Дик Фрэнсис

Вторая рука

Dick Francis

WHIP HAND

Copyright © 1979 by Dick Francis

© А. С. Хромова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

* * *

Вторая рука

Пролог

Мне снились скачки.

Ничего удивительного. Я участвовал в тысячах скачек.

Мне снились препятствия. Снились лошади, снились жокеи в куртках всех цветов радуги, снились мили и мили зеленой травы. Толпы народу на трибунах, овалы лиц – просто пятна телесного цвета, неразличимые отсюда, где я лечу мимо, пригнувшись и привстав на стременах, весь вложившись в скорость.

Я видел разинутые рты и, хотя не слышал ни звука, знал, что все орут.

Орут, повторяя мое имя, желая мне победы.

Победа – это все. Победа – моя работа. То, чем я живу, к чему стремлюсь, ради чего родился на свет.

Там, во сне, я выиграл скачку. Рев толпы сделался торжествующим, и это торжество вознесло меня на своих крыльях, точно океанская волна. Но суть была не в торжестве – суть была в победе.

Проснулся я в темноте, как бывало часто. На часах – четыре утра.

Вокруг тишина. Никакого радостного рева. Просто тишина.

Я все еще чувствовал, как мчусь вперед вместе с конем, как переливаются мышцы в наших напряженных телах, двигаясь вместе, сливаясь воедино. Я чувствовал стремена на ногах, шенкеля, стискивающие бока лошади, равновесие, чувствовал вытянутую гнедую шею прямо напротив своего лица, и гриву, лезущую в рот, и поводья в руках…

Тут я очнулся во второй раз. Уже по-настоящему. Тот момент, когда я заворочался, открыл глаза и вспомнил, что больше мне в скачках не участвовать. Никогда. И меня заново, как в первый раз, ожгло болью утраты. Такие сны – они для здоровых, неискалеченных.

Мне они снились очень часто.

Дурацкие, бесполезные сны.

В жизни, конечно, все иначе. Забываешь сны, встаешь, одеваешься и живешь дальше как можешь.

Глава 1

Я вынул из руки аккумулятор, вставил его в зарядное устройство и осознал это только десять секунд спустя, когда пальцы почему-то отказались сгибаться.

«Как странно», – подумал я. Зарядка аккумулятора и все связанные с этим действия настолько стали второй натурой, что я проделал это машинально, помимо сознательных усилий, как зубы почистил. Только тут я впервые понял, что наконец-то заставил свое подсознание – по крайней мере, наяву – смириться с тем фактом, что вместо левой руки у меня теперь устройство из металла и пластика, а не из мышц, костей и крови.

Я развязал галстук, небрежно бросил его поверх пиджака, лежащего на кожаном подлокотнике дивана, потянулся и вздохнул с облегчением: наконец-то дома! Вслушался в привычную тишину квартиры и, как обычно, ощутил, как жесткие тиски внешнего мира разжимаются под действием долгожданного покоя.

Нет, наверно, эта квартира была скорее убежищем, чем домом. Уютная, да – но не сказать, чтобы неспешно и любовно обустроенная. Наоборот, покупалось все единым махом, за один заход в магазин: «Мне, пожалуйста, это, это и вот это… и отправьте как можно быстрее, будьте любезны». Как-то оно все со временем притерлось, однако теперь не осталось ничего такого, что мне было бы больно потерять. А если это защитный механизм – что ж, по крайней мере, я это осознавал.

Я расслабленно бродил по квартире без пиджака и без тапочек. Включил теплые лужицы настольных ламп, вразумил привычным шлепком капризный телевизор, налил себе малость виски с устатку, а вчерашнюю посуду решил пока не мыть. Стейк в холодильнике есть, деньги в банке тоже, и кому, вообще, нужна еще какая-то цель в жизни?

Я уже привык большую часть дел делать одной рукой – так было быстрее. Хитроумная искусственная рука, работающая при помощи электромагнитов на электрических импульсах, производимых тем, что осталось от моего предплечья, умела разжиматься и сжиматься не хуже тисков, но очень уж неспешно. Зато с виду она была почти как настоящая – вплоть до того, что некоторые люди даже не замечали, что она искусственная. На ней имелись и ногти, и длинные выступы связок, и синие полоски сосудов. Оставаясь один, я пользовался ею все реже и реже, однако предпочитал, чтобы она была при мне.

Я рассчитывал прожить этот вечер не хуже, чем многие другие. Развалился на диване, задрав ноги, согнув колени, с пузатым стаканчиком под рукой, готовясь наслаждаться чужой жизнью на небольшом экранчике. Когда на середине довольно милой комедии кто-то позвонил в дверь, я был несколько раздосадован.

Я встал скорее неохотно, нежели с любопытством, пристроил стаканчик на пол, нашарил в карманах пиджака запасной аккумулятор, который всегда там носил, и вставил его в гнездо на руке. Потом застегнул обшлаг рукава поверх пластмассового запястья, вышел в тесную прихожую и посмотрел в дверной глазок.

Никаких неприятностей за дверью не наблюдалось – разве что неприятности приняли облик леди средних лет в голубой косынке. Я отворил дверь и вежливо сказал:

– Добрый вечер! Чем могу служить?

– Сид, – сказала она, – можно войти?

Я пристально посмотрел на леди. Кажется, мы с ней незнакомы. Однако же очень многие незнакомые люди запросто называли меня по имени. Я всегда принимал это как комплимент.

Из-под косынки выбивались жесткие темные кудри, глаза прятались под темными очками, ярко-алая помада привлекала внимание к губам. Поведение женщины выдавало ее смущение, и она, похоже, дрожала под своим свободным бежевым плащом. Казалось, она пребывала в уверенности, что я ее узнаю́, но на деле произошло это только тогда, когда она нервозно оглянулась через плечо и я увидел ее профиль на светлом фоне.

Но и тут я не уверился до конца и осторожно спросил:

– Розмари?

– Послушай, – сказала она, протиснувшись мимо меня, как только я распахнул дверь пошире, – мне просто необходимо с тобой поговорить!

– Ну… входи, что ли.

Пока я запирал входную дверь, она остановилась перед зеркалом в прихожей и принялась развязывать косынку.

– Господи, ну и видок у меня!

Узел никак не хотел развязываться – пальцы у нее слишком сильно дрожали. Наконец она досадливо фыркнула, задрала обе руки и попросту стянула косынку с головы. Вместе с косынкой снялись и черные кудри, и я увидел куда более знакомую каштановую гриву Розмари Каспар, которая уже пятнадцать лет звала меня «Сидом».

– Господи, – повторила она, пряча в сумочку темные очки и доставая платок, чтобы стереть эту жуткую кричащую помаду, – я не могла не прийти! Я не могла не прийти!

Я смотрел на ее трясущиеся руки, слушал срывающийся голос и думал о том, сколько людей в таком состоянии я повидал с тех пор, как сделал своей профессией чужие беды и невзгоды.

– Идем, я тебе налью, – сказал я, понимая, что она и нуждается в этом, и ожидает этого. Эх, пропал мой спокойный вечерок! – Тебе виски или джину?

– Джину… с тоником… да все равно.

Не снимая плаща, она прошла за мной в гостиную и плюхнулась на диван, как будто у нее ноги подогнулись. Я мельком глянул в ее мутные глаза, выключил хохот из телевизора и налил ей успокоительную дозу дешевого джина.

– На, – сказал я, протягивая ей стаканчик. – Ну и какие у нас проблемы?

– Проблемы! – на секунду взвилась она. – Проблемы – это слабо сказано!

Я взял свой стаканчик и уселся в кресло напротив нее.

– Я тебя сегодня видел издали на скачках, – сказал я. – На тот момент проблема уже существовала?

Она сделала большой глоток.

– Да, еще как! А как ты думаешь, почему я притащилась на ночь глядя в твою чертову квартирку, в этом дурацком парике, когда могла спокойно подойти к тебе прямо там, на скачках?

– Ну и почему же?

– Да потому, что мне меньше всего хотелось бы, чтобы меня видели беседующей с Сидом Холли на ипподроме или за его пределами!

Я несколько раз выступал на лошадях ее мужа, давным-давно, когда еще был жокеем. Когда я еще был достаточно легким для гладких скачек, до того, как перешел в стипль-чез. До успеха, до славы, до падения, до сломанной руки… короче, в былые дни. С бывшим жокеем Сидом Холли она свободно могла говорить в любой момент. Но к Сиду Холли, который не так давно переквалифицировался в частные детективы широкого профиля, она могла прийти не иначе как в темноте и страхе.

Лет сорок пять ей было, наверное. Я впервые задумался об этом и только теперь осознал, что, несмотря на долгое шапочное знакомство, я никогда не приглядывался к ней достаточно внимательно, чтобы во всех подробностях запомнить ее лицо. Общее ощущение изысканной элегантности – это да, это я помнил. А опущенные кончики бровей и век, шрамик на подбородке, легкий, но заметный пушок на щеках – это все было для меня новостью.

Она вдруг подняла глаза и тоже стала пристально всматриваться в меня, словно и она никогда прежде как следует меня не разглядывала. Я подозревал, что для нее перемена оказалась куда более радикальной. Теперь я был уже не мальчишкой, которому она некогда довольно резко выдавала указания на предстоящую скачку, а мужчиной, к которому она пришла за помощью. Я успел привыкнуть к тому, что этот новый взгляд на меня вытесняет прежние, более непринужденные отношения. Мне не раз случалось сожалеть об этом, но ничего не попишешь, пути назад нет.

– Все говорят… – неуверенно начала она. – Ну, то есть… за прошлый год я не раз слышала…

Она откашлялась.

– Поговаривают, что ты человек толковый… очень толковый в таких делах. Но я просто не знаю… вот я пришла… и как-то оно все… ну, то есть… ты ведь жокей.

– Был жокеем, – сухо уточнил я.

Она мельком глянула на мою левую руку, но больше ничего говорить не стала. Она и так все знала. В мире скачек это все были прошлогодние новости.

– Может, все-таки объяснишь, что ты хотела? – спросил я. – Если я не сумею ничем помочь, то сразу так и скажу.

Мысль о том, что я, может, еще и не сумею ей помочь, всколыхнула ее страхи, и она снова принялась дрожать в своем плаще.

– А больше никого нет, – сказала она. – Мне больше не к кому обратиться. Я вынуждена поверить, что ты… что ты можешь все, что рассказывают.

– Ну я же не супермен какой-нибудь! – возразил я. – Я так, хожу и разнюхиваю.

– Ну… Господи ты боже мой…

Она допила свой стаканчик, стекло зазвенело, стуча о зубы.

– Господи, только бы…

– Да сними ты свой плащ наконец, – решительно сказал я. – Выпей еще джину. Сядь на диван и начни с самого начала.

Она, словно загипнотизированная, встала, расстегнула пуговицы, сбросила плащ и снова села.

– Я не знаю, с чего начать.

Она взяла налитый заново стаканчик и прижала его к груди. Под плащом на ней были кремовая шелковая блузка, рыжеватый кашемировый свитер, массивная золотая цепочка и черная юбка элегантного покроя – скромный повседневный наряд женщины, не знающей проблем с деньгами.

– Джордж в ресторане, – сказала она. – Мы решили заночевать в Лондоне. Он думает, я в кино пошла…

Джордж, ее муж, входил в первую тройку британских тренеров спортивных лошадей и, вероятно, в первую десятку всего мира. На ипподромах от Гонконга до Кентукки его чествовали как одного из великих. В Ньюмаркете, где он жил, Джордж был королем. Если его лошади выигрывали Эпсомское дерби, «Триумфальную арку» или Вашингтонский международный кубок, этому никто не удивлялся. Часть из лучших чистокровных лошадей всего мира год за годом стекалась в его конюшню, и сам факт, что лошадь стоит у Каспара, придавал ее хозяину определенный вес среди коневладельцев. Джордж Каспар мог себе позволить отказать любой лошади и любому владельцу. Ходили слухи, будто дамам он отказывает редко, но, если проблема Розмари состоит именно в этом, тут я ей не помощник.

– Он ничего не должен знать! – нервно сказала она. – Обещай не говорить ему, что я приходила, слышишь?

– Ну, обещаю, с поправкой на возможные обстоятельства.

– Этого мне мало!

– Больше ничем помочь не могу.

– Ты сам поймешь, – сказала она. – Ты поймешь почему… – Она отхлебнула джину. – Ему это, может, и не понравится, но он же с ума сходит от беспокойства.

– Кто, Джордж?

– Ну а кто ж еще? Джордж, разумеется. Не валяй дурака. Для чего еще я могла сюда заявиться в этом дурацком маскараде?!

Розмари сорвалась на визг и, похоже, сама удивилась. Она старательно сделала несколько глубоких вдохов и начала заново:

– Что ты думаешь о Глинере?

– Э-э-э… – протянул я. – Все были разочарованы.

– Полное фиаско! – сказала она. – Ты же знаешь.

– Ну да, бывает, – кивнул я.

– Нет, не «бывает»! Один из лучших двухлеток, которые когда-либо стояли у Джорджа. Блестяще выиграл три скачки для двухлеток. Всю зиму считался фаворитом «Гиней»[1] и дерби. Все говорили, что он станет одним из лучших. Что станет чудом.

– Ну да, – сказал я. – Я помню.

– И что потом? Прошлой весной он участвовал в «Гинеях». И спекся. Полный провал. О дерби ему даже и мечтать не приходилось.

– Ну, бывает, – повторил я.

Она бросила на меня раздраженный взгляд, поджала губы.

– А Зингалу? – спросила она. – Что, скажешь, и такое бывает? Два лучших жеребчика в стране, в два года подавали блестящие надежды, оба с нашей конюшни. И ни один не выиграл ломаного пенни в прошлом сезоне, в трехлетнем возрасте. Стояли в денниках, бодрые как огурчики, лопали как не в себя и ни к черту не годились!

– Ну да, тут есть над чем подумать, – согласился я, но не очень убежденно. Лошадь, не оправдавшая больших надежд, – это так же естественно, как дождь в выходные.

– Ну а Бетесда, годом раньше? – гневно зыркнула на меня Розмари. – Одна из лучших кобыл-двухлеток! Несколько месяцев считалась фавориткой «Тысячи гиней» и «Оукса». Потрясающая лошадь. Когда она выходила на старт «Тысячи», выглядела на миллион долларов. И пришла десятой. Десятой, чтоб тебя!

– Но ведь Джордж наверняка все проверил и перепроверил, – сдержанно сказал я.

– А то как же! Чертовы ветеринары всю конюшню облазили. Тесты, анализы – все. Все по нулям. Три блестящие лошади, все как одна, ни к черту не годятся. И никаких объяснений. Ничего!

Я тихонько вздохнул. С моей точки зрения – обычная история, со всяким тренером может случиться. И вовсе не повод для тайных визитов в париках.

– А теперь вот Три-Нитро, – ошарашила меня Розмари.

Я невольно выдохнул – только что не крякнул. Без Три-Нитро сейчас не обходилась ни одна колонка, посвященная скачкам. О нем говорили как о лучшем жеребчике десятилетия. Прошлой осенью, будучи двухлеткой, он затмил всех соперников, и почти никто не сомневался, что этим летом он будет звездой. Я видел, как он выиграл «Миддл-Парк» в сентябре в Ньюмаркете, с рекордным результатом, я, как наяву, видел его мчащимся по дорожке с почти невероятной скоростью.

– До «Гиней» всего две недели, – сказала Розмари. – Вот сегодня как раз четырнадцать дней. И предположим, что-то случится… опять что-то плохое… а вдруг и он провалится, как и те?..

Ее снова затрясло, но не успел я открыть рот, как она продолжила, повысив голос:

– Сегодня была единственная возможность… единственный вечер, когда я могла прийти… Джордж был бы вне себя. Он твердит, что ничего с конем не случится, что никто к нему даже близко не подойдет, что его стерегут как зеницу ока. Но он боится, я знаю! Весь как натянутая струна. Взвинчен до предела. Я ему предложила позвонить тебе и попросить покараулить лошадь, так он буквально взбесился. Не знаю почему. Никогда еще не видела его в такой ярости.

– Розмари… – начал я, качая головой.

– Послушай! – перебила она. – Я просто хочу, чтобы ты сделал так, чтобы с Три-Нитро перед «Гинеями» ничего не случилось. И все.

– И все…

– А что толку будет потом… если кто-то попытается что-то сделать… что толку будет жалеть, что я тебя не позвала? Я просто не вынесу этого. Я не могла не прийти. Просто не могла. Сид, скажи, что ты это сделаешь. Скажи, сколько ты хочешь, я заплачу.

– Да не в деньгах дело, – ответил я. – Ты пойми, не могу я караулить Три-Нитро так, чтобы Джордж ничего не знал, без его согласия. Это невозможно.

– Ты можешь, можешь! Я уверена! Ты ведь и раньше делал такое, про что все говорили, будто это невозможно. Я не могла не прийти. Я просто не переживу такого… и Джордж не переживет… три года подряд! Три-Нитро должен победить! Ты должен сделать так, чтобы ничего не случилось. Просто должен!

Ее вдруг затрясло еще сильнее, чем раньше. Похоже, надвигалась истерика. И я, скорее чтобы ее успокоить, чем всерьез думая, будто я способен исполнить ее желание, сказал:

– Ну ладно-ладно, Розмари. Я попробую.

– Он должен выиграть! – сказала она.

– Не вижу причин, почему бы ему не выиграть, – успокаивающе подтвердил я.

Она безошибочно уловила тон, которым я заговорил, сам того не заметив: скептический и снисходительный, намекающий на то, что все ее тревоги – не более чем фантазии впечатлительной дамочки. Я и сам заметил этот неприятный оттенок, увидел это ее глазами – и мне сделалось неловко.

– Господи, и зачем только я сюда пришла! Зря только время потратила, да? – с горечью бросила она и встала. – Ты такой же, как и все эти проклятые мужики. У тетки климакс, что с нее взять.

– Неправда! Я же сказал, что попробую.

– Ну да, конечно! – ядовито ответила Розмари.

Она нарочно раздувала свой гнев: ей сейчас просто необходимо было устроить скандал. Она практически швырнула в меня пустым стаканчиком, вместо того чтобы просто его отдать. Я попытался его поймать, но не сумел, стаканчик ударился о край журнального столика и разлетелся вдребезги.

Розмари окинула взглядом сверкающие осколки и затолкала ощетинившийся гнев обратно в коробочку.

– Извини, – отрывисто сказала она.

– Да ничего.

– Я просто переволновалась.

– Ну да, понятно.

– Надо все-таки сходить на этот фильм. А то ж ведь Джордж спросит…

Она накинула свой плащ и резкими шагами направилась к двери, по-прежнему дрожа всем телом.

– Не надо мне было сюда приходить. Но я думала…

– Розмари, – сказал я ровным тоном, – я обещал, что попробую, и я попробую.

– Никто не понимает, каково это…

Я вышел в прихожую следом за ней. Ее отчаяние сделалось осязаемым, как будто оно и впрямь висело в воздухе. Она взяла с тумбочки черный парик, нахлобучила его обратно на голову и принялась запихивать под него свои собственные волосы яростными, неласковыми тычками. Она ненавидела и себя, и этот маскарад, и меня – ненавидела свой приход сюда, и то, что пришлось врать Джорджу, и то, что приходится все делать с оглядкой, исподтишка. Она заново накрасила губы этой яркой помадой, сильнее, чем нужно, давя на тюбик, как будто хотела себя наказать; яростным рывком завязала узел на косынке и полезла в сумочку за темными очками.

– Я переодевалась в туалете на станции, – сказала она. – Как это все отвратительно! Но я не хочу, чтобы кто-то видел, как я отсюда выхожу. Потому что что-то происходит. Я это знаю. И Джордж боится…

Она стояла напротив входной двери и ждала, когда я ее отопру: стройная, элегантная женщина, выглядящая нарочито чудовищно. Мне пришло в голову, что ни одна женщина не стала бы так себя уродовать, не случись у нее беды настолько серьезной, что ей уже не важно, что о ней подумают. А я ничем ей не помог, и самое противное – из-за того, что я слишком долго знал ее совсем с другой стороны. Ведь это она всегда исподволь оказывалась в положении главной, а я с шестнадцати лет только и делал, что почтительно выполнял ее пожелания. Я подумал, что если бы я сегодня заставил ее разрыдаться, а потом пригрел, и обнял, и, может, даже поцеловал, я оказал бы ей куда большую услугу. Но между нами была стена, преодолеть которую было не так-то просто.

– Не надо мне было сюда приходить, – повторила она. – Теперь я это понимаю.

– Так ты хочешь, чтобы я… что-нибудь предпринял?

Ее лицо судорожно исказилось.

– О господи… Ну да, хочу. Но это все ужасно глупо. Я просто обманывалась. Ты ведь, в конце концов, просто жокей… всего лишь жокей!

Я открыл дверь.

– Хотел бы я, чтобы это так и было, – сказал я, как бы между прочим.

Она посмотрела на меня невидящим взглядом, думая уже о том, как поедет обратно, как пойдет в кино, как будет пересказывать фильм Джорджу…

– Я не сумасшедшая! – сказала она.

Розмари резко повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я провожал ее взглядом, пока она не направилась к лестнице и не исчезла из виду, не задержавшись ни на секунду. Я закрыл дверь и вернулся в гостиную. Меня преследовало ощущение, что я все сделал не так. Казалось, в гостиной сам воздух колышется от ее страстной мольбы.

Я нагнулся и подобрал с пола крупные осколки стекла, но на полу осталось слишком много крохотных стеклянных иголочек, так что лениться было нельзя. Я сходил на кухню за совком и веником.

Держать совок нужно было левой рукой. Если просто попытаться разогнуть настоящую руку, которой у меня больше не было, искусственные пальцы разжимались, начиная с большого. А если отправить прежний приказ согнуть руку внутрь, они сжимались. Между мысленным приказом и реакцией электрических приводов всегда была задержка в пару секунд, и научиться принимать в расчет эту паузу было самым трудным.

Разумеется, эти пальцы сами собой не могли регулировать силу захвата. Люди, которые настраивали мне руку, сказали, что секрет в том, чтобы научиться брать яйца. И поначалу я раздавил пару дюжин, пока тренировался. С тех пор мне случалось по рассеянности разбивать лампочки и сплющивать в блинчик сигаретные пачки. Собственно, потому я и пользовался чудесами науки куда реже, чем мог бы.

Я вытряхнул осколки в мусорное ведро и снова включил телевизор. Но комедия уже кончилась, а начало детектива я пропустил из-за Розмари. Я вздохнул, выключил телевизор, пожарил себе стейк, а когда поел, снял трубку и позвонил Бобби Анвину, работающему на «Дейли планет».

– Даром ничего не скажу! – заявил он сразу, как понял, кто на линии.

– А что возьмешь?

– Баш на баш.

– Заметано, – сказал я.

– Ну и что тебя интересует?

– Э-э-э… – начал я. – Ты тут пару месяцев назад опубликовал в вашем субботнем цветном приложении большую статью о Каспаре. Аж на несколько страниц.

– Было дело. Спецрепортаж. Исчерпывающий анализ успеха. «Дейли планет» делает серию ежемесячных репортажей обо всяких важных шишках: магнатах, поп-звездах и так далее. Препарируем их под микроскопом, а потом всем рассказываем, как они ухитрились дойти до жизни такой.

– Ты там с девицей, что ли? – спросил я.

Повисла короткая пауза, потом я услышал сдавленное девичье хихиканье.

– Иди ты в Сибирь со своей интуицией! – сказал Бобби. – С чего ты так решил?

– Даже и не знаю, от зависти, наверно.

На самом деле я просто хотел узнать, один он или нет, причем так, чтобы не было понятно, что это важно.

– Ты в Кемптоне завтра будешь?

– Наверно, да.

– Слушай, привези мне этот номер, а? С меня бутылка на твой выбор.

– Ладно-ладно. Будет тебе этот номер.

И без долгих церемоний бросил трубку. Остаток вечера я провел, листая отчеты с гладких скачек прошлых лет и прослеживая карьеры Бетесды, Глинера, Зингалу и Три-Нитро, но так ничего толком и не откопал.

Глава 2

В последнее время я завел привычку по четвергам обедать со своим тестем. Точнее, со своим бывшим тестем – адмиралом в отставке Чарлзом Роландом, отцом самого серьезного промаха в моей жизни. Его дочери Дженни я отдал всю преданность, на какую был способен, но в конце концов она потребовала невозможного: чтобы я бросил участвовать в скачках. Мы прожили вместе пять лет: два года в любви и согласии, два в раздоре и год на ножах. Теперь от всего этого оставались лишь зудящие полузажившие раны. Да вот еще дружба с ее отцом: она досталась мне нелегко, и теперь я ценил ее как единственное сокровище, спасенное в катастрофе.

Обычно мы встречались в полдень в баре на втором этаже отеля «Кэвендиш». Теперь перед нами на аккуратных соломенных салфеточках стояли у него – розовый джин, у меня – разбавленный виски, и мисочка с орешками.

– Дженни на выходных будет в Эйнсфорде, – сказал он.

Эйнсфорд – его дом в Оксфордшире. В Лондоне по четвергам у него была работа. Перемещался между ними он на «роллс-ройсе».

– Я буду рад, если и ты приедешь, – сказал он.

Я смотрел на тонкое, аристократическое лицо, слушал ненавязчивый, с ленцой голос. Тонкий, обаятельный джентльмен, который при необходимости прошьет тебя навылет, как лазер. Человек, в чью порядочность я поверил бы даже у адских врат и от которого не приходилось ждать пощады.

Я ответил сдержанно, без злобы:

– Я не готов ехать туда, где меня будут клевать.

– Она согласилась, чтобы я тебя пригласил.

– Не верю.

Он с подозрительной сосредоточенностью уставился на свой стакан. Я по долгому опыту знал: он на меня не смотрит, когда хочет от меня чего-то, что, как ему известно, мне не понравится. И так возникает пауза, пока он собирается с духом, чтобы поджечь фитиль. Судя по длине паузы, ничего приятного ожидать не приходилось. В конце концов он произнес:

– Я боюсь, у нее неприятности.

Я пристально смотрел на него, но он так и не поднял глаз.

– Чарлз, – в отчаянии начал я, – ну не можете же вы… вы не можете требовать… Ну вы же знаете, как она со мной теперь обращается!

– Ты ей тоже спуску не даешь, насколько я припоминаю.

– Ни один человек в здравом уме не полезет в клетку к тигру!

Он мельком взглянул на меня, губы у него слегка дернулись. Возможно, не всякому приятно, когда красавицу-дочь сравнивают с тигром.

– На моей памяти, Сид, – сказал он, – ты не раз входил в клетки с тиграми.

– Ну, с тигрицей! – поправился я шутливо.

Он тотчас же вцепился в меня:

– Так ты приедешь?

– Нет… По правде сказать, есть вещи, которых терпеть нельзя.

Он вздохнул и откинулся на спинку стула, глядя на меня поверх стакана с джином. Мне не понравился его рассеянный взгляд: это означало, что он еще не отказался от своих планов.

– Ну что, морской язык? – предложил он как ни в чем не бывало. – Зовем официанта? Пора бы уже и поесть, а?

Он заказал нам обоим морского языка – без костей, как обычно. Теперь-то я уже мог нормально есть на людях, но был у меня долгий неприятный период, когда все, что осталось от моей руки, представляло собой уродливую, бесполезную корягу, которую я стыдливо прятал в карман. А к тому времени, как я наконец с этим свыкся, руку мне разбили снова, и я окончательно ее лишился. Наверно, это и есть жизнь. Достижения сменяются потерями, и если тебе удалось спасти хоть что-нибудь – пусть это всего лишь ошметки самоуважения, – оно поможет тебе пережить все, что будет дальше.

Официант доложил, что столик накроют через десять минут, и бесшумно удалился, прижимая стопку меню и блокнот для заказов к своему смокингу и серому шелковому галстуку. Чарлз бросил взгляд на часы, потом непринужденно окинул взглядом просторную, светлую, тихую гостиную, где другие такие же, как мы, сидели попарно в бежевых креслах, разбираясь с мирскими делами.

– В Кемптон сегодня поедешь? – спросил он.

Я кивнул:

– Первая скачка в два тридцать.

– Ты очень занят сейчас?

Для непринужденного вопроса это прозвучало вкрадчивей, чем нужно.

– Не поеду я в Эйнсфорд, – сказал я. – Пока там Дженни – не поеду.

Он немного помолчал, потом сказал:

– Лучше бы ты приехал, Сид.

Я молча смотрел на него. Он провожал глазами официанта из бара, несущего напитки куда-то в дальний угол, и обдумывал свою следующую фразу – дольше, намного дольше, чем следовало.

Наконец он откашлялся и сказал, словно бы в пространство:

– Дженни одолжила деньги… и, боюсь, свое имя тоже… некоему предприятию, которое, похоже, оказалось аферой.

– Что-что?! – переспросил я.

Он с подозрительной готовностью перевел взгляд на меня, но я перебил его прежде, чем он успел открыть рот.

– Нет уж, – сказал я, – если она это сделала, разбираться с этим – ваша епархия.

– Разумеется, она воспользовалась твоим именем, – сказал Чарлз. – Дженнифер Холли.

Я почувствовал, как ловушка захлопывается. Чарлз вгляделся в мое молчаливое лицо и тихо вздохнул с облегчением, – видимо, до сих пор его терзала тревога. «Умеет же он, – с горечью подумал я, – подцепить меня на крючок!»

– Ей приглянулся один мужчина, – бесстрастно сказал он. – Мне он не очень-то нравился, но, с другой стороны, мне и ты не очень-то нравился поначалу… и, по правде сказать, эта ошибка в суждении мне изрядно мешает, потому что я теперь не доверяю первому впечатлению.

Я съел орешек. Меня он невзлюбил потому, что я был жокей и, с его точки зрения, не пара для его породистой дочурки. Я его, разумеется, тоже невзлюбил, за интеллектуальный и социальный снобизм. Даже странно подумать, что на данный момент он, вероятно, самый дорогой для меня человек во всем мире.

Он продолжал:

– Этот человек ее уговорил поучаствовать в какой-то торговле по почте… чрезвычайно престижной и респектабельной, по крайней мере с виду. Достойный способ раздобыть денег на благотворительность… ну, знаешь, как оно бывает. Вроде рождественских открыток, только у них там, кажется, была какая-то восковая политура для старинной мебели. Дескать, купите дорогую политуру, а большая часть денег пойдет на добрые дела.

Он бросил на меня угрюмый взгляд. Я слушал молча, не надеясь услышать что-нибудь хорошее.

– Повалили заказы, – сказал он. – А с заказами и денежки. Дженни с подружкой только и делали, что отправляли посылки.

– А товар Дженни, разумеется, закупила заранее, на свои деньги? – предположил я.

Чарлз вздохнул:

– Тебе ничего рассказывать не надо, ты и так все знаешь, да?

– И все почтовые расходы, рекламу и прочие бумажки оплачивала тоже Дженни?

Он кивнул:

– А все поступления она переводила на специально для этого открытый счет благотворительной организации. В один прекрасный день все деньги со счета сняли, красавчик испарился, а благотворительная организация оказалась несуществующей.

Я смотрел на него с ужасом.

– Ну а Дженни что? – спросил я.

– Боюсь, что у Дженни дела плохи. Могут завести уголовное дело. Причем на всех бумагах стоит ее имя, а имени этого человека нет нигде.

У меня не было слов, даже бранных. Чарлз пригляделся ко мне и медленно, сочувственно кивнул.

– Да, глупость она сотворила изрядную, – сказал он.

– А вы что, не могли ее остановить? Предупредили бы…

Он грустно покачал головой:

– Я об этом ничего не знал до вчерашнего дня, когда она в панике примчалась в Эйнсфорд. Она этим всем занималась у себя на квартире, в Оксфорде.

Мы отправились обедать. Мы ели морского языка, но вкуса я не чувствовал.

– Человека этого зовут Николас Эйш, – сказал Чарлз за кофе. – Ну, по крайней мере, он так себя называл.

Он помолчал.

– Мой адвокат считает, что было бы неплохо, если бы ты его отыскал.

В Кемптон я ехал на автопилоте, руководствуясь исключительно рефлекторными реакциями. Мысли неотвязно крутились вокруг Дженни.

Похоже, что наш развод ничего не изменил. Обеззараживающая процедура – безликое судебное заседание, на которое никто из нас не явился (детей нет, раздела имущества нет, попытки примирения отсутствуют начисто, ходатайство удовлетворить, следующие, пожалуйста), не то что не помогла поставить точку и начать с новой строки – она не тянула даже на запятую. Юридическое оформление развода отнюдь не стало дверью на волю. Преодоление эмоциональной катастрофы было медленным и мучительным, и бумажка стала в лучшем случае аспиринкой.

Когда-то мы сливались воедино радостно и страстно – теперь, если нам случалось встретиться, мы немедленно принимались драть друг друга когтями. Я провел восемь лет, любя, теряя и оплакивая Дженни, и как бы мне ни хотелось, чтобы мои чувства к ней умерли, – они жили. До полного безразличия было еще очень и очень далеко.

Если я ей помогу выбраться из истории, в которую она влипла, Дженни устроит мне веселую жизнь. Если я ей не помогу, я сам себе веселую жизнь устрою. «Ну какого черта, – думал я в бессильной ярости, – какого черта эта дура набитая сделала такую глупость?!»

Для апрельского буднего дня народу в Кемптоне было порядочно, хотя я не в первый раз пожалел, что в Британии чем ближе к Лондону, тем меньше народу на трибунах. Играть на тотализаторе горожане любят, а вот свежий воздух и лошадей – не очень. Бирмингем с Манчестером лишились своих ипподромов из-за всеобщего равнодушия, а ливерпульский ипподром выжил исключительно за счет Большого ливерпульского стипль-чеза[2]. Вот где-нибудь в глубинке ипподромы трещат по швам, вплоть до того, что программок на всех не хватает. Все же самые могучие деревья растут из самых древних корней.

Возле весовой все те же толковали на все те же темы, которые не менялись веками. Кто на ком выступает, кто выиграет скачку, пора поменять правила, что сказал такой-то, когда его лошадь проиграла, времена нынче дурные, а вы знаете, что этот шалопай жену бросил? Хватало там и сальных баек, и преувеличений, и откровенного вранья. Всегда одна и та же смесь честности и продажности, принципиальности и изворотливости. Люди, готовые подкупать, люди, готовые взять деньги. Измученные маленькие люди, исполненные надежд, и надменные большие шишки. Неудачники, придумывающие смелые оправдания, счастливчики, прячущие тревогу в глазах. Все это было, есть и будет, пока существуют скачки.

На самом деле, мне рядом с весовой теперь делать было нечего, хотя меня никто никогда не прогонял. Я очутился в серой зоне, куда попадают бывшие жокеи: в саму весовую нам хода нет, но в остальных местах нас терпят. Уютное жокейское святилище пало в тот день, когда полтонны конины приземлились копытами на мои пястные кости. С тех пор я научился радоваться уже тому, что меня по-прежнему признают частью братства, а мучительное желание сесть в седло сделалось лишь частью прочих сожалений. Еще один бывший чемпион как-то раз поделился со мной: мол, у него двадцать лет ушло на то, чтобы перестать мечтать о скачках. Я сказал – ну, спасибо большое!

Джордж Каспар тоже был там. Он разговаривал со своим жокеем: тому в этот день предстояло участвовать в трех скачках. Была там и Розмари. Она вздрогнула всем телом, увидев меня в десяти шагах, и немедленно повернулась ко мне спиной. Я представил, как волны тревоги накатывают на нее одна за другой, – хотя в этот день она выглядела ухоженной и элегантной, как обычно: норковая шубка, защищающая от пронизывающего ветра, лаковые сапожки, бархатная шляпка. Если она боялась, что я заговорю о ее визите, она ошиблась.

Кто-то легонько ухватил меня за локоть, и приятный голос произнес: «На пару слов, Сид!»

Я расплылся в улыбке еще до того, как обернулся к нему: лорд Фрайерли, граф, землевладелец и чрезвычайно порядочный малый, был одним из тех людей, на чьих лошадях я выступал много-много раз. Он принадлежал к аристократам старой школы: почтенный джентльмен за шестьдесят, с безукоризненными манерами, неподдельно внимательный к людям, чуточку эксцентричный и куда более умный, чем предполагали окружающие. Он чуточку заикался, но это был не дефект речи – он всего лишь старался не размахивать своим титулом в нашем стремящемся к равноправию мире.

За эти годы я несколько раз гостил в его доме в Шропшире, в основном по дороге на северные ипподромы, и намотал немало миль вместе с ним на его очередном драндулете. Манера ездить на старых машинах не имела отношения к скромности – скорее к несклонности тратить деньги на несущественное. Существенным, с точки зрения графа, было содержание Фрайерли-холла и максимально возможного количества скаковых лошадей.

– Рад вас видеть, сэр, – сказал я.

– Сколько раз говорить, зови меня «Филип»!

– Ага… Извините.

– Слушай, – сказал он, – мне твоя помощь нужна в одном деле. Говорят, ты чертовски хорошо разбираешься во всяких секретах. Меня это не удивляет: ты же знаешь, я всегда дорожил твоим мнением.

– Ну конечно помогу, если сумею, – сказал я.

– У меня такое неприятное чувство, что меня используют, – сказал он. – Ты же знаешь, я обожаю смотреть, как выступают мои лошади: чем чаще, тем лучше, и все такое. Ну и вот, в последний год я согласился вступить в один синдикат… знаешь, когда расходы делятся человек на восемь-десять, хотя лошади-то выступают от моего имени и в моих цветах.

– Ага, – кивнул я. – Понял.

– Ну так вот… Я этих всех людей лично-то не знаю. Синдикаты созданы одним малым, который именно этим и занимается: собирает людей и продает им лошадь. Знаешь, да?

Я кивнул. Мне были известны случаи, когда такие дельцы покупали лошадь по дешевке и продавали ее членам синдиката вчетверо дороже. Нормальное мелкое жульничество, пока что ничего незаконного.

– Так вот, Сид, эти лошади выступают хуже, чем должны бы, – напрямик заявил он. – Есть у меня неприятное ощущение, что кто-то из членов синдикатов нарочно мухлюет, чтобы лошади проигрывали. Не выяснишь, в чем тут дело, а? Тихо-мирно?

– Постараюсь, конечно, – сказал я.

– Вот и хорошо! – удовлетворенно кивнул граф. – Так и думал, что ты согласишься. Так что я тут тебе принес имена – список членов синдиката. – Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. – Всего четыре лошади. Все синдикаты зарегистрированы в Жокей-клубе, все официально, проверенная отчетность и так далее. На бумаге все чисто, но, Сид, откровенно говоря, я недоволен!

– Я разберусь, – пообещал я, и он рассыпался в благодарностях совершенно искренне и через пару минут отошел поболтать с Розмари и Джорджем.

Чуть поодаль Бобби Анвин, с блокнотом и карандашом наперевес, вытрясал душу из тренера средней руки. До меня доносился его голос, по-северному напористый, приправленный инквизиторским тоном, который Бобби перенял у телеведущих. «То есть вы можете сказать, что вполне удовлетворены тем, как выступают ваши лошади?» Тренер озирался в поисках выхода и переминался с ноги на ногу. Я подумал: как странно, что он с этим мирится, – хотя статейки Бобби Анвина бывали обычно куда более ядовитыми, если Бобби не имел удовольствия постращать свою жертву лицом к лицу. Писал Бобби бойко, читали его жадно, и большинство скакового братства от всей души его ненавидело. Мы с ним в течение многих лет поддерживали своеобразный вооруженный нейтралитет: на практике это сводилось к тому, что он употреблял не более двух выражений типа «слепой кретин» на абзац, описывая проигранные мною скачки. С тех пор как я ушел из жокеев, я перестал быть мишенью его нападок, и в итоге мы получали некое извращенное удовольствие, разговаривая друг с другом, – все равно что болячку расчесывать.

Увидев меня краем глаза, Бобби оставил злосчастного тренера в покое и развернул свой ястребиный нос в мою сторону. Бобби был высокий человек лет сорока и вечно щеголял тем, что родился в рабочем поселке в Брэдфорде, – драчун, воспитанный на улице и не позволявший никому об этом забыть. Казалось бы, у нас должно быть много общего, я ведь и сам был дитя городских помоек, но темперамент мало зависит от окружающей среды. Бобби встречал превратности судьбы яростно, а я молча. Как следствие, он в основном говорил, а я слушал.

– Цветное приложение у меня в портфеле, в пресс-центре, – сказал он. – А тебе оно зачем?

– Так, из интересу.

– Ладно, брось! – сказал Бобби. – Над чем работаешь-то?

– А ты бы стал со мной заранее делиться свежей сенсацией? – поинтересовался я.

– Ладно, понял! – сказал Бобби. – Короче, с тебя бутылка лучшего шампусика в баре для владельцев. После первой скачки. Идет?

– А за сэндвич с копченым лососем могу я рассчитывать на какую-нибудь дополнительную информацию, которая в печать не пошла?

Бобби ехидно ухмыльнулся: мол, почему бы и нет, – и в должный срок, после первой скачки, слово свое сдержал.

– Ты себе можешь это позволить, Сид! – говорил он, уминая сэндвич с розовой рыбкой и ревниво обнимая бутылку с золотой фольгой, что стояла на стойке рядом с нами. – Ну и что же ты хочешь знать?

– Ты ведь ради этой статьи ездил в Ньюмаркет, на конюшню к Джорджу Каспару? – спросил я, кивнув на цветной журнал, который лежал рядом с бутылкой, сложенный вдвое.

– Ага, а то как же!

– Так расскажи мне, о чем ты не стал писать.

Он остановился, не дожевав:

– О чем именно?

– Что ты лично думаешь о Джордже как о человеке?

– Ну, – сказал он, пережевывая куски ячменного хлеба, – большую часть того, что я думаю, я написал в статье. – он покосился на журнал. – Он разбирается в том, когда лошадь готова к скачке и на какую скачку ее выставлять, лучше любого из наших тренеров. А вот в людях он разбирается не лучше бетонного столба. Любую из ста двадцати с лишним лошадей, что у него стоят, он знает по кличке и всю ее родословную и способен их различить даже с хвоста и в ливень, хотя это практически невозможно, но всех сорок конюхов, что на него работают, он зовет «Томми», потому что не в состоянии отличить одного от другого.

– Ну, конюхи-то меняются, – невозмутимо заметил я.

– Так и лошади тоже. Нет, все дело в самом Каспаре. Ему просто похрен на людей.

– И на женщин тоже? – уточнил я.

– Женщин он просто использует, бедняжек. Могу поспорить, когда он с ними, он на самом деле думает о завтрашних скачках.

– Ну а Розмари? Как она ко всему этому относится?

Я подлил ему шампанского и пригубил свой бокал. Бобби запихал в рот последний кусок сэндвича и облизал крошки с пальцев.

– Розмари? Да у ней шарики за ролики заходят.

– Да? А вроде вчера на скачках нормальная была, – заметил я. – Да и сегодня я ее видел…

– Ага, ну да, изображать из себя великосветскую даму на публике – это она еще может. А я у них три дня подряд бывал наездами, и знаешь, что я тебе скажу, старик: у них там такое творится, не услышишь – не поверишь!

– Например?

– Например, Розмари орет на весь дом, что у них недостаточно охраны, а Джордж на нее орет, чтобы она захлопнула пасть. Розмари, понимаешь, вбила себе в голову, будто бы у них в свое время нескольких лошадей испортили, – ну, надо тебе сказать, тут не поспоришь: чтобы на такой здоровенной и преуспевающей конюшне, как у них, не нашлось ублюдка, который норовит подправить шансы, – такого не бывает. Но как бы то ни было, – он опорожнил бокал и широким жестом наклонил бутылку, чтобы пополнить запасы, – как-то раз она ухватила меня за грудки у них в холле… а холл-то у них как приличный амбар… буквально ухватила меня за грудки и говорит, мол, лучше бы я написал про то, как Глинера и Зингалу испортили… ну, помнишь, были такие шикарные двухлетки, из которых в итоге так ничего и не вышло… а тут Джордж выходит из кабинета и говорит: мол, она стала нервозная и страдает от возрастных изменений, – и, короче, они прямо при мне устроили настоящую семейную сцену.

Он перевел дух и отхлебнул вина.

– Что самое странное – я бы сказал, что при этом они по-своему любят друг друга. Насколько Джордж вообще способен кого-то любить.

Я провел языком по зубам изнутри и сделал вид, будто мне это все не особо интересно и я думаю о чем-то другом.

– Ну а Джордж что говорит насчет ее подозрений про Глинера и Зингалу?

– Ну, Джордж счел само собой разумеющимся, что я ее всерьез не принимаю, но сказал, что она просто жутко переживает, как бы кто-нибудь не испортил Три-Нитро, вот и делает из мухи слона. Он говорит, это все возраст. Мол, женщины в этом возрасте всегда делаются странными. Он говорит, что Три-Нитро и так уже стерегут вдвое усерднее, чем он сам считает необходимым, все из-за ее подстрекательств, а когда начнется новый сезон, он еще и ночных сторожей наймет с собаками, и так далее. Сейчас, видимо, уже нанял. Еще он мне сказал, что Розмари в любом случае ошибается насчет того, что Глинера и Зингалу испортили, но Розмари буквально помешалась на этом вопросе, и он, уж так и быть, согласился ей немного подыграть, чтобы она не спятила окончательно. Похоже, что у них обоих… у лошадей, я имею в виду… обнаружились шумы в сердце, что, конечно, объясняет, почему они так хреново выступали, когда повзрослели и набрали вес. Только и всего. Никаких сенсаций.

Он опустошил свой бокал и заново его наполнил.

– Короче, Сид, старик, что ты хочешь знать о Джордже Каспаре на самом деле?

– Э-э-э… – протянул я. – Тебе не кажется, что он чего-то боится?

– Это Джордж-то?! – недоверчиво переспросил Бобби. – Чего, например?

– Чего угодно.

– Когда я там был, я бы сказал, что он боится не больше, чем грузовик с кирпичами.

– Он не выглядел озабоченным?

– Ни капельки.

– Не нервничал?

Бобби пожал плечами:

– Только из-за жены.

– А скажи, давно ты туда ездил?

– Ну-у… – Он призадумался. – После Рождества. Ага, точно: на вторую неделю января. Эти цветные приложения приходится готовить сильно заранее.

– То есть ты не считаешь, – спросил я разочарованным тоном, – что ему может понадобиться дополнительная охрана для Три-Нитро?

– Ах вон ты что задумал!

Бобби ехидно ухмыльнулся:

– Нет, старик, не выгорит дело. Попробуй сунуться к кому попроще. У Джорджа и так все схвачено намертво. Смотри: для начала, это одна из тех старых конюшен, которые со всех сторон обнесены высокой стеной, что твоя крепость. На входе – десятифутовые двойные ворота с шипами поверху.

Я кивнул:

– Да, я и сам видел.

– Ну и вот.

Бобби пожал плечами, давая понять, что тут больше и говорить не о чем.

Во всех барах в Кемптоне стояла телетрансляция, чтобы болельщики, плотно засевшие в баре, могли смотреть скачки, не выходя наружу. Вторую скачку мы с Бобби Анвином смотрели на таком экране. Первой, опередив соперника на шесть корпусов, пришла лошадь, которую тренировал Каспар, и, пока Бобби задумчиво изучал бутылку, в которой оставалось шипучки на два пальца, в бар вошел Джордж Каспар собственной персоной. За ним ввалился дородный мужчина в верблюжьем пальто, со всеми симптомами счастливого владельца, чья лошадь выиграла. Морда как у кота, объевшегося сметаны, широкие жесты, всех угощаю и так далее.

– Допивай шампанское, Бобби, – сказал я.

– А тебе не налить?

– Оно твое!

Он возражать не стал. Налил, выпил, смачно рыгнул.

– Я лучше пойду, – сказал он. – Мне еще писать про тех чертовых жеребчиков в третьей скачке. Смотри не проболтайся моему редактору, что я вторую скачку из бара смотрел. Меня ж уволят!

Бобби шутил. Немало скачек он смотрел в баре.

– Пока, Сид! Спасибо за угощение.

Он кивнул, развернулся и уверенно направился к двери, и ничто не выдавало, что за полчаса он усидел семь восьмых бутылки шампанского. Это он только разгонялся, вне всякого сомнения. Вместимость у Бобби была феноменальная.

Я спрятал его журнал во внутренний карман куртки и не спеша пошел следом за Бобби, размышляя о том, что он рассказал. Проходя мимо Джорджа Каспара, я сказал: «Поздравляю!» – обычная любезность в подобных случаях. Он коротко кивнул, бросил: «Привет, Сид!» – обмен расшаркиваниями завершился, и я пошел дальше своей дорогой. И тут он окликнул меня, повысив голос:

– Сид!

Я обернулся. Джордж помахал. Я вернулся.

– Хотел тебя познакомить с Тревором Динсгейтом, – сказал он.

Я пожал протянутую руку: белоснежная манжета, золотая запонка, холеная бледная кожа, чуть влажноватая, ухоженные ногти, на мизинце золотой перстень с ониксовой печаткой.

– Победитель ваш? – спросил я. – Мои поздравления!

– А вы знаете, кто я?

– Тревор Динсгейт?

– Помимо этого.

Я впервые видел этого человека вблизи. У могущественных людей часто встречается такой особенный прищур, выдающий затаенное ощущение собственного превосходства, и он щурился именно так. Темно-серые глаза, черные, тщательно уложенные волосы, поджатые губы, говорящие о натренированных мышцах, ответственных за принятие решений.

– Ну давай, Сид! – сказал Джордж, видя мое замешательство. – Если знаешь, говори. Я Тревору сказал, что ты все знаешь.

Я бросил взгляд на Джорджа, но на его жестком, обветренном лице не читалось ничего, кроме насмешливого ожидания. Я знал, что для многих моя новая профессия – нечто вроде игры. Что ж, ничего страшного, послушно прыгну через подставленный обруч.

– Букмекер? – предположил я и, обращаясь напрямую к Тревору Динсгейту, добавил: – «Билли Бонс»?

– Вот! – хмыкнул довольный Джордж. – Я же тебе говорил!

Тревор Динсгейт принял это философски. Я не стал копать глубже, иначе его реакция могла оказаться не столь дружелюбной. По слухам, настоящая его фамилия была Шеммок: Тревор Шеммок из Манчестера. Он родился в трущобах с острым, как бритва, умом и, пробиваясь наверх, сменил и имя, и говор, и общество. Как сказал бы Бобби Анвин, все мы такие – а почему бы и нет?

Путь Тревора Динсгейта в высшую лигу практически завершился тем, что он перекупил старую, но загибающуюся фирму под названием «Билли Бонс», которой владели какие-то братья Рубинштейн и их дядя Солли. И за последние несколько лет «Билли Бонс» сделался серьезной конторой. В любой спортивной газете, на любом ипподроме тебя встречали ядовито-розовые рекламные объявления и слоганы вроде: «Остров сокровищ – „Билли Бонс“ знает, где клад!». Если бизнес был столь же напорист, как рекламная кампания, видимо, Тревор Динсгейт процветал.

Мы культурно обсуждали победителя, пока не настало время идти смотреть жеребчиков.

– Как там Три-Нитро? – спросил я у Джорджа по пути к выходу.

– Отлично! – ответил он. – Рвется в бой.

– И никаких проблем?

– Ни малейших.

За дверью мы расстались. Оставшуюся часть дня я провел так же бестолково, как обычно: смотрел скачки, болтал со знакомыми, думал о пустяках. Розмари я больше не видел. Я понял, что она меня избегает, и после пятой скачки решил ехать домой.

У выхода с ипподрома местный служащий перехватил меня с некоторым облегчением, словно он меня ждал, причем несколько дольше, чем рассчитывал.

– Мистер Холли, вам записка!

– Да? Спасибо.

Он протянул мне неброский серый конверт. Я сунул его в карман, дошел до своей машины, сел за руль, достал конверт и прочел:

Сид!

Я весь день был занят, но мне надо с тобой поговорить. Не могли бы мы встретиться в кафетерии? После последней скачки?

Лукас Уэйнрайт

Тихонько ругнувшись, я побрел назад через автостоянку, миновал калитку и прошел в кафе, где обеденные блюда уступили место сэндвичам и кексам. Последняя скачка только что кончилась, завсегдатаи кафе тянулись внутрь маленькими группками, жаждущими чаю и не чаю, однако командора[3] Лукаса Уэйнрайта, начальника службы безопасности Жокей-клуба, нигде видно не было.

Я немного поболтался в кафе, и наконец Уэйнрайт явился, запыхавшийся, встревоженный, замотанный и извиняющийся.

– Чаю хочешь?

– Да не особенно.

– Все равно. Возьми чаю. Тут можно посидеть спокойно, чтобы к тебе никто не лез, а то в баре слишком много народу толчется.

Он провел меня к столику и жестом предложил садиться.

– Слушай, Сид. Как насчет того, чтобы поработать на нас?

Командор Уэйнрайт времени зря не терял.

– «На нас» в смысле на службу безопасности?

– Ну да.

– Официально? – удивился я. Ребята из ипподромовской охраны в принципе знали, чем я занимаюсь в последнее время, и вроде бы не предъявляли претензий, но мне никогда не казалось, что это одобряется. В каком-то смысле я охотился на их территории и путался у них под ногами.

Лукас побарабанил пальцами по скатерти.

– Неофициально, – сказал он. – Лично для меня.

Поскольку Лукас Уэйнрайт сам был главной шишкой службы безопасности, той ветви Жокей-клуба, что выполняла охранные и следственные функции, даже неофициальная просьба с его стороны могла считаться достаточно серьезной. По крайней мере, пока не будет доказано обратное.

– А что за работа? – спросил я.

Этот вопрос в первый раз за все время заставил его сбавить скорость. Он помычал, покашлял, побарабанил пальцами, но наконец сформулировал то, что оказалось проблемой из проблем:

– Видишь ли, Сид, все это строго между нами…

– Разумеется.

– У меня нет полномочий вот так вот обращаться к тебе…

– Понимаю, – сказал я. – Ничего, продолжайте.

– А поскольку полномочий у меня нет, то и обещать, что мы заплатим, я тебе не могу.

Я тяжело вздохнул.

– Я могу предложить только… ну… помощь, если тебе вдруг потребуется помощь. И разумеется, только то, что в моих силах.

– Это может оказаться ценнее денег, – кивнул я.

Он приободрился:

– Хорошо. Так вот… ситуация очень неловкая. Крайне деликатная.

Он еще немного поколебался, но наконец со вздохом, похожим на стон, выдавил:

– Я прошу тебя потихоньку навести справки касательно… э-э-э… деятельности… одного из наших людей.

Повисла небольшая пауза. Я поинтересовался:

– Вы имеете в виду, одного из вас? Из сотрудников службы безопасности.

– Боюсь, что так.

– А о какого рода деятельности идет речь? – спросил я.

Вид у него сделался несчастный.

– О подкупе. О мошенничестве. Таких вот вещах.

– Хм, – сказал я. – Правильно ли я понимаю? Вы полагаете, что один из ваших ребят берет взятки у мошенников, и хотите, чтобы я с этим разобрался?

– Да, – сказал он. – Именно так.

Я пораскинул мозгами:

– А отчего вы сами не проведете расследование? Поручите это кому-то другому из ваших ребят.

– А-а-а… Ну… – Он откашлялся. – Тут все не так просто. Если я все-таки ошибаюсь, я не могу допустить, чтобы о моих подозрениях сделалось известно. Это сулит очень большие, огромные неприятности. А если я прав – а боюсь, что я прав, – мы… ну, то есть Жокей-клуб… предпочли бы разобраться с этим делом без лишнего шума. Публичный скандал с участием службы безопасности причинит серьезный вред скачкам.

Я подумал, что он, кажется, малость преувеличивает, – но он не преувеличивал.

– Речь идет, – сказал он с самым несчастным видом, – об Эдди Кейте.

Вновь повисло молчание. На тот момент в иерархии службы безопасности главным был Лукас Уэйнрайт, а ступенью ниже стояли двое его помощников с одинаковыми полномочиями. Оба они были полисменами высокого ранга в отставке. Один из них – бывший суперинтендант Эддисон Кейт.

Я без труда представил его себе: мне не раз приходилось с ним общаться. Жизнерадостный грубоватый верзила, обожавший хлопать людей по плечу увесистой лапищей. Громогласный, с отчетливым провинциальным саффолкским выговором. Пышные соломенные усища, развевающиеся русые волосы, сквозь которые просвечивала розовая макушка, глаза с мясистыми веками, казалось вечно искрящиеся благодушием, за исключением тех случаев, когда Эдди был не в духе.

Не раз мне случалось видеть, как его глаза сверкали холодно и безжалостно, будто расселина в леднике. Будто лед на солнце – красивый, но таящий в себе множество ловушек. Человек, который с жизнерадостной улыбкой защелкнет на вас наручники, – вот каков Эдди Кейт.

Но чтобы Эдди сделался жуликом? Уму непостижимо.

– А что об этом говорит? – спросил я наконец.

Лукас Уэйнрайт пожевал нижнюю губу и наконец сказал:

– За последний год четыре его расследования дали неудовлетворительные результаты.

Я поморгал:

– Не особо убедительно.

– Да. Именно так. Будь я уверен, я бы с тобой не говорил.

– Ну да, наверно… – Я поразмыслил. – А что за расследования-то?

– Речь о синдикатах. О том, насколько люди, желающие создать синдикат для совместного владения лошадьми, для этого годятся. Ну, чтобы всякие нежелательные личности не проникли на скачки через черный ход. И Эдди дал добро четырем предполагаемым синдикатам, в которые на деле вошел один человек (а может, и больше), которого даже к воротам подпускать не следовало.

– А вы откуда знаете? – спросил я. – Как это выяснилось?

Уэйнрайт поморщился:

– На той неделе я разговаривал с одним человеком по поводу обвинения в допинге. Он был страшно зол на группу людей, которые его подвели, и твердил, что эти люди владеют лошадьми под чужими именами. Он назвал мне имена, я проверил, и все четыре синдиката, куда они входили, утвердил Эдди.

– Я ошибаюсь, – медленно спросил я, – или это синдикаты, которые возглавляет лорд Фрайерли?

Он уныло кивнул:

– Боюсь, что да. Лорд Фрайерли мне уж сказал сегодня, что просил тебя с этим разобраться. Мне об этом сообщил из вежливости. А я уже и сам подумывал к тебе обратиться, а тут решился окончательно. Но я хочу, чтобы это держалось в секрете!

– И он тоже, – заверил я. – Вы не могли бы показать мне отчеты Эдди? Или снять копии? И сообщить фальшивые и настоящие имена нежелательных личностей?

Он кивнул:

– Я позабочусь о том, чтобы ты получил все, что надо.

Он взглянул на часы и встал, возвращаясь к своей обычной живости, – точно накинул привычное пальто.

– Я понимаю, тебе об этом напоминать не нужно, но… держи язык за зубами.

Мы вместе быстро дошагали до двери, там мы расстались, и он удалился от меня еще более быстрым шагом, чуть заметно махнув на прощание. Его выпрямленная спина исчезла в дверях весовой, а я снова направился к своей машине, размышляя о том, что, если так пойдет и дальше, мне, пожалуй, потребуются помощники.

Глава 3

Я позвонил в Северно-Лондонскую среднюю школу и попросил позвать Чико Бернса.

– Он ведет занятие по дзюдо! – отрезал голос в трубке.

– Его занятия обычно заканчиваются как раз примерно в это время.

– Минуточку.

Я стал ждать ответа. При этом я ехал по Лондону. Моя правая рука лежала на руле, левая сжимала трубку, по ветровому стеклу барабанил дождь. Машина была переоборудована под управление одной рукой: на руле сидела специальная ручка. Очень просто, очень удобно, полицию все устраивает.

– Алло!

В жизнерадостном голосе Чико с первого же слова слышалось его непочтительное отношение к миру.

– Поработать не хочешь? – осведомился я.

– Хочу! – Его ухмылка вполне ощущалась даже через телефонную трубку. – А то как-то глухо все на этой неделе.

– На квартиру ко мне подъедешь? Там и поговорим.

– У меня сегодня еще одно занятие. В нагрузку. Один тут ведет вечернюю группу для плотных дамочек и заболел. Впрочем, я его не виню. Ты откуда звонишь?

– Из машины. Еду из Кемптона в Лондон. Я в Рохемптон заеду, в центр протезирования, мне по пути, но я могу быть у твоей школы… ну… скажем, часа через полтора. Я тебя подберу. Идет?

– Конечно! – сказал он. – А зачем тебе в центр протезирования?

– Алана Стивенсона хочу повидать.

– Так он, наверно, уже ушел.

– Нет, сказал, что будет на месте, он сегодня допоздна работает.

– Что, опять рука разболелась?

– Да нет… Подкрутить кой-чего надо.

– Ага, – сказал он. – Ну ладно, пока.

Я, довольный, повесил трубку. Разговоры с Чико почти всегда оставляли после себя ощущение довольства. В качестве товарища по работе он был незаменим: веселый, находчивый, упорный и сильный, хотя с виду и не скажешь. Немало негодяев слишком поздно обнаружили, что юный худенький Чико с его мальчишеской улыбкой без труда швыряет через плечо стотридцатикилограммового громилу.

Мы познакомились, когда он, как и я, работал в детективном агентстве Рэднора, где я осваивал свое новое ремесло. В какой-то момент существовала вероятность, что я сделаюсь сперва партнером, а потом и владельцем агентства, но, хотя мы с Рэднором успели прийти к соглашению и даже название агентства поменяли на «Рэднор – Холли», жизнь решила иначе и перевернула все вверх дном. Буквально накануне того дня, когда мы собирались подписать соглашение о партнерстве – уже и финансовые вопросы решили, и шампанское закупили, – Рэднор тихонько прикорнул в кресле у себя дома, да так и не проснулся.

И тут же из Канады, как из отпущенной рогатки, прилетел откуда ни возьмись никому не известный племянничек, размахивающий завещанием в свою пользу и требующий свое законное имущество. Племянничек прямо заявил, что не желает продавать половину наследства какому-то однорукому бывшему жокею, а тем более за оговоренную цену. Он, мол, возьмет дело в свои руки и вдохнет новую жизнь во все предприятие. Начал он с того, что снял себе новый современный офис вместо старой тесной разбомбленной халупы на Кромвель-роуд, а кому не нравится, может голосовать ногами.

Большинство старичков решили остаться с новым хозяином, а вот Чико устроил племянничку впечатляющий скандал и выбрал пособие по безработице. Потом без особых хлопот устроился на полставки преподавателем дзюдо и в первый же раз, как я попросил его о помощи, присоединился ко мне с большим энтузиазмом. С тех пор я успел сделаться самым востребованным детективом во всех расследованиях, связанных со скачками, а если племянничку Рэднора это не по вкусу (мне рассказывали, он буквально на стенку лезет) – это его проблемы.

Чико выбежал из распашных стеклянных дверей школы. Свет, горящий у него за спиной, одевал нимбом его кудрявую голову. Больше ничего общего со святостью он не имел: обладатель кудрявой головы ни в коем случае не отличался ни долготерпением, ни богобоязненностью, ни целомудрием.

Он плюхнулся на сиденье, одарил меня широкой улыбкой и сообщил:

– Тут, за углом, есть паб, там наливают отличный херес!

Я покорно зарулил на стоянку при пабе и вошел туда следом за Чико. Девушка за стойкой, как и говорил Чико, была нимало не обижена женскими прелестями и, более того, приветствовала Чико буквально как родного. Я выслушал воркованье флиртующих голубков и оплатил выпивку.

Мы устроились на диванчике у стены, и Чико присосался к своему пиву – сразу видно, что человек только что хорошо потренировался.

– Уф-ф! – сказал он, ненадолго отставив кружку. – Так-то лучше!

Он смерил взглядом мой стакан:

– Это что, апельсиновый сок без всего?

Я кивнул:

– Я сегодня и так целый день пью.

– Просто не представляю, как ты выносишь всю эту роскошь и шикарную жизнь.

– Легко.

– Ага.

Он прикончил пинту, вернулся к стойке, попросил повторить, еще немного поболтал с барменшей и наконец снова сел на диванчик.

– Ну, Сид, куда ехать-то? И что там делать?

– В Ньюмаркет. Надо немного пошляться по местным пабам.

– Звучит неплохо.

– Тебе нужен конюх по имени Пэдди Янг. Это главный конюх Джорджа Каспара. Разузнай, куда он ходит пить, и вроде как ненароком завяжи разговор.

– Понял.

– Нам нужно разузнать, где сейчас находятся три лошади, которые прежде стояли у него на конюшне.

– Вот как?

– У него нет никаких причин тебе этого не говорить, – по крайней мере, я так думаю.

Чико пристально посмотрел на меня:

– А отчего бы тебе не взять и не спросить об этом у самого Джорджа Каспара, а? Так ведь намного проще, разве нет?

– На данный момент мы не хотим, чтобы Джордж Каспар знал о том, что мы расспрашиваем про его лошадей.

– Так вот оно что…

– По правде сказать, я и сам не знаю. – Я вздохнул. – Как бы то ни было, это три лошади: Бетесда, Глинер и Зингалу.

– Ладно. Завтра съезжу. Звучит несложно. Тебе позвонить?

– Как только сможешь.

Он искоса взглянул на меня:

– И что тебе протезист сказал?

– «Привет, Сид, рад тебя видеть!»

Он разочарованно хмыкнул:

– Все равно что кирпичную стенку расспрашивать.

– Ну, сказал, что корабль не протекает и можно плыть дальше.

– Лучше, чем ничего.

– Как скажешь.

Я все-таки поехал в Эйнсфорд, как и предвидел Чарлз. Я выехал в субботу после обеда и чувствовал, как страх и уныние углубляются с каждой милей. Чтобы отвлечься, я сосредоточился на новостях, которые Чико раздобыл в Ньюмаркете. Мы с ним созвонились в обед.

– Нашел я его, – рассказывал Чико. – Глубоко женатый мужик, который каждую пятницу тащит получку домой жене, как и положено пай-мальчику, но сейчас выбрался в паб пропустить кружечку. Паб практически напротив конюшни, очень удобно. В общем, если я его правильно понял – а то у него такой ирландский говор, все равно что с иностранцем разговариваешь, – все три лошади пошли на племя.

– А куда, он не знает?

– Знает, конечно! Бетесда – на ферму в Глостершире, которая называется «Гарвис», а две другие – совсем рядом от Ньюмаркета, в месте, которое Пэдди Янг называет «Трейсиз». Ну, по крайней мере, я так расслышал – я ж тебе говорю, у него такая каша во рту…

– Трейс, – сказал я. – Генри Трейс.

– Да? Ну, тогда ты, может, поймешь и все остальное, что он мне говорил. Он сказал, что у Глинера был «трит», а у Зингалу вирус и что Браттерсмет их обоих гэпнул со скоростью «Конкорда»[4].

– Что-что у Глинера было?

– «Трит».

Я попытался представить себе фразу «У Глинера был трит» с учетом ирландского говора и пришел к выводу, что у Глинера был артрит. Это звучало куда более правдоподобно. Я сказал Чико:

– …И Бразерсмит их списал…

– Ага! – сказал он. – Ты все правильно понял.

– Ты откуда звонишь-то?

– Из уличного автомата.

– Слушай, – сказал я, – народ в пабах еще сидит. Попробуй разузнать, кто такой этот Бразерсмит, не ветеринар ли Джорджа Каспара, часом, и, если да, разыщи его в справочнике и привези мне адрес и телефон.

– Ладно. Что-нибудь еще?

– Нет.

Я помолчал.

– Чико, у тебя не сложилось впечатления, будто Пэдди Янгу кажется, что с этими тремя лошадьми было что-то не так? Что они неспроста заболели?

– Мне так не показалось. Похоже, ему вообще было все равно. Я у него просто спросил между делом, куда они подевались, он мне и ответил, а все остальное сообщил в довесок. Можно сказать, он к этому философски относится.

– Ну ладно тогда, – сказал я. – Спасибо!

Я повесил трубку, однако через час Чико позвонил снова и сообщил, что Бразерсмит в самом деле ветеринар Джорджа Каспара, и дал мне его адрес.

– Сид, если это все, тут через полчаса поезд уходит, а меня в Уэмбли ждет одна славная куколка, и, если я не приеду, я ей всю субботу испорчу!

Чем больше я размышлял над докладом Чико и тем, что сказал мне Бобби Анвин, тем меньше мне верилось в то, что подозрения Розмари оправданны. Однако я обещал ей попробовать, значит я попробую – еще разок, и не больше. По крайней мере, разузнаю, как там поживают Бетесда, Зингалу и Глинер, и потолкую с ветеринаром Бразерсмитом.

Эйнсфорд по-прежнему сохранял свою каменную безмятежность, однако усеянные желтыми нарциссами тишина и покой царили лишь снаружи. Я мягко затормозил перед домом и остался сидеть в машине. Очень уж мне не хотелось внутрь.

Чарлз словно почуял, что я вот-вот уеду восвояси: он решительно вышел из дому и направился к машине, хрустя гравием. «Караулил, – подумал я. – Ждал. Хотел, чтобы я приехал».

– Сид! – сказал он, отворив дверцу и наклонившись, чтобы улыбнуться мне. – Я знал, что ты приедешь!

– Вы надеялись, – поправил я.

Я вылез из машины.

– Ладно, надеялся. – его глаза по-прежнему улыбались. – Но я же тебя знаю!

Я окинул взглядом дом, но увидел только пустые окна, в которых отражалось сероватое небо.

– Она там?

Он кивнул. Я повернулся, обогнул машину сзади, достал из багажника чемодан.

– Ну, идем тогда, – сказал я. – Давайте уж покончим с делом.

– Она расстроена, – сказал Чарлз, шагая рядом со мной. – Она нуждается в твоем понимании.

Я покосился на него и сказал:

– Угу.

Остаток пути мы проделали молча и вошли в дом.

Дженни была там, в холле.

Я так и не сумел свыкнуться с болью, которую испытывал в тех редких случаях, когда мы виделись, с тех пор как она ушла. Я видел ее такой же, как прежде, когда только влюбился в нее: не то чтобы классическая красавица, но очень хорошенькая девушка с каштановыми кудряшками, ладненькой фигуркой и манерой задирать голову, точно насторожившаяся птичка. Прежняя мягкая улыбка и теплота в глазах исчезли, но я по-прежнему искал их с безнадежной ностальгией.

– Приехал, значит, – сказала она. – А я думала, не приедешь.

Я поставил свой чемодан и, как обычно, сделал глубокий вдох.

– Меня Чарлз попросил, – ответил я.

Я поднялся по лестнице, на которой она стояла, и мы, как обычно, чмокнули друг друга в щеку. Мы поддерживали эту привычку, как бы давая окружающим понять, что наш развод был культурным и цивилизованным; но про себя я не раз думал, что это больше похоже на ритуальный салют перед началом дуэли.

Чарлз недовольно покачал головой, видя, что искренними чувствами тут и не пахнет, и повел нас обоих в гостиную. В прошлом он уже пытался удержать нас вместе, но любой брак клеится изнутри, а наш давно уже иссох и рассыпался.

– Сид, – сказала Дженни, – я не желаю от тебя слышать никаких поучений по поводу этой гадкой истории!

– И не собирался.

– Ты и сам не идеален, хотя тебе и хочется так думать!

– Успокойся, Дженни, – сказал я.

Она ускорила шаг и стремительно вошла в гостиную, я – вслед за ней. Она использует меня и снова выбросит, и я ей это позволю, из-за Чарлза. Даже странно, что я не испытывал особого желания ее утешать. Видимо, раздражение пока что перевешивало сострадание.

Они с Чарлзом были в гостиной не одни. Когда я вошел, Дженни пересекла комнату и остановилась рядом с высоким блондином, которого я уже встречал; а рядом с Чарлзом стоял незнакомец – плечистый моложавый мужчина, чей суровый взгляд странно контрастировал с румяной деревенской физиономией.

– Сид, вы ведь знакомы с Тоби, не так ли? – сказал Чарлз своим самым что ни на есть учтивым тоном.

Мы с другом и защитником Дженни кивнули друг другу и обменялись улыбочками, давая понять, что знакомы, но прекрасно обошлись бы и без этого.

– А это, Сид, мой адвокат – Оливер Квейль. Он согласился пропустить свой гольф, чтобы приехать. Крайне любезно с его стороны.

– А вы, значит, Сид Холли, – сказал моложавый, пожимая мне руку. Говорил он как ни в чем не бывало, однако его взгляд скользнул вбок и вниз: он пытался разглядеть полускрытую руку, на которую бы даже не взглянул, если бы не знал. Такое со мной бывало часто. Он снова посмотрел мне в глаза и увидел, что я все понял. Его нижние веки слегка дернулись, но он промолчал. Что ж, мы оба решили не торопиться с окончательным суждением, как мне подумалось.

Чарлз слегка усмехнулся и вкрадчиво заметил:

– А я вас предупреждал, Оливер. Если не хотите, чтобы он читал ваши мысли, не водите глазами.

– Вы этого не делаете, – сказал я ему.

– Я с тобой не первый год знаком.

Он учтивым жестом предложил всем садиться, и мы пятеро опустились в комфортные объятья бледно-золотистой парчи.

– Я говорил Оливеру, – сказал Чарлз, – что если кто и способен отыскать этого Николаса Эйша, так это ты.

– Да уж, – лениво протянул Тоби, – когда прорвало трубы, очень полезно иметь в семье водопроводчика!

Это граничило с оскорблением. Но я предпочел истолковать сомнения в пользу Тоби – хотя в глубине души никаких сомнений не испытывал – и спросил у всех сразу, не обращаясь ни к кому конкретно, не лучше ли будет обратиться в полицию.

– Проблема в том, – сказал Квейль, – что формально Дженни – единственная, кто виновен в выманивании денег под ложным предлогом. Разумеется, в полиции ее выслушали, и человек, который ведет следствие, ей искренне посочувствовал, но… – Он медленно пожал массивными плечами, ухитрившись выразить одновременно и сочувствие и безнадежность. – Судя по всему, они вмешиваться не будут.

– Но послушайте, – возмутился Тоби, – это же все Эйш придумал, а не она!

– А доказать это вы можете? – спросил Квейль.

– Ну ведь Дженни же сказала! – ответил Тоби, словно это само по себе было достаточным доказательством.

Квейль покачал головой:

– Я уже говорил Чарлзу: по всем документам, которые она подписала, складывается впечатление, будто она была в курсе, что это махинация. А неведение, даже если и непритворное, всегда очень плохое оправдание – хотя не то чтобы совсем негодное.

– Но если против него доказательств никаких, – спросил я, – что вы станете делать, даже если я его найду?

Квейль пристально посмотрел на меня:

– Я надеюсь, что если вы найдете его, то найдете и доказательства.

Дженни выпрямилась как палка в своем кресле и пронзительным – возможно, из-за тревоги, но в первую очередь от злости – голосом произнесла:

– Что за ерунда, Сид? Отчего бы тебе сразу не сознаться, что это дело тебе не по плечу?

– Я не знаю, так ли это.

– Просто жалко смотреть, – сказала она Квейлю, – как он старается доказать, какой он умный, теперь, когда сделался инвалидом!

Прозвучавшая в ее тоне издевка шокировала Квейля и Чарлза, им явно стало не по себе. Я удрученно подумал, что это все из-за меня, это я пробудил в ней настойчивую потребность бить по больному. Мне не просто было неприятно то, что она сказала, – мне вдобавок было крайне неприятно, что это из-за меня она не выглядит для Квейля той солнечной натурой, которой оставалась бы, если б не мое присутствие.

– Если найду Николаса Эйша, – угрюмо сказал я, – я отдам его Дженни. Бедняга!

Мужчинам это пришлось не по вкусу. Квейль выглядел разочарованным, Тоби посмотрел на меня с презрением, Чарлз грустно покачал головой. И только Дженни, под маской злости, выглядела втайне удовлетворенной. В последнее время ей редко удавалось заставить меня отвечать на ее оскорбления, и то, что я ответил и заслужил всеобщее неодобрение, она явно сочла победой. Что ж, сам дурак. Был только один способ не показать, что ее подколки попадают в цель, – улыбаться. Но ситуация оказалась совершенно не смешной.

– Ну что ж, – сказал я, уже более сдержанно, – возможно, способ и найдется… если я сумею его разыскать. Во всяком случае, я сделаю все, что в моих силах. Если я смогу чем-то помочь – помогу.

Дженни выглядела неумолимой. Остальные просто промолчали. Я вздохнул про себя.

– Как он выглядит? – спросил я.

После паузы ответил Чарлз:

– Я с ним виделся всего один раз, примерно полчаса, четыре месяца назад. У меня осталось общее впечатление, и только. Молодой, импозантный, черноволосый, гладковыбритый. На мой вкус, слишком много заискивал. Приди такой ко мне на корабль младшим офицером – я был бы не рад.

Дженни поджала губы и отвернулась, но возразить ей было нечего. Я обнаружил в себе первые слабые ростки сочувствия к ней и постарался их затоптать: это только сделает меня более уязвимым, а мне такого совсем не надо.

– А ты с ним не встречался? – спросил я у Тоби.

– Нет, – надменно ответил он. – Как-то не приходилось.

– Тоби ездил в Австралию, – пояснил Чарлз.

Они все ждали. Деваться мне было некуда. И я обратился к ней напрямую, нейтральным тоном:

– Дженни?

– Он был веселый! – неожиданно с жаром выпалила она. – Господи, какой же он был веселый! А после тебя…

Она остановилась и с горечью бросила взгляд в мою сторону:

– Он был полон жизни, шутил! Он меня смешил! Потрясающий. Он озарял собой все вокруг. Это было… это было как…

Она внезапно запнулась, остановилась, и я понял, что она подумала: это было совсем как мы, когда мы встретились впервые. «Дженни, – в отчаянии подумал я, – только не говори этого вслух, пожалуйста, не надо!»

Наверное, это было слишком даже для нее. «Ну вот как могут люди, – в десятитысячный раз задался я бесполезным вопросом, – как могут люди, которые так сильно друг друга любили, дойти до такого опустошения?» И все же перемены в нас были необратимы, и ни я, ни она даже не попытались бы отыскать дорогу назад. Это было невозможно. Пламя выгорело. И только несколько непотухших угольков прятались в золе, обжигая при неосторожном прикосновении.

Я сглотнул.

– Какого он роста? – спросил я.

– Выше тебя.

– Сколько ему лет?

– Двадцать девять.

Как и Дженни. На два года моложе меня. Ну, это если он говорил правду. С мошенника на доверии станется солгать абсолютно о чем угодно, просто из осторожности.

– Где он проживал, пока… э-э-э… сотрудничал?

На это Дженни ничего не сказала – мне ответил Чарлз:

– Он говорил Дженни, что живет у тетушки, но после того, как он исчез, мы с Оливером проверили. Тетушка, к сожалению, оказалась домовладелицей из Оксфорда, которая сдает комнаты студентам. И как бы то ни было, – тут он кашлянул, – похоже, он вскоре оттуда съехал и переселился в квартиру, которую Дженни снимала на двоих еще с одной девушкой.

– Он жил у тебя на квартире? – спросил я у Дженни.

– Да, ну и что?!

В ее голосе звучал вызов. И что-то еще…

– Когда он съехал, он никаких вещей после себя не оставил?

– Нет.

– Вообще ничего?

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы его нашли? – спросил я.

Чарлз, Квейль и Тоби ответили бы «да» не раздумывая, но Дженни ничего не сказала. Вместо этого она покраснела: румянец разлился от шеи и вспыхнул двумя яркими пятнами на щеках.

– Он причинил тебе много зла, – напомнил я.

У Дженни упрямо напряглись плечи.

– Оливер говорит, в тюрьму меня не посадят, – ответила она.

– Дженни! – я вышел из себя. – Судимость за мошенничество будет преследовать тебя всю жизнь множеством разных отвратительных способов. Я вижу, что он тебе нравился. Может, ты даже его любила. Но это не просто озорной мальчишка, который из хулиганства спер из буфета банку варенья. Он хладнокровно устроил все таким образом, чтобы тебя наказали вместо него. И это – преступление, и за это я его найду, черт возьми, даже если тебе этого не хочется!

– Сид, ну это же смехотворно! – энергично запротестовал Чарлз. – Разумеется, ей хочется, чтобы он был наказан. Она согласилась, чтобы ты попытался его разыскать. Она этого хочет, как же иначе?

Я вздохнул и пожал плечами:

– Согласилась она, чтобы угодить вам. И потому, что думает, будто у меня ничего не получится, – весьма вероятно, она права. Но даже разговоры о том, что у меня может получиться, выбили ее из колеи и разозлили… А ситуация, когда женщина продолжает любить негодяя, сломавшего ей жизнь, не сказать чтобы неслыханная.

Дженни вскочила, бросила в мою сторону невидящий взгляд – и вышла из комнаты. Тоби сделал было шаг ей вслед, и Чарлз тоже поднялся, но я с нажимом произнес:

– Мистер Квейль, пожалуйста, пойдите и разъясните ей, какие последствия влечет за собой судимость. Говорите жестко, пусть она все поймет, пусть будет шокирована.

Он принял решение и отправился следом за Дженни раньше, чем я договорил.

– Это жестоко, – заметил Чарлз. – Мы старались ее щадить…

– Ну, от Холли ей ждать сочувствия не приходится, – ядовито бросил Тоби.

Я смерил его взглядом. Не самый умный мужчина на свете, однако же Дженни выбрала его себе в верные, ничего не требующие спутники – как тихую гавань после урагана. Несколько месяцев назад она подумывала выйти за него замуж, но сделает ли она это теперь, после Эйша? Сомневаюсь. Тоби, как обычно, смерил меня высокомерным взглядом – мол, что она в нем нашла? – и решил, что Дженни нуждается в нем прямо сейчас.

Чарлз проводил глазами его удаляющуюся спину и сказал с ноткой усталого отчаяния:

– Я ее просто-напросто не понимаю. А тебе потребовалось всего десять минут, чтобы увидеть… то, чего я бы вообще не увидел. – Он угрюмо взглянул на меня. – То есть подбадривать ее было бесполезно? А я-то старался…

– Ох, Чарлз, ну и мерзкая же каша заварилась… Нет, вреда-то это никакого не причинило. Просто дало ей возможность оправдывать его, Эйша, и подольше оттягивать момент, когда ей придется признаться себе самой, что она совершила кошмарную… позорную… ошибку.

Складки на лице Чарлза сделались глубже – он сильно помрачнел.

– Все еще хуже, – угрюмо произнес он. – Хуже, чем я думал.

– Печальнее, а не хуже, – поправил я.

– Как думаешь, ты сумеешь его найти? – спросил он. – Тут ведь и ухватиться-то не за что…

Глава 4

За дело я взялся с утра. Дженни я больше так и не видел: накануне вечером они с Тоби сели в автомобиль и на всех парах укатили в Оксфорд, оставив нас с Чарлзом ужинать вдвоем, к радости нас обоих. Вернулись они поздно и не вышли к завтраку до того времени, как я уехал.

Я поехал на квартиру Дженни в Оксфорде, руководствуясь указаниями Чарлза. «Если дома никого нет, – думал я, глядя на дверь, – с замком справиться труда не составит». Однако после второго звонка дверь, запертая на цепочку, приотворилась на несколько дюймов. В щели показался глаз, спутанные светлые волосы, босая ступня и пола синего халата.

– Луиза Макиннс? – спросил я.

– Она самая.

– Можно с вами поговорить, а? Я… э-э-э… бывший муж Дженни. Ее отец просил меня узнать, не смогу ли я ей чем-то помочь.

– Так вы Сид? – удивленно переспросила она. – Сид Холли?

– Да.

– Ну сейчас… минуточку!

Дверь закрылась и оставалась закрытой довольно-таки долго. Наконец она открылась снова, теперь во всю ширь, и я увидел девушку целиком. На этот раз на девушке были джинсы, клетчатая рубашка, мешковатый синий свитер и шлепанцы. Она успела причесаться и подвести губы нежно-розовой неброской помадой.

– Входите.

Я вошел и закрыл за собой дверь. Дженнина квартирка отнюдь не была собрана из гипсокартона на канцелярских кнопках – о чем я мог бы заранее догадаться. Она находилась в большом викторианском доме в тихом переулке, в небедном райончике. Перед домом была полукруглая подъездная дорожка, за домом – парковка для автомобилей. Часть дома, принадлежавшая Дженни, имела отдельный вход с пристроенной позднее лестницы и занимала весь просторный второй этаж. Как говорил мне Чарлз, на квартиру ушла часть выплаты по разводу. Приятно было видеть, что в целом мои деньги потрачены не зря.

Девушка щелкнула выключателем и провела меня в большую гостиную с эркером. Шторы в гостиной были еще задернуты, на столах и креслах царил не убранный с вечера бардак. Газеты, плащ, сброшенные впопыхах ботинки, кофейные чашки, в вазе для фруктов пустая коробочка из-под йогурта, с торчащей из нее ложечкой, вянущие нарциссы, пишущая машинка в раскрытом футляре, смятые бумаги, не долетевшие до мусорной корзины.

Луиза Макиннс отдернула шторы, разбавив свет люстры серым утренним светом.

– Я еще спала, – пояснила она, хотя это и так было ясно.

– Извините, пожалуйста.

Бардак принадлежал ей. Дженни всегда была аккуратисткой и неизменно прибиралась перед тем, как лечь спать. Но сама комната принадлежала Дженни. Пара вещиц из Эйнсфорда и общее сходство с гостиной у нас дома – в том доме, где мы когда-то жили вместе. Любовь уходит, а вкусы остаются прежними. Я чувствовал себя чужим и в то же время дома.

– Кофе хотите? – спросила она.

– Ну, только если…

– Конечно. Я в любом случае хочу кофе.

– Вам помочь?

– Как хотите.

Она провела меня по коридору в пустоватую кухню. Нельзя сказать, чтобы она вела себя резко, однако же она определенно держалась холодно. Оно и неудивительно. Все, что Дженни обо мне думала, она говорила, и вряд ли она говорила много хорошего.

– Тосты будете?

Она достала пакет с нарезанным белым хлебом и банку молотого кофе.

– Да, спасибо.

– Тогда суньте пару ломтиков в тостер. Тостер там.

Я так и сделал. Она тем временем набрала воды в электрический чайник и полезла в буфет за маслом и джемом. Начатая пачка масла так и хранилась в пергаментной бумаге. Середина была выскоблена, и в целом все выглядело крайне неопрятно – точно такая же пачка лежала и у меня дома. Дженни всегда автоматически перекладывала масло в масленку. Интересно, когда она живет одна, она тоже так делает?

– Молока, сахару?

– Сахару не надо.

Когда хлеб выпрыгнул из тостера, она намазала тосты маслом и джемом и положила их на две тарелки. Бурый порошок в кружках был заварен кипятком из чайника, молока налили прямо из бутылки.

– Тащите кофе, – велела Луиза, – а я возьму тосты.

Она взяла тарелки и краем глаза увидела, как моя левая рука смыкается на одной из кружек.

– Эй, осторожнее, – воскликнула она, – горячо же!

Я бережно стиснул кружку ничего не чувствующими пальцами.

Девушка озадаченно заморгала.

– Один из плюсов, – сказал я и поднял вторую кружку за ручку, куда более небрежно.

Она посмотрела мне в лицо, но ничего не сказала – просто повернулась и пошла в гостиную.

– Совсем забыла, – сказала она, когда я поставил обе кружки на свободное место, которое она разгребла на журнальном столике у дивана.

– Ну да, искусственную челюсть встретишь куда чаще, – вежливо ответил я.

Она чуть было не рассмеялась, и, хотя потом она сдержалась и даже неуверенно нахмурилась, все равно это мгновение душевного тепла позволило мне мельком увидеть настоящего живого человека, прячущегося за резковатым фасадом. Она с хрустом откусила бутерброд, задумчиво принялась жевать и, проглотив кусок, спросила:

– А что вы можете сделать, чтобы помочь Дженни?

– Попытаться найти Николаса Эйша.

– А-а!

Снова мимолетная улыбка, тотчас же подавленная запоздалой мыслью.

– Он вам нравился? – спросил я.

Она грустно кивнула:

– Боюсь, что да. Он такой невероятно веселый… был. Вот уж с кем не соскучишься! Я просто ушам своим не поверила, когда узнала, что он взял и смылся, оставив Дженни в такой ситуации. Я хочу сказать… он ведь тут жил, у нас в квартире… Мы так хохотали все вместе… И то, что он натворил… Нет, просто не верится!

– Послушайте, – сказал я, – не могли бы вы начать с самого начала и рассказать мне, как это все получилось?

– Но разве Дженни вам не…

– Нет.

– Наверное, – медленно произнесла она, – Дженни не хотелось вам сознаваться, что он так нас обвел вокруг пальца.

– Очень сильно она его любила? – спросил я.

– Любила? Что значит «любила»? Не могу вам сказать. Она была влюблена, это да. – Луиза принялась облизывать пальцы. – Волшебные пузырьки. Все такое яркое и воздушное. Прямо как в облаках.

– А вы сами там бывали? В облаках?

Она взглянула на меня в упор:

– Вы хотите спросить, знаю ли я, как это бывает? Да, знаю. Если вы хотите спросить, была ли я влюблена в Никки, – нет, не была. Он был веселый, классный, но он не заводил меня так, как Дженни. И в любом случае – это она ему нравилась, не я. Или по крайней мере, – неуверенно закончила она, – так это выглядело со стороны.

Она помахала облизанными пальцами:

– Передайте мне, пожалуйста, вон ту коробочку с салфетками, она у вас за спиной.

Я протянул ей коробочку. Она стерла с пальцев остатки липкого джема. У нее были светлые ресницы и розовая, типично английская кожа. И лицо, совершенно чуждое всякой застенчивости. Жизнь еще не успела расставить на нем свои верстовые столбы – для этого она была слишком молода, – однако видно было, что она одинаково чужда и цинизму, и нетерпимости. Практичная, разумная девушка.

– Я на самом деле не знаю, где они познакомились, – начала она, – знаю только, что где-то здесь, в Оксфорде. Я просто однажды возвращаюсь домой, а тут он, если вы понимаете, что я имею в виду. Они уже… ну… интересовались друг другом.

– Мм… – сказал я, – а вы с самого начала жили тут вместе с Дженни?

– Ну, более или менее. Мы же в школе вместе учились… Не знали? Ну вот, как-то раз мы встретились, и я ей сказала, что буду два года жить в Оксфорде, пока диссертацию пишу, а она спросила, а жить-то мне есть где, потому что она приглядела себе эту квартирку, но ей не хотелось жить одной… И короче, я поселилась здесь. Прямо так, с бухты-барахты. Мы с ней в целом неплохо уживались.

Я посмотрел на пишущую машинку и следы творческих мук:

– Вы все время тут и работаете?

– Ну, либо тут, либо в Бодлианке… в библиотеке, в смысле… или в колледже, занимаюсь другими исследованиями… Я Дженни плачу за комнату… Не знаю, для чего я вам все это рассказываю.

– Нет-нет, все это может пригодиться.

Она встала:

– Может, вам имеет смысл посмотреть на все это барахло. Я просто все стащила в его комнату… в комнату Никки, с глаз долой. По правде сказать, это было слишком противно и мучительно.

Я снова пошел за ней по коридору, на этот раз дальше, в более широкий проход, который прежде явно был лестничной площадкой второго этажа.

– Вот, – говорила она, указывая на двери, – это комната Дженни. Это ванная. Здесь я живу. А вот тут, в конце коридора, жил Никки.

– А когда именно он исчез? – спросил я, шагая следом за ней.

– Когда именно? А кто его знает… В среду. В среду на позапрошлой неделе.

Она открыла белую крашеную дверь и вошла в комнату в конце коридора.

– Завтракал он вместе с нами, как обычно. Я пошла в библиотеку, а Дженни уехала поездом в Лондон, пройтись по магазинам, а когда мы обе вернулись, его уже не было. Просто исчез, и все. Дженни была в шоке. Рыдала в три ручья. Но конечно, мы тогда еще не знали, что он не только бросил ее, а еще и сбежал со всеми деньгами.

– А как вы об этом узнали?

– Дженни в пятницу пошла в банк оплатить счета и снять немного наличных, чтобы отправить посылки, а ей сказали, что счет закрыт.

Я огляделся. Толстый ковер на полу, комод времен короля Георга, просторная, удобная кровать, мягкое кресло, милые занавесочки в стиле Дженни, свежевыкрашенные белые стены. На самом большом куске свободного пространства высились составленные в две колонны шесть больших коробок из толстого картона – в целом комната выглядела как нежилая.

Я подошел к комоду, выдвинул ящик. Ящик был совершенно пуст. Я сунул туда руку, провел пальцами изнутри и вынул их совершенно чистыми – ни пылинки.

Луиза кивнула:

– Он вытер пыль. И все пропылесосил. Следы от щетки на ковре остались. И ванную помыл. Все прям сверкало. Дженни была так растрогана, что он прибрался… Пока не поняла, почему он не хотел оставлять следов.

– Я сказал бы, что это символично, – рассеянно заметил я.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… Не то чтобы он боялся, что его разыщут по волосам или отпечаткам пальцев… просто он старался стереть все следы своего пребывания в этом доме. Чтобы не чувствовать, что он оставил тут часть себя. Я хочу сказать… если тебе хочется куда-то вернуться, ты подсознательно стараешься оставить там что-нибудь из своих вещей, «забываешь» их. Хорошо известный феномен. Так что если ты подсознательно, а не только сознательно не хочешь куда-то возвращаться, ты, возможно, постараешься сделать так, чтобы от тебя там даже пыли не осталось. – Я остановился. – Извините, не хотел вас утомлять скучными рассуждениями.

– Да нет, это не скучно.

– А где они спали? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Тут. – Она опасливо заглянула мне в лицо и решила, что можно продолжать. – Она обычно сама сюда приходила. Ну… я же не могла ничего не знать. Почти каждую ночь. Не всегда.

– А он к ней никогда не ходил?

– Даже странно: я ни разу не видела, чтобы он заходил к ней в комнату. Даже днем. Если она была ему нужна, он стучался в дверь и звал ее.

– Ну, все сходится.

– Что, тоже символично?

Она подошла к пирамиде коробок и открыла верхнюю:

– Вот, тут все, почитайте сами и вы все поймете. Я ухожу, просто не могу все это видеть. И вообще, мне лучше прибраться, а то вдруг Дженни вернется.

– А что, Дженни должна вернуться?

Она слегка склонила голову набок, услышав в моем голосе отзвук тревоги:

– Вы ее что, боитесь?

– А что, должен?

– Ну, она называла вас «скользким типом».

Это звучало бы оскорбительно, если бы не тень усмешки.

– Ну еще бы! – сказал я. – Нет, я ее не боюсь. Просто она меня… отвлекает.

– Дженни – супердевушка! – сказала она с внезапным жаром.

«Искренние дружеские чувства, – подумал я. – Демонстрация преданности. Немного вызова. Однако ведь и я женился на Дженни-супердевушке».

– Это правда, – ответил я ровным тоном.

Она постояла еще пару секунд, повернулась и вышла из комнаты. Я вздохнул и взялся за коробки. Я неловко ворочал их и радовался, что ни Дженни, ни Луиза этого не видят. Коробки были здоровенные, и хотя одна или две оказались не такими тяжеленными, как остальные, все равно двигать их при помощи электрического протеза было крайне неудобно.

В самой верхней лежали двухфутовые стопки белых, качественных листов стандартного формата, на которых было распечатано то, что выглядело как письмо, напечатанное на пишущей машинке. Вверху каждого бланка красовалась внушительная шапка, в центре которой сиял золотом вытисненный герб. Я взял в руки одно из писем – и начал понимать, как вышло, что Дженни попалась на эту удочку.

Над гербом была выдавлена надпись: «Исследования сердечно-сосудистых заболеваний», а под гербом: «Зарегистрированная благотворительная организация». Слева от тисненого герба перечислялись основные спонсоры, по большей части титулованные, а справа – сотрудники благотворительной организации, среди которых была и Дженнифер Холли, секретарь-референт. Под ее именем мелкими заглавными буквами был напечатан адрес оксфордской квартиры.

В самом письме не стояло ни даты, ни приветствия. Оно начиналось где-то в нижней трети листа, и говорилось в нем следующее:

Увы, в наши дни очень многие семьи на собственном опыте узнали о том, насколько серьезная вещь сердечно-сосудистые заболевания. Даже если эта болезнь не убивает, человек навсегда теряет возможность полноценно трудиться.

Многое уже сделано в области исследования причин и возможностей предупреждения этого бича современного человечества, однако многое еще только предстоит сделать. Исследования, финансируемые государством, по необходимости зависят от современного состояния экономики. Именно поэтому чрезвычайно важно обратиться к общественности с просьбой поддержать напрямую важные программы, которые на данный момент ведутся в частных лабораториях.

Однако мы понимаем, что многие отрицательно относятся к прямым просьбам о финансовой поддержке, сколь бы достойное дело им ни предлагали. Поэтому, чтобы поддержать «Исследования сердечно-сосудистых заболеваний», мы предлагаем Вам что-нибудь приобрести – по тому же принципу, что рождественские открытки, продажа которых поддерживает добрые дела во многих областях. Наши спонсоры, после длительного обсуждения, приняли решение предложить Вам самый качественный полироль, состав которого специально рассчитан на уход за старинной мебелью.

Полироль поставляется в банках по 250 граммов. Это качественный продукт, из ряда тех, которые используют профессиональные реставраторы и музейные работники. Если Вы захотите его приобрести, мы можем предложить Вам наш продукт по пять фунтов за банку. При этом Вы можете быть уверены, что минимум три четверти полученных доходов пойдут непосредственно на медицинские исследования.

Наш полироль принесет пользу Вашей мебели, Ваш вклад принесет пользу медицинским исследованиям, и, возможно, именно благодаря Вашей помощи мы продвинемся на шаг ближе к пониманию и обузданию смертельно опасных заболеваний.

Если Вы пожелаете принять участие в нашей программе, просим Вас выслать вспомоществование на указанный выше адрес. (Все чеки будут переданы в «Исследования сердечно-сосудистых заболеваний».) Вы в ближайшее время получите запас полироля, и будущие пациенты-сердечники всего мира будут Вам благодарны.

С уважением,

секретарь-референт

«Ну и ну!» – сказал я, сложил письмо и спрятал его в карман. Сперва разжалобить, потом предложить нечто полезное, и завуалированный намек, что, если вы не раскошелитесь, в один прекрасный день то же самое может случиться и с вами. Если верить Чарлзу, эта смесь работала эффективно.

Во второй коробке лежало несколько тысяч белых неподписанных конвертов. Третья оказалась наполовину заполнена письмами, написанными в основном от руки, на самых разных видах писчей бумаги: все это были заказы на полироль, в которых, в числе прочего, говорилось о том, что «чек прилагается».

В четвертом ящике лежали отпечатанные заранее ответы, где говорилось, что «Исследования сердечно-сосудистых заболеваний» искренне благодарят за пожертвование и высылают запас полироля.

В пятой коробке, наполовину пустой, и в шестой, нераспечатанной и полной доверху, лежало множество плоских белых коробочек, размером шесть на шесть дюймов и два дюйма в высоту[5]. Я достал одну и заглянул внутрь. В коробочке лежала плоская жестянка без надписей, с плотно завинчивающейся крышкой. Крышка оказала сопротивление, но в конце концов я ее все-таки открутил. В жестянке обнаружилась мягкая коричневатая масса, которая в самом деле пахла полиролем. Я завинтил крышку, спрятал жестянку обратно в коробочку и оставил ее так, чтобы была под рукой.

Похоже, больше там ничего не было. Я заглянул во все щели в комнате, осмотрел подлокотники кресла – нет, ни единой булавки не завалялось.

Я забрал белую коробочку и медленно, тихо пошел обратно в сторону гостиной, открывая по пути все закрытые двери и заглядывая внутрь. В квартире было еще две комнаты, про которые Луиза ничего не сказала: это оказались чулан с бельем и небольшая комнатушка без мебели, где лежали чемоданы и разный хлам.

Комната Дженни выглядела чрезвычайно женственной: все сплошь розовое и белое, в пене тюля и оборочек. В воздухе висел слабый аромат Дженни – фиалковый запах «Mille». К чему вспоминать, что первый пузырек этих духов подарил ей я давным-давно, в Париже? Слишком много воды утекло с тех пор! Я затворил дверь, оставив аромат внутри, и перешел в ванную.

Белая ванна. Огромные пушистые полотенца. Зеленый коврик, зеленые растения. Зеркала на двух стенах, много света и блеска. Никакие зубные щетки на виду не торчат: все аккуратно убрано в шкафчики. Очень в стиле Дженни. Мыло «Roger&Gallet».

Работа сыщика отучила меня от чрезмерной щепетильности. Я, почти не колеблясь, отворил Луизину дверь и заглянул внутрь, надеясь, что она не выйдет в коридор и меня не застукает.

«Рабочий беспорядок», – подумал я. Повсюду стопки бумаг и книги. Одежда, раскиданная по стульям. Кровать не застелена, – впрочем, это и неудивительно, я ведь ее разбудил.

Умывальник в углу, зубная паста без крышечки, сушащиеся колготки. Открытая коробка шоколадных конфет. Мелочи, раскиданные по комоду как попало. Высокая ваза с распускающимися ветками конского каштана. И никаких запахов. Эта комната только выглядела как помойка, на самом деле тут было чисто. Синий халат валялся на полу. В целом комната была обставлена примерно так же, как и комната Эйша. Сразу видно, где закончила Дженни и начала Луиза.

Я отодвинулся и закрыл дверь, оставшись незамеченным. Луиза сидела на полу в гостиной. Она взялась было за уборку, но не закончила, уткнувшись в книгу.

– А, это вы! – рассеянно сказала она, словно успела забыть о моем существовании. – Ну что, закончили?

– Должны ведь быть и другие бумаги, – сказал я. – Письма, счета, кассовые книги – вот это все.

– Их забрала полиция.

Я сел на диван напротив нее.

– А кто обратился в полицию? – спросил я. – Дженни?

Луиза наморщила лоб:

– Нет. Кто-то пожаловался в полицию, что благотворительная организация не зарегистрирована.

– Кто?

– Не знаю. Кто-то получил такое письмо и решил проверить. Половины спонсоров, которые перечислены в шапке письма, просто не существует, а другие ни сном ни духом ничего не ведают.

Я поразмыслил и спросил:

– А что заставило Эйша смыться именно в тот момент?

– Мы не знаем. Возможно, кто-то еще и по телефону позвонил с жалобами. Так что он сбежал, пока была возможность. Его не было уже неделю, когда пришла полиция.

Я положил на журнальный столик квадратную белую коробочку.

– Откуда брался этот полироль? – спросил я.

– В какой-то фирме закупали… Дженни отправляла заказы, и его доставляли прямо сюда. Никки знал, где брать.

– А где бланки заказов?

– Их забрала полиция.

– А эти письма с просьбами о вспомоществовании – их кто печатал?

Она вздохнула:

– Ну Дженни, конечно. У Никки были другие, точно такие же, только в них стояло его имя там, где на этих имя Дженни. Он объяснял, что теперь не имеет смысла рассылать письма с его подписью и адресом, потому что он переехал. Он, видите ли, заботился о том, чтобы дело не стояло…

– Ну а то как же! – сказал я.

Она чуточку рассердилась:

– Ага, вам-то хорошо насмехаться! Вы с ним не встречались. Вы бы ему тоже поверили, точно так же как и мы.

Я промолчал. Кто его знает, может, и поверил бы.

– Все эти письма, – сказал я. – Кому их рассылали?

– У Никки были списки имен и адресов. Тысячи имен и адресов.

– А они у вас остались, списки эти?

Она вздохнула:

– Нет, он их с собой забрал.

– А что это были за люди?

– Это были такие люди, у которых имеется старинная мебель и которым ничего не стоит отдать пятерку на благотворительность.

– А он не говорил, где он взял эти списки?

– Говорил, – ответила Луиза. – В офисе благотворительной организации.

– А кто надписывал и рассылал письма?

– Конверты печатал Никки. Да, можете не спрашивать, на моей машинке. Он очень быстро печатал. По несколько сотен в день. Дженни подписывала письма своим именем, а я их обычно складывала и прятала в конверты. У нее часто сводило кисть оттого, что приходилось так много писать, и Никки ей иногда помогал.

– Подписывался ее именем?

– Ну да. Он копировал ее подпись. Он тыщу раз это делал. С виду было просто не отличить.

Я молча смотрел на нее.

– Да знаю я, знаю! – сказала Луиза. – Мы сами виноваты. Но понимаете, с ним весь этот тяжкий труд по рассыланию писем казался таким веселым! Как игра. Он непрерывно шутил. А, вам не понять! А потом, когда начали приходить чеки, стало очевидно, что дело стоит наших усилий.

– Кто рассылал полироль? – угрюмо спросил я.

– Адреса на наклейках печатал Никки. Я помогала Дженни клеить их на коробки, запечатывать коробки скотчем и носить их на почту.

– А Эйш с вами не ходил?

– Нет, он был занят, он печатал… Мы их на почту возили в таких сумках на колесиках.

– Ну а чеки? Я так понимаю, что все оплачивала сама Дженни?

– Да.

– И долго все это длилось? – спросил я.

– Пару месяцев после того, как мы отпечатали письма и привезли полироль.

– А много было этого полироля?

– Ой, кучи, по всему дому. Его привозили в этих здоровенных картонных коробках, по шестьдесят штук в каждой, уже упакованным. Вся квартира была им заставлена. На самом деле, под конец Дженни собиралась заказать еще, а то он у нас почти кончился, но Никки сказал, пока не надо, мол, сперва разошлем остатки, а потом устроим перерыв, прежде чем снова взяться за дело.

– То есть он в любом случае рассчитывал свернуть лавочку, – сказал я.

– Ну да, – нехотя сказала Луиза.

– И сколько денег Дженни отнесла в банк? – спросил я.

Луиза посмотрела исподлобья:

– Где-то тысяч десять. Может, чуть побольше. Некоторые же присылали намного больше пяти фунтов. Пара человек прислали по сотне и написали, что полироль им не нужен.

– Даже не верится.

– Деньги просто хлынули. Чеки и до сих пор поступают. Но теперь их с почты относят прямиком в полицию. Они уже замучились отсылать их обратно.

– А как насчет той коробки с письмами в комнате Эйша, где сказано, что «чек прилагается»?

– А это все люди, чьи деньги были положены в банк и которым отправили полироль.

– Полиции эти письма не пригодились?

Луиза пожала плечами:

– Во всяком случае, забирать их они не стали.

– Вы не против, если я их заберу?

– Да, пожалуйста.

Я сходил за коробкой с письмами, бросил ее у входной двери, потом вернулся в гостиную, чтобы задать еще один вопрос. Луиза снова уже погрузилась в книжку и отвлеклась на меня без энтузиазма.

– А как Эйшу удалось снять деньги со счета?

– Он принес в банк напечатанное на машинке письмо с подписью Дженни, где говорилось, что она хочет забрать деньги, чтобы вручить их благотворительной организации наличными на ежегодном торжественном обеде, и подписанный Дженни чек на все деньги до последнего пенни.

– Но ведь она же не…

– Нет. Это все он. Но я видела это письмо и чек. Банк передал их полиции. Ни за что не скажешь, что это не почерк Дженни. Сама Дженни и то отличить не может.

Она грациозно поднялась на ноги, оставив книгу на полу.

– Ну, вы уже все? – с надеждой спросила она. – А то у меня столько работы… Я сильно выбилась из графика из-за Никки.

Она прошла мимо меня в коридор, но, когда я вышел следом за ней, она вывалила на меня еще одну неприятную новость:

– Банковские служащие Никки не помнят. Они привыкли каждый день выдавать наличные тысячами на зарплату: в Оксфорде очень много предприятий. Они помнили, что с этого счета снимала деньги Дженни, а до момента, когда полиция явилась с расспросами, прошло дней десять или даже больше. Никки там вообще никто не запомнил.

– Профессионал, – сухо сказал я.

– Боюсь, что да, судя по всему.

Она открыла дверь, я наклонился и неуклюже поднял коричневую картонную коробку, стараясь не уронить белую коробочку, которую пристроил сверху.

– Спасибо за помощь, – сказал я.

– Давайте я вам коробку вниз отнесу.

– Сам управлюсь.

Она заглянула мне в глаза:

– Да уж конечно. Гордость-то куда денешь?

Она решительно отобрала у меня коробку и направилась вниз. Я пошел следом, чувствуя себя идиотом. Мы спустились на площадку перед домом.

– Вы на машине? – спросила она.

– Машина за домом, но…

С тем же успехом можно было спорить с морским приливом. Я поплелся за ней, махнул рукой в сторону своего «скимитара»[6], открыл багажник. Она плюхнула коробки внутрь, я закрыл багажник.

– Спасибо, – повторил я. – За все.

В ее глазах снова появился намек на улыбку.

– Если вспомните еще что-нибудь, что могло бы помочь Дженни, – сказал я, – дайте мне знать, ладно?

– Оставьте мне адрес.

Я выудил из внутреннего кармана визитную карточку и протянул ей:

– Там все есть.

– Хорошо.

Она ненадолго застыла с выражением на лице, которое мне не удалось истолковать.

– Знаете что? – сказала она. – По сравнению с тем, что рассказывала Дженни… В общем, я вас себе совсем не так представляла.

Глава 5

Из Оксфорда я поехал на запад, в Глостершир, и прибыл на конеферму Гарви в почтенное, вполне подходящее для воскресных визитов время – в половине двенадцатого.

Том Гарви стоял во дворе конюшни и разговаривал с конюхом. Как только я затормозил, он стремительными шагами направился в мою сторону.

– Сид Холли! – воскликнул он. – Вот это сюрприз! Чего тебе надо?

Я скривился в открытое окно машины:

– Ну почему, как только люди меня видят, сразу думают, будто мне чего-то надо?

– Ну а как же иначе, а? Лучшая ищейка в нашем деле – это все говорят. Даже мы, деревенские олухи, наслышаны про тебя, наслышаны даже тут, в нашей глухомани!

Я улыбнулся, вылез из машины и пожал руку шестидесятилетнему прохиндею. Тому Гарви до «деревенского олуха» было не ближе, чем от мыса Горн до Аляски. Здоровенный бычара, исполненный неколебимой уверенности в себе, с зычным властным голосом и пронырливой цыганской натурой. Его рука, которую он мне протянул, была жесткой, как его деловые повадки, и сухой, как его манеры. С людьми он был суров, с лошадьми нежен. Бизнес его процветал, и если я лично поверил бы в чистоту родословной каждого жеребенка на конюшне только после тщательного анализа крови, то я, вероятно, все же был в меньшинстве.

– Ну так что, Сид, за кем охотишься? – спросил Гарви.

– Кобылку одну повидать приехал, Том. Говорят, она у тебя стоит. Так, из интереса.

– Да ну? Которую же?

– Бетесду.

Усмешка Тома мгновенно исчезла, как не бывало. Он сощурился и резко спросил:

– А что Бетесда?

– Ну… Вот скажем: она у тебя жеребилась?

– Бетесда пала.

– Что-о?!

– Что слышал. Пала Бетесда. Пошли-ка лучше в дом.

Он развернулся и зашагал прочь, хрустя гравием. Я пошел следом. Дом у Тома был старый, темный и душный. Вся его жизнь была сосредоточена снаружи – в левадах, денниках и маточниках. А внутри стояла тишина, гулко тикали массивные часы, и не было даже намека на воскресное жаркое.

– Сюда.

Это было нечто среднее между столовой и конторой: в одном конце массивный старый стол и стулья, в другом – шкафы с папками и продавленные кресла. Никаких попыток навести марафет, чтобы угодить клиентам. Все покупки делались снаружи, с копыт.

Том привалился к письменному столу, я сел на подлокотник одного из кресел. Не тот был разговор, чтобы рассиживаться с удобствами.

– Ну, выкладывай, – сказал Том, – с чего тебе вздумалось расспрашивать про Бетесду?

– Просто хотелось узнать, что с нею стало.

– Не надо со мной так, приятель. Ты бы не прикатил сюда ко мне просто так, из интересу. Зачем тебе нужно это знать?

– Клиент хочет выяснить, – сказал я.

– Что за клиент?

– Если бы я работал на тебя, – сказал я, – и ты меня попросил держать язык за зубами, ты бы рассчитывал, что я всем разболтаю?

Он смерил меня недовольным, пристальным взглядом:

– Нет, приятель. Пожалуй, не рассчитывал бы. Ну и насчет Бетесды – думаю, это не секрет. Она умерла родами. И жеребенок тоже. Это должен был быть жеребчик. Но он был мелковат.

– Очень жалко, – сказал я.

Он пожал плечами:

– Ничего, бывает. Хотя и нечасто. Сердце у нее не выдержало.

– Сердце?

– Ага. Понимаешь, жеребенок шел не тем концом, и кобыла тужилась дольше, чем следовало. Жеребенка-то мы у ней внутри развернули, когда поняли, что дело плохо, но она вдруг взяла да и рухнула. Мы ничего и сделать не могли. Посреди ночи, разумеется, как оно обычно и бывает.

– А ветеринара не вызывали?

– Да был у нас вет, рядом стоял. Я его вызвал сразу, как мы увидели, что у нее началось, потому что был шанс, что дело обернется плохо. Первый жеребенок, шумы в сердце, все такое.

Я слегка нахмурился:

– А у нее что, были шумы в сердце, когда ее к тебе привезли?

– Были, конечно! Потому ее и со скачек сняли. Да ты, приятель, о ней ничего не знаешь, что ли?

– Нет, не знаю, – ответил я. – Расскажи.

Он пожал плечами:

– Она стояла у Джорджа Каспара, само собой. Владелец хотел от нее жеребят, исходя из результатов, которые она показывала в два года, поэтому мы ее свели с Тимберли. Должен был получиться неплохой спринтер, но вот видишь, человек предполагает… и все такое.

– А когда она пала-то?

– Да с месяц назад, наверно.

– Ну что ж, Том, спасибо. – Я встал. – Спасибо, что уделил мне время.

Он оттолкнулся от стола:

– Эк оно жизнь-то обернулась, а? Ездишь, вопросики задаешь… Как-то оно не вяжется с прежним Сидом Холли, который так ловко брал препятствия.

– Все меняется, Том.

– Ну да, наверно… Но могу поспорить, тебе всего этого не хватает – вот этого рева трибун, когда заходишь на последнее препятствие и твой конь его берет, да? – Его лицо светилось былым восторгом. – Ей-богу, приятель, вот это было зрелище! Как ты тогда… даже не представляю, как ты это сумел!

Наверно, он это говорил из самых лучших побуждений, но мне отчаянно хотелось, чтобы он заткнулся.

– Да, конечно, не повезло тебе с рукой-то. Но стипль-чез – дело такое. Кто спину сломает, кто еще чего… – Мы двинулись к двери. – Кто пошел в скачки с препятствиями, тот пошел на риск.

– Точно подмечено, – сказал я.

Мы вышли на улицу и направились к моей машине.

– Но я смотрю, ты недурно управляешься с этой штуковиной, а, приятель? Машину водишь, все такое.

– Да, все нормально.

– Ага.

Он знал, что все совсем не нормально. Он хотел дать понять, что он мне сочувствует, и старался как мог. Я улыбнулся ему, сел в машину, помахал на прощание и уехал.

В Эйнсфорде все сидели в гостиной и пили херес перед обедом: Чарлз, Тоби и Дженни.

Чарлз налил мне стаканчик сухого хереса, Тоби смерил меня взглядом, как будто я только что вылез из свинарника, а Дженни сообщила, что говорила по телефону с Луизой.

– Мы уже думали, что ты сбежал. Ты от нее два часа назад уехал.

– Сид не из тех, кто сбегает, – сказал Чарлз, словно сообщая всем известный факт.

– Ну, уковылял, – сказала Дженни.

Тоби ехидно ухмыльнулся, глядя на меня поверх своего стакана, – самец, торжествующий из-за того, что сумел отбить самку у другого самца. Интересно, он хоть понимает, до какой степени Дженни была привязана к Николасу Эйшу? Или ему все равно?

Я пригубил херес – сухой, кисловатый вкус, как нельзя более подходящий к ситуации. Уксус подошел бы еще лучше.

– Где вы покупали весь этот полироль? – спросил я.

– Я не помню.

Дженни говорила отчетливо, выговаривая каждый слог: мол, не хочу и не буду.

– Дженни! – воскликнул Чарлз.

Я вздохнул:

– Чарлз, в полиции есть бланки заказа, на которых указаны название и адрес фирмы, торгующей полиролем. Вы не могли бы попросить вашего друга Оливера Квейля отправить в полицию запрос об информации и переслать ответ мне?

– Сделаю! – сказал Чарлз.

– Лично я не вижу, – произнесла Дженни все тем же тоном, – каким образом сведения о том, кто продает этот полироль, могут хоть на что-то повлиять.

Похоже, Чарлз в глубине души был с ней согласен. Я не стал ничего объяснять. Тем более велика вероятность, что они правы.

– Луиза говорит, ты там копался целую вечность.

– Луиза мне понравилась, – мягко заметил я.

Носик Дженни, как всегда, выдал ее недовольство.

– Она тебе не ровня, Сид, – заметила она.

– В чем именно?

– По части мозгов, мой дорогой.

– Кто-нибудь хочет еще хереса? – мягко вмешался Чарлз и, взяв графин, принялся снова наполнять стаканы. Мне он сказал: – Насколько я знаю, Луиза в Кембридже была лучшей по математике. Мне случалось играть с нею в шахматы… ты бы без труда ее обыграл.

– Можно быть гроссмейстером, – сказала Дженни, – и при этом тупым одержимым параноиком.

Дальше был обед, прошедший в такой же приятной атмосфере, а потом я поднялся наверх и принялся складывать свои немногочисленные пожитки в чемодан. Пока я этим занимался, в комнату вошла Дженни и принялась за мной наблюдать.

– Ты почти не пользуешься этой рукой, – сказала она.

Я промолчал.

– Вообще не понимаю, зачем она тебе.

– Дженни, хватит.

– А если б ты сделал, как я просила, и бросил эти свои скачки, ты не остался бы без руки!

– Наверно, да.

– У тебя была бы нормальная кисть, а не какой-то огрызок… культя дурацкая!

Я швырнул в чемодан пакет с умывальными принадлежностями – несколько сильнее, чем следовало.

– Но для тебя важнее были скачки. Скачки, скачки, скачки! Спорт, победы, слава! А для меня у тебя места не нашлось. Так тебе и надо! Мы бы и теперь были женаты… у тебя была бы нормальная рука… – если бы ты бросил свои драгоценные скачки, когда я об этом просила! Но чемпионство для тебя важнее!

– Мы все это уже двадцать раз обсуждали, – сказал я.

– А теперь у тебя ничего не осталось. Ничего! Надеюсь, ты доволен.

Зарядное устройство стояло на комоде, в нем торчали два аккумулятора. Она выдрала вилку из розетки и шваркнула зарядку на кровать. Аккумуляторы выпали из гнезд и остались лежать на покрывале вперемешку с зарядкой и проводом от нее.

– Гадость! – сказала она, глядя на них. – Меня прямо тошнит от всего этого!

– А я привык.

Ну, в какой-то мере.

– Да тебе, по-моему, все равно!

Я промолчал. Нет, мне было не все равно.

– Что, Сид, нравится тебе быть калекой?

Нравится… Господи Исусе!

Она направилась к двери. Я остался стоять, глядя на зарядку. В дверях она остановилась. Я скорее почувствовал это, чем увидел, и тупо спросил себя, что же еще она может мне сказать.

С другого конца комнаты отчетливо донесся ее голос:

– Никки носит нож в носке!

Я быстро повернул голову. Она смотрела на меня с вызовом – и с ожиданием.

– Это правда? – переспросил я.

– Ну, иногда.

– Мальчишество, – сказал я.

Она разозлилась.

– Ну да, а носиться верхом, зная – зная! – что впереди ждут боль и сломанные кости, это так по-взрослому, да?

– Ты не думаешь о том, что это может случиться с тобой.

– И всегда ошибаешься.

– Я перестал это делать.

– Но делал бы, если б мог!

На это мне возразить было нечего: мы оба знали, что это правда.

– Посмотри ты на себя! – сказала Дженни. – Что ты сделал, когда тебе пришлось уйти из скачек? Выбрал себе нормальную, спокойную профессию биржевого маклера – а ведь ты же в этом разбираешься! – и зажил наконец, как нормальный человек? Нет! Даже и не подумал! Ты немедленно нашел себе другое дело, где то драки, то побои, то какие-то безумные разборки! Ты просто не можешь жить без опасности, Сид. У тебя зависимость. Ты, может, думаешь, что никакой зависимости нет, но это как наркотик. Попробуй представить себе, что ты работаешь в офисе с девяти до пяти, каждый день встаешь и едешь на работу, как любой разумный человек, и ты сразу поймешь, что я имею в виду.

Я подумал об этом – и ничего не сказал.

– То-то и оно! – подытожила Дженни. – В офисе ты просто сдохнешь!

– А нож в носке, значит, безопаснее? – спросил я. – Я ведь был жокеем, когда мы познакомились. Ты понимала, что это значит.

– Я не знала этого изнутри! Все эти жуткие ушибы, ссадины, ни пить ни есть, и, черт возьми, никакого секса половину времени!

– Он тебе показывал этот нож или ты просто случайно увидела?

– А какая разница?

– Он просто мальчишка – или в самом деле опасен?

– Вот оно! – сказала Дженни. – А тебе хочется, чтобы он был опасен, да?

– Ради тебя – нет, не хочется.

– Ну… я случайно увидела. Он его носит в небольших ножнах, пристегнутых к щиколотке. Он свел это в шутку.

– Однако ты мне об этом сказала. Это предупреждение?

Она, похоже, вдруг растерялась, будто сама не знала. Постояла, помолчала, потом нахмурилась и ушла прочь по коридору.

Если это была первая брешь в ее снисходительности к своему ненаглядному Никки – тем лучше.

Во вторник утром я заехал за Чико, и мы поехали на север, в Ньюмаркет. День выдался ветреный, яркое солнце сменялось ливнями, было довольно холодно.

– Ну и что, как дела у тебя с женой?

Чико виделся с ней всего один раз и описывал ее как «незабываемую». Его тон давал понять, что «незабываемость» бывает разная.

– У нее проблемы, – сказал я.

– Залетела?

– Знаешь, бывают и другие проблемы.

– Правда?

Я рассказал ему про мошенничество, про Эйша, про нож в носке.

– Взяла и нырнула в дерьмо, – сказал Чико.

– С головой.

– А за то, что мы ее вытащим и отряхнем, нам заплатят?

Я молча покосился на него.

– Понятно, – сказал он. – Я так и думал. Опять, стало быть, за спасибо работаем? Хорошо еще, что у тебя, Сид, хватает денег оплачивать мою работу. Что это с тобой в нынешнем году? Ты заработал состояние с Рождества?

– Клад нашел. Серебряный. И какао. Покупал и перепродавал.

– Какао? – недоверчиво переспросил он.

– Бобы. Шоколадные.

– Батончики с орешками?

– Без орешков. Орешками торговать рискованно.

– Не понимаю, где ты на все это время берешь.

– С барменшами не болтаю, вот время и находится.

– И на кой тебе вообще столько денег?

– Привычка, – сказал я. – Вроде как подкрепляться.

Так, в дружеской болтовне, мы доехали почти до самого Ньюмаркета. Там сверились с картой, порасспрашивали местных и наконец прибыли на невероятно ухоженную конеферму Генри Трейса.

– Прощупай конюхов, – сказал я.

Чико ответил «ага», и мы вылезли из машины на гравийную дорожку без единой травинки. Я оставил Чико и отправился на поиски Генри Трейса. Уборщица у входа в дом сказала, что он «в офисе у себя, вон там, направо». Так и оказалось: он сидел в кресле и крепко спал.

Мой приход его разбудил, и очнулся он мгновенно и полностью, как человек, привычный к тому, чтобы его будили по ночам. Моложавый, очень цивильный, прямая противоположность грубому, жесткому, коварному Тому Гарви. По первому впечатлению для Трейса коневодство – это прежде всего серьезный бизнес, а возня с кобылами – это так, для людей низшей касты. Однако же первые его слова опровергли это мнение.

– Извините… Полночи на ногах провел. Простите, а вы, собственно, кто? Мы с вами договаривались о встрече?

– Нет. – я покачал головой. – Я просто надеялся с вами поговорить. Я Сид Холли.

– В самом деле? А вы, случайно, не родственник… Господи помилуй! Вы тот самый Сид Холли!

– Тот самый.

– Чем могу служить? Хотите кофе? – Он протер глаза. – Миссис Эванс сварит…

– Да не надо, разве что вы сами…

– Нет, не буду. Давайте сразу по делу. – Он взглянул на часы. – Десяти минут вам хватит? А то у меня встреча в Ньюмаркете.

– Да у меня, собственно, никакого особенного дела и нет, – сказал я. – Я просто заехал узнать, как себя чувствуют два жеребца, которые у вас стоят.

– А-а-а! Какие именно?

– Глинер, – сказал я. – И Зингалу.

Мне снова пришлось объяснять, зачем мне это знать и почему, собственно, он должен мне это сообщать, но в конце концов Трейси, как и Том Гарви, пожал плечами и сказал, что можно и рассказать.

– Наверно, мне не следует так говорить, но на вашем месте я бы не советовал своим клиентам приобретать их в долю, – сказал он, приняв как само собой разумеющееся, что это и есть настоящая цель моего приезда. – Возможно, они оба не сумеют покрыть положенное количество кобыл, хотя им всего по четыре года.

– Почему же это?

– Сердце у обоих плохое. Быстро выдыхаются от серьезных физических нагрузок.

– Оба?

– Оба. Потому они и завершили спортивную карьеру в три года. И я так понимаю, что с тех пор стало только хуже.

– А мне вроде бы говорили, что Глинер хромает, – заметил я.

Генри Трейс уныло кивнул:

– У него в последнее время развился артрит. В этом городишке совершенно ничего не скроешь!

На столе оглушительно зазвонил будильник. Генри протянул руку и выключил его:

– Боюсь, мне пора. – Он зевнул. – В это время года я практически сплю не раздеваясь…

Он достал из стола бритву на батарейках и вступил в бой со щетиной.

– Ну что, Сид, у вас все?

– Да, – сказал я. – Спасибо.

Чико захлопнул дверцу машины, и мы поехали в город.

– Проблемы с сердцем, – сказал он.

– Проблемы с сердцем.

– Прямо эпидемия какая-то, а?

– Давай еще расспросим Бразерсмита, ветеринара.

Чико прочел его адрес: ветеринар обитал на Миддлтон-роуд.

– А, знаю это место! Это дом старика Фоллета. Это был наш старый ветеринар, он был еще жив, когда я тут работал.

Чико ухмыльнулся:

– Даже странно представлять тебя сопливым учеником, которого шпыняет главный конюх!

– И руки в цыпках.

– Это делает тебя почти человеком!

В Ньюмаркете я провел пять лет, с шестнадцати до двадцати одного года. Учился ездить верхом, учился соревноваться, учился жить. Мой старый шеф был славный малый, я каждый день видел вблизи его жену, его образ жизни, его манеру вести дела и мало-помалу превращался из уличного пацана в нечто куда более приличное. Он научил меня обращаться с деньгами, которые я вскоре начал зарабатывать в больших количествах, и сделал так, что деньги меня не испортили. А когда он выпустил меня на волю, я обнаружил, что приобрел статус человека, прошедшего обучение у него на конюшне, и что этот статус дорогого стоит. Да, с шефом мне тогда повезло, повезло мне и с тем, что я много лет занимался любимым делом и добивался высших успехов, – ну а если однажды удача иссякла, что ж тут поделаешь.

– Что, вспоминаешь былые годы? – спросил Чико.

– Ага.

Мы миновали просторную Пустошь, ипподром, и въехали в городок. Лошадей вокруг было не так много – только вдалеке мелькнула вереница припозднившихся всадников, возвращающихся с тренировки домой. Я прокатил по знакомым улочкам и остановился перед домом ветеринара.

Мистера Бразерсмита на месте не оказалось.

Но если вам срочно, то можно попробовать его поискать: он поехал смотреть лошадь в конюшню на Бери-роуд. А так он должен вернуться домой к обеду, через полчасика где-то. Мы поблагодарили и стали ждать его в машине.

– Есть еще одна работа, – сказал я. – Проверить синдикаты.

– А я думал, Жокей-клуб этим сам занимается.

– Занимается-то он занимается… Наша работа – проверить того человека из Жокей-клуба, который занимается проверкой синдикатов.

Чико переварил информацию:

– Непростое дельце.

– И так, чтобы он ничего не знал.

– Вот как?

Я кивнул:

– Бывшего суперинтенданта Эдди Кейта.

Чико разинул рот:

– Да ты шутишь!

– Не шучу.

– Он же сам детектив. Детектив Жокей-клуба.

Я изложил ему подозрения Лукаса Уэйнрайта, и Чико сказал, что Лукас Уэйнрайт, наверно, ошибается. Я мягко поставил ему на вид, что наша работа в том и заключается, чтобы проверить, ошибается Лукас Уэйнрайт или нет.

– И как же мы собираемся это делать?

– Не знаю. А ты как думаешь?

– Вообще-то, это ты у нас мозг предприятия.

В это время на Миддлтон-роуд показался забрызганный грязью «рейнджровер», который повернул к дому Бразерсмита. Мы с Чико одновременно вышли из «скимитара» и направились навстречу человеку в твидовом пиджаке, который выпрыгнул из машины.

– Мистер Бразерсмит?

– Да. Что у вас случилось?

Он был молодой и затурканный и то и дело оглядывался через плечо, как будто его кто-то преследует. Я подумал, что его преследует время. Точнее, недостаток времени.

– Вы не могли бы уделить нам несколько минут? – спросил я. – Это Чико Бернс, а я – Сид Холли. У нас всего несколько вопросов…

Он услышал мое имя, осознал и тотчас уставился на мои руки, особенно левую:

– Это вы – человек с миоэлектрическим протезом?

– Ну… да, – ответил я.

– Тогда заходите. А можно посмотреть?

Он повернулся и целеустремленно направился к боковой двери дома. Я застыл столбом. Мне хотелось очутиться где-нибудь в другом месте.

– Пошли, Сид! – сказал Чико и двинулся было за ветеринаром, потом оглянулся на меня и остановился. – Слушай, Сид, дай человеку то, чего он хочет, и, возможно, он отплатит нам тем же.

«Ну да, – подумал я, – тоже плата своего рода». Но мне не нравилась эта цена.

Я нехотя последовал за Чико в помещение, которое оказалось клиникой Бразерсмита.

Он забросал меня множеством сугубо медицинских вопросов, я отвечал ему равнодушным тоном, которому научился в центре протезирования.

– А кистью вращать вы можете? – спросил он наконец.

– Немного могу. – я продемонстрировал это. – Там, внутри, нечто вроде чашечки, которая плотно подогнана к концу моего предплечья, и еще один электрод, который передает импульсы вращения.

Я понимал, что ему хочется, чтобы я снял руку и показал, как оно все устроено, но этого я делать не стал, и он, видимо, понял, что просить бесполезно.

– Она очень туго стягивает локоть, – сказал он, деликатно ощупывая края.

– Да, чтобы не свалилась.

Он сосредоточенно кивнул:

– А снимается и надевается она легко?

– Я использую тальк, – лаконично ответил я.

Чико открыл было рот, однако перехватил мой взгляд, говорящий «не вздумай!», и не стал рассказывать Бразерсмиту, что снимать руку бывает довольно мучительно.

– Подумываете пристроить лошади такую? – спросил Чико.

Бразерсмит поднял лицо, все еще сохранявшее затурканное выражение, и серьезно ответил:

– Технически это выглядит вполне возможным, но мне представляется сомнительным, что получится обучить лошадь активировать электроды, да и расходы, пожалуй, не оправдаются.

– Да я просто пошутил! – промямлил Чико.

– Да? А, понимаю. Знаете, бывали случаи, когда для лошадей изготавливали протезы. Я тут недавно читал, что удалось успешно сделать протез передней ноги для ценной племенной кобылы. И кобылу потом покрыли, и она благополучно родила живого жеребенка.

– Ага! – сказал Чико. – А мы к вам как раз по этому поводу. Насчет племенной кобылы. Только эта кобыла умерла.

Бразерсмит нехотя отвлекся от темы протезов и переключился на лошадей с больным сердцем.

– Бетесда, – сказал я, раскатывая рукав и застегивая манжету.

– Бетесда?

Ветеринар наморщил лоб, и его затурканное лицо сделалось встревоженным.

– Извините, не припоминаю…

– Кобылка от Джорджа Каспара, – сказал я. – В два года собрала все призы, а в три не смогла больше выступать из-за шумов в сердце. Ее отправили на завод, но у нее сердце не выдержало, когда она жеребилась.

– О господи! – сказал ветеринар, сделавшись теперь еще и печальным. – Какая жалость! Но вы меня извините, у меня столько лошадей, я очень часто не помню кличек… А что, возникли какие-то вопросы со страховкой или сомнения в лечении? Потому что, я вас уверяю…

– Нет-нет, – успокоил я его, – ничего такого. Скажите, а Глинера и Зингалу вы тоже не помните?

– А, ну как же! Эти двое! Это просто позор для Джорджа Каспара. Такое разочарование!

– Расскажите о них, пожалуйста.

– Да тут и рассказывать-то нечего. Обычная история, просто такие прекрасные были двухлетки… Вероятно, это-то их и погубило, по правде говоря.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

И ветеринар, слегка подергивая головой от нервного напряжения, принялся высказывать свое нелестное мнение:

– Ну, разумеется, тренерам такого уровня, как Каспар, подобных вещей в лицо не говорят, однако двухлетке ничего не стоит дать слишком большую нагрузку на сердце, а ведь если эти двухлетки хороши, они участвуют в самых престижных скачках, и от победы зависит слишком многое – племенная ценность и тому подобное, – и жокей, который, заметьте, действует в строгом соответствии с инструкциями, может заставить азартного жеребчика прийти первым, но при этом более или менее загубить его будущее.

– Донкастерскую «Футурити» Глинер выиграл по колено в грязи, – задумчиво сказал я. – Я сам это видел. Очень тяжелая была скачка.

– То-то и оно, – сказал Бразерсмит. – Однако после этого я устроил ему полный осмотр. Проблемы начались не сразу. На самом деле вообще ничего такого заметно не было, пока он не принял участие в «Гинеях». С этой скачки он вернулся абсолютно разбитым. Поначалу мы думали, что это вирус, но через несколько дней стала прослушиваться сильная аритмия, и тогда уже все сделалось ясно.

– А что за вирус? – спросил я.

– Так, погодите… В тот вечер после «Гиней» у него была небольшая лихорадка, как будто начинается конский грипп или что-то в этом духе. Но дальше это не развивалось, так что дело было не в этом. Так что да, это все сердце. Но мы этого предвидеть не могли.

– А у какого процента лошадей развиваются проблемы с сердцем? – спросил я.

Неотступно терзавшая его тревога слегка улеглась: это была менее болезненная тема.

– Ну, примерно у десяти процентов лошадей бывает аритмия. Далеко не всегда это что-то серьезное. Владельцы таких лошадей стараются не покупать, но вот, например, у Найт Нерса шумы в сердце, а он «Чемпион Хердл» выиграл.

– А многих ли лошадей приходится отстранять от скачек из-за проблем с сердцем?

Он пожал плечами:

– Ну, может быть, двух или трех из ста…

А у Джорджа Каспара каждый год тренировалось никак не меньше ста тридцати лошадей…

– Скажите, – спросил я, – а в среднем лошади Джорджа Каспара более склонны к сердечным заболеваниям, чем у других тренеров?

Тревога вернулась с полной силой.

– Я даже не знаю, следует ли мне отвечать на такой вопрос…

– Но если нет, то в чем проблема? – сказал я.

– Но вы-то с какой целью спрашиваете?..

– Мой клиент, – соврал я с прискорбной непринужденностью, – хочет знать, стоит ли ему посылать к Джорджу Каспару очень многообещающего годовалого жеребчика. И он попросил меня разузнать насчет Глинера и Зингалу.

– А, понятно! Да нет, я бы не сказал, что у него их больше. Ничего особенного. Разумеется, Каспар великолепный тренер. И если ваш клиент не станет особо жадничать, когда его лошадь будет двухлеткой, никакого риска нет.

– Что ж, спасибо. – Я встал и пожал ему руку. – Ну а у Три-Нитро, я так понимаю, никаких проблем с сердцем нет?

– Вообще никаких. Здоровехонький конь. И сердце у него звучит как гонг, звонко и отчетливо.

Глава 6

– Ну что ж, вот и делу конец, – сказал Чико за пирогом и кружкой пива в «Белом олене». – У миссис Каспар попросту не все дома, а лошадей Джорджа Каспара никто не портит, кроме самого Джорджа Каспара.

– Она будет не в восторге, – заметил я.

– А ты ей об этом скажешь?

– Прямо сейчас. Если мне удастся ее убедить, авось она успокоится.

Я позвонил домой к Джорджу Каспару и спросил Розмари, представившись мистером Бернсом. Она подошла к телефону и сказала «алло» тем вопросительным тоном, которым люди обычно разговаривают с незнакомцами.

– Мистер… Бернс?

– Это Сид Холли.

Немедленно включилась тревога.

– Я не могу разговаривать.

– Тогда, может быть, встретимся?

– Ни в коем случае. У меня нет повода ехать в Лондон.

– Да я тут, в Ньюмаркете, недалеко от вас, – сказал я. – Мне вам нужно кое-что рассказать. И, по правде говоря, я не думаю, что вам нужно переодеваться и так далее.

– Я не могу допустить, чтобы меня видели с вами в Ньюмаркете.

Наконец мне удалось ее уговорить, что она приедет на своей машине, подберет Чико и отправится с ним туда, куда он скажет. Мы с Чико нашли место на карте, которое устроило бы любого параноика. Двор церкви в Бартон-Миллсе, в восьми милях в сторону Нориджа.

Мы припарковали машины у ворот бок о бок, и мы с Розмари отправились бродить среди могил. Розмари снова была в бежевом плаще и шарфе, но уже без парика. Ветер задувал ей в лицо пряди ее каштановых волос, и она раздраженно отбрасывала их в сторону – не так нервно, как тогда, когда она приезжала ко мне домой, но все же куда резче, чем требовалось.

Я ей рассказал, что съездил на конефермы к Тому Гарви и Генри Трейсу и повидался с владельцами. Я ей рассказал о своем разговоре с Бразерсмитом и передал все, что они мне говорили. Она выслушала меня и покачала головой.

– Этих лошадей испортили, – упрямо сказала она. – Я в этом уверена.

– Но как?

– Я не знаю как! – Она почти кричала, мышцы вокруг рта дергались в нервной судороге. – Но я тебе говорю! Я говорю, они доберутся до Три-Нитро! До «Гиней» осталась неделя. Ты должен его уберечь в течение этой недели.

Мы шли по дорожке мимо тихих холмиков и серых каменных плит, изъеденных непогодой. Траву тут косили, но ни цветов, ни скорбящих не было. Здешние покойники умерли слишком давно и были давно забыты. Свежее горе и слезы теперь царили на новом муниципальном кладбище за пределами городка: груды бурой земли, яркие венки и скорбь, выстроившиеся ровными рядками.

– Джордж удвоил охрану при Три-Нитро, – сказал я.

– А то я не знаю! Не говори глупостей.

Я нехотя сказал:

– При обычных обстоятельствах он должен дать Три-Нитро серьезную нагрузку перед «Гинеями». Скорее всего, в субботу утром.

– Видимо, да. Что ты имеешь в виду? К чему ты это?

– Ну… – Я замялся, решая, стоит ли выдвигать слишком смелую гипотезу, не проверив ее. С другой стороны, а как ты ее проверишь?

– Ну же! – резко бросила она. – Что ты хотел сказать?

– Ну, ты могла бы… э-э-э… удостовериться, что он принял все необходимые меры предосторожности перед тем, как провести Три-Нитро последний резвый галоп.

Я сделал паузу.

– Седло, там, проверил… ну, все такое.

– Что ты такое несешь? – сердито спросила Розмари. – Бога ради, говори толком! Хватит ходить вокруг да около.

– Немало скачек было проиграно из-за того, что лошадям на предварительной тренировке дали слишком большую нагрузку.

– Ну конечно! – раздраженно сказала Розмари. – Кто же этого не знает? Но Джордж такого ни за что не допустит!

– Ну а что, если седло утяжелили свинцом? Что, если устроить трехлетке резвый галоп с пятьюдесятью фунтами лишнего веса? А потом, несколько дней спустя, заставить выступить в ответственной скачке? Так ведь ничего не стоит перенапрячь сердце.

– Боже мой! – воскликнула Розмари. – Боже мой!

– Я не хочу сказать, что с Зингалу и Глинером произошло именно это или что-то вроде этого. Но отдаленная возможность имеется. И если дело именно в этом… тут должен быть замешан кто-то с конюшни.

Ее снова начало трясти.

– Ты должен продолжить расследование, – сказала она. – Пожалуйста, постарайся! Вот, я тебе денег привезла. – Она сунула руку в карман плаща и достала бежевый конвертик. – Тут наличные. Чек я тебе выписать не могу.

– Я их не заработал, – сказал я.

– Нет-нет, бери, бери!

Она очень настаивала, и в конце концов я сунул конвертик в карман, не открывая.

– Разреши мне поговорить с Джорджем, – сказал я.

– Нет. Джордж будет в ярости. Я сама… в смысле, я его предупрежу насчет последнего резвого галопа. Он думает, что я психичка, но, если я буду твердить об этом достаточно долго, он прислушается. – Она взглянула на часы и занервничала еще сильнее. – Все, мне надо ехать. Я сказала, что поеду погулять на Пустошь. Я этого раньше никогда не делала. Мне пора возвращаться, а то начнутся вопросы.

– Вопросы? У кого?

– У Джорджа, разумеется.

– Он что, в любую минуту знает, где ты?

Мы довольно быстро шагали обратно к церковным воротам. Розмари, казалось, готова была вот-вот пуститься бегом.

– Мы же все время разговариваем. Он спрашивает, где я была. Нет, он не подозрительный, это просто привычка. Мы же всегда вместе. Ну, ты же знаешь, что такое конюшня. Владельцы могут приехать в любое время. И Джордж предпочитает, чтобы я была дома.

Мы дошли до машин. Она неуверенно простилась, села в машину и умчалась в сторону дома. Чико, ожидавший меня в «скимитаре», заметил:

– Тихо тут, а? Небось даже привидения скучают!

Я сел в машину и бросил конвертик Розмари ему на колени.

– Пересчитай, – сказал я, заводя мотор. – Поглядим, много ли мы заработали.

Чико вскрыл конверт, достал плотную пачечку крупных купюр, послюнил пальцы.

– Ничего себе! – сказал он, закончив считать. – Совсем очумела.

– Она хочет, чтобы мы продолжали расследование.

– Тогда знаешь, что это за деньги, Сид? – сказал Чико, перелистывая пачку. – Это обязательства. Чтобы тебе неудобно было бросить расследование.

– Что ж, это сработало.

Часть доброхотного даяния Розмари мы потратили на то, чтобы заночевать в Ньюмаркете и побродить по барам. Чико общался с конюхами, я – с тренерами. Был вечер вторника, всюду было очень тихо. Я ничего интересного не узнал и выпил больше чем достаточно виски, Чико вернулся с икотой и практически больше ни с чем.

– Ты слышал про Инки Пула? – спросил он.

– Это песня такая?

– Нет, это рабочий жокей. А что такое рабочий жокей? Чико, сынок, рабочий жокей – это такой парень, который работает лошадь на галопе.

– Да ты пьян! – сказал я.

– Ничего подобного. Что такое рабочий жокей?

– То, что ты сказал. На скачках от него проку мало, зато он может хорошенько погонять лошадь дома.

– Инки Пул, – сказал Чико, – рабочий жокей Джорджа Каспара. Инки Пул работает Три-Нитро дома резвым галопом. Ты же просил узнать, кто проводит галоп Три-Нитро?

– Ну да, просил, – сказал я. – А ты ужрался.

– Инки Пул, Инки Пул! – твердил Чико.

– Ты с ним разговаривал?

– В жизни его не видел. Там были конюхи, они мне сказали. Рабочий жокей Джорджа Каспара – Инки Пул.

Вооружась биноклем, висящим на ремешке у меня на шее, я в половине восьмого утра поднялся на Уоррен-хилл, чтобы понаблюдать за утренней разминкой. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я был одной из таких унылых фигурок в свитерах и шерстяных шапочках, с тремя лошадьми, у которых надо вычистить и отбить денники, койкой в общежитии и промокшими насквозь бриджами, сохнущими на кухне. Отмерзшие пальцы, очередь в душевую, висящий в воздухе мат и невозможность побыть одному.

В шестнадцать лет меня это все устраивало: лошади же! Прекрасные, удивительные создания, реакции и инстинкты которых существовали в ином плане, чем человеческие, как вода и масло: они не смешивались даже при соприкосновении. Понимание их чувств и мыслей – все равно что приоткрытая дверь, иностранный язык, слышанный мимоходом и выученный лишь отчасти. Овладеть этим языком полностью невозможно: у тебя для этого не хватает ни слуха, ни обоняния, да и телепатия тоже не на высоте.

То чувство единения с лошадью, которое я иногда испытывал в разгар скачки, было их даром низшему существу. И возможно, моя страсть к победе была моим даром им. Стремление бежать первым у них врожденное: все, что было нужно, – это показать им, куда и когда бежать. Можно сказать, не погрешив против истины, что, как и большинство жокеев-стипль-чезников, я понуждал и побуждал лошадей вырваться за пределы здравого смысла.

Вид и запах лошадей на Пустоши был для меня все равно что морской ветер для моряка. Я упивался им и чувствовал себя счастливым.

Каждую цепочку лошадей сопровождал и выпасал бдительный тренер. Некоторые из них приезжали на машине, некоторые верхом, некоторые приходили пешком. Многие здоровались со мной. Судя по улыбкам, некоторые в самом деле рады были меня видеть. Некоторые, из тех, кто не торопился, останавливались поболтать.

– Сид! – воскликнул один из тренеров, на чьих лошадях я выступал в гладких скачках до того, как мой вес догнал наконец мой рост. – Сид, тыщу лет тебя здесь не видно было!

– Тем хуже для меня, – улыбнулся я.

– Может, поездишь на моих? В следующий раз, как будешь здесь, созвонись со мной, мы это устроим.

– Ты серьезно?

– Ну а то как же! Если хочешь, конечно.

– Да я бы с удовольствием.

– Ладно. Это было бы здорово. Ты уж не забудь!

Он развернулся, замахал руками и заорал на парня, который заслужил его неодобрение тем, что растекся по седлу парализованной медузой.

– Твою мать, как у тебя лошадь соберется, если ты сам собраться не можешь?

Парень сел как следует – его хватило секунд на двадцать. «Да, – подумал я, – мальчик далеко пойдет – прямо с местной станции».

Утром по средам всегда проводят резвые галопы, и на Пустоши, как обычно, паслось множество заинтересованных наблюдателей: владельцы, журналисты, разные букмекерские жучки. Повсюду, как дополнительные глаза, торчали бинокли, писались заметки личными секретными шифрами. Утро выдалось холодным, зато новый сезон только начинал разогреваться. Вокруг царило общее ощущение целеустремленности, деловитая суета. Конный спорт разминал мышцы, играл мускулами. Здесь, под высоким саффолкским небосводом, кружили деньги, доходы и налоговые поступления. И я по-прежнему был частью этой суеты, хотя и не в прежнем качестве. Да, Дженни была права: в офисе я бы сдох.

– Доброе утро, Сид.

Я обернулся. Джордж Каспар, верхом на лошади, не сводил глаз с дальней цепочки всадников, шагающей вдоль края Пустоши со стороны его конюшни на Бери-роуд.

– Доброе утро, Джордж.

– Ты здесь остановился?

– На пару дней.

– Что ж ты нам-то не сказал? У нас свободная кровать всегда найдется. Ты позвони Розмари.

Он по-прежнему провожал взглядом всадников. Это приглашение было всего лишь жестом вежливости – он не рассчитывал, что я его приму. Я подумал, что Розмари упала бы в обморок, если бы услышала.

– И Три-Нитро тоже там? – спросил я.

– Ага. Шестой от начала.

Он окинул взглядом заинтересованных зрителей:

– Ты Тревора Динсгейта нигде не видел? Он сказал, что утром приедет сюда из Лондона. Собирался выехать пораньше.

Я покачал головой:

– Нет, не видел.

– Там, в цепочке, две его лошади. Он хотел посмотреть их в работе. – Джордж пожал плечами. – Что ж, если опоздает, то все пропустит.

Я улыбнулся про себя. Иные тренеры нарочно вывели бы лошадей попозже, дожидаясь приезда владельца, – но только не Джордж. Владельцы выстраивались в очередь, ожидая его милостей и комментариев, и Тревор Динсгейт, при всем своем могуществе, был всего лишь одним из многих. Я поднял бинокль и стал смотреть. Цепочка в сорок голов приблизилась к нам и стала заворачивать, ожидая своей очереди делать галоп в гору. Та конюшня, что шла перед лошадьми Джорджа, уже почти закончила, конюшня Джорджа была следующей.

У парня на Три-Нитро был красный шарф, завязанный поверх воротника оливково-зеленой куртки. Я опустил бинокль и принялся разглядывать его, пока он поворачивал. Все прочие смотрели на его лошадь с таким же любопытством, как и я. Ладный гнедой жеребчик, рослый, с крепкими плечами и широкой грудной клеткой; но на вид ничего такого особенного, чтобы прямо в глаза бросалось, что вот он, нынешний фаворит «Гиней» и дерби. Как говорится, если не знать, нипочем не скажешь.

– Ты не против фотографий, Джордж? – спросил я.

– Пожалуйста, Сид.

– Спасибо.

В последнее время я никуда не ходил без камеры в кармане. Узкопленочная, со встроенным экспонометром, самым дорогим в ней был объектив. Я достал камеру, показал ее Джорджу, он кивнул:

– Снимай сколько хочешь.

Он тронул свою смирную кобылку и поехал прочь, наперерез своей группе, чтобы начать утреннюю тренировку. Человек, который выводит лошадь из конюшни, не обязательно тот же самый, который ее работает на галопе, и, как обычно, ребята принялись пересаживаться, чтобы лучшие всадники очутились там, где это важнее всего. Парнишка в красном шарфе спрыгнул с Три-Нитро и остался стоять, держа его в поводу. Вскоре в седло вскочил другой, намного старше.

Я подошел поближе к группе и сделал несколько снимков чудо-коня и пару снимков всадника с более близкого расстояния.

– Инки Пул? – спросил я у него, когда он проезжал в шести футах от меня.

– Он самый, – ответил жокей. – Поберегись, на дороге стоишь!

Да, любезностью он не отличался. Если бы он не видел, как я только что разговаривал с Джорджем, он бы вообще попытался меня отсюда прогнать. Интересно, отчего он такой злой? Может, оттого, что так и не сумел выбиться в настоящие жокеи? В целом мне сделалось его жаль.

Джордж принялся разбивать своих ребят на мелкие группки, которым предстояло вместе делать галоп. Я отошел подальше на край поля, собираясь наблюдать за тренировкой.

Тут стремительно подъехала машина и резко остановилась, взвизгнув тормозами. Несколько бывших поблизости лошадей шарахнулись и бросились в стороны, встревоженно и возмущенно загалдели всадники.

Тревор Динсгейт вылез из своего «ягуара» и для пущего эффекта хлопнул дверцей. Одет он был по-городскому, в противоположность всем прочим присутствующим, хоть сейчас на деловое совещание. Черные волосы тщательно уложены, подбородок гладко выбрит, ботинки с зеркальным блеском. Не тот человек, с кем хотелось бы подружиться; я в целом не склонен сидеть в ногах у сильных мира сего и, нервно хихикая, подбирать оброненные из милости крошки. Однако же сила, с которой в мире скачек не считаться нельзя.

Крупные букмекеры могли оказывать и зачастую оказывали положительное влияние на скачки: я про себя не без злорадства думал, что им попросту некуда деваться, иначе они были бы не в силах бороться с лобби, знающим, что монополия тотализатора (и менее алчный налоговый климат) вернула бы на скачки то, что букмекеры истребили. Тревор Динсгейт воплощал в себе новую породу букмекера: светский, лощеный, вращающийся в высших слоях общества, известный лондонскому Сити, на короткой ноге со старой аристократией…

– Привет, – сказал он, увидев меня. – Мы с вами встречались в Кемптоне… Не знаете, где тут лошади Джорджа?

– Да вот они, – ответил я, указывая на них. – Вы как раз успели.

– Чертовы пробки!

Он зашагал по траве в сторону Джорджа. На руке у него болтался бинокль. Джордж коротко поздоровался с ним и, видимо, сказал ему, чтобы он шел смотреть тренировку вместе со мной, потому что Тревор вернулся, массивный, самоуверенный, и встал рядом.

– Джордж говорит, мои двое оба пойдут в первой группе. Мол, вы мне объясните, что к чему. Вот же наглая скотина! Можно подумать, у меня своих глаз нету. Вон, поскакал наверх…

Я кивнул. Тренеры часто выезжали вперед и вставали на полпути, чтобы лучше видеть своих галопирующих лошадей.

Четыре лошади вышли на стартовую позицию. Тревор Динсгейт поднес в глазам бинокль, подкрутил, чтобы настроить фокус под себя. Темно-синий костюм в еле заметную красную полосочку. Холеные руки, золотые запонки, кольцо с ониксом – все как и раньше.

– А которые ваши? – спросил я.

– Двое рыжих. В белых чулках – Пинафор. Второй – так, ничего особенного.

У «ничего особенного» были короткие пясти и округлый круп. «Возможно, с возрастом выйдет неплохой стипль-чезер», – подумал я. Вообще, на вид он мне понравился больше, чем поджарый, как левретка, Пинафор. Они вместе поднялись в галоп по сигналу Джорджа. Кровь спринтера явила себя во всей красе. Пинафор обошел всех, «ничего особенного» оправдал ожидания владельца. Тревор Динсгейт вздохнул и опустил бинокль.

– Ну вот и все. Вы поедете завтракать к Джорджу?

– Нет. Не сегодня.

Он снова поднял бинокль и устремил его на расположенную куда ближе кружащую на месте группу. Судя по тому, под каким углом он смотрел, он наблюдал не за лошадьми, а за всадниками. В конце концов Тревор отыскал Инки Пула. Он опустил бинокль и принялся наблюдать за Три-Нитро невооруженным глазом.

– Неделя осталась, – сказал я.

– Прямо картинка!

Наверно, Динсгейт, как и все букмекеры, был бы счастлив, если бы такой фаворит проиграл «Гинеи», однако в его голосе слышалось одно лишь восхищение великолепным скакуном. Три-Нитро, в свою очередь, вышел на стартовую позицию и по сигналу Джорджа вместе с двумя партнерами устремился вперед обманчиво стремительным галопом. Я с интересом отметил, что Инки Пул спокоен, как само терпение, и что его мастерство явно стоит вдесятеро больше, чем ему платят. Хороших рабочих жокеев всегда недооценивают. А ведь плохой рабочий жокей может испортить лошади рот, нрав и всю карьеру. Так что неудивительно, что для своих лошадей Джордж Каспар выбирает лучших.

Это не был полноценный пробный галоп на длинной горизонтальной дорожке вроде Лаймкилнс, где лошади выложатся по полной, как в будущую субботу. Однако тут, на подъеме на Уоррен-хилл, и быстрый кентер был достаточно серьезным испытанием. Три-Нитро его перенес без малейшего труда: он взлетел на вершину холма с таким видом, словно мог проскакать вшестеро больше и не заметить.

«Да, – подумал я, – впечатляюще!» Пресса явно была со мной согласна и уже что-то вовсю строчила в своих блокнотах. Тревор Динсгейт был в задумчивости – еще бы! – а Джордж Каспар, который спустился с холма и подъехал к нам, выглядел до противного самодовольным. Чувствовалось, что «Гинеи» у него в кармане.

Закончив галоп, лошади шагом спустились с холма и присоединились к ходящей по кругу группе. Рабочие жокеи пересели на свежих лошадей и снова помчались в гору. Три-Нитро вернулся к парнишке в оливковой куртке с красным шарфом, и в конце концов вся группа отправилась домой.

– Ну вот и все на сегодня, – сказал Джордж. – Ну что, Тревор, как договаривались? Едем завтракать?

Они кивнули мне на прощание и уехали прочь: один – на машине, второй – верхом. Я, однако, не сводил глаз с Инки Пула, который успел четырежды сгонять на вершину холма и теперь с угрюмым видом брел к припаркованной машине.

– Инки, – сказал я, догоняя его, – галоп на Три-Нитро… это было здорово!

Он поморщился:

– Без комментариев.

– Я не из прессы.

– Да знаю я, кто вы. Видел ваши выступления. Кто ж вас не знает-то? – Бросил на меня недружелюбный взгляд и только что не оскалился. – Чего вам надо?

– А как вам показался Три-Нитро по сравнению с Глинером в тот же сезон в прошлом году?

Он выудил ключи от машины из кармана на молнии и вставил в замок на дверце. На его лице – насколько я мог его видеть – застыло упрямое нежелание сотрудничать.

– Скажите, Глинер за неделю до «Гиней» по ощущению был таким же? – уточнил я.

– Я не собираюсь с вами разговаривать.

– А Зингалу? – не отставал я. – А Бетесда?

Он распахнул дверцу и плюхнулся на водительское сиденье, не преминув бросить в мою сторону враждебный взгляд.

– Проваливайте! – сказал он. Захлопнул дверцу, вонзил ключ в замок зажигания, точно кинжал, и рванул с места.

Чико восстал к завтраку, однако сидел за столиком в пабе, держась за голову.

– Какого черта ты такой бодрый? – спросил он, когда я подсел к нему.

– Я лично возьму яичницу с беконом, – сказал я. – А может, и селедочки копченой. И клубничный джем.

Он застонал.

– Я возвращаюсь в Лондон, – продолжил я. – А ты не мог бы остаться здесь?

Я достал из кармана фотоаппарат:

– Вынь пленку и прояви. До завтра, если получится. Там фотографии Три-Нитро и Инки Пула. Они могут нам как-нибудь пригодиться.

– Ну ладно, – сказал Чико. – Но тебе придется позвонить в школу и сказать им, что я сдал свой черный пояс в химчистку.

Я рассмеялся:

– В группе Джорджа Каспара сегодня утром было несколько девушек. Посмотри, не удастся ли к ним подкатить.

– Это выходит за пределы моих обязанностей! – Однако же Чико внезапно повеселел. – А что нужно узнать?

– Кто седлает Три-Нитро перед тренировками, какой у них распорядок с сегодняшнего дня и до следующей среды и не шевелится ли в джунглях что-то ядовитое.

– Ну а ты что?

– А я вернусь в пятницу вечером, – сказал я. – Чтобы застать тренировочный галоп в субботу. Три-Нитро точно будут работать на резвом галопе. Заставят выложиться полностью, чтобы вывести его на пик формы.

– А ты и в самом деле думаешь, что тут творится что-то нехорошее? – спросил Чико.

– Пятьдесят на пятьдесят. Просто не знаю. Я лучше позвоню Розмари.

Я снова разыграл комедию с «мистером Бернсом», и Розмари взяла трубку, взвинченная, как всегда:

– Я не могу говорить. У нас гости.

– Тогда просто слушай, – сказал я. – Попытайся убедить Джорджа сменить распорядок в субботу, когда он будет давать Три-Нитро резвый галоп. Например, посадить на него другого жокея. Не Инки Пула.

– Ты думаешь, что… – пронзительно воскликнула она и осеклась.

– Я ничего не знаю, – сказал я. – Но если Джордж все переиграет, шансов у жуликов будет меньше. Рутина – лучший друг негодяя.

– Что-что? Ах да. Ладно. Я попробую. А ты?

– А я приду посмотреть галоп. После этого я буду ошиваться поблизости до конца «Гиней». Но все-таки лучше бы ты мне дала поговорить с Джорджем.

– Нет! Он будет вне себя. Все, мне надо идти!

Трубка опустилась с неровным стуком, говорящим о том, что руки у нее тряслись. Да, пожалуй, Джордж прав насчет того, что его жена чересчур нервозна.

На следующий день мы с Чарлзом, как обычно, встретились в «Кэвендише» и расположились в креслах у бара.

– А ты повеселел, – заметил он. – Я тебя не видел таким счастливым с тех пор, как… – он махнул стаканчиком в сторону моей руки. – Как будто ожил. Перестал выглядеть суровым стоиком, как обычно.

– Я в Ньюмаркет ездил, – сказал я. – Был вчера на утренней проездке.

– А я-то думал… – Чарлз запнулся.

– Что я буду умирать от зависти? – закончил я. – Я и сам так думал. Но мне понравилось.

– Хорошо.

– Завтра вечером я опять туда поеду и останусь там до «Гиней» в следующую среду.

– А на обеде-то в следующий четверг будешь?

Я улыбнулся и заказал ему большой розовый джин.

– К четвергу точно вернусь.

Традиционно мы отправились в ресторан, где я принялся одноруко поглощать гребешки в вине и сырном соусе, а Чарлз начал рассказывать про Дженни:

– Оливер Квейль прислал тот адрес, что ты просил, производителей полироля. – Он достал из нагрудного кармана листок бумаги и протянул его мне. – Оливер беспокоится. Он говорит, что полиция активно ведет следствие и Дженни почти наверняка предъявят обвинение.

– Когда?

– Не знаю. И Оливер не знает. Иногда на это уходит несколько недель, но не всегда. И Оливер говорит, что, когда ей предъявят обвинение, ей придется предстать перед мировым судом, но дело почти наверняка передадут в коронный суд, потому что речь идет об очень крупной сумме. Ее, конечно, отпустят на поруки…

– На поруки?!

– Оливер говорит, что ее, увы, почти наверняка признают виновной, но, если настаивать на том, что она делала все это под влиянием Николаса Эйша, ей, вероятно, удастся разжалобить суд, и ее осудят условно.

– Даже если его не найдут?

– Да. Но, разумеется, если его найдут, предъявят ему обвинение и сочтут виновным, Дженни, если повезет, вообще могут оправдать.

Я тяжело вздохнул.

– То есть, значит, его необходимо найти? – сказал я.

– Но как?

– Ну… Я почти весь понедельник и все утро сегодня перебирал коробку с письмами. С письмами от людей, которые посылали деньги и заказывали полироль. Там тысяча восемьсот писем или около того.

– А что в них толку?

– Я разложил их по алфавиту и составил список.

Чарлз скептически нахмурился, но я продолжал:

– Что интересно, все фамилии – на буквы «Л», «М», «Н» и «О». Ни одной фамилии от «А» до «К», и ни одной от «П» до конца алфавита.

– Не понимаю…

– Это, скорее всего, часть списка для рассылки, – сказал я. – Вроде того, по которым рассылают каталоги. Или даже просьбы о благотворительности. Таких списков наверняка тысячи, однако этот точно дал ожидаемые результаты, так что это не может быть, например, список напоминаний о собачьих прививках.

– Звучит разумно, – сухо сказал Чарлз.

– Я подумал, что есть смысл расположить все фамилии по порядку и посмотреть, нет ли у кого-то – например, у аукционов «Кристис» или «Сотбис», раз уж речь идет об антикварной мебели, – списка, совпадающего с этим. Я понимаю, что шансы невелики, но все же шансы есть.

– Я помогу тебе, – сказал Чарлз.

– Это ужасно скучная работа.

– Речь о моей дочери.

– Что ж, ладно. Спасибо большое.

Я доел гребешки и откинулся на спинку стула, попивая холодное белое вино, заказанное Чарлзом. Вино было хорошее.

Чарлз сказал, что переночует в своем клубе и утром приедет ко мне, помогать разбирать письма. Я дал ему запасной ключ от квартиры, чтобы он мог войти, на случай если я выскочу за газетой или сигаретами. Чарлз закурил сигару и стал наблюдать за мной сквозь дым.

– Что тебе Дженни сказала тогда, наверху, в воскресенье после обеда?

Я мельком взглянул на него:

– Ничего особенного.

– Она потом весь день дулась. Даже на Тоби окрысилась. – Он улыбнулся. – Тоби возмутился, а Дженни сказала: «Сид хотя бы не ныл!»

Он помолчал, потом продолжил:

– Я так понял, что она была с тобой особенно груба и ей сделалось стыдно.

– Не думаю, что стыдно. Есть надежда, что она наконец-то усомнилась в этом Эйше.

– Лучше поздно, чем никогда!

Из «Кэвендиша» я отправился на Портмен-сквер, в центральный офис Жокей-клуба, на встречу, которую утром назначил мне по телефону Лукас Уэйнрайт. Возможно, его поручение и было неофициальным, но не настолько, чтобы не вызвать меня к себе в офис. Как выяснилось, бывший суперинтендант Эдди Кейт отправился в Йоркшир, расследовать случай положительной пробы на допинг, а больше никого мой визит смутить, кажется, не мог.

– Я тебе приготовил все папки, – сказал Лукас. – И отчеты Эдди по синдикатам, и кое-какие заметки по мошенникам, которым он дал добро.

– Тогда прямо сейчас и возьмусь за дело, – сказал я. – Можно мне их забрать или вы хотите, чтобы я просмотрел их здесь?

– Лучше здесь, если можно, – сказал Уэйнрайт. – Если их отдать или отксерить, это может привлечь внимание секретарши, а она работает и на Эдди тоже, и я знаю, что она от него без ума. Она ему непременно расскажет. Ты уж сам выпиши, что тебе надо.

– Хорошо, – ответил я.

Он усадил меня за стол в углу своей комнаты, предоставил удобный стул, яркую лампу, и в течение часа я сидел и делал заметки. Уэйнрайт у себя за столом рассеянно шуршал бумагами, перекладывал ручки с места на место, но в конце концов сделалось ясно, что он только притворяется занятым. Он не столько ждал, пока я закончу, сколько просто нервничал.

Наконец я поднял глаза от бумаг.

– В чем дело? – спросил я.

– А что?

– Вас что-то беспокоит.

Он замялся.

– Вы уже все посмотрели, что хотели? – спросил он, кивая на папки.

– Да нет, примерно половину, – ответил я. – Можете дать мне еще час?

– Да, но… Послушайте, я буду с вами откровенен. Вам следует кое-что знать.

– Что именно?

Лукас, который обычно держался учтиво, даже когда торопился, и чей образ мыслей (флотский, так сказать) я себе неплохо представлял по опыту общения с тестем-адмиралом, проявлял все признаки смущения. Что может смутить морского офицера? Военный корабль, врезавшийся в причал. Дама, незваной явившаяся в кают-компанию, где собралась вся команда. И бесчестное поведение джентльмена. О первых двух источниках неловкости речи не шло – так что там насчет третьего?

– Пожалуй, я вам сообщил не все факты… – сказал Лукас.

– Так сообщите же их.

– Дело в том, что я в свое время поручил еще одному человеку проверить два из этих синдикатов. Это было полгода назад. – Он вертел в руках какие-то скрепки, не глядя в мою сторону. – До того, как ими занялся Эдди.

– И что удалось выяснить?

– Хм… Ну… – Он прокашлялся. – Человек, которому я это поручил, – его зовут Мэйсон… мы так и не получили его отчет, потому что прежде, чем он успел его написать, на него напали на улице.

«Напали на улице…»

– Что значит «напали»? – уточнил я. – И кто напал?

Лукас покачал головой:

– Кто напал – неизвестно. Его нашел на мостовой какой-то прохожий, который вызвал полицию.

– Ну а у него вы не спрашивали? У самого Мэйсона?

Впрочем, я уже отчасти предвидел ответ.

– Ну… он, видите ли, так до конца и не оправился, – печально ответил Лукас. – Похоже, его били ногами по голове, и не только по голове. Мозг сильно пострадал. Мэйсон до сих пор находится в клинике. И пробудет там до конца жизни. Он превратился в овощ… и потерял зрение.

Я прикусил конец карандаша, которым делал заметки.

– Его ограбили? – спросил я.

– Бумажник пропал. Но часы остались при нем.

Лукас выглядел озабоченным.

– То есть это могло быть банальным ограблением?

– Ну да… Только полиция рассматривала это как покушение на убийство – из-за количества и расположения отпечатков подошв.

Он откинулся на спинку кресла так, будто избавился от тяжкой ноши. Джентльмен должен быть честен… джентльмен свой долг исполнил.

– Понял, – сказал я. – Какими именно синдикатами он занимался?

– Двумя первыми из тех, что тут, у вас.

– И вы думаете, что кто-то из тех, кто в них состоит… из этих нежелательных личностей, способен избавиться от проблемы, запинав ее ногами?

– Вполне возможно, – сказал он с несчастным видом.

– Так что именно я расследую, – осторожно спросил я, – возможное взяточничество Эдди Кейта или фактическое убийство Мэйсона?

Лукас помолчал и ответил:

– Возможно, и то и другое.

Повисло долгое молчание. Наконец я сказал:

– Вы понимаете, что после того, как вы отправили мне записку на ипподроме, побеседовали со мной в чайной и вызвали меня сюда, ни у кого не останется сомнений, что я работаю на вас?

– Но ведь это может быть связано с чем угодно!

– После того как я заявлюсь в эти синдикаты, сомнений точно не останется, – угрюмо заметил я.

– Я вполне вас пойму, – сказал Лукас, – если вы, ввиду того что вы только что услышали, захотите… э-э-э…

«И я тоже», – подумал я. Кому же хочется, чтобы его били ногами по голове? Но я ведь сказал Дженни правду: ты не думаешь о том, что это может случиться с тобой. «И всегда ошибаешься», – сказала она.

Я вздохнул:

– Расскажите-ка мне про этого Мэйсона. Куда он ходил, с кем виделся. Все, что сумеете вспомнить.

– Да там и вспоминать-то практически нечего. Он начал обычную проверку, и следующее, что мы узнали, – на него напали. Полиция не смогла проследить, где он бывал, а все участники синдикатов клялись, что не виделись с ним. Разумеется, дело не закрыто, но полгода спустя можно считать, что оно заглохло.

Мы еще немного поговорили об этом, а потом я провел еще час, делая заметки. Без четверти шесть я вышел из Жокей-клуба, собираясь вернуться домой. Домой я так и не попал.

Глава 7

Я поехал домой на такси и отпустил машину у подъезда, но не у самого подъезда: место напротив входа занимал черный автомобиль, поверх двойной желтой линии – такие машины, вообще-то, положено эвакуировать.

На сам автомобиль я почти не взглянул, и зря: не успел я поравняться с ним и свернуть к подъезду, как дверцы с моей стороны распахнулись и оттуда высыпали большие неприятности.

Меня схватили двое мужчин в черном. Один ударил меня по голове чем-то тяжелым, отчего у меня перед глазами все поплыло, второй накинул мне что-то (потом я выяснил, что это было нечто вроде лассо из толстой веревки) поверх рук и груди и туго затянул. Оба затолкали меня на заднее сиденье машины, и один из них для верности замотал мои и так уже невидящие глаза черной тряпкой.

– Ключи! – сказал чей-то голос. – Живей! Нас никто не видел.

Я почувствовал, как они роются у меня в карманах. Послышался звон – они нашли то, что искали. Я тем временем начал приходить в себя и принялся сопротивляться. Чисто автоматически, разумеется, но тем не менее и это я сделал зря.

К тряпке на глазах добавилась вторая, пропитанная чем-то мерзким и вонючим, которой мне зажали рот и нос. Я вдохнул пары эфира, сознание у меня затуманилось, и последней моей мыслью было, что, если мне суждено разделить судьбу Мэйсона, времени они терять не станут.

Сперва я осознал, что лежу на соломе.

На обычной соломе, как в деннике. Я попытался пошевелиться, и она зашуршала. Слух, как всегда, вернулся первым.

Мне уже не раз приходилось переносить сотрясение мозга после падения с лошади на скачках. Поначалу я так и думал, что свалился с лошади, только не мог вспомнить, с которой и в какой скачке я участвовал.

Странно…

Потом я во всем объеме осознал неприятную истину. Это не скачки. У меня только одна рука. Меня среди бела дня похитили на улице в Лондоне. Я лежу навзничь на какой-то соломе, с завязанными глазами, обмотанный веревкой поперек груди, так что мои руки выше груди туго притянуты к телу. Узел внизу, я на нем лежу. Я не знаю, как тут очутился, и будущее мое весьма туманно.

Черт, черт, черт!!!

Ноги мои были привязаны к чему-то неподвижному. Вокруг царила кромешная тьма: из-под повязки света видно не было. Я сел и попытался избавиться хотя бы от части пут. Я потратил на это много сил, но все без толку.

Целую вечность спустя снаружи послышались тяжелые шаги по песчаной дорожке, скрипнула деревянная дверь, снизу под повязку пробился свет.

– Бросьте, мистер Холли, – сказал чей-то голос. – Эти узлы одной рукой не развяжешь.

Я бросил. Продолжать смысла не было.

– Перестарались они, конечно, – сказал голос с нескрываемым удовольствием. – И веревки, и эфир, и кастет, и повязка на глаза – все сразу! Нет, я их, конечно, предупреждал, чтобы они не вздумали подвернуться вам под ту увечную руку. Один мой знакомый уголовник очень был недоволен, когда вы его огрели с той стороны, откуда он совсем не ждал.

Я узнал этот голос. Голос человека, начавшего с манчестерских подворотен и достигшего вершин социальной лестницы. Человека, уверенного в своем могуществе.

Тревор Динсгейт.

В последний раз я видел его на проездке в Ньюмаркете. Он высматривал в группе Три-Нитро и нашел его по рабочему жокею, которого знал в лицо, в отличие от большинства присутствующих. Динсгейт, который поехал завтракать к Джорджу Каспару. Букмекер Тревор Динсгейт, темная фигура, помеченная знаком вопроса, человек, с которым стоило разобраться поподробнее. Я непременно бы это сделал, но не успел.

– Снимите повязку! – распорядился он. – Хочу, чтобы он меня видел.

Чьи-то пальцы завозились, развязывая тугой узел. Когда повязку сняли, свет на время меня ослепил, но первым, что я увидел, было глядящее на меня дуло двустволки.

– Еще и ружье! – мрачно сказал я.

Нет, это был не денник, а сеновал. Слева от меня в тюках громоздилось несколько тонн соломы, а справа, в нескольких ярдах, стоял трактор. Мои ноги были привязаны к сцепке полевого катка. Вверху виднелась высокая крыша и поперечные балки; под крышей горела чахлая лампочка, освещавшая Тревора Динсгейта.

– Чересчур вы расторопны, черт бы вас побрал, – сказал он. – Вам же хуже. Знаете, как про вас говорят? Мол, если Холли за тебя взялся, берегись! Подкрадется, когда ты думаешь, будто он и не знает о твоем существовании, и окажешься за решеткой раньше, чем сообразишь, что произошло.

Я молчал. Что тут скажешь? Особенно если сидишь связанный, как дурак, под дулом дробовика.

– Ну так вот, – продолжал Динсгейт, – я вас ждать не стал, сами видите. Я понимаю, что вы были уже близки к тому, чтобы меня сцапать. Уже и сети расставили, да? Только и ждали, когда я попадусь вам в руки, как и многие другие. – Он остановился, подумал и поправился. – В руку, – уточнил он, – и в этот ваш замысловатый крюк.

Он разговаривал со мной тоном, подразумевающим, что оба мы выросли в одной подворотне, но сумели далеко уйти от родных корней. Нет, дело не в манере речи, а в манере поведения. Ему не было нужды притворяться. Он говорил напрямик, как равный с равным, и знал, что его поймут.

Одет он был, как и прежде, в деловой костюм. Темно-синий, на этот раз в тонкую белую полоску. Галстук от Гуччи. Холеные руки держали дробовик с уверенностью, говорящей о множестве уик-эндов, проведенных в чьих-нибудь загородных поместьях. «И какая разница, – подумал я, – что рука, которая спустит курок, ухожена и наманикюрена? Какая разница, что туфли у него начищены до блеска?..» Я примечал все эти дурацкие мелкие подробности, потому что не хотел думать о смерти.

Он немного постоял молча – просто смотрел. Я сидел неподвижно и прямо, насколько мог, и размышлял о том, что зря не устроился биржевым маклером. Чудесная, безопасная профессия!

– Смотрю, у тебя вообще нервов нет, а? – сказал Динсгейт, внезапно перейдя на «ты». – Прямо непрошибаемый.

Я ничего не ответил.

Двое других стояли позади меня, справа. Я слышал, как они время от времени переминаются с ноги на ногу, шурша соломой. Слишком далеко, чтобы до них дотянуться.

На мне было то, в чем я обедал с Чарлзом. Серые брюки, носки, коричневые ботинки. Ну и веревка до кучи. Рубашка, галстук, недавно купленный пиджак – довольно дорогой. А впрочем, какая разница? Если он меня убьет, все, что осталось, получит Дженни. Завещания я не менял.

Тревор Динсгейт переключился на людей у меня за спиной.

– Теперь слушайте, – сказал он, – и смотрите ничего не прохлопайте. Возьмите вот эти две веревки, привяжите одну к его левой руке, вторую – к правой. Да поосторожнее с ним!

Он чуть приподнял двустволку, так что я смотрел прямо вглубь стволов. «Если он сейчас выстрелит, – подумал я, – то попадет в своих подручных». Похоже, о немедленном расстреле речи не шло. Подручные принялись привязывать веревки к моим запястьям.

– Куда ж ты к левому запястью вяжешь, обалдуй! – сказал Динсгейт. – Оторвется же! Башкой своей подумай! Повыше привяжи, над локтем.

Подручный послушался, туго затянул узлы, взял увесистую металлическую дубинку, вроде ломика, и застыл, сжимая ее так, как будто боялся, что я вдруг вырвусь из пут, словно какой-то супермен, и брошусь на него.

Ломик… Волосы у меня на голове мерзко зашевелились от страха. Я уже имел дело с негодяем, который знал, где у меня самое уязвимое место, – тот, что раздробил мою покалеченную левую руку кочергой, лишив меня ее окончательно. Я не переставал жалеть об этом и страдать из-за этого, но до этой тошнотворной минуты даже не подозревал, насколько я дорожу тем, что осталось. Те мышцы, что приводили в действие электроды, наделяли меня хотя бы подобием действующей руки. Если их снова повредят, у меня не останется даже этого. Да еще локоть… Если он хочет надолго вывести меня из строя, ему будет достаточно одного удара дубинкой.

– Что, не нравится, а, мистер Холли? – осведомился Тревор Динсгейт.

Я повернул голову в его сторону. Его лицо и голос выражали торжество, удовлетворение и нечто похожее на облегчение.

Я промолчал.

– Да ты вспотел! – сказал он. И приказал своим подручным: – Развяжите веревку на груди. Осторожно. Держите покрепче за веревки у него на руках.

Они развязали узел и сняли у меня с груди эту удавку. Мои шансы на побег это отнюдь не повысило. Похоже, они были слишком высокого мнения о моих боевых качествах.

– Ложись! – приказал он мне. Я не сразу послушался, и он приказал своим подручным: – Уложить его!

Так или иначе, я оказался лежащим на спине.

– Убивать тебя я не хочу, – сказал он. – Я мог бы избавиться от тела, но все равно это вызвало бы слишком много вопросов. Мне не нужен такой риск. Но если я не стану тебя убивать, значит нужно, чтобы ты заткнулся. С гарантией. Раз и навсегда.

Ну и как он собирается это сделать, если не хочет меня убивать? Ну и дурак же я был!

– Оттяните руку вбок, подальше от тела, – сказал он.

Левую руку потянули в сторону. Подручный налегал на веревку всем весом, он был сильнее меня. Я повернул голову в ту сторону, стараясь не умолять и не расплакаться.

– Да не эту, болван! – бросил Тревор Динсгейт. – Другую, правую! Вон туда, в ту сторону.

Громила, стоявший справа, изо всех сил потянул за веревку, и в конце концов моя рука оказалась под прямым углом к телу, ладонью вверх.

Тревор Динсгейт шагнул ко мне и нацелил ружье так, что черные дыры стволов были направлены точно на мое правое запястье. Он аккуратно опустил ружье еще на дюйм, упер двойное дуло в кожу, прижав мою руку к соломе на полу. Я чувствовал, как металлические трубки впиваются в кости, нервы, жилы. Моей здоровой руки.

Я услышал щелчок взведенного курка. Один выстрел двенадцатого калибра разнесет мне все предплечье.

Голова у меня закружилась, я весь взмок.

Кто бы что ни говорил, я много знал про страх. Нет, я не боялся ни лошадей, ни скачек, ни падения, ни обычной физической боли. Но унижения, отверженности, беспомощности, поражения… Всего этого я очень боялся.

И никакой страх, который мне доводилось испытывать в жизни, не мог сравниться с тем убийственным, уничтожающим, сводящим с ума кошмаром, что испытывал я в эту минуту. Я разлетелся вдребезги. Ушел в трясину. Утонул в липком болоте ужаса, в жалком стенании души. И все же я инстинктивно и безнадежно старался не выказывать этого.

Он стоял неподвижно, наблюдая за мной на протяжении бессчетных безмолвных секунд. Заставляя меня ждать. Чтобы стало еще страшнее.

Наконец он перевел дух и сказал:

– Как видишь, я могу отстрелить тебе руку. Нет ничего проще. Но возможно, я этого не сделаю. Не сегодня. – Он остановился. – Ты меня слушаешь?

Я чуть заметно кивнул, не сводя глаз с ружья.

Он говорил тихо, серьезно, веско роняя каждую фразу:

– Ты можешь предоставить мне гарантии, что отступишься. Ты больше не сделаешь ничего, направленного против меня, никогда, ни в каком виде. Завтра утром ты уедешь во Францию и останешься там, пока не пройдут «Гинеи». После этого можешь делать что хочешь. Но если ты нарушишь свое слово… Что ж, найти тебя будет несложно. Я тебя разыщу и отстрелю тебе правую руку. Рано или поздно. Я не шучу, и тебе лучше в это поверить. От меня не уйти. Понял?

Я снова кивнул. Я ощущал дуло ружья, как будто оно было раскаленным. «Господи, – думал я, – Боже милосердный, не допусти, чтобы он это сделал!»

– Я жду твоего слова. Скажи это вслух!

Я судорожно сглотнул. Попытался заговорить. Мой голос звучал глухо и сипло:

– Я сдаюсь.

– Ты отступаешься.

– Да.

– Ты больше не станешь меня выслеживать, никогда.

– Да.

– Ты отправишься во Францию и останешься там до конца «Гиней».

– Да.

Снова воцарилось молчание. Казалось, оно тянулось целую сотню лет, пока я смотрел поверх своего здорового запястья во тьму будущего.

В конце концов он отвел ружье. Откинул стволы. Вынул патроны. Я почувствовал, как к горлу подступает неудержимая тошнота.

Тревор опустился рядом со мной на колени, не пожалев дорогих брюк, и пристально всмотрелся в мое лицо. Я изо всех сил старался, чтобы моя мимика и глаза ничего не выражали, но чувствовал, как по щеке струится предательский пот. Тревор кивнул с угрюмым удовлетворением:

– Так и знал, что этого ты не вынесешь. Чтоб еще и вторую тоже. Никто бы не вынес. Не нужно тебя убивать.

Он встал, потянулся, словно стряхивая внутреннее напряжение. Потом принялся рыться в карманах, доставая разные предметы:

– Твои ключи. Твой паспорт. Твоя чековая книжка. Кредитки. – Он сложил все это на тюк соломы. И сказал громилам: – Развяжите его и отвезите в аэропорт. В Хитроу.

Глава 8

Я улетел в Париж и остался там же, где приземлился, – в гостинице при аэропорте, – не имея ни воли, ни желания ехать куда-то еще. Я пробыл там шесть дней, не выходя из номера. Большую часть времени я проторчал у окна, глядя на садящиеся и взлетающие самолеты.

Я был оглушен. Я был болен. Я был выбит из колеи, повержен, оторван от корней. Я был втоптан в жалкое состояние духовного ничтожества, сознавая, что на этот раз я и впрямь сбежал.

Нет, мне было нетрудно себя уговорить, что с логической точки зрения у меня просто не оставалось иного выхода, как пообещать Динсгейту все, чего он хотел. Ведь если бы я этого не сделал, он бы все равно меня убил. Я мог сказать себе – и говорил это снова и снова, – что выполнить все его указания было элементарным благоразумием. Но факт оставался фактом: когда его громилы вытряхнули меня из машины в Хитроу, они сразу укатили прочь. И я уже по своей воле купил билет, дождался своего рейса и сел в самолет.

Никто не стоял надо мной с ружьем и не заставлял все это делать. Всего лишь тот факт, что, как справедливо сказал Динсгейт, я не мог смириться с тем, что лишусь и второй руки, – сама мысль об этом была для меня невыносима. Стоило мне об этом подумать – и я рефлекторно обливался потом.

С каждым днем это ощущение собственного распада не таяло, а, наоборот, усугублялось.

Часть меня продолжала действовать на автопилоте: ходить, говорить, заказывать кофе, принимать душ. В другой же части моей личности, по-настоящему важной, царили смятение, тоска и такое чувство, как будто вся моя личность разлетелась вдребезги в те роковые минуты, когда я лежал на соломе.

Отчасти проблема была в том, что я слишком хорошо знал свои слабые места. Я понимал, что, будь я не таким гордым, я бы не был так уничтожен тем, что моя гордость разбита.

Я вынужден был осознать, что мои базовые представления о себе оказались не более чем иллюзией, и вызванный этим шок был сродни землетрясению. Наверно, ничего удивительного, что мне казалось, будто я разлетелся в куски.

Я не подозревал, что мне придется столкнуться и с этим тоже.

Мне хотелось бы наконец нормально уснуть и обрести покой.

Когда наступила среда, я вспомнил о Ньюмаркете и обо всех надеждах, связанных с «Гинеями».

Я думал о Джордже Каспаре, который в последний раз испытал Три-Нитро на резвом галопе, с гордостью убедился, что лошадь на пике формы, и поклялся себе, что уж на этот-то раз все будет в порядке. Думал о Розмари с ее натянутыми до предела нервами, мечтающей о том, чтобы лошадь выиграла, и знающей, что ей не выиграть. Думал о Треворе Динсгейте, который подкапывается, никем не замеченный, точно крот, норовя погубить лучшего жеребчика в Англии.

Я мог бы остановить его, если бы только попытался.

В среду мне было хуже всего. В этот день я узнал все об отчаянии, уничижении и стыде.

На шестой день, в четверг утром, я спустился в вестибюль и купил английскую газету.

«Две тысячи гиней» прошли согласно расписанию.

Три-Нитро стартовал главным фаворитом, за него принимали ставки один к одному. Финишировал он последним.

Я расплатился по счету и пошел в аэропорт. Там было множество рейсов во все страны мира, беги – не хочу. Я испытывал огромное искушение сбежать. Но куда бы ты ни делся, все равно себя ты возьмешь с собой. От себя не убежишь. Так что куда бы я ни делся, в конце концов все равно нужно вернуться.

Но если вернуться в своем нынешнем расколотом состоянии, мне придется вести двойную жизнь. Вести себя как ни в чем не бывало, так, как от меня ожидают. Думать, водить машину, разговаривать, вообще жить как раньше. Возвращение означало все вот это. Это означало, что мне придется делать это все и доказывать себе, что я могу делать все это, когда внутри я уже не тот.

Я подумал, что, возможно, я потерял что-то важнее руки. Для руки можно сделать протез, которым можно брать, хватать и вообще – выглядеть как обычный человек. Но если у тебя сломался внутренний стержень, как жить дальше?

Если я вернусь, мне придется попытаться.

Если я не смогу даже попытаться, зачем тогда возвращаться?

И после долгих одиноких раздумий я все же купил билет до Хитроу.

Я прилетел в полдень, позвонил в «Кэвендиш», попросил их передать мои извинения адмиралу и сказать, что прийти я не смогу, и взял такси до дому.

Внизу, в подъезде, на лестнице, на этаже все было как обычно – и все стало совершенно другим. Это я стал другим. Я вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь и вошел в квартиру.

Я предполагал, что там никого нет, но, еще не успев запереть дверь, услышал шорох в гостиной и вслед за этим голос Чико:

– Адмирал, это вы?

Я просто промолчал. Вскоре в дверях появилась его голова, а вслед за головой и весь Чико.

– Давно пора! – сказал он.

В целом Чико явно вздохнул с облегчением, увидев меня.

– Я ж тебе посылал телеграмму.

– Угу, конечно. Вон она, на полочке. «Уезжай из Ньюмаркета возвращайся домой меня несколько дней не будет позвоню». Что это за телеграмма такая? Отправлено из Хитроу, в ночь на пятницу. Ты что, каникулы себе устроил?

– Ага.

Я прошел мимо него в гостиную. В гостиной как раз все изменилось. Повсюду, на всех поверхностях, были разложены папки и бумаги, придавленные чашками и блюдцами со следами кофе.

– Ты же без зарядки уехал, – сказал Чико. – Ты ее всегда с собой брал, даже когда уезжал всего на одну ночь. И запасные аккумуляторы тоже все оставил. Ты же этой рукой шесть дней шевельнуть не мог.

– Давай кофейку попьем.

– Ни одежду не взял, ни бритву…

– Я в отеле жил. Там дают одноразовые станки, если тебе интересно. Это что тут за бардак?

– Полирольные письма.

– Что?

– Ну, знаешь, письма про полироль. Из-за которых у твоей жены неприятности.

– А-а-а…

Я тупо смотрел на эти письма.

– Слышь, – сказал Чико, – горячие бутерброды будешь? Жрать хочу – умираю.

– Да, спасибо большое.

Это ненастоящее. Все ненастоящее.

Чико ушел на кухню и принялся греметь посудой. Я достал из руки сдохший аккумулятор, вставил заряженный. Пальцы разжались и сжались, совсем как раньше. Оказывается, мне этого не хватало куда сильнее, чем я мог предположить.

Чико принес бутерброды. Он стал есть свой, я посмотрел на свой. «Наверно, надо поесть», – подумал я, но сил у меня не было.

Я услышал, как в замке провернулся ключ, потом из прихожей донесся голос моего тестя:

– В «Кэвендиш» он не пришел, но, по крайней мере, передал сообщение.

Он вошел в комнату. Я сидел спиной к двери и увидел, как Чико кивнул в мою сторону.

– Он вернулся, – сообщил Чико. – Собственной персоной.

– Привет, Чарлз, – сказал я.

Он смерил меня взглядом. Очень сдержанно, очень культурно.

– Знаешь, мы беспокоились.

Это был упрек.

– Мне очень жаль.

– Где же ты был? – спросил он.

Я понял, что не могу ему этого сказать. Потому что, если сказать где, придется сказать почему, а говорить об этом я был просто не в состоянии. Поэтому я промолчал.

– У Сида был приступ аллергии на лондонские стены! – жизнерадостно ухмыльнулся Чико. Он взглянул на часы. – Так, адмирал, раз уж вы здесь, пожалуй, поеду-ка я к себе в школу, поучу тамошних спиногрызов кидать бабушку через плечо. Кстати, Сид, пока я не уехал: на автоответчике – сообщения, штук пятьдесят. Два новых расследования, связанные со страховкой, и работа охранника. Лукас Уэйнрайт тебя ищет, четыре раза названивал. Розмари Каспар звонила, орала в трубку так, что я чуть не оглох. Короче, там все записано. Ну, пока. Я сюда еще вернусь.

Я чуть было не попросил его не уходить, но он уже убежал.

– Ты исхудал, – заметил Чарлз.

Еще бы. Я снова посмотрел на горячий бутерброд и подумал, что раз уж я вернулся, значит, наверное, придется и есть тоже…

– Хотите бутерброд? – спросил я.

Он бросил взгляд на стынущий квадратик:

– Нет, спасибо.

Мне тоже не хотелось. Я отодвинул тарелку и остался сидеть, глядя в пространство.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ничего.

– На той неделе в «Кэвендише» ты был как пружина, – сказал Чарлз. – В тебе бурлила жизнь. Глаза сверкали. А теперь? Посмотри на себя!

– Не надо, – попросил я. – Не надо на меня смотреть. Так что у вас там с письмами?

– Сид!

– Адмирал, – я занервничал и встал, стараясь уйти от его пристального взгляда, – оставьте меня в покое.

Он помолчал, поразмыслил.

– Ты вроде бы приторговывал на бирже. Ты разорился, да?

Я так удивился, что мне сделалось почти смешно.

– Нет, – ответил я.

Он сказал:

– Я уже видел тебя таким, неживым, когда ты лишился карьеры и потерял мою дочь. Что же ты потерял на этот раз, если не деньги? Что может быть так же плохо… или даже хуже?

Я знал ответ. Я узнал его в Париже, в стыде и мучениях. «Мужество!» – мысленно выкрикнул я всей душой, так громко, что испугался, как бы Чарлз не услышал моих мыслей.

Но он, кажется, ничего не услышал. Он по-прежнему ждал ответа.

Я сглотнул.

– Шесть дней, – ответил я ровным тоном. – Я потерял шесть дней. Давайте все же вернемся к Николасу Эйшу.

Чарлз покачал головой неодобрительно и разочарованно, но принялся рассказывать о том, чем он занимался:

– Вот эта толстая стопка – от людей с фамилиями на «М». Я их разложил в строгом алфавитном порядке и напечатал список. Мне показалось, что одной буквы может оказаться достаточно… ты меня слушаешь?

– Да.

– Я сходил с этим списком в «Кристис» и «Сотбис» и уговорил их оказать содействие. Но их список рассылки каталогов на букву «М» не совпадает с этим. И я обнаружил, что с этим сопоставлением могут возникнуть проблемы, потому что в наше время адреса на конвертах часто надписываются с помощью компьютера.

– Вы серьезно потрудились, – заметил я.

– Мы с Чико работали тут посменно, отвечали на звонки и пытались выяснить, куда же ты делся. Твоя машина стояла на месте, в гараже, и Чико говорил, что ты бы никогда по своей воле никуда не уехал без зарядного устройства для руки.

– Ну вот… уехал.

– Сид…

– Не надо, – сказал я. – Теперь нам нужно раздобыть списки подписчиков журналов и прочей периодики, имеющей дело с антикварной мебелью. Там тоже попробуем для начала посмотреть список фамилий на «М».

– Это же неподъемная работа, – с сомнением произнес Чарлз. – А потом, ну допустим, найдем мы этот список, и дальше что? Я имею в виду, вот человек из «Кристис» верно указал: даже если мы выясним, чей список рассылки был использован, что нам это даст? Ни в фирме, ни в журнале никто тебе не скажет, который из множества людей, имевших доступ к этому списку, и есть тот самый Николас Эйш, тем более что с ними он почти наверняка вел дела под другим именем.

– Угу, – кивнул я. – Но есть шанс, что он снова затеял такую же аферу где-то еще и по-прежнему использует тот же список. Ведь он забрал его с собой, когда уходил. Если мы сумеем выяснить, что это за список, мы можем попробовать обратиться к людям, которые в нем присутствуют, с фамилиями, начинающимися на буквы от «А» до «К» и от «П» до конца алфавита, и выяснить, не получали ли они в последнее время подобных писем. Потому что если да, на письмах будет адрес, куда высылать деньги. И там, по этому адресу, мы, возможно, найдем мистера Эйша.

Чарлз сложил губы трубочкой, будто собирался присвистнуть, но вместо этого вздохнул.

– Что ж, по крайней мере мозги у тебя не пострадали, – сказал он.

«Да боже мой, – подумал я, – я ж нарочно заставляю себя думать, чтобы отвернуться от пропасти. Я разбит в щепки… я никогда уже не буду прежним». С моими логическими, аналитическими способностями все было в порядке, но то, что зовется душой, болело и умирало.

– И еще этот полироль, – сказал я. В кармане у меня так и лежала бумажка, которую Чарлз дал мне неделю назад. Я достал ее и положил на стол. – Если список рассылки тесно связан с идеей особого полироля, значит для достижения наилучших результатов необходим полироль. Не так уж много частных лиц заказывают полироль ящиками в мелкой расфасовке в неподписанных банках и белых коробочках. Можно попросить фирму-производителя дать нам знать, если поступит новый заказ. Существует некая вероятность, что Эйш снова обратится в ту же фирму, пусть и не сразу. Он должен понимать, что это опасно… но, возможно, он дурак.

Я устало отвернулся. Подумал о виски. Пошел и налил себе внушительную порцию.

– Пьянствуешь? – осведомился из-за спины Чарлз самым оскорбительным тоном, на какой был способен.

– Нет, – процедил я сквозь зубы.

Я всю неделю не пил ничего, кроме воды и кофе.

– Ты впервые в жизни ушел в запой?

Я оставил стакан нетронутым на подносе для напитков и развернулся. Чарлз смотрел холодно и недобро – совсем как в те времена, когда мы встретились впервые.

– Хватит чушь пороть! – бросил я.

Он чуть приподнял голову.

– Есть контакт! – насмешливо заметил он. – Смотрю, твоя гордость никуда не делась.

Я поджал губы, развернулся к нему спиной и принялся вливать в себя виски. Через некоторое время я заставил себя расслабить кое-какие зажатые мышцы и сказал:

– Так у вас ничего не выйдет. Я вас слишком хорошо знаю. Вы используете оскорбления как рычаг, чтобы поддеть человека и заставить его раскрыться. Вы со мной такое уже проделывали в прошлом. Но на этот раз ничего не выйдет.

– Если найду подходящий рычаг, – сказал Чарлз, – я пущу его в ход.

– Выпить хотите? – спросил я.

– Ну, раз ты спрашиваешь, то да.

Мы сели в кресла друг напротив друга. Наши отношения, несмотря ни на что, оставались прежними. Я рассеянно размышлял о том о сем, стараясь избегать мучительных воспоминаний.

– Знаете что, – сказал я, – а ведь нам вовсе незачем бегать с этим списком, пытаясь выяснить, чей он. Можно же спросить у самих адресатов. Вот у них. – я кивнул на стопку писем на «М». – Надо просто спросить нескольких людей, какие рассылки они получают. Если опросить некоторое количество, со временем непременно обнаружится общий знаменатель.

Когда Чарлз уехал к себе в Эйнсфорд, я принялся бесцельно блуждать по квартире, избавившись от галстука и пиджака и пытаясь рассуждать логически. Я говорил себе, что на самом деле ничего особенного не случилось: Тревор Динсгейт просто пустил в ход множество страшных угроз, чтобы заставить меня прекратить делать то, за что я даже не брался. И все же я никак не мог избавиться от чувства вины. Ведь с тех пор, как он заявил о себе, с тех пор, как я понял, что он что-то замышляет, я мог бы его остановить – и не сделал этого!

Если бы он не выставил меня из Ньюмаркета так решительно, я бы, по всей вероятности, и до сих пор тыкался наугад, даже не будучи уверен, есть ли там что искать, до тех пор как в «Гинеях» Три-Нитро притащился последним. «Зато, – подумал я, – я сейчас был бы там, уверенный и дотошный, а из-за его угроз меня там нет».

Я мог называть свое отсутствие благоразумием, здравомыслием, единственно возможным образом действий при данных обстоятельствах. Мог подыскивать обоснования и отговорки. Мог сказать, что я не стал бы делать ничего, что и так уже не делает Жокей-клуб. Однако я раз за разом возвращался к убийственной истине: меня там нет потому, что я струсил.

Вернулся Чико со своей тренировки по дзюдо и снова принялся допытываться, где же меня носило; но я и ему ничего не сказал, по той же самой причине, хотя и понимал, что Чико не станет презирать меня так сильно, как презираю я сам себя.

– Ладно-ладно, – сказал он наконец. – Молчи сколько влезет, посмотрим, чем это кончится. Где бы ты ни был, ежу понятно, что дело плохо. Достаточно на тебя посмотреть. Будешь держать все в себе – это добром не кончится!

Тем не менее я всю жизнь держал все в себе. Еще с детства приучился. Это была защитная реакция, стена, за которой я спасался от мира. Этого уже не изменить.

Я сумел извлечь из себя нечто похожее на улыбку.

– Ты решил обосноваться на Харли-стрит?

– Так удобнее, – сказал Чико. – Ты прозевал все самое интересное, ты в курсе? Три-Нитро все-таки спекся вчера на «Гинеях», теперь конюшня Джорджа Каспара стоит на ушах. Про это подробно написано в «Спортляйф». Она где-то тут валялась, адмирал притащил. Ты читал уже?

Я покачал головой.

– А Розмари-то у нас, выходит, вовсе не психованная! Как ты думаешь, как им это удалось?

– Им? – переспросил я.

– Ну, тем, кто это сделал.

– Не знаю.

– Я ходил смотреть его на галопе в субботу утром, – сказал Чико. – Знаю, знаю, ты писал в телеграмме, чтобы я уезжал, но там такая девчушка славная подвернулась в пятницу вечером, я и остался. Ночью больше, ночью меньше – какая разница, а потом, она работает машинисткой у Джорджа Каспара.

– Кем-кем?

– На машинке печатает. Ну и на лошадях ездит иногда. Короче, она в курсе всех дел, и притом разговорчивая.

Новый, запуганный Сид Холли не хотел даже слушать обо всем этом.

– В среду у Джорджа Каспара весь день был жуткий гвалт, – доложил Чико. – Началось все за завтраком: зашел Инки Пул и сказал, что Сид Холли задавал вопросы, которые ему, Инки Пулу, не понравились.

Он сделал паузу для пущего эффекта. Я сидел и смотрел в никуда.

– Ты слушаешь? – спросил Чико.

– Да-да.

– А то у тебя снова лицо каменное.

– Извини.

– Потом зашел Бразерсмит, ветеринар, услышал Инки Пула и говорит: странно, Сид Холли к нему заезжал и тоже расспрашивал. Насчет проблем с сердцем. Про тех же лошадей, о которых говорил Инки Пул. Бетесду, Глинера и Зингалу. И кстати, спрашивал, как у Три-Нитро с сердцем. Девчушка-машинистка сказала: ты бы видел, как взорвался Джордж Каспар – аж в Кембридже слышно было. Он в самом деле очень нервно относится к этим лошадям.

«Тревор Динсгейт завтракал у Джорджа Каспара, – холодно подумал я. – Он слышал каждое слово».

– Разумеется, – сказал Чико, – через некоторое время они позвонили на конефермы, Гарви и Трейсу, и выяснили, что там ты тоже побывал. Моя девчушка говорит, твое имя проклято навеки.

Я потер лицо ладонью:

– Твоя девчушка знает, что ты на меня работаешь?

– Обижаешь. Нет, конечно!

– А еще что-нибудь она рассказывала?

«И за каким чертом я это спрашиваю?» – подумал я.

– Ага. В общем, она сказала, что Розмари потребовала от Джорджа Каспара, чтобы тот поменял весь распорядок субботнего галопа, пилила его весь четверг и всю пятницу, и Джордж Каспар буквально на стенку лез. На конюшне организовали такие меры безопасности, что сами об них спотыкались. – Он остановился перевести дух. – А дальше она ничего не говорила, потому что в ней было три мартини, и, вообще, нам стало не до того.

Я сидел на подлокотнике дивана, глядя на ковер.

– На следующее утро, – продолжал Чико, – я пошел смотреть галоп, как я уже говорил. Фотографии твои очень пригодились. Сотни лошадей, и все коричневые… Мне кто-то подсказал, которые там Джорджа Каспара, и там был Инки Пул, который зырил исподлобья, в точности как на фото, так что я просто навелся на него, за ним и следил. Когда дошла очередь до Три-Нитро, с ним было много возни. С него сняли обычное седло, надели какое-то маленькое, и Инки Пул ехал на нем.

– То есть на Три-Нитро был Инки Пул, как обычно?

– Ну, выглядели они в точности как на твоих фотографиях, – сказал Чико. – А так, конечно, голову на отсечение не дам.

Я продолжал смотреть на ковер.

– Ну, что будем делать? – спросил он.

– Ничего… Вернем Розмари ее деньги и закроем дело.

– Эй, послушай! – возмутился Чико. – Но ведь коня и в самом деле кто-то испортил! Сам же знаешь!

– Это больше не наше дело.

Лучше бы он перестал таращиться на меня. Я ощущал отчетливую потребность заползти в нору и затаиться.

Дверной звонок задребезжал громко и непрерывно: кто-то решительно вдавил кнопку пальцем и не отпускал.

– Нас нет дома, – сказал я, но Чико пошел и открыл дверь.

Розмари Каспар ворвалась в квартиру мимо него и влетела в гостиную, в своем бежевом плаще и в бешеной ярости. Ни шарфа, ни парика, ни капли понимания.

– Ах вот ты где! – выпалила она. – Так и знала, что ты тут прячешься! Твой приятель меня уверял, будто тебя нет дома, но я знала, что он врет!

– Меня не было дома, – сказал я. С тем же успехом можно было пытаться перегородить Темзу прутиком.

– Тебя не было там, где ты должен был быть, хотя я тебе за это заплатила! Тебя не было в Ньюмаркете! И я тебе с самого начала говорила, что Джордж не должен знать о том, что ты ходишь и расспрашиваешь, а он узнал, и мы с ним до сих пор из-за этого грыземся, а теперь Три-Нитро нас опозорил, и все это ты виноват, чтоб тебе провалиться!

Чико потешно вскинул брови:

– Разве это Сид на нем ехал? Да и тренировал его не он.

Розмари уделила и ему часть своей ненависти:

– Сид его не уберег!

– Это да, – сказал Чико. – Не поспоришь.

– А ты, ты! – Розмари снова набросилась на меня. – Жулик ты никчемный! Олух ты, а не детектив! Когда ты наконец вырастешь и прекратишь играть в игрушки? Ты ничего не сделал, только все взбаламутил! Верни мне деньги!

– Чеком устроит? – спросил я.

– Ты даже не споришь?!

– Нет, – ответил я.

– Ты хочешь сказать, ты признаешь, что потерпел поражение?!

Я помолчал и ответил:

– Да.

– А-а-а…

Похоже, я выбил у нее почву из-под ног, лишив возможности сказать значительную часть того, что она собиралась. Впрочем, пока я выписывал чек, Розмари продолжала негодовать, и весьма пронзительно:

– Все твои идеи насчет того, чтобы изменить обычный распорядок, – все это было без толку! Я говорила-говорила Джорджу про охрану, про то, что надо смотреть в оба, он говорит, он больше ничего не мог предпринять, и никто бы не мог, и он теперь в полном отчаянии, а я-то надеялась, а я так надеялась, даже смешно, что ты как-нибудь сумеешь сотворить чудо, что Три-Нитро выиграет, потому что я была уверена, совершенно уверена… И я была права.

Я закончил писать.

– Почему ты была так уверена? – спросил я.

– Не знаю. Я просто знала, и все! Я этого боялась месяцами. Иначе бы я никогда не пошла на то, чтобы обратиться к тебе, для начала. Лучше бы и не обращалась… из-за этого столько неприятностей теперь, и я этого не вынесу, просто не вынесу! Вчера было просто ужасно. Он же должен был выиграть… А я знала, что он не выиграет. Я была больна. Я и теперь больна…

Розмари снова затрясло. На ее лице отражалась острая боль. Столько надежд, столько трудов было потрачено на Три-Нитро, столько тревог, столько забот! Победа на скачках для тренера – все равно что премьера фильма для режиссера. Если все получилось, тебе устроят овацию; если ты промахнулся, тебя ошикают. А ведь ты в любом случае вкладываешь в это душу, и мысли, и умения, и месяцы хлопот… Я прекрасно понимал, что означает проигранная скачка для Джорджа – и для Розмари, потому что ей не все равно.

– Розмари… – начал я, пытаясь проявить бесполезное сочувствие.

– Бразерсмит говорит: у него, мол, инфекция! – сказала она. – Он всегда что-нибудь такое говорит. Тряпка, а не человек, терпеть его не могу, вечно озирается, никогда его не любила. В любом случае это же его работа – проверять здоровье Три-Нитро, и он проверял, сколько раз проверял, и с ним все было в порядке, в полном порядке! На старте он выглядел великолепно, и на выводном кругу перед скачкой все, все было в порядке! А потом, во время скачки, он просто стал отставать и финишировал… он вернулся совершенно выдохшимся.

В глазах у нее блеснули слезы, но она сдержала их видимым усилием воли.

– Тесты на допинг делали, насколько я понимаю? – сказал Чико.

Это снова привело ее в ярость.

– Тесты на допинг?! Еще бы! А ты как думал? И кровь брали, и мочу, и слюну – десятки этих чертовых тестов. Джорджу дали дубликаты проб, мы затем и в Лондон приехали, он пытается договориться с какой-то частной лабораторией… но что они там покажут! Все будет как и тогда… абсолютно ничего!

Я вырвал чек из чековой книжки, протянул Розмари. Она взглянула на него, не видя.

– Лучше б я сюда не приезжала. Господи, лучше б не приезжала! Ты ведь всего лишь жокей. Чем я только думала! Я с тобой больше вообще разговаривать не хочу. Не подходи ко мне на скачках, понял?

Я кивнул. Чего ж тут не понять-то. Она резко встала и развернулась, собираясь уходить:

– И ради всего святого, с Джорджем тоже разговаривать не вздумай!

Она вышла из комнаты, не дожидаясь, пока ее проводят. Хлопнула дверь квартиры.

Чико цокнул языком и пожал плечами.

– Что ж, – сказал он, – всех скачек не выиграешь. Ну что ты мог сделать такого, чего не сделал ее муж, не говоря уже о частной охранной фирме и полдюжине овчарок?

Он старался меня оправдать, и оба мы это понимали.

Я ничего не ответил.

– Сид!

– Даже не знаю, стану ли я продолжать, – сказал я. – В смысле, заниматься этой работой.

– Да не обращай ты внимания, мало ли что она там наговорила! – запротестовал Чико. – Ты не можешь бросить эту работу. У тебя слишком хорошо получается. Ты погляди, сколько запутанных дел ты раскрыл! И бросить все только из-за того, что одно из них не удалось…

Я пустым взглядом смотрел на то, чего не мог видеть никто, кроме меня.

– Сид, ну ты же большой мальчик, – сказал Чико (он был на семь лет меня младше). – Хочешь, поплачь на плече у папочки? – Он помолчал. – Ну же, Сид, дружище, давай приходи в себя. Что бы ни случилось, это не может быть так же ужасно, как тогда, когда тебе лошадь руку искромсала: хуже этого не может быть ничего. Помирать некогда, у нас еще пять дел на очереди. Страховка, охрана, синдикаты Лукаса Уэйнрайта…

– Нет, – сказал я. Я чувствовал себя свинцово-тяжелым и бесполезным. – Не сейчас, Чико. Серьезно.

Я встал и ушел в спальню. Закрыл за собой дверь. Рассеянно подошел к окну и стал смотреть на раскинувшиеся внизу крыши и каминные трубы, блестящие под начинающимся дождем. Трубы все еще торчали на прежних местах, хотя сами камины в домах были заложены и огня в них давно никто не разводил. Я себя чувствовал такой вот каминной трубой. Огонь гаснет – ты застываешь.

Дверь открылась.

– Сид! – позвал Чико.

Я тяжело вздохнул:

– Напомни мне вставить сюда замок, ладно?

– К тебе снова гости.

– Скажи, пусть проваливают.

– Девушка, Сид. Луиза как-ее-там.

Я провел ладонью по лицу, по макушке, по затылку. Заставил себя расслабить мышцы. Отвернулся от окна.

– Луиза Макиннс?

– Она самая.

– Это Дженнина соседка по квартире, – пояснил я.

– Ах вот оно что… Ладно, Сид, если на сегодня все, то я пошел. И это… ты же завтра будешь тут, нет?

– Буду.

Он кивнул. Все прочее мы оставили несказанным. Веселость, насмешливость, дружбу и подавленную тревогу выражали только его лицо и голос. Быть может, он и в моем лице прочел нечто сходное. Во всяком случае, на прощание он улыбнулся. А я пошел в гостиную, думая о том, что некоторых долгов не вернешь.

Луиза стояла посреди комнаты, озираясь по сторонам точно так же, как делал это я на квартире у Дженни. Я заново увидел собственную комнату ее глазами: странная планировка, высокий потолок, не как сейчас строят; бурый кожаный диван, у окна столик с напитками, шкаф с книгами, на стенах гравюры в рамках и на полу, прислоненная к стенке, большая картина со скачущими лошадьми, которую я почему-то так и не удосужился повесить. Рюмки, стаканчики из-под кофе, пепельницы, полные окурков, и стопки писем на журнальном столике и повсюду.

Сама Луиза выглядела совсем иначе: при полном параде, а не как женщина, которую выдернули из постели в воскресное утро. Коричневый бархатный жакет, ослепительно-белый свитер, коричневая юбка в крапинку с широким кожаным поясом на безупречной талии. Светлые волосы чистые и блестящие, на розовой, свойственной англичанкам коже макияж цвета розовых лепестков. И отрешенный взгляд, говорящий о том, что весь этот мед вовсе не затем, чтобы приманивать пчелок.

– Добрый день, мистер Холли.

– Можете звать меня Сидом, – предложил я. – Вы же со мной неплохо знакомы, хоть и заочно.

Она улыбнулась:

– Хорошо, Сид.

– Хорошо, Луиза.

– А Дженни говорит, что «Сид» – имя как у сантехника.

– Что ж, сантехники – отличные ребята.

– А знаете, – сказала она, отведя взгляд и продолжая изучать мою гостиную, – что по-арабски «Сид» значит «господин»?

– Нет, не знал.

– А вот!

– Ну, можете сказать об этом Дженни, – предложил я.

Она снова устремила взгляд на меня:

– Она вас изводит, верно?

Я улыбнулся:

– Кофе хотите? Или выпить?

– А чаю можно?

– Конечно!

Она пошла со мной на кухню, и смотрела, как я завариваю чай, и не говорила глупостей по поводу бионических протезов – в отличие от большинства новых знакомых, которые находили мою руку очень занятной и рано или поздно сообщали об этом. Вместо этого она озиралась по сторонам с безобидным любопытством. В конце концов ее внимание привлек календарь, висящий на ручке соснового буфета. Календарь был с фотографиями лошадей – рождественский подарок от какой-то букмекерской конторы. Она принялась листать страницы, заглядывая на картинки будущих месяцев, наконец остановилась на декабре: на фотографии были лошадь с жокеем, берущие «кресло» в Большом национальном. Они картинно выделялись на фоне неба.

– Отличное фото! – сказала она, а потом прочла подпись и удивилась: – Ой, да это же вы!

– Да, фотограф отличный.

– А вы выиграли эту скачку?

– Да, – скромно сказал я. – С сахаром?

– Нет, спасибо.

Она отпустила календарь, и страницы упали на место.

– Странно, наверно, когда тебя в календарях печатают?

Для меня ничего странного в этом не было. «Странно, наверно, – подумал я, – так часто видеть свои фотографии в газетах, что этого почти не замечаешь».

Я отнес поднос в гостиную и поставил прямо поверх конвертов на журнальном столике.

– Присаживайтесь, – сказал я, и мы сели оба. – Это все письма, в которых приходили чеки за полироль, – сказал я, кивнув на конверты.

Луиза посмотрела недоверчиво:

– А они пригодятся?

– Надеюсь, – ответил я и объяснил про список рассылки.

– Господи помилуй! – Она замялась. – Ну, наверно, то, что я привезла, не понадобится…

Она расстегнула свою коричневую кожаную сумочку.

– Я сюда не нарочно приехала, – сказала она, – просто у меня тут тетя рядом живет, и я ее навещаю. В общем, я подумала, все равно мне по пути, а вдруг это пригодится.

И достала книгу в бумажной обложке.

«Могла бы и по почте отправить», – подумал я, но был рад, что она этого не сделала.

– Я пыталась внести хоть какой-то порядок в тот хаос, что царит у меня в комнате, – сказала она. – У меня там столько книжек! Они как-то сами накапливаются.

Я не стал говорить, что я их видел.

– Да, книжки – они такие, – кивнул я.

– Так вот, а эта завалялась среди них. Это книжка Никки.

Она протянула книжку мне. Я взглянул на обложку, положил книгу на стол и принялся разливать чай. «Навигация для начинающих». Я передал Луизе чашку с блюдцем.

– Он интересовался навигацией?

– Понятия не имею. Но мне стало интересно. И я ее позаимствовала у него из комнаты. По-моему, он даже не заметил, что я ее позаимствовала. У него была такая коробка со всяким барахлом, как у детей в пансионе, и однажды я зашла к нему, а у него все было разложено по комоду, как будто он разбирал вещи. И в общем, его в комнате не было, и я эту книжку позаимствовала. Он бы не стал возражать, он к таким вещам очень легко относился… и я, наверно, отнесла ее к себе, чем-то завалила и просто забыла о ней.

– А вы ее не читали? – спросил я.

– Да нет. Руки не дошли. Это было несколько недель назад.

Я взял книгу и раскрыл ее. На форзаце твердым, разборчивым почерком было написано черным фломастером: «Джон Викинг».

– Я не знаю, Никки это писал или нет, – сказала Луиза, предвидя мой вопрос.

– А Дженни это знает?

– Она не видела. Она уехала в Йоркшир с Тоби.

Дженни с Тоби. Дженни с Эйшем. «Ради всего святого, – подумал я, – а что ты хотел? Ушла она, ушла, она больше не твоя, вы в разводе». Я и сам не оставался в одиночестве… ну, не все время.

– У вас вид какой-то усталый, – неуверенно заметила Луиза.

Она застала меня врасплох.

– Да нет, ерунда!

Я принялся листать книжку. Книжка была о навигации, как и обещали, о морях и ветрах, с чертежами и графиками. Счисление пути, секстанты, магнетизм, дрейф. Ничего примечательного, если не считать букв и цифр, записанных в одну строчку, тем же черным фломастером, на внутренней стороне задней обложки:

Подъем = 22,024 × V × P × (1/t_1 – 1/t_2)

Я показал это Луизе:

– Вам это что-нибудь говорит? Чарлз вроде упоминал, что вы математик.

Она слегка нахмурилась, глядя на формулу:

– Никки два плюс два на калькуляторе складывал.

«Однако два плюс десять тысяч ему это сложить не помешало», – подумал я.

– Хм, – сказала она. – Подъем равен двадцать две целых двадцать четыре тысячных помножить на объем, помножить на давление, помножить на… Мне кажется, это имеет какое-то отношение к колебаниям температуры. Не моя тема, по правде говоря. Это все физика.

– А к навигации это какое-то отношение имеет? – спросил я.

Она сосредоточилась. Мне нравилось, как у нее вытягивается лицо, когда она соображает. «Хорошие мозги под красивой прической», – подумал я.

– Это странно, – сказала наконец Луиза, – но мне кажется, что, возможно, это имеет какое-то отношение к тому, какой вес может поднять аэростат.

– Воздушный шар? – переспросил я, поразмыслив.

– Все зависит от того, что такое двадцать две целых двадцать четыре тысячных, – сказала она. – Это у нас константа. А значит, – добавила она, – это некое свойство того, к чему относится уравнение.

– Мне легче сказать, кто выиграет скачку в три тридцать.

Она бросила взгляд на часы:

– Уже поздно, она закончилась три часа назад.

– Ну, завтра тоже будет скачка в это время.

Она откинулась на спинку кресла и протянула мне книгу.

– Не думаю, что это пригодится, – сказала она, – просто вы искали хоть что-нибудь, что осталось от Никки.

– Может, и пригодится. Никогда не знаешь.

– Но к чему?

– Это книга Джона Викинга. Возможно, Джон Викинг знает Никки Эйша.

– Но… но ведь вы-то не знаете Джона Викинга!

– Не знаю, – сказал я, – но он интересуется воздухоплаванием. А я знаю одного человека, который тоже интересуется воздухоплаванием. Могу поручиться, что мир воздухоплавателей очень тесен, так же как и мир скачек.

Она посмотрела на кипы писем, посмотрела на книгу. И медленно произнесла:

– Подозреваю, вы его найдете, так или иначе.

Я отвел взгляд в сторону.

– Дженни говорит, вы никогда не сдаетесь.

Я слабо улыбнулся:

– Именно так и говорит?

– Да нет. – я по голосу понял, что она тоже улыбается. – Она говорит, вы упрямый, эгоистичный и всегда добиваетесь своего.

– Ну, примерно то же самое. – Я хлопнул ладонью по книге. – Можно я оставлю это себе?

– Конечно.

– Спасибо.

Мы смотрели друг на друга, как смотрят не старые еще люди, когда эти люди мужчина и женщина и сидят в тихой квартире вечером в апреле.

Луиза поняла, о чем я думаю, и ответила на незаданный вопрос.

– Как-нибудь в другой раз, – сухо сказала она.

– Вы еще долго будете жить у Дженни?

– А почему вы спрашиваете?

– Ну-у…

– Она говорит, вы жесткий, как кремень. Она говорит, по сравнению с вами сталь соломинка.

Я подумал об ужасе, об отчаянии, об отвращении к себе. И покачал головой.

– Лично я вижу, – медленно произнесла она, – человека, который выглядит больным, но старается быть вежливым с гостьей, которая явилась некстати.

– Вы кстати, – сказал я. – И со мной все в порядке.

Однако Луиза встала, и я тоже встал вслед за ней.

– Надеюсь, вы любите свою тетю? – спросил я.

– Обожаю!

И она усмехнулась невозмутимой, слегка ироничной усмешкой – в которой, однако, проглядывало удивление.

– Ну, пока… Сид.

– Пока, Луиза.

Когда Луиза ушла, я включил пару настольных ламп, чтобы разогнать собирающиеся сумерки, налил себе виски, посмотрел на гирлянду бледных сосисок в холодильнике и варить их не стал.

«Больше никто не придет», – подумал я. Все они по-своему разгоняли обступившие меня тени, особенно Луиза. Из настоящих людей больше не придет никто, но он будет здесь, со мной, так же как был в Париже… Тревор Динсгейт. Он останется здесь, неумолимо напоминая о том, что хотелось забыть.

Через некоторое время я вылез из брюк и рубашки, накинул короткий синий халат и отцепил руку. В этот раз снимать ее было в самом деле больно. Впрочем, по сравнению со всем остальным это не считается.

Я вернулся в гостиную, чтобы хоть как-то разгрести весь этот бардак, но хаос был слишком необъятен, я не знал, за что взяться, поэтому просто застыл, глядя на него и сжимая свою слабую увечную руку сильной, целой, подвижной правой рукой – я часто так делал, чтобы почувствовать себя уверенней, – и думал о том, какое увечье страшнее: ампутация части тела или души.

Унижение, отверженность, беспомощность, поражение…

«Неужели, – уныло думал я, – неужели после стольких лет я все-таки уступлю страху?!»

Глава 9

Лукас Уэйнрайт позвонил на следующее утро, когда я ставил чашки в посудомойку.

– Ну как, – спросил он самым командорским тоном, – дело продвигается?

– Боюсь, что я потерял все выписки, – виновато сказал я. – Придется все делать заново.

– Ради всего святого!

Он был не в восторге. Я не стал ему говорить, что потерял выписки потому, что меня огрели по голове и большой бурый конверт полетел в канаву.

– Тогда приезжай прямо сейчас. Эдди не будет до обеда.

Я медленно, рассеянно закончил уборку, не переставая думать о Лукасе Уэйнрайте и о том, что бы он мог сделать для меня, если бы захотел. Потом я сел за стол и написал все, что мне нужно. Потом прочел написанное, посмотрел на собственные пальцы, сжимавшие ручку, и содрогнулся. Потом сложил бумагу, спрятал ее в карман и поехал на Портмен-сквер, решив все-таки не отдавать это Лукасу.

Папки лежали наготове у него в кабинете, я сел за тот же стол, что и раньше, и заново переписал все необходимое.

– Но ведь ты же с этим тянуть не будешь, а, Сид?

– Первое на очереди, – сказал я. – Прямо завтра и начну. Завтра после обеда поеду в Кент.

– Хорошо.

Пока я убирал новые выписки в свежий конверт, он встал и стоя ждал моего ухода – и не потому, что ему не терпелось выставить именно меня, просто такой уж он был человек. Нетерпеливый. Одно дело сделано, сразу беремся за следующее, нечего тянуть кота за хвост.

Я малодушно колебался и заговорил помимо собственной воли, еще не решив окончательно, стоит ли это делать.

– Командор… Помните, вы обещали заплатить мне за эту работу не деньгами, а помощью, если мне потребуется?

В ответ мне досталась сдержанная улыбка: прощание откладывалось.

– Помню, конечно. Однако работа-то еще не сделана. А какая помощь?

– Ну… да так, ничего особенного. Сущие пустяки.

Я достал бумажку и протянул Лукасу. И стал ждать, пока он прочитает короткую записку. У меня было такое чувство, словно я заложил мину и собираюсь на нее наступить.

– Ну почему бы и нет? – сказал он. – Если тебе нужно именно это. Но ты, часом, не затеваешь ли нечто, о чем нам следовало бы знать?

Я кивнул на бумажку:

– Если сделаете, то вы узнаете об этом одновременно со мной… – Ответ был уклончивый, но Лукас не стал вытягивать подробности. – Единственное, о чем я прошу, – ни в коем случае не упоминайте мое имя! Не говорите, что это моя идея, не говорите вообще никому. А то я… э-э-э… в общем, командор, это может стоить мне жизни. И я не шучу.

Он посмотрел на меня, на записку, снова на меня, нахмурился:

– Сид, это не то, из-за чего могут убить.

– А никогда не знаешь, пока тебя не убьют.

Он улыбнулся:

– Ну ладно. Я отправлю письмо от имени Жокей-клуба и всерьез приму твои слова о том, что это смертельно опасно. Устроит?

– Конечно устроит.

Мы обменялись рукопожатием, и я ушел из его кабинета с бурым конвертом. Выходя на Портмен-сквер, я столкнулся с входящим в здание Эдди Кейтом. Мы оба запнулись, как бывает в таких случаях. Одна надежда, что Эдди не заметил моего смятения оттого, что он явился раньше, чем собирался, и не заподозрил, что я, возможно, приближаю его падение.

– Привет, Эдди! – улыбнулся я, чувствуя себя предателем.

– Привет, Сид! – жизнерадостно ответил он. Его глаза весело сверкали на круглощекой физиономии. – Зачем явился? Что затеваешь?

Нормальный дружеский вопрос. Никакой подозрительности. Никакой дрожи в голосе.

– Так, крошки подбираю, – сказал я.

Эдди зычно хохотнул:

– Судя по тому, что я слышал, это мы за тобой крошки подбираем! Так ты у нас скоро всю работу отнимешь.

– Да куда уж мне!

– Ну, Сид, ты уж дорогу-то нам не перебегай.

Эдди по-прежнему улыбался, в его голосе – ни малейшей угрозы. Пышные волосы, большие усы, широкое мясистое лицо – все по-прежнему лучилось благодушием; только глаза на миг блеснули арктическим холодом, и я ни на миг не усомнился, что получил серьезное предупреждение.

– Ни за что, Эдди! – неискренне ответил я.

– Ну, пока, приятель, – сказал он, собираясь войти в здание: кивнул, широко улыбнулся и, как всегда, душевно хлопнул меня по плечу. – Береги себя!

– Вы тоже, Эдди, – сказал я в его удаляющуюся спину и с какой-то грустью добавил себе под нос: – Вы тоже…

Мне удалось благополучно донести свои заметки до дому, там пораскинул мозгами и позвонил своему знакомому из мира воздухоплавания.

Он сказал: мол, привет, рад тебя слышать, как насчет встретиться и пропустить по кружечке, и нет, про человека по имени «Джон Викинг» он слышит впервые. Я прочел ему уравнение и спросил, говорит ли ему что-нибудь эта формула. Он расхохотался и сказал, что, кажется, кто-то собрался лететь на аэростате на луну.

– Ну спасибочки! – съязвил я.

– Нет, Сид, серьезно. Это расчет максимальной высоты. Поищи тех, кто воздушными шарами занимается, это они вечно за рекордами гоняются: максимальная высота, максимальная дальность полета – вот это все.

Я спросил, знает ли он сам таких людей, но он ответил, что нет, извини, сам он больше по дирижаблям, и мы расстались, сговорившись непременно встретиться где-нибудь, когда-нибудь, как только выдастся свободный денек. Я принялся рассеянно листать телефонный справочник, в полной уверенности, что это бесполезно, и каково же было мое удивление, когда я увидел перед собой, черным по белому: «Воздушные шары-монгольфьеры», адрес в Лондоне и телефон.

Я дозвонился. Приятный мужской голос в трубке ответил, что, конечно, он знает Джона Викинга, кто же его не знает, псих первостепенный.

Псих?

Голос объяснил, что Джон Викинг склонен к рискованным выходкам, на какие ни один вменяемый воздухоплаватель никогда в жизни не решится. Голос сказал, что если я хочу с ним пообщаться, то он наверняка будет на гонках воздушных шаров в этот понедельник.

А где будут эти гонки?

Конное шоу, гонки воздушных шаров, качели-карусели – короче, все что угодно, это все будет на майских праздниках в Хайлейн-парке в Уилтшире. Джон Викинг там будет, это точно.

Я поблагодарил голос за помощь и положил трубку. Надо же, майские праздники на носу, а я и забыл. Для меня-то эти дни, как и любые праздники, были рабочими днями – как и для всякого человека, работающего на скачках. Наше дело – развлекать веселящуюся публику. Поэтому я обычно даже не замечал, как они приходят и уходят.

Пришел Чико, притащил рыбы с чипсами[7] на двоих в каком-то гигиеничном непромокаемом пакете, в котором вся картошка отмякла.

– А ты знаешь, что в понедельник у нас Первое мая? – спросил я.

– А как же? У меня ведь турнир по дзюдо для мелких спиногрызов!

Чико вывалил обед на две тарелки, и мы принялись есть, в основном руками.

– А я смотрю, ты ожил, – заметил Чико.

– Это временно.

– Тогда надо поскорей взяться за дела, пока ты еще с нами.

– Синдикаты, – сказал я.

Чико посолил картошку.

– И надо поосторожнее.

– Прямо сегодня и начнем?

– Конечно. – Он задумчиво помолчал, облизывая пальцы. – Нам ведь за это не платят, ты говорил?

– Платят, но не деньгами.

– Слушай, почему бы нам вместо этого не взяться за ту историю со страховками, а? Приятное, спокойное дело с гарантированной оплатой.

– Я обещал Лукасу Уэйнрайту прежде всего разобраться с синдикатами.

Чико пожал плечами:

– Что ж, хозяин – барин. Но это уже третий случай подряд, когда мы работаем даром, если считать твою жену и Розмари, которой ты вернул деньги.

– Ничего, потом наверстаем.

– То есть ты решил не бросать это дело?

Я ответил не сразу. Мало того что я еще не решил, хочу ли я продолжать работать, я не знал, смогу ли я. За последние несколько месяцев нам с Чико не раз влетало от плохих парней, пытавшихся нас остановить. Мы не могли рассчитывать на защиту, как те, кто работает в ипподромной службе безопасности или в полиции. Мы могли надеяться только на себя. Синяки и шишки были для нас частью работы, такой же как для меня в свое время были падения с лошади, а для Чико – травмы в спортзале. А вдруг после Тревора Динсгейта все стало иначе? И не всего на одну ужасную неделю, а навсегда, насовсем?

– Сид! – резко окликнул Чико. – Сид, очнись!

Я сглотнул:

– Ну… э-э-э… Давай разберемся с синдикатами. А там видно будет.

«А там я все пойму, – подумал я. – Я буду знать внутри себя, так это или не так. Если я больше не могу входить в клетку с тиграми, это конец. Одного из нас не хватит – нужны оба».

Если я больше не могу… Лучше бы мне умереть.

Первый синдикат из Лукасова списка организовали восемь человек, трое из которых были зарегистрированными владельцами, и находился он под началом Филипа Фрайерли. Зарегистрированные владельцы – это люди, которые устраивают распорядителей скачек, владельцы, которые всегда платят по счетам и соблюдают все правила, не причиняют никому хлопот и ценятся как основа и движущая сила всей отрасли.

Синдикаты – это способ вовлечь больше людей в скачки напрямую: это приносит пользу спорту и позволяет разделить расходы на содержание лошадей на более мелкие доли, что облегчает жизнь владельцам. Существуют синдикаты миллионеров и шахтеров, рок-музыкантов и завсегдатаев пабов. В синдикат может вступить кто угодно, от вашей тетушки Фло до гробовщика; все, что требуется от Эдди Кейта, – это убедиться, что все люди в списке именно те, за кого они себя выдают.

– Зарегистрированные владельцы нас не интересуют, – сказал я. – Нужно смотреть остальных.

Мы ехали через Кент, держа путь в Танбридж-Уэллс. Суперреспектабельный городок этот Танбридж-Уэллс. Пристанище отставных полковников и леди, играющих в бридж. Уровень преступности там ниже низкого. И однако же, именно там обитал некий Питер Рэммилиз, который, если верить осведомителю Лукаса Уэйнрайта, был вдохновителем и организатором всех четырех подозрительных синдикатов, хотя его собственное имя нигде не фигурировало.

– На Мэйсона, – сказал я, как бы между прочим, – напали, избили и бросили, сочтя мертвым, именно на улицах Танбридж-Уэллса.

– Нашел время сообщить мне об этом.

– Чико, – спросил я, – назад повернуть не хочешь?

– У тебя предчувствия или что?

Я помолчал, сказал:

– Да нет, ничего, – и погнал вперед – чуть быстрее, чем следовало на крутом повороте.

– Слушай, Сид, – сказал он, – нам не обязательно ехать в Танбридж-Уэллс. Сядем мы в лужу с этой историей.

– И что ты предлагаешь?

Он промолчал.

– Нет, ехать надо, – сказал я.

– Угу.

– Значит, надо понять, о чем спрашивал этот Мэйсон, и таких вопросов не задавать.

– Рэммилиз этот, – сказал Чико, – что он за человек?

– Сам я с ним не встречался, но я о нем слышал. Это фермер, который заработал кругленькую сумму благодаря махинациям с лошадьми. Жокей-клуб не признает его как зарегистрированного владельца, и на большинстве ипподромов его даже на порог не пускают. Он пытается подкупить кого угодно, от старшего распорядителя до разнорабочих, а кого нельзя купить, тем угрожает.

– Мило.

– Не так давно двое жокеев и один тренер потеряли лицензии по его милости. Одного из жокеев уволили из конюшни, и сейчас его дела настолько плохи, что он ошивается у выхода с ипподрома и просит денег у знакомых.

– Это не с ним я тебя видел не так давно?

– С ним.

– И сколько ты ему дал?

– Не будем об этом.

– Ну и размазня же ты, Сид!

– Не дай бог оказаться на его месте, тот самый случай, – сказал я.

– Ага, конечно. Так и представляю, как ты берешь взятку у мошенника-коневладельца. Почему-то с тобой такого не случалось.

– Как бы то ни было, – сказал я, – мы не пытаемся выяснить, правда ли, что Питер Рэммилиз распоряжается четырьмя скаковыми лошадьми, – это мы и так знаем. Нам надо выяснить, правда ли, что Эдди Кейт тоже это знает и помалкивает.

– Хорошо.

Мы ехали через сельскую глубинку Кента, и тут вдруг Чико спросил:

– А знаешь, почему мы добиваемся таких хороших результатов с тех пор, как работаем вместе?

– И почему же?

– Да потому, что все негодяи тебя знают. Я хочу сказать, большинство из них знает тебя в лицо. Так что, когда они видят, что ты встал на их след, они пугаются и начинают делать глупости – скажем, натравливают на нас каких-нибудь громил. И тут-то с ними становится все ясно: и кто они такие, и что затевают. Сиди они тихо, нам бы это не удалось.

Я вздохнул и сказал:

– Ну да, наверно, – и вспомнил о Треворе Динсгейте; я думал о нем и старался не думать. Без рук-то машину водить уже не сможешь… «Так, хватит об этом! – приказал я себе. – Просто забудь, это прямой путь к тому, чтобы превратиться в слизняка».

Я снова забыл сбросить скорость на повороте. Чико посмотрел косо, но промолчал.

– Погляди на карту, – сказал я. – Займись хоть чем-нибудь полезным.

Дом Питера Рэммилиза мы отыскали без особого труда. Мы въехали во двор небольшой фермы, которая выглядела так, словно окраины Танбридж-Уэллса нахлынули на нее, точно море, и она осталась торчать нелепым одиноким островом. Большой белый дом в три этажа, современная деревянная конюшня и огромный, длиннющий сарай. Выглядит не особо процветающе, однако и крапивой не зарастает.

Вокруг не было ни души. Я нажал на тормоза, и мы вышли из машины.

– С главного входа? – спросил Чико.

– На ферме все ходят через черный ход.

Однако не успели мы сделать и полдюжины шагов в ту сторону, как навстречу нам из дверей сарая выскочил запыхавшийся мальчонка:

– Вы «скорая»?

Он увидел мою машину, и его возбужденная мордашка разочарованно вытянулась. Мальчишке было лет семь, на нем были футболка и бриджи для верховой езды, лицо у него было заплаканное.

– Что случилось? – спросил я.

– Я в скорую звонил… давно уже…

– Может, мы сумеем помочь? – спросил я.

– Там мама! – сказал он. – Лежит и не просыпается!

– Идем – покажешь.

Мальчишка был коренастенький, темноволосый и кареглазый и ужасно напуганный. Он побежал в сарай, мы, не теряя времени, бросились следом. Войдя в дверь, мы сразу увидели, что это не обычный сарай, а крытый манеж для верховой езды – полностью закрытое пространство примерно двадцать на тридцать пять метров, освещенное через окна в крыше. Пол, от стенки до стенки, был устлан плотным ковром стружки, упругой и мягкой.

По манежу карьером носились пони и лошадь, а на земле, буквально под их копытами, лежала скорченная женская фигурка.

Мы с Чико бросились к ней. Женщина была молода. Она лежала на боку, щекой в пол. Она была в обмороке, но, как мне показалось, неглубоком. Она часто дышала, кожа под слоем косметики побледнела и пошла пятнами, но пульс на запястье прощупывался сильный и ровный. На полу, в нескольких футах, валялся шлем, который, очевидно, не помог.

– Беги, позвони еще раз в скорую, – сказал я Чико.

– Может, унести ее отсюда?

– Не надо, вдруг у нее что-то сломано. Если лишний раз двигать человека без сознания, можно причинить ему серьезный вред.

– Тебе видней!

Он повернулся и побежал к дому.

– С ней все в порядке? – с тревогой спросил мальчик. – Бинго принялся брыкаться, она упала, и он, по-моему, лягнул ее в голову.

– Бинго – это лошадь?

– У него седло съехало, – сказал мальчик.

И в самом деле седло болталось у Бинго под брюхом, и он до сих пор брыкался и козлил, как на родео.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Марк.

– Так вот, Марк, насколько я вижу, с мамой твоей все будет в порядке. А ты очень отважный малыш.

– Мне уже шесть! – сказал он: мол, какой я вам малыш?

Теперь, когда подоспела какая-никакая помощь, он уже не так боялся. Я опустился на колени рядом с его матерью и отвел темные волосы, упавшие ей на глаза. Она слабо застонала, веки у нее дрогнули. Да, она явно приходила в себя – за то короткое время, что мы тут пробыли, она успела почти очнуться.

– Я думал, она умирает, – сказал мальчик. – У нас раньше кролик был… он вот так вот задышал, задышал, глаза у него закрылись, мы хотели его разбудить, но не смогли, и он умер.

– Нет, мама очнется.

– Вы уверены?

– Да, Марк, уверен.

Мальчик явно приободрился и принялся охотно рассказывать, что пони зовут Черныш и это его собственный пони, а папа уехал и вернется только завтра утром, и дома только они с мамой, и мама выезжает Бинго, потому что его собираются продать одной девушке под конкур.

Вернулся Чико и сказал, что «скорая» уже выехала. Мальчонка повеселел и сказал, что надо поймать лошадей, потому что они носятся с распущенным поводом, а если седла и уздечки испортятся, то папа будет злой как черт.

Мы с Чико расхохотались от этих недетских слов, произнесенных таким серьезным тоном. Чико с Марком остались караулить пострадавшую, а я по одной поймал лошадей, приманив их конским печеньем, которое нашлось в карманах у Марка, и привязал их к кольцам в стене. Бинго, как только я расстегнул раздражавшие его подпруги и снял седло, успокоился, а Марк ненадолго оставил свою маму, чтобы похлопать пони по шее и скормить ему еще несколько печений.

Чико сказал, что в скорую и в самом деле пятнадцать минут назад звонил ребенок, но он бросил трубку прежде, чем его успели спросить, где он живет.

– Не говори ему, – сказал я.

– Добренький ты.

– Он отважный малыш.

– Да, для мелкого спиногрыза неплох. Пока ты ловил этого дикого мустанга, он мне рассказал, что его папаша частенько бывает злой как черт… – Он взглянул на женщину – она все еще не пришла в себя. – Ты в самом деле думаешь, что с ней все в порядке?

– Очухается. Надо только подождать.

Тем временем подъехала «скорая», но, когда санитары погрузили маму в машину и собрались уезжать, Марк снова разволновался. Он хотел поехать с ней, а его одного не брали. Женщина ворочалась и что-то бормотала, его это пугало.

Я сказал Чико:

– Отвези его до больницы. Следуйте за «скорой». Пусть дождется, когда она придет в себя и поговорит с ним. А я пока пройдусь по дому. Его отца до завтра не будет.

– Очень кстати! – ядовито заметил Чико. Он усадил Марка в «скимитар» и отъехал. В заднее стекло я видел, что они сидят, обернувшись друг к другу, – явно разговаривали.

Я вошел через открытый черный ход так уверенно, словно меня пригласили. Нет ничего страшного в том, чтобы войти в клетку тигра, если тигра в ней нет.

Дом был старый, а мебель вся новенькая и шикарная – пожалуй, даже чересчур. Кричащие пышные ковры, стереосистема с громадными колонками, лампа в виде золотой нимфы и глубокие кресла с обивкой в черно-горчичный зигзаг. Гостиная, столовая вылизаны до блеска, совершенно не заметно, чтобы тут жил ребенок. На кухне все прибрано, нигде ни соринки. Кабинет…

Вот подчеркнутая аккуратность кабинета заставила меня призадуматься. Ни один торговец лошадьми, которого я встречал, никогда не складывал свои книги и бумаги такими аккуратными ровненькими стопочками. И все конторские книги, которые я открывал, были заполнены необычайно тщательно.

Я заглядывал в ящики, в шкафы, изо всех сил стараясь ничего не потревожить и оставить все как было, но смотреть там было не на что, кроме выставленной напоказ честности и добросовестности. Ни один ящик, ни один комод не запирался. «Такое впечатление, – цинично подумал я, – будто все это устроено нарочно с расчетом на вторжение налоговых детективов». А подлинные конторские книги – если он вообще их ведет – хранятся где-нибудь в другом месте, в жестянке из-под печенья, в подземном тайнике.

Я поднялся наверх. Комнату Марка я узнал сразу, однако все игрушки были разложены по коробочкам, все вещи убраны в шкаф. Еще там имелись три свободные спальни, со сложенными одеялами, проглядывающими под покрывалами, и еще одна спальня с прилегающими к ней гардеробной и ванной, обставленная все так же дорого и шикарно.

Овальная темно-красная ванна с кранами в виде золоченых дельфинов. Гигантская кровать с ярким парчовым балдахином, совершенно не гармонирующим с паласом от стенки до стенки. На замысловатом кремовом с золотом туалетном столике не теснились баночки и пузыречки, в гардеробной нигде не валялись позабытые щетки.

Мама Марка носила меха, блестки, бриджи и жакеты. Папа Марка носил прочный твид, пальто из викуньи и больше десятка костюмов, явно купленных потому, что они были дорогие, – но ни одного пошитого на заказ у хорошего портного. «Куча шальных денег – и ни малейшего представления о том, что с ними делать», – подумал я. Похоже, Питер Рэммилиз был жуликом по натуре, а не по необходимости.

Все та же немыслимая аккуратность царила повсюду, в каждом ящичке, на каждой полочке, и даже пара пижам в корзине для грязного белья были аккуратно сложены.

Я порылся в карманах его костюмов – но он и в карманах ничего не носил. И нигде в гардеробной ни единого клочка бумаги.

Разочарованный, я поднялся на третий этаж. Там было шесть комнат. В одной лежало несколько пустых чемоданов, в остальных не было ничего.

«Ни один человек, – думал я, спускаясь вниз, – не будет таким аккуратным, если ему нечего скрывать». Но такое доказательство не предъявишь в суде. Текущая жизнь семейства Рэммилиз представляла собой дорогостоящую пустоту, а никаких следов прошлого тут не было. Ни сувениров, ни старых книг, ни даже фотографий – кроме одного-единственного сделанного во дворе снимка Марка верхом на пони.

Я осматривал внешние строения, когда вернулся Чико. Животных на ферме не было, кроме семи лошадей в денниках и тех двух, что стояли на привязи в манеже. Никаких признаков деятельного хозяйствования. Никаких призовых розеток в амуничнике – лишь пустота, чистота и запах седельного мыла. Я вышел встретить Чико и спросить, куда он девал Марка.

– Медсестры пичкают его бутербродами с джемом и пытаются дозвониться до отца. Мама пришла в себя и разговаривает. А ты как? Сядешь за руль?

– Нет, веди сам. – Я сел рядом с ним на пассажирское сиденье. – Этот дом – самый подозрительный образец дома без прошлого, что я когда-либо встречал!

– Вот как?

– Угу. И никаких шансов найти хоть какую-то зацепку на Эдди Кейта.

– Зря съездили, выходит.

– Зато Марку помогли.

– Ага. Славный такой спиногрызик. Говорит, что, когда вырастет, станет грузчиком и будет таскать мебель. – Чико покосился на меня и усмехнулся. – Я так понял, они уже три раза переезжали только на его памяти.

Глава 10

Большую часть субботы мы с Чико мотались по Лондону, проверяя адреса на букву «М» из списка получателей полироля. В шесть вечера, сбив ноги и исполнившись жажды, мы встретились в знакомом нам обоим пабе в Фулхэме.

– Не стоило браться за это в субботу, да еще и в предпраздничные выходные, – заметил Чико.

– Не стоило, – согласился я.

Чико алчно смотрел, как пиво льется в кружку.

– Половины народу не было дома.

– И моих тоже. Почти всех.

– А те, кто был дома, смотрели скачки или борьбу или тискали своих подружек и не желали ничего слышать.

Мы взяли его пиво и мой виски, отошли к маленькому столику и принялись пить и обмениваться результатами. Чико в конце концов удалось поймать четверых, а мне только двоих, но в конечном счете результаты были одни и те же.

Все шестеро, какие бы другие списки они ни упоминали, регулярно получали журнал «Старина для всех».

– Значит, он и есть, – сказал Чико. – Это точно!

Он привалился к стене и блаженно расслабился.

– До вторника мы все равно больше ничего сделать не сможем. Все закрыто!

– А завтра ты занят?

– Сжалься! Меня ждет девушка в Уэмбли!

Он взглянул на часы и залпом допил свое пиво:

– Все, Сид, пока, а то я опоздаю! Она не любит, когда я потный.

Он ухмыльнулся и убежал. Я не спеша допил виски и пошел домой.

Побродил по квартире. Сменил аккумуляторы. Поел кукурузных хлопьев. Достал племенные книги и нашел там лошадей, принадлежащих синдикатам. Лошади демонстрировали самые непредсказуемые результаты: то проигрывали при хороших шансах, то выигрывали при плохих. Все признаки постоянного и искусного мухлежа. Я зевнул. Обычное дело.

Я еще немного поболтался по квартире: мне не сиделось на месте и отчаянно недоставало покоя, который обычно я испытывал у себя дома, когда оставался один. Я разделся, влез в халат, отстегнул руку. Сел было смотреть телевизор, но никак не мог сосредоточиться. Выключил телевизор.

Я обычно снимаю руку уже после того, как надену халат, – тогда мне не приходится смотреть на тот огрызок, который висит у меня ниже левого локтя. Нет, я уже смирился с этой мыслью, но к виду собственной культи так и не привык, хотя она выглядит довольно аккуратно, совсем не так ужасно, как выглядела искалеченная кисть. Разумеется, испытывать отвращение к собственной руке довольно глупо, но я ничего не могу поделать. Я старался никому ее не показывать, кроме протезиста, – даже Чико. Я ее стыдился, хотя и это совершенно не логично. Человеку, у которого руки-ноги целы, никогда не понять этого дурацкого стыда, я и сам этого не понимал до того дня вскоре после первоначальной травмы, когда я побагровел до ушей только потому, что мне пришлось кого-то просить нарезать мне еду. После этого я не раз предпочитал скорее остаться голодным, чем просить. Когда у меня появилась электронная рука и мне больше никого ни о чем просить не приходилось, это стало буквально спасением.

Кроме того, новая рука означала возвращение к статусу нормального человека. Никто больше не относился ко мне как к идиоту, не смотрел на меня с жалостью, от которой меня корежило раньше. Никто не старался быть снисходительным, не помалкивал, чтобы не сболтнуть лишнего. Дни, когда я был калекой, теперь представлялись мне невыносимым кошмаром. Я не раз с благодарностью вспоминал того мерзавца, который меня от этого освободил.

С одной рукой я был самодостаточным человеком.

А совсем без рук…

«О господи! – подумал я. – Не думай об этом!» «Нет ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым». Ага, конечно, Гамлету бы мои проблемы.

Я как-то пережил эту ночь, и следующее утро, и полдня, но часов в шесть вечера сдался, сел в машину и поехал в Эйнсфорд.

«Если Дженни здесь, – подумал я, въезжая на задний объезд и беззвучно останавливаясь во дворе напротив кухонной двери, – я просто развернусь и уеду обратно в Лондон. А так я хотя бы убил часть времени на дорогу». Но меня никто не встретил. Я вошел через черный ход, за которым начинался длинный коридор, ведущий вглубь дома.

Чарлз в одиночестве сидел в малой гостиной, которую он звал «кают-компанией», и разбирал свою любимую коллекцию рыболовных мушек.

Он поднял глаза. Не удивился. Не стал суетиться и рассыпаться в приветствиях. Хотя раньше я никогда не приезжал сюда без приглашения.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Я стоял, он смотрел на меня и ждал.

– Мне не хотелось быть одному, – объяснил я.

Он сощурился, разглядывая сухую мушку.

– Вещи с собой?

Я кивнул.

Он указал на поднос с напитками:

– Угощайся. А мне розового джина налей, пожалуйста. Лед на кухне.

Я принес ему коктейль, налил себе, сел в кресло.

– Готов все рассказать? – спросил он.

– Нет.

Он улыбнулся:

– Ну что, тогда поужинаем и сыграем в шахматы?

Мы поели, сыграли две партии. Первую он выиграл без труда и сказал мне, чтобы я был внимательней. Вторая партия тянулась полтора часа и закончилась вничью.

– Так-то лучше! – подытожил Чарлз.

Душевное равновесие, которое я никак не мог обрести у себя дома, в обществе Чарлза мало-помалу возвращалось ко мне, однако я и понимал, что дело скорее в том, что с Чарлзом легко и что его просторный старинный дом как будто пребывает вне времени, чем в том, что моя внутренняя травма начала исцеляться. Как бы то ни было, ночью я крепко проспал несколько часов подряд, впервые за несколько дней.

За завтраком мы обсуждали предстоящий день. Сам Чарлз собирался на стипль-чез в Тоустере, в сорока пяти минутах езды на север. Чарлз был там распорядителем – почетная должность, которая ему очень нравилась. Я рассказал ему о Джоне Викинге и о гонках воздушных шаров, а также о визитах к людям на букву «М» и о «Старине для всех», а он улыбался с той знакомой смесью удовлетворения и радости, как будто бы я – его собственное творение, которое оправдывает все ожидания. Это же он изначально натолкнул меня на мысль сделаться сыщиком. И каждый раз, как у меня что-то получалось, Чарлз принимал это на свой счет.

– Миссис Кросс тебе говорила про звонок? – спросил он, намазывая тост маслом. Миссис Кросс была его экономка, молчаливая, деловитая и добрая.

– Какой звонок?

– Кто-то позвонил сюда около семи утра, спросил, здесь ли ты. Миссис Кросс ответила, что ты спишь, и спросила, что тебе передать, но звонивший сказал, что перезвонит попозже.

– Может, Чико? Он увидел, что меня нет дома, и мог догадаться, что я поехал сюда.

– Миссис Кросс сказала, что этот человек не представился.

Я пожал плечами и потянулся за кофейником.

– Что ж, должно быть, это не срочно, иначе он попросил бы меня разбудить.

Чарлз улыбнулся:

– Миссис Кросс спит в бигуди и мажется на ночь кремом. Она бы ни за что не допустила, чтобы ты увидел ее в семь утра, – разве что в случае землетрясения. Она считает тебя очень милым молодым человеком. Она мне так и говорит каждый раз, как ты приезжаешь.

– Ой, ради бога!

– Ты вечером сюда вернешься? – спросил Чарлз.

– Не знаю пока.

Он сложил салфетку и поднял взгляд:

– Я рад, что ты приехал вчера.

Я посмотрел на него.

– Угу, – сказал я. – Ладно, вы хотите это услышать – так и быть, я скажу. И серьезно.

Я немного помолчал, подбирая самые простые слова, которые могли бы передать то, что я чувствую. Нашел их и произнес:

– Здесь я дома.

Он быстро взглянул на меня, и я криво усмехнулся – над собой, над ним, над всем этим чертовым миром.

Хайлейн-парк был роскошной усадьбой, пытающейся как-то сжиться с пластмассовым веком. Сам дом, точно взбудораженная девица, открывался для публики всего несколько раз в году, но парк постоянно сдавали в аренду под всякие фестивали, бродячие цирки и прочие мероприятия вроде первомайской ярмарки.

Надо сказать, они не прилагали особых усилий, чтобы заманить к себе побольше народу. Никаких тебе транспарантов, орущей попсы, афиш с буквами, которые можно прочесть с десяти шагов, – наоборот, все чуточку смущенно и застенчиво. И потому толпа, стекавшаяся на праздник, выглядела особенно впечатляюще. Я дождался своей очереди, расплатился у ворот, проехал по кочковатому лугу и послушно припарковал машину на стоянке, размеченной натянутыми веревками. За моей машиной последовали другие, аккуратно выстраивающиеся в рядок.

В толпе виднелось некоторое количество всадников, деловито проезжающих легким галопом то туда, то сюда, однако карусели пока что стояли тихие и пустые, и никаких воздушных шаров видно не было.

Я вышел из машины, запер ее за собой и подумал, что приезжать в час тридцать, пожалуй, было рановато: ничего еще не началось.

О, как же я ошибался!

– Это он? – спросил чей-то голос у меня за спиной.

Я обернулся и увидел, что в узкое пространство между моей машиной и соседней вошли двое: незнакомый мне мужчина и очень знакомый мальчонка.

– Да! – радостно воскликнул мальчик. – Привет!

– Привет, Марк! – сказал я. – Как мама?

– Я рассказал папе, что вы приезжали. – малыш оглянулся на мужчину рядом с ним.

– А, вот оно что!

Я-то думал, что его появление в Хайлейне – всего лишь удивительное совпадение, но не тут-то было.

– Он вас описал, – сказал мужчина. – Рука эта и то, как вы ловко управляетесь с лошадьми… Я сразу понял, о ком идет речь.

Он смотрел и говорил жестко и опасливо. Эту манеру я теперь распознавал с первого взгляда: человек, который знает за собой вину и предвидит неприятности.

– Мне не понравилось, что вы что-то разнюхивали у меня дома.

– Ну, вас-то дома не было, – сдержанно возразил я.

– Угу, меня не было. А пацан бросил вас там одного без присмотра.

Ему было лет сорок. Жилистый дядька, на котором крупными буквами написано, что ничего хорошего встреча с ним не сулит.

– Я и машину вашу узнал! – гордо сообщил Марк. – Папа говорит, что я умница!

– Дети наблюдательны, – добавил его отец с мерзкой ухмылкой.

– Мы вас караулили, ждали, пока вы выйдете из того большого дома, – сказал Марк. – А потом ехали за вами всю дорогу. – Он лучезарно улыбнулся: мол, правда, весело? – Вот, это наша машина, рядом с вашей. – Он похлопал светло-коричневый «даймлер».

«Тот телефонный звонок, – мимоходом подумал я. – Это был не Чико. Это был Питер Рэммилиз, он меня разыскивал».

– Папа говорит, – радостно продолжал Марк, – что он меня сводит на карусели, а наши друзья вас пока покатают на нашей машине!

Отец гневно зыркнул на мальчишку – он явно не рассчитывал, что тот выложит так много, – но Марк этого не заметил: он смотрел куда-то мне за спину.

Я оглянулся. Между «скимитаром» и «даймлером» стояли еще двое. Крепкие неулыбчивые парни из братства мордоворотов. Чугунные кулаки, стальные башмаки.

– Давай полезай в машину! – распорядился Рэммилиз, кивая на свою машину, а не на мою. – В заднюю дверь!

«Да щас, – подумал я. – Он меня за дурака держит?» Я чуть пригнулся, делая вид, будто послушался, но вместо того, чтобы открыть дверцу, подхватил Марка правой рукой и бросился наутек.

Рэммилиз с воплем развернулся в мою сторону. Мордочка Марка напротив моего лица была изумленная, но смеющаяся. Я отбежал шагов на двадцать, поставил малыша на пути его разъяренного папаши, а сам побежал дальше, прочь от машин, в сторону толпы, собравшейся в центре площадки.

«Вот черт! – думал я. – А Чико-то прав! Нам теперь достаточно глазом моргнуть, как эти субчики вызывают громил! Пожалуй, это чересчур!»

А ведь ловушка, пожалуй, захлопнулась бы, не будь там Марка. Один удар по почкам – и я оказался бы в машине прежде, чем успел бы перевести дух. Но видимо, Марк был им нужен, чтобы меня опознать: они знали меня по имени, но не в лицо. Однако на открытом пространстве они меня ловить не станут, а к машине я буду возвращаться не один, а с толпой защитников. «Может быть, – с надеждой подумал я, – они сообразят, что дело не выгорело, и просто уедут».

Я добежал до края конкурного поля и оглянулся назад поверх головы девчушки, сосавшей рожок с мороженым. Громил отзывать никто и не подумал. Они упрямо трусили за мной следом. Я решил не ждать, что будет, если просто остаться на месте и попросить толпящихся вокруг обывателей спасти меня от негодяев, которые скрутят меня и утащат прочь, чтобы я потом очнулся с проломленной головой в закоулках Танбридж-Уэллса. Обыватели с собачками, бабушками, детскими колясками и корзинками для пикника, скорее всего, так и будут стоять разинув рот, а потом, когда все закончится, начнут гадать, что это было.

Я побежал дальше, огибая конкурное поле и натыкаясь на ребятишек каждый раз, как я оглядывался и видел, что те двое упорно меня преследуют.

Само конкурное поле было слева от меня, на нем шли соревнования. Снаружи стояли прицепы. За прицепами тянулась широкая полоса газона, вдоль которой я и бежал, а справа от меня был ряд ларьков, каких всегда полно на таких мероприятиях. Лавчонки, торгующие конной амуницией, одеждой для верховой езды, картинками, игрушками, хот-догами, фруктами, снова амуницией, инструментом, твидовыми куртками, тапками из овчины… – короче, толпы мелких торговцев.

Среди ларьков возвышались фургоны: фургоны с мороженым, прицепы конных клубов, художественные изделия, гадалка, благотворительная ярмарка, мобильный кинотеатр, где крутили фильмы про колли, какой-то могучий грузовик с откидной стенкой, где торговали оранжевой, желтой и зеленой кухонной утварью. Перед каждым из них – толпы народу, но спрятаться решительно негде.

– Не подскажете, где тут воздушные шары? – спросил я у кого-то. Мне показали – это оказался лоток с разноцветными воздушными шариками, которые надували гелием. Детишки покупали их и немедленно привязывали к запястьям.

«Не эти», – подумал я. Я не стал тратить времени на объяснения, просто спросил у кого-то еще.

– Гонка воздушных шаров? Это, по-моему, вон там, на следующем поле. Но только еще рано.

– Спасибо! – сказал я. Афиши гласили, что гонка начнется в три, но мне нужно было заранее поговорить с Джоном Викингом, пока он еще готов меня слушать.

«А что вообще за гонка такая? – задумался я. – Это же воздушные шары, они все летят с одной скоростью, со скоростью ветра».

Преследователи не отставали. Они не бежали – я тоже не бежал. Они просто упорно шли за мной следом, как будто наводились по пеленгатору. Видимо, им было приказано идти за мной по пятам, и они поняли распоряжение буквально. «Мне нужно скрыться, – подумал я, – и скрываться до тех пор, пока я не отыщу Джона Викинга». А потом я, пожалуй, обращусь за помощью к какому-нибудь организатору, или медсестре, или к тому единственному полицейскому, что стоял на шоссе и регулировал движение.

К этому времени я был уже на дальнем конце арены. Я шел через площадку для разминки, вокруг, точно пчелки, кружили ребятишки на пони. Одни с напряженным лицом выходили на поле, готовясь прыгать, другие возвращались с поля, радостные или заплаканные.

Я миновал их, миновал будку комментатора («Джейн Смит чисто прошла всю дистанцию, следующим выступает Робин Дэли на Трэдлсе…»), миновал маленькую отдельную трибуну для организаторов и важных шишек – ряды пустующих складных стульев, – открытую палатку с закусками, где было полно народу, и снова очутился среди ларьков.

Я петлял как заяц, огибал ларьки спереди и сзади, нырял под какие-то веревки, скрывался за грудами картонных коробок… Из глубины ларька, плотно увешанного куртками для верховой езды, я увидел, как эти двое торопливо прошагали мимо, озираясь по сторонам, явно озабоченные.

«Эти не такие, как те, которых прислал Тревор Динсгейт», – подумал я. Его громилы были более неуклюжими, ростом поменьше и явно менее профессиональные. А эти двое выглядели так, будто это их повседневная работа, и, несмотря на то что здесь, на людях, я чувствовал себя в относительной безопасности – в крайнем случае всегда можно просто выбежать на поле и заорать «Помогите!», – все равно в них чувствовалось нечто устрашающее. Наемные громилы обычно стоят недорого и продаются в розницу. Эти же двое выглядели так, словно состоят на жалованье, если не в правлении.

Я расстался с куртками и шмыгнул туда, где шел фильм о пастушьих собаках. Это было бы весьма увлекательно, если б не собаки снаружи, сторожившие свою овцу – меня.

Я взглянул на часы. Уже третий час. Потеряно слишком много времени. Надо все же попытаться выйти наружу и отыскать дорогу к воздушным шарам.

Шаров видно не было. Я скользил сквозь толпу, спрашивая дорогу.

– Тебе вон туда, приятель, – уверенно указал какой-то дядька. – За хот-догами направо, там будет калитка в заборе. Не промахнешься.

Я кивнул, сказал спасибо и совсем было направился туда, как вдруг увидел, что один из преследователей идет в мою сторону с озабоченным видом, пристально вглядываясь в ларьки.

Еще секунда – и он меня увидит! Я торопливо осмотрелся и обнаружил, что стою рядом с фургоном гадалки. Открытый дверной проем был занавешен шторкой из черно-белых пластиковых лент, а за ней виднелся темный силуэт. Я сделал четыре быстрых шага, раздвинул ленты и скрылся в фургоне.

Внутри было тише и темнее, дневной свет пробивался сквозь полупрозрачные занавески на окнах. Обстановка внутри отдавала викторианской эпохой: светильники под масляные лампы и синелевые скатерочки. Преследователь снаружи протопал мимо. В сторону гадалки он взглянул разве что мимоходом. Его внимание было занято другим – он не заметил, как я сюда вошел.

Зато гадалка-то видела! Для нее я был клиент.

– Тебе как, мой золотой, всю жизнь рассказать, прошлое и все такое, или только будущее?

– Э-э… – протянул я. – Даже и не знаю. А это долго?

– Четверть часа, мой золотой, на все про все!

– Давайте только будущее!

Я выглянул в окно. Часть моего будущего бродила между прицепами, задавая вопросы. В ответ люди качали головами.

– Садись на диванчик, мой золотой, давай левую руку!

– Левую не могу, только правую, – рассеянно ответил я.

– Нет, мой золотой! – резко возразила гадалка. – На будущее по левой гадают!

Я усмехнулся, сел и протянул ей левую руку. Гадалка взяла ее, пощупала, пригляделась, подняла голову и посмотрела мне в глаза. Она была приземистая, пухленькая, черноволосая, средних лет, ничем не примечательная.

– Что ж, мой золотой, – сказала она, помолчав, – придется по правой гадать, хотя я к такому не привыкла и результаты могут быть не такие точные.

– Ничего, рискнем, – ответил я.

Мы поменялись местами, она крепко ухватила мою правую руку своими горячими руками. Я следил через окно, как преследователь движется вдоль ряда прицепов.

– Ты много страдал, – сказала она.

Поскольку она уже знала про мою левую руку, догадаться об этом было несложно, и, похоже, гадалка это сообразила. Она смущенно кашлянула.

– Ничего, если я кристалл возьму? – спросила она.

– Давайте.

Я смутно представлял себе большой хрустальный шар на столе, но она взяла маленький, с теннисный мячик, и положила его мне на ладонь.

– Ты добрый человек, – сказала она. – Мягкий. Люди тебя любят. Когда ты куда-то приходишь, все тебе улыбаются.

Снаружи, ярдах в двадцати, двое громил сошлись и принялись совещаться. И непохоже, чтобы они улыбались.

– Тебя все уважают.

Стандартные словеса, рассчитанные на то, чтобы умаслить клиента.

«Слышал бы это Чико! – подумал я. – Мягкий, добрый, уважаемый… Он бы со смеху лопнул».

– Я вижу множество людей, – неуверенно сказала гадалка. – Все радуются, хлопают в ладоши. Громко кричат, поздравляют тебя… тебе это что-нибудь говорит, мой золотой?

Я медленно повернул голову. Темные глаза гадалки невозмутимо смотрели на меня.

– Это прошлое, – сказал я.

– Недавнее прошлое, – сказала она. – Оно до сих пор рядом.

Я ей не поверил. Я вообще не верю во все эти гаданья. Небось она меня просто видела раньше, на скачках или по телевизору. Наверняка так и есть.

Она снова склонилась над кристаллом, который положила мне на ладонь, аккуратно двигая его по моей коже.

– У тебя хорошее здоровье. Ты крепкий, сильный… Тебе предстоит многое вынести.

Она осеклась, приподняла голову и нахмурилась. У меня было отчетливое ощущение, что ее саму удивило то, что она сказала.

Она помолчала, потом добавила:

– Больше ничего сказать не могу.

– Почему?

– Не привыкла гадать по правой руке.

– Ну скажите то, что видите, – попросил я.

Она чуть заметно покачала головой и подняла спокойные карие глаза:

– Вы проживете долгую жизнь.

Я выглянул наружу сквозь пластиковую занавеску. Преследователи скрылись из виду.

– Сколько с меня? – спросил я.

Она сказала, я уплатил и направился к выходу.

– Береги себя, мой золотой, – сказала она. – Будь осторожен!

Я оглянулся. Она выглядела все такой же спокойной, но в ее голосе звучала тревога. Мне не хотелось верить предупреждению, которое я прочел в ее глазах. Да нет, она, должно быть, просто почувствовала мое волнение, только и всего. Я аккуратно отвел занавеску и вышел из сумеречного мира смутных страхов навстречу яркому майскому солнышку, где страхи могли реализоваться.

Глава 11

Теперь уже не приходилось спрашивать, где воздушные шары. Их было видно издалека. Они, точно чудовищные разноцветные грибы, один за другим вздымались над просторным лугом за пределами ярмарки. Я-то думал, что шаров будет два или три, ну максимум шесть, а их оказалось штук двадцать.

Я вышел за ворота в потоке людей, которые все устремились в ту же сторону, добрался до дальнего поля и осознал, что недооценил масштаб задачи. Найти Джона Викинга будет не так-то просто.

Для начала, площадка была обнесена канатами, и распорядители публику внутрь не пускали. Допустим, это препятствие я миновал успешно, но теперь я очутился в лесу полунадутых шаров, которые колыхались повсюду, куда ни взгляни, и рассмотреть что-то за ними было невозможно.

Первая группка, к которой я подошел, возилась с розово-фиолетовым чудищем, в пасть которого нагнетали воздух при помощи огромного вентилятора с мотором. К шару четырьмя тонкими нейлоновыми тросами была привязана корзина, которая лежала на боку. Молодой человек в красном защитном шлеме озабоченно заглядывал вглубь корзины.

– Прошу прощения, – спросил я у девушки, стоявшей с краю, – вы не подскажете, где найти Джона Викинга?

– Извините, нет.

Красный шлем посмотрел на меня – глаза у него оказались пронзительно-голубые.

– Он где-то здесь, – вежливо ответил он. – У него шар «Грозовая туча». А теперь проваливайте, пожалуйста, мы тут очень заняты.

Я пошел дальше вдоль шаров, стараясь никому не мешать. Похоже, гонки воздушных шаров были серьезным делом, а не поводом для веселья и пустой болтовни. Сосредоточенные лица склонялись над тросами и оборудованием, проверяли-перепроверяли, озабоченно хмурились. Ничего похожего на грозовую тучу я не наблюдал. Я рискнул снова задать вопрос.

– Джон Викинг? Этот чертов псих? Ну да, он тут. На «Грозовой туче».

И мой собеседник отвернулся, деловитый и озабоченный.

– А какого цвета шар? – спросил я.

– Желто-зеленый. Слушайте, двигайте, а?

Вокруг были шары с рекламой виски, мармелада, городов, даже страховых компаний. Шары кричаще-ярких цветов и бледно-пастельные. Шары покачивались над зеленой травой и сияли на солнце всеми цветами радуги. В другое время это зрелище показалось бы восхитительным, но сейчас мне было не до того: я метался среди озабоченных людей, толпившихся вокруг своих корзин, тщетно задавая им вопросы и чувствуя себя в каком-то шелковом лабиринте.

Обогнув мягко колышущегося черно-белого монстра, я углубился дальше в гущу шаров. Внезапно, словно по беззвучному сигналу, вокруг взревел хор зычных голосов: то зажглись огромные газовые горелки, закрепленные на рамах над корзинами. Пламя устремилось в зевы полунадутых шаров, нагревая и расширяя накачанный в них воздух и вгоняя туда еще больше воздуха. Сверкающие оболочки вздулись и расправились, наливаясь жизнью, грибы отрастили ножки, величественно вздымаясь в голубое небо, затянутое легкой дымкой.

– Джон Викинг? Где-то там. – девушка неопределенно махнула рукой. – Но он занят, как и мы.

Наполненные шары начали один за другим отрываться от земли. Их огромные туши покачивались, сталкивались друг с другом, по-прежнему продолжая раздуваться. Им пока еще не хватало сил тягаться с птицами. Под каждым шаром ревело пламя, багровое и алчное, и группки помощников цеплялись за корзины, чтобы не дать им взлететь раньше времени.

Теперь, когда шары поднялись в воздух, я без труда разглядел среди них желто-зеленый. Желтый и зеленый цвета чередовались дольками, как апельсин, и внизу шар опоясывала широкая зеленая полоса. Один человек уже стоял в корзине, еще трое удерживали корзину, стоя на земле, и этот человек, в отличие от всех прочих, был не в защитном шлеме, а в голубой джинсовой кепочке.

Я бросился в его сторону и на бегу услышал выстрел стартового пистолета. Со всех сторон вокруг меня корзины были отпущены и, подпрыгивая, поволоклись по земле. Толпа взревела: «Ура!»

Я добежал до той группы, к которой стремился, и ухватился за край корзины:

– Джон Викинг?

Никто не обратил на меня внимания. У них шел бурный спор. Девушка в шлеме, лыжной куртке, джинсах и сапогах стояла на земле, двое помощников рядом выглядели угрюмыми и растерянными.

– Я с тобой не полечу! Ты просто псих!

– Да залезай уже! Гонка началась!

Он был очень высокий, очень тощий, очень взволнованный.

– Я не полечу!

– Ты должна лететь!

Он протянул руку и впился девушке в запястье. Казалось, еще немного – и он силой втащит ее в корзину. Во всяком случае, девушка в это явно поверила. Она принялась вырываться, задыхаясь и крича:

– Отпусти, Джон! Отпусти! Я никуда не полечу!

– Это вы Джон Викинг? – громко спросил я.

Он обернулся, не отпуская девушку:

– Ну да, это я. Что вам надо? У меня гонка начинается, вот только пассажирку усажу в корзину…

– Не полечу я! – заорала она.

Я огляделся. Прочие корзины почти все уже поднялись в воздух, мягко покачиваясь в паре футов от земли, стремясь к небу неспешной, величественной стаей. Я увидел, что в каждой корзине по два человека.

– Если вам нужен пассажир, я готов, – предложил я.

Он отпустил девушку, смерил меня взглядом:

– Сколько в вас веса?

Но тут он увидел, что прочие шары его обгоняют, и нетерпеливо добавил:

– А, ладно! Садитесь, садитесь.

Я ухватился за борт, подпрыгнул, извернулся и очутился в довольно тесной корзинке под огромным облаком воздушного шара.

– Отпускай! – скомандовал капитан корабля, и помощники растерянно подчинились.

Поначалу корзина осталась где была. Джон Викинг поднял руку, повернул рычаг, управляющий горелками, и у нас над головами, совсем рядом, оглушительно взревело пламя.

Лицо девушки все еще было на одном уровне с моим.

– Он же псих! – крикнула она. – А вы сумасшедший!

Корзину поволокло прочь, она подпрыгнула и внезапно подлетела сразу футов на шесть. Девушка побежала следом за нами и бросила на прощание:

– У вас даже шлема нет!

Ничего, зато я чудом спасся от двух кровожадных бандитов. Шлем казался излишней роскошью – тем более что у моего спутника его тоже не было.

Джон Викинг озирался по сторонам, все еще что-то гневно бормоча и почти непрерывно регулируя горелку. Его шар поднялся в воздух последним. Я посмотрел вниз, туда, где ликующая праздничная толпа наблюдала за массовым стартом. Какой-то мальчонка вдруг прошмыгнул под веревку и выбежал на опустевшую стартовую площадку, вопя и тыча пальцем в небо. Он указывал на шар Джона Викинга. То есть прямо на меня.

Славный маленький Марк, с блестящими умными глазенками и правдивым язычком. Славный маленький Марк, которого сейчас я с удовольствием придушил бы.

Джон Викинг принялся браниться. Я переключил внимание с того, что происходило на земле, на то, что творится в воздухе, и увидел, что его громкая и замысловатая брань, несущаяся к небесам, адресована лежащей впереди рощице, которая запросто могла преградить нам путь. Один шар уже застрял в деревьях по эту сторону рощи, а еще один, ало-фиолетовый, явно собирался вот-вот налететь на деревья.

– Держитесь обеими руками, черт побери! – рявкнул мне Джон Викинг, перекрикивая непрекращающийся рев горелки. – Корзина может врезаться в деревья, вы же не хотите вывалиться наружу?

Деревья были высоченные, футов по шестьдесят, и препятствие выглядело пугающим, но большинство шаров благополучно его миновало и поднималось все выше в небо – разноцветные грушевидные игрушки, летящие по воле ветра.

Корзина Джона Викинга стремительно приближалась к макушкам деревьев. Горелка ревела у нас над головами, точно обезумевший дракон. Но подъемная сила, которую она должна была обеспечить, отчего-то не действовала.

– Турбулентность! – рявкнул Джон Викинг. – Турбулентность треклятая! Держитесь крепче, падать высоковато!

«Да уж, весело! – подумал я. – выпасть из корзины на высоте шестидесяти футов, и даже без шлема!» Я усмехнулся, Джон Викинг увидел мое лицо и, похоже, удивился.

Корзина задела макушки деревьев и накренилась. Мы моментально перешли из вертикального положения в горизонтальное. Я ухватился правой рукой, за то, что подвернулось, чтобы не вывалиться наружу, и не столько увидел, сколько почувствовал, как величественная махина воздушного шара волочет нас дальше. Корзина потащилась за ней, ударяясь о макушки деревьев. Я болтался, как тряпичная кукла, по временам повисая в воздухе. Хозяин шара, сделанный из более крутого теста, одной рукой, точно клещами, впился в металлическую стойку, на которой стояла горелка, а второй сжимал черную резиновую лямку. Ногами он упирался в стенку корзины, которая теперь превратилась в пол, и переступал по мере необходимости – один раз он уверенно поставил ногу мне на живот.

Еще один тошнотворный рывок – и корзина наконец освободилась. Мы принялись раскачиваться под колышущимся шаром, точно маятник. Я рухнул неопрятной кучей на дно корзины, а вот Джон Викинг довольно непринужденно встал на ноги.

«Да, места тут и в самом деле маловато», – подумал я, распутываясь и выпрямляясь. Корзина, которая по-прежнему раскачивалась и дергалась, была всего четыре фута в ширину, а в высоту чуть выше пояса. Вдоль двух противоположных стенок стояли восемь газовых баллонов, по четыре с каждой стороны, притянутые к плетеной стенке резиновыми лентами. Оставшееся прямоугольное пространство было как раз такого размера, чтобы стоять вдвоем, но и для этого там было не слишком просторно: два на два фута на каждого.

Джон Викинг наконец выключил горелку и в наступившей внезапно тишине гневно спросил:

– Какого черта вы не держались, как я велел? Вы понимаете, что чуть не вывалились наружу? А у меня из-за вас были бы неприятности!

– Прошу прощения, – сказал я, усмехаясь про себя. – А что, так полагается – не выключать горелку, когда налетишь на дерево?

– Мы же высвободились, да? – осведомился он.

– Это точно.

– Вот и не жалуйтесь! Вас сюда никто не звал.

Он был примерно мой ровесник – ну, может, на пару лет помоложе. Лицо под голубой джинсовой кепочкой выглядело грубоватым, но с возрастом обещало стать выразительным, а в голубых глазах горел огонь подлинного фанатизма. «Джон Викинг, псих», – подумал я и проникся к нему теплыми чувствами.

– Проверьте, как оно там, снаружи, – сказал он. – Поглядите, не отвалилось ли что.

Я так понял, что он имеет в виду внешний борт корзины, – сам он высунулся наружу и стал осматривать борт с другой стороны. Я обнаружил, что с моей стороны вдоль борта тоже висят какие-то свертки, одни из них туго прикрученные, другие – болтающиеся на веревках.

Одна короткая веревочка болталась сама по себе, на конце у нее ничего не было. Я вытянул веревочку и показал ее Джону Викингу.

– Ах ты черт! – воскликнул он. – Видать, за ветки зацепилась! Это был пластмассовый контейнер с водой. Надеюсь, вы не умрете от жажды.

Он поднял руку и снова включил горелку. Я прислушивался к его аристократическому итонскому[8] выговору и прекрасно понимал, почему он такой, какой есть.

– А что, в этой гонке нужно прийти первым? – спросил я.

Он удивился:

– В этой – нет. Гонка длится два с половиной часа. Кто за это время улетит дальше всех, тот и победитель. – А потом нахмурился. – Вы что, никогда на воздушном шаре не летали?

– Нет.

– Господи, – сказал он. – Ну и какие у меня шансы?

– Если бы не я, были бы нулевые, – мягко напомнил я.

– И то верно.

Он посмотрел на меня с высоты примерно шести футов четырех дюймов[9].

– Как ваше имя?

– Сид.

Судя по выражению его лица, он не привык водить дружбу с людьми, которые носят имя «Сид», однако же он мужественно смирился с этим фактом.

– А отчего ваша девушка с вами не полетела? – спросил я.

– Кто? А, Попси? Да это не моя девушка, я ее и не знаю почти. Она собиралась лететь, потому что мой постоянный пассажир, остолоп этакий, сломал ногу на той неделе во время жесткой посадки. Попси настаивала на том, чтобы взять с собой какую-то огромную дамскую сумку. И без нее лететь не желала, прямо-таки не могла с ней расстаться. Можете себе представить?! Вот куда тут еще и сумку? А она еще и тяжеленная вдобавок. А у меня каждый фунт на счету. Возьмешь фунтом меньше – пролетишь милей дальше.

– А где вы рассчитываете приземлиться? – спросил я.

– От ветра зависит. – он посмотрел на небо. – Сейчас мы летим приблизительно на северо-восток, но я поднимусь повыше. В прогнозах было, что с запада идет атмосферный фронт, скорее всего, на большой высоте можно поймать подходящий ветер. Может, и до Брайтона[10] доберемся.

– До Брайтона?!

Я рассчитывал где-то миль на двадцать, но не на сотню же! «Да нет, наверно, он преувеличивает, – подумал я, – нельзя же пролететь сотню миль на воздушном шаре за два с половиной часа!»

– Если ветер будет более северным, может, и до острова Уайт долетим. Или до Франции. Смотря, на сколько газа хватит. Не хотелось бы, конечно, опуститься на море. Вы плавать-то умеете?

Я кивнул. Когда-то умел, но пока не пробовал этого с одной рукой.

– Но я предпочел бы этого не делать, – сказал я.

Он расхохотался:

– Не переживайте! Шар штука чертовски дорогая, мне тоже не хотелось бы его утопить.

Разминувшись с деревьями, мы довольно быстро пошли вверх и теперь парили над сельской местностью на высоте, с которой машины на дорогах казались игрушечными, хотя отсюда все еще можно было различить их размеры и цвет.

Звуки слышались отчетливо. Шум моторов, собачий лай, отдельные человеческие возгласы. Видя нас, люди задирали головы и махали нам руками. «Иной мир», – подумал я. Я оказался в волшебном детском мире: мы идиллически плыли по воле ветра, не завися от скучных дорожных столбов, мы были свободны, мы летели все выше и выше. Душа моя наполнилась восторгом.

Джон Викинг повернул рычаг, снова взревела горелка – ало-золотой язык драконьего пламени, рвущийся в желто-зеленую пещеру. Горелка работала секунд двадцать, мы поднялись вверх, затем внезапно наступило молчание.

– А газ вы какой используете? – спросил я.

– Пропан.

Он выглянул из корзины, определяя наше местоположение:

– Слушайте, достаньте карту, а? Она в кармашке таком рядом с вами. Только, бога ради, смотрите, чтоб ее ветром не унесло!

Я выглянул за борт и нашел то, что он имел в виду. К корзине было пристегнуто нечто вроде небольшого портфеля с откидной крышкой, застегивающейся на пряжку. Я расстегнул пряжку, заглянул внутрь, нащупал большую, сложенную в несколько раз карту и благополучно протянул ее нашему капитану.

Он пристально уставился на мою левую руку – я использовал ее как нечто вроде противовеса, когда облокачивался на край корзины. Я опустил руку, он уставился мне в лицо.

– Да у вас же руки нет! – сказал он, будто сам себе не веря.

– Это правда.

Он воздел руки к шару:

– Черт побери! Мне никогда не выиграть эту гонку!

Я расхохотался.

Он зыркнул на меня:

– Не смешно, черт бы вас взял!

– Очень даже смешно! Я люблю выигрывать. Из-за меня вы не проиграете.

Он раздраженно насупился.

– Ну, с другой стороны, вряд ли вы окажетесь намного бесполезней Попси, – сказал он. – Но она хоть в картах разбирается… как мне говорили.

Он развернул переданную мной карту. Это была специальная карта для воздушной навигации, покрытая прозрачной пленкой, на которой можно было писать фломастером.

– Вот, глядите, – сказал он. – Мы стартовали вот отсюда. – он показал откуда. – Мы движемся приблизительно на северо-запад. Возьмите карту и определите, где мы находимся.

Он запнулся:

– Так. Вы вообще хоть что-то знаете о том, как использовать часы вместо компаса, и о счислении пути?

У меня была книжка о счислении пути, только я ее не читал. Она лежала в кармане легкой хлопчатобумажной штормовки, которая была на мне. В другом кармане той же штормовки, слава богу застегнутом на молнию, лежал запасной заряженный аккумулятор.

– Давайте карту, – сказал я. – Разберемся.

Он неуверенно протянул мне карту и снова включил горелку. Я примерно прикинул, где мы должны находиться, выглянул за борт и немедленно обнаружил, что реальная местность на карту совсем не похожа. На карте были отчетливо обозначены деревни и дороги, а тут вся земля выглядела сплошным буро-зеленым ковром, похожим на пятнистый камуфляж, и солнечный свет усеивал его тенями, так что все детали ландшафта терялись. Простирающиеся внизу виды все выглядели совершенно одинаковыми, я решительно не мог опознать никаких примет. Да, похоже, от меня толку еще меньше, чем от Попси…

«А, черт! – подумал я. – Попробуем еще раз».

Стартовали мы где-то в три плюс-минус пара минут. Летим мы минут двенадцать. На земле ветер был легкий, южный, но теперь мы летели чуть быстрее и на северо-восток. Со скоростью… ну, скажем, узлов пятнадцать. Двенадцать минут на скорости в пятнадцать узлов… примерно три морские мили. Я просто заглянул слишком далеко вперед. Тут где-то должна быть река, мы ее вот-вот пересечем… Я вглядывался изо всех сил и все равно чуть было ее не прозевал: на карте река выглядела отчетливой голубой линией, а на самом деле это была блестящая серебристая полоска, временами теряющаяся среди лугов и лесов. Справа от нее, полускрытая за холмом, лежала деревня, дальше виднелась железная дорога.

– Мы здесь, – сказал я, ткнув в карту.

Он сощурился, разбирая подписи, потом посмотрел на землю внизу.

– Неплохо, – сказал он. – Да, верно. Ну хорошо. Держите карту при себе. Лучше постоянно следить за тем, где мы находимся.

Он дернул рычаг и надолго включил горелку. Летящие впереди шары были явно ниже нас. Мы смотрели на них сверху. Когда горелка ненадолго умолкла, он сверился с двумя инструментами, приделанными к корзине снаружи с его стороны, и хмыкнул.

– А это что? – спросил я, кивая на циферблаты.

– Альтиметр и вариометр, – ответил он. – Мы сейчас на высоте в пять тысяч футов и поднимаемся со скоростью восемьсот футов в минуту.

– Мы поднимаемся?

– Ага! – Он внезапно ухмыльнулся волчьей усмешкой, в которой я безошибочно распознал хулиганскую радость озорного мальчишки. – Потому Попси и не хотела со мной лететь. Ей сказали, что я полечу высоко. Она не захотела.

– Насколько высоко? – спросил я.

– Я на полпути не останавливаюсь, – сказал он. – Когда я соревнуюсь, я играю на выигрыш. Все знают, что я всегда выигрываю. Им это не нравится. Они считают, что рисковать нельзя. В наше время все помешались на этой безопасности и становятся все более мягкотелыми. Ха! – фыркнул он с безграничным презрением. – Вот в старину, в начале века, на гонках Гордона Беннета, летели, бывало, по двое суток и улетали на тысячу миль, а то и больше. А в наше время… безопасность превыше всего! – Он зыркнул на меня. – Если бы не положено было иметь пассажира, я бы никого с собой не брал. Пассажиры вечно ноют и капризничают.

Он достал из кармана пачку сигарет и прикурил, щелкнув зажигалкой. Вокруг нас стояли баллоны со сжиженным газом. Я подумал обо всех запретах на открытый огонь вблизи любого хранилища топлива… и промолчал.

Стайка шаров, оставшихся ниже, как будто бы повернула налево – но потом я сообразил, что это мы забираем вправо. Джон Викинг с огромным удовлетворением проследил, как мы меняем курс, – и снова надолго включил горелку. Мы начали подниматься ощутимо быстрее, и солнце, до этого светившее нам в спину, сместилось к правому борту.

Несмотря на солнце, становилось довольно холодно. Выглянув за борт, я обнаружил, что земля теперь далеко внизу и что теперь стало видно очень далеко во всех направлениях. Я сверился с картой и стал следить, где мы находимся.

– Что на вас надето? – спросил он.

– Ну, более-менее, что сами видите.

– Хм.

Пока работала горелка, пламя над головой почти обжигало, и из отверстия шара все время немного тянуло горячим воздухом. Ветер на нас никак не влиял – ведь шар сам летел по ветру, со скоростью ветра. Холодно сделалось просто оттого, что мы были слишком высоко.

– А на какой мы сейчас высоте? – спросил я.

Он сверился с приборами:

– Одиннадцать тысяч футов.

– И продолжаем подниматься?

Он кивнул. Остальные шары остались далеко внизу, слева, и выглядели как россыпь ярких пятнышек на фоне зеленой земли.

– Эти все, – сказал он, – так и будут висеть на высоте в пять тысяч футов, чтобы не залезть в зону воздушных трасс. – Он искоса глянул в мою сторону. – Ну, увидите на карте. На ней отмечены трассы, которые использует авиация, и высоты, на которые запрещено подниматься в полетных зонах.

– Ну, то есть в полетных зонах на высоту в одиннадцать тысяч футов на воздушном шаре подниматься запрещено?

Он ухмыльнулся:

– А ты соображаешь, Сид!

Он повернул рычаг, горелка снова взревела, прерывая разговор. Я снова проверил по карте наше местоположение и едва не заблудился: внезапно оказалось, что мы летим намного быстрее и определенно на юго-восток. Когда я попытался разглядеть прочие шары, то выяснил, что они совсем скрылись из виду.

Когда снова наступила тишина, Джон Викинг сказал мне, что помощники других воздухоплавателей следуют за ними по земле на автомобилях, чтобы быть наготове, когда они приземлятся.

– А как насчет вас? – спросил я. – За нами тоже едут?

Неужели нас в самом деле преследует Питер Рэммилиз со своими громилами, которые набросятся на меня в конце маршрута? «Мы, пожалуй, будем квиты, – мимоходом подумал я. – Как раз ему по дороге». Мы летели на юго-восток, в сторону Кента.

Джон Викинг снова ухмыльнулся по-волчьи:

– За нами сегодня ни одной машине не угнаться!

– Что вы имеете в виду?! – воскликнул я.

Он взглянул на альтиметр.

– Пятнадцать тысяч футов[11], – сказал он. – Так и будем держать. Я раздобыл прогноз на сегодня. Ветер в пятьдесят узлов с направления двести девяносто градусов на высоте пятнадцать тысяч. Держись, Сид, старина, мы таки долетим до Брайтона!

Я представил, как мы вдвоем стоим в плетеной корзинке высотой по пояс и размером четыре на четыре фута, не поддерживаемой ничем, кроме териленовых[12] тросов и горячего воздуха, в пятнадцати тысячах футах над землей и летим со скоростью пятьдесят семь миль в час, даже не чувствуя этого. «Полное безумие», – подумал я.

С земли мы должны были казаться просто черной точкой. Никакая машина за нами бы не угналась. Я ухмыльнулся в ответ Джону Викингу, такой же довольный, как и он, и он громко расхохотался.

– Подумать только! – сказал он. – Наконец-то мне попался человек, которого не тошнит от страха!

Он снова закурил, потом перекинул ведущий к горелке шланг с одного баллона на другой. Для этого нужно было завернуть кран на опустевшем баллоне, отвинтить переходник, накрутить его на соседний баллон и открыть кран. Горелка была двойная, и к ней вели два шланга – по одному на каждый комплект из четырех баллонов. Все это он проделал, не выпуская сигарету из зубов и щурясь сквозь дым.

Судя по карте, мы летели прямиком к воздушной трассе, ведущей в аэропорт Гатвик. Там взлетают и садятся огромные самолеты, совершенно не рассчитывающие встретить на своем пути незаконно затесавшийся туда воздушный шар.

Нет, пожалуй, по части любви к риску мне до него было далеко. Брать препятствия верхом на лошади по сравнению с этим детская забава. Но тут мне вдруг пришло в голову, что я ведь больше этим не занимаюсь – вместо этого я вожу за нос людей, которые грозятся отстрелить мне руку… и, пожалуй, тут, наверху, с психованным Джоном Викингом куда безопаснее, невзирая на сигареты, пропан, возможные столкновения с самолетом и все прочее.

– Ну ладно, – сказал он. – Пожалуй, вот так и будем лететь ближайшие часа полтора. Если вдруг почувствуете себя странно, так это от кислородного голодания.

Он достал из кармана шерстяные перчатки и натянул их:

– Вам не холодно?

– Есть немного.

Он ухмыльнулся:

– У меня-то под джинсами кальсоны и два свитера под штормовкой. Ну а вам придется померзнуть.

– Что ж, спасибо!

Я подложил карту себе под ноги и спрятал свою настоящую руку поглубже в карман штормовки. Джон Викинг заметил, что искусственную руку хотя бы не отморозишь.

Он включил горелку, взглянул на часы, на землю, на альтиметр и, похоже, остался всем доволен. Потом посмотрел на меня, несколько озадаченно, – и я понял, что теперь, когда у него появилось свободное время, он принялся гадать, как я вообще здесь очутился.

– Я приехал в Хайлейн-парк, чтобы встретиться с вами, – сказал я. – Я имею в виду, лично с вами, с Джоном Викингом.

Похоже, я застал его врасплох.

– Вы что, мысли читаете?

– Постоянно. – Я вынул руку из одного кармана, сунул ее в другой и вытащил пособие по навигации. – Хотел разузнать насчет этой книги. Там ваше имя на форзаце.

Он нахмурился, заглянул под обложку:

– Господи помилуй! А я-то думал, куда она подевалась. Где вы ее взяли?

– Вы ее никому не давали почитать?

– Насколько я помню, нет.

– Угу, – сказал я. – Я вам опишу одного человека, а вы мне скажете, знаете вы его или нет. Идет?

– Валяйте.

– Мужчина лет двадцати восьми, – сказал я. – Черные волосы, недурен собой, остроумен и обаятелен, держится непринужденно, нравится девушкам, очень приятен в общении, имеет привычку носить под носком пристегнутый к ноге нож, скорее всего, жулик.

– А, этот! – кивнул Джон Викинг. – Это мой кузен.

Глава 12

Его кузен Норрис Эббот. Викинг осведомился, что он натворил на этот раз, а я спросил, что он натворил раньше.

– Навыписывал чеков без покрытия, оплачивала его маменька.

Я спросил, где он живет. Джон Викинг этого не знал. Он видел его только изредка: обычно Норрис возникал у него на пороге без гроша в кармане, в надежде на дармовой обед.

– Выдает по шуточке в минуту в течение пары дней, потом исчезает.

– А где живет его маменька?

– Она умерла. Он теперь один. Ни родителей, ни братьев, ни сестер. У него вообще нет родни, кроме меня. – Он нахмурился и посмотрел на меня. – А вам это вообще зачем?

– Одна знакомая девушка хочет его разыскать. – я пожал плечами. – Ничего особенно важного.

Он тотчас утратил интерес к этой теме и снова включил горелку.

– Тут, на высоте, уходит вдвое больше топлива, чем ближе к земле, – объяснил он, когда горелка стихла. – Вот почему я взял так много газа. Тут-то какая-то ушлая холера и объяснила Попси, что я планирую лететь высоко, пересекая воздушные трассы.

По моим расчетам, трасса была уже недалеко.

– А неприятностей у вас не будет? – спросил я.

И опять увидел волчью ухмылку.

– Пусть сперва заметят! На радарах-то нас не видно. Мы слишком мелкие для их оборудования. Если повезет, мы потихоньку прошмыгнем, никто и не узнает.

Я взял карту и принялся ее изучать. На пятнадцати тысячах футов мы считаемся вне закона с того момента, как влетим в контролируемое воздушное пространство, и до момента приземления, за исключением последних двухсот футов. Воздушная трасса над Брайтоном начиналась в тысяче футов над уровнем моря, а холмы к северу от него – высотой восемьсот футов. Знает ли это Джон Викинг? Знает, конечно.

После часа пятидесяти минут полета он снова перекинул шланг с одного баллона на другой, выпустив наружу струйку жидкого газа, который брызнул сквозь соединение, словно вода из плохо прикрученного шланга. Струйка ударила в угол корзины и растеклась по прутьям в шести дюймах ниже перил.

Все это время Джон Викинг не переставал курить.

Жидкий пропан потек по стенке корзины. Джон Викинг выругался и наклонился к переходнику, чтобы затянуть его потуже. И подпалил газ сигаретой.

Нет, смертоносного взрыва не случилось. Струйка газа вспыхнула по всей длине, и пламя ударило в стенку корзины. Джон Викинг выкинул сигарету за борт, сдернул свою кепочку и принялся размашистыми движениями лупить по горящей корзине, я же сумел остановить утечку, завернув кран на баллоне.

Когда огонь улегся, а дым и брань развеялись, оказалось, что у нас в корзине дыра – дюймов шесть в диаметре, но в остальном ничто не пострадало.

– Эти корзины так легко не горят, – невозмутимо сказал он, как будто бы ничего не случилось. – Ни разу не видел, чтобы она прогорела больше, чем сейчас.

Он оглядел свою кепочку – та превратилась в обугленное кружево с козырьком – и сверкнул на меня безумно сияющими голубыми глазами.

– Вот, – сказал он, – а шлемом-то огонь не потушишь!

Я расхохотался и никак не мог уняться. «Это все от высоты», – подумал я.

– Шоколаду хотите? – спросил он.

Никаких знаков, уведомляющих о том, что мы входим в запретную зону, в небе не стояло. Мы увидели пару самолетов вдали, но поблизости ничего не было. Никто не прилетел с мигалкой и не потребовал, чтобы мы немедленно снизились. Мы просто летели себе дальше со скоростью пассажирского поезда.

В десять минут шестого он сказал, что пора снижаться, потому что, если мы не коснемся земли ровно в пять тридцать, его дисквалифицируют, а ему этого не хочется: он хочет победить. Это же все ради победы!

– А откуда они узнают, во сколько мы приземлились? – спросил я.

Он посмотрел на меня снисходительно и ткнул носком коробочку, приделанную к полу рядом с одним из угловых баллонов:

– Там, внутри, барометр-самописец, облепленный со всех сторон красными печатями. Судьи опечатывают его перед стартом. Он регистрирует изменения давления воздуха. Очень чувствительная штуковина. Все наше путешествие выглядит как вереница зубцов. Когда приземляешься, график становится гладким и ровным. Так что судьи точно могут определить, когда ты стартовал и когда приземлился. Ясно?

– Ясно.

– То-то же. Ну все, снижаемся.

Он поднял руку, отвязал красную веревку, прикрепленную к раме горелки, и потянул.

– Эта штука открывает клапан наверху шара, – объяснил он. – И выпускает нагретый воздух наружу.

Уж снизились так снизились! Альтиметр закрутился, точно сломанные часы, вариометр перескочил на тысячу футов в минуту. Джону Викингу, похоже, все было нипочем, а вот мне сделалось дурно, и уши заболели. Я сглотнул. Это помогло, но ненамного. В качестве противоядия я сосредоточился на карте, пытаясь определить, где мы находимся.

Справа от нас широким серым ковром простирался Ла-Манш, и хотите верьте, хотите нет, но похоже было, что нас несло прямиком на Бичи-Хед[13].

– Ага, – небрежно подтвердил Джон Викинг. – Главное, чтобы нас не сдуло с этих утесов. Может быть, лучше приземлиться подальше, на пляж… – Он сверился с часами. – Десять минут осталось. А мы все еще на шести тысячах футов… Ну ничего. В крайнем случае сядем в море недалеко от берега.

– Только не в море! – решительно возразил я.

– Почему нет? Мало ли, вдруг придется…

– Ну, – сказал я, – вы понимаете… – Я показал свою левую руку. – Внутри этого пластмассового муляжа на самом деле уйма тонкой техники. Большой палец, средний и указательный представляют собой мощные клещи. А еще там куча мелких шестеренок, транзисторов, печатных плат… Окунуть все это в море – все равно что искупать радиоприемник. Все накроется. А новый обойдется мне в пару тысяч.

Он был ошеломлен:

– Да вы шутите!

– Не шучу.

– Так. Ладно. Тогда, пожалуй, лучше вас не купать. И в любом случае, раз мы снизились, вряд ли нас унесет на юг дальше Бичи-Хеда. Может быть, дальше к востоку…

Он сделал паузу и недоверчиво взглянул на мою левую руку:

– Посадка будет жесткая. Топливо остыло на высоте… на холодном топливе горелка работает хуже. Чтобы разогреть воздух и обеспечить более мягкое приземление, нужно время…

На мягкое приземление нужно время… слишком много времени.

– Давайте выиграем гонку, – сказал я.

Он просиял.

– Давайте! – решительно сказал он. – Что это за городок там, впереди?

Я сверился с картой:

– Истборн.

Он взглянул на часы:

– Пять минут…

Бросил взгляд на альтиметр, на Истборн, над которым мы стремительно снижались.

– Две тысячи футов… Малость рискованно, как бы в крыши не врезаться. Тут, внизу, ветер слабоват. Но если включить горелку, мы можем не успеть сесть вовремя… Нет, не буду включать.

«Тысяча футов в минуту – это одиннадцать-двенадцать миль в час…» – прикинул я. Вообще-то, я за много лет не раз врезался в землю на скорости вдвое большей… правда, не в плетеной корзинке и не там, где из земли растут кирпичные стены.

Нас несло вбок над городком, под ногами мелькали крыши. Снижение было стремительным.

– Три минуты, – бросил он.

Впереди снова обнаружилось море: оно окаймляло дальний конец городка, и в какой-то момент показалось, что именно туда-то мы и сядем. Однако Джон Викинг все рассчитал.

– Держитесь, – сказал он. – Посадка!

Он сильно дернул за красную веревку, ведущую наверх, к шару. Где-то вверху клапан, выпускающий наружу горячий воздух, раскрылся полностью, шар потерял подъемную силу, и окраина Истборна ринулась нам навстречу.

Мы зацепили коньки серых шиферных крыш, наискосок пересекли шоссе и лужайку и грохнулись на широкую забетонированную набережную в двадцати ярдах от полосы прибоя.

– Не выходить! Не выходить! – заорал Викинг. Корзина накренилась набок и поволоклась по бетону следом за полусдувшейся грудой шелка. – Без нашего веса он может улететь дальше!

Совет был излишним: я все равно застрял среди баллонов. Корзина еще несколько раз качнулась и подпрыгнула вместе со мной, Джон Викинг выругался, сильнее дернул за красную веревку и наконец выпустил достаточно воздуха, чтобы шар остановился.

Он посмотрел на часы, и его голубые глаза торжествующе вспыхнули.

– Успели! Пять двадцать девять! Вот это всем гонкам гонка! Лучшая гонка в моей жизни. А что вы делаете в следующую субботу?

В Эйнсфорд я вернулся поездом. На это ушла целая вечность. Чарлз подобрал меня на вокзале в Оксфорде незадолго до полуночи.

– Ты участвовал в гонках воздушных шаров… – повторял он, словно не веря своим ушам. – И как, понравилось?

– Очень!

– А машина твоя так и осталась в Хайлейн-парке?

– Ничего, пусть постоит до завтра. – я зевнул. – Кстати, у Николаса Эйша теперь есть имя. Его зовут Норрис Эббот. Инициалы те же, вот олух-то!

– Ты сообщишь в полицию?

– Сперва попробуем его отыскать.

Он взглянул на меня искоса:

– Вечером приехала Дженни, уже после того, как ты позвонил.

– Только не это!

– Я не знал, что она приедет.

Что ж, я ему поверил. Я надеялся, что она ляжет спать до того, как мы приедем, – но она не ложилась. Она сидела на золотистом парчовом диванчике в гостиной, и вид у нее был воинственный.

– Мне не нравится, что ты так сюда зачастил! – заявила она.

Моя очаровательная супруга всегда умела ткнуть в больное место.

– Сиду здесь всегда рады, – сдержанно заметил Чарлз.

– Брошенному мужу следует иметь гордость, а не подлизываться к бывшему тестю, который мирится с этим только потому, что жалеет его!

– Да ты ревнуешь? – удивился я.

Она вскочила. Я еще не видел, чтобы она так злилась.

– Да как ты смеешь! – воскликнула она. – Он всегда на твоей стороне! Он думает, ты весь такой замечательный! Он просто не знает тебя, как знаю я, – он не понимает, что ты просто упрямый прохиндей, что ты гадкий, что ты вечно считаешь себя правым!

– Я спать пошел, – сказал я.

– И трус еще вдобавок! – выпалила она. – Не любишь, когда тебе правду в глаза говорят, сразу сбегаешь!

– Спокойной ночи, Чарлз, – сказал я. – Спокойной ночи, Дженни. Приятных тебе снов, радость моя.

– Да ты! Ты!.. Сид, я тебя ненавижу!

Я спокойно вышел из гостиной и поднялся наверх, в спальню, которую привык считать своей, – я всегда ночевал тут, когда останавливался в Эйнсфорде.

«Тебе незачем меня ненавидеть, Дженни, – уныло подумал я. – Я сам себя ненавижу».

Утром Чарлз отвез меня в Уилтшир, чтобы забрать машину. Машина по-прежнему стояла там, где я ее оставил, только теперь вокруг простиралось несколько акров пустынного луга. Питера Рэммилиза было не видать, поджидающих в засаде громил – тоже. Все чисто, можно спокойно возвращаться в Лондон.

– Сид, – сказал Чарлз, когда я отпер дверцу машины, – ты не обращай внимания на Дженни.

– Хорошо.

– И в Эйнсфорд приезжай в любое время, когда захочешь.

Я кивнул.

– Я серьезно, Сид.

– Угу.

– Черт бы побрал эту Дженни! – взорвался он.

– Да нет. Она просто несчастна. Она… – Я помолчал. – Наверно, она нуждается в утешении. В плече, на котором можно выплакаться, и так далее.

– Не терплю слез, – сурово сказал Чарлз.

– Ну да.

Я вздохнул, сел в машину, помахал ему на прощание и покатил по кочковатому лугу к воротам. Дженни нуждается в помощи, но от меня ее не примет; и отец не сумеет ей помочь. Еще одна идиотская ситуация из тех, на которые так щедра эта жизнь.

Я приехал в Лондон, попетлял по переулкам и нашел наконец редакцию «Старины для всех». Это оказался один из множества специализированных журнальчиков, которые выпускала крупная издательская корпорация. Я объяснил редактору «Старины», серьезному молодому блондину в очках в массивной оправе, в чем проблема и что мне нужно.

– Список подписчиков? – с сомнением переспросил он. – Но вы же понимаете, что это сугубо конфиденциальная информация?

Я объяснил все с самого начала, добавив побольше трагизма. Моя жена окажется за решеткой, если я не сумею отыскать этого проходимца, и так далее.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал он. – Но эти сведения хранятся в компьютере. Вам придется подождать распечатку.

В награду за терпеливое ожидание я получил стопку бумаги с пятьюдесятью тремя тысячами фамилий и адресов, плюс-минус несколько недействительных.

– Только потом верните, пожалуйста, – сурово сказал юноша. – Целиком и без пометок.

– Но как же эти сведения попали в руки Норрису Эбботу? – спросил я.

Этого юноша не знал, и ни имя, ни описание Эббота-Эйша ничего ему не говорили.

– А можно мне еще и экземпляр журнала на всякий случай?

Я получил и экземпляр журнала и поспешил исчезнуть, пока юноша не пожалел о своей неслыханной щедрости. Вернувшись в машину, я позвонил Чико и попросил его подъехать ко мне на квартиру. «Жди меня на улице, – сказал я. – Отнесешь чемодан наверх – хоть отработаешь свое жалованье».

Когда я занял свободное парковочное место, Чико меня уже ждал. Мы вместе поднялись наверх. В квартире было пусто, тихо и безопасно.

– Придется побегать, сынок, – сказал я, доставая список подписчиков из сумки, в которой я его таскал, и плюхая его на стол. – Причем в одиночку.

Чико посмотрел на список без особого энтузиазма:

– А ты?

– А я в Честер, на скачки, – сказал я. – Завтра в них участвует одна из лошадей синдикатов. Увидимся здесь в четверг утром, в десять ноль-ноль. Идет?

– Ага… – Он поразмыслил. – А предположим, наш Никки пока еще не взялся за дело и начнет рассылать письма только со следующей недели, когда мы уже прекратим поиски?

– Хм… Возьми-ка с собой несколько наклеек с моим адресом и попроси их переправить письма сюда, если они их получат.

– На авось?

– Никогда не знаешь. Людям не нравится, когда их водят за нос.

– Ну ладно, тогда я, пожалуй, сразу и начну.

Он взял папку с журналом и списком подписчиков и явно собрался уходить.

– Чико… Погоди, я сейчас вещи перепакую. Я, пожалуй, прямо сейчас на север двину. Погоди, выйдем вместе.

Он был озадачен:

– Ну ладно, как хочешь, но зачем?

– Ну, так…

– Ладно тебе, Сид! Давай выкладывай.

– Вчера в Хайлейн-парке меня выследил Питер Рэммилиз с парочкой своих парней. Так что я бы предпочел не оставаться тут один.

– Каких еще парней? – с подозрением переспросил Чико.

– Тех самых, – кивнул я. – С жестким взглядом и в жестких ботинках.

– Из тех парней, что забивают людей до полусмерти в Танбридж-Уэллсе?

– Возможно, – сказал я.

– Но ты, я так понимаю, смылся от них.

– На воздушном шаре.

Я рассказал ему про гонку, пока укладывал в чемодан кое-какие шмотки. Чико хохотал до упаду, но потом посерьезнел и вновь вернулся к делу.

– Эти твои ребята не похожи на обычных мордоворотов по три пенса пара, – сказал он. – Так, дай-ка я сложу эту куртку, а то приедешь в Честер весь мятый.

Он отобрал у меня чемодан и сам уложил вещи быстро и аккуратно.

– Аккумуляторы взял запасные? Там один в ванной лежит.

Я сходил за аккумулятором.

– Слушай, Сид, не нравятся мне эти синдикаты. – Он запер дверь и вынес чемодан на лестницу. – Давай скажем Лукасу Уэйнрайту, что мы этим заниматься не будем.

– А Питеру Рэммилизу кто об этом сообщит?

– Мы и сообщим. Звякнем и доложим.

– Ну давай, – сказал я. – Прямо сейчас.

Мы постояли, глядя друг на друга. Потом он пожал плечами и поднял чемодан.

– Ничего не забыл? – спросил он. – Плащ от дождя взял?

Мы спустились к машине, положили чемодан в багажник.

– Слушай, Сид, будь осторожен, ладно? А то не люблю я людей в больнице навещать, сам знаешь.

– Смотри список не потеряй, – сказал я. – А то редактор «Старины» рассердится.

Я целым и невредимым заселился в мотель, провел вечер у телевизора, а назавтра благополучно прибыл на Честерские скачки.

На ипподроме толпились все те же люди, вели все те же разговоры. Я впервые приехал на скачки после той кошмарной недели в Париже, и, когда я шел сюда, мне казалось, будто перемена во мне должна всем бросаться в глаза. Но никто, разумеется, не заметил того жгучего стыда, который я испытал, увидев у весовой Джорджа Каспара, и относились ко мне все по-прежнему. Один только я знал, что не заслуживаю всех этих приветствий и улыбок. Я жулик. Я усох изнутри. Я даже не предполагал, что мне будет так плохо.

Тренер из Ньюмаркета, предлагавший мне поработать с его группой, тоже был здесь и повторил свое предложение.

– Приезжай, Сид! Приедешь в пятницу, заночуешь у нас, а с утра в субботу поедешь работать лошадей.

Я подумал, что сейчас мало кто может мне предложить что-то, на что я предпочел бы согласиться. И потом, Питеру Рэммилизу с его ребятками будет не так-то просто меня там отыскать…

– Знаете, Мартин… Да, я с удовольствием приеду.

– Вот и хорошо! – он, кажется, остался доволен. – Приезжай в пятницу вечером, к вечерней кормежке.

Он ушел в весовую, а я спросил себя, стал бы он меня приглашать, если бы знал, как я провел день «Гиней».

Бобби Анвин поймал меня и уставился любопытным взглядом.

– А ты где был? – спросил он. – Что-то я не видел тебя на «Гинеях».

– Я не поехал.

– А я-то думал, ты обязательно будешь – ты так интересовался Три-Нитро…

– Нет.

– Могу поспорить, ты чуял, что дело там нечисто, Сид! Весь этот интерес к Каспарам, расспросы насчет Глинера с Зингалу… Давай колись: что тебе известно?

– Ничего мне не известно, Бобби.

– Не верю я тебе.

Он смерил меня на прощанье жестким, неумолимым взглядом и направил свой крючковатый нос на поиск более продуктивных источников информации о ведущем тренере, потерпевшем череду поражений. «Если мне снова потребуется его помощь, – подумал я, – уговорить его будет не так-то просто».

Розмари Каспар шла и болтала с подругой и буквально налетела на меня прежде, чем мы друг друга заметили. По сравнению с ней Бобби Анвин смотрел на меня почти ласково.

– Убирайся! – прошипела она. – Зачем ты здесь?!

Ее подруга явно удивилась. Я отступил с дороги, не сказав ни слова, – что удивило подругу еще больше. Розмари раздраженно утащила ее за собой, и я услышал удаляющийся голос подруги: «Розмари, но ведь это же Сид Холли!..»

Я почувствовал, что лицо у меня окаменело. «Нет, черт возьми, это уже слишком!» – подумал я. Я не смог бы сделать так, чтобы их лошадь выиграла, даже если бы остался. Не смог бы… но мог бы попытаться! И я всегда буду думать о том, что мог бы сделать, если бы попытался. Если бы меня не запугали до потери сознания.

– Привет, Сид! – сказал рядом чей-то голос. – Славный денек, а?

– Угу, славный.

Филип Фрайерли улыбнулся и проводил взглядом удаляющуюся Розмари:

– Она на всех кидается после этой катастрофы на прошлой неделе. Бедняжка Розмари! Она все принимает так близко к сердцу.

– Ну, ее можно понять, – сказал я. – Она ведь говорила, что так и будет, а ей никто не верил.

– Она и тебе говорила? – с любопытством переспросил Фрайерли.

Я кивнул.

– Ага! – понимающе кивнул он. – Представляю, как это раздражает.

Я сделал глубокий вдох и выдох, чтобы расслабиться, и заставил себя сосредоточиться на чем-нибудь другом.

– А вы эту свою лошадь нарочно выставили на гладкие скачки, чтобы дать ей возможность набраться опыта?

– Да, – коротко ответил он. – Если хочешь знать, как она выступит, я вынужден буду ответить, что все зависит от того, кто отдает приказы и кто их выполняет.

– Циничненько…

– Ты для меня ничего не выяснил?

– Пока что немного. Собственно, за этим я и приехал. – Я помолчал. – Вы знаете фамилию и адрес человека, который организовал ваши синдикаты?

– Так навскидку не скажу, – ответил он. – Я же с ним не общался напрямую, понимаешь? Дело было уже на ходу, когда я подал заявку на вступление. И лошади были уже куплены, и большая часть долей распродана.

– Они вас использовали, – сказал я. – Воспользовались вашим именем. Как респектабельной вывеской.

Он уныло кивнул:

– Боюсь, что так и есть.

– Вы знаете Питера Рэммилиза?

– Кого-кого? – он покачал головой. – Никогда о таком не слышал.

– Он торгует лошадьми, – сказал я. – Лукас Уэйнрайт предполагает, что это он организовал ваши синдикаты, именно он ими управляет, а Жокей-клуб его не любит, и на большинство ипподромов вход ему запрещен.

– Господи помилуй! – он, похоже, был всерьез расстроен. – Если уж этим Лукас занялся… Сид, как ты думаешь, что мне делать?

– На вашем месте, – сказал я, – я бы постарался продать свои доли или вообще распустить эти синдикаты и как можно быстрее сделать все, чтобы мое имя в связи с ними не упоминалось.

– Хорошо, так и сделаю. И, Сид… в следующий раз, как на меня найдет такое искушение, я тебя предварительно попрошу проверить остальных участников синдиката. А то ведь этим должна была заниматься служба безопасности, и поглядите, что вышло!

– А кто сегодня едет на вашей лошади? – спросил я.

– Ларри Сервер.

Он ждал, что я выскажу свое мнение, но я промолчал. Ларри Сервер был средненький жокей, средних способностей, средневостребованный, участвовал в основном в гладких скачках и иногда в скачках с препятствиями и, на мой взгляд, был вполне открыт для незаконных сделок.

– А кто выбирает жокея? – спросил я. – Ларри Сервер ведь не так уж часто выступает на лошадях вашего тренера.

– Не знаю… – неуверенно ответил он. – Я, разумеется, все это оставляю на усмотрение тренера.

Я поморщился.

– А ты что, против? – спросил он.

– Если хотите, – предложил я, – я дам вам список жокеев, насчет которых можно быть уверенным, что они, как минимум, попытаются выиграть. За их способности я поручиться не могу, но нельзя же получить все сразу.

– Ну и кто после этого циник? – Он улыбнулся и добавил с неподдельным, искренним сожалением: – Вот если бы ты, Сид, выступал по-прежнему!

– Ага.

Я сказал это с улыбкой, но он заметил взгляд, который я не сумел скрыть. И с сочувствием, которого я уж точно не хотел, сказал:

– Мне так жаль!

– Ну, главное, что это было и это было здо́рово! – беспечным тоном ответил я. – Остальное не важно.

Он покачал головой, сердясь на себя за свою неловкость.

– Послушайте, – заметил я, – вот если бы вы радовались, что я больше не выступаю, это было бы куда неприятнее.

– А славное было времечко для нас с тобой, а? Просто замечательное!

– Это точно.

«Иногда, – подумал я, – владелец и жокей понимают друг друга как никто больше». В той узкой сфере, где их жизни соприкасаются, где имеют значение лишь скорость и победа, они изредка разделяют общий тайный восторг, прочный, словно цемент. Со мной такое бывало нечасто, с большинством людей, на чьих лошадях я ездил, такого не было, но с Филипом Фрайерли такое происходило почти всегда.

От соседней группки, стоявшей поблизости, отделился какой-то человек и с улыбкой подошел к нам:

– Привет, Филип! Привет, Сид! Рад вас видеть.

Мы промычали в ответ нечто вежливое, но радость наша была искренней: сэр Томас Юллестон, ныне властвующий старший распорядитель, глава Жокей-клуба и практически всего мира скачек, был разумный человек, справедливый и незашоренный чиновник. Ну да, некоторые считали, что временами он бывает чересчур суров, но такая работа не для мягкотелых. Вскоре после того, как он занял эту должность, были приняты новые разумные правила и исправлены многие старые ошибки. Юллестон был настолько же решителен, насколько его предшественник был слаб.

– Ну что, Сид, как дела? – спросил он. – Много жуликов наловили?

– В последнее время – не много, – печально вздохнул я.

Он улыбнулся Филипу Фрайерли:

– Наш Сид службе безопасности на пятки наступает, знаете ли! В понедельник ко мне приходил Эдди Кейт, жаловался, что мы Сиду даем слишком много воли, и требовал, чтобы ему запретили работать на ипподромах.

– Эдди Кейт?! – переспросил я.

– Ну-ну, Сид, не стоит так пугаться! – поддел меня сэр Томас. – Я ему напомнил, что скачки вам многим обязаны, начиная с того, что вы спасли целый ипподром в Сибери, и так далее, и что Жокей-клуб в ваши дела никоим образом вмешиваться не будет, разве что вы сотворите нечто в самом деле дьявольское. Но, исходя из вашей биографии, я не представляю, чтобы вы и в самом деле выкинули нечто подобное.

– Спасибо… – еле слышно ответил я.

– И можете быть уверены, – твердо добавил он, – что это официальная позиция Жокей-клуба, а не только моя личная.

– А почему, – медленно спросил я, – Эдди Кейт хочет, чтобы меня остановили?

Он пожал плечами:

– Это как-то связано с доступом к архивам Жокей-клуба. По всей видимости, вы что-то из этого видели, а Эдди это не нравится. Но я так и сказал, что придется ему с этим смириться, потому что я никоим образом не намерен препятствовать человеку, которого я однозначно рассматриваю как благо для скачек.

Я испытывал мучительное ощущение, что меня расхвалили не по заслугам, но сэр Томас не дал мне времени возразить, продолжив:

– Почему бы нам не сходить наверх, не пропустить по стаканчику и не съесть сэндвич, а? Идемте, идемте, Сид, идемте, Филип…

Он развернулся и сделал нам знак следовать за собой.

Мы поднялись по лестнице с табличкой «Посторонним вход воспрещен», которая на большинстве ипподромов ведет в скромную роскошь распорядительской ложи, и оказались в устланном ковром помещении со стеклянной стеной, выходящей на скаковую дорожку с белыми перилами. В помещении уже сидело несколько компаний, и официант с подносом разносил напитки.

– С большинством присутствующих вы, я думаю, знакомы, – гостеприимно сказал сэр Томас. – Мэделайн, дорогая, – это жене, – ты же знакома с лордом Фрайерли и Сидом Холли?

Мы с нею обменялись рукопожатиями.

– Да, кстати, Сид, – он коснулся моего рукава, разворачивая меня навстречу одному из гостей, – вы уже встречались с Тревором Динсгейтом?

Глава 13

Мы смотрели друг на друга, вероятно одинаково ошеломленные.

Я думал о том, каким он видел меня в последний раз: распростертым на спине на каком-то сеновале, перепуганным до потери сознания. Я подумал, что наверняка это и сейчас отражается у меня на лице. Он знает, что он со мной сделал. Я просто не могу стоять перед ним, не дрогнув ни единым мускулом… а придется.

Мне казалось, будто моя голова парит где-то вверху, отдельно от тела. В какие-то четыре секунды спрессовалось жуткое количество жути.

– Вы знакомы? – спросил сэр Томас, слегка озадаченный.

– Да, – сказал Тревор Динсгейт. – Мы встречались.

По крайней мере, ни в его глазах, ни в голосе не было насмешки. Не будь это невозможным, я бы подумал, что он смотрит… опасливо.

– Угощайтесь, Сид! – предложил сэр Томас, и я обнаружил у себя за плечом официанта с подносом. Я взял стаканчик с жидкостью цвета виски, стараясь, чтобы пальцы не тряслись.

– Я как раз рассказывал Сиду, – непринужденным тоном начал сэр Томас, – как высоко Жокей-клуб ценит его успехи, но он после этого почему-то приумолк.

Мы с Тревором Динсгейтом промолчали. Сэр Томас чуть приподнял брови и попытался завязать разговор снова:

– Ну, Сид, скажите нам что-нибудь полезное по поводу главной скачки!

Я собрал свои растрепанные чувства достаточно, чтобы хотя бы сделать вид, будто все в порядке и ничего не случилось.

– Ну-у… Я бы поставил на Дегустатора.

Мне показалось, что мой голос звучит напряженно, но сэр Томас как будто бы и не заметил. Тревор Динсгейт отвел взгляд и погремел кубиками льда в бокале с золотистой жидкостью, который держал в своей холеной руке. Кто-то из гостей обратился к сэру Томасу, он отвернулся, и Тревор Динсгейт тотчас же снова уставился мне в лицо. В его взгляде горела открытая свирепая угроза. Он коротко и резко произнес голосом, исходящим из самого что ни на есть животного нутра, из не ведающего жалости мира насилия и мести:

– Если вы нарушите свое слово, я сделаю, что обещал!

Он смотрел мне в глаза, пока не убедился, что до меня дошло, потом тоже отвернулся. Мне было видно, как массивные мышцы спины жутко перекатываются под пиджаком.

– Сид, – сказал Филип Фрайерли, вновь подходя ко мне, – леди Юллестон спрашивает… Господи, с тобой все в порядке?

Я слабо кивнул.

– Дорогой мой, да на тебе же лица нет!

– Ну… я… э-э-э… – Я пытался взять себя в руки. – Простите, что вы говорили?

– Леди Юллестон хочет знать…

Он распространялся довольно долго, я слушал, что-то отвечал, все это с ощущением полной ирреальности происходящего. Даже удивительно, как можно чувствовать себя буквально растерзанным душевно и при этом стоять, прихлебывать виски и вести учтивую беседу с супругой старшего распорядителя. Пять минут спустя я не мог вспомнить ни слова из этого разговора. Я ковра под ногами не чувствовал. «Ну и хорош же я!» – подумал я.

День шел своим чередом. В главной скачке Дегустатора обошла лоснящаяся черная кобылка по кличке Миссис Хиллман, а в следующей скачке Ларри Сервер на синдикатской лошади Филипа Фрайерли очутился в самом хвосте и так и провел всю скачку. Внутри себя я чувствовал все так же отвратительно и после пятой скачки решил, что оставаться дольше бессмысленно: все равно ничего не соображаю.

За воротами ипподрома, как обычно, толпились шоферы, поджидающие своих пассажиров, привалившись к капотам. И с ними, среди них, стоял один из жокеев-стипль-чезников, потерявший лицензию из-за взяток, которые он брал у Рэммилиза.

Я кивнул ему, проходя мимо:

– Привет, Джекси!

– Привет, Сид.

Я подошел к своему автомобилю, отпер дверцу, бросил бинокль на заднее сиденье. Сел за руль. Завел мотор. Постоял, подумал, а потом задним ходом подъехал к воротам.

– Джекси! – окликнул я. – Садись! Я плачу.

– Платишь? За что?

Он подошел к машине, сел на пассажирское место рядом со мной. Я выудил из заднего кармана брюк бумажник и кинул ему на колени.

– Это все твое, – сказал я.

Я тронулся вперед, через парковку и через дальние ворота выехал на шоссе.

– Ты ж мне и так давал денег, и довольно много… – сказал он.

Я мимоходом улыбнулся ему:

– Ага. А это, ну… в счет будущих услуг.

Он пересчитал купюры и недоверчиво спросил:

– Что, прям все?

– Я хочу знать о Питере Рэммилизе.

– Ну уж нет!

Он попытался было распахнуть дверцу, но машина ехала слишком быстро.

– Джекси, – сказал я, – кроме меня, никто этого не услышит, а я никому не скажу. Просто скажи, сколько он тебе платил и за что и все остальное, что придет в голову.

Он помолчал. Потом сказал:

– Нет, Сид, мне моя шкура дороже. Поговаривают, будто он притащил из самого Глазго двух спецов для какого-то особенного дела, и если кто ему под ноги подвернется, его попросту стопчут.

– А ты сам-то их видел, спецов этих? – спросил я.

Мне-то, похоже, довелось…

– Да нет. Просто, знаешь, слухами земля полнится.

– А что за дело такое особенное, слухи не говорят?

Он покачал головой.

– Это имеет какое-то отношение к синдикатам?

– Сид, ну ты прям как маленький. Все, что делает Рэммилиз, имеет отношение к синдикатам. У него их штук двадцать, если не больше.

«Штук двадцать…» – подумал я, нахмурившись. И спросил:

– А сколько он сейчас платит таким, как Ларри Сервер, вот как сегодня?

– Ну, Сид! – возмутился Джекси.

– Как ему удается усадить кого-то вроде Ларри Сервера на лошадь, на которой Ларри обычно не ездит?

– Ну, вежливо попросить тренера, с пачкой долларов…

– Он что, тренеров покупает?!

– Да они иной раз не так уж дорого стоят. – Он ненадолго задумался. – Короче, на меня не ссылайся, но прошлой осенью в некоторых скачках за каждой лошадью, участвовавшей в скачке, стоял Рэммилиз. Он их попросту тасовал как захочет.

– Не может такого быть, – сказал я.

– Серьезно. Помнишь, какая засуха стояла? Четверо, пятеро, шестеро участников – потому что почва была слишком жесткая? Так вот, я наверняка знаю минимум три скачки, где все участники были его. Бедняги-букмекеры не знали, что и думать…

Джекси снова пересчитал деньги.

– Ты в курсе, сколько ты мне дал? – спросил он.

– Ну, примерно.

Я искоса взглянул на Джекси. Ему было двадцать пять – бывший начинающий жокей, который вырос слишком тяжелым для гладких скачек. Все знали, что он от этого не в восторге. В стипль-чезе в целом заработки меньше, чем в гладких скачках, да еще вдобавок без шишек не обходится. И далеко не все, подобно мне, находили стипль-чез намного более интересным. Вот Джекси точно так не считал. Однако выступал он довольно прилично. Я не раз участвовал в скачках вместе с ним и знал, что просто так он тебя подставлять не станет. За деньги может, а так – нет.

Мои деньги его тревожили. За десятку или двадцатку он солгал бы мне не задумываясь; но у нас было слишком много общих воспоминаний: раздевалки, лошади, дождливые дни, грязь, падения, после которых ты ковыляешь назад по мокрому дерну в тонких, как бумага, сапогах для верховой езды, – и не так-то просто ограбить человека, которого ты знаешь настолько хорошо, если ты не настоящий мерзавец.

– Странно, – сказал он, – что ты пошел в сыщики.

– Это я из вредности.

– Да не похоже. Я хочу сказать, ты же к людям по мелочам не цепляешься.

– По мелочам – нет, – согласился я. Например, к тем, кто берет взятки. Как правило, я занимался теми, кто их дает.

– Я все газеты храню, – сказал он. – После того суда.

Я безропотно кивнул. В мире скачек слишком многие хранили эти газеты, и тот суд касался меня во многих отношениях. Защитник явно получал удовольствие, загоняя жертву в угол, а подсудимый, которому было предъявлено обвинение в преднамеренном нанесении тяжких телесных повреждений (иными словами, в том, что он размозжил бывшему жокею левую руку кочергой), что нарушило нормы раздела восемнадцатого Закона о преступлениях против личности от 1861 года, отделался четырьмя годами в кутузке. Трудно сказать, кто получил от этого процесса меньше удовольствия – жертва или обвиняемый.

Джекси по-прежнему отпускал бессвязные замечания – я так понял, что он тянет время, пока собирается с духом.

– Мне в будущем сезоне лицензию должны вернуть, – сказал он.

– Отлично.

– Сибери – хороший ипподром. Я должен там выступать в августе. Все ребята говорят, как хорошо, что ипподром не закрыли, хотя и… – Он покосился на мою руку. – Ну… с ней ты бы все равно в скачках участвовать не смог, так ведь?

– Джекси, – сказал я, выйдя из себя, – так ты мне скажешь или нет?

Джекси еще раз перелистнул пачку купюр, сложил, сунул их в карман.

– Ну ладно. Скажу. Вот твой бумажник.

– В бардачок сунь.

Он положил бумажник в бардачок и посмотрел в окно:

– А куда мы едем?

– А куда тебе надо?

– Меня до Честера подкинуть обещали. Но тот парень, наверно, уже уехал без меня. Отвези меня на юг, ладно? А там уж я как-нибудь.

И вот я ехал в сторону Лондона, а Джекси рассказывал:

– Рэммилиз уплатил мне вдесятеро против обычной платы за то, что я проиграю. Слышь, Сид, но ты клянешься, что это до него не дойдет?

– Не через меня.

– Угу. Ну да, пожалуй, я тебе верю.

– Давай дальше.

– Он покупает неплохих лошадей. Лошадей, которые могут выигрывать. И создает синдикаты. Я так понимаю, для начала он иногда получает пятьсот процентов прибыли только на продаже долей. Одну лошадь, про которую я знал, он сам купил за шесть тысяч, а продал десять долей по три тысячи. У него есть двое дружков – они нормальные зарегистрированные владельцы, – и он всегда включает одного из них в каждый синдикат, а они поворачивают дело так, что в долю входит какой-нибудь толстосум поважнее, так что в целом вся история выглядит вполне прилично.

– И кто эти двое дружков?

Джекси сглотнул, но все-таки сказал. Одно имя мне ничего не говорило, зато второй фигурировал во всех синдикатах Филипа Фрайерли.

– Ладно, – сказал я. – Давай дальше.

– Лошадей ставят на конюшню к любому тренеру, который согласится работать с ними как следует за цену вдвое больше обычной, но не задавая вопросов. Потом Рэммилиз решает, в каких скачках они должны участвовать, и лошадки все время показывают результаты хуже того, на что они способны на самом деле, ну ты понял. Зато когда он дает команду – ей-богу, ты всех обходишь как стоячих! – Он ухмыльнулся. – За победу он платит в двадцать раз больше обычного.

Это звучало внушительнее, чем было на самом деле.

– И часто ты на его лошадях выступал?

– Ну, один-два раза в неделю, как правило.

– И снова будешь так делать, когда тебе вернут лицензию?

Он развернулся на сиденье так, что уперся спиной в дверцу машины, и долго-долго вглядывался в ту половину моего лица, что была ему видна. Его молчание было ответом само по себе, но, когда мы проехали добрых три мили, он тяжело вздохнул и наконец ответил:

– Да.

Впечатляющее проявление доверия.

– Расскажи мне про лошадей, – попросил я, и он мне о них рассказал, причем довольно подробно. Клички некоторых лошадей стали для меня большим сюрпризом. Их скаковые карьеры были так же просты, как карьера Николаса Эйша.

– Расскажи, за что тебя лишили лицензии, – сказал я.

Он рассказал, что работал на одного из тех покладистых тренеров, но только женушка тренера оказалась не такой покладистой.

– Взяла и из вредности сдала его Жокей-клубу. Самому Томасу Юллестону лично написала, представляешь? Ну и разумеется, чертовы распорядители ей сразу поверили и всех нас лишили лицензии: и меня, и его, и еще одного парня, который тоже на него работает, бедолага, – он-то ни единого пенни у Рэммилиза не взял и вообще никаких взяток в глаза не видел.

– А как так вышло, – небрежно спросил я, – что в Жокей-клубе так никто и не знает про все эти синдикаты, и до сих пор не попытался ничего сделать с Рэммилизом?

– Это вопрос хороший.

Я покосился в его сторону, слыша, что он колеблется. Джекси хмурился.

– Ну? – подбодрил я.

– Ну-у… Это даже и не слухи – так, ерунда, я мимоходом слышал… – Он помолчал, потом добавил: – Не уверен, что это правда.

– Все равно выкладывай!

– В общем, один букмекер… Понимаешь, я болтался у ворот в Кемптоне, и тут выходят двое букмекеров, и один другому говорит, что, мол, в службе безопасности есть мужик один, уладит любой вопрос, если заплатишь как следует. – Он снова запнулся, промолчал и продолжал: – Один парень мне говорил, что меня бы нипочем лицензии не лишили, кабы эта сучка, тренерова жена, письмо отправила в службу безопасности, а не великому белому вождю напрямую.

– А кто это говорил?

– Э-э-э… Да не помню я. Не смотри ты так, Сид: в самом деле не помню. Это ж было несколько месяцев назад. В смысле, я об этом даже и не думал, пока не подслушал тот разговор в Кемптоне. Но ведь не может же в службе безопасности быть жуликов, скажи? В смысле, в Жокей-клубе-то?

«Какая трогательная наивность, – подумал я, – учитывая его собственные неприятности». Но еще не так давно я бы решил, что он прав. Однако стоит заронить сомнения – и становится видно, что в скачках творится немало грязных делишек, которые Эдди Кейт, похоже, проигнорировал за щедрую плату, не облагаемую налогом. Он дал добро четырем синдикатам Фрайерли, – возможно, он дал добро и всем двадцати. Возможно даже, что именно он внес дружков Рэммилиза в списки респектабельных владельцев, зная, что они таковыми не являются. Так или иначе, придется мне это выяснять.

– Сид, – сказал Джекси, – только не вздумай меня втравить в эти разборки с начальством! То, что я тебе сейчас сказал, я не скажу больше никому, особенно распорядителям.

– Я никому не скажу, что это ты мне рассказал, – заверил я. – А ты знаешь этих двоих букмекеров из Кемптона?

– Да нет, откуда? Я даже не уверен, что это были букмекеры. Просто они выглядели как букмекеры. В смысле, я их увидел и подумал: «букмекеры».

Такая твердая уверенность обычно небезосновательна, но толку с этого было мало. А Джекси, похоже, иссяк. Я высадил его, где он просил, на окраине Уотфорда, и последнее, что он мне сказал: мол, если я соберусь взяться за Рэммилиза, чтобы его, Джекси, к этому не припутывали, как я и обещал.

В Лондоне я не поехал к себе на квартиру, а заночевал в отеле. Мне казалось, что я чересчур осторожничаю. Но когда я позвонил Чико, он сказал, что это только разумно. Я предложил позавтракать вместе, и он ответил, что сейчас приедет.

Чико появился, но похвастаться ему было нечем. Он весь день бегал по адресам подписчиков – никто из этих людей за последний месяц писем от Эйша не получал.

– Но я хочу сказать одну вещь, – добавил он. – Люди с фамилиями от «А» до «К» полироль уже получали, так что теперь должна дойти очередь до фамилий на «П» и «Р». Это сужает круг поисков.

– Здорово! – сказал я (я действительно так думал).

– Я всем оставил наклейки с твоим адресом, и некоторые пообещали дать нам знать, если получат письмо. Но дадут ли они себе труд…

– Достаточно будет одного, – заметил я.

– И то верно.

– Ты не против небольшого «взлома с проникновением»?

– Почему бы и нет? – он принялся за огромную яичницу с сосисками. – А когда и зачем?

– Ну-у… – протянул я. – Ты с утра съезди на разведку. А вечером, после конца рабочего дня, но до того, как стемнеет, мы с тобой выдвинемся на Портмен-сквер.

Чико на секунду прекратил жевать, потом старательно сглотнул и уточнил:

– На Портмен-сквер – это, в смысле, в Жокей-клуб?

– Верно.

– А ты не в курсе, что тебя туда пускают через парадный вход?

– А я хочу зайти потихоньку, так чтобы они не знали о моем приходе.

Чико пожал плечами:

– Ну ладно. Так что, после разведки увидимся здесь же?

Я кивнул.

– Сюда адмирал приедет обедать. Он вчера ездил на полирольную фабрику.

– Это должно было добавить ему блеска!

– Очень смешно!

К тому времени, как Чико расправился с яичницей и атаковал тосты, я рассказал ему большую часть того, что Джекси поведал мне о синдикатах и о взяточничестве, царящем в высших кругах.

– Это и есть то, что мы ищем? Нужно перерыть кабинет Эдди Кейта, чтобы выяснить, чего он не сделал, когда должен был сделать?

– Именно. Сэр Томас Юллестон – старший распорядитель – говорит, что Эдди подходил к нему и жаловался на то, что мне показывали бумаги. Лукас Уэйнрайт не мог выдать мне эти папки так, чтобы не знала секретарша Эдди, а секретарша на стороне Эдди. Так что, если я хочу что-то найти, придется действовать тайно.

«Интересно, – подумал я, – а незаконное проникновение в Жокей-клуб сойдет за „нечто в самом деле дьявольское“, если об этом станет известно?»

– Ладно, – сказал Чико. – Только не забывай, у меня сегодня дзюдо!

– Как же, как же, – сказал я, – мелкие спиногрызы – это святое!

Чарлз приехал в двенадцать, принюхиваясь к непривычной обстановке, словно насторожившаяся собака.

– Миссис Кросс передала мне твое сообщение, – сказал он. – Но почему здесь? Почему не в «Кэвендише», как обычно?

– Потому что есть один человек, с которым мне не хочется встречаться, – объяснил я. – Здесь он меня искать не станет. Розовый джин?

– Двойной.

Я заказал напитки. Чарлз спросил:

– Это как-то связано с теми шестью днями? Тактика уклонения?

Я не ответил.

Он смотрел на меня вопросительно:

– Я вижу, тебя это до сих пор мучает, что бы это ни было.

– Чарлз, не надо об этом.

Он вздохнул, закурил сигару, втягивая дым и глядя на меня сквозь огонек спички.

– Так с кем тебе не хочется встречаться?

– С человеком по имени Питер Рэммилиз. И если кто будет спрашивать, вы не знаете, где я.

– Да я и так этого почти никогда не знаю. – Он с удовольствием затянулся, разглядывая тлеющий кончик сигары, как драгоценный камень. – То ты на воздушном шаре летаешь…

Я улыбнулся:

– Один псих предложил мне место постоянного второго пилота.

– Меня это ничуть не удивляет, – сухо заметил Чарлз.

– Как там дела с полиролем?

Он не хотел ничего говорить, пока не принесли напитки, а потом потратил уйму времени, расспрашивая, отчего я пью воду «Перье», а не виски.

– Мне нужна свежая голова, у меня сегодня ограбление со взломом, – честно признался я. Он поверил мне лишь отчасти.

– Полироль этот, – сказал он наконец, – делают на кустарном производстве, расположенном под боком у заводика, где перерабатывают мед.

– Пчелиный воск! – воскликнул я.

Он кивнул:

– Воск, парафин и скипидар, больше там и нет ничего. – Он снова смачно затянулся. – Там работает очень милая дама, она была крайне любезна. Мы провели немало времени, листая их книги заказов. Люди нечасто заказывают такие крупные партии, как Дженни, а уж тем более мало кто требует, чтобы полироль поставлялся в белых коробочках, которые можно отправлять по почте. – Его глаза сверкнули поверх сигары. – Таких заказчиков было всего три, и все за последний год.

– Три… Так вы думаете… это все три раза был Николас Эйш?

– И каждый раз примерно то же количество! – добавил он, явно гордясь собой. – Хотя, разумеется, на разные фамилии и адреса.

– Которые, разумеется, у вас с собой?

– Разумеется. – Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. – Вот, пожалуйста!

– Ну все, попался! – сказал я с глубоким удовлетворением. – Вот идиот!

– К ним еще и полисмен приходил по тому же вопросу, – добавил Чарлз. – Он пришел сразу после того, как я записал эти фамилии. Похоже, они и сами всерьез ищут Эйша.

– Это хорошо. Мм… а вы им не сказали про список подписчиков?

– Нет, не сказал.

Чарлз сощурился, глядя сквозь бокал на свет, как будто один розовый джин был не похож на другой и он пытался запомнить точный оттенок.

– Я предпочел бы, чтобы ты нашел его первым.

– Хм. – Я поразмыслил. – Если вам кажется, будто Дженни скажет мне спасибо, вы будете разочарованы.

– Но ведь это ты ее спасешь от уголовного преследования.

– Она сама предпочла бы, чтобы это сделала полиция.

Я подумал, что она, пожалуй, сделалась бы даже полюбезнее со мной, если бы удостоверилась, что я проиграл. Ну и на кой мне такая любезность?

В середине дня позвонил Чико.

– Ну и что ты делаешь у себя в номере в это время суток? – осведомился он.

– Смотрю по телевизору скачки в Честере.

– Разумно, – вздохнул он. – Слушай, короче, разведку я провел: войти туда можно, но только в здание надо попасть до четырех. Спиногрызов я отменил. Смотри, короче. Войдешь в подъезд, так? Как будто ты к ним по делу. Из холла наверх идут два лифта. Один в пару контор на втором и третьем этаже и на четвертый, который занимает Жокей-клуб, – это ты и сам знаешь.

– Угу, – сказал я.

– Когда вся мелкая шушера, и распорядители, и прочие расходятся по домам, этот лифт они оставляют на четвертом этаже с раскрытыми дверьми, чтобы никто им не пользовался. У них там есть ночной сторож, но после того, как он загнал лифт на четвертый этаж, никаких обходов он не делает, просто сидит у себя внизу. И да, оставив лифт на четвертом этаже, он спускается по лестнице и на каждой лестничной площадке запирает дверь, перекрывающую путь наверх. Всего, значит, три двери. Ты понял?

– Угу.

– Ладно. Так вот, там есть еще один лифт, который идет на верхние четыре этажа того же здания, там восемь квартир, по две на каждом этаже, в них живут жильцы. И между этими этажами и Жокей-клубом на четвертом этаже на лестнице всего одна запертая дверь.

– Вас понял, – сказал я.

– Хорошо. Так вот, я так понимаю, что охранник, или сторож, или как его там, который сидит в холле внизу, наверняка знает тебя в лицо, так что он может счесть странным, что ты явился в контору, когда все уже закрыто. Поэтому тебе лучше прийти заранее, подняться на лифте на жилые этажи, на самый верх, и я там буду тебя ждать. Там нормально, и скамеечка есть у окошка, можно книжечку почитать или еще что-нибудь.

– Ну, до встречи, – сказал я.

Я взял такси, заранее выдумав благовидный предлог для своего прихода, если встречу в холле кого-нибудь знакомого. Но в холле я никого не встретил и беспрепятственно сел в лифт, идущий на жилые этажи. Наверху, как и говорил Чико, была лавочка у окна. Я сел на эту лавочку и больше часа предавался праздным размышлениям. Из двух квартир, что были на этаже, никто не выходил. И из лифта тоже. В первый раз, как двери лифта раскрылись, из них вышел Чико.

Чико был в белом рабочем комбинезоне, с сумкой для инструментов. Я ехидно смерил его взглядом.

– Ну а что, надо же соответствовать своей роли! – сказал он. – Я сюда и в прошлый раз приходил в таком же виде, и когда уходил, то сказал тому мужику, что поеду за запчастями. Сейчас, когда я входил, он только кивнул. Когда будем уходить, я займу его разговором, а ты потихоньку выскользнешь наружу.

– Если это будет тот же самый мужик.

– Он дежурит до восьми. Надо будет управиться к тому времени.

– А что, лифт Жокей-клуба еще работает? – спросил я.

– Работает.

– Тогда давай спустимся, чтобы услышать, когда сторож поднимет лифт наверх и уйдет.

Он кивнул. Мы вошли в дверь рядом с лифтом и очутились на лестничной клетке. Лестница была сугубо утилитарная, без всяких там финтифлюшек, и освещалась голыми электрическими лампочками. Брякающую сумку с инструментами мы оставили сразу за дверью. Спустившись на четыре этажа, мы дошли до запертой двери, встали возле нее и стали ждать.

Дверь была невыразительная, из какой-то ДСП, обитой с нашей стороны листом серебристого металла. Судя по замочной скважине, замок был врезной, из тех, с какими Чико обычно управлялся минуты за три.

Как обычно в таких случаях, мы запаслись перчатками. Я вспомнил одно из наших первых совместных дел – Чико тогда сказал: «Что хорошо в твоей руке – отпечатков пальцев она не оставляет». Однако перчатку я на нее все равно натянул: так я меньше бросался бы в глаза в случае, если нас внезапно обнаружат там, где нас быть не должно.

Тайком вламываться в дома я так толком и не привык – по крайней мере, не настолько, чтобы сердце не колотилось и дыхание не учащалось. Чико был поопытней моего в таких делах, однако же его выдавали смеющиеся морщинки вокруг глаз: они разглаживались и исчезали, оттого что кожа на скулах натягивалась от напряжения. Мы стояли и ждали, со всеми признаками стресса, понимая, что дело рискованное.

Мы услышали, как лифт поднялся на этаж и остановился. Мы затаили дыхание: не пойдет ли он снова вниз? Не пошел. Вместо этого мы вдруг услышали, как кто-то отпирает дверь, за которой мы стояли. Я перехватил встревоженный взгляд Чико – он отпрыгнул от дверной ручки и очутился рядом со мной с той стороны, куда отворялась дверь. Мы застыли, вжавшись спиной в стену.

Дверь распахнулась, почти коснувшись моей груди. За дверью кашлял и сопел сторож, – видимо, он заглянул на лестницу убедиться, что все в порядке.

Дверь снова закрылась, в замке щелкнул ключ. Я медленно и беззвучно выдохнул – все это время я не дышал, – Чико в ответ скривился в ухмылке, порожденной не до конца схлынувшим напряжением.

Сквозь бетон под ногами до нас донесся слабый толчок: это захлопнулась дверь этажом ниже. Чико вскинул брови – я кивнул, и он взялся за дело со своей связкой отмычек. Послышался слабый скрежет – это Чико искал подход к механизму, – потом он слегка поднажал и наконец удовлетворенно ухмыльнулся: металлический язычок втянулся в дверь.

Мы вошли на этаж, забрав ключи, но оставив дверь незапертой, и очутились в знакомой штаб-квартире британского конного спорта. Километры ковровых дорожек, удобные кресла, полированная мебель и аромат скуренных сигар.

У службы безопасности был свой, отдельный закуток с кабинетами попроще. Мы дошли до него и без труда проникли в кабинет Эдди Кейта.

Внутренние двери, похоже, вообще не запирались – да там и воровать-то было особо нечего, не считая электрических пишущих машинок и прочей подобной ерунды. Все шкафы с папками в кабинете Эдди Кейта открывались без труда, как и ящики стола.

В лучах бьющего в окна вечернего солнца мы сидели и читали отчеты о тех, других синдикатах, про которые рассказал мне Джекси. Одиннадцать лошадей, чьи клички я записал, чтобы не забыть, после того как Джекси вышел из машины. Одиннадцать синдикатов, по всей видимости проверенных и утвержденных Эдди. В каждом из них неизменно состоял один из двух зарегистрированных владельцев, дружков Рэммилиза, и, как и в предыдущих четырех, которые возглавлял Филип Фрайерли, там не было никаких доказательств ни за ни против. Без сучка без задоринки, проверяй – не хочу.

Но странное дело: все четыре папки Фрайерли исчезли.

Мы порылись в столе. В столе Эдди держал кое-какие личные вещи: бритву на батарейках, таблетки от несварения желудка и штук шестнадцать сувенирных коробков со спичками, все от разных игорных клубов. Плюс простенькая канцелярка, ручки, карманный калькулятор и настольный ежедневник. Все его деловые встречи, бывшие и будущие, были отмечены как скачки, которые он должен был посетить.

Я взглянул на часы. Семь сорок пять. Чико кивнул и принялся аккуратно расставлять папки по местам. «Обидно, – подумал я. – Полный ноль».

На прощание я быстренько заглянул в шкаф с табличкой «Сотрудники», где стояли тоненькие папки личных дел: все, кто в настоящий момент работал в Жокей-клубе, и все, кто получал их пенсию. Я поискал папку с фамилией «Мэйсон», но и ее на месте не оказалось.

– Ну что, идем? – спросил Чико.

Я печально кивнул. Мы оставили в кабинете Эдди все как нашли и направились обратно к двери на лестницу. На этаже стояла тишина. Штаб-квартира британского конного спорта была открыта для незваных гостей – но гости уходили несолоно хлебавши.

Глава 14

В пятницу после обеда, впав в уныние сразу по нескольким причинам, я относительно неторопливо катил в Ньюмаркет.

День выдался жаркий: судя по прогнозам, надвигалась волна жары, из тех, что частенько приходят в мае и сулят чудесное лето, но почти всегда обманывают. Я ехал в одной рубашке, с открытым окном. Эх, махнуть бы на Гавайи, растянуться на пляже и лежать так тысячу лет!

Когда я приехал, Мартин Ингленд стоял во дворе конюшни, тоже в одной рубашке, и утирал лоб платком.

– Сид! – воскликнул он, явно обрадованный. – Вот здорово! А я как раз вечерний обход начинаю. Вовремя ты угадал!

И мы принялись обходить денники. Это был обычный ритуал: тренер навещает каждую лошадь, проверяет, как она себя чувствует, гость восхищается, хвалит, а о замеченных недостатках помалкивает. Лошади у Мартина были от средненьких до хороших – как и он сам, как и большинство тренеров, тех самых, что составляют основу мира скачек и благосостояния жокеев.

– Давненько ты на моих не ездил, – сказал он, будто подслушав мою мысль.

– Лет десять или даже больше.

– А сколько ты сейчас весишь?

– Стоунов десять[14], если без всего.

Я даже похудел по сравнению с тем, каким я был под конец своей жокейской карьеры.

– А ты в хорошей форме, я смотрю.

– Да как обычно, наверно, – ответил я.

Он кивнул, и мы перешли с той стороны двора, где стояли кобылки, к жеребчикам. Как мне показалось, у него было много неплохих двухлеток, и, когда я об этом сказал, Мартин остался доволен.

– А это Флотилья, – сказал Мартин, подойдя к следующему деннику. – Ему три. В ту среду он участвует в скачках Данте в Йорке и, если все будет хорошо, поедет на Большое дерби.

– Выглядит недурно, – сказал я.

Мартин угостил свою надежду на славу морковкой. Его добродушное пятидесятилетнее лицо светилось гордостью – гордостью не за себя, а за лоснящиеся бока, спокойный взгляд и готовые к бою мышцы великолепного четвероногого создания. Я провел ладонью по блестящей шее, похлопал темно-гнедое плечо, ощупал стройные, твердые, как камень, передние ноги.

– Он в отличной форме, – сказал я. – Пожалуй, вам будет чем гордиться.

Он кивнул. К его гордости примешивался совершенно естественный оттенок тревоги. Мы пошли дальше вдоль ряда, поглаживая, ощупывая, обсуждая, совершенно довольные жизнью. «Быть может, именно этого мне и не хватало, – подумал я. – Сорок лошадей, тяжелый труд, повседневная рутина…» Планирование, администрирование, бумажная работа. Разумная радость побед, умеренная горечь поражений. Деловитая, суматошная жизнь на вольном воздухе, все равно что бизнесмен, но верхом на лошади.

Я подумал о том, чем мы с Чико занимались все эти месяцы. Ловили негодяев, крупных и мелких. Подтирали грязь конного спорта. Время от времени получали по морде. Плясали на минном поле, дразнили людей с дробовиками…

Стыдно ли будет бросить это все и уйти в тренеры? Да нет, не стыдно. Куда более нормальная жизнь для бывшего жокея. Взвешенное, разумное решение, сулящее спокойную старость. И лишь один я… да еще Тревор Динсгейт… будем знать, отчего я так поступил. Я буду жить долго-долго и помнить об этом.

Нет, я так не хотел.

В половине восьмого утра я спустился во двор, в бриджах, сапогах и шерстяном свитере. Несмотря на ранний час, воздух был теплый, и от привычного шума, суматохи и запахов конюшни настроение у меня поднялось со дна и подпрыгнуло почти до колена.

Мартин, стоявший со списком в руках, крикнул мне «Доброе утро!», и я подошел к нему узнать, кого он мне дает. Это оказался пятилетний жеребец, для которого мой вес был подходящим, – Мартин сказал, самое оно для меня.

Конюх Флотильи как раз выводил его из денника. Я проводил коня восхищенным взглядом и обернулся к Мартину.

– Ну давай тогда! – сказал он. В его голосе слышался смех, глаза улыбались.

– Чего? – не понял я.

– Садись на Флотилью.

Я развернулся к коню, совершенно ошеломленный. Его лучший конь, надежда дерби, и я – однорукий и сто лет не садившийся в седло.

– Что, не хочешь, что ли? – спросил Мартин. – Десять лет назад он был бы твоим по праву. А мой жокей в Ирландию уехал, на скачки в Курраг. Так что на него сядешь либо ты, либо кто-то из моих конюхов, и, по правде говоря, уж лучше ты.

Спорить я не стал. От подарков судьбы не отказываются. Я подумал, что Мартин чуточку сумасшедший, но если он этого хочет, то я тем более. Он помог мне сесть в седло, я подогнал стремена себе по росту и почувствовал себя изгнанником, вернувшимся домой.

– Шлем нужен? – спросил Мартин, рассеянно озираясь по сторонам, так, словно ждал, что шлем возьмет и материализуется из воздуха.

– Сейчас-то? Зачем?

Он кивнул:

– Ну да, ты ж всегда без шлема.

Сам он, несмотря на жару, был в своей обычной клетчатой кепке. Я лично всегда предпочитал ездить без головного убора, кроме как на скачках: люблю свободу и ветер в волосах.

– А как насчет хлыста? – спросил он.

Мартин знал, что хлыст я брал всегда: для жокея хлыст – это инструмент, помогающий держать лошадь в равновесии и указывать направление. Нет, бить не надо – просто слегка похлопать по плечу. Хлыст перекладывают из руки в руку по мере необходимости. Я посмотрел на свои руки. Если я возьму хлыст и буду с ним возиться, я его еще, чего доброго, уроню… Нецелесообразно.

Я покачал головой:

– Да нет, обойдусь.

– Ну ладно, – сказал Мартин. – Тогда поехали!

И группа выехала за ворота и двинулась через весь Ньюмаркет дорожками для верховой езды, проложенными вдоль улиц, в сторону просторной пустоши Лаймкилнс, к северу от Ньюмаркета, где работают лошадей на галопе. Я ехал в середине группы. Мартин, который сам сел на спокойного пятилетку, подъехал ко мне:

– Сперва кентером[15] фарлонга[16] три для разогрева, а потом резвый галоп на милю, в паре с Гулливером. Это последняя тренировка Флотильи перед Данте, так что ты уж постарайся, ладно?

– Хорошо, – кивнул я.

– Только погоди, пока я доберусь вон туда, – он указал куда, – чтобы мне все видно было!

– Ага.

Он бодро ускакал вперед, на то место в полумиле или больше, откуда должен был открываться хороший вид на всю дистанцию галопа. Я пропустил левый повод между своими пластмассовыми пальцами, отчаянно жалея, что не чувствую рта лошади. А ведь малейшая неловкость – и так легко сместить железо, сбить лошади все равновесие! Повод в правой руке был живым, передавал сообщения, я отдавал команды Флотилье, и Флотилья мне отвечал, куда мы движемся, как, с какой скоростью. Тайный язык всадника и лошади, общий и понятный.

«Только бы ничего не испортить! – думал я. – Просто сделать то же самое, что я раньше делал тысячу раз. Только бы старые навыки не подвели. Ну и что, что одна рука! Ведь если я допущу серьезный промах, это испортит ему и Данте, и дерби, и все прочие скачки, какие ни есть…»

Парнишка на Гулливере кружил рядом, выжидая нужное время. На мои оброненные мимоходом замечания он отвечал односложно или вовсе хмыкал в ответ. Должно быть, если бы не я, на Флотилью сел бы он. Я спросил об этом, он буркнул «да». «Ну ничего, парень! – подумал я. – У тебя еще все впереди».

Остановившийся впереди Мартин махнул рукой. Мальчишка на Гулливере тотчас же выслал лошадь вперед, не давая себе труда стартовать одновременно. «Ах ты, засранец! – подумал я. – Ничего, ты как хочешь, но я лично отработаю Флотилью на нужной скорости, в соответствии с дистанцией, и иди к черту со своими обидками».

Как же это было великолепно! Внезапно оказалось, что все идет как надо, так естественно, как будто и не было ни этого перерыва, ни искалеченной руки. Я пропустил левый повод сквозь увечную и здоровую руку и нормально чувствовал оба конца трензеля. Быть может, это был не лучший галоп, какой когда-либо видели на Пустоши, но, по крайней мере, свое дело я сделал.

Флотилья рванулся вперед размеренным быстрым галопом и без труда поравнялся с Гулливером. Потом я большую часть дистанции держался вровень со второй лошадью, но, поскольку Флотилья был намного резвее, проехав шесть фарлонгов, я прибавил и закончил милю на хорошей скорости, сумев при этом не перенапрячь лошадь. «Он в хорошей форме, – подумал я, снова переводя лошадь в кентер. – Он хорошо выступит на Данте. От него ощущения правильные».

Я так и сказал Мартину, подъехав к нему, когда он шагом возвращался назад. Он явно был доволен и расхохотался:

– А ты ездить не разучился, я смотрю! Выглядел ты совсем как раньше.

Я вздохнул про себя. Да, я ненадолго вернулся обратно в прежнюю жизнь, которой я лишился, и все же я был не таким, как раньше. Ну да, я сумел отработать один резвый галоп, не облажавшись, но это тебе не Золотой кубок в Челтенхеме.

– Спасибо за потрясающее утро! – сказал я.

Мы вернулись через город к нему на конюшню, позавтракали, а потом мы с ним сели в его «лендровер» и поехали смотреть, как вторая группа его лошадей работает на ипподроме. Вернувшись с ипподрома, мы немного посидели у него в кабинете, выпили кофе, поболтали, а потом я не без сожаления сказал, что мне пора.

Зазвонил телефон. Мартин ответил на звонок – и передал трубку мне:

– Это тебя, Сид.

Я подумал, что это, наверно, Чико, но нет. Как ни странно, это был Генри Трейс, и звонил он со своей конефермы, расположенной на окраине Ньюмаркета.

– Моя помощница говорит, она только что видела вас на тренировке на Пустоши, – сказал он. – Я ей не очень-то поверил, но она была уверена. Вы без шлема, вас ни с кем не спутаешь. Она сказала, что вы были с лошадьми Мартина Ингленда, вот я и позвонил наудачу.

– Чем могу служить? – спросил я.

– На самом деле, не вы мне, а я вам, – сказал он. – По крайней мере, я так думаю. Мне на этой неделе пришло письмо из Жокей-клуба, все такое официальное, с просьбой немедленно дать им знать, если Глинер или Зингалу падут, и ни в коем случае не избавляться от туши. Получив это письмо, я позвонил Лукасу Уэйнрайту, который его подписал, и спросил, что это за чертовщина, и он сказал, что на самом деле это вы просили сообщить, если кто-то из этих жеребцов падет. Но он сказал, что это строго конфиденциальная информация.

Во рту у меня пересохло.

– Эй, вы меня слышите?

– Да, – ответил я.

– Ну, тогда, наверно, стоит вам сообщить, что Глинер и в самом деле только что пал.

– Когда? – спросил я, чувствуя себя по-дурацки. – Э-э-э… то есть как?

Пульс у меня участился как минимум вдвое. «Вот тебе и неадекватная реакция», – подумал я и ощутил укол страха, острый, как зубная боль.

– Кобыла, которую собирались им покрыть, пришла в охоту, – сказал Трейс, – и мы сегодня утром подпустили его к ней. Примерно час назад. Он обильно потел, в такую-то жару. В случном манеже жарко, он на солнце. Но как бы то ни было, он ее покрыл, слез с нее, все было в порядке, а потом он просто пошатнулся, упал и умер почти мгновенно.

Я наконец обрел дар речи:

– Где он сейчас?

– Все там же, в случном манеже. Мы им сегодня утром больше пользоваться не собирались, поэтому я лошадь там и оставил. Я пытался позвонить в Жокей-клуб, но сегодня суббота, Лукаса Уэйнрайта на месте нет, а потом, раз девушка все равно сказала, что вы сами здесь, в Ньюмаркете…

– Да-да, – сказал я и судорожно вздохнул. – Надо делать вскрытие. Вы ведь не против, да?

– Ну а как же! Обязательно. Страховка же и так далее.

– Я попытаюсь найти Кена Армидейла, – сказал я. – Из Института конских болезней. Я с ним знаком… Он вас устроит?

– Ну куда уж лучше!

– Я вам перезвоню.

– Ладно, – сказал он и повесил трубку.

Я стоял с телефонной трубкой в руке и смотрел куда-то вдаль, во тьму. «Слишком быстро… – думал я. – Очень уж быстро…»

– Что случилось? – спросил Мартин.

– Конь один пал, по поводу которого я вел расследование… – (Господь всемогущий…) – Можно от вас позвонить?

– Пожалуйста, пожалуйста!

Кен Армидейл сказал, что возится на грядках и что, безусловно, предпочел бы этому вскрытие павшего коня. Я сказал, что приеду за ним, он ответил, что будет ждать. Я мимоходом заметил, что рука у меня дрожит.

Я снова перезвонил Генри Трейсу, подтвердил договоренность. Поблагодарил Мартина за гостеприимство. Взял свой чемодан, сел в машину и подъехал к Кену Армидейлу в его большой современный коттедж на южной окраине Ньюмаркета.

– Что нужно смотреть? – спросил он.

– Сердце, я думаю.

Он кивнул. Кен был крепкий черноволосый ветеринар-клиницист лет тридцати пяти. Я уже не раз работал с ним в аналогичных обстоятельствах, так что я себя с ним чувствовал непринужденно и доверял ему, и, насколько я мог судить, он относился ко мне так же. Профессиональная дружба, достаточно тесная, чтобы посидеть вместе в пабе, но не настолько близкая, чтобы обмениваться открытками на Рождество. Те отношения, которые нет нужды поддерживать специально, – вы можете не общаться годами, но обратиться, когда возникает нужда.

– Что-нибудь конкретное? – спросил он.

– Да… но я не знаю, что именно.

– Звучит загадочно.

– Давайте поглядим, что вы найдете.

«Глинер…» – думал я. Если есть лошади, с которыми мне точно ничего делать не стоило бы, так это Глинер, Зингалу и Три-Нитро. И зачем только я попросил Лукаса Уэйнрайта написать эти письма – одно Генри Трейсу, второе Джорджу Каспару? Если эти лошади падут, дайте мне знать… Но не так же скоро, так возмутительно скоро!

Я въехал во двор конефермы Генри Трейса и резко затормозил. Он вышел из дому, чтобы нас встретить, и мы пошли к случному манежу. Как и у большинства таких построек, у него были трехметровые стены с одним входом – широкими двустворчатыми дверьми. Под крышей шел ряд окон. Очень похоже на крытый манеж Питера Рэммилиза, только не такой просторный.

На улице было жарко, но внутри оказалось намного жарче. Мертвый жеребец лежал там, где упал, на полу, устланном светлой щепой, – печальная гнедая груда с глазами, подернувшимися молочной пленкой.

– Я позвонил утилизаторам, – сказал Кен. – Они скоро подъедут.

Генри Трейс кивнул. Проводить вскрытие прямо здесь было невозможно: запах крови остался бы в помещении на много дней и пугал бы других лошадей, которых сюда приводят. Ждать пришлось не так долго: подъехал грузовик с лебедкой, коня погрузили, и мы все поехали вслед за грузовиком на ньюмаркетскую бойню, где лошади, погибшие от болезней и травм, разделывались на собачьи консервы. Небольшое, гигиеничное заведение, очень чистое.

Кен Армидейл раскрыл сумку, которую захватил с собой, и протянул мне моющийся нейлоновый комбинезон, такой же, какой был на нем самом, чтобы надеть поверх брюк и рубашки. Лошадь лежала в квадратном помещении с белеными стенами и бетонным полом. В полу были устроены канавки и сток. Кен отвернул кран – из шланга, лежащего рядом с лошадью, хлынула вода, и он натянул длинные резиновые перчатки.

– Ну что, готовы? – спросил он.

Я кивнул, и он сделал первый длинный разрез. В течение следующих десяти минут невыносимее всего, как и в предыдущие разы, была вонь. Но Кен, казалось, не замечал ее, продолжая методично рыться во внутренностях лошади. Вскрыв грудную клетку, он извлек из нее легкие вместе с сердцем и перенес всю эту груду на стол, стоящий у единственного окна.

– Странно… – сказал он через некоторое время.

– В чем дело?

– Взгляните сами.

Я подошел к ветеринару и посмотрел на то, на что он указывал, но, не обладая его знаниями, увидел только окровавленный шматок мяса с какими-то сероватыми прожилками.

– Это сердце? – спросил я.

– Оно самое. Вы поглядите на эти клапаны! – Кен обернулся ко мне, нахмурился. – Он умер от болезни, которой у лошадей не бывает. – И добавил, поразмыслив: – Какая жалость, что мы не могли взять прижизненный анализ крови!

– У Генри Трейса стоит еще один жеребец с той же болезнью, – сказал я. – Можете взять анализ у него.

Кен, склонившийся над сердцем, распрямился и посмотрел на меня в упор.

– Сид, – сказал он, – объясните-ка мне, что к чему. И пожалуй, лучше не здесь, а на свежем воздухе.

Мы вышли на улицу. Там в самом деле было намного лучше. Кен стоял и слушал. Все перчатки и весь перед комбинезона у него были в крови. А я боролся со страхами у меня в голове и рассказывал, стараясь не проявлять эмоций.

– Всего их таких четверо… было четверо, – сказал я. – Тех, о ком я знаю. Все это были лошади высшего класса, фавориты «Гиней» и дерби. Такого вот уровня лошади. Лучшие из лучших. Все они из одной конюшни. Все прибывали на «Гинеи» в наилучшей форме, стартовали фаворитами и безнадежно проигрывали. Все примерно в этот момент страдали от слабой вирусной инфекции, но заболевание проходило само собой. У всех со временем обнаружились шумы в сердце.

Кен сурово нахмурился:

– Дальше?

– Во-первых, Бетесда, которая участвовала в «Тысяче гиней» два года тому назад. Ее отправили на племя, она пала от сердечного приступа этой весной, когда жеребилась.

Кен шумно выдохнул.

– Теперь вот этот, Глинер. – я указал туда, где лежала лошадь. – Он был фаворитом «Гиней» в прошлом году. А потом у него развились серьезные проблемы с сердцем, и артрит вдобавок. Еще один жеребец Генри Трейса, Зингалу, вышел на скачку полностью подготовленным, а после скачки буквально на ногах не стоял от усталости.

Кен кивнул:

– Ну а четвертый?

Я посмотрел на небо. Небо было голубое и чистое. «Это самоубийство!» – подумал я. Снова перевел взгляд на Кена и сказал:

– Три-Нитро.

– Сид! – Кен был в шоке. – Это же было всего десять дней назад!

– И что с того? – спросил я. – Так что же с ними?

– Мне нужно сделать кое-какие анализы для полной уверенности, – сказал он. – Но то, что вы описываете, – вполне типичные симптомы, и такие сердечные клапаны ни с чем не спутаешь. Эта лошадь умерла от свиной краснухи. Такой болезнью болеют только свиньи.

– Так, – сказал Кен, – это сердце надо сохранить как вещественное доказательство.

– Хорошо, – ответил я. «О господи…»

– Возьмите, пожалуйста, один из этих пакетов, ладно? – попросил он. – И подержите его раскрытым. – Он положил сердце внутрь. – Надо будет потом подъехать к нам в институт. Я тут подумал… У меня там точно были какие-то статьи по поводу краснухи у лошадей. Можем их поднять, если хотите.

– Хорошо, – ответил я.

Он стянул с себя окровавленный комбинезон.

– Жара плюс физическая нагрузка, – сказал Кен. – Вот что его добило. Смертельное сочетание, когда сердце в таком состоянии. Если бы не это, он бы мог прожить еще много лет.

«Издевка судьбы!» – с горечью подумал я.

Ветеринар все упаковал, и мы поехали обратно к Генри Трейсу. «Анализ крови у Зингалу? Без проблем», – сказал он.

Кен взял так много крови, что в ней можно было утопить крейсер, – или мне так показалось. Но с другой стороны, что такое литр крови для лошади? У нее этой крови несколько ведер! Мы с благодарностью приняли предложенный Трейсом виски, чтобы взбодриться, а потом отправились со своими трофеями в Институт конских болезней, расположенный на Бери-роуд.

Кабинет Кена был небольшим закутком, примыкающим к огромной лаборатории. Кен отнес мешок с сердцем Глинера в раковину и сказал, что сейчас смоет остатки крови.

– Вот, теперь поглядите, – сказал он.

На этот раз я сразу увидел, что он имеет в виду. По краям сердечных клапанов сидели сплошной бахромой маленькие шишковатые наросты, кремово-белые, смахивающие на крохотные кочаны цветной капусты.

– Вот эти образования, – сказал Кен, – не дают клапанам как следует закрываться. Сердце становится не более работоспособным, чем подтекающий насос.

– Ну еще бы!

– Я положу его в морозильник, а потом мы поищем в ветеринарных журналах ту статью.

Я сидел на жестком стуле в спартански обставленном кабинете, пока Кен листал журналы в поисках нужной статьи. Я смотрел на свои пальцы. Сжимал и разжимал их. «Что же творится, – думал я. – Я же всего три дня назад видел Тревора Динсгейта в Честере!» «Если вы нарушите свое слово, я сделаю, что обещал!»

– Вот! – воскликнул Кен, разглаживая раскрытый журнал. – Зачитать вам нужные отрывки?

Я кивнул.

– «В 1938 году зафиксирован случай свиной краснухи у лошади, с бородавчатым эндокардитом – хронической формой заболевания у свиней». – Он поднял голову. – Это как раз те наросты, похожие на цветную капусту, вы поняли, да?

– Да.

Он снова принялся читать:

– «В 1944 году в лаборатории, специализирующейся на производстве иммунных сывороток, спонтанно возникла мутация Erysipelothryx rhusiopathiae, вызвавшая острый эндокардит у лошадей-продуцентов».

– Переведите! – попросил я.

Он улыбнулся:

– Раньше лошадей использовали для производства вакцин. Вводишь лошади свиной возбудитель, ждешь, пока организм начнет вырабатывать антитела, берешь кровь и выделяешь сыворотку. Потом вводишь эту сыворотку здоровым свиньям, и это предохраняет их от заразы. То же самое делается со всеми человеческими вакцинами – от оспы и так далее. Стандартный процесс.

– Ага, – сказал я. – Давайте дальше.

– А на этот раз лошади, вместо того чтобы, как обычно, выработать антитела, заболели сами.

– Как же такое могло случиться?

– Тут не говорится. Об этом надо узнавать в фармацевтической компании, которая с этим связана, – я так понимаю, это была лаборатория Тирсона в Кембридже. Я думаю, если вы к ним обратитесь, они вам скажут. У меня есть там знакомые, если вас нужно представить.

– Это же было так давно… – сказал я.

– Батенька, микробы не умирают. Они могут жить очень долго, как бомбы замедленного действия, пока не найдется идиот, которому вздумается пустить их в ход. В некоторых лабораториях вирулентные штаммы хранятся десятилетиями. Вы удивитесь.

Он снова заглянул в журнал:

– Следующие абзацы вам лучше прочитать самому. Там вроде бы все понятно.

Он подвинул журнал ко мне, и я принялся читать там, куда он указывал.

1. В течение 24–48 часов после внутримышечного введения чистой культуры начинает развиваться воспаление одного или нескольких сердечных клапанов. На тот момент никаких симптомов, помимо небольшого повышения температуры и иногда учащения сердцебиения, не наблюдается, за исключением тех случаев, когда лошадь подвергается серьезным физическим нагрузкам, – в этом случае может наблюдаться предсердная фибрилляция или нарушение кровоснабжения легких; и то и другое вызывает серьезное недомогание, которое проходит только через 2–3 часа отдыха.

2. Со второго по шестой день заболевания пирексия (повышение температуры) усиливается, увеличивается уровень лейкоцитов в крови, лошадь становится вялой и отказывается от еды. При небрежной диагностике это легко может быть принято за «вирусное заболевание». Однако исследование при помощи стетоскопа выявляет прогрессирующие шумы в сердце. Примерно через десять дней температура нормализуется и лошадь выглядит выздоровевшей, если ее не подвергают более серьезным нагрузкам, чем работа шагом и рысью. Шумы в сердце сохраняются, возникает необходимость отстранения лошади от резвой работы, поскольку это вызывает проблемы с дыханием.

3. В течение следующих нескольких месяцев на сердечных клапанах возникают образования, может также развиться артрит в отдельных суставах, особенно суставах конечностей. Это состояние постоянное, прогрессирующее, смерть может наступить внезапно в результате физических нагрузок либо очень жаркой погоды, иногда спустя несколько лет после первоначального заражения.

Я поднял голову.

– Это ведь оно самое и есть, все как тут написано? – сказал я.

– Тютелька в тютельку.

– Внутримышечное введение чистой культуры случайно произойти никак не могло, – медленно произнес я.

– Никоим образом, – подтвердил он.

– В этом году, – сказал я, – конюшня Джорджа Каспара была буквально битком набита всякими сигнализациями, охранниками и собаками. Никто бы и на пушечный выстрел не подошел к Три-Нитро с целым шприцем болезнетворных бактерий.

Кен улыбнулся:

– Целый шприц тут и не нужен. Идемте в лабораторию, я вам покажу.

Мы прошли в лабораторию, к одному из стоявших вдоль стены шкафов с раздвижными дверцами. Кен открыл шкаф и достал коробочку. Внутри лежало множество полиэтиленовых пакетиков.

Кен надорвал один из пакетиков и вытряхнул на ладонь то, что в нем находилось, – игла, присоединенная к пластиковой капсуле размером с горошину. Все вместе напоминало крошечный дротик с шариком на конце, длиной примерно с мизинец.

Кен взял капсулу и сдавил ее:

– Объем тут небольшой, где-то пол чайной ложки. Чтобы развилось заболевание, чистой культуры требуется не так уж много.

– И это можно спрятать в руке, так что никто и не заметит, – сказал я.

Он кивнул:

– Просто хлопнуть лошадь по боку. Раз-два и готово. Я их сам иногда использую, чтобы делать инъекции лошадям, которые шарахаются от шприца.

Он показал, как это делается: зажимаешь капсулу между большим и указательным пальцем, так чтобы игла смотрела вниз.

– Втыкаешь иглу и нажимаешь.

– Можете мне одолжить такую штуку?

– Пожалуйста, – сказал Кен и протянул мне пакетик. – К вашим услугам.

Я спрятал пакетик в карман. Боже милосердный!

Кен медленно произнес:

– А знаете, мы ведь, пожалуй, могли бы помочь Три-Нитро.

– Что вы имеете в виду?

Он задумчиво посмотрел на большую бутылку с кровью Зингалу, стоявшую на подставке у раковины.

– Можно подобрать антибиотик, который вылечит заболевание.

– А разве еще не поздно? – спросил я.

– Для Зингалу уже поздно. Но не думаю, что эти образования разрастаются мгновенно. Если Три-Нитро был заражен… ну…

– Скажем, две недели назад, после последнего резвого галопа.

Он посмотрел на меня с улыбкой:

– Скажем, две недели назад. С сердцем у него уже проблемы, но образования нарасти еще не успели. И если ввести нужный антибиотик в ближайшее время, возможно, он полностью оправится.

– Вы хотите сказать… станет таким, как прежде?

– Не вижу, почему нет.

– Так чего же вы ждете?! – спросил я.

Глава 15

Большую часть воскресенья я провел на море. Я уехал из Ньюмаркета на северо-восток, на пустынное побережье Норфолка. Просто чтобы куда-то деться, чем-то заняться и убить время.

Погода была солнечная, но с Северного моря дул ветер, и пляжи были пустынны. Небольшие компании отдыхающих жались за хлипкими брезентовыми загородками, неугомонные ребятишки строили песочные замки.

Я сидел на солнце в углублении песчаной дюны, защищенном зарослями жесткой травы, и смотрел на набегающие и отступающие волны. Я бродил вдоль берега, пиная ногами ракушки. Я стоял, глядя на море, держась за локоть левой руки, отчетливо ощущая вес протеза: он был не такой уж тяжелый, но присутствовал постоянно.

Одиночество почти всегда успокаивало и освобождало меня – но не в этот раз. Мои демоны устремились следом за мной. Цена гордости… и плата за безопасность. «Если бы ты не требовал от себя так много, – сказал как-то раз Чарлз, – тебе жилось бы куда легче». Но на самом деле это не имело смысла. Ты такой, какой ты есть. Или, по крайней мере, ты такой, какой ты есть, пока кто-то не пришел и не сломал тебя.

В Ньюмаркете говорят, что если на Пустоши чихнешь, на ипподроме услышат. Новости о том, что я присутствовал при вскрытии Глинера, должны были дойти до Джорджа Каспара в тот же день. И Тревор Динсгейт об этом наверняка узнает – не может не узнать.

«Я все еще могу исчезнуть, – думал я. – Еще не поздно». Отправиться путешествовать. Бродить у других морей, под иными небесами. Можно исчезнуть и залечь на дно. Убраться подальше от ужаса, который он мне внушал. Еще не поздно… сбежать.

Я уехал с побережья и, будто во сне, покатил в Кембридж. Переночевал в шикарном отеле «Герб университета», а утром отправился в фармацевтическую лабораторию Тирсона. Я спросил – и увидел – мистера Ливингстона, дедушку лет шестидесяти, седенького и сухощавого. Разговаривая, он постоянно жевал губами. Кен Армидейл сказал, что он только выглядит как засушенный старый кузнечик – ум у него цепкий, как обезьяна.

– Мистер Холли, да? – сказал Ливингстон, пожимая мне руку в вестибюле у входа. – Мистер Армидейл мне звонил и объяснил, что вам требуется. Думаю, я смогу вам помочь, да-да, смогу. Идемте, идемте сюда, пожалуйста.

Он засеменил впереди, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что я не отстал. Похоже, предосторожность была не лишней и тут все время кто-нибудь терялся: здание представляло собой лабиринт стеклянных коридоров, в которых лаборатории хаотично чередовались с садиками.

– Ну, оно просто постепенно расширялось, – ответил Ливингстон, когда я отметил это. – Но мы уже пришли.

Он провел меня в большую лабораторию со стеклянными стенами: с одной стороны виднелся коридор, с другой – садик, а с третьей – еще одна лаборатория.

– Это у нас экспериментальный отдел, – объяснил Ливингстон, указывая на оба помещения разом. – Большинство лабораторий просто производят вакцины для коммерческого использования, а тут мы пытаемся изобрести что-нибудь новенькое.

– Или воскресить что-нибудь старенькое? – спросил я.

Ливингстон пристально взглянул на меня:

– Нет, конечно! Я надеюсь, вы явились затем, чтобы получить информацию, а не затем, чтобы обвинять нас в безалаберности.

– Простите, пожалуйста! – поспешно извинился я. – Вы совершенно правы.

– То-то же. Ну, я вас слушаю.

– Э-э-э… Хм… Каким образом лошади-продуценты, которых вы использовали в сороковые годы, заразились свиной краснухой?

– Ага! – сказал он. – Сразу берем быка за рога. Коротко и по делу. Мы ведь публиковали статью на эту тему, верно? Конечно, это было еще до того, как я сюда пришел. Но я про это слышал. Да… Что ж, такое возможно. Возможно. Это действительно случилось. Хотя не должно было случиться. Чистая безалаберность, да. Не выношу безалаберности. Просто не выношу.

«Оно и к лучшему», – подумал я. При его роде занятий безалаберность может оказаться фатальной.

– Что вы знаете о производстве сыворотки от краснухи? – спросил он.

– Все, что я знаю, уместится на ногте.

– Ага, – сказал он. – Значит, буду объяснять как ребенку. Это вас устроит?

– Вполне, – ответил я.

Он снова бросил на меня пристальный взгляд – на этот раз в его глазах мелькнула усмешка.

– Вы берете живые возбудители краснухи и вводите их лошади. Вы все правильно понимаете? Я говорю о прошлом, когда еще использовали лошадей. Лошадей мы не используем с начала пятидесятых: ни мы, ни «Берроуз веллком», ни «Байер» в Германии. Речь о прошлом, понимаете?

– Понимаю, – сказал я.

– Организм лошади начинает вырабатывать антитела для борьбы с возбудителем, но заболевание у лошади не развивается, потому что это болезнь свиней, а не лошадей.

– Это и ребенок бы понял, – заверил я.

– Хорошо. Так вот, иногда стандартный штамм краснухи слабеет, и, чтобы сделать его снова заразным, мы пропускаем его через голубей.

– Голубей? – переспросил я очень вежливо.

Он вскинул брови:

– Это стандартная практика. Ослабленный штамм пропускают через голубей, чтобы вернуть ему вирулентность.

– Ах да, разумеется, – кивнул я.

Он услышал иронию в моем тоне и возмутился.

– Мистер Холли, – сказал он сурово, – вы хотите во всем этом разобраться или нет?

– Хочу, конечно, – покладисто ответил я.

– Ну так вот. Вирулентный штамм был выделен из голубей и пересеян в чашки с кровяным агаром. – Он прервался, видя, что его слова – просто шум для меня. – Ладно, давайте скажем так. Живые вирулентные возбудители были добыты из голубей и перенесены на специальные блюдечки с кровью, где они начали размножаться, пока их не стало достаточно много, чтобы их можно было впрыснуть лошадям-продуцентам.

– Да, спасибо, – сказал я. – Теперь понял.

– Хорошо. – он кивнул. – Так вот, кровь в этих блюдечках была коровья. Бычья кровь.

– Понятно, – сказал я.

– Но по чьей-то дурацкой безалаберности однажды чашки с кровяным агаром были изготовлены из конской крови. В результате произошла мутация, возник новый штамм заболевания. – Он запнулся. – Мутации – это такие изменения, которые происходят спонтанно, без видимых причин, просто сами собой. Это естественное явление.

– Понятно, – повторил я.

– Никто не подозревал о том, что случилось, – продолжал он, – пока новый штамм не ввели лошадям-продуцентам и все эти лошади заболели краснухой. Новый штамм оказался на удивление устойчивым. Инкубационный период всегда продолжался от двадцати четырех до сорока восьми часов после введения, и в результате всегда развивался эндокардит… то есть воспаление сердечных клапанов.

В соседнее помещение вошел моложавый мужчина в расстегнутом белом халате. Я стал рассеянно наблюдать, как он возится в лаборатории.

– И куда потом девался этот новый штамм? – спросил я.

Ливингстон долго жевал губами, но наконец ответил:

– Осмелюсь предположить, что он хранится где-то у нас как некий курьез. Но разумеется, на данный момент он ослаблен, и, чтобы вернуть ему вирулентность, его пришлось бы…

– Пропустить через голубей, да, – кивнул я.

Он не видел в этом ничего смешного.

– Именно так, – сказал он.

– А все вот это пропускание через голубей и пересевание в кровяном агаре – это ведь требует особых навыков, не так ли?

Он поморгал:

– Нет, ну разумеется, я бы мог такое сделать…

А я бы нет. Любые препараты, с которыми я имел дело, попадали мне в руки уже в аккуратненьких ампулах, упакованных в коробочки.

Человек в соседней лаборатории открывал шкафы – он что-то искал.

Я спросил:

– А могут ли быть образцы этого нового штамма где-то еще, кроме вашей лаборатории, – где угодно? Я хочу сказать, отсылала ли ваша лаборатория образцы этого штамма куда-нибудь еще?

Он поджал губы, вскинул брови.

– Понятия не имею, – ответил он. Посмотрел сквозь стекло и указал на мужчину в соседней лаборатории. – Можете спросить у Барри Шеммока. Он может знать. Мутации штаммов – это по его части.

Фамилию «Шеммок» он выговорил как-то невнятно, но звучала она знакомо. «Где-то я слышал это имя, – подумал я. – Я… О господи!»

Меня как кипятком ошпарило. Я на секунду задохнулся. Я слишком хорошо знаю человека, чья настоящая фамилия Шеммок!

Я сглотнул. Меня трясло.

– Расскажите, пожалуйста, побольше об этом мистере Шеммоке, – попросил я.

Ливингстон любил поболтать и не увидел в моей просьбе ничего странного. Он пожал плечами:

– Он пробился наверх с огромным трудом. По говору и до сих пор слышно, что он из низов. С изрядным пунктиком на эту тему. Мир, мол, ему задолжал, и так далее. Этакое, знаете ли, студенческое бунтарство. Но в последнее время угомонился. А работник толковый.

– Вы его не любите? – спросил я.

Ливингстон вскинулся:

– Я этого не говорил!

Еще как говорил: и выражением лица, и тоном. Я спросил только:

– А что за говор?

– Северный какой-то. Я особо не разбираюсь. А что?

Непохоже, чтобы я этого Барри Шеммока хоть когда-нибудь встречал… Я спросил – медленно, с запинкой:

– А вы не знаете, нет ли у него, случайно, брата?

На лице Ливингстона отразилось удивление.

– Есть у него брат. И, можете себе представить, он букмекер!

Он пораскинул мозгами.

– Имя такое, вроде как Терри… Нет, не Терри… Ах вот: Тревор! Они сюда иногда вдвоем заходят. Дружные, водой не разольешь!

Барри Шеммок бросил свои поиски и направился к двери.

– Так что, познакомить вас с ним? – спросил мистер Ливингстон.

Я молча покачал головой. Знакомиться с братом Тревора Динсгейта в здании, битком набитом болезнетворными бактериями, с которыми он обращаться умеет, а я нет? Только этого мне и не хватало.

Шеммок вышел за дверь, в коридор со стеклянными стенами, и повернул в нашу сторону.

«О нет!» – подумал я.

Он решительно прошагал по коридору и отворил дверь той лаборатории, где мы находились. И заглянул в дверь, не заходя внутрь.

– Доброе утро, мистер Ливингстон, – сказал он. – Вы моих слайдов нигде не видели?

Голос был почти тот же самый: самоуверенный, резковатый. Манчестерский выговор чувствовался куда сильнее. Я спрятал за спину левую руку, мысленно умоляя его уйти.

– Нет, – сказал мистер Ливингстон, явно довольный его приходом. – Послушайте, Барри, можно вас на…

Мы с Ливингстоном стояли у лабораторного стола, на котором громоздились пустые стеклянные колбы и ряд штативов. Я развернулся влево, по-прежнему пряча руку, и неуклюже, правой рукой, опрокинул штатив и пару колб.

Ничего особо не разбил, зато шуму наделал. Ливингстон пожевал губами удивленно и раздосадованно и поднял раскатившиеся колбы. Я схватил штатив. Металлический, тяжелый… пойдет.

И развернулся к двери.

Дверь затворялась. В коридоре виднелась удаляющаяся спина Барри Шеммока и развевающиеся полы белого халата.

Я судорожно выдохнул через нос и аккуратно поставил штатив на место в конце ряда.

– Ушел, – сказал мистер Ливингстон. – Ну что ж поделаешь.

Я поехал назад в Ньюмаркет, в Институт конских болезней, к Кену Армидейлу.

По дороге я думал, как быстро говорливый мистер Ливингстон расскажет Барри Шеммоку о приезде человека по фамилии Холли, который имеет большой интерес к свиным заболеваниям у лошадей.

Меня подташнивало, слабо, но непрерывно.

– Его сделали устойчивым ко всем стандартным антибиотикам, – сказал Кен. – Чистая работенка.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, если бы на него действовал любой антибиотик, всегда существовал бы риск, что затемпературившей лошади его вколют сразу же и она так и не заболеет.

Я вздохнул:

– А как можно сделать микроб устойчивым к антибиотикам?

– Скармливать ему крохотные дозы антибиотика, пока не разовьется иммунитет.

– А это сложно технически, да?

– Да, весьма.

– Вы когда-нибудь слышали о Барри Шеммоке?

Он нахмурился:

– Кажется, нет…

Трусливый внутренний голос настойчиво советовал мне немедленно заткнуться, бежать, лететь, спасаться… в Австралию, в пустыню…

– У вас есть кассетный магнитофон? – спросил я.

– Да, я его использую, чтобы делать заметки во время операций.

Он сходил за магнитофоном, принес, поставил его на стол и зарядил чистой кассетой.

– Можете говорить, – сказал он. – Микрофон встроенный.

– Вы тоже останьтесь и послушайте, – попросил я. – Мне нужен… свидетель.

Он смерил меня пристальным взглядом:

– Вы выглядите таким напряженным… Опасная у вас работенка, как я погляжу.

– Бывает, что да.

Я включил магнитофон, для начала назвал свое имя, место, дату записи. А потом снова выключил и остался сидеть, глядя на пальцы, которыми нажимал кнопки.

– В чем дело, Сид? – спросил Кен.

Я посмотрел на него и отвел взгляд:

– Ни в чем.

«Надо, – подумал я. – Я должен это сделать, без этого никак. Иначе я никогда не стану снова цельным».

Если уж приходится выбирать – а мне казалось, что выбирать придется, – то я выберу целостность личности, чего бы это ни стоило. Наверное, я сумею справиться с физическим страхом. Наверное, я сумею справиться с чем угодно, что бы ни случилось с моим телом, – даже с беспомощностью. Чего я точно не вынесу – и теперь я видел это совершенно отчетливо, – так это презрения к себе.

Я нажал кнопки «Пуск» и «Запись» и безвозвратно нарушил слово, которое дал Тревору Динсгейту.

Глава 16

Во время обеда я позвонил Чико и рассказал ему то, что мне стало известно о лошадях Розмари.

– В общем и целом, – сказал я, – у этих четырех лошадей появились проблемы с сердцем из-за того, что их заразили свиной болезнью. Там еще куча сложной информации о том, как именно это сделали, но об этом пусть уж у распорядителей голова болит.

– Свиной болезнью?! – изумленно переспросил Чико.

– Ну да. У крутого букмекера Тревора Динсгейта есть братишка, который работает в лаборатории, где делают вакцины для людей: от оспы, от дифтерии и так далее. И они вдвоем придумали план, как впрыскивать свиную заразу фаворитам скачек.

– Фавориты в результате проигрывали, – сказал Чико, – а букмекер собирал урожай.

– Верно, – подтвердил я.

Я чувствовал себя очень странно, излагая замысел Тревора Динсгейта простыми, обыденными словами и говоря о нем так, словно это одно из наших обычных расследований.

– А как ты узнал? – спросил Чико.

– У Генри Трейса пал Глинер, на вскрытии обнаружили свиную болезнь. А когда я поехал в лабораторию вакцин, то увидел человека по фамилии Шеммок, который занимается необычными мутациями, и вспомнил, что Шеммок – настоящая фамилия Тревора Динсгейта. А Тревор Динсгейт – большой друг Джорджа Каспара… А все пострадавшие лошади, насколько это известно, стояли на конюшне Джорджа Каспара.

– Не многовато ли совпадений? – спросил Чико.

– Есть немного. Но дальше уж пусть служба безопасности разбирается.

– Эдди Кейт? – скептически переспросил Чико.

– Это дело он замять не сможет, не волнуйся.

– А Розмари ты уже сказал?

– Нет еще.

– Вот смеху-то будет!

– Ага.

– Ну что ж, Сид, дружище, – сказал он, – сегодня у нас день успехов! Мы накрыли Никки Эйша.

Никки Эйша, с ножом в носке. Пустяки по сравнению… по сравнению с…

– Эй, – голос Чико в трубке звучал обиженно, – ты что, не рад?

– Рад, конечно! А как накрыли-то?

– Он опять взялся рассылать эти дурацкие письма. Я был у тебя на квартире сегодня утром, просто так, на всякий случай, а там два больших конверта с нашими наклеечками.

– Здорово! – сказал я.

– Открываю я их. Оба конверта отправили нам люди с фамилиями на «П». Не зря бегали-то!

– То есть у нас есть письмо от него?

– То-то и оно! И один в один такое же, как твоя жена рассылала, только адрес, куда деньги слать, другой, разумеется. Карандаш у тебя есть?

– Есть.

Он продиктовал адрес. Адрес был в Клифтоне, под Бристолем. Я задумчиво посмотрел на бумажку. Можно, конечно, сразу передать его полиции, а можно попробовать проверить самому. В том, чтобы проверить самому, был как минимум один существенный плюс…

– Чико, – сказал я, – позвони на квартиру Дженни в Оксфорде и попроси Луизу Макиннс. Скажи ей, пусть перезвонит мне сюда, в отель «Ратленд» в Ньюмаркете.

– Чего, боишься любимой женушки?

– Так сделаешь?

– Да куда ж я денусь!

Чико расхохотался и повесил трубку. Однако когда телефон снова зазвонил, это оказалась не Луиза, а все тот же Чико.

– Она там больше не живет, – сказал он. – Твоя жена дала мне ее новый телефон.

Он продиктовал мне его.

– Что-нибудь еще?

– Ты не мог бы подъехать со своим магнитофоном в Жокей-клуб на Портмен-сквер завтра во второй половине дня, скажем часа в четыре?

– Так же, как в прошлый раз?

– Нет, – сказал я. – Культурно, с главного входа.

Луиза, к моему облегчению, ответила на звонок. Когда я объяснил ей, что к чему, она ушам своим не поверила:

– То есть вы его в самом деле нашли?!

– Ну да, – сказал я. – Вероятно. Так вы согласитесь приехать и опознать его?

– Да, – ответила она, не раздумывая. – Куда и когда?

– Это в Бристоле…

Я помолчал и добавил не без смущения:

– Я сейчас в Ньюмаркете. И мог бы сегодня заехать в Оксфорд подобрать вас, и мы бы прямо туда и отправились. Возможно, мы его выследим уже сегодня вечером… ну, или завтра утром.

В трубке стало тихо. Потом она сказала:

– Я съехала от Дженни.

– Да.

Снова тишина – а потом ее голос, негромкий, но решительный:

– Ну хорошо.

Луиза ждала меня в Оксфорде. Она захватила с собой сумку с вещами для ночевки.

– Привет! – сказал я, выходя из машины.

– Привет!

Мы переглянулись. Я поцеловал ее в щеку. Она улыбнулась – надо полагать, от радости – и забросила свою сумку в багажник, к моей.

– В любой момент можно сдать назад, – сказал я.

– Тебе тоже.

Однако же мы сели в машину, и я покатил в Бристоль, чувствуя себя беззаботным и довольным жизнью. Тревор Динсгейт еще не начал меня разыскивать, Питера Рэммилиза с его парнями не видно было уже неделю, и никто, кроме Чико, не знает, куда я еду. Нет уж, туманное будущее не испортит мне приятное настоящее. Я решил ни в коем случае не заглядывать вперед, и большую часть времени мне это удавалось.

Сперва мы приехали в загородный отель, про который мне кто-то рассказывал: на высоких утесах, с видом на ущелье реки Эйвон, рассчитанный на богатых американских туристов, любящих комфорт.

– Ой, да нам сюда и не попасть, – сказала Луиза, окидывая взглядом всю эту роскошь.

– Я звонил.

– Какой ты предусмотрительный! Один номер или два?

– Один.

Она улыбнулась – так, словно ее это вполне устраивало, – и нас проводили в просторную комнату с деревянными панелями на стенах, коврами на полу, старинной полированной мебелью и огромной кроватью под балдахином с белыми муслиновыми оборочками, как любят американцы.

– Господи! – воскликнула Луиза. – А я-то рассчитывала на мотель!

– Про балдахин я не знал… – несколько растерянно проблеял я.

– Вот это да! – рассмеялась она. – Ну, так еще веселее!

Мы бросили сумки, освежились в современной ванной, скромно упрятанной за деревянными панелями, и вернулись в машину. Луиза улыбалась всю дорогу до нового пристанища Николаса Эйша.

Это был явно небедный дом в очевидно небедном райончике. Внушительное сооружение на пять-шесть спален, ухоженное, побеленное, озаренное вечерним солнышком и мало что говорящее.

Я припарковал машину на той же стороне улицы, довольно близко от дома, в таком месте, откуда видны были и входная дверь, и ворота, ведущие на подъездную дорожку. По пути сюда Луиза рассказала, что Никки часто выходил прогуляться часов в семь, после напряженного рабочего дня, проведенного за пишущей машинкой. Может, он и тут выйдет.

А может, и нет.

Окна машины мы держали открытыми, потому что на улице было тепло. Я закурил. Ветра не было, и струйка дыма плавно поднималась надо мной, свиваясь в колечки. «Очень спокойное занятие, – подумал я, – просто сидеть и ждать».

– А ты сам откуда? – спросила Луиза.

Я выпустил колечко дыма.

– Я посмертный незаконнорожденный сын двадцатилетнего мойщика окон, который навернулся с лестницы незадолго до свадьбы.

– Изящно сформулировано! – рассмеялась она.

– А ты?

– Законная дочь директора стеклозавода и судьи, оба они живы-здоровы и проживают в Эссексе.

Мы обсудили еще братьев и сестер: у меня не было ни тех ни других, а у Луизы были и брат, и сестра. Поговорили об образовании: у меня было кой-какое, у нее до фига. О жизни в целом, которую она повидала чуть-чуть, а я чуть побольше.

Так прошел час на тихой улочке. Кое-где пели птицы. Время от времени проезжали машины. Люди возвращались с работы и сворачивали на дорожки, ведущие к домам. Где-то хлопали двери. В том доме, за которым мы наблюдали, ничего не происходило.

– Какой ты терпеливый, – заметила Луиза.

– Ну, иногда часами ждать приходится.

– Скучно все-таки…

Я посмотрел в ее ясные, умные глаза:

– Нет, сегодня не скучно.

Семь часов. Никки не появлялся.

– А долго мы будем так сидеть?

– Пока не стемнеет.

– Что-то есть хочется…

Прошло еще полчаса. Я узнал, что она любит карри и паэлью и терпеть не может ревеня. Я узнал, что у нее большие проблемы с диссертацией, которую она пишет.

– Я ужасно выбилась из графика, – говорила она, – и теперь… Господи, вот он!

Она широко-широко распахнула глаза. Я посмотрел в ту же сторону, куда и она, и увидел Николаса Эйша.

Он вышел не из парадного входа, а из бокового. Мой ровесник или чуть помоложе. Повыше ростом, но такого же сухощавого сложения, как и я. И масть та же. Черные, слегка вьющиеся волосы. Темные глаза. Узкая челюсть. Все то же самое.

Он был достаточно похож на меня, чтобы это бросалось в глаза, но при этом он был совершенно другой. Я достал из брючного кармана свою мини-камеру, открыл объектив зубами, как обычно, и сфотографировал его.

Дойдя до калитки, он остановился и оглянулся. Следом за ним выбежала женщина с криком: «Нед, Нед, подожди, я с тобой!»

– «Нед»! – сказала Луиза и заерзала на сиденье. – А если он свернет в эту сторону, вдруг он меня узнает?

– Не узнает, если я тебя поцелую.

– Ну давай! – сказала она.

Однако сперва я сделал еще один снимок.

Женщина выглядела старше, лет под сорок. Тоненькая, милая, восторженная. Она взяла его под руку, заглянула ему в глаза – и даже отсюда, с двадцати футов, было ясно, что ее глаза полны обожания. Он посмотрел на нее сверху вниз, жизнерадостно рассмеялся, поцеловал женщину в лоб, крутанул ее, словно в танце, потом обнял ее за талию и зашагал в нашу сторону пружинистым, веселым шагом.

Я рискнул сделать еще одно фото из темноты кабины, а потом наклонился и с большим энтузиазмом поцеловал Луизу.

Они прошли мимо. Поравнявшись с машиной, они, видимо, заметили нас, точнее, мою спину, потому что оба вдруг захихикали, как хихикают влюбленные, делящие свою тайну с другими влюбленными. Они чуть было не остановились, но потом зашагали дальше. Их шаги становились все глуше и наконец стихли вдалеке.

Я нехотя отстранился.

– Ух ты! – сказала Луиза, но по какому поводу – насчет поцелуя или из-за того, что Эйш оказался столь близко, – наверняка определить было нельзя. – Он все такой же, – продолжила она.

– Настоящий Казанова! – сухо заметил я.

Она мельком взглянула на меня, и я догадался, что она пытается понять, не ревную ли я его к Дженни. Но на самом деле я гадал, оттого ли Дженни тянуло к нему, что он похож на меня, или же она увлеклась сперва мной, а потом и им, оттого что оба мы соответствуем какому-то ее внутреннему образу сексуально привлекательного мужчины. Надо сказать, что внешность Николаса Эйша расстроила меня куда сильнее, чем хотелось бы.

– Ну вот, – сказал я, – дело сделано. Теперь пора поужинать.

Мы поехали обратно в отель и прежде, чем пойти в ресторан, поднялись наверх: Луиза сказала, что хочет сменить блузку и юбку, в которых проходила целый день.

Я достал из чемодана зарядное устройство и включил его в сеть. Вынул из кармана запасной аккумулятор, закатал рукав рубашки, вынул аккумулятор, стоявший в руке, и вставил их оба в зарядное устройство. Потом достал из чемодана заряженный аккумулятор и вставил в гнездо на руке. Луиза наблюдала, как я проделываю все это.

– Тебе… не противно? – спросил я.

– Да нет, конечно.

Я отвернул рукав, застегнул манжету.

– А надолго этой батарейки хватает? – спросила она.

– На шесть часов, если рукой активно пользоваться. Часов на восемь в обычном режиме.

Она просто кивнула, как будто люди с электрическими руками – такая же обыденность, как люди с голубыми глазами. Мы спустились в ресторан, поужинали камбалой, а на десерт ели клубнику, клубника чуточку отдавала водорослями, но мне было наплевать. И не только из-за Луизы, а еще и из-за того, что с сегодняшнего утра я перестал разрываться на части и потихоньку срастался обратно, обретая прежний покой. Я чувствовал, как это происходит, и это было восхитительно.

Мы сидели рядышком на диванчике в комнате отдыха и маленькими глоточками попивали кофе.

– Ну вообще-то, – сказала Луиза, – теперь, когда мы видели Никки, нам, в сущности, незачем оставаться тут до завтра.

– Подумываешь уехать? – спросил я.

– Не больше, чем ты.

– Так кто тут кого соблазняет? – спросил я.

– Ну-у… – Она улыбнулась. – Все так неожиданно!

Она спокойно смотрела на мою левую руку, лежащую на сиденье между нами. Я не знал, о чем она думает, но вдруг ни с того ни с сего сказал:

– Потрогай.

Она вскинула взгляд:

– Что?

– Потрогай ее. Пощупай.

Она осторожно протянула свою правую руку, и ее пальцы коснулись жесткой, безжизненной пластмассовой кожи. Она не отдернула руку, в ее глазах не мелькнуло отвращения.

– Внутри она металлическая, – сказал я. – Рычаги, шестерни, электрические схемы. Если нажать посильнее, можно их нащупать.

Она в самом деле нажала посильнее, и я увидел, как она удивляется, исследуя внутреннее устройство руки.

– Там еще и выключатель есть, – сказал я. – Снаружи его не видно, но он под большим пальцем. При желании руку можно отключить.

– А зачем это может понадобиться?

– А это очень полезно, когда что-нибудь несешь, портфель например. Просто смыкаешь пальцы на ручке, отключаешь и больше об этом не думаешь: пальцы остаются сжатыми сами по себе.

Я взялся правой рукой за левую, выключил и включил протез, чтобы показать, как это делается.

– Там тот же принцип, что в кнопке на настольной лампе, – объяснил я. – Вот, попробуй сама.

Выключатель она нашла не сразу – это не так-то просто, если не знаешь, где он, – но в конце концов сумела и выключить, и включить руку. На лице у нее не отражалось ничего, кроме сосредоточенности.

Она, видно, почувствовала, что я расслабился, и сердито взглянула мне в лицо.

– Ты меня нарочно проверял! – сказала она.

Я улыбнулся:

– Ну да, наверное.

– Ну и скотина же ты!

Я ощутил непривычный приступ озорства.

– На самом деле, – сказал я, сжав левую руку правой, – если вот так несколько раз крутануть, то кисть отвинтится и отвалится!

– Ой, не надо! – в ужасе воскликнула она.

Я расхохотался, как мальчишка. Никогда бы не подумал, что смогу когда-нибудь так относиться к этой руке.

– А зачем тебе ее отвинчивать? – спросила она.

– Ну-у… для обслуживания, и все такое.

– Ты стал совсем другим, – сказала она.

Я кивнул. Луиза была права. И предложил:

– Пошли спать, что ли?

– Мир полон сюрпризов, – произнесла она, довольно много времени спустя. – Уж никак от тебя не ожидала, что ты такой нежный в постели.

– Что, слишком нежный?

– Нет. Мне понравилось.

Мы лежали в темноте и потихоньку задремывали. Сама Луиза оказалась теплой, открытой и щедрой, и для меня все закончилось мощной вспышкой бурного наслаждения. «Жалко все-таки, – сонно думал я, – что секс так сильно увешан всяческими табу, сложными техниками, психологией, чувством греха, вуайеристами и всякой коммерческой хренотенью. Когда двое собираются в эту старинную головоломку, это должно быть сугубо частным делом, и чем меньше ты ожидаешь, тем больше получишь. Ты такой, какой есть. Вот я бы нипочем не мог изобразить грубого, агрессивного, напористого, как бык, любовника, даже если бы девушке этого хотелось, – просто потому, – ехидно сказал я себе, – что я бы лопнул от смеха в самый ответственный момент. Нет уж, как есть, так и ладно».

– Луиза! – окликнул я.

Она не ответила.

Я поерзал, укладываясь поуютнее, и вслед за нею провалился в сон.

Немного погодя, проснувшись спозаранку, как обычно, я смотрел, как дневной свет разгорается на ее спящем лице. Ее светлые волосы были спутаны, совсем как тогда, когда я увидел ее впервые, кожа выглядела нежной и свежей. Проснувшись и еще не открыв глаза, она заулыбалась.

– Доброе утро! – сказал я.

– Доброе утро.

Она подалась поближе ко мне в просторной кровати. Белые муслиновые оборки балдахина обрамляли нас, точно рама.

– Как на облаках спишь, – сказала Луиза.

Она навалилась на мою жесткую левую руку, осознала это и удивленно моргнула:

– Слушай, а ведь когда ты один, ты ее на ночь снимаешь, верно?

– Снимаю.

– Ну так сними!

Я улыбнулся:

– Не хочу.

Она смерила меня долгим, пристальным взглядом:

– Дженни права. Ты человек-кремень.

– Вообще-то, нет.

– Она говорила, что в тот самый момент, когда какой-то козел ломал тебе руку, ты спокойно обдумывал, как его одолеть.

Я поморщился.

– Это правда? – спросила она.

– Ну, отчасти…

– Дженни говорила…

– По правде сказать, – перебил я, – я бы предпочел поговорить о тебе.

– Я неинтересная.

– Ну да, конечно!

– Тогда чего же ты ждешь?

– Мне ужасно нравится, когда ты краснеешь, как девочка.

Я легонько коснулся ее груди, и, похоже, на нее это подействовало так же, как на меня. Оба мы мгновенно возбудились, к обоюдному удовольствию.

– Облака… – блаженно вздохнула она. – А о чем ты думаешь, когда ты этим занимаешься?

– Сексом?

Она кивнула:

– Я не думаю, я чувствую.

– А я иногда вижу розы… вьющиеся розы на садовой решетке… алые, розовые, золотистые… Иногда – звезды со множеством лучей. А на этот раз будут белые муслиновые облака с оборочками.

Потом я ее спросил: ну как, видела?

– Нет. Просто яркий солнечный свет. Совершенно ослепительный.

Комната и вправду была залита солнцем, и белый балдахин сделался прозрачным и весь светился.

– А почему ты вечером не стал задергивать занавески? – спросила она. – Не любишь спать в темноте?

– Не люблю спать, когда кругом враги.

Я сказал это не думая, само вылетело. И только потом осознание того, что это правда, окатило меня ледяным душем.

– Будто дикий зверь… – сказала она и тут же: – Сид, а в чем дело?

«Запомни меня таким, как сейчас», – подумал я. И спросил:

– Как насчет завтрака?

Мы вернулись в Оксфорд. Я сдал пленку в печать, мы пообедали в «Quat’ Saisons», где замечательный pâté de turbot и превосходные quenelle de brochet soufflée[17] на время заставили грозные тени расступиться. Однако вместе с кофе наступила неизбежная минута.

– В четыре мне надо быть в Лондоне, – сказал я.

– Ты пойдешь в полицию насчет Никки? – спросила Луиза.

– Я вернусь сюда в четверг, послезавтра, чтобы забрать фотографии. Тогда и в полицию схожу, – решил я. – Подарим той леди в Бристоле еще пару счастливых дней.

– Бедняжка!

– Я тебя увижу в четверг? – спросил я.

– Если не ослепнешь, то увидишь.

Чико подпирал стену здания на Портмен-сквер с видом мученика, как будто он меня ждет уже несколько часов. Увидев, как я подхожу пешком, он отлип от стенки и сказал:

– Я смотрю, ты не торопился.

– Парковка была забита.

В руке у Чико болтался черный кассетник, которым мы пользовались время от времени; оделся он в джинсы и футболку, без пиджака и без куртки. Жара никуда не делась: над Англией почти неподвижно завис антициклон. Я и сам был в рубашке с коротким рукавом, хотя и при галстуке, а пиджак висел у меня на руке. Все окна на четвертом этаже стояли нараспашку, снаружи отчетливо доносился уличный шум, и сэр Томас Юллестон, восседающий за своим просторным столом, сражался с повседневными делами, в бледно-голубой рубашке в белую полосочку.

– А, Сид, входите, входите! – пригласил он, увидев меня в дверях. – Я вас жду.

– Простите, что задержался, – ответил я, обмениваясь с ним рукопожатием. – Это Чико Бернс, мой сотрудник.

Юллестон пожал руку Чико.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь, когда вы здесь, давайте пригласим Лукаса Уэйнрайта и всех остальных. – Он нажал кнопку переговорного устройства и поговорил с секретаршей. – И пусть принесут еще стульев, хорошо?

Кабинет постепенно заполнялся народом. Тут было больше людей, чем я ожидал, но со всеми я был знаком, хотя бы шапочно. Все высшее руководство Жокей-клуба во всей славе его, люди воистину правящие миром скачек. Чико поглядывал на них чуточку нервно, будто на существ иной породы, и, похоже, почувствовал облегчение, когда ему принесли столик, чтобы поставить магнитофон. Он сел, отгородившись этим столиком от всего кабинета. Я нащупал в кармане пиджака принесенную с собой кассету и отдал ему.

Вместе с Лукасом Уэйнрайтом явился Эдди Кейт. Обычно дружелюбный, Эдди смотрел на меня холодно: его теплое отношение ко мне практически иссякло.

– Ну вот, Сид, – сказал сэр Томас, – мы все в сборе. Вчера в телефонном разговоре вы мне сообщили, что выяснили, каким образом Три-Нитро испортили перед самыми «Гинеями», и, как видите… нам всем очень интересно. – Он улыбнулся. – Давайте выкладывайте!

Я старательно подражал им: держался ровно и бесстрастно и как будто даже не думал об угрозе Тревора Динсгейта – хотя на самом деле мысль о ней то и дело пронзала меня, точно удары ножом.

– Я… мм… записал все на магнитофон, – сказал я. – Вы услышите два голоса. Второй человек – это Кен Армидейл, из Института конских болезней. Я попросил его уточнить ветеринарные тонкости – это его сфера, я тут профан.

Аккуратно расчесанные головы кивнули. Эдди Кейт просто смотрел не отрываясь. Я взглянул на Чико – тот нажал на пуск, и мой бесплотный голос громко заговорил, обращаясь к обратившейся в слух аудитории:

«Говорит Сид Холли. Я нахожусь в Институте конских болезней, сегодня понедельник, четырнадцатое мая…»

Я слушал сухие фразы, мысленно переводя их в текст. Идентичные симптомы у всех четырех лошадей, проигранные скачки, проблемы с сердцем. Моя просьба, переданная через Лукаса Уэйнрайта, сообщить, если кто-то из трех лошадей, оставшихся в живых, падет. Посмертное вскрытие Глинера – тут Кен Армидейл повторил мой краткий рассказ, снабдив его подробностями. Его голос объяснил – снова вслед за мной, – каким образом лошади ухитрились заразиться свиной болезнью. Его голос: «Я обнаружил живой возбудитель в образованиях на сердечных клапанах Глинера, а также в крови, взятой у Зингалу» – и мой голос, в продолжение: «Новый, мутировавший штамм заболевания был получен в лаборатории вакцин Тирсона в Кембридже следующим образом…»

Процедура была не самая простая и понятная, однако, глядя на их лица, я видел, что они все поняли, особенно к тому времени, как Кен Армидейл повторил это еще раз, подтверждая сказанное мной.

«Что касается мотивов и возможностей, – продолжал мой голос, – речь пойдет о человеке по имени Тревор Динсгейт…»

Сэр Томас, который сидел, слегка вытянув шею и внимательно слушая, вскинул голову и растерянно уставился на меня. Он, несомненно, вспомнил, как принимал Тревора Динсгейта в распорядительской ложе в Честере. И возможно, как свел нас с Тревором Динсгейтом лицом к лицу.

Среди прочих слушателей имя вызвало не меньшее оживление. Все они были знакомы с Динсгейтом или знали о нем. Растущее влияние в мире букмекеров, могущественный человек, упорно прокладывающий себе путь на самый верх. Да, они знали Тревора Динсгейта, и они были шокированы.

«Настоящее имя Тревора Динсгейта – Тревор Шеммок, – сказал мой голос. – В лаборатории вакцин работает сотрудник по имени Барри Шеммок, это его брат. Обоих братьев, отношения между которыми самые дружеские, неоднократно видели вместе в здании лаборатории…»

«Господи боже мой!» – думал я. Мой голос все звучал и звучал, но я слушал себя лишь урывками. Да, я действительно это сделал. Пути назад нет.

«…Та самая лаборатория, где первоначально был получен новый штамм… вероятность, что он спустя столько лет сохранился где-то еще, практически нулевая…

Лошадь Тревора Динсгейта стоит на конюшне Джорджа Каспара. Тревор Динсгейт в хороших отношениях с Каспаром… приезжает посмотреть утреннюю тренировку и после этого отправляется к нему завтракать. Тревор Динсгейт мог бы заработать целое состояние, если бы заранее знал, что лошади, всю зиму сохранявшие статус фаворитов „Гиней“ и дерби, не смогут выиграть. У Тревора Динсгейта было средство – болезнь, мотив – деньги, и возможность – доступ в тщательно охраняемую конюшню Каспара. Таким образом, представляется, что есть основания для дальнейшего расследования его деятельности».

Мой голос умолк. Пару минут спустя Чико выключил магнитофон. Он сам тоже выглядел слегка ошарашенным. Чико вынул кассету и аккуратно положил ее на стол.

– Невероятно, – сказал сэр Томас, но не в том смысле, что он мне не верил. – Что вы думаете, Лукас?

Лукас Уэйнрайт кашлянул:

– Я думаю, нам следует поздравить Сида, он прекрасно поработал.

Все, кроме Эдди Кейта, согласились с ним и принялись меня поздравлять. Это меня даже несколько смутило. Я подумал про себя, что это было очень благородно со стороны Лукаса, тем более что сама-то служба безопасности ограничилась тем, что сделала тесты на допинг, убедилась, что они отрицательные, и на том успокоилась. «Но с другой стороны, – подумал я, – службе безопасности не являлась Розмари Каспар в фальшивых кудряшках и истерике; и Тревор Динсгейт не был столь любезен, заявив о себе как о негодяе еще до того, как они успели его в чем-то заподозрить, грозясь всякими ужасами, если его не оставят в покое».

Как и говорил Чико, наши успехи довели противника до того, что нас норовят исколошматить прежде, чем мы догадаемся за что.

Эдди Кейт сидел совершенно неподвижно, не сводя с меня глаз. Я взглянул в его сторону, вероятно, с тем же обманчиво безразличным выражением на лице. О чем бы он ни думал, я не мог прочесть его мыслей. Сам же я думал о том, как мы проникли в его кабинет, но если Эдди догадается об этом, то он не иначе как ясновидящий.

Сэр Томас и прочее начальство посовещались и подняли головы, чтобы послушать, когда Лукас Уэйнрайт задал вопрос.

– Сид, вы и в самом деле думаете, что Динсгейт лично заражал этих лошадей? – Похоже, ему это казалось маловероятным. – Он же не мог взять и достать шприц, оказавшись вблизи от какой-то из этих лошадей, а тем более – всех четырех.

– Я предполагал, – сказал я, – что у него может быть сообщник… возможно, рабочий жокей или даже ветеринар…

«Инки Пул и Бразерсмит привлекли бы меня за клевету, если бы слышали», – подумал я.

– Но в принципе есть способ, при помощи которого это мог сделать почти кто угодно.

Я снова сунул руку в карман пиджака и достал пакетик с иголкой, приделанной к капсуле размером с горошину. Я протянул пакетик сэру Томасу, тот разорвал упаковку и вытряхнул содержимое к себе на стол.

Они все посмотрели. Осознали. Убедились.

– Вероятнее всего, он сделал бы это сам, если б мог, – сказал я. – Он не стал бы рисковать тем, что кто-то еще об этом узнает и, возможно, сможет его шантажировать.

– Меня поражает, Сид, – сказал сэр Томас, похоже, вполне искренне, – как вы ухитрились во всем этом разобраться.

– Но я…

– Да-да, – улыбнулся он. – Все мы знаем, что вы хотите сказать. В душе вы по-прежнему жокей.

Повисла долгая пауза. Наконец я сказал:

– Вы ошибаетесь, сэр. Отныне я – вот это. – и я указал на кассету.

Сэр Томас посерьезнел, нахмурил брови. Похоже, он пересматривал заново все свое отношение ко мне – как и многие другие люди. Да, ему, как и Розмари, я до сих пор казался жокеем, но сам-то я знал, что больше не жокей. Когда сэр Томас заговорил снова, его голос звучал на октаву ниже и намного задумчивей.

– Да, мы все относились к вам слишком легкомысленно. – Он помолчал. – Когда я говорил вам в Честере, что я вас однозначно рассматриваю как источник добра для скачек, я, несомненно, говорил всерьез, однако теперь вижу, что в глубине души воспринимал это как некий забавный парадокс. – Он медленно покачал головой. – Прошу прощения.

– Ну, это давно становилось ясно, кем сделался Сид, – отрывисто сказал Лукас Уэйнрайт. Он успел устать от этой темы и, как обычно, стремился перейти к другим вопросам. – Сид, ваши дальнейшие действия?

– Поговорить с Каспарами, – ответил я. – Пожалуй, я бы съездил к ним завтра.

– Хорошая идея, – сказал Лукас. – Вы не против, если я поеду с вами? Теперь это, разумеется, работа службы безопасности.

– А со временем и полиции, – несколько угрюмо заметил сэр Томас. Он воспринимал любые публичные расследования преступлений, связанных со скачками, как позор для всей отрасли и был склонен скорее спускать людям с рук их проступки, если их преследование грозило повлечь за собой публичный скандал. Я и сам был того же мнения и тоже поступал так, но только при условии, что дело можно было замять втихомолку таким образом, чтобы это не повторилось.

– Если вы тоже едете, командор, – сказал я Лукасу Уэйнрайту, – возможно, вам стоит договориться с ними о встрече. Они, возможно, поедут в Йорк. Я-то собирался просто приехать в Ньюмаркет пораньше и положиться на удачу, но вы вряд ли захотите так делать.

– Ни в коем случае, – отрезал он. – Я позвоню им прямо сейчас.

Уэйнрайт ушел к себе в кабинет, а я положил кассету в пластмассовый футлярчик и протянул ее сэру Томасу:

– Я записал все на пленку, потому что дело запутанное, и, возможно, вы захотите послушать еще раз.

– Это уж точно, Сид! – воскликнул один из начальников. – Одни эти голуби чего стоят…

Вернулся Лукас Уэйнрайт:

– Каспары сейчас в Йорке, но они брали аэротакси и должны вернуться сегодня же вечером. Джордж Каспар хочет с утра присутствовать при тренировке своих лошадей, прежде чем улететь обратно в Йорк. Я сказал его секретарю, что мне нужно видеть Каспара по делу чрезвычайной важности, поэтому мы будем в одиннадцать. Сид, вас это устроит?

– Да, вполне.

– Тогда заедете за мной сюда к девяти?

Я кивнул:

– Хорошо.

– Я буду у себя в кабинете работать с почтой.

Эдди Кейт в последний раз бросил на меня ничего не выражающий взгляд и молча удалился.

Сэр Томас и прочее начальство пожали руки мне и Чико. Когда мы вошли в лифт и поехали вниз, Чико сказал:

– Еще немного, и они с тобой целоваться будут.

– Это ненадолго.

Мы вернулись туда, где я оставил свой «скимитар», – вообще-то, парковаться там было нельзя. Из-под дворника торчала квитанция на штраф. Ожидаемо.

– Ты на квартиру поедешь? – спросил Чико, усаживаясь на пассажирское сиденье.

– Нет.

– Ты все еще думаешь, что эти громилы…

– Тревор Динсгейт, – сказал я.

Чико расплылся в насмешливой улыбочке:

– Что, боишься, что он тебя вздует?

– Он наверняка уже знает… от брата.

Я внутренне содрогнулся от вновь нахлынувших кошмаров.

– Ну да, наверное. – Чико это не волновало. – Слушай, я тут тебе еще одно письмо притащил…

Он порылся в кармане штанов и достал сложенный во много раз и слегка замызганный лист бумаги. Я с отвращением взял его в руки, прочитал. Да, точно такое же, как те, что рассылала Дженни, только подписано с красивым росчерком «Элизабет Мор» и адрес клифтонский.

– Ты отдаешь себе отчет, что вот эту грязную бумажонку, возможно, придется представлять в суде?

– Я же ее просто в карман положил! – сказал он, оправдываясь.

– Что ты в этих карманах таскаешь? Компост, что ли?

Чико забрал у меня письмо, спрятал в бардачок и опустил стекло в окне.

– Ну и жарища, скажи?

– Угу.

Я тоже открыл окно, завел мотор и отвез Чико к нему домой, на Финчли-роуд.

– Я буду в том же отеле, – сказал я. – И послушай… съезди, пожалуйста, завтра со мной в Ньюмаркет.

– Если хочешь, то пожалуйста. А зачем?

Я пожал плечами, делая вид, что это все пустяки.

– Как телохранитель.

Чико удивился. И недоверчиво спросил:

– Ты что, в самом деле его боишься, Динсгейта этого? Серьезно?

Я поерзал на сиденье. Вздохнул.

– Похоже что да, – ответил я.

Глава 17

Под вечер я поговорил с Кеном Армидейлом. Он хотел знать, как прошла моя беседа с Жокей-клубом, но помимо этого он был исполнен самодовольства, и не без причины.

– Этот штамм краснухи в самом деле сделали устойчивым практически ко всем имеющимся антибиотикам, – говорил он. – Очень тщательная работа. Но я так понимаю, есть один малоизвестный препарат, с которым он вряд ли стал связываться, потому что никому не пришло бы в голову лечить этим лошадь. Очень редкий и очень дорогой. Зато, судя по всему, он должен помочь. Как бы то ни было, я его, похоже, сумел раздобыть.

– Прекрасно! – сказал я. – А где?

– В Лондоне, в одной клинической больнице. Я поговорил с тамошним фармацевтом, и он обещал приготовить мне коробочку и оставить ее в регистратуре, чтобы вы могли ее забрать. Она будет надписана «Холли».

– Кен, вы сокровище!

– Мне пришлось заложить душу, чтобы его раздобыть.

С утра я забрал лекарство и приехал на Портмен-сквер, где меня снова поджидал Чико. Лукас Уэйнрайт спустился к нам из своего кабинета и предложил довезти нас на его машине. Я подумал о том, сколько времени я провел за рулем за последние две недели, и с благодарностью согласился. «Скимитар» мы оставили на стоянке, которая накануне была набита битком из-за какого-то мероприятия на открытом воздухе, проводившегося по соседству, и отправились в Ньюмаркет в большом «мерседесе» с кондиционером.

– Ну и жарища! – сказал Лукас, врубая охлаждение. – Не люблю я это время года.

Сам он был в офисном костюме, в отличие от нас с Чико: мы оба были в джинсах и футболках и ни одной куртки не прихватили.

– Отличная машина! – с восхищением заметил Чико.

– А у вас же вроде был раньше «мерс», Сид, разве нет? – спросил Лукас.

Я ответил, что был, и половину дороги до Саффолка мы провели за разговором о машинах. Водил Лукас неплохо, но так же нетерпеливо, как делал все остальное. «Не человек, а перец с солью!» – думал я, сидя рядом с ним. Темные с проседью волосы, серые с темными крапинками глаза, рубашка в серую и черную крапинку, неброский галстук. И все его поведение – манера речи, жесты и все прочее – точно так же было приправлено перцем с солью.

Наконец он спросил – я знал, что рано или поздно этого не избежать:

– Ну а как продвигается дело с синдикатами?

Чико на заднем сиденье не то усмехнулся, не то фыркнул.

– Ну… – сказал я. – На самом деле жаль, что вы спросили.

– Даже так, да? – нахмурился Лукас.

– Ну как. Там явно что-то происходит, но пока что нам не удалось выяснить ничего конкретного – все сплошь сплетни да слухи. – Я помолчал. – Можем ли мы надеяться на возмещение расходов?

Лукас угрюмо усмехнулся:

– Пожалуй, я мог бы провести это по статье «помощь, оказанная Жокей-клубу». Думаю, после вчерашнего мои коллеги возражать не станут.

Чико выразительно показал мне два больших пальца за спиной у Лукаса, и я подумал, что надо будет воспользоваться случаем, пока климат благоприятный, и вернуть себе то, что я уплатил Джекси.

– Вы хотите, чтобы мы продолжали расследование? – спросил я.

– Однозначно! – Он решительно закивал. – Непременно продолжайте.

Мы довольно быстро доехали до Ньюмаркета и плавно затормозили на ухоженной дорожке перед домом Джорджа Каспара.

Других машин перед домом не было. Во всяком случае, «ягуара» Тревора Динсгейта точно не было видно. В принципе, в такой день, как сегодня, ему положено находиться в Йорке по своим букмекерским делам. Но я был вовсе не уверен, что он там.

Джордж ожидал Лукаса, а мне совсем не обрадовался. А Розмари, которая спустилась вниз и увидела меня в холле, немедленно ринулась вперед через паркет и ковры, негодуя весьма пронзительно.

– Вон отсюда! – кричала она. – Да как ты только посмел сюда явиться?!

На щеках у нее выступили алые пятна, и весь вид у нее был такой, как будто она еще немного – и попытается вышвырнуть меня за дверь самолично.

– Ну что вы, что вы, – повторял Лукас Уэйнрайт, как водится, корчась и ежась от смущения, какое испытывает любой моряк в присутствии женщины, которая ведет себя неподобающе. – Джордж, ну уговорите же вашу жену, пусть она нас выслушает!

Наконец Розмари уговорили, и она с прямой, как палка, спиной опустилась на стул в своей элегантной гостиной. Мы с Чико удобно расположились в креслах, и Лукас Уэйнрайт, взявший на себя обязанности докладчика, принялся рассказывать о свиной краснухе и проблемах с сердцем.

Каспары слушали нас в растущем смятении. Когда Лукас упомянул Тревора Динсгейта, Каспар вскочил и принялся возбужденно расхаживать взад-вперед.

– Этого не может быть! – повторял он. – Только не Тревор! Ведь он же мой друг!

– Вы его подпускали к Три-Нитро тогда, после последнего резвого галопа? – спросил я.

Джордж ничего не сказал – по его лицу и так было все ясно.

– В воскресенье утром, – произнесла Розмари жестким ледяным тоном. – Он приехал в воскресенье. Он часто так делает. Они с Джорджем пошли на обход конюшни. – Она сделала паузу. – Тревор любит хлопать лошадей по крупу. Так многие делают. Некоторые гладят их по шее. Некоторые чешут за ухом. А Тревор хлопает по крупу.

– В свое время, Джордж, – сказал Лукас, – вам придется давать показания в суде.

– Я буду выглядеть круглым дураком, да? – кисло сказал Джордж. – Нагнал полную конюшню охраны – и сам же привел Динсгейта.

Розмари уставилась на меня каменным взглядом. Она ничего не простила.

– А я тебе говорила, что лошадей портят. Я тебе говорила! А ты мне не верил!

– Но я думал, вы все поняли, миссис Каспар! – удивился Лукас. – Сид вам верил! Это же Сид провел все это расследование, Сид, а не Жокей-клуб.

Она разинула рот – да так и застыла, не в силах выдавить ни звука.

– Послушайте, – неловко сказал я, – у меня тут для вас подарок. Кен Армидейл из Института конских болезней провел огромную работу, и он считает, что Три-Нитро еще можно вылечить, если провести курс лечения довольно редким антибиотиком. Я привез лекарство с собой из Лондона.

Я встал и протянул коробочку Розмари. Вложил ей в руки и поцеловал ее в щеку.

– Вы уж простите, что я не успел к «Гинеям». Но может быть, к Большому дерби… или, во всяком случае, к Ирландскому дерби, «Даймонд-Стейкс» и «Триумфальной арке»… Думаю, к тому времени Три-Нитро уже будет в форме.

И Розмари Каспар, железная леди, разрыдалась.

В Лондон мы вернулись только часам к пяти, потому что Лукас настоял на том, чтобы лично, лицом к лицу, повидать Кена Армидейла и Генри Трейса. Глава службы безопасности Жокей-клуба заботился о том, чтобы все было официально.

Он явно испытал облегчение, услышав, что Кен ни в чем не винит людей, которые брали анализы крови у пострадавших лошадей после тех роковых скачек.

– Возбудитель направляется прямо к сердечным клапанам, и в острой фазе заболевания в крови его обнаружить не удается, даже если вы предполагаете наличие заболевания, а не просто ищете допинг. Только позднее он иногда высвобождается и попадает в кровоток, как было с Зингалу, когда мы брали этот анализ.

– То есть вы хотите сказать, – осведомился Лукас, – что, если вот прямо сейчас взять у Три-Нитро анализ крови, вы не сумеете доказать, что он болен этим заболеванием?

– Вы обнаружите только антитела, – ответил Кен.

Лукаса это не обрадовало.

– Но тогда как же мы докажем в суде, что он заражен именно этим?

– Для этого, – предложил Кен, – вы можете взять анализ на антитела к краснухе сегодня и еще один неделю спустя. Вы обнаружите резкий скачок количества антител, и это будет доказательством, что животное болеет, потому что организм борется с заболеванием.

Лукас мрачно покачал головой:

– Присяжным это не понравится.

– Ограничьтесь лучше Глинером, – сказал я, и Кен согласился.

В какой-то момент Лукас исчез в конторе Жокей-клуба на Хай-стрит, а мы с Чико зашли выпить в «Белого оленя». Нам было жарко.

Я сменил аккумулятор. Обыденное действие. День все тянулся и тянулся.

– А поехали в Испанию? – предложил я.

– В Испанию?

– Да куда угодно.

– Ну да, сниму там себе какую-нибудь сеньориту…

– Пошляк!

– Кто бы говорил.

Мы заказали по второй. Выпили. Жарко было по-прежнему.

– Как ты думаешь, сколько нам заплатят? – спросил Чико.

– Сколько попросим, более или менее.

Джордж Каспар обещал, что, если Три-Нитро поправится, владелец нас озолотит. «С меня хватит оговоренной платы», – сухо ответил я.

– А сколько ты попросишь? – спросил Чико.

– Даже не знаю. Наверно, пять процентов от призовых.

– Ну, ему будет грешно жаловаться.

Наконец мы двинулись на юг в прохладном автомобиле. По дороге мы услышали по радио новости о скачках Данте в Йорке.

К моему большому удовольствию, Флотилья выиграл.

Чико уснул на заднем сиденье. Лукас гнал машину так же нетерпеливо, как и по дороге сюда. А я сидел и думал о Розмари, о Треворе Динсгейте, о Николасе Эйше, о Треворе Динсгейте, о Луизе и снова о Треворе Динсгейте.

Удар. Еще удар. «Я сделаю, что обещал!»

Лукас высадил нас у входа на автостоянку, где я оставил свой «скимитар». «Внутри небось как в печке, – подумал я, – машина-то весь день на солнце простояла!» Мы с Чико подошли к автомобилю по неровной, усеянной камнями земле.

Чико зевал.

«Принять ванну, – подумал я. – Посидеть, выпить не спеша. Поужинать. Снять номер в отеле… на квартиру возвращаться не надо».

Рядом с моей машиной был припаркован «лендровер» с прицепом-коневозкой на двух лошадей. «Странно, – рассеянно подумал я, – откуда коневозка в центре Лондона?» Чико, не переставая зевать, прошел между прицепом и моей машиной, ожидая, пока я открою дверцы.

– Ну и пекло там, наверное, – сказал я, сунул руку в карман за ключами и заглянул внутрь машины.

Чико издал странный, давящийся звук. Я поднял взгляд – и растерянно подумал, как стремительно, ужасно стремительно скучноватый жаркий вечер может затопить ледяной ужас.

В проходе между коневозкой и моей машиной стоял здоровенный мужик. Левой рукой он обхватил Чико, который оставался лицом ко мне. Чико почти висел у него на руке, потому что голова Чико безвольно упала на грудь.

В правой руке мужик держал короткую черную грушевидную дубинку.

Второй амбал в это время опускал пандус в задней части прицепа.

Узнал я их обоих без труда. В последний раз, когда я их видел, я сидел у предсказательницы, которой не понравилось мое будущее.

– Давай-ка в прицеп, малый, – сказал мне тот, который держал Чико. – В правый загон. Давай-давай, быренько. А не то я твоего дружбана еще разок приложу. По глазам. Или в основание черепа.

Чико, которого было почти не видно за «скимитаром», что-то промычал и мотнул головой. Верзила вскинул дубинку и повторил с суровым шотландским выговором:

– Давай в прицеп! Направо и взад.

Кипя от ярости, я обогнул свою машину сзади и поднялся по пандусу в прицеп. В правый денник, как он сказал. И взад. Второй верзила старательно держался на таком расстоянии, чтобы его было не достать. Больше на парковке не было ни души.

Я обнаружил, что по-прежнему держу в руке ключи от машины, и машинально сунул их в карман. Ключи, носовой платок, деньги… и в левом кармане – разряженный аккумулятор. И все. Никакого оружия. «Нож в носке, – подумал я. – Надо было брать пример с Николаса Эйша!»

Мужчина, державший Чико, вошел в прицеп следом за мной и отчасти втащил, отчасти внес Чико в левый денник.

– Только вякни мне, малый, – сказал он, заглянув в мою половину прицепа из-за центральной перегородки, – и я твоему дружбану так врежу! По глазам, малый, или по зубам. Короче, только попробуй позвать на помощь – и у твоего дружбана вообще морды не останется. Понял?

Я вспомнил о Мэйсоне в Танбридж-Уэллсе. Слепой, превратившийся в растение…

И промолчал.

– Я тут с твоим дружбаном поеду, всю дорогу тут буду! – сказал он. – Помни это, малый!

Его напарник поднял пандус, отсекая солнечный свет. В прицепе сразу воцарилась ночь. Многие коневозки открыты сверху, но у этой была крыша.

Как я себя чувствовал? Пожалуй, как замороженный.

Завелся мотор «лендровера», прицеп тронулся, задом выезжая с парковки. Меня швырнуло на стенку прицепа, и я понял, что стоя далеко не уеду.

Глаза мало-помалу привыкали к темноте: она была не такой уж непроглядной, благодаря тому что между пандусом и стенками прицепа кое-где имелись щели. В конце концов я отчетливо разглядел – хотя какой в этом смысл? – что обыкновенная коневозка нарочно переоборудована под прицеп для перевозки пленников. Лишняя планка сзади, перекрывающая щель, которую обычно оставляют для доступа воздуха, дополнительная доска внутри вдоль всего прицепа, благодаря которой перегородка, обычно в высоту человеческого роста, теперь доставала до потолка.

В целом это по-прежнему был прицеп, сделанный с расчетом на то, чтобы выдержать вес двух лошадей и удары конских копыт. Я беспомощно опустился на пол – пол был голый, если не считать пыли и грязи, – и погрузился в убийственные мысли.

Я столько времени скрывался – а потом согласился ехать с Лукасом и, как дурак, бросил машину на виду на целый день! Наверно, они выследили меня в Жокей-клубе. Либо вчера, либо сегодня утром. «Нет, – подумал я, – вчера на парковке не было места, я бросил машину на улице, и мне выписали штраф…»

Я не ездил к себе на квартиру. Я не возвращался в Эйнсфорд. Я не бывал ни в «Кэвендише», ни в других привычных местах.

А потом взял и приехал в Жокей-клуб!

Я сидел, сокрушался и думал о Треворе Динсгейте.

Поездка длилась значительно дольше часа. Тоскливое время в жарком тряском прицепе, которое я провел, старательно заставляя себя не думать о том, что меня ждет в конце пути. Через некоторое время я услышал сквозь перегородку голос Чико – голос, но не слова. Угрюмый, низкий голос с густым выговором уроженца Глазго отвечал ему коротко и отрывисто, рокоча, будто гром.

«Двое спецов из самого Глазго», – сказал Джекси. Один из них сейчас с Чико, это ясно. Не обычный безмозглый мордоворот – суровый спец, способный и соображать тоже. Тем хуже.

Наконец прицеп перестал трястись, и снаружи донеслись звуки отстегиваемой сцепки. «Лендровер» отъехал, и в наступившей тишине я отчетливо услышал голос Чико.

– Что происходит? – спросил он. Судя по голосу, он явно еще не пришел в себя.

– Ничего, малый, скоро узнаешь.

– А где Сид?

– А ну, помалкивай, малый!

Звука удара я не услышал, но Чико умолк.

Тот человек, который поднимал пандус, пришел и опустил его. В прицеп хлынул вечер среды, половина седьмого.

– Выходи! – скомандовал он.

Когда я поднялся на ноги, он отступил на шаг. В руках он держал направленные на меня вилы, и вилы были острые.

Стоя в глубине прицепа, я огляделся, оценивая обстановку. Сама коневозка, отцепленная от «лендровера», находилась внутри какого-то помещения, и помещение это было не чем иным, как крытым манежем на ферме Питера Рэммилиза.

Обшитые деревом стены, окна под потолком, распахнутые по случаю жары. Снаружи сюда никто не заглянет, даже случайно.

– Выходи! – повторил он, взмахнув вилами.

– Делай, как он говорит, малый! – угрожающе произнес голос громилы, бывшего с Чико. – Быро!

Я послушался.

Спустился по пандусу на упругий, глушащий шаги пол манежа.

– Сюда! – мужик махнул вилами. – К стенке!

Голос у него был резче, и шотландский выговор отчетливей, чем у того, который остался с Чико. А что касается грубой силы, тут они друг друга стоили.

Я пошел вперед. Ноги были как не мои.

– Спиной к стене! Лицом сюда!

Я развернулся. Прислонился плечами к доскам.

Позади человека с вилами, стоя так, что из коневозки его было не видно, маячил Питер Рэммилиз. На его роже отражалась мерзкая смесь удовлетворения, злорадства и предвкушения, полная противоположность бдительной сосредоточенности шотландцев. Я так понял, что он сидел за рулем «лендровера», чтобы не попадаться мне на глаза.

Тот, что был с Чико, вывел его на край пандуса и остановился с ним наверху. Чико не столько стоял, сколько висел, привалившись к громиле, слегка улыбаясь и явно ничего не соображая.

– А, Сид, привет! – сказал он.

Державший его громила вскинул дубинку и обратился ко мне:

– Короче, слушай, малый! Стой смирно. Не шевелись. Дернешься – я твоего дружбана прикончу в два счета, ты и глазом моргнуть не успеешь. Понял?

Я никак не отреагировал, но секунду спустя громила резко кивнул тому, что был с вилами.

Тот медленно, опасливо пошел в мою сторону, угрожая мне вилами.

Я посмотрел на Чико. На дубинку. Подумал об увечье – я не могу так рисковать…

И… остался стоять неподвижно.

Человек с вилами сперва целился ими мне в живот, потом поднял выше, к сердцу, потом еще выше. Медленно, осторожно, шаг за шагом, он подходил все ближе, пока один из острых концов не уткнулся мне в горло.

– Стой смирно! – угрожающе повторил человек с Чико.

Я стоял.

Зубцы вил скользнули вдоль моей шеи, по одному с обеих сторон, прошли под подбородком и уперлись в деревянную стенку у меня за спиной. Заставив меня задрать голову. Пришпилив меня за шею к стене, но не причинив вреда. «Все лучше, чем сквозь шею», – промелькнуло у меня в голове, однако же самоуважения мне это не прибавило.

Направив вилы, как считал нужным, мужик изо всех сил толкнул рукоятку, вонзив острия зубцов в дерево. А потом налег на рукоятку всем весом, чтобы я не мог вырвать вилы из стены и освободиться. Редко мне доводилось чувствовать себя так беспомощно и так глупо.

Человек, державший Чико, внезапно повел плечами, как будто расслабившись, снес Чико на руках вниз по пандусу и дал ему пинка под зад. Чико растянулся на мягких стружках, безвольный, как тряпичная кукла, а мужик подошел ко мне, чтобы лично убедиться, надежно ли меня зафиксировали.

Он кивнул своему напарнику.

– Ты, главное, своим занимайся, – сказал он ему. – Насчет того, другого не беспокойся. Я за ним пригляжу.

Я смотрел в их лица, чтобы запомнить на всю жизнь.

Жесткие, грубые линии скул и ртов. Холодные глаза, внимательные и бесчувственные. Черные волосы, бледная кожа. Маленькие головы на мощных шеях, расплющенные уши. Массивные подбородки, синие от щетины. Лет под сорок, наверно. Очень похожи друг на друга, и в обоих чувствуется методичная жестокость закаленных наемных убийц.

Приблизившийся ко мне Питер Рэммилиз по сравнению с ними выглядел рыхлым, как губка. Невзирая на неодобрение его громил, он тоже ухватился за рукоятку вил и подергал. Вилы не шелохнулись, – похоже, его это удивило.

– Что, – сказал он мне, – будешь знать, как совать свой сопливый нос куда не надо!

Я не дал себе труда ответить. У них за спиной Чико поднялся на ноги, и в миг отчаянной надежды я было подумал, что он все это время дурачил их, изображая сотрясение мозга, а на самом деле он в порядке и сейчас пустит в ход свое дзюдо.

Но это был всего лишь миг. Пинок, который он отвесил громиле, что его держал, не опрокинул бы и карточный домик. Я в тошнотворной, бессильной ярости увидел, как дубинка снова обрушилась на голову Чико и он рухнул на колени, вновь теряя сознание.

Мужик с вилами делал то, что ему велели, – держал рукоятку. Я изо всех сил дергался и выдирался, отчаянно пытаясь освободиться, но у меня ничего не вышло, а верзила с Чико расстегнул пояс.

Я с изумлением увидел, что он носил вместо пояса не ремень, а цепочку, тонкую и гибкую, вроде тех, какими заводят настенные часы с маятником. На одном конце у нее было нечто вроде ручки, за которую он и взялся. Громила взмахнул рукой, свободный конец свистнул в воздухе и обвил Чико.

Голова у Чико вскинулась, глаза и рот изумленно распахнулись, – казалось, новая боль заставила туман развеяться, будто огнемет. Громила снова замахнулся, цепочка обрушилась на Чико, и я услышал, как ору:

– Ублюдки! Ублюдки чертовы! – но никто не обратил внимания.

Чико пошатываясь поднялся на ноги и спотыкаясь попятился в сторону. Мужик надвигался на него и хлестал, хлестал, хлестал с неубывающей свирепостью, гордясь своей работой.

Я орал что-то отрывистое, что-то бессвязное, требовал, чтобы он прекратил, испытывая сразу и ярость, и ужас, и мучительное чувство вины. Если бы я не потащил Чико в Ньюмаркет… Если бы я не боялся Тревора Динсгейта… Это из-за моих страхов Чико оказался здесь… в этот день… Господи! Ублюдок! Прекратите! Прекратите!.. Я выдирался из вил и никак не мог освободиться.

Чико дергался, спотыкался и в конце концов пополз по кругу вдоль манежа и остался лежать ничком недалеко от меня. Тонкая ткань его футболки дергалась от каждого удара цепочки, и я видел кровавые полоски, проступающие сквозь нее тут и там.

Господи!.. Чико!..

Пытка прекратилась только тогда, когда Чико замер неподвижно. Громила стоял над ним, придирчиво глядя на свою жертву и лениво помахивая цепочкой.

Питер Рэммилиз выглядел скорее растерянным и напуганным, как будто это не он притащил нас сюда, не он затеял все это.

Громила, державший вилы, впервые отвел взгляд от меня и посмотрел на Чико. Он всего лишь чуть-чуть перенес равновесие на другую ногу, но давление на мою шею ослабло, и разница была огромная. Я вцепился в ручку вил с силой, на которую он не рассчитывал, и наконец-то освободился и оторвался от стены. И со всей кровожадной яростью бросился не на громилу, избивавшего Чико, а на самого Питера Рэммилиза: тот стоял ближе.

Я изо всех сил ударил его в лицо, и ударил своей жесткой левой рукой, в которой последние достижения технологии стоимостью в две тысячи фунтов были собраны в увесистую встроенную дубинку.

Он взвыл, вскинул руки к лицу, а я яростно воскликнул: «Ублюдок!» – и огрел его снова, по ребрам.

Громила, избивавший Чико, обратил внимание на меня, и я, как и Чико, обнаружил, что первое ощущение от его цепочки – изумление. Невероятная, резкая боль – а потом, вслед за ударом, негаснущий огонь.

Я накинулся на громилу с такой яростью, какой сам от себя не ожидал, и громила попятился прочь.

Следующий взмах цепочки я перехватил своим бесчувственным протезом. Свободный конец цепочки обмотался вокруг предплечья, и я рванул ее так свирепо, что громила выпустил рукоятку. Она полетела в мою сторону, жесткая, обшитая кожей. Будь нас здесь только двое, я отомстил бы за Чико и сумел пробиться на свободу, потому что к нему я относился как угодно, только не хладнокровно.

Я перехватил кожаную рукоять, и, когда гибкие звенья соскользнули с моей руки, я раскрутил цепочку над головой и изо всех сил вытянул громилу поперек спины. Судя по выпученным глазам и негодующему шотландскому рыку, мерзавец впервые испробовал на себе то, что проделывал с другими.

Но тут подоспело подкрепление в лице громилы с вилами. С одним бы я, может, еще управился, но против двоих дело было безнадежным.

Он устремился на меня, держа наперевес острые вилы, и, хотя я уклонился, точно тореадор от быка, первый громила перехватил мою правую руку обеими своими, намереваясь вернуть себе цепочку.

Я прыжком развернулся в его сторону, и внутренней стороной металлического запястья нанес ему такой удар по уху, что толчок отозвался через локоть до самого плеча.

На краткое мгновение я увидел вблизи его глаза, осознал, что боец он опытный и закаленный, и понял, что этот не усядется хныкать на краю пандуса, как сделал Питер Рэммилиз.

Однако же сильный удар по голове заставил его ослабить хватку достаточно, чтобы я сумел вывернуться. Я отскочил подальше, все еще стискивая его цепочку, и оглянулся, чтобы посмотреть, где вилы. Однако второй громила отбросил их и расстегивал свой собственный пояс. Я метнулся в его сторону, пока обе руки у него заняты, и ознакомил и его тоже с достоинствами их излюбленного оружия.

В те полсекунды, пока оба шотландца застыли в шоке, я развернулся и помчался к дверям, туда, где были люди, помощь и безопасность.

Бежать по стружкам было все равно что бежать сквозь патоку, и, хотя до выхода я добрался, вырваться на свободу мне не удалось: это были массивные ворота, похожие на кусок стены, которые отодвигались вбок по направляющим, и ворота эти были заперты на засов, уходящий в пол.

Мужик с вилами добежал до меня раньше, чем я успел открыть засов, и я обнаружил, что у него пояс тоже не кожаный, а цепочкой, но не как от часов, а скорее из таких, на которых овчарок держат. Менее болезненная, но более увесистая.

Тонкая цепочка все еще была у меня, я развернулся и выпрямился, как стоял, пытаясь отодвинуть засов, и захлестнул цепочкой ему ноги. Он крякнул и бросился на меня, а второй в это время подкрался ко мне со спины, оба вцепились в меня, и, увы, после этого я им больше ничего сделать не сумел, хотя не сказать чтоб не старался.

Он отобрал у меня свою цепочку, потому что был сильнее и вдобавок приложил меня головой об стенку, чтобы заставить разжать руку, а второй в это время меня держал, а я подумал: «ну что ж, черта с два я стану облегчать вам работу, вы у меня еще побегаете» – и кинулся наутек вдоль манежа. Я и в самом деле заставил их побегать: и вокруг коневозки, и вдоль стен, и обратно к выходу.

Я подобрал с пола вилы и некоторое время заставлял их держаться на расстоянии, а потом метнул вилы в одного из них, но промахнулся. И поскольку боль, чтобы ее не чувствовать, можно превратить во много разных вещей, я почти ничего не ощущал, кроме ярости, гнева и злости, и сосредоточился на этих эмоциях, сделал их своим щитом.

Но кончилось для меня все так же, как и для Чико: я спотыкался, и падал, и полз, и в конце концов остался лежать неподвижно на мягком полу. Совсем недалеко от выхода… и так далеко от помощи.

«Все, теперь я неподвижен, и они перестанут, – думал я, – вот-вот перестанут». И они перестали.

Глава 18

Я лежал ничком, лицом в стружки, и слышал, как они пыхтят и отдуваются, стоя надо мной: оба запыхались после этаких трудов.

По-видимому, к ним подошел Питер Рэммилиз, потому что я услышал довольно близко его голос. Говорил он весьма невнятно.

– Убейте его! – сказал он. – Чего стоите? Убейте!

– Его?! – переспросил мужик, который был с Чико. – С ума сошел?

Он закашлялся, хватая ртом воздух.

– Этот малый…

– Да он мне челюсть сломал!

– Сам тогда и убивай. Мы мараться не станем.

– Почему? Он тебе пол-уха отхватил!

– Очнись, мужик! – громила снова закашлялся. – Нас спалят в два счета. Слишком долго мы тут проторчали. Слишком много народу нас видели. А этот малый, на нем любой игрок в Шотландии бабло зашибал. Недели не пройдет, как мы сядем.

– Я хочу, чтобы вы его убили! – потребовал Питер Рэммилиз.

– Платишь-то не ты, – сухо ответил шотландец, все еще отдуваясь. – Мы сделали как договорено, и дело с концом. Сейчас мы пойдем в дом, вдарим по пивку, а как стемнеет, выкинем этих двоих, как договаривались, и на этом все. И сегодня же в ночь двинем домой, на север, мы и так тут слишком долго проторчали.

Они отошли, откатили дверь, вышли наружу. Я услышал их шаги по двору, засыпанному щебенкой, рокот закрывающейся двери и металлический скрежет засова, который предназначался для того, чтобы не выпускать наружу лошадей, но и человека вполне мог удержать взаперти.

Я чуть подвинул голову, чтобы не упираться носом в стружки, и тупо уставился на цвет этих стружек, прямо перед глазами, и некоторое время просто лежал, чувствуя себя бесформенным, растоптанным, раздавленным идиотом.

Студень. Живой студень. Багровый. Охваченный огнем. Пылающий в печи.

«Ох, сколько же романтической чуши понаписали о том, как люди теряют сознание от боли!» – думал я. Не бывает такого, потому что не предусмотрено это природой. Механизмов нет соответствующих. Не существует способа взять и отключить чувствительные нервы: они будут передавать сообщение, пока есть что передавать. Никакой другой системы не развилось, потому что на протяжении тысячелетий необходимости в ней не было. Только человек, самый свирепый зверь, научился причинять себе подобным боль ради самой боли.

Я подумал: но ведь один раз у меня же получилось, ненадолго, после очень сильной и очень длительной боли. Я подумал: нет, на этот раз все не так плохо, так что сознания я не потеряю, – значит, надо найти, о чем можно думать. Если нельзя нервы заставить не передавать сообщение, можно заставить рецепторы отвлечься, не обращать внимания, как при иглоукалывании. За много лет я успел натренироваться это делать.

Я вспомнил ту ночь, которую провел, глядя на больничные часы. Было мне на редкость хреново, и, чтобы отвлечься, я убивал время счетом. Если зажмуриться и отсчитать пять минут, пройдет пять минут; но каждый раз, как я открывал глаза, чтобы проверить, оказывалось, что прошло всего четыре. Очень долгая выдалась ночь. Но пожалуй, теперь я сумею управиться лучше.

Я думал о Джоне Викинге с его воздушным шаром, представлял, как он несется по небу и глаза у него горят злорадством оттого, что все требования безопасности лопаются мыльными пузырями. Я думал о Флотилье, мчащемся галопом в Ньюмаркете, и о том, как он выиграл скачку Данте в Йорке. Я думал обо всех скачках, в которых я участвовал, в которых я побеждал, в которых проигрывал; и еще я думал о Луизе – я много думал о Луизе и о кровати под балдахином.

Потом я подсчитал, что мы с Чико провалялись там без движения больше часа, хотя на тот момент я утратил представление о времени. Первым неприятным вторжением неуютной реальности был скрежет засова снаружи и рокот двери, которую отодвинули в сторону. Они говорили, что выбросят нас, когда стемнеет, – но ведь еще не стемнело.

Шагов на мягком полу было совсем не слышно, так что первым, что я услышал, был голос:

– Вы спите?

– Нет, – ответил я.

Я чуть-чуть повернул голову и увидел малыша Марка. Он сидел на корточках, в пижаме, и смотрел на меня с серьезной озабоченностью шестилетки. За спиной у него была дверь, приоткрытая достаточно, чтобы в нее мог протиснуться ребенок. А по ту сторону двери, во дворе, стоял «лендровер».

– Сходи посмотри, спит ли мой товарищ, – попросил я.

– Хорошо.

Марк встал и подошел к Чико. К тому времени, как он вернулся с докладом, я успел подняться на колени.

– Он спит, – сказал Марк и с тревогой посмотрел на меня. – А у вас все лицо мокрое. Вам жарко, да?

– А папа знает, что ты здесь? – спросил я.

– Нет, не знает. Мне велели лечь спать пораньше, но я услышал громкие крики… Наверное, мне стало страшно.

– А где твой папа сейчас? – спросил я.

– В гостиной, с этими его друзьями. Он расшиб лицо и злой как черт.

Я почти улыбнулся:

– И это все?

– Ну, мама сказала: «А чего ты ждал», и они все стали пить.

Он немного поразмыслил.

– И один из его друзей говорит, что у него барабанная перепонка лопнула.

– Знаешь, – сказал я, – на твоем месте я бы поскорей пошел домой и лег в кровать, чтобы тебя здесь не застали. Иначе папа может разозлиться и на тебя тоже, а это будет не очень-то приятно, скажи?

Он кивнул.

– Ну, тогда спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи.

– Дверь закрывать не надо, – сказал я. – Я сам запру.

– Ладно.

Малыш доверчиво улыбнулся мне с видом заговорщика и выскользнул за дверь, чтобы отправиться спать.

Я поднялся на ноги, немного пошатался, но наконец дополз до двери.

Вот он, «лендровер», в десяти футах от меня. «Если ключи в машине, – подумал я, – зачем ждать, когда нас выбросят?» Десять шагов. Я прислонился к серо-зеленому кузову и заглянул внутрь сквозь стекло.

Ключи. В замке зажигания.

Я вернулся в манеж, подошел к Чико и опустился на колени рядом с ним, потому что это было легче, чем наклониться.

– Давай, – сказал я. – Очнись. Пора валить.

Он застонал.

– Чико, надо встать. Я тебя не донесу.

Он открыл глаза. Я подумал, что он все еще не в себе, но уже намного лучше.

– Вставай! – настойчиво сказал я. – Мы можем выбраться отсюда, если ты постараешься.

– Сид…

– Давай-давай, – сказал я. – Вставай.

– Уйди. Не могу.

– Еще как можешь, черт бы тебя взял! Просто скажи: «В жопу пидоров!» – и все получится.

Это оказалось труднее, чем я думал, но в конце концов я кое-как поднял его на ноги, обхватил за талию, и мы пошатываясь доползли до двери, точно парочка пьяных любовников.

Мы вышли за дверь и подобрались к «лендроверу». Никаких возмущенных воплей из дома не донеслось – и, поскольку гостиная на другом конце дома, если повезет, они даже не услышат, как заведется мотор.

Я затолкал Чико на переднее сиденье, тихонько закрыл дверцу и подошел к водительскому месту.

«„Лендроверы“ рассчитаны на левшей!» – с отвращением подумал я. Все приборы, кроме контрольных лампочек, оказались слева; и то ли оттого, что сам я был очень слаб, то ли аккумулятор сел, то ли я повредил механизм, используя руку как дубинку, но только пальцы на левой руке у меня еле двигались.

Я выругался и стал все делать правой. Для этого пришлось постараться. Это могло быть очень больно, но я не обращал внимания.

Завел мотор. Снялся с ручника. Переключился на первую передачу. Все остальное, к счастью, можно было делать ногами. Тронулись! Не то чтобы очень гладко, но сойдет. «Лендровер» выехал за ворота, и я свернул не к Лондону, а в противоположную сторону, инстинктивно решив, что если они обнаружат, что мы исчезли, и кинутся в погоню, искать нас будут в той стороне, где Лондон.

Мысли «в жопу пидоров!» хватило мили на три и на то, чтобы рискнуть переключать передачи одной рукой, но тут я взглянул на уровень горючего и обнаружил, что стрелка почти на нуле.

Необходимо было решить, куда же мы едем, и немедленно. Но не успел я ничего решить, как мы миновали поворот и я увидел перед собой большой автосервис. У них было еще открыто, и заправщики у колонок были. Не веря своим глазам, я неаккуратно свернул туда и рывком затормозил у нужной колонки.

Деньги в правом кармане, вместе с ключами от машины и носовым платком. Я вытащил всю пачку и разобрал мятые купюры. Открыл окно рядом с собой. Протянул возникшему в окне заправщику деньги и попросил бензину на все.

Заправщик был совсем мальчишка, школьник. Он уставился на меня с любопытством:

– С вами все в порядке?

– Жарко, – сказал я и утер лицо платком.

Из волос у меня выпало несколько стружек. М-да, видок у меня, наверное, тот еще.

Парнишка, однако, только кивнул и сунул заправочный пистолет в бензобак «лендровера», который оказался рядом с водительской дверью. Он посмотрел через меня на Чико, который полулежал на переднем сиденье с открытыми глазами:

– А с ним что?

– Пьяный, – ответил я.

Парнишка, похоже, решил, что мы оба пьяные, однако молча закончил заправку, завинтил бак и отошел к следующему клиенту. Я повторил малоприятную процедуру «завести „лендровер“ одной правой» и выкатил на шоссе. Проехав еще милю, я свернул на боковую дорогу, миновал пару поворотов и остановился.

– Что такое? – спросил Чико.

Я взглянул в его глаза, по-прежнему мутные. «Надо решать, куда ехать, – подумал я. – Решать за Чико». Для себя я уже знал куда. Я решил это, когда выяснил, что могу вести машину, ни на что не налетая, и когда нам так удачно подвернулась заправка, и когда оказалось, что у меня достаточно денег на бензин, и когда я не попросил мальчишку позвать помощь в лице полицейских и докторов.

Больницы, бюрократы, вопросы, волокита… терпеть всего этого не могу! Я к ним и на пушечный выстрел не подойду – разве что ради Чико.

– Ты помнишь, куда мы сегодня ездили? – спросил я.

Он не сразу, но ответил:

– В Ньюмаркет.

– А сколько будет дважды восемь?

Пауза.

– Шестнадцать.

Я обмяк. Какое счастье, что Чико приходит в себя! Я сидел и ждал, пока ко мне вернутся силы. Первый порыв, на котором я сумел сесть в «лендровер» и доехать до этого места, иссяк, и я снова превратился в горящий студень. «Ничего, – подумал я, – если подождать, силы вернутся. Энергия уходит и возвращается циклами – только что не мог, а в следующую минуту сможешь».

– Я весь горю! – сказал Чико.

– Угу.

– Это было слишком.

Я не ответил. Чико попытался сесть поудобнее, и я увидел, что он наконец почувствовал все как есть. Он крепко зажмурился, воскликнул: «Господи Исусе!» – и через некоторое время посмотрел на меня полузажмуренными глазами и спросил:

– И тебя тоже?

– Угу.

Долгий жаркий день кончался. Смеркалось. «Если я не тронусь сейчас, – вяло подумал я, – я вообще никуда не поеду».

С практической точки зрения сложнее всего оказалось управлять «лендровером» одной рукой – это было рискованно, чтобы не сказать опасно. Мне приходилось отпускать руль и наклоняться влево всякий раз, как я переключал передачи. Но я нашел выход: один раз ухватиться за рычаг переключения передач пальцами левой руки, сжать его и отключить ток. Тогда моя левая рука просто останется на рычаге неподвижно, до тех пор пока я не решу его отпустить.

Так я и сделал. Потом включил габариты, включил ближний свет фар. Завел мотор. «Что угодно отдал бы за глоток виски!» – подумал я и пустился в дальний путь домой.

– Куда мы едем? – спросил Чико.

– К адмиралу.

Я выбрал дорогу, ведущую на юг, мимо Севенокса, Кингстона и Кольнбрука, потом участок шоссе М4, потом в Мейденхеде на поперечное шоссе и на М40 к северу от Марлоу и потом вдоль северной части Оксфордской кольцевой и последний отрезок пути до Эйнсфорда.

«Лендроверы» на комфорт не рассчитаны, там здорового и то растрясет. Чико то и дело стонал, бранился и клялся, что больше ни за какие коврижки в такую историю не ввяжется. Я дважды ненадолго останавливался по дороге из-за слабости и общей хреновости, однако машин на дорогах было мало, так что в половине четвертого утра мы подъехали к дому Чарлза – недурной результат, учитывая обстоятельства.

Я заглушил мотор, включил левую руку, но пальцы не разжимались. «Только этого и не хватало! – в отчаянии думал я. – Это будет еще одно унижение за этот проклятый вечер, если придется отстегнуть руку и оставить электрическую часть меня приделанной к рычагу. Ну почему, почему у меня не две руки, как у всех нормальных людей!»

– Не напрягайся так, – посоветовал Чико, – и все получится.

Я издал кашель – то ли смешок, то ли всхлип, – пальцы чуточку разжались, и рука отвалилась от рычага.

– Я же тебе говорил, – сказал Чико.

Я положил правую руку на баранку и уронил на нее голову. Я чувствовал себя изможденным, подавленным… и наказанным. А ведь кому-то еще придется собраться с силами, пойти и сказать Чарлзу, что мы здесь…

Эту проблему Чарлз решил сам, спустившись к нам, в халате. Свет хлынул наружу из распахнутой двери у него за спиной. Я его и не заметил, пока он не подошел к «лендроверу» и не заглянул внутрь.

– Сид?! – изумленно спросил он. – Это ты?!

Я отлип от баранки, открыл глаза и ответил:

– Ага.

– Время же за полночь! – сказал Чарлз.

Улыбаться я не мог, поэтому постарался, чтобы улыбка звучала хотя бы в голосе:

– Ну вы же говорили, что я могу приезжать в любое время.

Спустя час Чико уже лежал в постели наверху, а я, как обычно, сидел боком на золотистом диванчике, сбросив ботинки и задрав ноги.

В гостиную вошел Чарлз. Он сказал, что с Чико доктор управился и теперь готов заняться мной, а я сказал: «Нет, спасибо большое, пусть едет домой».

– Он тебе какой-нибудь наркотик вколет, как и Чико.

– Именно этого я и не хочу. И я надеюсь, что он был осторожен с наркотиками, – у Чико же сотрясение.

– Ты ему сам об этом сказал, примерно раз шесть, когда он приехал.

Чарлз помолчал.

– Сид, доктор ждет!

– Чарлз, я серьезно, – ответил я. – Мне надо подумать. Мне надо просто посидеть и пораскинуть мозгами. Так что, пожалуйста, попрощайтесь с доктором и идите спать.

– Нет, – сказал Чарлз. – Так нельзя.

– Еще как можно! На самом деле даже нужно – именно сейчас, пока я еще чувствую…

Я запнулся. «Пока я еще чувствую, как будто меня освежевали», – подумал я, но вслух такое сказать, конечно же, было нельзя.

– Это же глупо.

– Ага. Это все вообще очень глупо. В том-то и дело. Так что уйдите, пожалуйста, дайте мне спокойно разобраться.

Я и раньше замечал, что иногда, когда тело пострадало, мозг вдруг на некоторое время начинает работать особенно четко и ясно. Этим надо пользоваться, такого случая упускать нельзя, когда тебе нужны мозги.

– Ты видел, как выглядит Чико? – спросил Чарлз.

– Видел, и не раз! – шутливо ответил я.

– Ты сам в таком же состоянии?

– Не знаю, не смотрел.

– Ты невыносим!

– Ага, – кивнул я. – Идите спатеньки.

Он наконец ушел, а я остался сидеть, нарочно во всех подробностях вспоминая тот кошмар, который до сих пор изо всех сил старался забыть.

Да, это было слишком, как сказал Чико.

Слишком жестоко.

Но зачем?

Чарлз спустился вниз в шесть утра, по-прежнему в халате, с самым бесстрастным выражением на лице.

– А, ты все еще здесь, – сказал он.

– Угу.

– Кофе?

– Чаю, – ответил я.

Чарлз пошел, заварил чаю, принес две большие, исходящие паром кружки, на моряцкий манер. Мою кружку он поставил на столик у дивана, а сам уселся в кресло, не сводя с меня подчеркнуто равнодушного взгляда.

– Ну и что? – спросил он.

Я потер лоб.

– Вот когда вы на меня смотрите… – осторожно начал я. – Я имею в виду, обычно, не сейчас. Когда вы на меня смотрите, что вы видите?

– А то ты не знаешь!

– Вам видна уйма страхов, неуверенность в себе, стыд, ощущение собственной бестолковости и бесполезности?

– Нет, конечно!

Мой вопрос его, похоже, позабавил. Он хмыкнул, отхлебнул обжигающего чая и добавил, уже серьезнее:

– Ты никогда ничего подобного не проявляешь.

– И никто не проявляет, – сказал я. – У всякого есть внешность и есть нутро, и они могут не иметь между собой ничего общего.

– Это ты к чему? Или так, вообще?

– Нет.

Я взял кружку с чаем и подул на дымящуюся поверхность.

– С моей собственной точки зрения я выгляжу как неопрятная куча сомнений, страхов и глупости. А для других людей… В общем, то, что случилось с нами, со мной и Чико, вчера вечером, – это из-за того, как нас видят другие.

Я осторожно отхлебнул из кружки. Ну конечно, как всегда, когда чай заваривал Чарлз, он был такой крепкий, что только что кожа с языка не слезала. Мне это даже нравилось, иногда. Я сказал:

– Нам везло с тех пор, как мы сделались сыщиками. Иными словами, все, за что мы брались, давалось нам сравнительно легко, и мы приобрели репутацию людей, которые никогда не проигрывают, и репутация эта была преувеличена.

– Ты хочешь сказать, – сухо уточнил Чарлз, – что на самом деле вы парочка тупоумных лоботрясов?

– Да нет, вы же поняли, что я имею в виду.

– Да, я понял. Том Юллестон мне звонил не далее как вчера утром, чтобы договориться насчет распорядителей в Эпсоме, как он сказал, но я так понял, что в основном затем, чтобы поделиться со мной тем, что он о тебе думает. А думает он, грубо говоря, как было бы жаль, если бы ты так и остался жокеем.

– Это было бы замечательно! – вздохнул я.

– То есть вас с Чико вчера отделали ради того, чтобы помешать вам в очередной раз добиться успеха?

– Не совсем, – сказал я.

И я принялся рассказывать ему то, что успел надумать за ночь. И чай у него совсем остыл.

Когда я договорил, Чарлз некоторое время сидел молча и смотрел на меня в упор, старательно не выказывая никаких чувств.

Наконец он сказал:

– Судя по всему, то, что случилось вчера вечером, было… ужасно.

– Ну… в общем, да.

Он помолчал еще. И спросил:

– И что дальше?

– Я хотел спросить, – застенчиво начал я, – не могли бы вы сегодня сделать для меня пару дел, потому что я… ну…

– Разумеется, – сказал Чарлз. – Каких?

– Вы сегодня все равно едете в Лондон. Сегодня же четверг. Не могли бы вы, если не сложно, поехать не на «роллс-ройсе», а на «лендровере» и там сменить его на мою машину?

– Ну, если тебе так нужно… – сказал он. Он явно был не в восторге.

– Там у меня зарядное устройство в чемодане, – сказал я.

– А, ну конечно, я съезжу.

– И не могли бы вы перед этим заехать в Оксфорд и забрать фотографии? Это фото Николаса Эйша.

– Сид!

Я кивнул:

– Да, мы его нашли. И у меня в машине лежит письмо с его новым адресом. Точно такое же, как и раньше, с просьбой о пожертвовании.

Он покачал головой, удивляясь глупости Николаса Эйша.

– Еще что-нибудь нужно?

– Боюсь, есть еще два дела. Первое – в Лондоне, и это просто. Но вот второе… Вы не могли бы съездить в Танбридж-Уэллс?

Я объяснил зачем, и он сказал, что поедет, хотя ради этого придется отменить вечернее заседание.

– И еще, не могли бы вы мне одолжить свой фотоаппарат? Мой остался в машине. И чистую рубашку.

– Именно в этом порядке?

– Да, пожалуйста.

Через некоторое время, мечтая не двигаться как минимум пару тысяч лет, я медленно отклеился от дивана и поднялся наверх повидать Чико, прихватив с собой фотоаппарат Чарлза.

Чико лежал на боку. Глаза у него были тусклые и смотрели в никуда – эффект постепенно выветривающихся лекарств. Ему было достаточно больно, чтобы слабо запротестовать, когда я объяснил ему, что собираюсь снимать.

– Вали отсюда!

– А ты пока думай о барменшах.

Я снял с него одеяло и сфотографировал видимые травмы, спереди и сзади. Невидимые тоже были, но тут уж ничего не поделаешь. Я снова накрыл его одеялом и сказал:

– Прости, пожалуйста.

Чико ничего не ответил. Я спросил себя, за что я прошу прощения: за то, что потревожил его сейчас, или за все вообще – за то, что впутал его в свою жизнь с такими неприятными последствиями. Он ведь говорил, что мы сядем в лужу с этими синдикатами, – и был прав.

Я вышел с фотоаппаратом в коридор и отдал его Чарлзу.

– Пусть напечатают снимки с увеличением к завтрашнему утру, – попросил я. – Скажите, что это для полицейского расследования.

– Но ты же говорил, чтобы полицию не… – начал Чарлз.

– Да, но если в фотомастерской будут думать, что это для полиции, они не побегут в полицию, когда увидят, что там на снимках.

– Я так понимаю, тебе никогда не приходило в голову, – спросил Чарлз, протягивая мне чистую рубашку, – что как раз Томас Юллестон насчет тебя прав, а сам ты ошибаешься?

Я позвонил Луизе и сказал, что сегодня приехать все-таки не смогу. «У меня тут дела…» – сказал я, классическая отмазка. В ответе Луизы звучало разочарование, которого такая отмазка заслуживала.

– Ну нет так нет, что ж поделаешь.

– Я и сам не в восторге, – сказал я. – Может, через недельку, а? Что ты делаешь в ближайшие несколько дней?

– Дней?

– И ночей.

Ее голос сделался заметно веселее:

– Диссертацию пишу.

– А на тему?

– Облака, розы и звезды, их разновидности и частота в жизни современной эмансипированной женщины.

– Ах, Луиза, – сказал я, – ну, я… я тебе помогу чем могу.

Она расхохоталась и повесила трубку. А я пошел к себе в комнату и снял с себя грязную, окровавленную, пропотевшую рубаху. Мельком взглянул на свое отражение в зеркале, и меня оно не порадовало. Натянул шелковистую Чарлзову рубашку из хорошего плотного хлопка и лег в кровать. Лег я на бок, как Чико, и почувствовал примерно то же, что чувствовал Чико, однако кое-как все-таки уснул.

Вечером я спустился вниз и сел на диван, ожидая Чарлза, однако первой объявилась Дженни.

Она вошла, увидела меня и немедленно разозлилась. Потом пригляделась повнимательней и сказала:

– О господи, опять!

Я ответил просто:

– Привет.

– Ну, что на этот раз? Снова ребра?

– Да ничего.

– А то я тебя не знаю!

Она села на другой конец дивана, рядом с моими ногами:

– Что ты тут делаешь?

– Жду твоего папу.

Она недовольно посмотрела на меня.

– Я продаю эту квартиру в Оксфорде, – сказала она.

– В самом деле?

– Разонравилась она мне. Луиза Макиннс съехала, и к тому же она мне слишком сильно напоминает о Никки…

После паузы я спросил:

– А я тебе о Никки не напоминаю?

– Нет, конечно! – искренне удивилась она. А потом сказала, уже медленней: – Но ведь он же…

Она не договорила.

– Я его видел, – сказал я. – Три дня назад в Бристоле. И он похож на меня – ну, немного.

Она была ошеломлена и не нашлась что ответить.

– А ты не замечала? – спросил я.

Она покачала головой.

– Ты пыталась вернуться назад, – сказал я. – К тому, что было между нами тогда, вначале.

– Неправда!

Но по ее тону было слышно: она понимает, что это правда. Она практически сама мне об этом сказала в тот вечер, когда я приехал в Эйнсфорд, чтобы приступить к поискам Эйша.

– И где ты будешь жить? – спросил я.

– А тебе не все равно?

Я подумал, что мне, наверно, никогда не будет все равно, но это моя проблема, а не ее.

– Как ты его нашел? – спросила Дженни.

– Он же дурак.

Это ей не понравилось. По ее враждебному взгляду сразу стало ясно, на чьей она стороне до сих пор, инстинктивно.

– Он живет с другой девушкой, – сообщил я.

Она вскочила в ярости, и я запоздало вспомнил, что мне совсем не хочется, чтобы она ко мне прикасалась.

– Ты мне это нарочно говоришь, чтобы гадость сказать, да?! – осведомилась она.

– Я тебе это говорю, чтобы ты успела вывести его из организма к тому времени, как он пойдет под суд и в тюрьму. Иначе ты будешь чувствовать себя чертовски несчастной.

– Ненавижу тебя! – сказала она.

– Это не ненависть, это уязвленная гордость.

– Да как ты смеешь!

– Дженни, – сказал я, – я тебе прямо скажу: я готов на многое ради тебя. Я долго тебя любил, и мне не все равно, что с тобой будет. Что толку в том, что я отыщу Эйша и он пойдет под суд за мошенничество вместо тебя, если ты не очнешься и не увидишь его таким, какой он на самом деле? Я хочу, чтобы ты на него наконец разозлилась. Ради твоего же блага.

– Ничего у тебя не выйдет! – бросила она.

– Уйди, – сказал я.

– Что-что?

– Уходи. Я устал.

Она стояла, сердитая и растерянная, и тут вошел Чарлз.

– Привет! – сказал он, неодобрительно взирая на царящую в гостиной атмосферу. – Здравствуй, Дженни.

Она подошла и по старой привычке чмокнула его в щеку.

– Сид тебе уже сказал, что он отыскал твоего приятеля Эйша?

– Сказал, не утерпел!

В руках у Чарлза был большой конверт из грубой бумаги. Он открыл его, достал то, что лежало внутри, и протянул мне: три фотографии Эйша, которые удались на славу, и новое письмо с просьбой о пожертвовании.

Дженни резко подошла и уставилась на верхнюю карточку.

– Ее зовут Элизабет Мор, – неторопливо сказал я. – Его настоящее имя – Норрис Эббот. Она зовет его «Недом».

На фотографии – третьем из снимков, которые я сделал, – они шли, смеясь и глядя друг другу в глаза. Их счастливые лица получились как нельзя лучше.

Я молча протянул Дженни письмо. Она развернула его, посмотрела на подпись и побледнела. Мне стало жаль ее, но она вряд ли хотела бы об этом услышать.

Дженни сглотнула и отдала письмо отцу.

– Ну ладно, – сказала она, помолчав. – Ладно. Отнеси это в полицию.

И опустилась на диван в том эмоциональном изнеможении, когда у человека подгибаются ноги и сутулится спина. Она посмотрела в мою сторону:

– Ты хочешь, чтобы я сказала тебе спасибо?

Я покачал головой.

– Ну, когда-нибудь, может, и скажу.

– Да нет, не надо.

– Вот опять ты!.. – в гневе воскликнула она.

– Что «опять»?

– Опять ты меня заставляешь чувствовать себя виноватой! Да, я понимаю, что иногда я обращаюсь с тобой по-свински. Это потому, что ты меня заставляешь чувствовать себя виноватой и я хочу с тобой поквитаться!

– За что виноватой-то? – спросил я.

– За то, что я тебя бросила! За то, что наш брак пошел псу под хвост!

– Но это же не твоя вина, – возразил я.

– Да, это все из-за тебя! Из-за твоего эгоцентризма, из-за твоего ослиного упрямства! Из-за твоей проклятой решимости побеждать! Ты на все готов, только бы победить! Тебе обязательно нужно победить! Ты такой жесткий. Ты жесток к себе. Безжалостен к себе. Я не могла жить с этим! И никто бы не смог! Девушке нужен мужчина, который бы приходил к ней за утешением. Говорил бы: «ты мне нужна, помоги мне, утешь меня, поцелуй меня, чтобы все прошло». А ты… ты так не можешь! Ты вечно поставишь стенку и за ней втихую разбираешься со своими неприятностями сам, вот как сейчас. И не надо мне говорить, что у тебя ничего не болит, – я слишком часто это видела, и ты не можешь скрыть то, как ты держишь голову, – и на этот раз тебе очень плохо, я же вижу! Но ведь ты же ни за что не скажешь: «Дженни, пожалуйста, обними меня, помоги мне, мне хочется плакать!»

Она умолкла и в наступившей тишине печально, безнадежно махнула рукой.

– Ну, вот видишь? – сказала она. – Ты просто не можешь так сказать, да?

Снова наступило молчание, и наконец я ответил:

– Не могу.

– Ну вот, – сказала она. – Мне нужен муж, который не так жестко себя контролирует. Человек, который не боится чувств. Не такой несгибаемый. Более слабый. Я просто не могу жить в том чистилище, в которое ты превратил свою жизнь. Мне нужен человек, который способен сломаться. Мне нужен обычный человек!

Она встала с дивана, наклонилась надо мной и поцеловала меня в лоб.

– Мне потребовалось много времени, чтобы все это понять, – продолжила она, – и чтобы все это высказать словами. Но я рада, что я это сделала.

Она обернулась к отцу:

– Скажи мистеру Квейлю, что я излечилась от Никки и больше не буду упираться. Пожалуй, я поеду к себе на квартиру. Теперь мне намного лучше.

Чарлз пошел проводить ее до двери. На пороге она остановилась, обернулась и сказала:

– Прощай, Сид.

– Прощай, – ответил я.

Мне хотелось сказать: «Дженни, пожалуйста, обними меня, помоги мне, мне хочется плакать!» Но я не смог.

Глава 19

На следующий день Чарлз отвез меня в Лондон на своем «роллс-ройсе». Я все еще был довольно помят, и Чарлз предлагал отложить до понедельника. Я сказал «нет».

– Однако ведь это дело даже для тебя довольно устрашающее. Ты же боишься?

«Боюсь я Тревора Динсгейта, – думал я, – но он не станет откладывать расправу только оттого, что у меня есть и другие неприятности». Что касается цели нашего путешествия, сказать, что я боюсь, было бы, пожалуй, чересчур, а сказать, что мне неохота, было бы слишком мало. Самым подходящим словом было «отвращение».

– Нет уж, лучше сделать это сегодня, – сказал я.

Спорить Чарлз не стал. Он знал, что я прав, иначе бы не согласился меня везти.

Он высадил меня у входа в Жокей-клуб на Портмен-сквер, а сам отогнал и припарковал машину и вернулся пешком. Я ждал его внизу, и мы вместе поднялись наверх на лифте. Чарлз был в деловом костюме, а я в брюках и в чистой рубашке, но без пиджака и без галстука. По-прежнему стояла жара. Она длилась уже неделю, и казалось, что все, кроме меня, успели загореть и окрепнуть.

В лифте было зеркало. Из зеркала на меня смотрело мое лицо: землистое, с запавшими глазами, с подживающим багровым рубцом на лбу, чуть пониже линии роста волос, с черным синяком на скуле. Но если не считать всего этого, выглядел я спокойным, менее убитым и более нормальным, чем ощущал себя. Это хорошо. Если сосредоточиться, я смогу и дальше сохранять такой вид.

Мы прошли прямиком в кабинет сэра Томаса Юллестона. Он нас ждал. Мы обменялись рукопожатиями и так далее.

Он сказал мне:

– Ваш тесть вчера сказал мне по телефону, что вы должны рассказать мне нечто из ряда вон выходящее. Но что именно, он не уточнил.

– Это не телефонный разговор, – кивнул я.

– Тогда присаживайтесь. Чарлз… Сид… – он усадил нас на стулья, а сам присел на край своего большого стола. – Чарлз говорил, что это очень важно. Так что вот он я, как и просили. Я вас слушаю!

– Это насчет синдикатов, – начал я и принялся рассказывать ему то, что уже рассказал Чарлзу.

Через несколько минут он меня прервал:

– Нет, Сид. Послушайте, это же все не может остаться между нами, верно? Думаю, нам стоит пригласить кое-кого еще, чтобы они тоже слышали.

Я предпочел бы, чтобы он этого не делал, однако сэр Томас притащил всю ораву: заведующий канцелярией, главный администратор, секретарь распорядителей, ответственный за выдачу лицензий, имеющий дело с регистрацией владельцев, и глава отдела правил, ответственный за дисциплинарные взыскания. Все они ввалились в кабинет, расселись по стульям и во второй раз за четыре дня солидно воззрились на меня, ожидая отчета о ходе расследования.

«Они готовы меня выслушать из-за того, что было во вторник», – подумал я. Это Тревор Динсгейт наделил меня правами и властью, которой я иначе в этом кабинете, в этом обществе никогда бы не добился.

– Лорд Фрайерли, – начал я, – на лошадях которого я в свое время выступал, попросил меня разобраться с четырьмя синдикатами, которые он возглавляет. Эти лошади участвовали в скачках в его цветах, и его не устраивали продемонстрированные ими результаты. Это неудивительно: стартовые ставки на них прыгали вверх-вниз, как йо-йо, и результаты они показывали соответствующие. Лорд Фрайерли предполагал, что его используют в качестве вывески для прикрытия каких-то махинаций, и ему это не нравилось.

Я сделал паузу. Я понимал, что стараюсь смягчить свои слова, потому что то, что я скажу дальше, будет подобно свинцовой гире.

– В тот же день в Кемптоне командор Уэйнрайт попросил меня разобраться с теми же самыми четырьмя синдикатами – которыми, надо сказать, манипулировали настолько беспардонно, что даже удивительно, как до сих пор не дошло до публичного скандала.

На невозмутимых лицах отразилось удивление. Сид Холли – явно не тот человек, к которому командору Уэйнрайт следовало обращаться по поводу синдикатов. Это же прямые обязанности службы безопасности.

– Лукас Уэйнрайт сказал мне, что все четыре синдиката проверены и утверждены Эдди Кейтом, и попросил меня выяснить, не кроется ли за этим фактом нечто нехорошее.

Я постарался смягчить удар, насколько мог, однако же присутствующие все равно были заметно шокированы. Ну да, скачки постоянно страдают от всяких жуликов и проходимцев, эту публику туда тянет как мух на мед, но коррупция внутри самой верхушки?! Не может быть!

Я продолжал:

– Я приехал сюда, на Портмен-сквер, чтобы выписать нужные сведения о синдикатах: я взял их из архивов Эдди Кейта помимо его ведома. Выписки я делал в кабинете Лукаса Уэйнрайта, и он рассказал мне о человеке, которому он дал такое же поручение полгода тому назад. На этого человека, по имени Мэйсон, напали, страшно избили ногами и бросили искалеченным на улицах Танбридж-Уэллса. Он ослеп и превратился в овощ. Лукас также рассказал мне, что человека, который организовал эти синдикаты и стоит за всеми махинациями с ними, зовут Питер Рэммилиз и живет он в Танбридж-Уэллсе.

Мои слушатели насупились и сосредоточились.

– После этого я… э-э-э… уехал на неделю и, кроме того, потерял свои выписки, поэтому, вернувшись сюда, я вынужден был сделать их заново. Эдди Кейту стало известно, что я просматривал его архивы, и он пожаловался вам, сэр Томас, – возможно, вы это помните.

– Помню-помню. Я ему сказал, чтобы он не переживал.

Вокруг заулыбались и явственно расслабились. А я почувствовал себя бесконечно усталым.

– Ну, продолжайте, Сид! – сказал сэр Томас.

«Продолжайте…» – подумал я. Если бы только я не чувствовал себя таким слабым, таким неуверенным, таким больным… Но ничего не поделаешь: раз уж взялся, надо продолжать. Надо идти дальше. Вперед!

– Ну так вот, – сказал я, – Чико Бернс, тот, что был здесь со мной во вторник…

Все кивнули.

– Мы с Чико поехали в Танбридж-Уэллс, чтобы повидать Питера Рэммилиза. Но он оказался в отъезде. Дома были только его жена и маленький сын, но жена упала с лошади, и Чико повез ее в больницу, взяв с собой малыша. Я остался один – в открытом доме. И я… хм… зашел осмотреться.

На лицах у них отразилось «ай-яй-яй!», но все они промолчали.

– Я искал какие-нибудь прямые указания на связь с Эдди, но на самом деле весь дом выглядел неестественно аккуратным, и все подозрительно смахивало на то, как будто хозяева подготовились к обыску налоговиков.

Слушатели слегка улыбнулись.

– Лукас с самого начала предупреждал меня, что то, чем я занимаюсь, сугубо неофициально, поэтому уплатить мне он не сможет, однако он обещал оказать мне помощь, если понадобится. Так что я попросил его помочь мне с делом Тревора Динсгейта, и он мне помог.

– Каким образом, Сид?

– Я попросил его написать Генри Трейсу и попросить немедленно сообщить в Жокей-клуб, если Глинер либо Зингалу падут, и передать это мне, чтобы я мог организовать полноценное вскрытие.

Все закивали. Они об этом помнили.

– И тут, – сказал я, – я обнаружил, что Питер Рэммилиз преследует меня вместе с двумя здоровенными громилами, которые выглядели именно так, словно они способны проломить человеку голову и бросить его ослепшим в каком-нибудь проулке.

Никто не улыбнулся.

– В тот раз мне удалось от них уйти, и всю следующую неделю я мотался по Англии в непредсказуемых направлениях, так чтобы никто не знал, где меня найти. И в это время, когда я занимался в основном Глинером, сердечными клапанами и так далее, мне сообщили, что из Шотландии специально выписали двух громил по делу, связанному с синдикатами Питера Рэммилиза. Кроме того, ходят слухи, что в самой верхушке службы безопасности есть человек, который может уладить дело по просьбе мошенников, если ему как следует заплатить.

Все снова были шокированы.

– Кто вам это сказал, Сид? – спросил сэр Томас.

– Надежный человек, – уклончиво ответил я, думая про себя, что они, возможно, и не сочли бы лишенного лицензии Джекси надежным человеком.

– Ну, продолжайте…

– На самом деле я не особенно далеко продвинулся с этими синдикатами, однако Питер Рэммилиз, по всей видимости, думал иначе, потому что он и двое его громил позавчера устроили нам с Чико засаду.

Сэр Томас поразмыслил:

– Но ведь, кажется, вы в тот день ездили в Ньюмаркет вместе с Лукасом, чтобы повидаться с Каспарами? Это же было на следующий день после того, как вы нам рассказали о Треворе Динсгейте.

– Да, мы в самом деле ездили в Ньюмаркет. И я сделал ошибку, оставив машину здесь, на виду, на весь день. Когда мы вернулись, эти двое нас уже ждали. И… э-э-э… нас с Чико похитили, и в конце концов мы очутились в доме Питера Рэммилиза в Танбридж-Уэллсе.

Сэр Томас нахмурился. Остальные слушали бесстрастное повествование о том, что, как они, вероятно, догадывались, на самом деле выглядело довольно жестоко, со спокойным пониманием: ну что ж, мол, бывает, мол.

Я подумал, что нечасто мне доводилось выступать перед более молчаливой и внимательной публикой.

Я сказал:

– Нам с Чико пришлось довольно туго, однако в конце концов мы оттуда вырвались, благодаря тому что сынишка Питера Рэммилиза случайно открыл нам двери, и в конце концов мы не оказались на улицах Танбридж-Уэллса, а приехали к моему тестю, в его дом под Оксфордом.

Все посмотрели на Чарлза – тот кивнул.

Я набрал побольше воздуху.

– И примерно в этот момент, – сказал я, – я… э-э-э… начал понимать, что на самом деле все наоборот.

– Что вы хотите этим сказать, Сид?

– До тех пор я думал, будто эти двое шотландцев должны нам помешать обнаружить то, что мы ищем, насчет этих синдикатов.

Они закивали. Ну конечно.

– Но предположим – все наоборот. Предположим, что меня нарочно навели на эти синдикаты, чтобы заманить в засаду? Предположим, что именно засада-то и была целью всей затеи?

Тишина.

Я дошел до трудного места, и сейчас мне требовались резервы, которых у меня просто не было: запас энергии, запас воли… Я видел, что сидящий рядом Чарлз напрягся, пытаясь поделиться со мной своей собственной силой.

Я чувствовал, что дрожу. Я старался говорить ровным, холодным тоном. Мне не хотелось говорить об этом, но не сказать этого было нельзя.

– Мне показали врага – Питера Рэммилиза. Мне дали причину быть избитым – синдикаты. Меня заранее подготовили, настроили на это, рассказав о Мэйсоне. Мне описали условия, при которых все это должно случиться, – условия, в которые я наверняка поверю.

Глухая тишина. Растерянные, непонимающие лица.

Я сказал:

– Если бы на меня кто-то напал и жестоко избил вдруг, ни с того ни с сего, я бы уж точно не успокоился, пока не выясню кто и почему. И вот я подумал: предположим, кто-то хочет на меня напасть, но при этом ему важно, чтобы я не стал выяснять кто и почему. Если подсунуть мне ложного «кто» и ложное «почему», я в это поверю и не стану рыть глубже.

Кое-кто еле заметно кивнул.

– И я довольно долго верил в эти обманки, – продолжал я. – Однако нападение, когда оно произошло, показалось мне несоразмерно жестоким… а из того, что сказал один из нападавших, я сделал вывод, что их нанял не сам Питер Рэммилиз, а кто-то еще.

Тишина.

– И вот, когда мы добрались до адмирала, я сел и стал думать. И вот что надумал: если целью было само нападение и устроил это все не Питер Рэммилиз, тогда кто же? И как только я посмотрел на дело с этой точки зрения, вариант остался только один. Это человек, который нарочно пустил меня по ложному следу.

Лица начали каменеть.

Я сказал:

– Все это подстроил сам Лукас.

Они протестующе загалдели, неловко ерзая на стульях, стараясь не смотреть мне в глаза: невозможно же смотреть на человека, который так ошибается, так заблуждается, поставил себя в такое смехотворное положение…

– Нет, Сид, ну серьезно! – сказал сэр Томас. – Мы все относимся к вам с большим уважением… – Судя по виду остальных, «большое уважение» определенно осталось в прошедшем времени. – но нельзя же так!

– На самом деле, – медленно произнес я, – я бы, конечно, предпочел не лезть во все это и вообще промолчать. Я вам больше ничего говорить и не стану, если вы не желаете слушать.

Я потер пальцами лоб – внутренняя энергия у меня иссякла окончательно. Чарлз совсем было уже ободряюще похлопал меня по плечу – но сдержался.

Сэр Томас посмотрел на Чарлза, посмотрел на меня и, очевидно, увидел достаточно, чтобы его недоверчивость сменилась любопытством.

– Ну хорошо, – сдержанно сказал он, – мы вас слушаем.

У остальных был такой вид, словно они не желают ничего слушать, но главное, что старший распорядитель был готов, остальное не важно.

Я продолжал, устало и безрадостно:

– Чтобы понять зачем, необходимо бросить взгляд на то, что происходило в течение нескольких прошлых месяцев. Все это время мы с Чико занимались… тем, чем мы занимались. И как вы, сэр Томас, сами сказали, дела у нас шли успешно. Мы удачно решали довольно простые проблемы… Но в первую очередь мы их распутывали. Вплоть до того, что иные негодяи стали пытаться остановить нас заранее, как только мы появляемся на горизонте.

Недоверие по-прежнему бросалось в глаза, как снег в июне, однако они, по крайней мере, кажется, поняли, что слишком успешная работа чревата возмездием. Неловкое ерзанье мало-помалу прекращалось.

– Мы были к этому готовы, более или менее, – продолжал я. – В некоторых случаях это даже оказалось полезным: это давало нам понять, что мы нащупали уязвимое место… Но обычно нам приходилось иметь дело с парой наемных мордоворотов, в масках или без оных. Эти мордовороты отвешивали нам пару тумаков и советовали не лезть не в свое дело. Надо сказать, – усмехнулся я, – что мы этому совету ни разу не последовали.

Теперь они все снова смотрели на меня, хотя и искоса.

– То есть люди постепенно перестали воспринимать меня как жокея и начали понимать, что мы с Чико отнюдь не в игрушки играем, как казалось поначалу. А потом мы получили, можно сказать, официальную поддержку Жокей-клуба, и внезапно по-настоящему крупные жулики поняли, что мы представляем собой серьезную угрозу.

– Сид, у вас есть доказательства? – спросил сэр Томас.

Доказательства… Доказательств у меня не было – разве что притащить сюда Тревора Динсгейта, чтобы он при свидетелях повторил свои угрозы. Я сказал:

– До сих пор это были угрозы… всего лишь угрозы.

Пауза. Никто ничего не сказал, и я продолжил.

– Мне известно из верных рук, – сказал я с легкой усмешкой, – что решить проблему, попросту убив нас обоих, было бы не вполне приемлемо: люди, которым в прошлом доводилось выигрывать крупные суммы благодаря мне, могли бы возмутиться и потребовать наказать убийц.

На меня по-прежнему смотрели неодобрительно – мол, экая мелодрама! – но кое-кто все же позволил себе робко улыбнуться.

– Во всяком случае, убийство повлекло бы за собой именно то тщательное расследование, которое оно должно было предотвратить.

Это их устроило больше.

– Раз нас нельзя убить, значит нас следовало запугать. Причем настолько, чтобы мы с Чико бросили свою работу и ушли торговать вениками. Чтобы раз и навсегда заставить нас прекратить какие бы то ни было расследования.

И тут они как будто вдруг осознали то, что я говорил. Они вновь смотрели на нас с прежней серьезной сосредоточенностью. Я подумал, что теперь, наверно, можно попробовать снова упомянуть о Лукасе, – и, когда я это сделал, от прежнего возмущения не осталось и следа.

– Попробуйте на минутку представить себе, что в службе безопасности в самом деле есть человек, которого можно подкупить, и что это не кто иной, как сам ее начальник. Стали бы вы на месте Лукаса невозмутимо наблюдать за тем, как независимый следователь успешно продвигается в том деле, которое является всецело вашей вотчиной? На месте такого человека были бы вы рады, если б Сид Холли явился прямо сюда, в Жокей-клуб, и старший распорядитель поздравил его и выдал карт-бланш на любые действия в области скачек? – (Они молча смотрели на меня.) – Возможно, у вас бы возникли опасения, что в один прекрасный день Сид Холли ненароком наткнется на что-нибудь, о чем ему знать совершенно не следует. И может статься, вы бы приняли решение покончить с этой опасностью раз и навсегда. Все равно что опрыскать гербицидом крапиву, пока она вас не обожгла.

Чарлз кашлянул.

– Я думаю, что идея превентивного удара могла прийтись по душе командору в отставке, – сдержанно вставил он.

Все вспомнили, что сам он был адмиралом, и призадумались.

– Лукас – всего лишь человек, – сказал я. – Да, конечно, звание начальника службы безопасности звучит внушительно, однако же сама служба безопасности не так уж и велика, верно? Я хочу сказать, там всего-навсего человек тридцать постоянных служащих, и это на всю страну, верно?

Они кивнули.

– Не думаю, что его жалованье такое уж внушительное. Мы ведь то и дело слышим о коррумпированных полисменах, которые берут взятки у жуликов. А тут… Лукас постоянно имеет дело с людьми, которым ничего не стоит сказать нечто вроде: «командор, как насчет тысячи наличкой за то, чтобы замять по-тихому мое пустяковое дельце?»

На их лицах отразился шок.

– Всякое бывает, знаете ли, – сдержанно сказал я. – Коррупция – она везде. Я понимаю, что вам неприятно слышать о том, что глава службы безопасности мог закрывать глаза на мошенничество, но ведь это скорее нарушение доверия, чем серьезное преступление.

То, что он сделал со мной и Чико, – вот это и в самом деле тянуло на серьезное преступление, но в данный момент я не стремился об этом напоминать.

– Я что хочу сказать, – продолжал я, – что, если посмотреть со стороны, с точки зрения обыденной, повседневной аморальности, непорядочность Лукаса не выглядит чем-то из ряда вон выходящим.

Они явно засомневались, но все лучше, чем если бы затрясли головами. Ничего, если удастся их убедить, что Лукас – не более чем мелкий грешник, они легче поверят в то, что он в самом деле сделал то, что сделал.

– Если начать с идеи устрашения, – сказал я, – все видится в совершенно ином свете…

Я остановился. Скрытое изнеможение давало о себе знать. «Сейчас бы лечь и проспать целую неделю», – подумал я.

– Продолжайте, Сид.

– Ну… – я вздохнул. – Лукасу пришлось рискнуть, наводя меня на дело, в котором был замешан он сам, но риск был невелик, а ему нужна была ситуация, которую он может контролировать. Должно быть, он был неприятно поражен, когда лорд Фрайерли сказал ему, что попросил меня заняться этими синдикатами, но, если он уже прикидывал, как от меня избавиться, подозреваю, именно в этот момент он понял, как это сделать.

Одна или две головы резко, понимающе кивнули.

– Лукас, по-видимому, был уверен, что небольшие поверхностные поиски на него самого меня не наведут, однако он минимизировал риск, нарочно направив мое внимание на Эдди Кейта. Поручать мне расследовать связь Эдди с махинациями вокруг синдикатов было совершенно безопасно, потому что, разумеется, Эдди ни в чем замешан не был. Я мог искать до посинения и ничего не найти.

Я помолчал.

– Думаю, он не рассчитывал на то, что у меня вообще будет время что-то найти. По-моему, на то, чтобы нас поймать, ушло намного больше времени, чем он предполагал изначально.

Поймать нас… поймать меня… Они бы и одного меня схватили, но двое были удобнее для них… и намного хуже для меня.

– Намного больше времени? Что вы хотите сказать? – уточнил сэр Томас.

«Сосредоточься! – сказал я себе. – Давай дальше!»

– С точки зрения Лукаса, я был неимоверно медлителен, – продолжил я. – Я возился с делом Глинера и совершенно ничего не предпринимал по поводу синдикатов в течение недели после того, как он меня об этом попросил. После этого мне с ходу рассказали про Питера Рэммилиза и Мэйсона. Он рассчитывал, что уж теперь-то я обязательно отправлюсь в Танбридж-Уэллс. Однако я на неделю застрял в совершенно другом месте. За это время Лукас четырежды звонил Чико и спрашивал, где я.

Молчаливое внимание, как и прежде.

– Когда я вернулся, я потерял выписки, так что мне пришлось снова их делать в кабинете Лукаса, и я ему сказал, что мы с Чико поедем к Питеру Рэммилизу на следующий день, в субботу. Думаю, вполне вероятно, что если бы мы так и сделали, то наше… устрашение именно тогда бы и состоялось, однако на самом деле мы поехали в тот же день, как я поговорил с Лукасом, в пятницу, и Питера Рэммилиза не оказалось дома.

«Нет, неужто им пить не хочется, а? – удивлялся я. – Хоть бы кофе принесли!» Во рту у меня пересохло и почти все тело болело.

– В тот же день, в пятницу утром, я попросил Лукаса написать Генри Трейсу. Я также попросил его – притом весьма настоятельно – даже не упоминать моего имени в связи с Глинером, сказав, что меня за это могут убить.

Многие нахмурились, ожидая пояснений.

– Ну… Тревор Динсгейт примерно в таких выражениях настаивал, чтобы я прекратил заниматься этими лошадьми.

Сэр Томас ухитрился вскинуть брови и нахмуриться в одно и то же время.

– Это и есть те угрозы, о которых вы упоминали прежде? – спросил он.

– Да, и он повторил их в тот раз, когда вы… э-э-э… представили нас друг другу в вашей ложе в Честере.

– Боже милосердный!

– Я хотел передать следствие по делу Глинера Жокей-клубу, так чтобы Тревор Динсгейт не знал, что это имеет какое-то отношение ко мне.

– Вы серьезно отнеслись к этим угрозам, – задумчиво заметил сэр Томас.

Я сглотнул:

– Они были высказаны… весьма убедительно.

– Понятно, – сказал сэр Томас, хотя ничего он не понял. – Что ж, продолжайте.

– На самом деле я не сказал Лукасу ничего о самих угрозах, – продолжал я. – Я просто умолял его сделать так, чтобы мое имя было никак не связано с Глинером. И не прошло и нескольких дней, как он сказал Генри Трейсу, что на самом деле это именно я, а не Жокей-клуб просил дать знать, если Глинер падет. Тогда я предположил, что это произошло просто по небрежности или забывчивости, но теперь я думаю, что он это сделал нарочно. Все, что могло меня погубить, было ему на руку, даже если он не знал, как именно это может выйти.

На их лицах отразилось сомнение. Ничего, пусть сомневаются.

– И вот Питер Рэммилиз – или Лукас – выследил меня в доме моего тестя, и в понедельник Питер Рэммилиз с двумя шотландцами поехали вслед за мной оттуда на конное шоу и там сделали попытку меня похитить, но у них ничего не вышло. После этого мне удавалось успешно скрываться от них в течение восьми дней – что их, несомненно, вывело из себя.

Меня слушали терпеливо и внимательно.

– За это время я выяснил, что Питер Рэммилиз распоряжается не четырьмя, а скорее двадцатью синдикатами и скупает на корню тренеров и жокеев. Тогда же я узнал о продажном человеке из руководства службы безопасности, который смотрит сквозь пальцы на творящиеся безобразия, и, увы, в тот момент я думал, что речь идет об Эдди Кейте.

– Ну, я думаю, это простительно, – сказал сэр Томас.

– Как бы то ни было, во вторник мы с Чико приехали сюда, и Лукасу наконец-то сделалось известно, где я. Он предложил в среду поехать в Ньюмаркет вместе с ним и отвез нас туда на своем суперсовременном «мерседесе» с четырехлитровым двигателем, с кондиционером, и, хотя обычно он терпеть не может терять время даром, в Ньюмаркете он убил впустую несколько часов – теперь я думаю, что в это время он на самом деле организовывал засаду и выжидал, пока громилы окажутся на месте, чтобы уж на этот раз все прошло без сучка без задоринки. Затем он привез нас туда, где уже поджидали шотландцы, и мы прямиком угодили в ловушку. Шотландцы выполнили особую работу, ради которой их и вызывали, а именно – запугали нас с Чико. И я слышал, как один из них сказал Питеру Рэммилизу, что теперь, когда они сделали все, как было приказано, они немедленно вернутся к себе на север, потому что они и так слишком долго пробыли на юге.

Сэр Томас выглядел несколько напряженным:

– Это все, Сид?

– Нет. Остался еще вопрос о Мэйсоне.

Сидевший рядом со мной Чарлз шевельнулся и переменил позу.

– Вчера я попросил своего тестя съездить в Танбридж-Уэллс и расспросить там о Мэйсоне.

Чарлз сказал с самой что ни на есть аристократической растяжечкой:

– Сид просил меня узнать, существует ли этот Мэйсон. Я пообщался с местной полицией. Все они были весьма любезны и готовы помочь. Человека по имени Мэйсон – и никакого другого человека, – избитого до полусмерти и ослепшего от побоев, на улицах их городка никогда не находили.

– Лукас рассказал мне историю Мэйсона чрезвычайно подробно, – сказал я. – Это звучало очень убедительно, и, разумеется, я ему поверил. Но слышал ли кто-нибудь из вас о человеке по имени Мэйсон, который работал на службу безопасности и был жестоко искалечен?

Они безмолвно покачали головами. Я не стал им говорить, что впервые сомнения насчет Мэйсона появились у меня после того, как я не нашел его папки в шкафу с табличкой «Сотрудники». Тайного проникновения в офис, даже с самыми лучшими намерениями, они бы не одобрили.

Лица у них приметно помрачнели, однако, помимо всего прочего, у них еще были вопросы. Сэр Томас озвучил их сомнения:

– Сид, в изложении событий с вашей точки зрения есть один существенный изъян. Ведь эта… акция устрашения – она вас не устрашила.

Я помолчал и ответил:

– Я даже не знаю, можно ли так сказать. Ни я, ни Чико не сможем и дальше заниматься своей работой, если это означает… если мы будем предполагать… ну… что нечто подобное может повториться еще раз.

– Что же именно, Сид?

Я не ответил. Я заметил, как Чарлз покосился в мою сторону в свойственной ему ненавязчивой манере, – и в конце концов именно он молча поднялся с места, подошел к столу и вручил сэру Томасу конверт с фотографиями Чико.

– Это была цепочка, – пояснил я ровным тоном.

Они молча передавали снимки из рук в руки. Я не особо приглядывался, чтобы понять, что они думают. Просто надеялся, что они не станут спрашивать о том, о чем, как я знал, спросят непременно. И наконец сэр Томас напрямик спросил:

– Это сделали и с вами тоже?

Я нехотя кивнул.

– Вы не могли бы снять рубашку?

– Послушайте, – сказал я, – ну какая разница? Я не собираюсь жаловаться в полицию на причинение тяжких телесных повреждений или что-нибудь там еще. Полиции не будет, суда не будет, ничего не будет. Я все это один раз уже проходил, сами знаете, и не намерен повторять ни при каких обстоятельствах. На этот раз шума не будет. Нужно всего лишь сказать Лукасу, что мне известны все обстоятельства дела, и, если вы сочтете это разумным, позволить ему уйти в отставку. Все остальное ничего не даст. Огласки вы не хотите. Это навредит всему миру скачек.

– Ну да, но…

– Есть еще Питер Рэммилиз, – сказал я. – Возможно, теперь Эдди Кейт сможет как следует разобраться с этими его синдикатами. Если Рэммилизу вздумается хвастаться, что он подкупил Лукаса, это только ухудшит его положение, так что я не думаю, что он это сделает. И в том, что он станет болтать о нас с Чико, я тоже сомневаюсь.

«Разве что он решит пожаловаться, как жестоко я его избил!» – ядовито подумал я.

– Но как же те двое из Глазго? – спросил сэр Томас. – Неужто им сойдет это с рук?

– Пусть лучше им это сойдет с рук, чем я снова окажусь в суде в качестве жертвы, – сказал я и криво усмехнулся. – Можете считать, что история с рукой успешно запугала меня и заставила навсегда отказаться от подобных мероприятий.

Присутствующие интеллигентно вздохнули с облегчением.

– И тем не менее, – сказал сэр Томас. – Отставка начальника службы безопасности – дело не пустячное. Мы должны своими глазами убедиться, насколько оправданно то, что вы говорите. Фотографий мистера Бернса тут недостаточно. Так что… Сид, пожалуйста, снимите рубашку.

«Ну что за черт!» – подумал я. Мне не хотелось снимать рубашку. И, судя по отвращению на лицах присутствующих, им не хотелось это видеть. Как же я ненавидел все это! Все, что с нами случилось. Я испытывал глубочайшее омерзение. И зачем я только сюда явился?

– Сид, – серьезно сказал сэр Томас, – так надо.

Я расстегнул пуговицы, встал, стянул рубашку. Единственным местом телесного цвета на мне была пластмассовая рука. Все остальное было сизо-черным с пересекающимися багровыми полосами. Теперь, когда синяки как следует налились, выглядело все это куда страшнее, чем было на самом деле. Просто ужасающе. Более того, именно в этот день оно должно было выглядеть страшнее всего. Собственно, потому я и настоял на том, чтобы поехать на Портмен-сквер именно сегодня. Нет, я не хотел демонстрировать свои травмы, но понимал, что показать их все же придется, – ну а раз все равно придется, именно сегодня они будут выглядеть убедительней всего. Да, человеческий ум – штука причудливая и противоречивая, особенно когда стремишься покончить со своими врагами.

Через пару недель большинство синяков исчезнет без следа – я вообще не был уверен, что от этих побоев останется хотя бы один серьезный шрам. Все было рассчитано на то, чтобы раздразнить чувствительные нервы кожи, не оставив при этом следов надолго. Шотландцы наверняка заранее знали, что при полном отсутствии видимых телесных повреждений они легко отделаются, даже если дело и впрямь дойдет до суда. За покалеченную руку, более чем наглядное увечье, дали четыре года. Ну а за такие побои, которые пройдут через несколько дней, приговор будет месяца три. Во всех случаях, когда преступников приговаривают к длительным срокам заключения за грабеж и насилие, срок всегда увеличивают за грабеж, а не за насилие.

– Повернитесь, – велел сэр Томас.

Я повернулся на месте, постоял, развернулся снова. Все молчали. Чарлз выглядел абсолютно невозмутимым. Сэр Томас встал, подошел ко мне, разглядел повреждения вблизи. Потом взял со стула мою рубашку и протянул мне: одевайтесь, мол.

– Спасибо, – сказал я и принялся застегиваться. Кое-как заправил рубашку в брюки. Сел.

Надолго воцарилась тишина. Наконец сэр Томас снял трубку переговорного устройства и сказал секретарше:

– Не могли бы вы попросить командора Уэйнрайта зайти ко мне?

Если у начальства и оставались какие-то сомнения, Лукас сам развеял их окончательно. Он вошел в безмолвный кабинет стремительно и решительно, ни о чем не подозревая, но, когда увидел меня, он вдруг застыл на месте, как будто его мозг отказался передавать команды мышцам.

Лицо у него побелело, одни серо-карие глаза смотрели из голой пустыни. Наверно, именно так я выглядел, с точки зрения Тревора Динсгейта, тогда, в Честере, в ложе распорядителей. Я подумал, что, вполне вероятно, Лукас сейчас не чувствует ковра под ногами.

– Садитесь, Лукас, – сказал сэр Томас, указывая на стул.

Лукас на ощупь пробрался на место, не сводя глаз с меня, как будто он все не верил, что я здесь, и пристальный взгляд мог заставить меня развеяться.

Сэр Томас откашлялся:

– Лукас, присутствующий здесь Сид Холли рассказал нам некоторые вещи, которые требуют объяснений.

Лукас его почти не слушал. Он сказал мне:

– Вас не может тут быть!

– Почему же? – спросил я.

Они ждали, что ответит Лукас, но Лукас не ответил ничего.

В конце концов сэр Томас сказал:

– Сид выдвинул серьезные обвинения. Я сейчас вам их изложу, а вы можете отвечать, как сочтете нужным.

И он повторил более или менее слово в слово все мои соображения без эмоций и без ошибок. «Прирожденный юрист, – думал я, – сразу снизил накал страстей, свел это все к вероятностям». Лукас вроде бы как и слушал, но при этом не сводил глаз с меня.

– Так что, как видите, – закончил сэр Томас, – все мы ждем, чтобы вы отвергли либо признали обвинения Сида.

Лукас отвернулся от меня и обвел кабинет мутным взглядом.

– Ну разумеется, все это чушь, – сказал он.

– Да-да, продолжайте, – сказал сэр Томас.

– Он это все сочинил!

Лукас наконец-то начал соображать, и соображал он быстро. Он до какой-то степени снова сделался таким, как обычно, быстрым, решительным.

– Разумеется, я ему не поручал расследовать никаких дел, связанных с синдикатами. И уж точно не говорил ему, что у меня есть сомнения относительно Эдди. И я никогда ему не рассказывал ни о каком Мэйсоне. Он это все просто придумал!

– Но с какой же целью? – спросил я.

– А я откуда знаю?

– Я дважды приезжал сюда, чтобы сделать выписки касательно синдикатов, и это не придумано, – сказал я. – Эдди жаловался на то, что мне показывали эти документы, и это тоже не придумано. Вы четырежды звонили мне на квартиру и говорили с Чико, и это тоже не придумано. Не придумано и то, что вы высадили нас у автостоянки. Питера Рэммилиза я тоже не выдумал, и его можно убедить… хм… кое-чем поделиться. И двух этих шотландцев я найду, если постараюсь.

– Как? – спросил он.

«Спрошу у юного Марка, – подумал я. – Малыш наверняка за это время успел много всего разузнать об этой парочке – ушки у него на макушке».

– Вы хотели сказать, что шотландцев я тоже выдумал? – переспросил я.

Лукас уставился на меня исподлобья.

– Кроме того, – медленно продолжал я, – я могу начать выяснять, какие реальные причины стоят за всем этим. Проследить слухи о коррупции до их источника. Выяснить, кто еще, кроме Питера Рэммилиза, дает вам возможность ездить на «мерседесах».

Лукас Уэйнрайт молчал. Я сам не знал, могу ли я сделать все то, что посулил, но вряд ли он захочет проверять. Если бы он не был уверен в моих способностях, то не стал бы пытаться от меня избавиться. Я исходил из его мнения, а не из своего.

– Вы готовы к этому, Лукас? – спросил сэр Томас.

Лукас еще раз зыркнул в мою сторону и ничего не ответил.

– С другой стороны, – сказал я, – полагаю, если вы уйдете в отставку, все это можно будет просто замять.

Теперь он отвернулся от меня и уставился на старшего распорядителя.

Сэр Томас кивнул:

– Да, Лукас, только и всего. Просто напишите заявление об уходе, прямо сейчас. При этом условии я не вижу смысла предавать дело огласке.

Это был самый мягкий вариант, какой только можно было придумать, однако, похоже, Лукасу на тот момент даже это казалось слишком жестоким. Лицо у него выглядело бледным и напряженным, губы тряслись.

Сэр Томас достал из стола лист бумаги, вынул из кармана ручку с золотым пером:

– Садитесь, пишите.

Он встал и жестом пригласил Лукаса сесть за стол.

Командор Уэйнрайт на негнущихся ногах подошел к столу и сел, куда ему было указано. Он написал несколько слов – потом я их прочел: «Прошу уволить меня с должности начальника службы безопасности Жокей-клуба. Лукас Уэйнрайт».

Он обвел взглядом суровые лица, лица людей, которые хорошо его знали, которые доверяли ему, изо дня в день работали с ним бок о бок. С тех пор как он вошел в кабинет, он не сказал им ни слова: не оправдывался, не просил… Я подумал: как, должно быть, странно они себя чувствуют сейчас, когда они вынуждены заново пересматривать свое отношение к этому человеку…

Он встал, человек перец-с-солью, и направился к двери.

Проходя мимо меня, он остановился и растерянно посмотрел на меня в упор, словно чего-то не понимал.

– Что же нужно, чтобы вас остановить, а? – спросил он.

Я не ответил.

То, что нужно, небрежно лежало у меня на коленях. Пять сильных пальцев – и независимость.

Глава 20

Чарлз отвез меня обратно в Эйнсфорд.

– У тебя впереди еще куча судебных заседаний, – сказал он. – Николас Эйш, Тревор Динсгейт…

– Ничего, быть обычным свидетелем – не так страшно.

– Тебе уже не раз приходилось в этом участвовать.

– Ага.

– Интересно, что теперь станет делать Лукас Уэйнрайт?

– А бог его знает.

Чарлз покосился на меня:

– Неужто тебя совсем не тянет позлорадствовать?

– Что-что? – растерялся я.

– Ну, поиздеваться над поверженным врагом.

– Да ну? – сказал я. – А вот когда вы на море воевали, что вы делали, когда видели, что противник тонет? Злорадствовали? Издевались?

– В плен брали, – ответил Чарлз.

Я долго молчал, потом сказал:

– Ну вот, он теперь всю жизнь будет жить как в плену.

Чарлз усмехнулся своей потаенной усмешечкой и минут десять спустя спросил:

– Так что, ты его простил, получается?

– Не надо мне задавать таких сложных вопросов.

Возлюби врага твоего. Прости. Забудь. «Фиговый из меня христианин», – подумал я. Нет, я мог себя заставить не испытывать ненависти к Лукасу. Но вряд ли я его прощу – и уж точно никогда не забуду.

Мы приехали в Эйнсфорд. Миссис Кросс, которая поднималась с подносом наверх, в свою маленькую персональную гостиную, сообщила мне, что Чико встал, что ему лучше и он на кухне. Я прошел на кухню и обнаружил Чико сидящим за столом в одиночестве. Он пялился в свою кружку с чаем.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

С Чико не было нужды притворяться и выделываться. Я налил себе чаю из чайника и сел напротив.

– Это было ужасно, – сказал он, – да?

– Ага.

– И я типа потерял сознание.

– Угу.

– А ты нет. Тем хуже.

Мы некоторое время сидели молча. Глаза у Чико были пустые и тусклые, и дело было уже не в сотрясении мозга.

– Как ты думаешь, – спросил он, – тебя после такого оставят в покое?

– Не знаю.

– Может, и оставят.

Я кивнул. Мы потихоньку тянули свой чай.

– Что они сказали-то? – спросил он. – Ну, большие шишки.

– Они меня выслушали. Лукас уволился. Конец истории.

– Но не для нас.

– Не для нас.

Я неловко пошевелился на стуле.

– И что делать будем? – спросил он.

– Посмотрим.

– Знаешь, я просто не могу…

Чико запнулся. Он выглядел больным, усталым и удрученным.

– Знаю, – сказал я. – И я тоже.

– Знаешь, Сид… Наверно, с меня хватит.

– И что делать будешь?

– Дзюдо преподавать.

«Ну а я бы мог зарабатывать на жизнь финансами, – подумал я. – Акции, активы, страховки, проценты с капитала… Тоже ведь работа. Но разве это жизнь?»

Мы уныло допили чай, разбитые, дохлые и жалеющие себя. «Я не смогу работать дальше, если он все бросит, – думал я. – Если мне казалось, что дело того стоит, то благодаря ему». Его непринужденность, добродушие, его веселость – все это было мне необходимо. По многим причинам я просто не мог работать без Чико. По многим причинам я и не стал бы работать, если б не он.

После долгого молчания я сказал:

– Тебе же скучно станет.

– Когда есть девочка в Уэмбли, и ничего не болит, и еще мелкие спиногрызы?!

Я потер лоб – там была случайная ссадина, и она чесалась.

– И вообще, – сказал он, – на той неделе ты сам хотел все бросить.

– Ну-у, я очень не люблю… – Тут я запнулся.

– Быть побитым, – закончил он.

Я отнял руку ото лба и посмотрел ему в глаза. Да, я не ошибся: в его глазах было то же, что я услышал в его голосе. Двойной смысл слова «побитый». Привычный ехидный блеск. Блеск вернувшейся жизни.

– Ну да! – я криво усмехнулся. – Быть побитым я не люблю. И проигравшим тоже. Всегда терпеть этого не мог.

– В жопу пидоров? – спросил он.

Я кивнул:

– В жопу!

– Ну ладно.

Мы еще долго сидели на кухне, но теперь стало намного лучше.

Три дня спустя, в понедельник вечером, мы вернулись в Лондон, и Чико, посмеиваясь над страхами, которые не принимал всерьез, вместе со мной поднялся ко мне в квартиру.

Жара наконец сменилась нормальной погодой – в смысле, теплым весенним дождичком. Асфальт сделался скользким от маслянистой пленки, оставляемой горячими сухими шинами, в Западном Лондоне из всех палисадников перли розы. Две недели до Большого дерби… и, возможно, Три-Нитро все-таки сможет в нем участвовать, если одолеет заразу. В остальном он был в достаточно приличной форме.

В квартире было пусто и тихо.

– Я ж тебе говорил, – сказал Чико, швыряя на кровать мой чемодан. – Хочешь, в шкафы загляну?

– Ну, раз уж ты все равно здесь – загляни.

Он вскинул брови до небес и тщательно, дюйм за дюймом, обыскал квартиру.

– Одни пауки, – доложил он. – Всех мух переловили.

Мы спустились вниз, где я оставил машину, и я отвез его домой.

– До пятницы, – сказал я. – Я исчезну на несколько дней.

– Вот как? В загул ударишься?

– Ну, мало ли. Я тебе позвоню, как вернусь.

– Только, чур, впредь беремся только за тихих и мирных мошенников, договорились?

– А больших и злых будем выбрасывать, – сказал я.

Он усмехнулся, помахал и ушел в дом, а я уехал. Темнело, повсюду зажигались фонари. Подъехав к своему дому, я обогнул его и остановился у гаражей. Я снимал один из них и обычно оставлял машину там.

Я отпер и открыл подъемную дверь. Включил свет. Загнал машину в гараж. Вылез. Запер дверцу машины. Положил ключи в карман.

И тут меня окликнули:

– Сид Холли!

Это был его голос.

Тревор Динсгейт!

Я застыл как камень – лицом к дверце машины, которую только что запер.

– Сид Холли.

Наверно, я знал, что так будет. Рано или поздно, так или иначе, как он и обещал. Он ведь не шутил, когда угрожал мне. Он рассчитывал, что я ему поверю. И я поверил.

«Господи… – подумал я. – Почему так скоро? Это всегда случается слишком скоро. Главное, чтобы он не видел, в каком я ужасе. Чтобы он не знал. Боже милосердный! Дай мне сил!»

Я медленно повернулся к нему.

Он стоял на пороге гаража, на свету, и мелкий дождь висел у него за спиной серебристо-серой завесой.

В руках у него была двустволка, он целился в меня.

Слева от меня – кирпичная стенка, за спиной тоже, справа машина. За домом, у гаражей, люди появлялись редко. А если кто и появится, в такую погоду он точно не задержится.

– Я ждал тебя, – сказал он.

Одет он был, как всегда, в деловой костюм в тонкую полоску. И как всегда, его окутывала аура могущества.

Не сводя с меня глаз и ружья, он завел левую руку за спину и нащупал нижний край подъемной двери. Он резко дернул вниз, и дверь опустилась почти до самой земли. Мы остались внутри, за дверью. Теперь обе его руки, чистые, ухоженные, в белых манжетах, сжимали ружье.

– Я давно уже тебя жду, несколько дней. С прошлого четверга.

Я ничего не ответил.

– В четверг ко мне явились двое полицейских. Мне звонил Джордж Каспар. Жокей-клуб предупредил, что делу дадут ход. Адвокат мне сказал, что меня, видимо, лишат лицензии букмекера. Меня вообще отстранят от скачек и, возможно, посадят в тюрьму. И вот с четверга я тебя жду.

Его голос, как и прежде, сам по себе был угрозой: в нем слышались все жестокие законы городских джунглей.

– В лаборатории тоже побывала полиция. Мой брат лишится работы. Лишится карьеры. А ведь он пахал как проклятый!

– Ой, ну давайте все поплачем, – сказал я. – Вы оба пошли ва-банк. Вы проиграли. Что ж поделаешь.

Он сощурился, двойное дуло дернулось на пару дюймов – он напрягся всем телом.

– Я пришел, чтобы сделать то, что обещал.

Он пошел ва-банк и проиграл. Я тоже…

– Я все сидел и ждал в машине рядом с этим домом, – сказал он. – Я знал, что ты появишься, рано или поздно. Я знал, что ты появишься! Главное было дождаться. С четверга я почти все время сидел тут и ждал тебя. И вот сегодня вечером ты вернулся… с дружком. Но я ждал, когда ты будешь один… и продолжал ждать. И вот ты вернулся. Я знал, что в конце концов ты вернешься!

Я молчал.

– Я пришел сделать, что обещал. Отстрелить тебе руку.

Он помолчал.

– Ну, почему ты не умоляешь меня не делать этого? Встань на колени, черт тебя побери, встань и проси!

Я не ответил. И не шелохнулся.

Он коротко, безрадостно хохотнул:

– Это тебя тоже не остановило, да? Мои угрозы? Остановило, но ненадолго. А я думал, остановит. Я думал: ну не станет же человек рисковать тем, чтобы лишиться обеих рук! И ради чего? Ради того, чтобы меня сцапать. Ради такой ерунды! Да ты просто дурак, круглый дурак!

В целом я был с ним согласен. Кроме того, изнутри меня била дрожь, и я боялся, как бы он этого не заметил.

– А тебе хоть бы хны! – бросил он.

«Да он играет со мной! – думал я. – Конечно же, он понимает, как мне страшно. А кому не было бы смертельно страшно в таких обстоятельствах? Он нарочно заставляет меня попотеть… Хочет, чтобы я его умолял… А я не буду! Не буду!»

– Я пришел сюда, чтобы сделать это, – сказал он. – Я сидел тут целыми днями и все думал и думал об этом. Представлял, как ты будешь без рук… с двумя култышками… с пластиковыми крюками.

«Да чтоб ты сдох!» – подумал я.

– А сегодня, – продолжал он, – я начал думать о себе. Ну вот отстрелю я Сиду Холли правую руку – и что дальше?

Он уставился на меня еще пристальней:

– Ну допустим, себя потешу, расправлюсь с тобой, сделаю тебя настоящим калекой вместо полукалеки, как сейчас. Я отомщу… страшно, жестоко, замечательно отомщу. И что я получу в результате? Лет десять мне впаяют, наверно. За тяжкие телесные могут и пожизненное дать, если они достаточно серьезные. Обе руки… Пожалуй, это достаточно серьезно. И вот я сегодня сидел и целый день думал об этом. И каково мне придется в тюряге за то, что я отстрелил тебе вторую руку. Не кому-нибудь, а именно тебе. Лучше уж тебя убить. Об этом я тоже думал.

Я чуть встрепенулся: «Пожалуй, я не уверен, что предпочел бы умереть».

– И вот сегодня вечером, – сказал он, – после того, как ты вернулся на десять минут и уехал снова, я представил, как буду гнить за решеткой, год за годом, и жалеть о том, что мне не хватило ума оставить тебя в покое. И подумал, что, пожалуй, не стоит оно того… Провести много лет за решеткой всего лишь ради того, чтобы с тобой поквитаться… Не важно, с живым или с мертвым. И незадолго до того, как ты вернулся, я решил этого не делать, а просто заставить тебя поползать на коленях, умоляя меня не делать этого. Думаю, хоть так отомщу. А потом буду тебе это припоминать всю оставшуюся жизнь. И всем расскажу, как Сид Холли передо мной на коленках ползал. То-то смеху будет!

«Господи Исусе!» – подумал я.

– Я просто забыл, – сказал он, – что ты за человек. У тебя, черт тебя возьми, вообще нервов нет. Но нет, не стану я в тебя стрелять. Говорю же, не стоит оно того.

Он резко повернулся, наклонился, ухватил за край дверь гаража. Дернул вверх – дверь открылась.

Теплый дождик в темноте сверкал стайками серебристых рыбешек. В гараж потянуло прохладным, свежим воздухом.

Динсгейт немного постоял на пороге, сердито хмурясь, с ружьем наперевес. И наконец вернул мне то, что отобрал у меня тогда, на сеновале.

– Ты вообще, что ли, ничего не боишься? – с горечью спросил он.

Перевод А. Хромовой

Notes

1

Имеется в виду «Две тысячи гиней», классическая британская скачка для трехлеток на ипподроме «Роули Майл» в Ньюмаркете. В упомянутой ниже скачке «Тысяча гиней» участвуют только кобылки-трехлетки.

2

Ливерпульский стипль-чез (Grand National) – самый сложный и самый престижный стипль-чез, который проводится в городке Эйнтри, близ Ливерпуля, в первую субботу апреля.

3

Командор – офицерский чин в британском флоте, рангом ниже капитана.

4

«Конкорд» – единственный в мире пассажирский сверхзвуковой самолет, который начал эксплуатироваться за три года до выхода этого романа в свет и был тогда громкой сенсацией.

5

Примерно 15 × 15 см и 5 см в высоту.

6

«Scimitar» – спортивная машина британской фирмы «Reliant».

7

Рыба с [картофельными] чипсами – традиционный британский фастфуд, вредный, но очень вкусный. Рыба должна быть поджаристой и хрустящей. Обычно ее продают завернутой в бумажные фунтики, в крайнем случае просто в газетку, и ее едят немытыми руками прямо на улице.

8

Итон – элитная школа для мальчиков, где учатся дети высшей британской аристократии.

9

Примерно 193 см.

10

Брайтон – курортный город на южном побережье Англии.

11

Фут равняется 30,5 см. Соответственно, 5000 футов – меньше 2 км, 11000 футов – чуть меньше 4 км, 15000 футов – примерно 5 км. Резкий подъем на такую высоту чреват неприятными последствиями для организма (так называемая высотная болезнь).

12

Терилен – искусственный материал, аналогичный тому, что в СССР назывался «лавсаном».

13

Бичи-Хед (Beachy Head) – высокие меловые утесы на юго-восточном побережье Англии, почти отвесные и местами уходящие прямо в море.

14

То есть примерно 63,5 кг. Вес человека обычно измеряют именно в стоунах.

15

Кентер – легкий галоп.

16

Фарлонг – стандартная единица измерения в скачках, около 200 м.

17

«Le Manoir aux Quat’Saisons» – роскошный отель в Оксфорде с рестораном французской кухни. Pâté de turbot – пирог с тюрбо (разновидность камбалы), quenelle de brochet soufflée – воздушные фрикадельки из щуки.

Content

Дик Фрэнсис
Вторая рука

Вторая рука

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Notes