности, потому что были это заметки в местном университетском журнале, декан попытался зайти с другой стороны. Рассуждения были своеобразны, но подкупающе просты: он отталкивался от темы народных сказок. Коль уж переродцы и любые чары, при всех открытых в последние годы особенностях, имеют свои корни именно там, в преданиях, то логично и следы остального искать именно там.

Так, Медведков экспериментально доказал, что по дороге нельзя оглядываться и тем более возвращаться: стоило отвернуться, и путь впереди менялся. Иногда везло найти дорогу назад именно там, где оставил, но это работало только на небольших расстояниях или случайно, в порядке везения.

Вспомнил он и железный посох, железные башмаки и железный хлеб, которые в некоторых сказках тратили герои на пути к цели, и тоже сделал практический вывод: железные набойки на обуви и железный прут в руке существенно стабилизировали дорогу, и именно наличие железа, по его теории, позволяло плутающим студентам выбираться наружу гораздо быстрее: у одного пуговицы, у другого — набойки, у третьего — часы. Посвящённые этому исследованию статьи были наиболее научными, с расчётами и теориями возможного влияния железа и других металлов на границу с Той Стороной.

Было и рассуждение о силе желания того, кто ищет, и о правильном настрое. А главное, о том, что названной вслух цели достичь гораздо легче, чем той, к которой человек стремился молча. А если не было никакой цели, то и вывести могло в самое неожиданное место.

Заманчивой Медведков посчитал идею с наливным яблочком на золотой тарелочке с голубой каёмочкой, но пара статей на эту тему была очень мутной и почти бессодержательной: похоже, добиться результатов не вышло.

Подсказка, с точки зрения Ивашова, нашлась во второй из этих статей в конце, где упоминался волшебный клубок. Логически следующей за этим работы о путеводной нити и её сущности потусторонник не написал.

— Ты хочешь сказать, что нам нужно взять клубок ниток и пойти за ним? — подытожила короткий рассказ Ева, чувствуя себя очень нелепо. — И прихватить с собой кусок арматуры для надёжности?

Да, конечно, переродцы похожи на героев старых сказок, но… Не настолько же буквально их надо воспринимать!

— Ут-трировано, но как-то т-так, — кивнул Ивашов. — Человек пыт-тается быть рациональным, а чародейство — нет.

— Не нитки, — вдруг проговорил Стоцкий, сорвался с места и принялся лихорадочно шарить по шкафам и ящикам стола, так что Ева даже отпрянула вместе со стулом, чтобы коллега её не затоптал. — Не нитки!

— Ты бы не хватал так шкафы перед обыском, — осторожно заметила она, наблюдая за суетой и не пытаясь ей помешать. И бесполезно, и любопытно, с чего он вдруг так подорвался.

— Должны же у него тут быть… сейчас… А я удивлялся ещё! — бормотал он, продолжая грохотать мебелью и явно не слыша ни слова.

Ивашов тоже наблюдал, не пытаясь вмешаться, и выглядел очень заинтересованным.

— Вот! — восторжествовал Яков, вытащил с одной из полок припорошённую пылью старую картонную коробку, с которой успел содрать крышку, и шмякнул её на стол. — Не нитки. Медная проволока! Я же помню, там были сравнительные характеристики металлов, я же тоже читал эти статьи!

Стоцкий за время рассказа историка вспомнил две странные детали, касавшихся декана, которые в новом свете обретали неожиданный смысл. Медведков всегда выбирал обувь с металлическими набойками. Шутил, посмеивался над этой привычкой сам, но утверждал, что ему так удобнее. А ещё носил странный предмет на цепочке, который выглядел, как тугой клубок медной проволоки с грецкий орех размером. Тоже шутил, говорил, его личный суеверный амулет на удачу.

Яков логично рассудил, что, будучи увлечённым учёным, Медведков не прекратит эксперименты, добившись какого-то результата, а поставит себе новую цель, чтобы изучить явление до конца. Имея же вход в подземелья в собственном кабинете и чувствуя себя здесь хозяином — и в кабинете, и, может быть, даже во всём ГГОУ, — вряд ли станет таскать материалы куда-то ещё.

Так и вышло. В коробке нашлись, судя по всему, образцы. Мотки проволоки и ниток, большая медная тарелка, начищенная до блеска, но с мелкими царапинами — следами прошлых надписей. Несколько металлических спиц, пучок больших иголок — несколько обычных, а пара из непонятного светлого материала — не то пластика, не то кости.

Стоцкий, выставив коробку, тем и ограничился, трогать вещи в ней предусмотрительно не стал. Да и остальные прикоснуться не решались.

— Интересно, какой из них эффективнее? — пробормотала Ева. Внутри свербило тревожное ощущение, что она безнадёжно опаздывает, промедление смерти подобно, и бороться с этим было очень трудно. — И где это чёртово подкрепление⁈ Мне кажется, Сеф может его не дождаться…

Она уже потянулась к ближайшему мотку, когда её руку перехватил Ивашов.

— Не т-так, — качнул он головой, задумчиво хмурясь. — Т-так не получится. В сказках это работ-тает иначе!

— Но мы-то не в сказке! — возмущённо всплеснула руками Ева, заодно высвобождая кисть, но послушалась невзрачного парня. Наверное, потому, что в глубине души тоже понимала: что-то не так. Слишком просто. — А как? Откуда в сказках эти клубки берутся? Какие-то волшебные помощники, наследство от покойной матушки…

— Поп-проси у н-него, — вдруг предложил Ивашов и кивнул на Смотрителя, всё так же статуей стоящего у открытого провала. Он молчал и не шевелился, и остальные про него попросту забыли.

— Что?.. Почему у него? — опешила Ева.

— В ск-казках п-путь т-туда-не-знаю-куда н-на… н-на… указывает Баба-Яга, — от сильного волнения больше заикаясь, заговорил он. — П-приврат-тник. П-пров… проводник.

— Ты серьёзно хочешь сказать, что Смотритель… — потрясённо пробормотал Стоцкий и нервно рассмеялся, а Ева, мгновение поколебавшись, решительно шагнула к фигуре в плаще.

Ей уже было плевать на то, как безумно всё это выглядит, в чём причины и каковы последствия. Надо спешить, и это главное!

— Пожалуйста, укажи дорогу. Помоги найти Серафима! — попросила, напряжённо вглядываясь в грубую деревянную маску.

В голове вертелись неуместные сейчас слова про русский дух, про баньку и печку, путались и сливались в гудящую бессвязную мешанину. Ева не любила сказки и предания, потому что их очень любила мама, которой не стало, а все эти истории слишком сильно напоминали о ней. Калинина предпочитала черпать знания о фольклоре из исследовательских работ, из сухого и точного анализа этих сказок чужими людьми. Прочитанное и услышанное в детстве сейчас уже плохо помнилось, но как она могла не попытаться?

Несколько мгновений Смотритель неподвижно изучал её, а потом выпростал руку из складок балахона, сжимая что-то в кулаке. Ева не сразу сообразила подставить ладони лодочкой, а в следующее мгновение — едва их не отдёрнула и чудом устояла на месте, не отпрянув с криком. Слишком отчётливо ощутилась улыбка под маской, слишком чуждым на краткий миг стало стоящее перед ней существо.

Тоже странный переродец? Или оно вовсе никогда не было человеком?

И было ли оно существом?..

— Беги и не оглядывайся.

И Ева не стала спорить. Сжала в ладонях тёплый моток рыхлой, колючей серой шерсти и нырнула в тёмный проём.

Подгоняли тревога и уверенность, что её помощь необходима. Она не сомневалась, что Медведков уже знал, кто ему противостоит. Учитывая, что это было с ним не впервые и он подготовился… Только бы самоуверенность Сефа не вышла ему боком! Почему-то не вызывало сомнений, что адмирал настигнет беглеца, и бог знает, чем это закончится.

И пусть она сейчас поступала не менее самонадеянно, чем Дрянин несколько минут назад, но она знала, куда идёт, и понимала, чего можно ждать от противника, а тот наверняка не сомневался, что погоня отстанет в бесчисленных коридорах. Упрямый, самоуверенный — так о нём говорил Стоцкий.

А ещё у неё есть клубок. Обыкновенный моток некрашеной шерсти вопреки законам чародейства и физики тускло светился и весело прыгал по ступеням, круто уходящим вниз, кое-где останавливаясь подождать. И всё будет хорошо. Лишь бы успеть…

* * *

В какой момент и куда пропал Михаил, Дрянин так и не понял. Сеф быстро обогнал его, потому что идущие по следу химеры не одобряли постороннего у себя на хвосте, и дальше бежали так. Вот только что потусторонник рысил замыкающим в небольшой процессии, никаких ответвлений не было и в помине, а потом вдруг хлоп! — и Сеф остался с Муркой вдвоём.

Осталось ругнуться и продолжить преследование, потому что сейчас отвлекаться на поиски пропавшего товарища было некогда. Да и химеры отказались брать его след — чёрт знает почему! За Медведковым неслись как привязанные.

Кроме этого исчезновения, других странностей Серафим не встречал — коридоры и коридоры. Старые, каменные. Где-то сырые, и под ногами противно хлюпало, где-то — сухие, тёплые и даже почти уютные. Попадались пустые просторные подвалы неведомого уже назначения, однажды путь пролёг вдоль близкой поверхности узкого ручья, но предположить его происхождение Дрянин не мог: запаха он не чувствовал, и с равной вероятностью это могло быть каким-то отводом реки или канализацией.

Радовало то, что химер было две: они не могли долго оставаться в проявленном виде, только несколько минут, а так — сменяли друг друга, не выкладываясь подчистую, и продолжали преследование.

Впрочем, нет, имелась ещё одна странность: слишком маленькая фора Медведкова должна была исчерпаться уже давно, вряд ли он здесь бежал. Но что-то сделать с этим Серафим не мог, оставалось доверять Мурке с Мурзиком и готовиться к серьёзным проблемам. Очень серьёзным.

Досадной новостью оказалась готовность Медведкова к визиту полиции. Было бы проще, окажись он слишком самонадеянным и уверенным в собственной безнаказанности. А если он подготовил ловушку в кабинете, то почти наверняка устроил что-то и здесь, внизу. И ожидание подвоха не увеличивало скорости продвижения. Второй неприятностью стала пропажа Михаила: нет ничего глупее, чем выскакивать на подготовленного противника в одиночку. Да, были химеры, но их возможности слишком ограниченны.

Но больше всего тревожило непонимание цели. Куда именно сбежал Мевдедков? Что планировал делать дальше? Несмотря на то, что именно этого Серафим опасался и именно потому спешил сейчас в одиночестве по катакомбам, слабо верилось, что потусторонник попытается просто сбежать и затеряться — в стране или за её пределами, неважно. Но других версий попросту не было. Взорвать напоследок ГГОУ? Устроить новую Волну? Приязни Медведков не вызывал, но всё же не казался настолько безумным.

Темнота здесь, в подвалах, была абсолютной не везде. Кое-где в высоких потолках или наверху в стенах имелись слепые крошечные окна, в которые сочился тусклый свет, кое-где бледно сияли лишайники, где-то вообще непонятно откуда бралось освещение, но рисунок кладки виделся вполне отчётливо. А там, где не было и этого, выручали особенности зрения — не различать детали, но видеть стены и повороты его возможностей хватало.

О том, что впереди что-то подозрительное, первым сообщил Мурзик, опережавший Дрянина на несколько метров, а там и Сеф догнал его и остановился возле зыбкой нематериальной пелены, преградившей коридор. Это точно были какие-то чары — лёгкие, едва заметные, и, если бы не специфика зрения, Сеф бы их и не заметил. А они просто искажали и ослабляли поток тепла.

Ловушка? Сигнальные? Маскировка?

— Молодец. — Дрянин потрепал зверя по холке, разрешив тому уйти набираться сил, а сам пристально вгляделся в «раму», ограничивавшую чары, и само переплетение сил.

Разглядеть, к чему они крепились, не вышло, вот уж где не хватало Михаила с его фонариком! Но Сеф в итоге сообразил, что раньше встречал что-то похожее. Некое подобие отвода глаз и рассеивания внимания. А если посреди коридора — значит, прикрывают что-то ещё. Ловушку, не иначе.

На разведку пошла Мурка — чёрная и более осторожная, чем братец, она умела при необходимости оставаться незаметной. Получилось это и сейчас. Жаль только, с передачей деталей у обеих химер имелись проблемы, но общую картину уяснить получилось: завеса скрывала вход в достаточно большой зал и не пропускала наружу скорее свет, чем тепло. Внутри Мурка отметила несколько ярких мест — так химеры ощущали мощные чары, особенно чары потусторонников. Человек внутри был один, возился у стола в дальнем конце зала, и, несмотря на большое желание вцепиться ему в глотку, нарушать конспирацию она не стала: возле него на столе тоже лежало что-то подозрительное.

Слева и справа от яркого места, расположенного прямо перед входом, имелись узкие и как будто безопасные проходы, но там Мурка заметила нечто, подозрительно похожее на «плохие верёвки». Дрянин мысленно усмехнулся, помянув незлым тихим словом Еву. Спокойная жизнь последних лет здорово его расслабила, и сейчас он легко мог бы попасться, не увидев опасности в смирно лежащих на полу цепях.

Несколько мгновений он потратил на то, чтобы определиться с дальнейшими действиями. Глупо недооценивать опасность противника, и лучшим выбором сейчас было прикончить его, не подходя ближе. Стрелял Дрянин хорошо, и с пятнадцати метров вряд ли промахнулся бы. С законом он договорится, тем более вина Медведкова уже не вызывала сомнений, и суд вряд ли согласится на меньшее, чем казнь. Совесть? Смешно.

Любовь к порядку, вот что сдерживало сейчас Серафима от самого простого решения. Не только потому, что сейчас не военное время и судить по его законам не стоило, хотя и это тоже. Главное, должны быть раскрыты все преступления и получены исчерпывающие ответы на вопросы кто, когда, почему и зачем. И не факт, что ответы на все эти вопросы даст обыск.

Вряд ли они знают обо всех преступлениях. Чувство безнаказанности не возникает на пустом месте, и, если Медведков без зазрения совести расправлялся со студентами и ставил эксперименты на переродце, кто знает, что было между этими двумя событиями и до них? Да, это даст ему возможность какое-то время пожить, пока будет говорить, и повторить судьбу сказочной Шахерезады. Но разве это плохо?

Решившись на риск, Серафим тихо шагнул вперёд и замер, переступив невидимую черту. Сразу стало гораздо светлее, и это позволило различить следующую раму из тонких, едва заметных линий — сразу на входе в подвал. Наверняка нечто вроде сигнализации, это было разумно.

Не спеша преодолевать новое препятствие, он окинул взглядом подвал, который выглядел очень обжитым. Несколько ритуальных рисунков на полу, лабораторное оборудование, столы, шкафы с бумагами.

Бумаги преступник и жёг в большом жестяном ведре, суетясь и не глядя по сторонам — полагался на чары.

Дрянин замер, выцеливая мишень. Один выстрел в голову — и нет проблем. Жаль, нельзя себе этого позволить…

Выстрел под сводами подвала оглушительно грохнул и обрушил камнепад событий.

Медведков вскрикнул, схватившись за простреленное бедро, дёрнулся, опрокинул ведро. Хлопья пепла и искры хлынули на пол, и декан вскрикнул ещё раз, обжёгшись. Стремительно развернулся, взмахнул рукой.

Сеф скорее предвидел, чем почувствовал нечто, падающее сверху, и сделал единственное, что оставалось: прыгнул с места вперёд. Приземлившись, слегка задел край рисунка, но по инерции пролетел вперёд, ушёл в кувырок, выскользнув из ловушки, которая вхолостую сработала за спиной.

Химеры, повинуясь команде, бросились на потусторонника, но не успели: друг за другом сработала пара рисунков призыва.

Из четырёх, чёрт бы побрал этого старого параноика, рисунков.

Бесплотный туманник — один из самых неудобных противников. Не то чтобы сильный или смертельно опасный, но загнать эту тварь обратно могла только пара потусторонников или подготовленная заранее ритуальная схема. Он мог заморочить любого, кто оказался в зоне досягаемости, вызывая полную дезориентацию, и слабость у него имелась одна: небольшой радиус действия. Однако сейчас его вполне хватило, чтобы спрятать от Серафима противника и вторую тварь, на которую отвлеклись химеры.

Опытные, они управились с ленточником за минуту и без дополнительных команд — похожая на спрута тварь больно жалила, но тоже не относилась к числу серьёзных противников. Вот только этого времени Медведкову хватило, чтобы добраться до третьего круга и принести жертву — Сеф не успел увидеть, какую и откуда он её взял, потому что у него начались проблемы.

Стрешник — это всегда проблема, даже для опытных патрульных. Косматое существо в покое напоминало стожок сена, выпрямляясь — походило на двухметровую обезьяну, а в бою то, что напоминало слипшиеся космы и дало ему название, поднималось длинными шипами-лезвиями и превращало его в чертовски быстрого и очень опасного противника.

Сдаваться Сеф не собирался. Блокировать удары огромных палиц-кулаков не пытался, уворачивался от них, но пистолет из рук не выпускал и выбирал момент, экономя патроны. В лоб стрешника из его оружия не пробить, космы составляли хорошую броню, но даже у такого существа есть уязвимые места.

Подмышка, например, куда Сеф сумел всадить пулю на очередном замахе. Тварь взревела — и захлебнулась бурой кровью, потому что следующая пуля вошла в пасть.

Дрянин отпрянул назад, чтобы не попасть под тушу бьющегося в агонии пришельца с Той Стороны, и не сдержал ругательства, когда его схватило за руки, дёрнуло назад и с размаха впечатало спиной в стену, протянуло по ней вверх на полметра. На лодыжках тут же сомкнулись другие кандалы, и Дрянин ощутил себя лягушкой, разложенной на препараторском столе — в центре какого-то узора, начерченного прямо на стене.

Его не пытались убить, его загоняли. И загнали успешно. А химеры, которых отвлекала ещё одна потусторонняя тварь, истощились и исчезли, не сумев закончить дело.

Медведков пойманного Сефа пока игнорировал. Первым делом он закончил с собственной раной, которую за это время успел перетянуть, разрезав штанину, выпил какие-то зелья. Потом с трудом доковылял до угла, взял тяжёлую суковатую палку и, опираясь уже на неё, побрёл к кругам призыва. Загнал обратно когтистую шестилапую тварь с плотной чешуёй, названия которой Серафим не вспомнил, следом избавился от туманника. Что-то проделал возле двух других кругов, потом с трудом и грохотом достал из-под одного из столов большой медный таз, а со стола прихватил небольшой предмет, Сеф не рассмотрел точнее, и поковылял к пленнику.

Слишком бодрый и выносливый для столетнего старика тип. Это изначально бросалось в глаза, но сейчас наталкивало на особенно мрачные мысли.

Химер Дрянин не ощущал, но приказ отменить не успел и надеялся, что они явятся сами без отдельного напоминания. Выложились наверняка сильно, до последнего, и раньше чем через пару часов ждать не стоит. Поэтому выход оставался один: тянуть время. А там либо они вернутся, либо помощь подоспеет.

Если сумеет отыскать его в этих подземельях.

Медведков подошёл, шваркнул таз на пол, ногой подвинул его ближе к стене. Смерил Серафима странным, оценивающе-брезгливым взглядом и вытащил из чехла небольшой нож — со стола декан прихватил именно его.

— Препарировать будешь? — мрачно поинтересовался Сеф.

— Использовать. Для исследования ты неинтересен, нелюдь, — спокойно ответил тот и, почти не примериваясь, с силой полоснул подвешенное тело по бедру.

Серафим дёрнулся от боли и стиснул зубы, подавив крик. В ушах застучало молотками, кровь хлестала из раны толчками — Медведков отработанным движением перерезал бедренную артерию. Капли звонко забарабанили по дну таза.

— И как ты хочешь меня использовать?

— Смерть человека даёт очень много силы, а смерть подобной тебе твари — невообразимое количество. Надо только уметь её использовать.

— Неужели пьёшь кровь и продлеваешь себе жизнь, паразит? — ухмыльнулся Сеф.

— Паразиты — это ты и тебе подобные. Бессмысленные существа, возомнившие себя главными. Ничтожества, взявшие себе право судить тех, кому должны целовать ноги, — кривясь, ответил тот, наблюдая, как кровь падает в таз.

— А, то есть это великая миссия по захвату мира?

— Нет, извлекаю пользу, — безразлично пожал плечами Медведков и вновь полоснул жертву по бедру — живучее тело сопротивлялось и спешило залатать рану. — И получаю удовольствие. Одним тупым, бесполезным солдафоном меньше — воздух чище.

— Что, даже не месть за друга и ученика Градина?

— Месть бессмысленна. Этот талант вы уже загубили безвозвратно. Всё, что я могу сейчас, это не позволить загубить ещё один, мой собственный, и спасти от вандалов хотя бы часть бесценных разработок.

— И детей убивал тоже для этого? — спросил Сеф.

Он, хотя и надеялся потянуть время, не думал заболтать противника, тем более тот явно никуда не спешил и терпеливо чего-то ждал, опираясь на посох. Но разговор помогал оставаться в сознании, которое стремительно уплывало. В глазах темнело, к горлу подкатывала дурнота, онемела не только раненая нога, но все конечности. Он, конечно, отличался крайней живучестью и от потери крови умереть не должен был, но не сомневался, что это ещё не всё. А финал хотелось встретить в полном сознании.

— Малая жертва. — Медведков вновь пожал плечами. — Избавиться от балласта, чтобы сохранить нечто наиболее ценное, — это разумное решение.

— Ты себя ценным, что ли, называешь? Столько смертей ради того, чтобы продлить жизнь посмешищу в заштатном городишке? Которого берегут как памятник, но не воспринимают всерьёз?

Сеф старательно пытался найти болевые точки и вывести противника из себя. Если даже тот не начнёт совершать ошибки, так хоть Дрянин душу отведёт перед смертью!

И, кажется, нащупал, потому что собеседник поджал губы и процедил после заминки:

— Ну что ж, гении часто остаются непонятыми. Но я нашёл способ дожить до полноценного признания в добром здравии и при чародейской силе. И ты, как бы ни болтал, мне в этом поможешь. Получше своего предшественника, я отточил метод до совершенства. Это даже хорошо, что явилась подобная тварь, редкая удача!

Серафим мотнул головой, пытаясь добиться прояснения в ней. Перед глазами всё расплывалось, от слабости подбородок клонился к груди. Вздумай Медведков его сейчас отстегнуть и перетащить в другое место, и Сеф при всём желании не сумел бы оказать сопротивления. Но напрягаться декану не пришлось, он слишком хорошо подготовился.

— Знаешь поговорку «всё гениальное просто»? — Медведков прохромал к ещё одному шкафу и закопался там, больше не рассказывая, а рассуждая вслух. — Гений отличается от массы тем, что он видит новые решения в привычном. Ключ к природе чародейства — сказки. Так просто и так неубедительно… Я тоже долго не мог поверить, искал закономерности. А все подсказки там! Благодаря отродью вроде тебя я окончательно это понял. Баба-Яга и Кощей. Смотритель-привратник у ворот на Ту Сторону, которого сбивает с толку обычное еловое масло и яблоневый цвет, и ты. Ты-то почитаешь себя бессмертным, да? Голова и та со временем прирастает. Редкой живучести тварь! А между тем помнишь историю про смерть на конце иглы? Наверное, задумывался, как это?

— А ты, значит, нашёл? — хмыкнул Сеф, стараясь игнорировать движения противника, но против воли всё равно следя за его руками.

— Да. И всё опять оказалось просто. Все сказки древние, очень древние. Древнее христианства. Древнее железа. И железом подобную тебе тварь не убить, только ослабить. Металлы укрепляют грань. А убить… Вот так просто, — он продемонстрировал Серафиму длинную белёсую не то шпильку, не то спицу. — Кость. Древнейшая игла.

Не тратя время на пуговицы, он вспорол рубашку Дрянина тем же ножом. Сеф попытался дёрнуться, но онемевшее, лишённое сил тело отказывалось повиноваться. Даже поднять голову и то уже не получалось.

Он со злостью подумал, как обидно будет сдохнуть напрасно и не принести этим никакой пользы, даже исследовательской, потому что за столько лет никто не догадался, и теперь вряд ли что-то изменится. И тварь эту не задержать. Подготовился, скотина! Да, они рисковали, когда лезли к нему в логово, но… Чёрт, если бы Михаил не потерялся, они вдвоём бы точно управились! Проклятые подвалы!

Медведков мелко дрожащей рукой поднёс иглу, прицеливаясь и явно метя в сердце. Остриё царапнуло кожу — но, обессиленный, Сеф этого уже не ощутил. Он даже не мог вздохнуть глубже, чтобы сбить прицел.

Одновременно случилось две вещи: острая игла вошла в плоть, аккурат между двух рёбер, и угасающее сознание уловило возглас. Голос был знакомым, но опознать его Дрянин уже не успел.

Глава девятая. Воздаяние и разговор по душам

Чувствуя беспокойство спутницы или сознавая своими шерстяными мозгами, что женщина не отстаёт, клубок внизу лестницы заметно ускорился и помчался вперёд длинными прыжками. Ева бежала за ним, стараясь не думать, как это может работать. Плевать, на самом деле, лишь бы вывел куда нужно!

Просторный зал, освещённый несколькими холодными тусклыми лампами на батарейках, распахнулся впереди внезапно. Вот только что она бежала по тёмному коридору, а тут вдруг вылетела на открытое пространство, промчавшись по спящему ритуальному рисунку.

На то, чтобы сориентироваться, ушла пара мгновений, но именно их не хватило. Ева видела, как Медведков воткнул иглу в сердце Серафима, распятого на стене. В груди кольнуло — словно эта игла досталась ей, но опускать руки и отчаиваться она не собиралась. В сказках требовалось иглу сломать, и, значит, пока это не случилось, оставался шанс.

— Стой!

Дар потусторонника почти бесполезен против человека, а табельное оружие она при смене работы сдала, но кое-какие универсальные приёмы в арсенале имелись. Почти следом за окриком в плечо Медведкова прилетел «кулак» — сгусток силы. Декана отбросило в сторону от Сефа. Но от следующего прыткий старик успел увернуться.

— Ах ты дрянь! — выдохнул он и швырнув в Еву в ответ чем-то похожим. Раз, другой — силы ему было не занимать. Только на стороне Калининой был опыт последних лет в патруле и твёрдое намерение не допустить убийцу к Сефу. Она чуяла, что его ещё можно спасти.

Очередной пролетевший мимо «кулак» ударился в шкаф с лабораторным оборудованием, там что-то разбилось и зловеще зашипело, Медведков ругнулся…

— Стоять! — К месту обоих пригвоздил не возглас, а грохот сопровождавшего его выстрела.

— Яков! — облегчённо выдохнул декан и двинулся к нему. — Мальчик мой, не представляешь, как ты вовремя!

Ева ощутила холодный ком в горле, оборачиваясь к Стоцкому. Она не знала, что он побежал следом, не заметила его — как и было велено, не оборачивалась. А он пришёл, подобрал пистолет Сефа, пока они с деканом были заняты друг другом. И неужели?..

— Я сказал, стоять! — повторил тот, без колебаний направляя оружие на своего учителя.

— Ты… Ты что, предашь меня? — неверяще выдохнул Медведков, явно не ожидавший такого поворота. — Я сделал из тебя хорошего чародея, я…

— Полиции расскажете, — ответил тот. — Ева, сможешь снять Серафима с рисунка? Не уверен, но мне кажется, что тот даже сейчас тянет из него силу. Или лучше присмотри за этим.

— Давай мы его для начала свяжем, не думаю, что пара секунд что-то изменит, — решила она. — Не хочу сюрпризов.

— Яков! Ты не можешь… Ладно эта непонятно откуда взявшаяся девка, но ты! Я же столько для тебя сделал! — Кажется, предательство одного из воспитанников, из тех, кого Медведков считал своими, задело его на порядок сильнее, чем идущая по следу полиция.

— Руки! — резко велела Ева. Верёвки тут тоже нашлись, и ей не хотелось думать, для чего их использовали раньше.

— Девка, как вы выразились, дочь обожаемого вами Градина. И я очень хорошо её сейчас понимаю, — угрюмо проговорил Стоцкий, наблюдая за тем, как Калинина от души затягивает узлы.

— Ты⁈ Не может быть! Как ты… после того, что они сделали с твоим отцом!

Выражение лица декана стало донельзя потерянным и недоумевающим, но Ева не посчитала нужным отвечать. Сказать она могла многое, но не видела смысла выворачивать душу перед убийцей. Под конвоем его отвели в пустой угол и, усадив на пол, связали ноги.

— На, возьми. Ты, наверное, лучше умеешь с этим управляться. — Стоцкий со слабой улыбкой протянул пистолет рукоятью вперёд. — Не люблю оружие…

— Ты отлично справился! — Ева ободряюще сжала плечо мужчины.

Её ответная улыбка вышла не менее бледной, но оружие Калинина взяла, и после этого от сердца окончательно отлегло. Червячок сомнения точил до последнего, и до этого самого момента она ждала подвоха. Но нет, Стоцкий решение принял твёрдо и следовал ему до конца.

Дрянина в четыре руки сняли со стены и аккуратно уложили на пол подальше от всех рисунков. Артефакт личины опять оборвал цепочку и выпал, но его даже не стали подбирать — не до того. Потусторонники пытались понять, что с Серафимом.

Серая кожа приобрела голубоватый оттенок, а заполнившая таз кровь определённо не была нормального цвета и тоже отдавала не то синевой, не то зеленью — при таком освещении сложно было понять. Пронзённое иглой сердце Дрянина не билось, но зелёное пламя в глазах трепетало как живое, а ещё он явно дышал — медленно, очень редко, неглубоко, но Еву затопило волной облегчения: Сеф продолжал цепляться за жизнь.

Она порывалась вынуть иглу, но Яков остановил и посоветовал не трогать. Вообще ничего не трогать, пока не разобрались. Конечно, оставался риск, что с каждой минутой уменьшались шансы на благополучный исход, но Ева скрепя сердце признала правоту коллеги: действуя без понимания, гораздо легче всё испортить, чем исправить. Кому, как не ей, это понимать после ритуала в церкви?

— Пойду у этого спрошу, — решительно поднялась Калинина. — Пригляди тут.

Связанный и обессиленно привалившийся к стене, Медведков выглядел жалко, только жалости не вызывал, одну лишь брезгливость.

— Как его спасти? — требовательно спросила Ева. Когда декан не ответил, наклонилась, сгребла за ворот, встряхнула. — Говори!

— Никак, — криво усмехнулся он.

— Врёшь! Как его спасти? Ну!

Калинина вновь ощутимо встряхнула сухощавого мужчину, приложив затылком о стену — раз, другой, с трудом борясь с искушением вовсе размозжить его голову о камень.

— Говори!

— Сломать иглу, — кривясь, проговорил он.

— Опять врёшь! — Ева брезгливо выпустила его, выпрямилась. — Говори, мразь!

— Никак. Сдохнет, туда ему и дорога, — осклабился Медведков.

— Говори! — прорычала она и в ярости пнула по раненому бедру. Старик вскрикнул, дёрнулся, повалился на бок. — Говори, мразь! — новый удар пришёлся в живот, мужчина закашлялся — а третьего не последовало. Стоцкий подоспел, схватил Калинину за локти и оттащил назад.

— Прекрати! Так ты ничего не добьёшься! — попытался достучаться он.

— Ну почему же? — Ева передёрнула плечами, высвобождаясь из чужих рук, но — опомнилась и дальше бить связанного не стала. — Ему полезно, пусть привыкает. Если Сеф умрёт… — выцедила она.

— Не надо! — оборвал Яков, опять взял за локоть и потянул обратно к лежащему на полу телу. — Ты ничего не добьёшься и ничем не поможешь, — увещевал он и продолжал тянуть. — Я думаю, он правда не знает, потому что вряд ли пробовал, так что разберёмся и без него.

— Ты прав! — глубоко вздохнув, окончательно сдалась она. — Если разберёмся…

Ева закусила губу, ощущая бессилие и болезненное жжение в горле. На душе было гадко. Всё шло не так. Они не с того начали, не тем закончили. Так и не поговорили, не объяснились, и никакого «после», на которое она оптимистично откладывала разговор, не осталось. Она опоздала буквально на пару секунд, и теперь…

— Разберёмся, — уверенно заявил Стоцкий, и теперь настала его очередь ободряюще сжать её плечо. Сложно было не заметить, как побледнела и осунулась женщина, глядя на неподвижное тело на земле, как с трудом сдерживала слёзы. — Если ответ про смерть этот нашёл в сказке, то и мы можем попробовать отыскать там нужные ответы. В конце концов…

— Вода! — припомнила Ева и встряхнулась. — И в сказках, и в исследованиях этого урода было сказано, что вода помогает подобным переродцам восстановиться!

— Хорошо. Поищи, тут наверняка есть. А я посмотрю узор и дневники, нужно попытаться понять, что с адмиралом.

Воду Ева нашла, несомненно нормальную, в запечатанной заводской бутылке, и стерильную лабораторную пипетку — тоже, прикинув, как именно станет поить Серафима. Опустилась прямо на пол рядом с ним, разжала зубы…

Так их и обнаружила через несколько минут подоспевшая во главе с историком подмога: Ева осторожно, по капле вливала жизнь в неподвижное тело, а Яков рядом возился с записями учителя, то и дело что-то проверяя и расчерчивая вокруг узоры мелом. И хотя женщина боялась, что это её воображение, но кожа Сефа как будто потихоньку обретала более привычный цвет.

Командовал небольшим отрядом из пяти человек крепкий коренастый мужчина средних лет, назвавшийся Арсением, он и принялся выяснять подробности и организовывать подчинённых на полезную деятельность. Один осмотрел задержанного, сменил верёвки обычными наручниками, попытался помочь с Дряниным, но только развёл руками — целителем он не был, так что оказался совершенно бесполезен. Ещё один вместе с историком отправился искать потеряшку — отставшего где-то по дороге Михаила. А все остальные, без колебаний записав в понятые Еву и Стоцкого, взялись за тщательный обыск.

Повезло, что среди вещей в обжитой лаборатории имелась и небольшая четырёхколёсная тележка, иначе выносить добычу пришлось бы очень долго. Слишком много было бумаг, чтобы Медведков успел их сжечь, а уж когда один из спецов за неприметной дверцей в дальнем углу нашёл ещё один подвал с земляным полом и там на небольшой глубине — первые останки…

Деловитая суета продолжалась долго.

Нашли Михаила и насилу успокоили, потому что, выяснив, во что вляпался Дрянин в одиночестве, без прикрытия, оборотник долго сокрушался и порывался, вслед за Евой, объяснить Медведкову, что о нём думает, кулаками или даже ногами.

Пришёл целитель из местных, школьных, в сопровождении городского судмедэксперта и пары помощников. Он решительно потребовал вывести из подвала и задержанного, и Серафима, и хотя очень хотелось возразить, но Ева согласилась отпустить его, передав пипетку и ту куцую информацию, которой обладала. Всё равно она больше ничем не могла помочь, а здесь — приносила хоть какую-то пользу.

Потом длительные, осторожные, морально тяжёлые раскопки захоронения и сортировка бумаг…

На поверхность Калинина в итоге выбралась в последних рядах и уже скорее рано утром, чем поздно вечером. Когда вывезли документы, книги и препараты, вынесли мешки с останками пятнадцати человек, половина из которых — уже скелетированные.

Дальше предстояла долгая и кропотливая работа по установлению личностей, дат и обстоятельств смерти, и Ева искренне желала следствию удачи. Если с пропавшими студентами всё было понятно, то кому принадлежали остальные, без удачи вряд ли выяснится.

Не стоило и думать о том, чтобы после всего этого завтра вернуться к занятиям, и Ева надеялась, что ректор прекрасно это понимает и сумеет как-то организовать замену. Лучше бы, конечно, сходить к нему и объяснить ситуацию, но не было ни сил, ни желания. Холодный и мокрый после ночного дождя воздух выстудил из головы последние мысли, и она стала тяжёлой и плотной, как будто из цельного куска дерева.

— С вами всё в порядке? — задержался рядом с ней выходивший последним, как хороший капитан, Арсений.

— Что? — очнулась Ева и с трудом сфокусировала на мужчине взгляд.

— Я говорю, может быть, вам обратиться к целителю? — нахмурился он. — После таких впечатлений…

— Да нет, при чём тут впечатления, — поморщилась Ева. — А целители… Вы не знаете, куда унесли Дрянина?

— Решили оставить здесь, в лазарете, — легко ответил он. — Непонятно, чем там могут помочь обычные целители, а местные всё-таки исследователи. Днём должны ещё столичных спецов прислать, которые с ним знакомы.

— Хорошо. Спасибо! Пойду и правда схожу к ним…

Арсений похвалил такое решение и отстал, но через несколько шагов всё же догнал её и пояснил в ответ на озадаченный взгляд:

— Провожу. Как бы вы не завалились по дороге.

Ева только благодарно кивнула в ответ. Завалиться не завалится, но в своей способности сейчас ориентироваться на местности она сильно сомневалась. Да и присутствие рядом кого-то живого приободряло. Просто так. Позволяло верить, что жизнь продолжается.

В палате, где уложили Дрянина, было людно. Побеспокоить пребывающего в непонятном состоянии на грани жизни и смерти пациента толпа не могла, а вот шанс разобраться у этого консилиума был больше, чем у отдельных специалистов.

— Ева! — обрадовался её появлению Стоцкий. — Ты-то нам и нужна!

Бледный и слегка взъерошенный, он тем не менее горел жарким энтузиазмом и усталости явно не ощущал. Да и четверо его товарищей — двое знакомых, с кафедры начертательного чародейства, и двое смутно знакомых, кажется плетельщик и целитель, — тоже не спешили прекращать начатую с вечера работу.

— Я? Зачем? — опешила Ева, но позволила увлечь себя к стулу, стоящему рядом с постелью пациента.

— Те результаты, которые я получил в подвале в твоём присутствии, отличаются от тех, которые мы имеем сейчас, — туманно пояснил Яков. — А ещё твоя проблема — извини, пришлось поделиться ею с коллегами, — интересным образом перекликается с тем, что мы успели выяснить про Дрянина. Нам, конечно, пообещали всяческое содействие со стороны спецов, которые изучали его природу, но когда это ещё будет!

Он попытался объяснить подробнее, но Калинина и в лучшие дни была тем ещё теоретиком, а сейчас вовсе очень туго соображала, поэтому отмахнулась и дала разрешение делать всё, что посчитают нужным.

Пока они делали, Ева просто сидела, разглядывая укрытого до талии простынёй Серафима, и порой бездумно, украдкой поглаживала кончиками пальцев по плечу.

Кожа его уже приобрела привычный цвет и была тёплой, это обнадёживало. И если не смотреть на кончик иглы, торчащей между рёбер, можно было убедить себя, что мужчина просто спит. Просто вот так крепко. Просто… вот так.

Ева закусила губу. Очень хотелось что-то сказать. Попросить не умирать, в очередной раз попросить прощения, пообещать, что всё будет хорошо… Но вокруг суетились люди, не выгонять же их ради этого!

Она, кажется, даже успела немного подремать с открытыми глазами: вот вроде бы только что села, а вот уже один из коллег затирает на полу — бесхитростно, шваброй с тряпкой, — меловые следы от очередного узора, а Яков стоит и растерянно хмурится.

— Что случилось? — напряжённо спросила Ева, мельком глянув на Серафима, но его состояние не изменилось.

— А? Да какие-то странные результаты. Между вами, когда вы находитесь рядом, а больше — когда соприкасаетесь, происходит непонятное перераспределение энергии. Никакие… кхм. Романтические чувства так не проявляются, это нечто совсем другого толка.

— Наверное, это я натворила, — сообразила Ева.

Рассказывать интимные подробности своей ошибки не хотелось, но утаивать их было глупо, поэтому она не только рассказала, но даже вызвалась сходить за расчётами, чтобы показать рисунок, который использовала.

Но тут пришёл злой декан целительского факультета и разогнал всех по комнатам отдыхать. И хотя исследователи продолжали рваться в бой, но возражать никто не стал: пациент явно стабилен, срочно спасать его не требуется, да и непонятно как, поэтому работа может подождать несколько часов. Только Стоцкий всё равно сходил с Евой, чтобы забрать расчёты и схемы. Её присутствие при обсуждении больше не требовалось, все остальные данные на руках. Потом Яков клятвенно пообещал не предпринимать никаких действий без согласования и пожелал хорошенько отдохнуть. Благо проницательный целитель озаботился состоянием вымотанной потусторонницы и выдал надёжное снотворное зелье, без него вряд ли вообще вышло бы уснуть.

Очнулась Калинина около полудня. Голова оставалась такой же тяжёлой, какой была ночью, и некоторое время женщина неподвижно пролежала в постели, пытаясь разобраться в своей памяти и действительности. Минувшие вечер и ночь выглядели одним сплошным дурным сном, и очень хотелось, чтобы они таковыми и оказались. Но увы.

Как бы ни хотелось прямо сейчас бросить всё и бежать в лазарет за новостями, Ева взяла себя в руки и заставила действовать постепенно. Умыться, разобрать колтуны на голове и собрать волосы в аккуратный пучок, одеться и только после этого пойти. Причём не в лазарет, а в столовую, благо сейчас середина пары и там наверняка почти пусто. Есть не хотелось совсем, но было необходимо.

Когда через час после пробуждения Ева, наскоро проглотив что-то за завтраком и не почувствовав вкуса, стремительно вошла в знакомую палату, там оказалось на удивление тихо. Состояние Серафима не изменилось, и, с одной стороны, это хорошо — ему не стало хуже. А с другой…

Глупо было всерьёз надеяться, что проблема решится в её отсутствие за несколько часов! Но всё же… Почему бы и нет?

Тяжело оказалось видеть Дрянина таким. Не так страшно, как вчера распятое на цепях тело, которое она наверняка ещё долго будет встречать в кошмарах, но всё равно — трудно. Неправильно. Пусть он вот прямо сейчас откроет глаза, знакомо ухмыльнётся, скажет что-нибудь едкое… Да пусть что угодно говорит! Любую гадость. И делает…

А он продолжал неподвижно лежать с иглой в сердце.

— Привет, — проговорила Ева, села на знакомый стул. Нерешительно протянула руку, замерла на мгновение, но всё же взяла в ладони когтистую кисть. Тёплую. Слава богу — тёплую! — Я так за тебя боюсь, — вздохнула она и запнулась, пытаясь проглотить вставший в горле ком. — Но ты же справишься, правда?

— Ага. И правда рыжая, — вдруг прозвучал от двери насмешливый голос. Ева вздрогнула и обернулась, но руку Сефа не выпустила. — Тебе рыжей лучше, — заявил стоящий в проходе мужчина, чем окончательно поставил её в тупик.

— Вы кто?

Незнакомцу на вид было не меньше семидесяти. Высокий и по-прежнему достаточно крепкий, он опирался на тяжёлую трость, но даже в таком скособоченном состоянии всё ещё читалась военная выправка. Да и обыкновенный серый пиджак самого гражданского покроя сидел на нём почему-то как мундир.

— Свои, — заверил он. Вновь обвёл представшую картину насмешливым взглядом, выразительно приподняв брови, но — ничего не сказал, хотя явно вертелось на языке.

Под напряжённым взглядом женщины он дошёл до койки, остановился на противоположной стороне, наклонился и потрогал запястье пациента, проверяя пульс. Внимательно осмотрел торчащую иглу.

— Всё-таки добегался! — вздохнул он и обернулся к двери. — Ты же уверял, что он бессмертный?

— Неправда. — Второго пришельца Ева поначалу не заметила и обернулась к нему только теперь. Это оказался тоже немолодой, белоснежно-седой, невысокий и юркий мужчина с залысинами и пышными усами, он стоял в проёме и к пациенту не спешил, с интересом озирая палату. — Я говорил, что щадящими методами установить, насколько он неуязвим, невозможно. Мне не верится, что он выживет с отрезанной головой, например, но вы разве согласитесь на эксперимент? Хотя, может, вот сейчас?.. — предложил, задумчиво смерив взглядом Калинину.

— Кто вы такие и что здесь делаете? — мрачно спросила та, разглядывая обоих.

— Ланге Максим Львович, военный прокурор округа, — представился хромой, даже удостоверение достал.

Только Ева на него не глянула, она пыталась осознать масштабы того, во что умудрилась влезть. И дело даже не в расследовании, понятно, что при подозрении на серию ритуалов встали на уши все. Главное, она вляпалась в Дрянина, как-то очень быстро забыв про его звание и совсем уж не подумав про уровень его знакомств. Вернее, иногда она про это вспоминала, но… До сих пор, похоже, не сознавала, насколько всё серьёзно.

Военный прокурор округа, надо же. Она фигур такого уровня раньше и не видела вблизи…

— А это Гибаридзе Нодар Гурамович, он… можно сказать, немного твой коллега. Только он из вивисекторов и спец по переродцам.

— И спец понимает, что тут произошло? — едко уточнила Ева, в ответ на что тот обиженно надулся, а Ланге рассмеялся.

— Уела она тебя, исследователя? Где там местные, кстати? Ты вроде за ними пошёл.

— Меня послали. За тобой и вот за ней. У них там какие-то подвижки, проще нам туда прийти, чем всё сюда тащить. Хотя я не понимаю, зачем нам эта девушка.

— А я не понимаю, зачем нам нужны вы, но меня тоже никто не спрашивает, — возразила она, сама гадая, почему так взъелась на незнакомца. Ну не из-за этой же глупой шутки про отрезание головы, правда! Ясно же, что это сказано не всерьёз!

— Ладно, не ешь его, он нам ещё пригодится, — насмешливо одёрнул её Ланге, чем-то ужасно довольный. Кажется, именно тем, как Ева огрызалась на слова этого Гибаридзе. Сам хотел, но не имел возможности? Вряд ли. Наверное, что-то более давнее и сложное. — Идём посмотрим, что там за прорыв.

Сказать, что озвученная исследователями теория выглядела сырой, это ничего не сказать, а оживление на лице Гибаридзе и вовсе погрузило Еву в уныние, но внятных возражений не нашлось.

Одного от неё, конечно, ждали: что женщина откажется рисковать собственной жизнью в опасном эксперименте, на что имела полное право. Вот только волновала её не собственная жизнь, а… вдруг ему станет хуже?

Стоцкий подтвердил свою версию проблемы Евы, нашёл тот ритуал, который провёл её покойный муж, и с лёгкостью составил обратную схему, там действительно не было ничего чрезмерно сложного, даже сама Калинина могла бы справиться. И это наверняка сработало бы, не поспеши она с глупой самодеятельностью.

Крошечная дыра на Ту Сторону никуда не делась, она продолжала сопровождать Еву, с одним только уточнением: сила теперь текла к ней через Серафима и — обратно. Если рассматривать силовые потоки как нити, а грань — как кусок полотна, то через них двоих на этом полотне прошёл стежок. Через Сефа просто так, а через Еву — пришпилив и к нему, и к грани, словно пуговицу.

Судя по всему, природа их действительно была сходной, просто в Еве «дыра» была активная, а в переродце — имела некую природную «затычку». Судя по всему, к нему потому и тянуло всяческих пиявок и паразитов: чуяли родную силу, отделённую, словно дверью, Дряниным.

Поскольку никаких советов о том, как оживить Кощея, сказки не содержали, а извлечение иглы, как гласили записи Медведкова, ничего не меняло в состоянии переродца, предложение осталось одно: использовать связь, чтобы вытащить Дрянина на эту сторону. Риск для Евы состоял в том, что всё могло пойти ровно наоборот: Серафим мог утащить её за собой. И вероятность этого единогласно признавали очень высокой.

Гибаридзе охотно влился в общее обсуждение, приправив теми знаниями о природе переродца, которые успел накопить его институт, добавил и краткую выжимку рассказанного Смотрителем. Учёные устроились за столом, размахивали руками, тыкали в схемы и спорили мало не до хрипоты.

А Ева сидела немного в стороне, наблюдала за ними и с трудом сдерживалась.

Отчаянно хотелось на них наорать. Вскочить, раскидать бумаги и закатить безобразную истерику, высказав, что нельзя так с живыми людьми, что Сеф — не объект эксперимента и не подопытный кролик, что они сейчас ничем не лучше Медведкова или Градина. Но сдерживала слова и слёзы и молчала. Они слишком увлеклись, но они хотели помочь. Да и… обсуждать можно что угодно, но людей определяют поступки. Чёрт с ними, пусть как хотят говорят, лишь бы вытащили Серафима из этого состояния!

Ева давно уже потеряла нить спора, когда столь же молчаливо сидевший рядом Ланге тронул её за локоть, привлекая внимание, и дёрнул головой, предлагая выйти. Женщина окинула сомневающимся взглядом спорящих учёных, понимая, что это может продолжаться очень долго, и тихо встала вслед за прокурором. Ожидала, что он двинется в палату, но Ланге вышел на крыльцо.

— Вы что-то хотели сказать?

— Я хотел покурить, — усмехнулся он, жестом предложил пачку, но Ева тряхнула головой. — И правильно. Ну и тебя заодно проветрить, пока не сорвалась.

— Вы наблюдательны, — вздохнула Ева, чтобы хоть что-то сказать. Поморщилась, когда порыв ветра швырнул в лицо клуб вонючего дыма. Ланге это заметил, подвинул женщину так, чтобы на неё не дымило.

— Работа. Спросить тоже хотел. Ты-то что про эту аферу думаешь? — он дёрнул головой в сторону двери.

— Какая разница? — вздохнула она. — Они специалисты, им виднее.

— А всё-таки? Только честно.

— Честно… Мне кажется, они очень спешат, и я боюсь, как бы всё это не угробило Сефа окончательно. — Она глубоко прерывисто вздохнула, сморгнула пытающуюся проступить на глазах влагу и раздражённо поморщилась. — Сейчас он пусть и застрял в непонятном состоянии, но пока ещё не мёртв. А что получится в результате — они и сами не знают… А вы думаете, нужно соглашаться?

— Сеф бы согласился не раздумывая. — Ланге глубоко затянулся, выдохнул дым ноздрями.

— Мне не показалось, что он любит риск.

— Правильно показалось. Ему просто плевать на свою жизнь, — поморщился Максим.

— Почему вы так думаете? — нахмурилась Ева.

— Посмотри на меня, — усмехнулся Ланге. — Я скоро разменяю девятый десяток. Двое детей, пятеро внуков, больные суставы, давление… Развалина, в общем. А Сеф был моим первым командиром. Тогда ещё зелёного сопляка из учебки. И не только моим. А у него ещё и братья когда-то были, старшие. Родители. Невеста. И потом ещё, вся его жизнь… Если вкратце, не дай бог никогда и никому разгребать такое, какое пришлось разгребать ему с другими современниками. Характер у Серафима, конечно, паршивый, но… Не думаю, что у кого-то на его месте был бы лучше.

— И что вы предлагаете? Сломать иглу? — пробормотала Ева и украдкой утёрла глаза.

— Зачем так сразу, сдаваться — это точно не вариант, — возразил он. — Я к тому, что Сеф бы принял любой итог. А ты бы лучше про себя подумала, точно стоит рисковать?

— Про себя я уже подумала, — отмахнулась она.

Ланге медленно кивнул, принимая такой ответ, и умолк. Докуривал он в тишине, а Ева вдыхала сырой, осенний уже воздух и думала, что надо сказать спасибо за то, что прокурор вытащил её сюда. В голове немного прояснилось, да и как будто стало спокойнее. Не потому, что она смирилась с фатализмом Дрянина и приняла его, просто…

Почему-то сейчас, услышав от Ланге, что Сеф не боялся смерти, а может, где-то в глубине и ждал её, она окончательно поверила, что всё у них получится. Странный парадокс.

— Знаешь, за что я наши сказки люблю? — докурив, мужчина огляделся по сторонам в поисках урны, не нашёл. Поднял трость, затушил окурок о её конец и зашарил по карманам. Нашёл сложенный вчетверо лист, расправил, прочитал, хмыкнул и, аккуратно завернув в него окурок, запрятал в карман брюк.

— За что? — не выдержала Ева.

— Что?.. А, сказки. Они всегда хорошо заканчиваются. Идём, разгоним этих оболтусов по углам, орать они долго могут, — заговорщицки подмигнул он и уверенно похромал назад.

Несмотря на изначальный весьма решительный настрой и готовность, вот-прямо-сейчас никто не потащил Дрянина в ритуальный круг, к вопросу отнеслись со всей возможной ответственностью. Тем более и опыты Медведкова, и собственные наблюдения показали, что в нынешнем состоянии пациент мог пребывать долгое время. Потенциально — бесконечно, но этого, конечно, никто не собирался проверять. И иголку пока не стали доставать. Во избежание, как минимум чтобы не сломать случайно.

Прорабатывая ритуал, не забросили и остальные варианты, сказочные в том числе, но не преуспели. Оставалась, конечно, вероятность, что Серафима сможет разбудить поцелуй любви, но все воспринимали подобную версию скептически, включая единственную кандидатку на роль той самой «любви». Теория нравилась только Ланге, но даже он признавал, что она из другой сказки, из других времён и никак не относится к местному фольклору. Но на проверке перед ритуалом, когда вынут иглу, настаивал.

Он остался в ГГОУ вместе со следственной группой, трясшей сейчас потусторонников, чтобы руководить следствием на месте, но Ева не сомневалась: отговорки. Его присутствие не требовалось, а держало Максима одно: беспокойство за жизнь друга. Как бы насмешливо он ни держался, как бы ни поддразнивал Еву, как бы надёжно ни прятал эмоции, она понимала: переживал. Сложно сказать, о чём именно. Не то хотел, чтобы Сеф вернулся, не то — хотел для него окончательного освобождения. В дела специалистов не лез, своё мнение никому не навязывал и лишь аккуратно притормаживал учёных, когда они слишком увлекались.

Калинина завидовала его выдержке и умению держать лицо, сама она могла похвастаться только тем, что почти всегда сдерживала слёзы.

Несмотря на тщательную и долгую подготовку, день ритуала всё равно настал неожиданно. И Ева за утро назначенного дня успела с изумлением увидеть, что знали о нём все и волновались — неожиданно — многие. В столовой было непривычно тихо, студенты поглядывали друг на друга и на неё и помалкивали. А когда Ева шла к выходу, её догнала первокурсница Светлана Петракова, тихо шепнула «удачи» и, пожав руку, убежала обратно к своим. Свои смущённо отвели взгляды, когда преподавательница обернулась.

Странно, как меньше чем за месяц местные обитатели успели привыкнуть и к ней, и к вредному Дрянину. От этого на душе стало теплее. Всё же, несмотря на устроенное Медведковым, в ГГОУ училось много хороших людей. И не зря его идеи за все годы не получили широкого распространения, а выпускники, возвращаясь отсюда по домам, быстро вливались в нормальную жизнь, выкинув университетские привычки из головы.

Подготовили ритуал с размахом. В крытой части полигона уже был начертан нужный узор, посреди которого уложили Серафима. В стороне переговаривалась пара целителей с реанимационным набором наготове, на тот же самый «всякий случай» присутствовали и плетельщики, и даже один оборотник. Кажется, для коллектива ГГОУ это событие стало настоящим вызовом и испытанием, и они намеревались выдержать его с честью.

Ева так и не поняла, почему решение вопроса доверили именно им, а не увезли Серафима в столицу. На прямой вопрос Ланге ответил, что тут рядом Котёл, и вдруг выйдет лучше, но объяснение выглядело сомнительным. Однако другого не нашлось вовсе.

— Ты вовремя, — шагнул к ней собранный и сосредоточенный Стоцкий. — Идём. Сначала попробуем сказочный вариант, а потом, если не получится…

Иглу аккуратно достал Яков, Ева до боли закусила губу, наблюдая за реакцией Дрянина… но состояние его не изменилось. Напитанная кровью кость приобрела странный фиолетовый цвет, но больше ничем своей особенности не выдавала. Потусторонник аккуратно положил её в узкий длинный футляр, подготовленный специально для этого, и кивнул Еве.

Та замерла, чувствуя неловкость от присутствия рядом толпы народа, с напряжением следящей за каждым движением, но решительно переступила через это ощущение и, внутренне обмирая, коснулась губами тонких неподвижных губ. Она многое бы отдала, чтобы он ответил. Как обычно, уверенно перехватил инициативу, накрыл ладонью затылок, поцеловал горячо и жадно…

Ева страшно соскучилась за эти дни. Пока он лежал в лазарете, и до этого, после ссоры…

Но он, конечно, не шелохнулся. Не сработало. То ли была не та любовь, то ли не та сказка, но ритуал пошёл дальше по плану. Ева легла на отведённое место рядом, взяла Сефа за руку, дождалась, пока Яков разместит её на рисунке точнее, и закрыла глаза, сосредоточившись на тепле в ладони. Больше от неё ничего не зависело.

* * *

Что-то беспокоило. Серафим долго цеплялся за эту мысль, единственную пока, и пытался понять, что именно не так. Вскоре пришла боль в груди — тупая, ноющая, зудящая, — но она не вызвала эмоций, в боли не было ничего необычного. И не звуки, нет, тем более их почти не было. Что-то странное. Что-то непонятное. Забытое?..

Запах.

Он наконец вспомнил, что когда-то бесконечно давно существовало такое чувство. Но, даже вспомнив, долго не мог в нём разобраться, описать и отвлечься на что-то ещё. И уж тем более понять, как?..

Вспомнить тоже не выходило. В голове вяло перекатывалась давленая невнятная смесь из обрывков образов. Какие-то трупы, чумазые дети, взрывы, заклинившая винтовка, подвал с водой по колено и крысами… Кажется, всё это было мало связано друг с другом.

Серафим открыл глаза и некоторое время лежал, рассматривая комнату. И это тоже было странно. Неправильно. Не так.

Постель. Комната. С одной стороны — столик с какими-то склянками. Смутно знакомый прибор, ещё один. Капельница. С другой… кушетка. На ней спящая женщина. Молодая, но с измождённым лицом. Рыжие волосы кажутся тусклыми. И всё не так. Не то. Странно…

Может быть, он до чего-то додумался бы, но впечатлений для сознания оказалось слишком много, и оно вновь кануло во мрак.

Второе пробуждение получилось более интересным, и разбудили его негромкие женские голоса. Немолодой и совершенно незнакомый и другой, вызвавший сумбурный шквал эмоций.

— Ева, ну пойди нормально поспи! Я же говорю, кризис миновал, всё, выкарабкается, он здоровый лось, никуда не денется.

— Ты в прошлый раз так говорила…

— Во-первых, неправда. В прошлый раз я говорила, что операция прошла успешно. А во-вторых… Ну и что изменится оттого, что ты сидишь здесь? Сможешь его с Той Стороны достать?

— Ты права. — Тяжёлый вздох. — Но я всё равно нормально засыпаю только на успокоительных, какая разница, где их пить. Мне кажется, ещё пара дней, и я с ума сойду, если ничего не изменится.

— Куда ты денешься! — усмехнулась незнакомая. — Да ладно, для такого ранения он поправляется очень стремительно, отличный прогресс для четырёх дней. Скоро очнётся.

— Я всё равно посижу тут ещё немного, хорошо? — проговорила Ева.

И Сеф наконец её вспомнил. Рыжие волосы, зелёные глаза, насмешливая улыбка…

Внутри опять всколыхнулась дикая смесь из удовольствия, досады, обиды и радости, и он всё же открыл глаза. Это было проще, чем продолжать ковыряться в сумбурных эмоциях и ощущениях.

Женщина с незнакомым голосом выглядела смутно знакомой. Лет сорок, светлые волосы, короткая стрижка… Он точно её видел. Когда? Да чёрт знает, он и вторую-то вспомнить толком не мог!

Старшая поймала его взгляд, широко и искренне улыбнулась и дёрнула головой. Рыжая обернулась и ахнула.

— Очнулся!

Подошла в три стремительных шага, сжала его ладонь обеими руками. Пальцы тонкие, дрожат. Холодные… Он сжал их в ответ, и рыжая Ева просияла улыбкой. Радостной, не насмешливой, как помнилось.

Додумать эту мысль и проанализировать её не успел: глаза закрылись от слабости, а через пару мгновений опять сморил сон.

Третье пробуждение вышло уже вполне осознанным. Очнулся Серафим в сумерках, всё в той же комнате, в одиночестве. Последнее обстоятельство порадовало, потому что в голове стало больше порядка, он вспомнил себя и наконец сообразил, почему окружающий мир кажется таким странным.

У него изменилось восприятие. Снова.

Мир поменял свой цвет, и к этому предстояло привыкнуть. Мир обрёл запах, и это было… странно. Несмотря на то, что запах в палате всё это время висел один, привыкнуть к нему так до сих пор и не удалось: резкий, сильный, он раздражал и цеплял внимание.

С трудом Серафим поднял правую руку. Движение отозвалось густой и острой болью в груди, но он только поморщился. Рука как рука. Человеческая. Он такую видел постоянно на протяжении многих лет. Когда надевал артефакт личины.

Уже понимая, что пропустил что-то важное и его жизнь кардинально изменилась, он всё же сумел дотянуться до шеи и не найти там цепочку. И крестика не было — там, где его можно было ожидать встретить, ощущался пластырь. Но пытаться подняться и рассмотреть внимательнее Сеф не стал, движение руки-то далось с огромным трудом. Вместо этого опять закрыл глаза и попытался разобраться в воспоминаниях. Но почти сразу снова отключился.

Только с четвёртого раза Дрянин наконец очнулся настолько в сознании, чтобы более-менее отчётливо вспомнить последние события и сообразить, где находится и почему. Следствие, подземелья, Медведков, драка с потусторонними тварями, цепи и стена. Кровопотеря и игла в сердце.

Сеф прислушался к себе, пытаясь дозваться Мурки или Мурзика. Он слишком привык и сроднился с ними за годы, они прошли с ним всё и стали самыми близкими существами. Даже несмотря на то, что он не злоупотреблял вызовом их в действительность, а они не очень-то искали ласки и внимания.

Отклик пришёл, но странный, непривычный, и воплотиться у обоих почему-то не вышло, однако Серафим успокоился на их счёт. Главное, живые, остальное — ерунда, что бы с ними ни произошло.

И что бы ни произошло с ним. Что, как? Как вообще подобное возможно⁈ Но тоже… живой. Даже слишком.

На этот раз он не заснул, выспался уже, а дождался посетителя, целого декана целительского факультета. Тот, проверив состояние пациента и определив, что он достаточно бодр для визитов, ушёл по его просьбе звать «кого-нибудь».

— Макс? — откровенно удивился Серафим, когда Ланге ввалился в палату. Уж кого-кого, а его он точно не ждал. — Ты что тут забыл?

Голос звучал слабо, каждый изданный звук отдавался болью в груди, но слабой, терпимой.

— А где я должен быть, если ты чуть не сдох в самый ответственный момент? Надо же кому-то делом заниматься! — невозмутимо пожал плечами тот и опустился на пустую кушетку. — Где твою рыжую носит?

— Лучше по делу скажи. Медведкова взяли? Что со мной?

— Взяли. Про тебя подробности надо у умников спрашивать, я не до конца понял, но слушай.

Рассказ где-то с чужих слов, где-то из материалов дела, где-то по личным наблюдениям много времени не занял. Докладывать по существу Ланге умел прекрасно, просто не всегда этим навыком пользовался.

Он рассказал, как Дрянина в последний момент, и даже чуть позже, успели спасти Калинина со Стоцким, как всё-таки взяли Медведкова с вагоном материалов и доказательств, как подготовили и провели ритуал, во время которого спасаемый задал шороху всем. Сначала едва не уволок за собой на Ту Сторону Еву, потом — чёрт знает каким образом, она и сама этого не вспомнила, — уже она выдернула его сюда. Да так, что обратила процесс перерождения, и вот тут кстати оказались целители, потому что вернуло его вместе со всеми повреждениями, полученными тогда, за мгновение до Волны. То есть — опять полутруп, но в другом смысле. Целители оказались профессионалами, сумели залатать и после — не пустить на Ту Сторону, куда Дрянин пару раз пытался отправиться уже из палаты после операции.

Всё это время следствие возилось с экспертизами. Успешно опознали останки студентов, с которых началось расследование, пытались установить личности остальных. А Гибаридзе со своими решал удивительный и крайне важный вопрос: как вообще оказалось возможным переродить обратно переродца? До сих пор наука подобных случаев не знала.

— Пока рабочая гипотеза, — подытожил рассказ Ланге, — что наложилась куча факторов и получилась такая вот случайность, одна на миллион. По большей части из-за непонятно какого ритуала твоей рыжей. Что она там накрутила-то?

— Пусть теоретики думают, — поморщился Сеф, не намеренный вдаваться в подробности. — И что теперь со всем этим делать? — пробормотал, опять с трудом поднял руку, чтобы бросить взгляд на человеческие пальцы без когтей.

— Выздоравливай, для начала, и привыкай жить, — усмехнулся Ланге. — Ладно, отдыхай и не дёргайся, мы тебя не бросим.

— Это-то меня и напрягает, — кривовато усмехнулся Дрянин, но глаза прикрыл.

Спать не хотелось, а вот молча полежать и подумать — вполне, и очень удачно Макс посчитал свою миссию выполненной.

Думалось совсем не о расследовании. Да и что о нём думать, если преступника взяли и дальше дело техники, к которому Сеф не имеет никакого отношения? Ни к Медведкову с его трупами, ни к предстоящим чисткам и наведению порядка в ГГОУ.

О собственном будущем тоже думалось постольку-поскольку. Куда-нибудь приткнётся. Ничто не помешает, например, вернуться к прежней работе, для неё его потенциальное бессмертие не играло никакой роли, и какая разница, как он выглядит и что ощущает? Или в другое место подастся, в зависимости от того, куда потянет. В прошлый раз перерождение сказалось не только на физиологии, но и на психике, мало ли как ударит сейчас! Когда ударит, тогда и будет разбираться.

А вот о Еве, против воли, думалось, чёрт бы побрал эту рыжую дрянь, которая не могла раз и навсегда определиться со своей мотивацией. И его заодно тоже побрал, потому что он точно так же не мог понять, как к ней относиться.

Она спасла ему жизнь. И даже больше того, вернула её, и пусть он понятия не имеет, что со всем этим делать, но чувствует по этому поводу не только обыкновенную, понятную благодарность, но ещё — громадное облегчение. И вовсе даже не из-за своего обратного перерождения, к которому ещё не привык, а из-за того, что опять неправильно оценил поведение и поступки Евы, что она всё-таки не оказалась хладнокровной стервой.

А какой оказалась… Ещё бы он понимал!

Он прекрасно помнил прошлые свои попытки прийти в чувство уже здесь, в этой палате. И её помнил. И всё это точно нельзя было списать на холодный расчёт и коварные планы, как бы ни хотелось.

Да и не хотелось. Зато очень хотелось её увидеть. Для начала просто увидеть, а там… Разберётся как-то. Наверное.

Только выполнять невысказанные горячие пожелания рыжая не спешила: не пришла ни в этот раз, ни в следующий, ни через три дня. Если бы он не помнил Еву, дежурившую в палате рядом с его бессознательным телом, вариант оставался бы один, но — помнил и задавался вопросом, где она и почему исчезла. Проще было спросить у кого-то из целителей или Ланге, пару раз заходившего, тем более последний как будто намекал и смотрел выжидательно, но… именно поэтому Дрянин упорствовал.

Да ладно, никуда она не денется из университета! И даже если денется — отловит. А там… по обстоятельствам. Начать бы вставать и нормально ходить, остальное приложится.

Серафим не умел болеть. С ним такое последний раз случалось в бесконечно далёком детстве, и из того опыта он помнил только сам факт, а сейчас знакомился с новым состоянием, и оно ему категорически не нравилось. Слабость, боль в груди, возникающая при малейшем движении, темнота перед глазами. Скука. Отчаянная, отвратительная, которую нечем заполнить. Вытащить в действительность химер так и не вышло, а других развлечений у него не было. То есть Ланге притащил наладонник и книги, когда понял, что Сеф скоро озвереет и начнёт бросаться на людей, но намного легче от этого не стало.

Впрочем, какое бы отвращение он ни питал к нынешнему состоянию, с понятием дисциплины был отлично знаком, поэтому распоряжения целителя старался соблюдать, в бой не рвался и вставать начал, только когда разрешили, через несколько дней. И диету соблюдал аккуратно, но в этом никакого героизма не было: когда забыл о существовании у еды вкуса, а потом вдруг его обнаружил, даже диетическая каша с жидким бульоном кажутся новым интересным опытом.

Через неделю он окреп настолько, что добился от целителей возвращения одежды и разрешения выбраться на крыльцо, подышать свежим воздухом в компании Ланге.

— Чёрт, я и забыл, как мерзко воняет эта дрянь… — проворчал он, когда Макс закурил.

— Ты и не знал! — рассмеялся тот. — Сам же рассказывал, что курил, а курильщики не чуют такого. А после Волны бросил, потому что дело оказалось бессмысленное — ни вкуса, ни запаха, ни удовольствия.

— Как вы, выяснили, кого ещё этот урод пустил под нож? — спросил Сеф через несколько секунд, встав так, чтобы на него не тянуло дым, но при этом — чтобы видеть окрестности. К новому зрению тоже надо было привыкнуть, особенно — к виду неба, которое сегодня, как специально, прояснилось.

Впрочем, глаза доставляли куда меньше проблем и сюрпризов, чем остальные органы чувств. Разве что рубашка, которую он считал серой, оказалась бледно-сиреневой.

— Частично…

Благодаря записям Медведкова и особым приметам удалось установить личности ещё пяти покойников, среди которых был и «сородич» Серафима. Последний оказался крайне непримечательной и неинтересной персоной: жил в глуши, один, промышлял мелким грабежом и даже паспорта не имел. Непонятно, как вообще познакомился с Медведковым и попал ему в руки, но, судя по всему, умом переродец не отличался.

Да и остальные установленные жертвы были из того же слоя. Неустроенные, одинокие… Он явно выбирал их именно по этому принципу. Видимо, таких ему было не жалко.

— И не спишешь, что крыша у него поехала с возрастом, — подытожил Ланге. — Первому трупу лет пятьдесят уже, как Медведков тут обустроился — почти сразу, выходит, зарезал.

— Намекаешь, что он был не первым и где-то есть ещё?

— Уверен, но вряд ли мы найдём. Жаль, конечно, но выше вышки всё равно не дадут. Как думаешь, папаша твоей рыжей из-за такого наставника поехал? — задумчиво покосился Макс.

Сеф в ответ скривился.

— Не мели ерунды. Никакой наставник не заставит взрослого человека убивать людей, если свои мозги есть. Вон на Стоцкого глянь, для него Медведков куда больше учитель, а стать порядочным человеком это не помешало.

— Да ты философ, — иронично заметил Ланге. — Ладно, выздоравливай и долго тут не кукуй. Поберечься надо, а то ещё простуду подхватишь.

— Да, папа! — огрызнулся Серафим.

Но долго на крыльце не простоял. Безотносительно предупреждений, просто было скучно и тяжело, и так еле отдышался, когда вернулся в палату.

Прошло две недели, когда его отпустили обратно в комнату общежития, постановив, что целительская помощь больше не нужна, а нужны умеренные физические нагрузки в виде медленной ходьбы, хорошее питание и здоровый сон. И можно потихоньку возвращаться к лекциям, о которых Серафим за прошедшие дни благополучно забыл.

Ева так и не зашла к нему за это время. А он так и не определился, надо ему это или нет.

* * *

Погода совсем не располагала к прогулкам, но хотя бы дождь перестал, небо отчасти прояснилось, и к разгоняющим сумрак фонарям порой добавлялся свет половинки луны. В университетском парке было менее ветрено, но всё равно — холодно. И, несмотря на такую погоду, Алишер не мог не позвать девушку для разговора и уйти просто так. Последние несколько дней было вообще не до окружающих, слишком много работы, но это только усиливало стыд и решимость ближайшую свободную минуту посвятить объяснению.

Света согласилась на встречу легко и сейчас спокойно шла рядом с ним, кутаясь в лёгкую куртку. А он не отваживался взять её за руку. Вообще-то решимости парню было не занимать, он просто не знал, имеет ли на это право.

Всё получилось очень по-дурацки. Он планировал тут работать, а не увлекаться хорошенькими девушками и бегать на свидания. Но как устоишь? Девушка Света, восемнадцати лет от роду, с ангельской наружностью, обладала проницательным умом и рассудительностью, которой не могли похвастаться не только большинство её сверстников, но и просто — большинство. А ещё замечательной улыбкой, состраданием, ответственностью, искренностью и просто бездной очарования, в которую неподготовленный оперативник провалился с головой и до сих пор не мог выплыть.

Алишер пытался не увлекаться, но безуспешно: в Свету оказалось невозможно не влюбиться. Потом, сообразив, что всё уже случилось, он начал стараться не переступать грань, и вот это, пусть с трудом, но получилось: за девушкой ухаживал осторожно и крайне целомудренно, не заходя дальше поцелуев в щёчку.

— И акцент у тебя, значит, ненастоящий, — проговорила Света, выслушав короткий рассказ. — А я думала, кажется…

— Ага, ненастоящий, — подтвердил он, испытав облегчение уже хотя бы потому, что она не ругается. С другой стороны, это же было поводом для беспокойства: если не демонстрирует раздражение, кто знает почему! — Я и в горах-то ни разу не был, родился и вырос в столице. Но это здорово для легенды, людям сложно искать двойное дно у простого, бесхитростного и не слишком умного парня из глуши. Проверено!

— А сколько тебе на самом деле лет? — девушка искоса глянула на него.

— Двадцать семь.

— И ты не сирота?

— Нет. Отец тоже в полиции служит, а мама в детском саду работает, она очень любит детей. Младшая сестра есть, институт заканчивает. Химик.

— Хорошо. — Света рассеянно кивнула.

— Ну… да, гораздо лучше, чем быть сиротой, — неуверенно улыбнулся он, по-прежнему не понимая, как собеседница отнеслась к откровениям. Вроде бы с пониманием, но… — Или ты о чём?

— Хорошо, что я ещё не успела рассказать о тебе папе, — уголками губ улыбнулась она. — Вышло бы, что наврала. А так можно сразу говорить правду. Ну и то, что отец у тебя полицейский, он точно оценит.

— В каком смысле? — окончательно запутался Алишер.

— Папа у меня широких взглядов, он считает, что самое важное — какой ты сам и на что способен. Но если человек хороший уже не в первом поколении, это сказывается на впечатлении, — с той же лёгкой вежливой улыбкой проговорила Света.

— Погоди! — Он даже остановился, развернулся к ней. — Ты что, не передумала?..

Светлана тоже повернулась к нему, подняла спокойный и ясный, как море в штиль, взгляд голубых глаз. Один из фонарей оказался прямо над головой, и его свет ласково обвёл тёплым золотом нежные черты её лица, на мгновение сбив парня с серьёзного настроя и заставив залюбоваться.

— А почему должна? Да и ты, мне показалось… Впрочем, если правда показалось… — она опустила глаза и попыталась продолжить путь, но тут Алишер уже не выдержал, аккуратно придержал её за локоть.

— Подожди! Ты серьёзно? Я же скоро уеду, как закончатся следственные действия. Служба всё-таки, я в командировке!

— Это, конечно, грустно, но я же не навсегда тут. Да и перевестись можно, в крайнем случае. Но если ты думаешь, что… — Она осеклась, когда он шагнул ближе, а рука с локтя скользнула на талию. Костяшки пальцев второй руки ласково мазнули по щеке, убрав выбившуюся пушистую прядь.

Света замерла от смущения и предвкушения, а через пару мгновений Алишер всё-таки её поцеловал. Очень осторожно и трепетно, так, чтобы не напугать, не оттолкнуть и ещё тысячу других «не». Но — по-настоящему. Пронзительно, сладко, бережно и нежно. И этого одного «да» вполне хватило.

— Я так и думала, — удовлетворённо проговорила она некоторое время спустя, когда поцелуй прервался, но зато объятья стали крепче, укрывая от ночной прохлады, а её щека прижималась к твёрдому плечу.

— Что на этот раз? — со смешком уточнил Алишер.

— Что ты умеешь целоваться. И что это приятно, — с лёгким смущением призналась Света. — И что не хочешь меня целовать не потому, что не хочешь, а по какой-то другой причине.

Он в ответ рассмеялся.

— У меня будет очень умная жена. Какой ужас.

— Жена? — недоверчиво уронила она и немного отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.

— А что, у меня есть другие варианты? — ещё больше развеселился Алишер. — Или в рамках чего ты собиралась знакомить меня с отцом? Ты, кстати, столько про него говорила, но так и не рассказала, он у тебя вообще кто?

— Ну так, занимается всяким… Сам его спросишь, когда познакомитесь, — отмахнулась она с деланой небрежностью и вновь уткнулась в крепкое плечо. — На каникулах, наверное, да? Мы тоже в столице живём. Почти. За городом. Приедете к нам на Рождество с родителями, с сестрой… Если ты, конечно, не передумаешь к тому времени.

Светлана скромно не считала себя чрезвычайно умной и вообще старалась не заниматься самооценкой, полагая, что со стороны виднее, но наличие некоторой степени благоразумия у себя признавала. И это благоразумие настойчиво советовало не спешить с откровениями. Поэтому сейчас она целенаправленно отвлекала парня от щекотливого вопроса.

— Передумать-то можно, а зачем?

— Ну… ты в городе будешь, вдруг кого и встретишь, — пожала она плечами.

— Конечно, до сих пор не встретил, а тут вдруг обязательно! Э-э-э, красавица, как не стыдно! — протянул он с излюбленным акцентом, но тут же заговорил нормально: — Ты, между прочим, очень подходящая девушка при моей профессии. Особенно потому, что учишься!

— Интересно, чем это? — опешила Света.

— Мама всё переживает, что я женился на работе и с ней вдвоём состарюсь, — рассмеялся он. — А так будет что ей предъявить, вместе с отличным объяснением, почему я провожу вечера со службой, а не с девушкой. Знаешь, как…

— Коля-а! — прервал его прозвучавший совсем недалеко голос. — Никола-ай! Иди сюда!

И почти сразу в конце дорожки показалась нетрезво пошатывающаяся фигура, не спеша бредущая в их сторону. Алишер подобрался: он не любил пьяных и всегда подспудно ждал от них проблем. Ладно студенческие дружеские посиделки, но незнакомец явно не относился к числу студентов…

Он приблизился и подтвердил предположение: мужчине на вид оказалось лет пятьдесят. Агрессивным, впрочем, он не выглядел, скорее — грустным и жалким. Непонятные штаны, высокие сапоги, засаленная рубашка навыпуск — откуда вообще взялся такой на территории университета? Да и лицо совершенно незнакомое.

— О! Люди! — икнул он, остановившись в паре метров от обнявшейся пары. — Здрасьте… А вы пёсика не видели? Белого такого, маленького…

— Не видели, — качнул головой Алишер.

— Может, вам помочь его найти? — предложила сердобольная Света.

Незнакомец опять пьяно качнулся, задумчиво как-то, не сводя с девушки непонятного взгляда подслеповато прищуренных глаз.

Алишер нахмурился, крепче прижал невесту к себе. Что-то не позволяло расслабиться и поверить внешней безобидности пьяницы. Что-то такое, что вызывало желание задвинуть её за спину и обратиться. С преобразованием предметов у него выходило плохо, зато звериной формой молодой полицейский владел в совершенстве: в отличие от остального, она часто приходилась кстати в работе.

— Хорошая девочка, — вымолвил вроде бы пьяный совершенно трезвым, уверенным голосом. — Не надо. Рано ещё. А папе скажи, пусть сердце проверит. Нужно ему. Работа нервная.

Несколько шагов он сделал твёрдо, прошёл мимо — и опять зашатался, и закричал зычным пьяным голосом:

— Коля-а! Твою собачью богу душу мать…

Света, которая при приближении мужчины испуганно вжалась в Алишера, вцепившись в потрёпанную куртку, проводила странного незнакомца напряжённым взглядом. И выдохнула только тогда, когда он скрылся за деревьями вместе со своим криком.

— Что это было? — подняла она испуганный взгляд на парня. — Алик, я же не одна его видела, да? И он… знаешь, по-моему, он немного прозрачный был… Алик, а вдруг это мёртвый комендант⁈

— Какой комендант? — растерялся Хубиев.

— Местная легенда, говорят, с ним разговаривать нельзя, иначе на тот свет утащит! — Девушка побледнела и крепче ухватилась за парня. — И собака! Собака по стене ходит… Ну, студенты так говорят. Что там как будто видели огромную белую собаку. Надо было ему сказать, наверное?..

— Тьфу, бесовщина! — Алишер ругнулся и тряхнул головой. — Не надо ему ничего рассказывать. Алкоголем от него, конечно, не пахло, но это ещё не доказательство того, что он призрак. И вообще… Знаешь, переводись-ка ты отсюда подальше! — проворчал, вглядываясь в ночной сумрак, но странный тип пропал бесследно. — Не хочу, чтобы вокруг моей невесты такое вот крутилось. Чёртов Котёл…

— Да ладно, ничего же не случилось… — возразила она очень неуверенно, всерьёз обдумывая слова парня и понимая, что не так уж против. И добавила себе под нос: — Но папе я скажу, пусть правда сходит к врачу.

— Идём, провожу тебя. А то поздно уже. И не ходи одна по темноте! — Совсем посерьёзнел Алишер и потянул девушку к выходу из парка, в сторону общежитий. — Или хоть мне проси перевода в Орлицын, в самом деле…

* * *

Еве ничего не требовалось в городе, но в последнее время настроение было настолько мутным и неприятным, что это начало вызывать вопросы и беспокойство, тем более объективно всё шло неплохо. Серафим стремительно поправлялся, что она знала от целителей, с парой из которых успела сблизиться за первые дни после ритуала. Преподаватели, несмотря на общую нервозность, повисшую над ГГОУ мрачную неопределённую тень и слухи один другого страшнее, продолжали вести пары, а студенты — их посещать. Медведкова увезли вместе с основными материалами дела, и хотя оперативники ещё работали в крепости, но уже подбивали детали.

Давило на неё то, что отчаянно хотелось поговорить с Серафимом, но на это не осталось решимости. А вдруг он откажется? Вдруг выгонит её? И Ева старательно оттягивала момент объяснения, отложив его на потом, когда мужчина окончательно поправится.

Понимая, что повышенная нервозность беспричинна, Калинина в ближайший выходной решила развеяться и прогуляться. Купить пару блузок, выпить вкусного чая, съесть любимое лимонное пирожное — простые маленькие радости.

Выбралась уже во второй половине дня: не могла себя заставить по такой погоде. Ева не любила зонты и надеялась, что дождь перестанет. Но он не утихал, пришлось смириться и идти так.

Не спеша, нога за ногу, женщина перешла через мост, немного постояла на нём, глядя в тёмно-серую воду и на светло-серые от дождя каменные стены крепости, выступающей из-за рыжеющего парка, возвышающейся над всё ещё зелёной травой. Даже в такое время и в таком цвете вид был красивым, и если не бодрил, то как минимум настраивал на лирический лад.

Видимо, не одну её, потому что у начала моста, немного в стороне, под большим тёмным зонтом увлечённо целовалась парочка. Ева бы и не заметила её, окажись вокруг больше интересных предметов для изучения, а так — романтическая сцена привлекла внимание.

Особенно тогда, когда Калинина опознала женщину: это была Томилина Ольга. До парочки оставалось метров пятьдесят, когда поцелуй прервался, и коллега отстранилась, завозилась с собственным зонтом, чтобы открыть его. А мужчину Ева совершенно определённо не встречала раньше и искренне удивилась, разглядев. Он был… обычным. Среднего роста, с аккуратно подстриженными русыми волосами и непримечательным лицом, на какое ни за что не обратишь внимания в толпе, потому что таких там будет большинство.

Ева остановилась, не желая смущать Томилину и не зная, что предпринять. Прятаться глупо, да и негде особо, окликать — тоже. В конце концов она просто отвернулась к крепости, чтобы не глазеть.

Ольга заметила её сама, но тоже не стала прятаться, подошла.

— Привет. Странная погода для прогулок, — сказала она.

— Тебя это тоже не остановило, — не удержалась от лёгкой ответной шпильки Ева и мельком заметила, что незнакомец уже скрылся из виду за изгибом дороги.

— У Лёши вечером поезд, командировка, — грустно поделилась Томилина. — На две недели.

— У Лёши? — всё же уточнила Ева, раз Ольга не стала замалчивать тему.

Та в ответ вздохнула, помолчала.

— А куда ты собиралась?

— Не знаю, в город. Развеяться хочется, настроение… Никакое.

Коллега смерила её задумчивым взглядом и предложила:

— Не против моей компании? Никакого желания сейчас идти в университет, и тем более — настроения на работу. Зато давно хочется выпить стаканчик-другой в хорошей компании.

— Я не против, — согласилась Ева. Это было гораздо лучше, чем таскаться по городу одной, какие бы мотивы ни двигали Ольгой, и девушки зашагали в сторону Орлицына вместе. — Неужели давно не подворачивалась подходящая компания? А как же Лёша?

— Я с ним сразу забываю, на что хотела пожаловаться, — улыбнулась коллега.

— И давно вы вместе?

— Три года.

— Серьёзно? — изумилась Ева.

— Всё сложно, — вздохнула Томилина. — Он не чародей, химик-технолог с «Радуги».

— Хм. А не ты ли пару недель назад…

— Не начинай! — одёрнула она. — Да, говорила. И думала так. Почти. Мы же сначала подружились, и только потом… Меня с ним даже без ритуала почти не беспокоит Та Сторона. Слышала теорию, что с лишёнными чародейского дара людьми гораздо реже происходят всякие случаи, связанные с потусторонним, чем с чародеями даже других специальностей? А лидируют в количестве случайных стычек оборотники. Я хотела проверить её на практике, а он подвернулся. Долго думала, что всё ещё проверяю теорию, а потом вдруг обнаружила, что уже давно и безнадёжно влюбилась. Это так странно…

— Влюбиться в приятного мужчину? — уточнила Ева с иронией.

— Ну да, конечно, — фыркнула Ольга.

Некоторое время они шли молча. Холодно не было, но промозглая сырость подгоняла поскорее добраться до тепла, а пара зонтов мешала нормально разговаривать на ходу, поэтому по общему согласию решили подождать более располагающей обстановки.

Небольшое кафе поблизости выбрала Томилина. Слишком дорогое для того, чтобы встретить здесь много студентов, а потому тихое, с уютными столиками, отгороженными друг от друга. Женщины устроились на диванчиках в одной из «норок», некоторое время обсуждали меню. Когда сделали заказ, первой о серьёзном заговорила Ольга.

— Ева, скажи, неужели это правда?

— Что именно? — всё же спросила та, хотя о предмете интереса догадывалась.

— То, что говорят. Что Сергей Никитич — убийца. Не могу поверить… — Из груди её вырвался тяжёлый вздох, а голос дрогнул.

— Я своими глазами видела, как он воткнул Серафиму иглу в сердце. И пятнадцать трупов в подвале.

— Уму непостижимо… — Томилина на мгновение уткнулась лицом в ладони, потом распрямилась. — Это какой-то страшный сон. Убивать детей, чтобы продлить себе жизнь. Медведков! Страшный сон…

— Сложно разглядеть чудовище в том, кому беспрекословно веришь.

— Ну тебе он сразу не понравился, я помню. Ты, наверное, прозорливее…

— Опытнее, — возразила Ева. — Мой муж был из той же породы. Его казнили.

— Муж? — ахнула Ольга. — Боже… Как ты это пережила⁈

— Пережила. Давай не будем об этом, не хочу вспоминать.

— Ну да, тем более скоро новый будет, — подначила Томилина, легко вскочив на любимого конька.

— Вряд ли, — настала очередь Евы тяжело вздыхать.

— А что так? Надоел? Ты то сидела у него не отходя, а теперь, как очнулся, — третий день уже не заходишь…

Кто бы сомневался! В маленьком университете ни от кого не спрячешься.

— Мы… сильно поругались, и я не уверена, что он после этого захочет меня видеть.

— Но ты же его спасла!

— Уверена, он скажет мне спасибо, — усмехнулась она. — Но это не то, чего хочется.

Первое время разговор клеился плохо, обе не могли расслабиться. Но уют заведения и ароматное вино вскоре сделали своё дело, и Ева рассказала, конечно, не всё, но многое, утаив только историю отца и кое-какие ещё детали. О Сефе рассказала всё, пряча за нервной усмешкой собственное смятение. К счастью, Ольге история не показалась смешной.

Томилина тоже рассказала о том, что её тревожило, и по справедливости ей было даже тяжелее. Если у Евы все проблемы сводились к личной жизни и отношениям с мужчиной, а остальные как раз закончились, то у Ольги в этой сфере единственной всё наладилось: она наконец позволила себе просто любить выбранного мужчину, не обращая внимания на то, как это выглядит со стороны. А в остальном…

Сложно наблюдать, как привычный мир рушится, даже если мир этот — единственный факультет в небольшом университете.

Новость о действиях Медведкова оглушила всех его коллег. Поначалу все уверяли друг друга, что это ошибка, обман и недоразумение скоро разрешится. Потом, не без помощи Стоцкого, поверили в то, что столько лет жили бок о бок с чудовищем, и начали вспоминать какие-то детали, на которые прежде никто не обращал внимания, а сейчас они виделись зловещими признаками. Да ещё многие вдруг осознали, что превознесение потусторонников над остальными — довольно странное явление. До полного слома старого порядка ещё не дошло, многолетние привычки так просто не исчезают, но пример Медведкова по крайней мере заставил задуматься.

Сейчас почти все ударились в другую крайность, стали с подозрением присматриваться уже друг к другу. Логично: если был один, то где гарантия, что твой сосед не окажется сообщником? Оставалось только надеяться, что это безумие скоро закончится, когда следствие прекратится с тем или иным итогом, и ГГОУ успокоится.

Если этот ГГОУ ещё останется.

Ева осторожно заверила, что закрывать университет точно не планируют — во всяком случае, ничего похожего она не слышала ни от Ланге, ни от остальных. Впрочем, это не значило, что всё останется по-старому.

— Посадят нам какого-нибудь вояку на место ректора, и привет. — Ольга грустно подпирала ладонью подбородок и выглядела хотя и печальной, но явно гораздо более расслабленной, чем в начале разговора. — Будем все строем ходить.

— А может, и стоит походить? — предположила Ева. — Может, тогда студенты в подземельях пропадать перестанут?

— Главное, чтобы молодой и симпатичный был, — подумав, решила Томилина. — Тогда можно будет и походить строем, ладно.

— А как же Лёша?

— Лёша — для души, — уверенно заявила она. — А этот — для красоты! Давай выпьем за красоту? То есть за нас!

В университет они возвращались уже затемно, и хотя свои проблемы не решила ни одна, но обеим стало легче принимать их существование. Ольга поверила, что всё утрясётся и жизнь не заканчивается, а Ева — что ей хватит сил с честью выдержать разговор с Серафимом, когда его выпишут. И воли настоять на нём, если мужчина станет отпираться.

* * *

К себе Дрянин брёл ближе к вечеру, на закате. Как и предписывал целитель, не спеша: от быстрой ходьбы уже через десяток шагов он начинал задыхаться, так что захочешь — не нарушишь. Одно утешало: это временно и могло быть хуже.

До преподавательских общежитий было недалеко, но расстояние показалось бесконечным. С другой стороны, на осеннем ветру прояснилось в голове, и Серафим наконец определился: поговорить с Евой надо. Хотя бы поблагодарить и узнать, решилась ли её проблема, потому что целителей и Макса он об этом расспрашивать не стал. И…

Да, чёрт побери, ему хотелось её увидеть! И совсем не хотелось разбираться почему.

В конце концов Дрянин даже не удивился, когда понял, что миновал нужный корпус и подошёл к соседнему общежитию, в котором жила Ева. Сеф поначалу не собирался заявляться к ней прямо сейчас, но решил не сопротивляться судьбе, поднялся на невысокое крыльцо; он давно уже выяснил, где именно живут попавшие на карандаш преподаватели, так что прекрасно знал, куда идти.

В небольшой общей прихожей, которую зажимали между собой шкаф для верхней одежды и крошечная выгородка совмещённого санузла за отдельной тонкой дверцей, было темно и тихо, но из обеих комнат пробивался свет. Левую дверь с литерой «А» он толкнул без стука — оказалось не заперто.

Комната была поменьше его, но с почти такой же обстановкой. Ковёр только не серый, а синий, хотя… Свой он после выписки не видел, кто знает, какой он на самом деле!

— Сеф? — Ева, сидевшая за столом, обернулась и не сдержала изумления в голосе, увидев его. — Ты не рано ли? Мне говорили, ещё несколько… — Она запнулась, а он молча шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. И запер, благо ключ торчал в замке. — Ты чего? — пробормотала растерянно.

— Поговорить, — он неопределённо пожал плечом и, подойдя к неубранной постели, тяжело опустился на край. Сидеть было проще, чем стоять. — Твоя проблема решилась?

— Да, удалось… совместить, — слегка поморщилась Ева.

Воспоминание было не из приятных. Это ритуал и его подробности она не помнила, зато очень хорошо — пару часов после, когда сначала не знала, как пережить сильнейшее головокружение, слабость и рвоту, а потом — ещё и панический страх за жизнь Серафима, над которым в это время колдовали целители.

— Хорошо, — кивнул он. Помолчал, обвёл комнату новым взглядом, потом перевёл его на Еву. — Спасибо. Ты спасла мне жизнь.

— Я нечаянно, — кривовато улыбнулась она и заставила себя отвести глаза.

Это было сложно, хотя Ева изо всех сил старалась не пялиться. Она слишком соскучилась и слишком хотела увидеть Серафима, поверить наконец, что он действительно выжил и стремительно идёт на поправку. Бледный, осунувшийся, но болезнь всё равно не сумела его испортить, лишь скулы заострились, придав чертам больше чёткости и хищности.

Но взгляды, её тоска — это всё ерунда, привычное. Она не понимала, зачем Дрянин пришёл. Вряд ли затем, чтобы обвинить в чём-то и сдать полиции, а что ещё?.. Не понимала и терялась в догадках. Тем более, высказавшись, он умолк, только сверлил непонятным взглядом и — не уходил.

Вязкая тишина давила на уши. Густая, тяжёлая, и Ева очень скоро не выдержала:

— Что думаешь делать дальше? Учиться?

— Чему? — нахмурился он.

— Тебе не сказали, что ли? — изумилась она. — У тебя обнаружился дар потусторонника. Ничего чрезмерного, в потенциале — крепкая середина. Но это гораздо лучше, чем слишком сильный.

— К слову не пришлось, — ответил Серафим, мысленно пообещав себе дать в ухо Ланге, который заходил, трепался обо всём, но об этом не упомянул ни разу.

— А то можно здесь же остаться. — Калинина неуверенно улыбнулась, а он вновь состроил недовольную гримасу.

— Я об этом не думал.

— Ну да, если до сих пор не знал… — Она вздохнула.

Опять повисла тишина, и на этот раз женщина уже разозлилась. На себя за это чувство неловкости, на него — за то, что явно ничего похожего не испытывал. За то, что окончательно перестала понимать происходящее.

За то, что больше всего хотелось сейчас обнять его, прижаться к груди щекой и рассказать, как она рада, что он жив.

— Да, я же совсем забыла! Надо тебе отдать. Он, конечно, вряд ли сейчас пригодится, но всё равно… — Ева суетливо выдвинула ящик стола и достала завёрнутый в платок артефакт. Подошла, протянула руку. — Подобрала там, в подвале, машинально. Платок чистый, не волнуйся… Ты чего? — осеклась, потому что сухие длинные пальцы крепко сомкнулись на запястье.

Сеф молча забрал платок, не глядя сунул в карман куртки, но руку не выпустил. Больше того, настойчиво потянул к себе, второй ладонью накрыл затылок, надавил, вынуждая наклониться, и поцеловал. Сразу — уверенно, так, как обычно, и одновременно — не так, потому что она успела привыкнуть и к острым зубам, и к узкому языку.

В первый момент Ева замерла от растерянности, потом от неё же — податливо обмякла, стекла на его колено. Сеф тут же выпустил её руку, чтобы обнять за талию и прижать крепче.

Тут женщина наконец опомнилась. Ответила на поцелуй — жадно, охотно, обняла широкие твёрдые плечи. Скользнула ладонью ему на затылок, запуталась пальцами в густых светлых волосах… и окончательно забыла обо всех сомнениях.

Вернуться в реальность заставило ощущение неправильности. Под расстёгнутой рубашкой мужчины её пальцы споткнулись о шершавую поверхность пластыря. Ева вздрогнула от неожиданности, прервала поцелуй и отстранилась — настолько, насколько позволили его руки. К этому моменту она уже сидела верхом на бёдрах Серафима в распахнутом халате, который совершенно не мешал его рукам ласкать желанное тело.

— Постой! — выдохнула, упёрлась в его плечи. — Сеф! Тебе сейчас нельзя… Ну Сеф! — возмутилась решительнее, потому что он опять надавил ей на затылок, намереваясь закрыть рот поцелуем. — Пожалуйста… Тебе что целитель сказал?

— Я не спрашивал, — раздражённо поморщился Дрянин, но неожиданно уступил, разжал руки. Явно с трудом подвинулся дальше по постели к стене, чтобы опереться на неё спиной, и за руку потянул женщину к себе.

— Плохо? — Ева подвинулась, но тут же встревожилась, сообразив, что он ещё больше побледнел и глаза закрыл не просто так.

— Не суетись, нормально, — отмахнулся он, размеренно, глубоко дыша и явно пытаясь прийти в себя.

Очень хотелось срочно побежать за целителем, но Калинина сдержалась, понимая, что всё не настолько плохо. Просто ему нельзя нагружать сердце, а они слишком увлеклись.

Прижавшись щекой к его плечу, она ласково погладила мужчину ладонью по груди, очертила ограниченный пластырями квадрат марлевой салфетки, закрывавшей рубец. Потом мягко подалась в сторону, чтобы слезть с его коленей на постель — от греха подальше, чтобы не дразнить ни его, ни себя, что в прежней позе давалось с трудом.

Серафим не стал удерживать, но через пару мгновений зашевелился, чтобы устроиться поудобнее. Вскоре он уже лежал на спине, вытянувшись на кровати, а Ева с удовольствием пристроилась сбоку, положив голову на твёрдое плечо. Так определённо было гораздо лучше.

Теперь тишина уже не тяготила, но Калинина всё равно заговорила.

— Не представляешь, как ты меня напугал. В подвале и потом… Я опоздала всего на пару секунд! Никогда не простила бы себе, если бы не получилось… — она осеклась и закусила губу, потому что к горлу подкатил комок.

Этот мужчина делал её ужасно чувствительной. Хотя, казалось бы, где Дрянин, а где — ранимость.

— Ты точно ни в чём не виновата, — возразил он.

Осталось только промолчать в ответ. Логично, конечно…

— Сеф, зачем ты пришёл? — спросила она.

— Понятия не имею.

— Как это? — опешила Ева.

— Сказать спасибо, спросить про твою проблему… — проговорил неуверенно и запнулся.

— Мне кажется, это вполне причина, разве нет?

— Это было не срочно и вполне могло подождать несколько дней, — пояснил он. И вдруг добавил: — Наверное, слишком хотелось тебя увидеть.

— Наверное? — продолжила недоумевать Ева и даже приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему в лицо. Сеф открыл глаза в ответ на шевеление, обвёл взглядом её лицо, усмехнулся.

— В моей жизни в последние сто с лишним лет отсутствовала практика близкого общения с женщинами дольше нескольких часов кряду. Такого, которое не сводится к приятельским или рабочим отношениям и которое можно было бы назвать нормальным. Так что — да. Наверное, мне хотелось тебя увидеть, — повторил он с нажимом.

— Я заинтригована, — заявила она. — А какое было ненормальное общение? И когда?

В последнем вопросе прозвучали отчётливые ревнивые нотки, но Серафим не обратил внимания.

— Очень давно, когда у меня ещё не было личины. Какое — трудно объяснить. Время такое было. Двадцать лет Отлива… — он пожал плечом. — Как сказал один писатель, «апокалиптическая смесь мракобесия и безжалостного научного фанатизма в кровавых декорациях беззакония». Пафосно, но точно. Странное время. В такое время из людей прёт… тоже странное.

— Мне казалось, страшное. Разве нет? Пороки, подлинная суть, — предположила Ева, подпёрла голову ладонью.

— Не всегда. Ну и тех, из кого страшное, сразу кончали.

— Как это? — вырвалось растерянное.

— Как… По законам военного времени, на месте. Сам себе трибунал, сам себе палач, — проговорил он раздумчиво, потом поморщился. — Тьфу! К чёрту. Мы же про женщин. Была тогда одна… Наверное, психическая, не знаю. Она ко мне порой приходила, где-то год, было у неё какое-то больное любопытство к переродцам. А мне было плевать: симпатичная, сама пришла, и ладно… Что? — он вопросительно приподнял брови, потому что взгляд у Евы стал странным — расфокусированным, в пространство.

— Да я вот тут подумала. Я плохо знаю историю, но если вдуматься в твои оговорки и немного дофантазировать… Знаешь, с учётом биографии ты ещё очень милый, тактичный и чуткий. Честно! Мог стать отмороженным моральным уродом, а ты просто циник-мизантроп. Принципиальная разница, между прочим!

Она не выдержала серьёзного тона до конца, склонилась, поцеловала растянутые в усмешке губы — легко, почти невесомо. Не соблазняя, а просто потому, что хочется и можно.

— Определённо, — со смешком проговорил он, когда она отстранилась. Пояснил в ответ на озадаченный взгляд: — Определённо я пришёл, потому что хотел тебя увидеть. Соскучился.

Ева улыбнулась, пристроила голову на подушку рядом с его, с удовольствием лаская взглядом чеканный профиль, тонкие губы, скулу, густую тень от опущенных ресниц.

— Ты больше не сердишься? Ну, за ритуал. Это правда было мерзко с моей стороны.

— Мерзко. Не сержусь, — спокойно, с расстановкой проговорил он, не открывая глаз. Помолчал. — Было и было. Сейчас неплохой момент… Ну, начать сначала у нас с тобой не получится, но кое-что пересмотреть и изменить — можно попробовать. Наверное. Забыть эту историю, например.

— Исправить твой паскудный характер? — хихикнула Ева.

— Я реалист, так что — нет, — усмехнулся он в ответ. — Да и ты вроде не трепетная институтка? Впрочем, если тебе непременно хочется тёплый ласковый коврик у ног…

— Дурак! — Она в шутливом возмущении слегка боднула его лбом в висок. — Я уже к тебе привыкла. А коврик из тебя фиговый получится. Шерсти мало, шкура дырявая…

— Я хотел предложить завести собаку.

Ева тихо засмеялась, потёрлась о его щёку носом. Потом прижалась теснее, пристроила ладонь у него на груди, подальше от раны, умиротворённо вздохнула. И почти сразу задремала — от удовольствия, от облегчения, оттого, что не нужно больше дёргаться и думать, как начать разговор, как посмотреть в глаза и, особенно, что она там увидит. Он хочет быть с ней, он простил её глупость и сам готов двигаться навстречу. И это главное, а со всем остальным они потихоньку разберутся вместе.

А Сеф долго ещё лежал, порой открывая глаза, чтобы бросить взгляд на включённую люстру и подумать, что надо бы её погасить, но не предпринимая попыток. Он прислушивался к себе, примеривался к ближайшему будущему, привыкал к новым ощущениям. Пытался проанализировать всё это, но чем больше старался, тем яснее понимал: хорошо. Просто — хорошо. Непривычно, странно, пронзительно хорошо. У него всё хорошо, и ему — хорошо. Тёплое дыхание щекочет висок, на груди лежит тонкая женская ладонь, и нужно встать, снять брюки, да хотя бы ботинки для начала, погасить свет, но ужасно не хочется это делать. И от этого тоже почему-то хорошо.

И, в сущности, какая разница, почему и как это ощущение называть, если — хорошо?..

Эпилог. Жизнь и разные воспоминания

— Ева, какого чёрта?

Утро воскресенья, наконец-то — по-настоящему выходного, с вечера обещало быть спокойным и почти идеальным. Сын, серьёзный и ответственный парень десяти лет, будущий морской офицер, вчера вернулся в училище и отзвонился, что всё в порядке, дочь отпросилась на выходные к подружке с ночёвкой, и её отпустили со спокойной душой — сложно ожидать неприятностей от домашних посиделок первоклассниц под присмотром подружкиных родителей, людей проверенных и разумных.

И утро началось действительно приятно, с разбудивших Серафима поцелуев жены. А потом он обнаружил одно обстоятельство…

— Ты слишком напряжён и много работаешь, — промурлыкала она, медленно провела сверху вниз ладонью по груди мужчины, по животу до пупка и чуть ниже — и вверх, опять к груди, вдоль кривого светлого шрама, перечеркнувшего рёбра.

— И как это поможет мне расслабиться? — мрачно уточнил он, выразительно двинув руками — насколько позволяла цепь.

— Во всяком случае, не помешает, — рассмеялась Ева.

Серафим напряг руку, потянул, проверяя надёжность крепления, коротко резко дёрнул…

— Не ломай! — Женщина возмущённо шлёпнула его ладонью по груди. — Бугай. — Проворчала недовольно, но склонилась ближе и мягко коснулась губами над солнечным сплетением.

— И всё-таки какого чёрта? — всё так же мрачно, но уже с нотками смирения спросил Дрянин.

Ситуация и положение, конечно, раздражали, но было бы странно ждать чего-то по-настоящему плохого от жены на двенадцатом году совместной жизни.

— А кто виноват, что ты настолько привык командовать, что остановить тебя можно только таким варварским способом? — насмешливо проговорила она, сладко потянулась всем телом. С удовольствием отметив, что внимание мужчины перетекло куда надо, а именно — на грудь жены, поднялась на колени и удобно устроилась верхом на его бёдрах, окинула ласкающим взглядом.

— Ты же понимаешь, что рано или поздно это придётся снять? — Он выразительно звякнул цепями.

— Понимаю, — исполненным кротости голосом заверила Ева, опять не спеша провела руками, на этот раз обеими, по его торсу от плеч к животу. — Но какое-то время до того момента у меня есть. — Опёрлась ладонями о его грудь, коснулась губами впадины между ключицами и спрятала довольную улыбку, когда мужчина непроизвольно запрокинул голову, чтобы ей было удобнее. — И оно того стоит! Тебе ужасно идут цепи, ты знаешь? Такой суровый, сильный, красивый — и я могу делать с тобой всё, что заблагорассудится.

— Сейчас ты уйдёшь в кухню с книжкой и оставишь меня здесь? — предположил он, насмешливо приподняв брови.

— Идея, конечно, интересная и ироничная, но нет, — улыбнулась Ева, опёрлась на подушку по обе стороны от его головы, прогнулась, прижавшись грудью к груди, и выдохнула возле его губ: — Тебя я хочу гораздо сильнее.

Поцелуй за этим последовал долгий, томный, очень многообещающий, и обоим стало не до болтовни, хотя Ева, конечно, могла бы сказать очень многое. Например, о том, как ценит вот это доверие и готовность поддаться, сыграть по её правилам. Или о том, как отчаянно скучает, когда он на несколько дней уезжает по делам службы. Или о том, что прекрасно знает, что он тоже скучает. Не скажет, конечно, но можно подумать, она не успела его за это время изучить!

Годы совместной жизни изменили его не так уж сильно. Как был резким, циничным и неуступчивым, как привык командовать, как не умел проявлять мягкость и дружелюбие — так всё и осталось.

На первый взгляд.

Кто бы мог подумать, что ему так на пользу пойдёт отцовство! Что он вообще всерьёз захочет детей. Что он когда-то давно искренне хотел свою семью, а теперь — решит об этом вспомнить. И хотя даже с детьми он не становился по волшебству чутким и трепетным, но строгого папу оба любили самозабвенно и искренне. Взаимно, конечно. А Ева даже порой завидовала той бездне терпения, которая в нём откуда-то бралась в самые ответственные и важные моменты. В отличие от неё, Сеф ни разу на них не ругался и даже не рявкал, ему было достаточно выразительно посмотреть. Наверное, всему виной богатый командирский опыт, и пара мелких сорванцов тут мало отличалась от всех тех сорванцов взрослых, с которыми ему приходилось иметь дело.

Заочно, экстерном окончив университет и научившись уверенно управляться с даром потусторонника, Серафим решил попробовать себя на новом поприще, в патруле, но долго в простых охотниках не задержался. Он честно старался начать с нуля и не пользоваться какими-то связями, но то ли те связи сработали без его ведома, то ли сыграл свою роль обширный опыт, — взлёт по карьерной лестнице вышел стремительным, и отделаться от ответственной командной должности не вышло.

Ирония его учёбы состояла в том, что происходила она в ГГОУ, где Дрянина уговорили остаться до конца года вместе с Евой. Экзамены Серафим сдавал уже новому декану потустороннего факультета, Стоцкому, и программа у него вышла своеобразная — между телесниками, что было Сефу ближе и интереснее, и контактёрами, что получилось само собой. Потому что химеры его перешли в новую форму существования, окончательно переместившись на Ту Сторону, но связь с ними у Дрянина сохранилась — обычная, какой порой обзаводились потусторонники-контактёры.

ГГОУ и при поверхностном взгляде грозили масштабные изменения, но после ареста Медведкова и во время громкого, скандального судебного процесса университет сильно лихорадило. За другими преподавателями не нашлось столь серьёзных грехов, но нескольких всё же попросили на выход с запретом заниматься педагогической деятельностью. Вскрылось много проблем: и слишком серьёзные жертвенные ритуалы с крупными животными, не входившие в общую программу и требовавшие каждый раз отдельного разрешения, которого, конечно, никто не получал, и моральная травля неугодных студентов, и слишком активная поддержка версии об исключительности потусторонников.

Предсказуемо сменился и ректор, что, по мнению широкой общественности, следовало сделать уже давно. И хотя формально ГГОУ остался гражданским университетом, но Ложкина перевели на должность заместителя ректора по хозяйственной части, а его прежнее место занял весьма опытный и суровый офицер, да и военная кафедра в университете завелась. К разочарованию Томилиной, ректор был далеко не молодым и совсем не красивым, но несколько офицеров помоложе появились.

Любовалась она ими, впрочем, исключительно издалека и без особого энтузиазма, вполне счастливая со своим мужем. Весь год она старательно подтрунивала над Евой насчёт того, как угадала с самого начала и работа Калининой с адмиралом на месте супружеской пары вышла боком обоим. Оставалось только терпеть и соглашаться, потому что и правда ведь угадала. И кадровик угадал: через год ему опять пришлось искать замену вышедшей замуж новой сотруднице, которая предпочла вернуться в патруль.

Зато год совместной работы в ГГОУ позволил Серафиму и Еве окончательно сблизиться и разобраться в планах на будущее, которое как-то естественно, само по себе, стало общим. И хотя никаких трепетных признаний Калинина от своего мужчины не дождалась, но она бы скорее заподозрила неладное, обрети он вдруг не ехидное и прочувствованное красноречие вместе с открытостью.

Еве хватило опыта для сравнения, и в этот раз словам она предпочитала дела — и с его, и со своей стороны. Время показало, что такой подход приносил гораздо более приятные плоды.

А может, подход не играл роли. Просто они нашли друг друга, и это — куда важнее.

Content

Дрянь с историей

Глава первая. Мундир и бальное платье

Глава вторая. Диплом и командировочное направление

Глава третья. Расписание и студенческий билет

Глава четвертая. Посвящение и план занятий

Глава пятая. Лекции и библиотечная карточка

Глава шестая. Браслет и первая помощь

Глава седьмая. Маска и серебряная цепь

Глава восьмая. Убийца и последствия ритуалов

Глава девятая. Воздаяние и разговор по душам

Эпилог. Жизнь и разные воспоминания