Старший брат царя. Книги 3 и 4

Книга третья

ЛЕКАРЬ-ВОЕВОДА

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЦЕЛИТЕЛЬ КЛИМ

1

Конь уходил с поля боя. Сперва он скакал по кустам. Крики, стоны, ржание лошадей, звон сабель затихали позади. Потом вырвался на наезженную дорогу и перешёл на шаг. Хозяин в седле сидел смирно, не правил, на рыси неловко бился. Конь чувствовал: что-то не так, как следовало бы. Он косил глазом на седока — тело его наклонилось к гриве, руки безвольно висят.

Боль в крупе, чуть пониже хребта — заметина от удара саблей — постепенно утихала, но налетели мухи и оводы. Конь сошёл с дороги, и листва смахнула надоедливых тварей. Седок не шелохнулся. Значит, можно самому выбирать дорогу.

Конь уносил хозяина всё дальше и дальше. Иногда он останавливался, щипал траву, из ручьёв пил воду. Но налетали оводы, и он уходил. Под вечер, до сих пор молчавший, хозяин застонал. Будто поняв его, конь свернул с дороги на тропу и скоро оказался на поляне около жилья — может быть, вспомнил, что тут когда-то отдыхал с хозяином. Из-под обгорелого полуобвалившегося перекрытия землянки показалась девочка лет двенадцати, в грязном сарафанчике, с распущенными волосами. Она очень обрадовалась коню и всаднику, весело засмеялась:

— Коняшка, миленький! Здравствуй, дяденька! О! Крови-то, крови! Ранили тебя?! Что? Что? Ноги?.. А, привязаны! Узлы-то какие!.. Подожди, у меня ножик есть... Вот так... И другая привязана... Вот. Ой, не падай, не падай!.. Ох, какой же ты тяжёлый! Ножками, ножками...

Приговаривая и посмеиваясь, девочка то ли втащила, то ли ввела Юршу в землянку, он повалился навзничь на жёсткое ложе, простонав: «Пить». Девочка принесла ковшик воды, смело подняла его окровавленную голову. У неё пропала весёлость, когда вблизи увидела страшную рану через лоб, глаз и щёку с ошмётками кожи и крови.

Юрша жадно пил, а вода в ковше розовела. Напившись, понял, что жив. Поднял левую руку, ощупал лицо: правая часть ничего не чувствовала — вся разбита. Протёр левый глаз, осмотрелся, обрадовался — видит. Болью жгло лицо, спину, правые руку и ногу. Нашёл силы спросить:

— Тряпки есть?

— Есть, есть, — засуетилась девочка, достала какую-то рвань и холст.

— Вот это, — он указал на холст, — отрежь... Ступай принеси лопухов... — Когда она вернулась, учил: — Обмой... Клади лопух. Я стану держать, а ты завязывай!.. Ой!.. Туже, туже... Вот так... Теперь давай руку лечить... Снимай кафтан... Мм... Давай, давай...

Так, охая и временами впадая в забытье от невероятно страшной боли, Юрша указывал как, а девочка бинтовала ему разрубленную в локте руку и рассечённое до кости бедро. Измученный до предела, он попросил ещё пить и снова впал в беспамятство. След от сабли на спине остался не перевязанным, там кровь сама перестала течь.

Перед вечером в землянку пришла коза. Девочка подоила её, предложила молока дяденьке, но он молчал. Попив молока, она хотела ложиться спать и тут обратила внимание, что дяденьку била дрожь.

— Бедненький, ты ж озяб!

Быстро развела огонь в очаге. Уцелевшая от пожара часть землянки наполнилась дымом и стало теплее, даже жарко. Однако Юрша продолжал дрожать. Чтобы его согреть, девочка легла рядом с ним и удивилась:

— Ты чего ж, весь горячий, а дрожишь?

Она укрыла его вотолами и сама прижалась к нему...

* * *

Юрша медленно возвращался к жизни. Первое время девочка отпаивала его козьим молоком, потом кормила ржаной кашей и горохом. Приносила ему разных ягод.

Он давно понял, что его спасительницей оказалась Весела, сирота, жившая в лесу. Её родители имели здесь свою заимку и не хотели идти ни к казакам, ни к ватажникам. Но по весне с ними что-то случилось, и они умерли в одночасье. Ватажники похоронили их, сиротка же осталась на заимке. Она продолжала верить, что отец и мать скоро вернутся. Девочка жила одна. Все считали её полоумной. Если кто из ватажников или казаков проезжал мимо, обязательно заглядывал к ней и привозил что-нибудь из съестного, главным образом хлеба.

После нападения царёвых воинов казаки и ватажники видели обгоревшую землянку и полагали, что Весела погибла. В то время было каждому только до себя.

Примерно через месяц Юрша стал изредка подниматься со своего ложа. Перевязки отнимали у него много силы. Нужно было отмачивать прилипшие тряпки, накладывать новые. Раны теперь засыпал золою можжевельника. Пригодились ему наблюдения, как лечил Сургун. Разумеется, перевязку он сам себе не мог бы делать, если бы не помощь Веселы, расторопной и исполнительной девочки. Юрша всё больше и больше убеждался, что она вовсе не безумна, а просто у неё весёлый нрав, и всё её смешило.

Как только Юрша начал вставать, он прежде всего смастерил себе костыль и осмотрел жильё. Кровля сгоревшей половины землянки обвалилась и образовала стену. Весела сделала лаз, прикрыла его рваным мешком. Но кругом просвечивали дыры. Ночами случались заморозки, к утру, если не зажечь очаг, в землянке замерзала вода. Осмотр убедил Юршу, что в землянке зиму прожить можно, если её утеплить и сделать дверь.

Хуже было с запасами на зиму. Кто-то из доброжелателей весной накосил сена, но стог сгорел. Хлеб в поле стоял неубранным, загородка сгорела, и звери вытоптали часть урожая. Юрша начал с того, что выходил с девочкой в поле рвать колосья ржи, оставшиеся кисти овса и собирать осыпавшийся горох. Выкопали репу, пока ещё не помёрзла. Но всего этого было очень мало.

К тому времени как мороз сковал землю и полетели снежинки белыми мухами, они имели мешок ржаных колосьев, полмешка овсяных кистей, четверть мешка гороха и три мешка репы. Кроме того, нажали три десятка снопов разной соломы.

Оценив запасы, Юрша пришёл к выводу, что до ползимы они с Весёлой протянут. А дальше придётся обращаться за помощью. Возникал вопрос — к кому? У большинства казаков, он знал хорошо, хлеба было в обрез. Два лишних рта никому не нужны. Ватажники, конечно, его примут, но тогда опять станет известно, что князь Юрий Васильевич жив. И вновь польётся кровь! Нет, никуда он не пойдёт! Он должен прокормить Веселу и себя. Он должен научиться ставить силки и ловушки. Чтобы не отощать, им нужна мясная пища. Сейчас их поддерживает молоко козы, но скоро она перестанет доиться.

Был и ещё один выход. Заимка Веселы была примерно верстах в двадцати от дальней пасеки Сургуна, где хорошее, тёплое жильё, должны быть запасы хлеба и мёда. Очень возможно, что там скрывается Сургун с Таисией!

Он помнил, что приказал Неждану отправить Таисию в Литву, но Неждан мог не найти Сургуна. И поэтому у Юрши всё больше крепло желание пойти на дальнюю пасеку. Но если идти, то как можно скорее, пока нет морозов и заносов.

А вдруг там всё сгорело?.. Тогда ему придётся пойти на всё ради спасения жизни Веселы... Теперь он каждый день упражнялся в ходьбе.

Итак, он решил попытать счастья и сходить на пасеку. По его предположению, это было в начале ноября. Наступили солнечные дни с лёгким морозцем. Захватили тёплую одежду, немного ржи и гороха. Завалили обгорелыми досками вход в землянку и двинулись в поход. Для козы несли всего лишь один сноп соломы, надеясь её кормить ветками.

Вышли ещё затемно. Юрша думал за день пройти большую часть пути. Но он сильно ошибся. Помехой их движению оказалась коза. После первых пяти вёрст она, сделав десяток шагов, останавливалась около какого-нибудь куста, ложилась и начинала глодать кору. Не было никакой возможности поднять её, пока она не наедалась. Таким образом до вечера они прошли всего вёрст семь. Пришлось дважды ночевать в лесу. На их счастье, ночи были не очень холодными и в округе волки ещё не собирались большими стаями.

На третий день они вышли на обширную луговину. Хотя всё здесь было сверкающе белым, а не в летнем цветении, Юрша сразу узнал пасеку. Он увидел избушку, год назад построенную Сургуном на берегу озера. Теперь, охваченное тонким льдом с тёмной каймой куги и камыша, озеро казалось огромным синеватым оком, смотрящим в небо. Около избушки возвышались стог сена и скирда снопов. И никаких следов человека... Юрша надеялся, что именно здесь останутся на зиму Сургун и Таисия, он хотел и боялся этой встречи. Теперь, когда стало ясно, что встреча не состоится, смешанное чувство грусти и радости овладело им. До слёз опечалилась Весела — её отца и матери здесь не оказалось.

Позднее Юрша определил, что Сургун работал тут в июле, может быть, в начале августа. Овёс, рожь и горох были убраны, а репа осталась в земле. Мёд не был собран, приготовленные бочки стояли пустыми. Правда, в старой землянке были запасы прошлогоднего мёда — и сладкого, и хмельного.

2

Зима с её морозами и метелями предоставила много времени для размышлений, особенно в бесконечные вечера, проводимые перед потрескивающим огнём в очаге, под шум и свист метели или под тихое волчье завывание, хватающее за сердце своей безысходностью.

Юрша был уверен, что Провидение позаботилось, чтобы конь вынес его с поля брани без смертельной раны. Вторично оно спасло от голодной смерти, указав путь на пасеку. Следовательно, ему предопределён жизненный путь, а вот какой, это он должен выбрать сам. Путь может быть долгим, потому что ему всего тридцать четвёртый год...

Ещё там, в землянке Веселы, как только Юрша почувствовал, что жив, поправляется, ему захотелось определить, каким он стал, на что способен. Тогда он ощупал свежие шрамы: на бедре рану затянуло, но он слегка прихрамывал. На спине давали знать раны, когда неловко поворачивался. Хуже с рукой: осталась согнутой, локоть не восстанавливается, хотя пальцы понемногу начинают шевелиться.

В ведре с водой он подолгу рассматривал своё лицо... Розовый бугристый шрам начинался на лбу, повыше правого виска, рассекал бровь и нос, кончался на левой щеке ниже уха. Вместо правого глаза — тёмная впадина... Борода, усы, волосы на голове седые, с желтизной, больше не курчавятся... Отросли ужасно. Ухитрился подстричься, помогала Весела, очень радовалась. И опять смотрелся в ведро. Старик, совершенный старик!.. Смотреть с правой стороны — уродец! Кожа лба собрана складками, бровь превратилась в два пучка волос, под ними провал, нос расплылся... А вот если смотреть в левой стороны — ничего! Лоб, глаз, даже ещё искра сохранилась, губы... А нос стал немного покляпый, но его, Юрия Васильевича, можно узнать, и шрам не мешает. Постарел лет на двадцать, а может, и побольше!

Раз остался жив, значит, нужно жить. А на что способен? Как зарабатывать хлеб?

Богу молиться? Придётся врать, кто он и что с ним случилось, без сомнения, придётся!.. Но всё же в монастырь он не пойдёт! Туда путь заказан. Остаётся жить Христовым именем. Скитаться по святым местам, сидеть на паперти и вымаливать копеечку... Наверное, пожалеют его, особенно если поворачиваться правой стороной, и что-то подадут. Привыкнет людям смотреть в глаза и тянуть Лазаря... Пожалуй, нет! Такую жизнь он долго не выдержит... Что, гордость? Князь-нищий?!.. Нет, что-то ещё мешает. Может, когда-нибудь и придётся протягивать руку, но не всю жизнь!

Ещё один путь — остаться здесь или уйти ещё дальше, в ещё пущую глушь. Огородить заимку, сеять хлеб, собирать травы, мёд. Жить в уединении, уйти от мира. Силы у него хватит. В глухие зимние ночи молиться Богу... Полное одиночество... А Весела? Подрастёт — отправить к людям. Но её будут считать дурочкой, какую жизнь она станет влачить среди чужих? Нет, он не вправе бросить свою спасительницу на произвол судьбы! Да и не выйдет из него Симеон-Столпник или Федосей-Пещерник! Он любит жизнь, любит людей, и вот жизнью он постарается, обязан искупить свои грехи перед людьми!

А Веселу он не бросит. Она — дочь, Богом данная. Вторая!.. Как живёт первая, он не знает, но будет знать!.. Через три-четыре года Весела может жить самостоятельно, и он должен подготовить её к этой жизни.

И ещё об одиночестве. Молитвой и постом замолит ли он свои грехи? За ним шли люди, верили в него и умирали... Сколько человек погибли из-за него? По его вине! Многие сотни! А он хочет в одиночестве вымолить себе место в раю! Нет! Он обязан идти к людям. Потребуется, страдать вместе с ними. И спасать их... Как? Словом, молитвой... Этого мало! Делом!

Зима... Долгие вечера... Молитвы... И твёрдое решение: он идёт к людям, туда, где его не знают. Станет помогать нуждающимся, станет лечить больных, многие травы ему известны от Сургуна. Если этих знаний мало, пойдёт в услужение к лекарю... Может он помогать нуждающимся. Он знает, где зарыты сокровища Кудеяра... Вправе ли он нарушить клятву и взять часть этих сокровищ?! Не для себя, себе он ничего не брал, и сейчас ему ничего не нужно, проживёт и Христовым именем. Нужно для других, хотя бы для Веселы. Да мало ли около него будет людей, которым несколько монет уменьшат лихо!

Всё это потом, а пока зима...

Юрша проснулся. В заледенелом окошке предутренняя серость. Начал обуваться. Коза подала голос и ткнулась в руку холодным носом — проголодалась.

В плетнёвых сенцах за ночь надуло сугробы, хотя к утру ветер стих. Отворил дверь, в сенцы рухнула глыба рыхлого снега. Принялся расчищать дорогу к стогу. Вернулся в избу с кошёлкой сена, коза встретила его весёлым блеянием.

В очаге уже разгорался огонь. Весела заплетала косу:

— Дяденька, гляди, так ли.

Юрша со знанием дела осматривает и слегка поправляет обещающую быть толстой серо-золотистую косу. Это он научил её каждое утро убирать волосы, а сперва сам постигал это искусство на пучке пакли, да ещё с больной рукой.

— Ленточки не хватает.

— Ленточки? — Весела недоумевает. — Бабочки, да?

— Вроде. Придём к людям, будет у тебя алая ленточка... Чем кормить будешь?

— Вот кашу разогреваю.

— А отвар хвои где?

— Горький он.

— Горький, но полезный. Так не можешь, пей с мёдом. Без отвара заболят зубы. Лепёшек нет? Помнить о лепёшках — твоё дело, Василиса. Поедим, бери ручной постав и готовь муку. Не забыла, как я тебя учил?.. Ну вот и ладно. А я пойду по дрова.

Собственно, дров заготовлено было много, но Юрша добивался от Веселы большей самостоятельности и поэтому часто уходил. За завтраком она, улыбаясь своим мыслям, вдруг спросила:

— Почему зовёшь меня Василисой, а не Весёлой, как все звали?

— Есть такая священная книга — Святцы. Там написано, в какой день какого святого или какого ангела поминать надо. По имени этих святых называют людей, когда крестят. У твоего отца было записано, что тебя крестили Василисой и твои именины десятого марта. Мы будем праздновать этот день.

— А как тебя звать?

— Климентом. Я тебе уже говорил. Зови меня не просто дяденькой, а называй дядя Клим.

— Дядя Клим, дядя Клим. А когда праздновать будем твои... как это?.. Именины?

— Мои именины, день моего ангела, будем праздновать двадцать второго апреля, ныне — на восьмой день после Пасхи.

Юрша, собираясь идти к людям, старательно продумывал, что он станет говорить им о своей прошлой жизни. Потребуется врать, говорить явную ложь, похожую на правду, да простит Всевышний! Это святая ложь! Назвался Климентом, Климом потому, что день апостола Климента приходится на день его рождения.

— Дяденька... Нет. Дядя Клим, — улыбнулась ему Весела, — ты всё знаешь?

— Всего никто не знает, Василисушка. Когда не знаешь — легче жить, а узнаешь, другой раз места себе не находишь! Вот так-то.

— Василисушка! Это из сказки?

— Из сказки и из жизни... Вот намелешь муки, напечёшь лепёшек, и станешь ты Василисой Премудрой... Ну, поели, Богу помолились, теперь за работу.

Ближе к вечеру Юрша зажигал лучину и начиналась учёба. Он на дощечке, покрытой воском, учился писать левой рукой. Рядом Весела со своей дощечкой. Юрша объясняет чтение:

— Добро есть — де, добро аз — да. Вместе — де-да.

Она смотрит на него широко открытыми голубыми глазами, повторяет, пытается писать. Но её внимания хватает на несколько минут. Вдруг она прерывается, вскакивает и бежит поправлять лучину или подбросить сушняка в огонь.

Юрша удерживает её от порывов, но скоро замечает тоску в её глазах. Он сажает её рядом с собой, кладёт на голову руку и начинает рассказывать. Сегодня — из Библии о чудотворце Елисее, который жестоко наказал детей, насмехавшихся над взрослым человеком. А в другой раз воскресил теплом своего тела сына благочестивой женщины...

— ...Вот и ты теплом своего тела отогрела и вернула меня к жизни...

И так изо дня в день Юрша упорно приучал Веселу к усидчивости, к труду. На библейских примерах учил жизни, иногда по несколько раз повторяя непонятные наставления. И от всей души радовался, когда видел, что труд не пропадает даром.

3

Юрша ещё с зимы начал собираться в поход к людям. Прежде всего его беспокоила обувь. Идти нужно в лаптях, а плести их не умеет. Пришлось чинить старые. Следующая забота — одежда. Из имевшихся рубашек и сарафанчиков Весела выросла. Пришлось ушивать одёжки её матери. Юрша носил рубище, его рубашка и кафтан были безнадёжно порваны, идти в таком не годилось. У родителей Веселы и у Сургуна на пасеке были старые вещи, но Юрше они не впору, он в плечах пошире. Пришлось не только чинить, но и перешивать, а с одной рукой всякая работа во много раз труднее.

Но вот пришла весна: тёплое солнце и тёплый ветер с полдня. Снег набух водой, побежали ручьи. Озеро потемнело и разлилось до самой избы. Лес наполнился гомоном птиц, на проталинах зажглись голубые и жёлтые огоньки первых цветов.

Юрша ждал, когда из оврагов уйдёт вода и реки войдут в берега. Он не собирался возвращаться сюда, но мог прийти Сургун, и для него, как только земля оттаяла, они с Весёлой вскопали небольшой участок земли и посеяли овёс — всё-таки подспорье. Ну, а если никто не появится, пусть радуются птички да зверушки лесные.

Двадцать второе апреля — именины Юрши пришлись на понедельник. Отметили этот день праздничным обедом, ели уху и пшённую кашу с мёдом. После обеда отдыхали. Весела, как всегда в свободное время, начала расспрашивать. Юрша замечал, что с каждым днём её вопросы становились всё более и более осмысленными.

— Дядя Клим, как узнаешь, когда какой праздник? Ведь все дни одинаковые.

— А ты разве не видишь, как я каждый день отмечаю на бересте. Таких берестинок у меня уже десять. Десятый месяц пошёл, как конь привёз меня к твоей землянке.

Весела засомневалась:

— Нет. Тогда ты только стонал. Ничего не писал.

— Верно, пропустил целый месяц. Потом подсчитал все дни, по луне проверил... Много-много лет назад, восемь веков тому, жил мудрый человек именем Иоанн Дамаскин. Он нам оставил свою руку — научил по руке определять месячные круги луны, годовые круги солнца. Теперь по руке Дамаскина определяют дни Пасхи. А Святцы меня заставили выучить. Ну, отдыхай, да начнём собираться в дорогу.

А через два дня они тронулись в путь. Юрша и Весела с заплечными мешками и посохами, коза на верёвочке. Первое время она резвилась, потом опять начала ложиться. Однако теперь день был длиннее, чем осенью, и они, несмотря на частые остановки, добрались до землянки Веселы на второй день ещё засветло.

Тут они обнаружили, что какой-то лихой человек обобрал землянку и унёс всё, что можно было унести, забрал последние тряпки, доски с полатей и всю нехитрую утварь.

Юрша полагал оставить Веселу тут, в землянке, а самому сходить в Тихий Кут. Теперь опасно было оставлять её одну, неизвестно, что за люди обобрали землянку. Может, они поблизости бродят. Да и Весела не была такой смелой, как раньше. Её мир теперь населяли не только хорошие люди, но и плохие, страшные чудовища из сказок, злые звери. Переночевав, они двинулись дальше.

Перед Тихим Кутом Юрша удвоил осторожность, прислушивался, присматривался, но ничто не нарушало жизни леса, — поблизости людей не было. Ночевали в лесу, примерно на том самом месте, где они допрашивали взятого в полон воина Авдея. Затемно Юрша сходил в разведку. Убедился, что в посёлке и вообще в междуречье Воронежей людей нет. Чтобы надёжнее присмотреться к округе, Юрша поселился в полуразвалившейся землянке. А на следующее утро, оставив спящую Веселу, он пошёл к могиле Гурьяна, прихватив с собой заступ.

Могила заросла травой, потемневший крест покосился. Вокруг поднялся буйный кустарник, это было на руку Юрше — со стороны никто не увидит, как станет тут копаться. Сотворив молитву, принялся за работу. Последнее время он научился правой негнущейся рукой помогать работающей левой. Добраться до кубышки, зарытой около могилы Гурьяна в песчаном грунте, было делом нескольких минут. В промасленной ветошке отдельно лежали украшения с дорогими каменьями. Из них он взял пригоршню. Из свёртка с золотыми и серебряными монетами отсыпал половину в сшитый из овчины широкий пояс со множеством карманов. И вот тут у него дрогнула рука, после непродолжительного колебания, высыпал и вторую половину.

Раньше он равнодушно смотрел на золото, и вдруг откуда такая жадность! Горестно усмехнувшись, уложил в кубышку свёрток с украшениями и зарыл её. Теперь предстояло самое трудное — не оставить следов работы. Юрша снятый дёрн и вынутую землю выкладывал на расстеленный армяк, теперь аккуратно всё укладывал на старые места. Армяк вытряхнул в стороне. После этого занялся могилой: выпрямил крест, накопал рядом земли, поправил холмик и покрыл его дёрном. Теперь работал безо всяких предосторожностей — каждый вправе отдать должное покойнику.

На обратном пути к Веселе, оставленной в землянке, Юрша зашёл на памятный ему выгон. Скота нет, трава не потоптана. Загон разгорожен, видать, казаки перетащили к себе ещё годные плетни. На краю выгона, на самом берегу, стояли четыре креста. Сняв колпак, Юрша подошёл к захоронению. Сквозь молодую траву явственно вырисовывались около каждого креста обширные могилы...

Его горестные размышления неожиданно прервались. По берегу шёл человек. Ещё оставалось время, чтобы скрыться в кустах, но Юрша остался неподвижным — к нему приближался малый лет четырнадцати. Около могил он тоже снял колпак, удивлённо разглядывая Юршу. Тот спросил его:

— Как звать тебя, парень?

— Первун.

— Кто тут похоронен, знаешь?

— Ага. Вон там Кудеяр со товарищи. Это — ватажники, а это — их бабы с ребятишками. Там — царёвы вои.

— Ватажники тут жили?

— Ага.

— Их всех перебили?

— Не. Они в лес подались.

— А ты чей будешь?

— Бортника Кузьмы. Вон там пасека. А ты чей?

— Путник, с девкой в Липецк идём. Тут в развалюхе ночевали. А ты в Стаево?

— Ага. Батя за хлебом послал.

— Ну прощай, Первун.

Юрше казалось опасным с кем-нибудь встречаться в этих местах, поэтому нужно было уходить отсюда как можно быстрее. Он заспешил к землянке. Почувствовал недоброе, когда около землянки не увидел козы, а ведь оставил её привязанной на лужайке. В землянке Веселы не оказалось. Оба заплечных мешка стояли, тут же лежал её кафтанчик. Обошёл вокруг, прислушался — в порывах лёгкого ветра шуршит листва...

Вернулся и присел на обрубок дерева. Очень возможно, что ничего страшного: убежала коза, Весела пошла её искать и сейчас вернётся... Время идёт, а её нет... А вдруг она попадёт к казакам или встретит бортника Кузьму? Назовёт себя, её вспомнят. От неё допытаются, кто её спутник. Хорошо, если она забыла, что у него были связаны ноги, когда его привёз конь. Тогда могут подумать, что он ватажник. А если вспомнит!! Нет! Здесь она не должна встречаться ни с кем! Он её учил не бояться людей, а лучше бы она боялась!

А вдруг заблудилась и зовёт его... Опять обошёл округу... Может сейчас придут с ней казаки!.. Юрша поспешно отнёс мешки и спрятал их в густом ельнике. Наломанный лапник для постели сгрёб, свалил в угол и присыпал землёй. Убрал все следы ночёвки. Если приведёт казаков, они посмотрят, сочтут её безумной и потеряют к ней интерес.

Отошёл от землянки, спрятался и стал наблюдать... Чу! Кто-то бежит... Весела!.. Одна ли? Вся в слезах... Заглянула в землянку, всхлипнула и побежала дальше... За ней, кажется, никого нет. Тихо окликнул, вышел... Как она ему обрадовалась! Обняла, сквозь рыдания что-то говорит, а разобрать невозможно...

Где-то, где-то Юрша понял, что коза убежала на пасеку, а там козёл, они играют. Любимая коза не послушалась своей хозяйки и не пошла к ней, зато незнакомый козёл чуть не забодал её. Тут около козла появился чужой дядя, Весела испугалась и убежала. Теперь испугался и Юрша:

— Дядя видел тебя?

— Да. Шумел: «Дева, дева, вернись!»

— Пойдём, скорее пойдём!

— А козочка?

— Нагонит, она догонит нас. Идём, идём скорее!

Они надели сумки и почти бегом ушли в лес. Весела постоянно оглядывалась, ожидая появления козы.

Юрша уходил вверх по Лесному Воронежу. Верстах в десяти от Стаево они переправились через реку и пошли лесными тропами на запад. Потом вышли уже на Большой Воронеж.

Юрша нарочно сказал Первуну, что идут на Липецк. С самого начала пути он решил прежде всего прийти в Лебедянь, а оттуда держать путь на Москву.

Как только они перебрались на другой берег Лесного Воронежа, Весела догадалась, что коза не вернётся, и принялась тихо плакать. Юрша сделал привал и долго убеждал Веселу, что коза нашла своего братика, что им будет веселее вдвоём. Они станут радоваться и благодарить Василису, что она не разлучила их.

Теперь ничто не задерживало путников. Без козы они стали двигаться гораздо быстрее и уже на третий день вышли к хорошо знакомым Юрше стенам Лебедяни.

4

В Москве Юршу с Весёлой приютил купец Исай Колотилин, имевший свой двор в Охотном ряду. Он выделил им комнатушку и сказал, что они могут поселиться тут хоть навсегда, и хлеба-соли на них в его доме хватит. Такая щедрость показала, что Исай добро помнит... А мог бы и забыть...

...В Лебедяни остановился караван стругов, которые тянули с низовья Дона. Московские и тульские гости возвращались домой. Не успели струги причалить, как юркие приказчики сбежали на берег и вместе с коногонами принялись разводить костры и готовить ужин. Сошли и купцы погулять, поразмяться.

Из городка на берег начали стекаться лебедянцы, одни в надежде купить или продать что-нибудь, другие за новостями, не идут ли татары.

Спустились и Юрша с Весёлой. Здесь, в Лебедяни, они приоделись слегка. На нём был кафтан, хотя и ношеный, но по его широким плечам; лапти и онучи у обоих новые. Особая радость у Веселы — купил ей дядя Клим алую ленточку. Хоть и нейдёт нищенке лента в косе, всё ж пришлось оставить — не так много радости у девочки.

Спустились на берег и остановились в сторонке, смотрят на людскую толчею. Другие нищие туда рванулись. И ему бы тоже нужно к лодкам пойти, может, кто возьмёт их хотя бы до Тулы, но народу тьма, разве туда проберёшься...

Из задумчивости вывел голос Веселы:

— Спаси Бог тебя, дедушка.

Оглянулся. Перед Весёлой стоял человек среднего роста, борода с проседью. Видать, купец не малого достатка, протягивает ей денежку. Юрша поспешно сорвал с головы колпак и низко поклонился:

— Благодарствую тебе, добрый человек, что мимо не прошёл, заметил нас, сирых странников.

— Далеко путь держите?

— В стольный град, в Москву, добрый человек. Вот сиротка, спасительница моя, без отца-матери осталась. А в Москве будто у неё в Китай-городе тётка живёт.

— Сестра матушки, тётя Агаша, — улыбнулась Весела.

— Ежели других примет нет, трудненько будет найти вашу тётку. Москва — большой город.

— Понимаем, но другого-то никого нет. Ты, добрый человек, не окажешь ли нам Божескую милость, не захватишь ли нас хоть до Тулы. Я изо всех сил помогать твоим приказчикам стану...

— Какой ты помощник — издали видно.

— Добрый человек, возьми нас! Кое-какие денежки мы накопили, заплатим. А хлебушек с собой несём. Опять же я лекарить, читать-писать умею.

— Вон оно что! — Купец усмехнулся. — И всё ж, чтоб брать, надо знать, кто ты такой. Пойдём к костру, поведаешь.

Так произошло знакомство с Исаем Колотилиным. У костра Юрша рассказал придуманную историю Клима Акимова.

Клим родился и жил на Белом озере. Отец его Аким служкой был в Усть-Шехонском монастыре, охранял обозы монастырские. Своего сына он учил воинскому мастерству, а монахи — грамоте. Когда Клим подрос, нарядили его воином и переходил он из одной дружины в другую. Бился с татарами под Тулой в пятьдесят втором году, брал Казань-город. Потом дважды в передовом полку выходил крымцам навстречу. И вот прошлый год их ертаул наткнулся на татарский отряд под Липецком, был разбит, а его, Клима, и несколько других воинов полонили. Воспользовавшись оплошностью охранника, они попытались бежать. Их нагнали и порубили. Ему сильно ранили руку, ногу и лицо. Конь вынес его, он оказался в лесной землянке. Девочка Василиса выходила его, родители девочки, вероятно, тоже попали в полон. Через год Клим с девочкой покинули землянку и пришли в Лебедянь.

5

Клим хорошо подготовил свою повесть. Он называл истинные имена игуменов и старцев, бояр и князей, в дружинах которых будто бы служил. Так что он мог бы поделиться воспоминаниями с соратником, и не боялся, если бы кому-нибудь вздумалось проверить его рассказ.

Исай выслушал внимательно и спросил:

— А сколько же ты денег накопил на дорогу?

Клим достал и подал ему несколько мелких серебряных монет. Исай сосчитал их и хмыкнул:

— Небогато дедина и отчина одарила тебя! На, спрячь. Считай, что эти денежки подарил я твоей сиротке. Садитесь, будем есть кашу. Теперь вы в нашей артели.

Клим никого не расспрашивал, но вскоре из разговоров узнал, что из Москвы в низовье Дона под охраной стрельцов отправили огненное зелье и другие воинские припасы стоявшим там отрядам Вишневецкого. С ними пошёл караван стругов Колотилина, на Иван-озере присоединились тульские купцы. Теперь возвращались снизу тоже не пустыми, Исай, например, вёз огромные тюки кожевенного сырья.

По Дону поднимались спокойно. Бечевники проторённые, струги шли и вверх и вниз: все считали — раз прошли здесь стрельцы, разбойники разбежались. Ночевали в обжитых местах, вблизи деревень. Вечерами около костра Клим рассказывал разные истории. Особенно внимательно слушали о Казанском походе. Иной раз Исай отпускал Клима к другим кострам, чтобы и туляки послушали складные повести.

Одна из ночёвок пришлась на Куликовом поле, около устья реки Непрядвы. Клим принялся рассказывать о великом подвиге русского народа тут, на Куликовом поле, сто восемьдесят лет назад. Рассказывал, указывал здоровой рукой, где стояли полки великого князя Дмитрия и где полчища Мамая. О смертной битве богатырей монаха Пересвета и татарина Челубея. Этот рассказ пришлось повторить у костра туляков. И вот тут он увидел коренастого купца, которого все называли Романом. Присмотревшись к нему, он узнал того самого купца, который помог им поймать самозванца Ростислава Мосальского.

На следующий вечер Клим сам пошёл к тулякам и начал пересказывать свою повесть о Тульском сидении. Тут он нашёл активных слушателей, многие из которых сами были участниками этих событий. Они уточняли рассказ, называли фамилии и прозвища героев. Роман подошёл к нему, со слезами на глазах обнял Клима и сказал, что Ермилка, один из спасителей Тулы, — его сын. Теперь Ермилка — его помощник, купец.

Клим два вечера рассказывал им о Тульском сражении, туляки внимательно слушали его, сажали на почётное место, потчевали, как самого почётного гостя.

После Куликова поля позади слева и справа остались многоводные притоки, Дон заметно сузился и обмелел. Дальше по болотистым берегам Иван-озера струги тащили волоком. Караван последний раз ночевал вместе. Теперь туляки по Шат-реке уйдут на запад, к Туле. В этот вечер Клим окончил свой рассказ о Тульском сидении. Купец Роман ещё раз обнял его, потом взял колпак Клима и отсыпал из тугой мошны две пригоршни серебряных монет. За ним и другие купцы потянулись с деньгами, не отставали и приказчики.

Клим решительно остановил их:

— Дорогие друзья, братцы! Вы — люди торговые, вам без денег нельзя. А мне зачем они? Новый кафтан купить? Ни к чему он мне. Породнился я с сумой, братцы, и в новом кафтане мне не пристало ходить с сумой. А без сумы с моим видом тоже негоже, каждый подать желает, спасти свою душу хочет. А вот если кто из вас свечу поставит в церкви, да вспомнит меня добрым словом, вот это будет большой подарок мне. Много на мне грехов тяжких, молитесь за меня! И тебя, Роман, прошу взять свои деньги. Вот этот золотой возьму на память о встрече, а остальные забирай. При случае сделай какое ни на есть доброе дело в память обо мне.

Ещё целый день тянули струги Исая по болотистым берегам Иван-озера, затем вошли в какую-то речушку и стали. Вскоре приказчики пригнали подводы, лошадей и мужиков. Кожи перегрузили на подводы, а струги потащили посуху на больших санях до реки Веневки. Потом тянули суда по реке Осётр. Клим хорошо запомнил эти места. Волок и реки шли по Тульско-Рязанской Большой засеке. По берегам попадались крепостцы и отдельные ряжи, около них разъезжали сторожевые отряды. На берегу виднелись срубленные огромные дубы и сосны, которыми при надобности можно было преградить путь по реке.

Две ночи провели под стенами древнего Зарайска. Клим не преминул поведать о славном городе. Великий князь Московский Василий считал Зарайск своим уделом и накануне своей смерти приказал укрепить город каменным кремлём. А через десять лет, в тысяча пятьсот сорок первом году, вновь поставленный кремль выдержал яростную осаду крымских татар.

А ночью, вглядываясь в бесконечное тёмное небо, усыпанное яркими звёздами, Клим не без горечи подумал: «Вот ещё одна моя отчина! Я лежу на жёстком ложе под её стенами. И только что прославлял великого князя Василия Третьего, именуемого Грозным, не как его сын или потомок, а как Боян или, правильнее, как гусляр без гуслей!» И тут же усмехнулся ещё больше: «Ну и гордыня! Кажется, впрямь начинаю считать себя великокняжеским сыном!»

Исай постоянно присматривался к своему новому спутнику. Его повести нравились ему, но окончательно он познал его после Зарайска. Здесь Осётр петлял по непроходимым лесам, часто широко разливался по песчаным перекатам, и струги приходилось тянуть лошадьми, цепляя постромки за борта. Глубина тут была по колено.

На одном из таких перекатов вдруг из леса с обоих берегов выскочило человек двадцать и, разбрызгивая воду, молча побежали к лодкам. Это были страшные люди, оборванные, заросшие нечёсаными волосами, в руках у кого сабля, у кого пика, за поясом ножи. Орава без единого звука подкатилась к лодкам. Со знанием дела принялась потрошить лодки, понравившиеся вещи вязали в узлы. Тут же отпрягали лошадей и вьючили наворованное.

Клим с Весёлой брели позади лодок. Увидев разбойников, остановились. Его больше всего поразило поведение приказчиков: завидя лихих людей, они сразу отошли от лодок, коногоны — от лошадей. Без намёка на сопротивление давали себя обыскивать, у них выворачивали карманы, рвали с поясов кошельки.

Исай тоже остановился, Клим подошёл ближе к нему, он ещё не принял решения, как себя вести, но на всякий случай свой увесистый посох взял поудобнее.

К Исаю направился красномордый разбойник, надо полагать атаман. Рядом с ним ещё двое, все трое при саблях. Красномордый спросил купца:

— Твои струги?

Исай закивал головой.

— Давай!

Тот покорно отстегнул и подал небольшую кису. Красномордый заглянул в неё:

— Золото где?

— Нету золота. Товар купил.

— Врёшь! Есть!.. Отдавай. Говори где? Не то придушу!

— Богом клянусь, нету, господин атаман.

— Брешешь! А ну-ка!

Разбойники принялись избивать Исая, с двух сторон. Перестав бить, придерживали, чтобы не упал. Атаман кивнул:

— Ну, вспомнил?

— О, Господи! Клянусь, всё отдал.

— Давай!

Удары снова посыпались на Исая, он как мешок переваливался от одного разбойника к другому. Атаман обратился к Климу:

— А ты, чучело, чего вылупился? Давай девку и пошёл отсель!

Атаман схватил Веселу за руку и рывком оторвал её от Клима. — Атаман! Побойся Бога! Ребёнок же!

Атаман заржал:

— Во! Ребёночка дюже лепо! Гы-ы! — Он потащил её к берегу.

Клим ударил атамана посохом. Тот зверем рявкнул и, выхватив саблю, бросился на Клима. Клим увернулся и изо всех сил стукнул посохом по руке атамана, потом ещё и ещё раз. Атаман, выронив саблю, отступил. Сабля оказалась у Клима.

Бросив избивать купца, два разбойника, выхватив сабли, накинулись на Клима. Он хоть и давно не держал саблю, но его левая рука не ослабела. За несколько секунд один из нападавших упал в воду, второй пополз на четвереньках, около них вода окрасилась кровью.

Всё произошло настолько быстро, что атаман не успел сообразить. А когда повернулся, чтобы бежать, Клим ударил и его. Атаман рявкнул, пробежал немного и повалился в воду.

Теперь на Клима устремились пятеро. Остальные, бросив вьючить лошадей, ждали исхода битвы.

Клим подбежал к одной из лодок так, что она оказалась между ним и нападающими. Дальше он сам перешёл в наступление, рванувшись навстречу разбойникам, сшибая каждого по одиночке. За долю минуты у двоих перерубил пики, и они отступили, двое барахтались в воде, а пятый убегал в фонтанах брызг с криком:

— Ратуйте! Это дьявол с рогами!

Оживились приказчики и коногоны. Они похватали с лодок вёсла, багры и, подбадривая себя криками, принялись за разбойников, которые улепётывали со всех ног.

Исай, поднявшись из воды, шумнул:

— Назад! К лодкам, ребята!

Клим, не выпуская из руки саблю, прижал к себе Веселу, успокаивая её.

Приказчики поспешно вернулись, покидали в лодки навязанные разбойниками узлы и впрягли лошадей. Исай торопил их, зачерпывая пригоршнями воду, обмывал окровавленное лицо.

Раненые разбойники, окунувшись в воду, ожили и отползали к берегу. Троих уносило течением. Атаман, оставленный товарищами, сидел в струях воды, схватившись за голову.

Клим, немного успокоив Веселу и посадив её в лодку, направился к атаману:

— Давай посмотрю, как тебе досталось... Ничего, здоровая у тебя голова, до свадьбы заживёт...

Атаман дёрнулся:

— Князь?! Жив!

Клим узнал рановского атамана, но спокойно ответил:

— Обознался! Давай посмотрю... Легко, атаман, отделался. Подними руку, оторву рукав, перевяжу голову.

— Не надо, без тебя заживёт. Помоги встать... Пойду.

— Прежде верни кису купца. Вот так. И всё-таки запомни: ещё попадёшься — не помилую. Уходи куда подальше.

Атаман, покачиваясь, пошёл к берегу.

Клим, вернувшись к лодкам, отдав кису Исаю, сказал:

— Тебя перевязать нужно, щека здорово разбита.

— Потом. Вот выйдем на чистую воду. Ступай в первый струг, там Ваську посекли.

Спокойнее стало, когда поздним вечером вышли к Оке. Тут народу побольше, горят костры, разбойников и в помине нету. Здесь и заночевали.

На следующее утро струги вышли на окский стрежень и кучно уходили к Коломне. Погода начала портиться, небо затянуло серыми облаками, по воде побежали белые барашки. Ветер пока был попутный, однако приказчики разобрали вёсла, готовые на случай бури в любой момент выгребать к берегу.

Исай полулежал в лодке, разбитое лицо перевязано ширинкой, Клим сидел рядом на тюке кожи, в грустном раздумье смотрел на лесистые берега. «Опять убийства!.. Рука поднялась на русского человека!.. А разбойник узнал!.. Беречься надобно...»

Успокоилась и Весела, тихо посмеиваясь, она перебирала разноцветные камешки и ракушки. Тишина нарушалась только плеском воды да скрипом уключины рулевого весла. Купец вдруг негромко произнёс:

— Выходит, я в долгу у тебя, Клим Акимович. Ты серебро вернул мне, руки лихих людей отвёл. Проси, ни в чём отказу не будет.

— Мне ничего не надо, Исай Никитыч. Я тебя благодарить обязан: в Москву везёшь нас с Василисой.

— Даа!.. Ну-ка, сядь поближе, скажу кое-что... Я вот с самого начала присматриваюсь к тебе. Странный ты человек. Гадал я: то ли юродивый, то ли святой, прости, Господи, меня. Сказки сказываешь дюже складно. Опять же лекаришь. А там, на Иван-озере, от денег отказался. Подумалось: не тот ты, за кого себя выдаёшь... А вот атаман открыл мне глаза... Наклонись-ка... Слышал я — князем тебя назвал. Понял — из опальных ты.

Клим отстранился от него:

— Не дело говоришь! Атаман пьяным был, да и ударил я его здорово.

— Верно, верно... — Сразу изменил тон купец. — Видать, послышалось мне. А бился ты славно, хотя и левой рукой, а как витязь богатырский. Троих уложил да человек пять покалечил.

— Сознаюсь тебе, Исай Никитыч, — со вздохом ответил Клим, — это убийство — мой тяжкий грех. Клятву я дал — не брать в руку меч.

— Какой же тут грех?! Девчонку спас, меня выручил. Да опять же пропащие это человеки, людьми и Богом проклятые.

— В спасении не велика моя заслуга. Если бы не твои ребята, плохо бы мне пришлось. Только вот почему они сначала отарой овец сбились? Число их, как и разбойников. Сперва казалось — надёжные парни.

— Очень надёжные. С ними готов в огонь и в воду. А сбились потому, что запретил я им обороняться. Расчёт простой. Разбойники они тоже понимают: без нашего брата им грабить некого будет. Потому они всех подряд не убивают, оберут и пустят. Ну, меня поколотили, да тоже отпустили б. Вот пытать бы начали, пришлось отдать часть золотишка.

— Значит, золото было?! И ты терпел?

— Какой же дурак с собой все деньги носит! А терпеть... Ежели терпения не наберёшься, купцом не будешь... Вот ребят начали б пытать, пришлось либо бой принимать, либо всё отдать. Вот так-то.

Речная дорога дальняя, две седмицы тянули струги до Москвы. О разном говорили потом, но Исай больше не возвращался к вопросу о происхождении Клима, а у Клима последний разговор не выходил из головы. Он начал даже подумывать, не уйти ли как-нибудь потихоньку со струга.

Видать, Исай почувствовал настроение Клима. Недалеко от Москвы, на последней стоянке, он отозвал его в сторону и сказал:

— Ты прости меня, тогда сболтнул я несуразное. — Клим попытался возразить, но купец остановил его. — Погоди. Ты меня не бойся и не сторонись. Однако в Москве люди разные бывают.

Будешь ты со многими встречаться и свои ладные сказки сказывать. Так вот что скажу тебе по-дружески: лепо славословишь ты святого Дмитрия Донского, великого князя Василия Грозного да всякого другого люда малого и большого. А вот о государе нашем Иоанне Васильевиче не нашлось у тебя хвалебных слов. Так что поищи их пользы ради.

Клим обнял купца:

— Благодарствую тебе, Исай Никитыч, за твои добрые советы. Воистину говорится: язык мой — враг мой! Спаси Бог тебя.

6

Клим, собираясь искать Василисину тётку, посоветовался с Исаем, как одеть Василису, чтобы не считали её нищенкой. Исай поручил эту заботу своей дочке-невесте, а ему сказал:

— Не верю я, что найдёшь эту... Как её? Тётку Агашу. А тащить девку на Белоозеро не с руки тебе. Оставь её у меня заместо дочери. Моя-то невеста в мясоед упорхнёт. Один я со старухой останусь. Не бойся, не бойся, я заметил весёлость её. Бог даст, повзрослеет, поумнеет. А так, видать, она работящая.

Клим поблагодарил купца, но всё же на поиски пошёл. Искал он, разумеется, не выдуманную тётку Агашу, а названую мать свою Агафью и вдовушку стрелецкую Акулину. И вот тут началось невезение. В Стрелецкой слободе Акимова дома не было, Клим знал — сожгли его. На этом месте стояла пятистенка. Кусок хлеба подали ему незнакомые люди.

Подошёл к дому вдовушки. Дом стоит, ворота на запоре. Выбрал местечко на лугу, чтобы ворота было видно. Принёс водички, достал хлебушка и принялся полудневать. Часа через два из ворот вышла незнакомая старушка, потом парень. К вечеру пришёл дядя — косая сажень в плечах. Подумал: вдовушка мужиком обзавелась. К вечеру все собрались. Спрашивать никого не стал, и так ясно — Акулина и Агафья тут не живут.

Другой день толкался на Пожаре — на Красной площади, приглядывался к бабам-лоточницам, что торговали пирогами да кренделями. Среди них Акулину не увидел. Следующий день тоже оказался неудачным. Клима всё чаще и чаще охватывало сомнение — может, напрасно ищет? Может, их нет в живых... А вдруг Неждан невзначай навёл соглядатаев?

Перед вечером решил спросить лоточницу, лицом похожую на масляный блин подрумяненный.

— Акулина-то?! — удивилась лоточница. — Так она тут всегда. Разбогатела, ларёк завела. Последний вон в том ряду.

— Да смотрел я и ларьки...

— Так вчерась она на мельницу ездила, а сей час небось свежие калачи печёт. Но девка там всегда сидит, такая чернявенькая. Племянница её, Агашкой звать. Уж такая умница...

Клим, не дослушав, поблагодарил и чуть не бегом пустился к ларьку. Верно, небольшой ларёк, небесной краской выкрашенный. В окошке девушка лет пятнадцати, чернобровая, черноглазая. Зелёным платком повязана, а из-под платка коса до пояса, вороньего крыла черней. Отсчитывает она мужику крендели и весело разговаривает. Клим от неё глаз отвести не может, затуманился взор от набежавшей слезы. А она заметила его, приветливо зовёт:

— Иди ближе, дедушка, держи кренделёчек.

Дрожащей рукой принял крендель.

— Спаси Бог тебя, красавица.

— Какая же я красавица? — весело ответила Агаша, улыбкой засветилась. — Черномазкой дразнят.

— Потому и дразнят, что красоте твоей завидуют! А тётка не будет ругать, что кренделя не хватит?

— Что ты! Ешь на здоровье, она у меня добрая.

Клим заставил себя отойти в сторонку. Ушёл на берег реки и стал следить за ларьком. Вскоре начали лари запирать. Заперла и Агаша свой. Захватила большую корзину. Тут подошёл к ней какой-то старичок с такой же корзиной, и они пошли вверх по Неглинной. Клим шёл далеко позади, стараясь не терять из виду зелёный платочек. Шёл и ревновал: дед небось к Акулине присватался!

И смех и грех — легче стало, когда Агаша юркнула в ворота, а дед прошёл дальше.

Заметил Клим дом вдовицы. Ворота и забор добрые. Дом не маленький, крыша щепой крыта. За забором корова мычит. Слава Богу, не бедно живёт!

На следующий день ранним утром наблюдательный пост снова занял. Видел, как Акулина с Агашей корзину, покрытую белой тряпицей, унесли. Потом Агафья за водой ходила. Сдала, горемычная. От бадейки перегнулась, через пять шагов руки меняет.

Подождал немного, осмотрелся и решил войти на двор. Тут увидел, Акулина возвращается. Подошла она к воротам, и он подошёл:

— Дозволь, хозяюшка, во двор войти, водички испить да отдохнуть малость.

— Проходи, сделай милость... Чего ж тут остановился? Пошли в избу. Молоком угощу. Из каких краёв будешь?

— Издалека, хозяюшка. В полоне был. Теперь домой в Белоозеро пробираюсь.

Вошли в избу. Пол свежевымытый, на окнах занавесочки. Перед киотом лампада. Таким уютом на него повеяло! Пришлось долго креститься, чтобы овладеть собой, не расплакаться. От печи из закутка Агафья выглянула. Акулина сказала ей:

— Мамаша, угости молоком странника. Снимай суму, дедушка, садись.

Перед ним поставили на стол крынку молока, ковшик и краюху хлеба. Ест он хлеб, молоком запивает, а всё равно еда в горле застревает. Бабы стоят, на него во все глаза глядят. Агафья вдруг вскрикнула:

— Батюшки! Господи! Неужели?.. — Закрестилась, рукой рот закрыла. Акулина только ахнула.

Взглянул на них Клим, стоят, руки к лицу поднесли, слёзы потоком льются. Он перестал есть, нагнулся к столу и тоже не удержался, заплакал...

Не было бы дел по хозяйству, до вечера проговорили б. Но свиней кормить, корову доить, да и самим есть-пить надобно. Самое главное рассказали друг другу, а перед уходом Клим снял тяжёлый пояс, посоветовал в погребе зарыть, от пожара и от людей подальше. Брать сейчас для хозяйства Акулина отказалась: деньги у неё были. Прошлый год приходил маленький мужичок, который и раньше захаживал. Объявил печальную весть — убит Юрий Васильевич. Поплакали, погоревали. Ушёл мужичок, денег богато оставил. После они купили этот дом и переселились из Стрелецкой слободы. Спокойнее тут.

Поговорили и решили — пока Василиса к новому дому привыкнет, дядя Клим станет заходить к ним, а там — видно будет.

7

Приближалась зима. В жизни Клима всё было тихо и ладно, однако необходимо уходить: он понимал, что может нарваться на кого-нибудь и принести несчастье близким. Да и в Москве было неспокойно. Умерла государыня Анастасия. Поползли слухи, будто её отравили. Намекали, что это дело рук Адашева и протопопа Сильвестра. Обиженный такими слухами, Сильвестр ушёл в монахи, и вскоре был сослан. Оба брата Адашевы, Алексей и Даниил, находившиеся с войсками в Ливонии, не избежали опалы. А сколько взято с ними — счёта нет. Простой люд тоже в страхе был. Редко кто отважится, предварительно оглядевшись по сторонам, шепнуть на ушко приятелю, будто государь ведёт жизнь непристойную, ударился в непотребство.

И всё же одно обстоятельство удерживало Клима — он хотел узнать, что сталось с Таисией. После долгих колебаний решил посетить Собинку, уж там-то каждый должен знать, что с боярышней.

Клим сказал Исаю, что по пути на Белое озеро он должен побывать во Владимире. Исай вызвался помочь и тут же устроил его попутчиком в небольшой караван стругов знакомого купца Курганова, идущего с товарищами по Клязьме. Клим обрадовался — предстояло пройти памятным путём.

Распрощавшись с Акулиной, с богоданными дочками и с матерью, а также с Исаем, которого он стал почитать, как близкого родственника, Клим ушёл к Яузским воротам, где грузились струги. На следующее утро ещё затемно двинулись в путь, полагая ночевать в Мытищах — перед Мытной заставой. Там с вечера прекращалось движение и по реке, и по Троицкому тракту.

Однако, как говорится, человек полагает, а рок располагает. Не доезжая до села Тонинского, около дворцового моста, караван остановили стрельцы. Десятник стрелецкий приказал отвести струги назад и спрятать в камышах, чтобы с дороги не видно было. И Боже упаси костры разводить!

Курганов начал обхаживать десятника, обещая отблагодарить, если пропустит. Но тот пояснил, что с минуты на минуту государь проехать должен, и ему собственная голова дороже посула.

Струги отогнали и спрятали. Приказчики и коногоны высыпали на берег, чтобы из кустов посмотреть на царёв поезд. Но появился стрелец с бердышом и прогнал их. Однако он оказался сговорчивее. Получив денежку, отошёл на дорогу, предупредив, — ежели кто высунется, стража царёва запросто посечь может.

Когда заходящее солнце золотило последними лучами вершины сосен, раздались бубенцы и конский топот. Поднимая пыль, рысью прошли стрельцы, за ними разодетые царёвы сотрапезники, позади пароконные кибитки.

Купец, выглядывая из-за кустов, указывал Климу друзей царёвых:

— ...В алом кафтане — Федька Басманов, вроде как постельничий государя. Много непотребства про него бают. А в синем — Афоня Вяземский, хоть и князь, а главный кромешник. Это вон тот — Васька Грязнов, вся грязь — его рук дело...

— А государя нет.

— Вон его коня ведут. В кибитке, значит, едет. Видишь, со своими девками.

Из кибиток доносились обрывки песен и повизгивание.

— ...А эта кибитка чёрным сукном обита. Наставник государя следует. Архимандрит Чудова монастыря Левкий. Все действа крестом и монашеством покрывает. О, Господи, прости нас, грешных!

...Спали прямо в стругах. Были не одни: к ночи ещё десятка два гружёных лодок прибыло.

Примерно в полночь пришёл стрелецкий десятник. Сказал, что велено пяток стругов пропустить. У Курганова было шесть. Пришлось уговаривать. Другие хозяева проснулись, тоже ехать хотят, шум поднялся. Десятник цыкнул на них, пригрозил бердышом. Через заставу прошли только струги Курганова. Тут же радость сменилась сомнением. Кто приказал? Почему только пять стругов?!

Отдохнувшие кони ходко тянули струги вперёд. Справа на берегу темнели избы, там петухи разноголосо приветствовали зарю. На другом берегу почти к самой воде подходил забор. За ним на холме — дворец, ярко освещённые окна настежь, до реки доносятся песни, хохот, звон посуды — пир в полном разгаре.

Когда миновали село, Курганов дал сигнал и струги причалили к берегу. Купец и старший приказчик начали совещаться. Разговаривали тихо, но самое главное Клим понял — они опасались нападения. Ему не раз приходилось слышать, что многие местники грабили купцов, а потом сваливали на Кудеяра. Они всегда нападали не в своих вотчинах, но кто мог отважиться грабить рядом с царским дворцом!

После разговора купца с приказчиком струги перестроились. Три пошли на бечеве, на них осталось, кроме Курганова и Клима, только по рулевому. Другие три струга ушли вперёд на вёслах. Освободившихся лошадей угнали в лес.

8

Восток зарозовел. Над рекой начал подниматься туман. Размерный скрип уключин скоро затих впереди. Слегка плескалась вода под стругами. Иногда над туманом со свистом проносились потревоженные утки да шлёпали кони по тинистому бечевику.

За излучиной начинались обширные заросли камыша. Струги медленно двигались около берега по узкой полоске чистой воды. Разливалась заря на полнеба, но здесь между камышом и круто возвышающимся берегом туман загустел. Напряжение спало, и Клим обратился к Курганову:

— Миновало, кажется. Днём не станут нападать.

— А чего им бояться? Днём виднее.

— Ты думаешь это...

— Ничего не думаю... Слышишь?

В тумане коней не было видно, но послышалась какая-то возня. Бечева ослабела, и тут же струг потянуло к берегу. Рулевой принялся усиленно работать веслом, но тщетно — струг явно подтягивали. В следующее мгновение сквозь туман на берегу показались силуэты людей, рулевые рубанули бечеву, но три или четыре багра зацепили борт, струг подтащили к берегу, скоро рядом поставили ещё два. Людей грубо согнали на берег и принялись раздевать догола.

Сами разбойники были одеты во что попало, рваные кафтаны явно с чужого плеча, бабьи душегрейки, и многие просто в рубахах, будто вышли на прогулку. Волосы на голове и бороде хотя и всклочены, но аккуратно подстрижены. Раздевая купцов, пересмеивались, стаскивали и исподнее, одежду вязали в узлы и вьючили на отобранных коней. Ото всех несло сивухой.

Вдруг они заторопились и, погоняя лошадей, скрылись в тумане. По реке от Тонинки раздались песни и гогот.

Голые торговцы пошли к лодкам, которые оказались полузатопленными. Принялись вынимать и таскать на берег намокшие тюки. Разгруженный струг повернули, чтобы слить воду, обнаружили — дно в двух местах прорублено. Принялись за второй.

Стало слышно, что по реке на вёслах шло несколько лодок с весёлой компанией. На каждой лодке пели свою песню, стараясь перекричать друг друга. Женских голосов было больше, чем мужских. Вот в тумане показались жёлтые пятна — в лодках жгли факелы. Наверное, там тоже увидели людей, лодки повернули и пристали к берегу. Из тумана появились притихшие зрители, перед ними действительно невиданное зрелище — около стругов, вытащенных из воды, суетились голые люди, несмотря на холодное утро и белую росу на траве.

В первый момент приказчики и лодочники застеснялись, стали отворачиваться, загораживаться. Курганов на них зашипел:

— Чего жмётесь? А ну ходи! Работай!

— Бабы ведь...

— Этих баб... не напугаешь! Пусть смотрят.

К тому времени ограбленные сложили несколько костров, поставили таганы и котлы со смолой. Курганов направился к зрителям. Бабы захихикали, кончиками платков прикрылись. Он как ни в чём не бывало, поклонился:

— Люди добрые, нас разбойники обобрали, ладьи попортили. Одолжите огниво костёр развести, смолу разогреть, самим обогреться.

Молодой парень с еле пробивающимися усиками вышел вперёд. — Пошли, дед, разведу.

Клим заметил, что зрители будто чего-то ждали, постоянно поглядывали на лесную опушку, где ещё молоком разливался туман. И вдруг затихли, повернувшись к лесу. Оттуда выехало шесть стрельцов. Впереди здоровый парень в терлике десятника. Двое позади вели лошадей под вьюками. Десятник осадил коня перед разгорающимся костром:

— Что за люди?! Почему голышом? Туды-распротуды!

Курганов нарочито гневно ответил:

— Потому и голышом, что вы, царёвы стрельцы, плохо службу несёте. Разбойников не гоняете. Вишь, как нас обчистили на царёвой земле!

— Чего ты лаешься, борода! Мы тех воров изловили, по деревьям развесили. Не твоя ли одёжка на тех лошадях?

— Кони мои... И одёжка, видать, наша. Дозволь посмотреть, господин десятник. — Изменил свой тон купец. — Вот, дай Бог тебе многие лета!

— Ладно, ладно! Прикрывай свою срамоту. А вы чего уставились, срамницы! По лодкам! И давай отсюда!

Стрельцы подъехали, сбросили на землю узлы с одеждой. Голыши принялись её разбирать. Десятник препирался с девками. Клим рассмотрел стрельцов, ни одного знакомого. Один подъехал к нему:

— А ты кто будешь?

Клим обомлел, несмотря на холод, ему сделалось жарко. По голосу он узнал царя!.. Борода и усы поседели, нос заострился, а глаза такие же, пристальные, огненные. Заставив себя сохранить спокойствие, ответил:

— Раненый воин я. Пристал к гостю, во Владимир иду.

— Где ж тебя так изуродовали?

— Татары под Липецком прошлый год. Сабельщиком был в ертауле полка воеводы Ржевского. — Клим овладел собой, теперь он готов был перечислить всех больших и малых воевод до сотника, на случай поверки. Говорят, Иван знал своих воевод поимённо. Однако лжестрельца заинтересовало другое:

— Ну-ка повернись, повернись.

Клим старался держаться лжестрельцу изуродованной половиной лица. Теперь пришлось повернуться. Тот хмыкнул:

— Эк тебя изрисовали! И жив остался. Постой, постой... И тебя, видать, драли крепко! За дело?

— По молодости лет. За девку, — врал Клим, а про себя думал: «Хорошо трава высокая, а то бы ожоги заметил!» Стрельцу понравился ответ.

— Видать, хватом был. — В это время лодочник принёс одежду, Клима. Сверху лежала раскрытая заплечная сума. — Это весь твой достаток?

— И то люди добрые дали. Благодарю Бога, что жив остался.

— Моли, моли Бога. Он всемилостив, — молвил стрелец наставительно и отъехал. Клим принялся одеваться. Краем глаза заметил, что этот страшный стрелец сказал что-то десятнику. Тот сразу развернул коня. Произошла какая-то заминка. Клим понял по-своему: «Узнал!» Дух захватило. Но десятник стал приближаться к нему один. Наклонился и протянул золотой:

— Держи. За храбрость тебе. — Так всё произошло неожиданно, что Клим растерялся. Десятник засмеялся: — Обалдел, да!

— Благодарствую, десятник! Скажи, за кого Богу молиться?

Десятник, помедлив, ответил, разворачивая коня:

— Ставь свечи Иоанну Предтече.

...Лицедейство окончено. Стрельцы с посвистом ускакали. Лодки отошли, на них грянула ладная песня. Курганов истово перекрестился на восходящее солнце:

— Слава тебе, Господи! Миновало! Васятка! Ступай в камыши, вызывай.

Клим подошёл и негромко спросил его:

— Ты узнал, кто этот ряженый стрельцом, с бородкой клинышком?

— Узнал. А ты видел его раньше?

— Приходилось. Почему же ты ряженому десятнику кланялся, а не ему?

— Вспомнил кое-что. На моего земляка, он во дворец поставлял товары, так же вот навалились скоморохи. А он в одном из них узнал государя и поклонился ему в ноги. Так били моего знакомца до полусмерти — как он посмел подумать, что государь скоморошничает! А нам нужно возблагодарить Господа, что обошлось без крови. Вот только кошельков лишились. Струги починим, товар подмок — просушим. А с красным товаром в камышах переждали. Вон они...

К вечеру минули Мытищинский волок, ночевали на берегу реки Клязьмы. Ни в этот день, ни на следующий никто их не нагонял. Значит, государь не один день веселился.

Дальше без помех шли по течению, Клязьма быстро становилась многоводной, собирая множество лесных притоков.

Клим смотрел на берега, покрытые лесом, на селения и тихо радовался своим воспоминаниям. На этот раз он ничего не рассказывал своим спутникам. Вот от хвори лечил, как мог, и всегда удачно, даже сам удивлялся на свои способности.

9

В тот день до села Собинки не дотянули, остановились ночевать верстах в десяти. Клим, отдохнув часа два, ещё до зорьки ушёл от купца и ранним утром подошёл к селу. Прямо у околицы стоял пастух с предлинным кнутом и бабы. Обсуждали — можно ли выгонять скот, если на траве иней. Решили, что нельзя, и стали расходиться. Клим остановил старушку около ворот и попросил вынести напиться. Старушка впустила его на двор, принесла кружку парного молока и кусок хлеба:

— Ешь на здоровье, болезный. В избу не зову — народу у нас полно, только встают.

Клим с благодарностью принял приношение и, усевшись на поленницу, принялся есть. Старушка, придерживая подбородок, горестно смотрела на него, потом решилась спросить:

— Сам-то откуда?

— Издалека, сестричка. С Белого озера. Вот у Владимира святым угодникам поклонюсь и по первопутку буду к дому пробираться.

— Жена, дети ждут?

— Нет. Бобыль аз. — Чтобы предупредить поток других вопросов, спросил сам: — Тут в ваших местах бывал. Боярыня, как и прежде, жалует нашего брата?

— Принимает и теперь. Вас она жалует, а вот нас не дюже. Такая...

— Помню, боярышня тут была отменной доброты. Небось замуж вышла?

— Какой замуж! Христова невеста она. В Суздале, в монастыре.

— Да ты что! И давно?

— Порядком. Почитай, лет шесть уже. Мужик мой ещё жив был.

— И сейчас там?

— Там, в Девичьем. Прошлое лето мой старшой туда нашего боярина с боярыней возил. Видались с ней.

Клим ушам не верил! Возможно, старуха что-то напутала? Принялся уточнять:

— Она всё время в том монастыре?

— А куда ж ей деться?! Говорят, будто схиму носила.

— Схиму?! Вон дела-то какие! Нарекли-то её как?

— По-чудному как-то... Дай Бог памяти... Тарифа, кажись.

— Может, Тавифа?

— Во, во, правильно, Тавифой. — Дальше старуха принялась задавать свои вопросы: где изрубили, почему не женат, кто родители. Клим терпеливо отвечал, потом, поблагодарив ещё раз старушку, ушёл.

Он узнал всё, что его интересовало, — Таисия в монастыре. Однако что это за схима? Шесть лет монашества? Тогда, два года назад, и Фёдор говорил, и теперь загадка. Он не решился расспрашивать других, по селу мог пойти слух — какой-то урод интересовался боярышней. Значит, нужно идти в Суздаль.

Клим вышел на берег Клязьмы, и вскоре его подобрали на струг Курганова.

10

В Суздале для приезжего люда постоялые дворы и гостиницы и в архиерейском подворье, и при монастырях. В слободе также мало кто не пускает к себе постояльцев, особенно в дни больших праздников. Вот и Клим поселился в слободе у бобыля Сороки, мужика неопределённого возраста с редкой бородой и мясистым фиолетовым носом.

Просторная изба Сороки — грошовая гостиница для нищих — кроме печи имела ещё широкие скамьи вдоль всех стен и небольшой стол в красном углу, где перед единственным тёмным ликом неизвестно какой иконы по праздникам горела лампада. В избе за постояльцами закреплялось постоянное место на скамье, за дополнительную плату можно было получить подстилку.

Хозяин, собрав ежедневную дань с гостей, забирался на печку. Туда и на полати он пускал особо почётных гостей. Сорока считался зажиточным мужиком, как-никак, а в месяц заработок не меньше полтины, тогда как на хлебе и квасе с луком можно прожить месяц на пятак, а если добавить кашицу с салом, то на гривенный. Несмотря на богатство, всё хозяйство Сороки помещалось в плетнёвых сенцах — это поленница дров да три снопа ржаной соломы, которая при большом стечении гостей расстилалась на полу.

Сорока дважды в день топил печь. В это время почётные постояльцы могли варить себе хлёбово. Клим тоже имел горшок, место на скамье и подстилку.

Клим в Суздале прежде всего посещал храмы, монастыри, только в Ризоположенский девичий монастырь ему проникнуть не удалось. Настоятельница мать Агния в страхе Божьем держала свою паству. Особенно ревностно помогала ей сестра Тавифа.

Затем Клим познакомился, а потом и подружился со знахаркой Серафимой, резвой старухой, любительницей бражки и мёда хмельного. Он вызвался ей помогать в лекарстве, льстил ей на каждом шагу. Бабка таяла, видела в нём послушного помощника и, самое главное, терпеливого слушателя. От неё он узнал подробности жизни в монастырях, всё, что интересовало его об инокине Тавифе, о её схиме и освобождении от схимы и многое другое. Иной раз Клим удивлялся своему многотерпению. Он не перебивал бабку даже тогда, когда она излагала подробности, от которых ему приходилось краснеть. Терпел потому, что не мог понять до конца историю многолетней схимы Тавифы и надеялся что-либо узнать новое из болтовни знахарки.

Вообще Клим всё больше и больше убеждался, что во многом изменился. Научился, например, со спокойной совестью говорить неправду, проще говоря, врать о себе и о своей жизни. Вначале успокаивал, что, мол, ложь во спасение. Теперь он не вмешивался в разговоры, хотя там другой раз говорили по незнанию или умышленно откровенную ересь. Или вот ещё — слушает Серафимину дикую мешанину из лжи и правды, да ещё поддакивает! Он понимал, что такое поведение как раз и называют житейской мудростью. Это соображение служило хотя и маленьким, но всё ж утешением.

А пока время шло. Клим без особой надобности задерживался в Суздале. Он теперь знал о Таисии, что она жива и здорова, монашка и замаливает грехи. И тем не менее не уходил, явно обманывая себя — то непогода, то мороз. А на самом деле он хотел последний раз взглянуть на Таисию, взглянуть и уйти. Такой случай был возможен на Рождество, тогда монастыри организовывали обеды для нищих. В женские монастыри на большие праздники пускали не только старух, но и стариков. Клим ждал Рождества. Но минул праздник, а увидеть Таисию не довелось. Говорили, что в Ризоположенском монастыре сильно захворала игуменья, отменили обед, а собравшихся нищих оделили денежками, чтоб молились о выздоровлении рабы Божьей Агнии.

Теперь нужно ждать Пасхи, нужно было зимовать здесь, в Суздале.

И вот тут на зимний мясоед произошло неприятное событие: Клим поссорился с нищим. По-видимому, его уродство вызывало сочувствие у богомольцев. Стоило ему остановиться на паперти, оперевшись на посох, как тут же к нему направлялись с приношениями либо сердобольные старушки, либо молодки, наполненные радостью жизни. А то подойдёт купчина, подаст сребреник и поинтересуется житьём-бытьём.

После одной воскресной обедни, до начала которой Клим уже получил подаяние от молящихся, он вернулся домой. Следом за ним вошёл нищий по прозвищу Типун. Это был мужик благочестивого вида. Ходил он с костылём — одна нога у него была на четверть короче другой. Он умел жутко закатывать глаза, а умилившись чем-нибудь, обливался обильными слезами. Клим раньше заметил, что другие нищие боялись его. Однажды он видел, как мальчишка, поводырь слепцов, что-то сделал не по его. Типун хотел ударить мальчишку, но тот попытался убежать. И тут произошло невероятное — Типун, поднял костыль, весь изогнулся и с удивительной ловкостью припустился за мальчишкой, догнал его и избил костылём. Вернулся, как обычно, умело пользуясь костылём, победно улыбаясь.

Теперь Типун вошёл в избу, сел на лавку и поманил Клима:

— Подь-ка, разговор есть.

Сидевшие в избе нищие, по-видимому, по тону поняли, что предстоит скандал, разошлись по углам, а один даже вышел из избы. Клим, недоумевая, сел подле него. Типун, искоса взглянув на него, продолжал:

— Нравишься ты богомольцам, хорошо тебе подают. Считал я сей день, ты двугривенный заработал...

Клим с любопытством смотрел на него, не понимая, куда он гнёт.

Тот ехидно продолжал:

— А у тебя здорово получается, когда из пустой глазницы слёзы льются. У меня и то хуже.

Клим вспомнил: подала ему копеечку девочка, похожая на Веселу, вот он и прослезился. Типун продолжал:

— Давай дружить будем. Ставить тебя на ходовое место буду из трети. Понял?

— Нет.

— Ну и дурак. Сей день тебя в угол не загонял, посмотреть на тебя хотел.

Действительно, в другие дни стоило ему встать, где идут люди, как его сразу же нахально загораживали два-три нищих. Вспомнил и усмехнулся.

— Чему лыбишься, Драный? — повысил голос Типун. — Я — голова нищей братии! Я даю ходовые места! Гони три семитки!

— И не подумаю. — Клим встал и хотел отойти. Но Типун с завидной ловкостью вдруг набросился на него с костылём. Однако ударить ему не удалось, в следующий момент он покатился по полу, а костыль оказался в руке Клима. Тот замахнулся, но сдержал себя — потерявшийся Типун сжался на полу, загородившись руками. Опустив костыль, Клим сказал:

— Эх ты, голова нищей братии! Запомни: я воин, вражеские сабли сделали меня драным. Я ни у кого не прошу, мне подают из-за сочувствия. А ты чего предлагаешь? Эх ты! Следовало бы сломать этот костыль о твою дурью башку! Да уж ладно, на первый раз прощаю. Держи. Клим отдал костыль опешившему Типуну, а сам как ни в чём не бывало начал мыть горшок, чтобы сварить кашу. Типун поднялся с пола и проковылял к скамье. Кто-то из присутствующих ухмыльнулся, Типун замахнулся костылём, но, поймав взгляд Клима, не ударил.

После этого дня Клим перестал останавливаться на паперти, сразу проходил в храм, не хотел мешать Типуну собирать свою жатву.

11

Неудачно складывалось и знакомство со знахаркой Серафимой. Клим вскоре полностью разочаровался в её знахарстве. Трав она не знала, лечила кое-как, вместо заговора болтала непонятные слова, даже перевязать рану как следует не умела. Оставалась равнодушной, если больной умирал, — Бог взял, и всё. Так и не понял, почему она нравилась больным больше, чем другие знахарки.

Клим начал избегать её. Она поняла это по-своему: мол, вызнал секреты, и в сторону. Боясь скандала, он продолжал потакать ей, и неожиданно был вознаграждён сторицею за долготерпение. Получилось это, когда он сказал, что она один и тот же отвар дала от кашля и от болей желудка. В ответ Серафима уверенно заявила:

— Вылечиваются не от лекарства, а от веры! Клим собрался резко оборвать, но она опередила его, вздохнув, добавила: — Вот умел бы ты читать...

— Немного умею, — сдерживая себя, ответил он.

— А глаголицу знаешь?

— Учил и глаголицу.

— Во! Раз умеешь, пошли ко мне.

Клим пошёл, хотя ничего хорошего от этого посещения не ожидал. В избе, усадив гостя за стол, Серафима достала из-за иконы тетрадь в кожаном переплёте, вытерла пыль и подала ему. Открыл он переплёт и вскрикнул даже. На первой странице было выведено:

Довольная Серафима подсказывала:

— Вот это и я знаю: мужик мой читал: твёрдо-рцы-аз-веди — значит «трав», наш-иже-како-ер, значит «ник», «травник»! Правильно? Но а дальше по складам много не прочтёшь, да и буквы я не все знаю.

Не слушая болтовню старухи, Клим листал тетрадь и несказанно радовался — именно этой книги ему и не хватало! А Серафима настойчиво просила:

— ...Ты чего, оглох, что ль? Прочти, какие травы от грудной жабы помогают.

Он читал до позднего вечера, читал и на другой день. Знахарка повторяла прочитанное и требовала: прочти то, прочти другое. Он послушно выполнял её желания и как-то сказал, что будет искать бумагу, чтобы переписать тетрадь себе. Но счастье продолжало улыбаться ему, Серафима предложила:

— А зачем на бумагу тратиться? Бери, отдаю! Я такая — для хорошего человека ничего не жалею!

— Благодарствую, но обманывать не хочу: этой книге цены нет.

— Это ж для того, кто читать умеет. Я к дьячку ходила вот с этим листком. Повертел он его, повертел и говорит: «Мудрёно писано. Вроде чернокнижья. Сожги, говорит, бабка, от греха подальше». Верно выходит, цены нет. Бери, сам читай и мне читать будешь.

С этих пор Клим не расставался с «Травником», с этим лечебником дедов и прадедов. Он так дорожил тетрадью, что на внутренней стороне кафтана специально для неё пришил карман.

Время шло. Наступил Великий пост, до Пасхи осталось меньше месяца. Отшумели метели, солнце начало пригревать. Пользуясь установившейся тихой погодой уже сегодня, в субботу, начал съезжаться на базар народ. Клим решил завтра всё же постоять на паперти, требовались деньги на новую шапку, старая совсем расползлась. Однако пришлось зиму дохаживать в старой...

В избе Сороки стало известно, что в Спасо-Евфимиевом монастыре скончался благочестивый старец. Сам владыко будет служить панихиду в соборе Рождества Богородицы.

Нищие поднялись ни свет ни заря. Клим задержался, не хотел идти со всеми вместе, а когда пришёл в кремль, то Типун поставил всех своих подопечных сплошной стеной, сам со стороны следил за порядком. Климу ничего не оставалось, как пройти в собор.

Служба ещё не начиналась, но паникадило уже сияло сотнями свечей. Храм был заполнен тёмными рядами монахов. Немного продвинувшись среди молящихся, он в изумлении остановился — левую половину собора занимали монашки. Они стояли тремя тесными группами, от трёх женских монастырей. Кто же тут из Девичьего монастыря? Клим начал осторожно продвигаться вдоль стены к алтарю, в надежде разглядеть лица монашек, найти среди них Таисию.

И вдруг в сажени от себя увидел её профиль. Прямой нос, длинные ресницы... Он их узнает из тысячи! Вот она повернулась, перед ним её лицо! Чёрный плат закрыл лоб до бровей, тугими складками обрамлял щёки и подбородок. Бледное спокойное лицо, потупленные глаза и скорбно опущенные уголки розовых губ. Господи, ведь это же её, его губы!.. Забыв обо всём на свете, забыв о своём уродстве, о пропасти, разделявшей их, Клим шагнул к ней... Но будто что-то толкнуло его. Он повернул голову. Около него появилось лицо другой монашки... Настенька! Она в упор смотрела на него, её глаза всё больше и больше раскрывались, а лицо заливала бледность. Она, стремительно загородив рот рукой, подавила крик...

Клим опомнился, ещё раз взглянув на Таисию, отпрянул к стене и начал пробираться к выходу. Позади, около алтаря, произошло какое-то движение. Он услыхал шёпот: «Упала, упала!»

Из кремля он чуть не бежал. Что он наделал, сумасшедший! Конечно, Настенька узнала его! Это она упала там, в соборе. Пришёл конец их душевному покою. Нет, нет, здесь оставаться нельзя!..

Эти мысли подгоняли его. В избе он быстро собрал в суму свой скромный скарб, распрощался с Сорокой, сказав ему, что встретил знакомца и уезжает с ним. Сорока спросил, куда, но ответа не разобрал.

Затем Клим направился к Серафиме. Сказал ей, что из Суздаля уезжает с другом, пришёл проститься и возвратить «Травник». Серафима ахнула, прослезилась, принялась бегать по избе, собирать в суму калачей, пареную репу, лук и другую снедь, приговаривая:

— Родненький! Как же без тебя буду? С тобой-то мне лепо было, сколько премудрых советов узнала!.. Садись-ка, похлебай щец на дорогу... Когда вернёшься-то?

— Не знаю. Скоро не вернусь.

— О, Господи! Досада-то какая! Книга-то мне без надобности. Бери себе, пользуйся, меня вспоминай. Да возвращайся скорей.

Машинально Клим поел постные щи, поблагодарил за книгу и вложил в руку обомлевшей Серафиме золотой на память. Заворковала, запричитала она.

Ушёл по первой попавшейся дороге, которая убегала на восток. Солнце ярко освещало ему путь, отражаясь в тысячах снежинок, согревая, лаская тёплыми лучами его обезображенное лицо. Он шагал и шагал словно в забытьи. Перед ним стояло бледное спокойное лицо Таисии с опущенными веками... Потом всплывало лицо Настеньки в беззвучном крике, охваченное ужасом.

А он всё шёл и шёл. Потухли снежинки, солнце затянули облака, подул ветерок, побежала белыми змейками позёмка. Только теперь Клим осознал, что идёт неизвестно куда, что солнце на закате и позёмка заметает дорогу.

Оглянулся. Кругом бесконечное поле, впереди на далёком горизонте синеет лес. Дорога не очень накатанная, её заметает позёмка. Но заблудиться нельзя — по обочинам вешки. Двинулся вперёд.

Наступили сумерки, потемнело небо над приближающимся лесом. Увидел несколько чёрных точек, движущихся вдоль опушки леса к дороге. Волки! Испытал не страх, а удивление: «Во как! Не погиб от сабель и от стрел врагов, после дыбы остался жив, и вдруг волки! С палкой в одной руке борьба будет короткой. Да может, борьбы вовсе не будет. Устану, присяду отдохнуть, задремлю, и всё... Небось сразу за горло...»

Горько усмехнувшись, взял посох покрепче и зашагал вперёд.

Настенька не упала, только покачнулась, её подхватили. Придя в себя, огляделась, нет его. Показалось? Нет, это был он... Только в келье, оставшись вдвоём, Настя рассказала Таисии о видении.

— Вот и сейчас он стоит передо мной. Половина лица его — он, Юрий Васильевич, а с другой стороны — слепец. Шрам синий через всё лицо. Нет, нет, не показалось! Одним глазом он так смотрел на тебя! Нет, не плакал. Вот так смотрел... Ну, будто готов схватить тебя и унести...

— Сестричка! Опомнись, что ты говоришь! О, Господи! Прости нас. Это бес тебя смутил! Да ещё в Божьем храме. Давай помолимся вместе.

После длительной молитвы пошли к игуменье Агнии, она болела и на панихиде не была. Разумеется, ей рассказали всё, кроме видения Настасии.

Вечером бабка Серафима навестила Агнию, принесла валерьянового корня, научила, как настой делать, пояснила, что в древних книгах написано: облегчает боли сердца.

Когда уходила, в сенцах остановила её Настасия и спросила:

— Бабушка Серафима, ты случайно не видела тут в слободе вроде как нищего. Половина лица у него будто срублена и без глаза?

— Видела, сестричка. Это Клим... — Серафима рада была поговорить об умном, добром, хорошем человеке. Выложила всё, что знала, и что он дюже грамотный, по-всякому читает. Умолчала только о подаренном золотом.

Ночью Настенька всё услышанное рассказала Таисии. Посмотрели в Святцы — день ангела Юрия 23 апреля, тезоименование великомученика Георгия Победоносца, 22 — апостола Климентия — день рождения Юрия Васильевича! На следующее утро ходили к Сороке. Из всего того, что они услышали, сделали вывод: Юрий Васильевич жив, но крепко изуродован! И как только он понял, что его узнали, бежал. Куда?

Вскоре эта новость стала известна Сургуну, который к Пасхе привёз свежего мёда.

12

Весна. Разбежались сугробы ручейками, парит земля под солнечным теплом, зазеленела трава на пригорках. День прибывает, прибывает и забот у сестры Тавифы: вместе с келареей Ираидой семена проверяют, на поля ездят, с пахарями договариваются, где с какого бугра пахоту начинать. Старицам указывают, на какие работы и куда вести инокинь. А тут ещё игуменью, мать Агнию, хвороба терзает, приходится и ей уделять внимание.

Сегодня, накануне Вознесения Господня (в 1561 году — 15 мая), зашла Тавифа в рукодельную светёлку, там с десяток инокинь да белица Настенька вышивали разное на монастырскую потребу. Туда и мать Агнию привели, на людях легче ей. Обрадовалась игуменья Тавифе, попросила Священное писание почитать, как прощался Иисус со своими учениками и вознёсся на небеси.

Агния сидела посреди светёлки в кресле, Тавифа у её ног на скамеечке пристроилась с Евангелием в руках. Чтение прервала старица горбатенькая. Она неслышно вошла и в поклоне ждала, пока игуменья обратит внимание.

— Чего тебе?

— Матрёна от владыки иконника привела. Шустрый такой, матушка, мы с ним уже в храме побывали. А Матрёна в трапезной.

— Не вовремя... Ну, ладно уж, давай его.

Вошедший иконописец не понравился Агнии. Всё как будто по уставу: и перекрестился, и поклонился, и стоит, опустив глаза, скуфейку мнёт, а всё ж не то. Ростом не вышел, ниже горбатой старицы, конопат, рыж, вместо бороды и усов — ржавый пушок. Никакой солидности! Подрясник монашеский застиран до белёсой серости, со следами красок. Не сдержавшись, резко спросила:

— В архиерейской артели все такие?

Иконописец удивлённо вскинул голову, но ничего не сказал, даже не взглянул на игуменью. Его взгляд остановился на Тавифе, не поднялся выше, и тут же опустился долу. В дальнейшем разговоре, отвечая на вопросы, он каждый раз поднимал глаза, всё с большим интересом рассматривая монашку, сидевшую в ногах у игуменьи.

Горбатая старица поняла, что мать Агния сердится и может выгнать иконописца, поспешила ему на помощь:

— Матушка Агния, Матрёна сказывала, что в артели он самый толковый. И опять же скромен и смиренен. Может, позвать Матрёну?

— Обойдёмся. Сумеешь образы исправить?

— Чего ж не исправить, постараюсь. Только крышу починить надобно.

— Не твоя забота! У кого учился?

— У старца Митрия, во Владимире.

— Митрия знаю, нам он Богоявление писал. Посмотрим, чему научился. — И уже миролюбиво спросила: — Откуда родом-то будешь, звать-то тебя как?

— Кириллой Облупышевым кличут. Из деревни Хлыново, что из-под Броничей...

Долго ещё Агния расспрашивала да наставляла иконописца, потом поучала старицу, как нужно следить за его работой. Но сестра Тавифа ничего не слышала этого. Хлыново ведь деревня Юрши, туда она посылала деда Сургуна с письмом... Потом Юрша рассказывал, что книгу о Тульском сражении разрисовывал мальчонка Облупыш! Господи, ведь это тот самый!

После всенощной, вернувшись в свою келью, Настя первая заговорила о Кирилле:

— Боярышня... нет-нет, сестрица, ведь деда мой в Хлыново под Броничи с твоим письмом ходил! — Тавифа молча раздевалась. Настя продолжала: — Этот иконник, может, знал Юрия Васильевича. Интересно, как об нем мужики... — Замолчала, пока молились на ночь. И вновь: — Начнёт работать, давай сходим.

Тавифа бесстрастно спросила:

— Зачем?

— Как зачем? Его люди разное могут сказать...

— Узнаешь: любили его, другие ругать примутся. А может, забыли уже... Ну и что?

Молчали долго, возможно, боярышня уснула уже. Поэтому Настя очень тихо сказала:

— Какая-то ты сухая стала. Ничего не касается тебя!

Тавифа не спала, ответила так же тихо:

— Хотела бы, нужно, чтоб не касалось. Я похоронила на Воронеже Юрия Васильевича, а тут себя.

— Господи! Да ведь он жив! Да появись Серёженька, я пошла бы за ним на край света! А ты... Ругала меня, зачем я сказала деду про видение в храме. А ведь дед ведун, помог бы разыскать Юрия Васильевича.

— Иди ко мне, — пригласила Тавифа Настю. Продолжала шептать: — Ладно. Разыскали мы Юрия Васильевича, вот он тут, в Суздале. А дальше что?.. Ну, говори, чего же молчишь?.. Вот то-то, сказать нечего. Может, конечно, Тавифа бежать из монастыря, мало ли девок-расстриг. Он теперь меченый, урод, не атаман, а бродяга-лекарь. Разыскать, поймать нас будет нетрудно. Ему лютая казнь, мне второй побег не простят. Самое малое — монастырский подвал при жизни и вечные муки в аду!.. Нет, Настенька, Таисия своё отлюбила и умерла, — и, всхлипывая, закончила: — А сестра Тавифа — живёт для Бога, для монастыря. И, даст Бог, станет старицей Тавифой...

— Боярышня, милая, ты плачешь! Значит...

— Ой, нет, Настенька... Плачу... Оплакиваю горькую судьбу боярышни Таисии и радуюсь светлому пути инокини Тавифы... А Юрий Васильевич, Юрша тоже умер...

— Господи, заживо хоронишь! Грех-то какой!

— Нету, нету его в живых! По свету ходит урод лекарь Клим! И дай Бог ему многих лет жизни! Всё перегорит, уляжется. Пройдут годы, и когда-нибудь на росстани пересекутся наши пути, встретимся, поклонимся мы друг другу и разойдёмся навечно здесь, на земле. А встретимся в иной, радостной жизни...

Поплакали немного, успокоились, и Тавифа рассказала Насте о хлыновском пареньке Облупыше и распорядилась:

— А встречаться нам с иконником нет нужды. Вдруг Юрий Васильевич ему про боярышню Таисию что рассказывал. Тут до греха один шаг...

Иконописец Кирилл для мастерской отделил дощатой перегородкой светлый, солнечный угол пустующей храмовой трапезной, вход прикрыл мешковиной. Сюда с подручным Ванчей принесли снятые с иконостаса иконы, попорченные временем и сыростью. Сперва лечили их, вздувшиеся места подклеивали, швы и трещины штукатурили и лишь потом освежали пожухлые краски. Так они сидели в мастерской от зари до зари, изредка перекидываясь словами, чаще напевая песни вполголоса. Если песня ладилась и крепчала, появлялась старица и шипела на них. Она же встречала их по утрам и провожала вечером до ворот монастыря.

И вот однажды мешковина у входа поднялась и в мастерскую вошли двое. Одна из них та самая монашка, которую приметил Кирилла в светёлке у игуменьи. На несколько секунд он замер в полуобороте с поднятой кистью...

...Тавифа с Настей принесли икону из божницы игуменьи — с лица Богоматери краска скололась. Образ дорогой, старого письма, серебряный оклад жемчугом и каменьями усыпан. Мать Агния попросила Тавифу отнести к мастеру и досмотреть, чтоб греха не вышло какого...

Придя в себя от изумления, Кирилл взял икону, развернул тряпицу, поставил на верстак. Пока Тавифа объясняла, что требуется сделать, Кирилл не отрываясь с благоговением смотрел на инокиню. Тавифа рассердилась, но постаралась сдержать себя:

— Братец, нелепо так взирать на меня. Осмотри лучше образ, сумеешь ли исправить, не испортишь ли?

— Видел уж, исправим в лучшем виде. Ванча, отдели оклад. Возьмёте с собой, а за образом завтра придёте. А ты, сестрица, не сердись на меня, не гневайся. Смотрю на тебя... ведь я — лицевщик.

— Не ведаю, кто это.

— У нас, у иконников, лицевщик лики угодников изображает. Вот гляди. — Кирилл быстро повернулся к станку. — Этот образ Иисуса моего наставника, старца Митрия работа. Видишь, на лике его скорбь бескрайняя, горюет он о греховности нашей, и опять же доброта всепрощающая, и ласка, и величие... Ведь каждый рисовальщик может кистью око изобразить, бровь изогнуть, морщинки малые, тени положить. А ведь не каждому дадено на лике изобразить горе и радость, ласку и величие. Таинство это великое, и не каждому оно ведомо. Я вот гляжу на тебя, — Кирилл говорил воодушевлённо. Теперь Тавифа с интересом рассматривала его. Неказистый парень, волосы на голове, что ремешком перехвачены, вроде соломы ржавой. Такие же ржавые и брови и веки. А в глазах зелёных искры восхищения и радости. Невольно верилось, что ему подвластны никому не ведомые таинства. А он продолжал: — И вот я гляжу на тебя, сестрица, и вижу многое. И горе большое, и...

Горячую речь иконописца прервало восклицание Насти. Она, вслушиваясь в слова Кирилла, подошла к подручному, чтобы взять снятый оклад. Тут её взгляд упал на образ Георгия Победоносца. Эту икону она видела много раз, стояла она в левой стороне иконостаса. Икона была незаметная, потемневшая сильно. Теперь же на неё будто упал луч солнца, она сверкала новыми красками. Но вскрикнуть заставило её другое: с иконы на неё смотрел Юрий Васильевич, каким он приезжал в Тонинскую.

В тот же момент икону разглядела и Тавифа, она побледнела. Кирилл взглянул на одну, на другую женщину и всё понял:

— Вы знаете барина нашего, Юрия Васильевича?!.. Знаю, знаю, грех великий, но рука сама... Сей час замажу...

Тавифа подошла ближе, всмотрелась и неожиданно для себя спросила:

— Почему он печальный такой?

— Ведь он же Георгий, а змий — это крымчак. Одного он победил, а сколько осталось! Сей час я... Ванча, кисть.

— Слушай, Кирилл-иконник, что скажу тебе. — Строгий и внушительный голос Тавифы удивил Настю. — Замазывать не надо, ещё больший грех. Его тут никто не знает, поставь образ на место. Но сам и подручный твой — держите язык за зубами. Сам знаешь, чем такое кончится может.

— Спаси Бог тебя, сестрица. Юрий Васильевич мой благодетель. Он денег дал отцу Нефёду, попу нашему, и приказал в учёбу определить меня. Век помнить его буду. И тебя, сестрица.

— Меня-то за что? — И, приблизившись к нему, прошептала: — Может, знаешь, где книга, что разукрашивал ты?

— У отца Нефёда, переплели мы её... Ответил и только тогда удивился, откуда про книгу монашка знает. А Тавифа погрозила ему пальцем:

— Помни, болтать будешь, великая кара будет тебе и на этом, и на том свете! — Она перекрестилась и ушла.

Больше Кирилл не видел этой монашки, икону игуменьи взяла другая, со старицей приходила. Образ Георгия он поставил на старое место в иконостасе. Этим летом он закончил работы в Суздале, и больше сюда приехать ему не удалось. Инокиню Тавифу он больше не видел, хотя задержался с отъездом на один день и проторчал у ворот Евфимиева монастыря.

Икона Георгия Победоносца сколько-то лет стояла в иконостасе, потом её заменили Праздником всех святых. Новая игуменья взяла из иконостаса и поставила в киот своей горницы.

13

Село Уводье раскинулось по берегу реки Уводи, и все жители на селе были Уводьевы. Даже поп был из местных, отец Захарий Уводьев. Стояло село посередине дороги между Суздалем и Шуей.

Уводьцы всем селом держали извоз. Возили из Шуи холст, шерсть и кожи во Владимир и Суздаль, а обратно — хлеб и всё другое, нужное в хозяйстве.

И вот однажды зимним вечером, возвращаясь из Суздаля с зерном, Сазон Уводьев с сыновьями подобрал в лесу до смерти уставшего путника, назвавшегося Климом Акимовым. Привёз его в село, поселил у деда Кондрата, и прижился путник, даже известность получил — успешно лечил травами, зубную боль и кровь заговаривал. И не просто так, а с молитвой и крестным знаменем, так что отец Захарий разрешил ему детей грамоте учить. В округе называли его Климом из Уводья.

Четвёртое лето жил Клим на реке Уводь. По весне и осенью бродил среди полей и лесов, часто с ребятами из села, собирал травы и коренья разные. Сушил, как указано в «Травнике», и безропотно в ночь-полночь шёл лечить каждого — и бедного, и богатого. Охотно принимал приношения и ещё охотнее раздавал эти приношения неимущим.

Дед Кондрат жил со своей старухой Маланьей в покосившейся хатёнке. Они ласково приняли Клима, а потом привыкли к нему, как к родному. Он помогал им по дому, чинил их развалюху, лечил, разумеется задаром, в свою очередь кормил-поил их. Когда уводьцы ближе узнали Клима, многие предлагали угол в своих домах, но он остался верен деду Кондрату и его бабке.

Казалось, Клим был доволен своей жизнью. Он помогал людям, они оставались благодарны ему. Чего ещё ему нужно? Никто не страдал из-за него, никто!

Ему очень хотелось повидать своих в Москве, но он отложил поездку на будущее лето. Суздаль же усилием воли выгнал из своего сознания. Если же в памяти, помимо его желания, возникали запретные картины, Клим прерывал работу, если это случалось днём, если ночью — вставал с постели и молился, клал сотни земных поклонов, пока не доводил себя до изнеможения. Так постепенно добился своего — вытравил воспоминания.

Клим числился аккуратным прихожанином. Каждый год в Великий пост говел и принимал причастие, делал приношения церкви и дружил с отцом Захарием, хотя и не открывал ему своих знаний церковных канонов и Священного писания. По всему, Клим не мог предполагать с этой стороны каких-то неприятностей. Тем не менее с зимы почувствовал отчуждение Захария. Казалось, всё осталось по-старому, но чего-то не хватало. Это что-то всплыло на очередной исповеди. После формального опроса и отпущения грехов, Захарий спросил:

— Слушай, Климент, скажи Христа ради, нет ли у тебя какого греха или тайны, которую ты скрываешь от святой церкви?

Клим опешил. Что всплыло? Что известно попу? После секундного молчания ответил вопросом:

— Отче, только что я по совести признался во всех грехах. Спрашивай, в чём подозреваешь меня.

— Ладно, спрошу. Ты пришёл к нам нищ и гол. Однако скоро показал Богом данные таланты. Эти таланты могли бы сделать тебя богатым, будь ты в большом городе. Даже в нашей глуши ты стал уважаемым, почётным человеком. Значит, что-то мешает тебе остановиться на глазах власть предержащих и стать известным. Вот первый вопрос:

— Что именно мешает тебе?

— И ещё есть вопросы?

— Есть. Отвечай на этот.

— Хорошо. Действительно, после ранения я нищенствовал. Однако такая жизнь претила мне. На смертном одре дал зарок — быть полезным людям, помогать им. А нищий пользуется трудом других. Будучи воином, я присматривался к лекарям. После выздоровления помогал им. Одна знахарка подарила мне «Травник» древнего письма. Теперь я изучаю его и следую его советам. К моей радости, мне удаётся облегчить страдание других. И это понял я только тут, в Уводье. Я сказал истинную правду, готов целовать крест, отче.

После некоторого раздумья Захарий согласно покивал головой:

— Верю тебе, Климентий. Однако ж в твоих словах гордыня великая. Все мы живём от трудов других, вкладывая и свой труд и свою молитву. Теперь вот второй вопрос. Я сам много раз убеждался, что ты хороший лекарь, душевный. Мои прихожане понимают это. Но они не понимают, почему ты бессребреник, почему ты раздаёшь другим своё приобретение. Кое-чему я их учил, кое-что помнят из Священного писания. И вот они начинают верить, что ты святой! Понимаешь, что это значит? Живого, грешного человека самовольно причисляют к лику святых! Поминают в своих молитвах. Просят меня, чтобы я молил Бога о здравии праведника Клима. Если дойдёт до владыки слух, будто в Уводье появился святой, мне не поверят, что ты воистину праведник. Скажут, проделки лукавого, спаси и помилуй меня, Господи. Лишат сана. Твой «Травник» сожгут, а тебя сошлют, чтоб не смущал православных. Вот так-то. Что скажешь на это?

Теперь задумался Клим...

— Значит, в наше время не может быть праведника? — то ли спросил, то ли ответил он.

Захарий прервал его громким возгласом:

— Гордыня! Великая гордыня обуяла тебя!

— Возможно... Значит, мне нужно уходить отсюда?

— Я тебя не гоню, Климентий. Уважая тебя, говорю — гордыня губит людей.

Они расстались. С этого дня Клим сам никому ничего не давал. Иногда отказывался лишний раз сходить к больному. Бабка Маланья первая заметила изменения и в сердцах сказала, что загордился он. Грустно стало ему — с двух сторон обвиняли в гордыни. Вздохнув, ответил:

— Спаси Бог тебя, бабушка, что добра мне желаешь. Прошу тебя, всё, что приношу, — отдавай кому сама знаешь. — И тише добавил: — Будто потихоньку от меня. Так нужно, бабушка.

Все мелкие недоумения и переживания вскоре отошли на второй план, потому что произошли куда более важные события.

14

Май подходил к концу. Клим с утра до вечера собирал лекарственные дары, радовался яркой зелени леса, буйному цветению луговых трав. Эта радость заполняла всё его существо и передавалась другим. Куда бы он ни пришёл, хозяин встречал его улыбкой, а хозяйка низким поклоном. Клим садился к больному на ложе, негромко рассказывал о возрождении природы, о вечной жизни на земле. Легонечко массировал худую грудь, и затихала боль, легче и глубже дышалось, появлялась живительная надежда. Потом, испив прохладное снадобье, больной погружался в приятный, оздоравливающий полусон.

Так Клим вечерами обходил своих подопечных, довольный тем, что день прожит с пользой для близких.

Однако время шло. Реки вошли в берега, дороги просохли, пора собираться в путь. Невольно одолела грусть. Привык он ко всем, знал каждого уводьца. Особенно жаль больных: уйдёт он и лишатся они надежды на обязательное исцеление. Правда, все травы он отдаст Кулине, местной знахарке, но его самого тут не будет...

Нередко Климу приходилось ночью идти к тяжелобольному. Поэтому и на этот раз он не удивился стуку в окно. Вышел за ворота, из тьмы умолял хриповатый голос:

— Клим Акимыч, окажи Божескую милость, поедем. Тут недалеко, вёрст пять до заимки.

— Ну куда ж в такую темь. Дороги не видать, — оборонялся Клим, отлично понимая, что всё же придётся ехать. — Кто болен-то?

— Батя. Отец мой. Животом мается. Акромя воды, ничего не принимает. За тобой послал. Говорит, на колени становись, умоляй, чтобы приехал. Хоть боль немного снимет, и то хорошо.

— Знаю болезнь твоего бати, ничем не помогу. Ну, ладно, едем. Пойду соберусь.

Ночь, ни зги не видно. Телега поскрипывает, лошадь фыркает, и рядом тёмный человек, закутанный в свитку. Перебрели Уводь. На воде немного светлее было, въехали в лес, и опять темень. Вдруг качнуло телегу: в неё беззвучно сел ещё один тёмный человек. Климу такая тишина не понравилась, но он промолчал.

Ехали часа два. Над лесом посветлело небо. Стали видны хмурые, сонные лица спутников. Правил молодой, безбородый. Подсел в лесу пожилой, лохматый. Клим видел его в профиль, и, хотя было ещё не очень светло, этот человек показался ему знакомым. К нему и обратился он:

— Так куда же меня везёте? Проехали уж вёрст десять.

— Куда надо, туда везём, — буркнул тот и отвернулся.

— Раз так, я схожу и пойду обратно.

— Не надо, дед, свяжем.

— Вон как! — Клим поудобнее устроился и постарался задремать.

Вторая неделя прошла, а Клим не возвращался. Бабка Маланья пошла к Захарию, рассказала, как увезли лекаря, и спросила, может, молебен отслужить за упокой.

— За упокой нельзя, он жив, наверное. Скажи, Маланьюшка, он вещички свои все захватил?

— Не, батюшка. Всё как есть осталось. Взял только малый короб со снадобьями.

— Значит, вернётся, — успокоил её поп.

Из церкви Маланья пришла к себе на двор, смотрит, на крылечке сидит старичок седенький, в белой рубахе по колена, сидит, бороду поглаживает. Увидел её, обрадовался:

— Заждался совсем! Где ж ты так долго была?

— В храме Божьем.

— А старик где?

— В лес за лыком пошёл. А тебе-то чего надобно?

— Мне всё едино, что ты, что старик. Зови в избу. Видел я, что дверь не заперта, а войти побоялся.

В избе он перекрестился как положено и негромко так:

— Привет тебе, Маланья, от Клима.

— А! Слава Богу! Жив! Я уж хотела...

— Жив, жив. Да вот приехал в лес лечить других, да сам захворал. Меня прислал. Просил забрать... Вот тут у него книжечка есть... — Старичок подошёл к божнице и достал «Травник», завёрнутый в холстинку. — Вот эту самую книгу. Так уж я её возьму, отнесу ему.

— Я не знаю как... Верить тебе аль нет?

— Верь, а как же! Так Клим может в лесу долго задержаться. Просил вам со стариком передать. — Положил на стол два серебреника.

— О! Дай Бог ему здоровья хорошего! Может, вещички какие ему нужны?

— Нет, ничего не надо. Велел травы отдать знахарке Кулине. Отцу Захарию скажи, чтоб его не поминал лихом. Ну, вот и всё. Проводи меня.

Вышли, прошёл будто своим огородом. Столкнул челночок в воду, переплыл на другой берег, и как не было его. Однако ж два серебреника остались.

15

Телегу затрясло на корнях, сильно тряхнуло. Клим проснулся, сел, протёр глаза. Солнце уже на первой четверти неба, сквозь вершины деревьев проглядывает. Значит, спал часа два. Неплохо. Кругом лесная глухомань, дорога среди кустарника прорублена, следы мало заметны. Лошадь устала, еле-еле плетётся нога за ногу. Мужик повернулся к нему:

— Верно говорят в народе, Клим: у тебя грехов нет. Неизвестно кто, неизвестно куда везут тебя, а ты спишь, похрапываешь!

— А что мне делать остаётся? Было за что убить, давно расправились бы. Грабить у меня нечего. Значит, понуждился я кому-то. Да и тебя, Микола, узнал я. Пользовал я тебя ту зиму, медведь помял тебя лихо. Лучше скажи, Микола, долго нам ещё трястись?

— Да нет, маленько ещё... А я думал, запамятовал ты. Ведь многих пользуешь. Вот и подъезжаем.

И тут открылась давно знакомая картина: землянки, костры, люди, одетые во что попало, с ножами у пояса, у иных сабли. Лошади под сёдлами, телеги, гвалт, как на ярмарке; полагал, не придётся больше видеть такое, ан довелось.

Остановились около одной из землянок. Из неё вышли старые знакомцы: Неждан, совсем седой, ростом ещё меньше стал, Сургун, этот нисколько не изменился — худой, подвижный и седых волос не прибавилось, Хлыст и ещё трое из прежней дружины Кудеяра. Среди них Фокей, кудрявый, неунывающий. А вот и Кузька-лекарь! Усы, борода, а лицо радостное, как когда-то у мальчонки Ничейного.

Глядят на Клима, кругом обходят — он и не он! Диво дивное!

В землянке свечи горят. На нарах бледный, худой Демьян, тень прежнего Демьяна. Поцеловал его Клим, рядом сел, за руку взял, держит.

— Вот и довелось свидеться, Юрий свет... — Демьяну тяжело говорить, после каждого слова отдыхает. Дышит, будто воз на гору везёт. — Не убежал ты от нас... Мы знали — жив ты...

— Повремени, Демьянушка, — прервал его Клим. — Время будет, всё друг другу перескажем.

— Так мне... осталось...

— Поживёшь, Демьянушка, поживёшь! Говори, где болит... Тут?.. Тут? Сургун, давай подстилку новую, тёплой воды. Пусть кто мой лубок из телеги принесёт. Ты оставайся, а другие погуляют пускай. Вот что ещё: в тенёчке Демьяну постель сделайте, сейчас на воздух вынесем.

Прошло два дня. Демьян повеселел, вдосталь попивал густую сыту да разные отвары. Отчасти сам, больше друзья его рассказывали про своё житьё-бытьё. Особенно внимательно Клим слушал о том, как погиб Юрий-князь, как оплакивала его княгиня. Потом стали просить, чтоб Клим рассказал, как он Климом стал.

— Что ж, расскажу, друзья мои. Мы только что слышали, как умер князь Юрий Васильевич. Похоронен он Нежданом со товарищами на крутом берегу Польного Воронежа. Вечная слава ему! — Среди слушателей возник шум удивления. Клим внимательно посмотрел на присутствующих и чётко, со значением выговаривая каждое слово, продолжал: — А ежели остался б жив он с приметным уродством, вроде как у меня, его сразу словили б и предали мучительной смерти. Так хорошо, что его Бог прибрал. Помянем его за упокой души!.. А вот про Клима, то есть про себя, я всё расскажу без утайки. После сечи с татарами, остался жив. Выходила меня девонька неразумная, Весела. Стал я лекарем, прежде всего себя вылечил, потом стал людей пользовать...

Подробно обо всём рассказал Клим и закончил такими словами: — Вот об этом чудесном исцелении все должны знать. А теперь, я вижу у Дорофея Сургуна жбан. Помянем князя Юрия иже с ним!

Второй ковшик выпили за здравие лекаря Клима.

А Демьян на Клима смотрит во все глаза и радуется без меры. Да и как же не радоваться. Боли поутихли, бодрее стал, говорить начнёт — не задыхается. Правда, нутро ещё еду не принимает. Но Клим говорит, что скоро он поправится, стало быть, так и будет. С удивлением Демьян спрашивает:

— Свет Клим, где это ты такому научился? Подойдёшь ко мне, брюхо болеть перестаёт. Руку положишь — тепло по всему телу разойдётся, разольётся. Особенно когда ту, правую неправую. Откуда у тебя это?

— Жизнь научила, Демьянушка. Лихая жизнь досталась мне, а на лёгкую, пожалуй, не поменяю.

К вечеру Сургун отвёл Клима в лес:

— Скажи мне, Юрий Васильевич, откуда ты великую тайну Жизни и Смерти познал? Я ведь хворобу Демьянову знаю. Если бы ты не приехал, ему жить осталось от силы день-два. А он, смотри, садиться начал! Неужели взаправду поправится?!

— Дорогой мой Дорофеюшка! Никто не знает тайну Жизни и Смерти. А воскрешать мёртвых может только Господь Бог наш. Может, полгода назад я и вылечил бы его, а теперь поздно. Смерть у Демьяна за плечами стоит. А ожил он потому, что поверил в меня, на этой вере из последних сил и держится.

— А надолго веры хватит?

— Около него я должен всё время быть. Седмицы две протянет. Может, даже ходить начнёт. А потом смерть придёт лёгкая. Сразу как ножом отрежет.

— Вон оно как! Ты здорово сильнее меня, я так не могу! Так я к чему разговор завёл: мне на пасеку идти надо, я бортничать ухожу, а ребята помогают мне мёд доставать. Ты меня обнадёжил, я уйду, а через две седмицы вернусь.

— Иди, я останусь. Вот что ты мне скажи, Дорофей, как вы разыскали меня?

— Через Настеньку. Она тогда в соборе узнала тебя. Приметы твои сказала. Мы тут опросили всех атаманов, когда вместо Демьяна Кудеяра выбирали. Тебя по приметам Микола-конюх узнал. Ходил я в Уводье на тебя посмотреть.

— Ты не сказал Настеньке, что князь Юрий жив?

— Да нет, зачем.

— Правильно, незачем. Представится случай, убеди, что князь мёртв. Ошиблась она. Клим же на север ушёл, в пустыне живёт... Ты часто Настеньку видишь?

— Вижу каждый раз, как мёд привожу. Она теперь — сестра Нионилла, правая рука игуменьи. И жалко мне её — краса под рясой погибает, и радостно — все грехи ряса прикрыла.

Сургун рассказывал про свою внучку, а Климу хотелось услыхать о Таисии. Всё-таки не выдержал и спросил:

— А боярышня как?

— А что, разве я не сказал? Боярышня Таисия теперь мать Тавифа, игуменья Девичьего монастыря. Уж года два, наверное...

16

Когда Демьян бодрствовал, около него постоянно находился Клим, ухаживал за ним. По совету любимого лекаря больной старался спать не только ночью, но часто и днём. Вот тогда Климу удавалось отлучаться и беседовать с новым Кудеяром. Это был один из бывших учеников Юрия — Тарас Крутой. Сейчас было ему за сорок. Беседуя с ним, Клим хотел повлиять, чтобы Кудеярово братство стало именно братством для многих людей, отважившихся бежать от произвола и бесправия. Но, к своему ужасу, он видел, что перед ним обозлённый человек, не имеющий ничего святого.

Клим старательно убеждал Тараса, что свирепость и насилие погубят Кудеяра и его имя. Терпеливо выслушав его, Тарас спросил:

— А вот мне другое известно. Кто-кто, а ты знаешь, что Кудеяр Юрий Васильевич никого не обижал, боярам верил. А где он сейчас? Где сотни смирных кудеярцев? И ты сам помнишь, как боярин тебе данное слово сдержал.

— Всё верно, Тарас. Но у Юрия другое дело. Он назвался старшим братом царя, это принесло много несчастья всем. А вот когда жив был Гурьян, государь прислал своего боярина для переговоров.

— Грешишь, Клим. Ты лучше меня ведаешь, что Иван хитёр. Добреньким был, когда Казань воевать надо было. А в силу вошёл — всем качели да меч по вые. Нет, свет Клим, не будет мира на земле. Боярин бьёт раба, изгой — боярина, а царь и раба, и изгоя, и боярина не милует. Так ведётся испокон веков. Раньше, может, изгоев поменьше было. А мы все — изгои, и наша судьба воевать с боярами и с царём.

— Ладно, я грешу, а ты тоже сознайся — не столько воевать, сколько грабить. А? Твои люди не хотят ни сеять, ни жать, а жрать все готовы.

— Согласен — и воевать и грабить. Мы ведь тоже жить хотим.

— Где ж тогда разница между Кудеяром и простым разбойником?

— Не дело говоришь, Клим! Мы мужика не грабим. За обиженного мужика никого не пощажу!

— У боярина вы взяли хлеб и сено. А боярин на свои нужды дерёт мужика. Так кто в накладе? Почему мужик и барин проклинают хором Кудеяра? Вот деньги, богатство обираешь, это я понимаю, если при этом людей не тиранишь. И опять же взятое тобой богатство оплатит народ, но не сразу, не так заметно. Поэтому и Гурьян, и Юрий твердили: кормить людей и скот должны наши люди. Трудно здесь, в Московии, веди людей на украйны.

— Ты хочешь, чтобы мы стали казаками?

— В этом нет ничего дурного, казаки те же изгои. Но не всех примут в казачество, за иными грехов много тяжёлых, вот они вместо разбоя и должны стать настоящими кудеяровцами...

...Подобные разговоры шли изо дня в день. Клим старался внушить доброе и в то же время боялся, что в один прекрасный момент Тарас пошлёт его вместе с наставлениями куда подальше. Однако Тарас, хотя и хмурился, и возражал, а всё же слушал. Клим и этим был доволен, может, чего сохранится от бесед. Особенно когда увидел, что атаман ватажки повёл своих людей заготовлять сено. Значит, кое-что запало, даром не пропали беседы.

Время шло. Демьян не советовал Климу возвращаться в Уводье, раз поп предупредил. Неждан вызвался и сходил за «Травником».

Пришёл Сургун и принёс свежего, духовитого мёда.

Тарас, видя, что Демьян оживает, начал собираться в поездку по ватагам. Фокей был в дружине Кудеяра, но тут он обратился с просьбой: теперь он заикался меньше — только на первых звуках:

— Ат-таман, да-азвволь остаться.

— Остаться?! Зачем?

— Не покину его.

— Кого?

— К-как к-кого? Климентия.

— Зачем ты ему нужен? У него кругом друзья.

— И-и-и я с ним.

Впервые Фокей проявил небывалую твёрдость. Отговаривали его и Неждан, и сам Клим, а он твердил одно:

— Не-е, всё е-е-едино пойду. С-сзади п-побегу.

Все сдались. Неждан тоже начал помаленьку собираться. Он знал, что Клим по пути к Белому озеру хочет зайти в Москву. Они решили, что безопаснее всего идти нищими. Неждан ловко разыгрывал немощного старичка, а Климу притворяться не требовалось. Теперь к ним прибавлялся Фокей. Неждан достал ему нищенскую одёжку. Рубище никак не подходило здоровому кудрявому красавцу. Одели его, и все рассмеялись. Неждан громче всех:

— Из тебя нищий, Фокей, как из лыка тяж. Не быть тебе нищим! Слушай, Клим, давай его сделаем приказчиком. У меня во Владимире есть дьяк, он ему вид выправит. Купим ему подводу, а то и две, товара нагрузим. И повезёт он нас Христа ради в Москву. А?

— Ты ж хотел через Переяславль-Залесский идти. Тут ближе.

— Да, через Владимир подальше, но дорога потише, и опять же на лошади. А за Переяславлем дорога, говорят, стала дюже людной. Иван принялся Александровскую слободу укреплять.

Долго уговаривать Клима не пришлось, согласился:

— А товаром кожи возьмём. У меня в Москве знакомый кожемяка есть.

— Дух тяжёлый от кожи. Ну, ничего, выдюжим.

Демьян чувствовал себя всё лучше и лучше. Опираясь на плечо Клима, пробовал гулять во лесу. Уж ягодки спелые начал есть. Лицом посветлел и всему радовался.

А на Ильин день, что двадцатого июля, лёг он спать и не проснулся.

...На третий день состоялись первые поминки... В этот же день с малой дружиной уехал Тарас. В другую сторону ушёл бортничать Сургун...

Юрша, назвавшись Климом, думал, что с прошлым покончено навсегда. И вот прошло пять лет, а сердце вновь сжимает тоска, когда пришлось расставаться со спутниками. На этот раз Клим был твёрдо уверен, что никогда не увидит больше Сургуна, этого вечного старика, пропахшего воском и мёдом. Больше он не принесёт известий из Суздаля, и всё будет забыто.

А о Кудеяре, наверное, услышит либо песню, либо сказку. Скорей всего, не о Тарасе, а о князе Юрии, тут больше интересного для сказки.

Прощаясь, Тарас крепко обнял Клима и сказал:

— Хоть и берут меня сомнения, но всё ж, наверное, ты прав, Клим. Приду когда-нибудь на Белое озеро, всё расскажу.

— А как найдёшь? Там дебри ведь.

— Слухом земля полнится. А в дебрях ты не будешь жить, ты, Климентий, людей сильно любишь, и они тебя, к тебе тянутся. Ну, прощай! Не поминай лихом!

А на следующее утро, на Бориса и Глеба, что 24 июля, ушли на Владимир двое нищих и купеческий приказчик с ними.

17

От Владимира до стольного града двести вёрст с гаком, три ямских дневных гона, а гужевых — седмица пути. Путники первые два дня ехали одни. На второй ночёвке пристали к большому обозу с зерном, стало спокойнее на душе — на дорогах разбойнички пошаливали.

Купеческий приказчик Фокей имел две подводы, первой правил сам, второй — Христа ради убогий Клим. Старец седенький, странник Неждан, присаживался чаще к Фокею, учил его уму-разуму. Казалось бы, приказчиком быть — велика ли хитрость, однако ж поучиться было чему. Учил Неждан Фокея, когда шкуры закупали во Владимире, учил и на пути, когда в сёлах останавливались кормить лошадей. Направлялись они в лавку иль лабаз придорожный, покупал Фокей меру овса, тулуп выбирал, они летом дешёвыми были, или ещё чего, Неждан находился рядом, но в торг не вмешивался. Потом объяснял Фокею, где тот маху дал, какой приказчик в чём ловкость проявил, а какой к делу не пригоден. Так они ещё дюжину пудов шкур закупили, с десяток тулупов по дешёвке — должна же быть прибыль от учёбы.

Другая большая забота у Неждана была, это история жизни Фокея. Приказчик обязан быть во всём надёжным человеком, тогда хозяин станет доверять ему. Потому Фокею много раз пришлось повторять, кто он и откуда, и отвечать на вопросы, другой раз с хитростью заданные. Родился он в станице Строеве, что на Воронеже-реке. Отец — казак, погиб лет десять тому назад; жил у деда. Подростком к вольному атаману пристал. Может, на беду, может, на счастье — заболел, бросил его атаман на заимке. Нашёл его и выходил лекарь Клим Акимов, от лихих людей оградил, торговому делу учился у Владимирского купца, умер он ныне. Клим направил его в Москву к другому знакомому купцу. О Владимирском купце в приказчиковой грамоте указано.

Последнюю ночь провели на погосте близ деревни Купавны. Утром запрягли лошадей, Фокей удивился:

— Че-евой-то обозники не т-торопятся в-выезжать? Всегда п-первыми норовили.

— Тут верстах в десяти, на реке Пахре, мытная изба. К первым подводам больше придираются. Приготовь по копейке за подводу, а то и по две. Да помни, какой груз шкур на каждом возу. Могут спросить, сколько тулупов и седел везёшь. Не забыл?

— Не-е. Сказать?

— Потом. За этот товар отдельно денежку приготовь. Ошибиться не моги. Первые подводы могут проверить. Найдут лишку — быть беде. Ну, чего ждать, трогай.

С луга выехали на накатанную, пыльную дорогу, следом потянулись и другие обозники. Ещё как следует не рассвело, на той половине неба, под которую уходила дорога, ещё горели крупные звёзды, а позади за лесом разгоралась заря.

— Быть нынче яркому дню, — сказал Неждан, садясь рядом с Климом на край телеги. — Вот вёрст пять с тобой проеду и уйду, не с руки мне часто мытникам глаза мозолить... А Фокей смышлёный парень, к делу тянется, по торговой части у него получается. Только вот о себе говорить тушуется — чего-то сбивается, заикаться начинает сверх меры.

— Неплохо это, врать не умеет.

— Хорошего-то мало. Человеку на каждом шагу либо врать, либо привирать приходится. Твой купец с ним побудет, поспрашивает и может недоброе помыслить.

— Исай мужик умный, если что и подумает, всё ж промолчит... Знаешь, Неждан, про меня он больше знает, чем хотелось бы, и помалкивает.

— Дело, разумеется, твоё, Клим, а я б к такому знакомцу забыл дорогу.

— А сам? Небось пойдёшь к дьяку из Разбойного? Прямо к дьяволу в зубы.

— У меня другое дело. Мы с дьяком крепко одним концом повязаны. Если я попадусь, он меня выручит, спасая свою шкуру. Вот так-то.

— А Исай добро помнит. Благодарность сильнее страха.

— Эх, Клим, Клим, святая душа! До седины дожил, а жизнь и людей не постиг! Э, да ладно! Я на твоего Исая со стороны погляжу. Понадобится, скажу тебе.

— А ежели ты мне понуждишься, как найти тебя?

— У Покрова (собор Василия Блаженного) на паперти перед вечерней в среду, субботу и по праздникам. Ты сам долго в Москве погостишь?

— С седмицу побуду. Фокея устрою, своих повидаю. И до мороза надо успеть на Белое озеро. Там в какой-нибудь деревне остановлюсь.

— Захочешь весточку от братства получить или в Москву что передать, в Белозерске зайди в Озёрную слободу, спроси купца Коржикова Герасима...

Поговорили ещё о том, о сём. Неждан догнал Фокея, потом надел заплечную суму, попрощался, сошёл с дороги и затерялся в кустах.

18

Купец Исай Колотилин нисколько не изменился, четыре года мимо прошли и не задели, каким был, таким и предстал перед Климом. Принял с радостью, как родного, горницу отвёл, высоко оценил кожевенное сырьё и другие товары, сразу видно — не собирается наживаться. Однако Клим причитающиеся деньги не взял:

— Подожди с деньгами, Исай Никитыч. На деле я твоим должником останусь. Челом бью: возьми в обучение Фокея, он мне как сын родной! Залог за него оставлю.

Исай разгладил бороду:

— Много ты детей наберёшь за свою жизнь. Из прошлого похода дочь привёл, теперь сына... В обучение возьму без залога. Но, не в обиду будет сказано, шалопутничать начнёт, выгоню. Не терплю бездельников. А деньги есть лишние, оставляй, пайщиком станешь, у нас с зятем дело разворачивается...

Ударили по рукам. Пригласили Фокея, опечалился он:

— М-мне б с-с тобой, д-дядя Клим...

— Со мной не выйдет... Я сам не знаю, к какому берегу меня прибьёт... А ты старайся, учись у Исая Никитича. Там, глядишь, сам гостем станешь, мне на старость утешением.

С этим делом порешили. Спросил Клим Исая о своих:

— Видел я Василису в ларьке на Пожаре. Кажись, ума, понабралась... Приглашал проведать нас со старухой, не пришла...

Дальше Исай отвечал неохотно, вокруг да около. Понял Клим: купец знает чего-то, но сказать не хочет. Тревожно стало.

Наутро пришёл на Пожар, стал в сторонке. Вскоре появилась Акулина, открыла ларёк. Сначала даже не признал. Помолодела, для своих сорока лет молодицей выглядит, румянец во всю щёку. Плат, шушун, летник новые, яркие, хоть к лицу, но не вдовьи. Немного погодя Василиса-Весела пришла. Повзрослела, расцвела, невестой выглядит. Акулина забрала корзины и ушла. Василиса осталась, всем улыбается, что-то говорит. Ребята другие лари обходят, около её крутятся, надо — не надо, а покупают у неё калачи.

Долго Клим кругом бродил, приглядывался, а вот Агафьюшки, младшей Агаши, не дождался. На людях показаться дочке названой не решился, а после полудня пошёл к ним домой, на Неглинную...

...Было много радости, но Климу свидание принесло больше печали. Не вышла навстречу Агафия Сергеевна, наречённая мать его. Зашёл он к ней в закуток за печью. Похудела она, пожелтела — краше в гроб кладут. С Петровок (пост в июне) пластом лежит, ноги отнялись, руки плохо слушаются. А сейчас от волнения слезами обливается, слова вымолвить не может, стонет лишь.

Постарался он её успокоить, уверить, что с Божьей помощью вылечит.

Ещё одна беда ожидала его: прошлый год за неделю до Преображенья (Преображенье — 6 августа) пропала неизвестно куда Агафьюшка. Тут Акулина принялась плакать и каяться, что эта её вина, она не уберегла девку, оставляла на целый день в ларьке. И ведь говорили ей, что возле ларька около Агаши увивались касимовские татары, а Агаша забавы ради вспоминала татарское речение, и скоро все удивлялись, откуда она их разговор понимает. А ведь эти татары смирные, услужливые, не подумаешь плохого. А тут не вернулась Агаша вечером с Пожара. Поискали, стражникам сказали, те на Арбат съездили. Говорили потом, что накануне ушёл караван с товарами в Касимов. С тех пор об Агаше ни слуху ни духу.

Про третью напасть Клим узнал на другой день. Пришёл он от Исая пораньше, принёс трав, настоек разных. Ноги, руки Агафьи пахучей мазью растёр, приготовил мятный отвар, напоил с мёдом. Вздохнула она полной грудью, почувствовала облегчение, благодарить принялась. Потом шёпотом, хотя никого дома не было, рассказала про беду: вдовушка Акулина влюбилась в недостойного молодца, стражника кремлёвского Сысоя.

— Ведь её бабий век-то уже кончился, — сокрушалась Агафья, — за сорок перевалило, а она, вишь, какая сдобная. Сысой-то лет на десять моложе. Сюда каждую неделю приходит. Стыдобушка на всю округу! Ему-то что, хмельного налакается и спать. Она голову потеряла, готова всё ему отдать. А он, я заметила, на руку не чист, денежки у неё потягивает. Я ей сказала, а она не верит, меня же ругает... Может, от него, окаянного, я и заболела... А про Василису особый разговор. Сысой её дочкой называет, подарки носит, а когда Акулины нет, ласкает девку, обнимает... Ласки-то у него не отцовские... С души прёт! Слава Богу, ты пришёл, отведёшь беду. Может, и меня на ноги поставишь, уйдём отсюда от греха подальше, перебесится Акулина, и вернёмся.

Слушал Клим Агафью, согласно головой кивал, но знал, не вылечить ему мать, может, потянет ещё месяц, другой. Ему же придётся отложить поход на Белозерье. А тут рядом будет стражник Сысой...

В этот же вечер произошёл тяжёлый разговор с Акулиной. Она пришла, пообедали. Клим, пообещав завтра прийти, собрался уходить. Акулина вышла проводить его, в сенях остановилась и спросила:

— Небось мать рассказывала про Сысоя?

— Сказывала.

— И про Василису небось?

Клим сокрушённо качнул головой.

— Осуждаешь?!

— Чего осуждать, Бог судья тебе...

Тут произошло неожиданное. Акулина бросилась к нему на шею, запричитала, обливаясь слезами:

— Климушка, родненький мой! Исстрадалась я в бабьем одиночестве, воровать счастье научилась. А тут подвернулся парень пригожий, речи льстивые... Вижу, догадываюсь, матери не скажу, а тебе откроюсь, обирает он меня помаленьку, а молчу, с собой поделать ничего не могу. Ничего ему не жалко! И понимаю, родненький, откажу ему в чём, бросит он меня, и опять одиночество...

Клим осторожно освободился от горячих рук вдовушки, усадил её на низкий ларь, квасу холодного зачерпнул, напоил, сам выпил. Уговаривал вроде как словами песни: «Не плачь, не горюй, все невзгоды пройдут, быльём порастут!» Потом от себя добавил:

— А может статься, стерпится, по-настоящему полюбитесь, заживёте вы на радость себе и на зависть соседям?

Слушает Акулина, слёзы вытирает, всхлипывает. Потом вздохнула тяжело:

— Добрый ты, Юр Василь...

— Забудь это имя! Христом Богом прошу! Умер он, Акулина, умер! А меня Климом звать. Клим Акимов я. Прослышит Сысой — конец мне горестный, ничто меня не спасёт.

— Нет, нет, родной мой Климентий Акимович! Добрый ты мой. Ведь любила тебя я, разное мне мерещилось... Да не судьба, видать... И сейчас люблю, как брата, а может, как отца. И вот как отцу скажу тебе: потеряла головушку я, глупая! И не верю ему, и готова всё отдать, чтоб удержать его около себя! Прошу тебя, родной, возьми от меня злато-серебро своё. За себя поручиться не могу! Как увидала вчерась тебя, всё достала ночью из подпола. Возьми, унеси от греха...

Подала она ему пояс с кармашками, в тряпицу завёрнутый. А он взял и не знает, что с ним делать. А она ему тряпицу за пазуху:

— Нет, нет, Климушка, не уговаривай. Обездолить могу я тебя, и мать, и Василисушку! Понуждится, сама спрошу.

Клим сдался, расправил пояс на груди, застегнул кляпыши кафтана. Акулина успокоилась. Он выпил ещё кваса и взял посох, чтобы уходить. Но она вдруг вновь обратилась к нему с горячими словами, прерываемыми слезами:

— И ещё прошу тебя, Климушка... Стыдно вымолвить, слёзно молю... Увези отсюда Василису. О, Господи! Она, голубушка, ни в чём не виновата. Опять грех падёт на мою головушку... А по дому, по хозяйству работать и за матерью ухаживать я тут с бабкой Никой договорилась, она мне далёкая родня по мужу. Завтра придёт.

И эту последнюю просьбу Акулины выполнил Клим. Обратился к Исаю, а тот будто ожидал этого разговора, прямо сказал, что они со старухой рады будут иметь девочку около себя. Назавтра Василиса поселилась в доме купца Исая в Охотном ряду. Самым трудным оказалось объяснить ей, зачем её взяли от бабушки Агафьи и от тётушки Акулины. На помощь пришла Ольга Мавровна, жена Исая. Она попросила Василису помочь ей по хозяйству, пока гостит у неё Клим Акимович, сама-то стара стала, одна не справляется. Клим же обещал в седмицу два раза провожать её к бабушке.

На этой седмице в субботу вечером Клим пошёл к Покрову, нашёл среди нищих Неждана, рассказал ему про семейные невзгоды. Сообщил, что задержится в Москве до зимы, нужно облегчить мучения Агафьи. Попросил совета и помощи, как начать поиски Агаши. Неждан усомнился в успехе, ведь год с тех пор минул.

— Правда, есть тут у меня один кунак-татарин, он вроде колдуна у них, поговорю с ним, — пообещал Неждан. Клим принялся благодарить, тот остановил его: — Подожди, не верится мне, что найдём концы... А тебе мой совет: берегись стражника. Им большая власть сей час дадена в поисках крамолы. Я тут потолкался среди приказных. Они новых казней ожидают и больших перемен. Поначалу государь-батюшка радовался, с прошлого года начались победы. Сам воеводой стал и отбил Полоцк у короля польского, потом побил войска ливонские и шведские. Государыня Мария Черкасская замирение с Кавказом принесла, крымчаки будто успокоились малость...

Клим удивился:

— Кто поверил спокойствию крымчаков?! Не от большого ума такое.

— Всё ж передышка есть, — возразил Неждан. — Нонешний годы Девлет-Гирей выше донских камышей не поднимался. Казалось бы — отдыхает Русь. Ан нет! По весне (30 апреля 1564 г.) князь Курбский, друг государя, первый воевода, утёк в Литву! Не на кого положиться государю, хоть всех бояр и князей подряд казнить! Весело у них в приказе — за малейший донос на правёж берут. Вот к тому и говорю — поберегись своего стражника. Лучше всего уйти тебе отсюда, неспокойно тут.

— Понимаю, но мать не могу бросить.

— Ладно... Всё ж смотреть в оба нужно, а у тебя всего один...

На этом и расстались.

Почти каждый день приходил Клим к Агафье. Она повеселела маленько. Говорила, что дышать полегчало. Кашицу начала есть, отвары с мёдом пила. Бабка Ника по хозяйству управлялась, за Агафьей ухаживала без обиды. Акулина всё больше в ларьке сидела.

По воскресным дням видел Клим стражника Сысоя — молчаливого, хмурого парня. Обычно он сидел за столом, да потягивал бражку; нет-нет да приглаживал большими ладонями тёмные волосы, стриженные под горшок. Первое время неотрывно следил настороженным взглядом за Климом, как тот варил отвар, лечил больную. Потом привык и перестал обращать на него внимание. Поест, выпьет ковша два-три браги и завалится спать. Когда появлялась Акулина, стражник, оживлялся, улыбался ей, когда мимо проходила, похлопывал по спине, обнимал, что-то нашёптывал. Акулина краснела — стеснялась Клима, а Сысой заметно сердился. Поэтому Клим спешил закончить своё дело и уходил, позднее вообще в воскресенье не показывался.

Но однажды Сысой явился среди недели, прямо со службы, с бердышом. Ёкнуло у Клима сердце, пока тот крестился, взял поудобнее рогач. Прикинул, как отведёт бердыш, стукнет по голове и уйдёт задами. Не расставаясь с оружием, стражник впервые заговорил с ним:

— Здорово, Клим. За тобой пришёл. Надысь друга моего посекли. Я ведь верю, что ты знахарь ладный, помочь надобно.

Приглашение не понравилось, но пошёл — всё ж лучше, чем битва. По дороге стражник высказался определённее:

— Тут о тебе разное болтают. Будто ты — хахаль Акульки, а я не заметил, да и стар ты для неё... Небось Василиску-то от меня убрал?

Стараясь быть спокойным, Клим ответил:

— Василиса меня спасла, наверное, слышал. И не девичье дело на Пожаре торчать.

— Врёшь! Гы-гы! От меня! Акулька беспокоится!

...Друга стражника томил жар. Рана на плече для дюжего парня пустяковая, но плохой уход и грязь довели до воспаления. Клим так и предполагал, поэтому захватил с собой всё необходимое. Промыл рану винной настойкой, смазал мазью, перевязал, а другой настойки выпить дал. Парень сразу уснул. Мать раненого знахарю большую копчёную рыбину поднесла. Уходя, Клим пообещал через денёк-другой заглянуть.

Расставаясь, Сысой шепнул на ухо Климу:

— Мне, вишь, ещё говорили: мол, стрелец, Агафьин мужик, воровал супротив государя. А ты — друзец его! — Стражник хитро подмигнул. — А я не поверил. Много лет здравствуй, Клим!

Не будь Агафья больной, не было бы ноги Клима на Неглинной стороне! Однако ж ходил туда каждый день ещё две седмицы. Агафья медленно угасала. Последние дни постоянно твердила, что её муж Аким на том свете ждёт её не дождётся, каждый день приходит и манит, зовёт её. На второй неделе Филиппова поста (в конце ноября) она преставилась.

Теперь всего две ниточки связывали Клима с Москвой — Фокей и Василиса. С Фокеем было проще: он понравился Исаю и тот определённо сказал, что из него толк будет. Василиса труднее привыкала к бабушке Ольге. Хотя не стало бабушки Агафьи, всё ж тянуло её на Неглинную. Самым неприятным было, что она с удовольствием вспоминала Сысоя.

Познакомили её с Фокеем, но они почему-то дичились друг друга. Клим, боясь потерять и вторую девочку, решил взять её с собой на Белое озеро. Сборы были недолги, обозы туда по зиме ходили часто. Осталось дождаться и проститься с Фокеем и Исаем, они по первозимку ушли за шкурами на донские украйны. Фокей там надеялся повидаться с дедом. Вернутся — к Рождеству, так что недолго ждать.

Кто бы мог предположить, что это ожидание станет началом новой стези!

19

В день апостола Андрея Первозванного (30 ноября) после завтрака Клим сидел в горнице дома купца Исая, читал Житие святых и толковал непонятные места; слушали его хозяйка Ольга Мавровна, Василиса и слуги. Чтение прервал вошедший из лавки приказчик в сопровождении мужчины купеческого вида, нёсшего вместительный туес.

— Прости, матушка, — обратился приказчик. — К тебе вот посыльный от гостя Аники Строганова.

— Милости прошу. С чем пожаловал?

— Со словом Аники Фёдоровича к гостю Исаю Никитычу. Поскольку его нет, приказано тебе сказать, Ольга Мавровна. Аника Фёдорович прибыл в стольный град, да заболел дорогой. Желает он тебе многих лет здравия и процветания дому твоему. Из-за болести не мог он сам поклониться тебе, прислал меня, недостойного. И вот поминки. Прими Христа ради. — Посыльный поставил перед хозяйкой туес.

Аника Строганов был уважаемый купец; одежда посла и его речь говорили, что это приближённый человек Аники. Поэтому ему был оказан достойный приём. Хозяйка встала, поклонилась, приказала подать скамью и посадила против себя. Несмотря на пост, угостила крепким мёдом. Взаимные расспросы длились долго. Клим узнал, что жену Аники звали Софией Игнатьевной и она — подруга Ольги Мавровны, что у неё один сын и две дочери, да два пасынка и падчерица, и все живут одной семьёй, что Аника в свои шестьдесят семь лет начал прихварывать. Он не взял на этот раз своего знахаря, а местными недоволен, облегчения не приносят. Тут хозяйка расхвалила знахарские способности Клима и попросила его полечить богатого гостя.

Аника Строганов известен на всю Русь. Он варил соль на Вычегде и Каме, держал соляной торг во всех больших городах. Неждан в своих рассказах не раз называл его соляным владыкой. Теперь предстояло увидеть этого владыку. Клим охотно согласился. Расспросил посыльного, чем болен хозяин, и захватил нужные специи.

Ехали они в маленьких саночках, сытый жеребец играючи мчал по улицам и слободам, мимо погостов и лесных островов, засыпанных сугробами снега.

Двор Строгановых стоял на Покровке Земляного вала. Был он огорожен бревенчатым частоколом с бойницами, ни дать ни взять — княжеский острог. Но за стенами хором не видать, только поблескивал крест небольшой часовенки. После условного стука молотом открыли ворота. Двор внутри обширный. Справа — четыре рубленых избы, слева — конюшня не менее как на сотню лошадей, в отдалении — амбары и навесы, там десятка два розвальней. Ближе — коновязь, около неё с десяток коней под сёдлами. По двору снуют приказчики, мужики, и солидно похаживают усатые сабельщики, похоже — казаки.

Не успел Клим разобраться, что перед ним — торговый или воинский двор, как повели его в избу-пятистенку, отличающуюся от других тем, что у неё на крыше была труба. Первая половина — обычная мужицкая изба, скамьи вдоль стен, стол в переднем углу и печь в пол-избы с лежанками. Около чела печи баба воюет с ухватами. Единственное отличие — в переднем углу киот с дорогими иконами.

В другой избе, горнице, Аника лежал на постели, обложенный мешочками с нагретым песком. Несмотря на болезнь, в свои шестьдесят семь лет выглядел он далеко не старцем. Борода и густые волосы на голове были седыми с тёмным отливом, будто из старого серебра. Перед кроватью стояли двое — седенький старец, опирающийся на палку, и здоровый черноволосый мужик, похожий на цыгана.

Аника из-за мешочков некоторое время рассматривал Клима, изуродованное лицо и рука ему явно не понравились.

— Ещё знахарь! — сказал он, не скрывая насмешки. — Вон уже два есть, третьим будешь. О моей болезни расспрашивал?

— Наслышан.

— Вылечишь?

— Попробую.

— Значит, обещаешь! Они вон тоже обещали, а теперь в пору гнать их в шею!.. С чего начнёшь лечить?

— Сперва посмотреть тело, спину, надо грудь послушать...

— Чего её слушать, она не болит. И на спине ничего не увидишь. У меня внутри, под кожей боль сидит! Вон про тебя Ольга сказывала, что знатный лекарь, а Бог знает с чего начинаешь. Их вон спроси, как они меня лечили.

— Аника Фёдорович, как они тебя лечили, это их дело. Я буду по-своему. Мне надо знать, где болезнь узлы завязала и какова крепость твоя.

— Вон как! Их выгнать, или пусть учатся?

— У меня секретов нет, как хочешь.

После осмотра Клим сказал:

— Прикажи топить баню без пара.

— Эка! Они меня уже парили, только без толку.

— Хозяин, я берусь вылечить, но тебе придётся делать, что скажу. Баню прикажи топить без пара.

— Васька, слыхал: баню живо!.. Смотрю ты... как тебя?.. Клим, смело берёшься... Слушай моё слово: ежели за три дня меня на ноги поставишь — озолочу! Понимаешь, какое дело: третьего студеня в воскресенье мне государь приказал у него во дворце быть, а я колодой валяюсь!

— За три дня, говоришь? Попытаться можно, но тебе тяжело будет, терпеть придётся, и своему ангелу молись.

В бане Клим мял до болятки поясницу больного, натирал медвежьим салом, отдыхал и опять мял на полке в такой жаре, что волос трещал. Изнемогая от жары и усилий, стаскивал Анику пониже на скамью, сам валился на пол. Отдохнув, вновь забирались на полок, и опять давил, разминал, шлёпал поясницу. Таких бань два раза в день, утром и вечером. Аника терпел, иной раз кряхтел. Между двумя охами сказал:

— О-ой, Клим! Ежели такое лечение впустую, прикажу грузчикам в этой же бане тебя в четыре руки и в четыре ноги целый день давить! Выживешь, отпущу на все четыре стороны. Помни!

Слуги приносили Анику в баню и уносили обратно в избу чуть живого, удивлялись: что этот косорукий знахарь с ним делал, над хозяином измывался. Купец просил пить. Клим не давал ни кваса, ни воды, а поил только своим отваром из калины, ландыша и валерьянова корня.

На третий день в субботу Аника сам с постели встал, сам пимы натягивать начал. Тут вошёл в светёлку Клим, коршуном на него налетел, в постель уложил, слугу отругал. И вновь баня...

В воскресенье заутра Клим заставил купца по комнате ходить, нагибаться, приседать и всё спрашивал, где хоть малая боль возникает. Аника выполнил все приказания, потом обнял лекаря и сказал:

— Удружил ты мне, свет Климушка! Проси чего хочешь!

— Просить рано. Вот съездишь в Кремль, потом ещё седмицу полечимся, тогда забудешь, как поясница болит.

20

В это воскресенье Клим проведал Ольгу Мавровну и Василису. Узнал, что Исай ещё не приехал, но весточку прислал из нового города Орла — скоро вернётся.

Вечером пошёл на свидание к Неждану. И первый вопрос был о девочке Агаше.

— Ничего хорошего, Климентий-друг. Был я у татарского колдуна. Живёт он среди двора в юрте, на Арбате. Гадал он при мне на каких-то белых зёрнах и рассказывал: эта девка совсем не русская, а татарка крымская. Украли её в гарем хана Касимовского, Саин-Булата.

— И ты поверил его брехне?!

— Поверил. Это хитрый нехристь. Не зернушки ему подсказывали, а шиши. У него их навалом, и христиане есть, дворовые у боярства. Говорил, что Агаша отбивалась, связанной везли, у хана в подвале сидела, а потом ничего, привыкла. Хан отличил её от других жён, подарки дарил.

— А не сумеет твой колдун выкупить её? — предложил Клим.

— Нет, деньгами хана не удивишь.

— Значит, всё! Не видать мне дочки названой как ушей своих!

...Ошибся Клим, произошло такое, чего даже татарский колдун предсказать не мог: ровно через десять лет свиделся Клим, но не с Агашей, а с Агафьей Акимовной, великой княгиней всея Руси, женою великого князя Симеона Бекбулатовича! Но об этом узнаем в своё время...

А на этот раз в горе распрощался Клим с Нежданом и не вник в смысл его слов последних: оказывается, государь сегодня после обедни выехал из Кремля со всеми своими чадами и домочадцами, с ближайшими боярами, со всем скарбом на сотнях подвод будто бы в Коломенское. И совсем шёпотом на ухо добавил:

— Приказные не верят, что в Коломенском долго задержится. По всем дорогам стрельцов и стражников разогнали, чтобы государеву поезду никакой задержки не вышло. Я уж совсем хотел уходить из Москвы, а теперь задержусь. Мало ли что может случиться.

На другой день Клим пошёл на Покровку к Строганову. Там узнал, что хозяин уехал вчера и не возвращался. Пришлось ждать. Только на следующий день вернулся Аника. Сразу лекаря не принял, совещался с приказчиками и с другим начальным людом. Вышли они от него и забегали.

Ввели Клима в горницу, и увидел он: сидит хозяин на лавке, к стене прислонился, глаза прикрыл. Сказал со вздохом:

— Устал я, брат, силы нет, а прохлаждаться недосуг. Вот тебе два рубля. Сильно понуждишься, пришлю за тобой.

— Спаси Бог тебя, Аника Фёдорович, много даёшь, за полтину благодарить буду. И опять же не окончил лечение, ещё седмицу тебе полежать надобно, а мне за тобой походить.

— Не то время, чтоб лежать. Государь покинул нас, на бояр разгневался, от престола отказался. Теперь может всякое случиться. Митрополит святейший Афанасий собирает знатных людей, и меня недостойного пригласил. Посудим, порядим, да, видать, пойдём к государю на поклон. Вот такие дела... А деньги бери. Я жадный, дарма копейки не брошу, а тебе... ты большего стоишь... Ладно, ладно, верю, что благодарен. У меня другой к тебе разговор. Ты сказывал: на Белое озеро собираешься. Там ждут тебя?

— Кто меня будет ждать? Больные и немощные там есть, без дела сидеть не буду, кусок хлеба заработаю.

— Верю. Страждущих везде много. Так вот, поехали ко мне в Соль Вычегодскую. Будет угол, харч и серебро на чёрный день.

— Благодарствую. Только не один я, дочь названую с собой везу, — слабо сопротивлялся Клим. — И в Кириллов монастырь заехать хочу. Ведь там я готовился монахом стать.

— Ладно. Дочь не помеха, девки нам во как нужны. А в Кириллов можем заехать. Мне давно охота угодникам поклониться, да и дела там есть. Оторвёмся от обоза, не на Галич поедем, а на Вологду. А потом к нам, поживёшь, посмотришь, как соль варим. Не понравится, с оказией куда угодно отправим, на озеро или ещё куда. Могу в том грамоту написать.

— Твоё слово крепче грамоты. Дозволь подумать. Опять же Исая Никитыча подождать надо.

— Жди. С ним потолкуй. Исай плохого не посоветует. А в путь раньше Крещения не тронемся.

Клим ночевал у Строганова в гостевой избе. Тут на ночь собрались особо доверенные его приказчики, писаря. Все легли рано, а с первыми петухами, далеко до рассвета, весь двор зашевелился, уходил обоз под усиленной охраной. Клим понял: расчётливый хозяин опасался московского бунта и хотя сам оставался, но всё ценное отправлял из Москвы.

21

Под Рождество вернулся в Москву Исай Колотилин. Его поездка по донской украйне оказалась удачной, привёз много возов шкур, купленных по дешёвке. Фокей тоже был доволен, он повидал деда, который совсем сдал, с печи не слезает, может, последний раз свиделись. В свою очередь, Исай убедился, что Фокей смышлёный малый в торговле и за себя постоять умеет. На них разбойнички напасть пытались, да еле-еле ноги унесли. Фокей научил приказчиков отбиваться и сам пример храбрости показал.

В посёлке Стаево и в округе купец не только шкуры покупал, но пытался разузнать о Кудеяре, и каждый раз такие расспросы вызывали настороженность собеседников, а иные просто забирали кожи и уходили. Правда, разговорилась старушка одна, она сказала, что тут раньше вон сколько народа разного сновало. Исай спросил:

— И лекари были?

— Были, батюшка, были, — затараторила старушка. — Лука был, тот всякую болесть рукой снимал. А то... Как его? Сургун…

— А Клим был? — прервал её Исай. — У него такое лицо изуродованное.

— Не, батюшка, не. Клима не было, я знала б, у всех лечилась...

Возможно, она ещё что-либо вспомнила, да подошёл парень и поспешно увёл говорливую. После этого казаки начали косо поглядывать на купца, а Фокей заторопил с отъездом. По дороге из Стаева Исай спросил Фокея, что случилось, почему отъезд на побег похож?

— Н-напуганы наши к-казачки. Тут за рекой Кудеярово становище было. П-потом государево воинство н-наехало, м-многих в-ватажников посекли. И к-казакам досталось л-лиха, кои не держали язык за зубами.

Дорога дальняя, о многом переговорили. Однажды Фокей проговорился, что знал Кудеяра, князя Юрия Васильевича, но тут же принялся твердить, что Юрий Васильевич похоронен в междуречье Воронежском. Исай поспешил успокоить: похоронен — делу конец. И перевёл разговор на другое — не первый раз он беседовал с Фокеем о женитьбе. Мол, Богом положено такому молодцу женатым быти. Поэтому, вернувшись из поездки, Фокей стал с нескрываемым любопытством поглядывать на Василису, а та розой краснела и рукавом закрывала улыбчивое лицо.

К приезду Исая Москва гудела растревоженным ульем. Как же — государь покинул! Обосновался со своей семьёй и ближайшим двором в Александровской слободе, что в ста двадцати верстах от Москвы. В первых числах января государь своими посланиями известил, что опалы на народ не имеет, но готов отречься от престола из-за непослушания Боярской думы, измены бояр и князей.

Люди заволновались ещё больше. Исай иной раз днями не появлялся в лавке — купцы совещались. Собирались на совет и мастеровые, и дворянство, и священнослужители; все начинали опасаться народной смуты.

После Крещения князья церкви и Боярская дума послали с повинной в Александровскую слободу наиболее уважаемых людей от всех сословий, которые от имени народа поклялись впредь беспрекословно повиноваться государю. Иван челобитие принял и пообещал наказать всех супротивников и изменников. А поскольку его окружают жильцы — дети боярские, он наберёт себе новую преданную дружину помимо жильцов — опричь них. Среди просителей был и Аника Строганов. Происходящие события в Александровской слободе показали, что предстоят большие перемены, но государство остаётся в крепкой деснице Иоанна Васильевича, поэтому ему, знатному купцу, не было причины для серьёзного беспокойства. Пускай они тут, в столице, наводят порядок, а он поедет к себе на Вычегду. Аника сообщил Исаю, что перед отъездом посетит Охотный ряд. Исай блаженствовал!

Клим тоже собирался уезжать, Исай одобрял эту поездку, но возроптал Фокей:

— В-вот б-бросаешь! И Василиса...

— Так за чем дело стало? — удивился Исай. — Свадьбу хоть сейчас сыграем, и оставайся с Василисой.

— Н-не... Спаси Бог тебя, Исай Никитич, за всё, а я всё ж с Климом Акимычем.

Так и не уговорили. В свою очередь, Клим решил посвятить купца в личные дела и рассказал такую историю:

— Исай Никитович, я говорил тебе, что не знаю своих родителей. Если правильнее сказать — от меня скрывали, кто мои родители. Моими друзьями были простые люди, они учили меня уму-разуму; монахи — служению Богу, воины — ратному мастерству. И вот один из них, недавно на смертном одре, царство ему небесное, передал мне пояс с деньгами и драгоценностями и сказал, что это моё наследство.

— И назвал родителей?! — вырвалось у Исая.

Клим своим единственным глазом в упор смотрел на купца и энергично произнёс:

— Нет. Их имена он унёс с собой! — сказал и подумал: это слова Клима, Юрша так бы не смог! — После небольшой паузы продолжал: — Мне не с руки прятать или носить с собой этот пояс, поэтому прошу тебя взять его на хранение, или, если понадобиться, воспользуйся деньгами. В случае моей смерти одари Василису и Фокея. Других близких у меня нет. И ещё вот что: вдруг найдётся Агаша, дочка моя названая, тогда могут потребоваться деньги, чтобы выкупить её.

Исай согласился. Запёршись в горнице, они занялись поясом. Клим впервые имел возможность без спешки рассмотреть драгоценности. Он признался в этом купцу и откровенно любовался красотой изделий из золота и серебра, блеском и переливающимися цветами драгоценных камней. Ему невольно стало неловко и даже стыдно, что он является владельцем такого богатства. Исай без видимых переживаний разделил всё содержание пояса на две части. Золотые и серебряные монеты и ломанные изделия из драгоценных металлов в сторону, а в пояс убрал украшения. Затем произвёл оценку заморских монет, подсчитал и составил кабальную запись. Клим начал возражать, что, мол, и так верит. Исай прервал его:

— Молчи, Климентий. В таких делах слушай меня. Эти денежки я в дело пущу, они расти станут. О честности своей я не хуже тебя знаю. Однако не вечен аз, дело к зятю перейдёт. А он купец хозяйственный, без бумаги может и не признать мой долг. Так что держи бумагу... А вот этот дорогой поясок пойдём в подвале зароем. И будем об этом месте знать только мы вдвоём. Вот теперь тебе придётся положиться на мою совесть. Верь, она не подведёт!

— И ещё одна просьба к тебе, Исай Никитыч. Ты про Акулину-калашницу знаешь, она не родня мне, а всё ж... Когда стражник оберёт её, не допусти, чтоб она по миру пошла, помоги ей вновь калачное дело наладить.

— Проще простого! Без записи сделаю и зятю накажу.

На том и покончили.

22

Приезду Аники Строганова во двор на Охотном ряду были все рады. Исай развернулся во всю купеческую ширь, закатил пиршество на зависть всем купцам Охотного ряда. Был зимний мясоед, поэтому столы ломились от мясных блюд, дичи и рыбы разной, копчёностей и солёностей. Фрукты истинно русские и иноземные украшали столы и радовали взор. А меды и вина текли рекой неиссякаемой! Гостей было не менее полсотни, всем лестно посидеть за трапезой со знаменитым Аникой сольвычегодским.

Первые братины выпили за хозяина и знатного гостя. Потом Исай попросил Анику поведать о том, как били челом государю посланцы земли русской. Аника рассказывал подробно и с воодушевлением. Закончил так:

— ...государь допустил до себя только духовенство да кое-кого из Думы. Говорили, что государь в горе великом от измены бояр. Аз многогрешный лицезрел государя в соборе Троицком Александровской слободы на молебствовании. Каюсь, братцы, глазам не поверил: похудел государь, облысел с горя и поседел, краше в гроб кладут! А всё из-за боярского неповиновения. Ну, теперь покорились нерадивые, и будет им воздано сторицею. Поднимем же, братия, кубки за здравие государя всея Руси! Многие годы ему царствовать!

Встали, выпили, вытерли бороды. Кто-то нерешительно спросил:

— Поведай нам, Аника Фёдорович, гость дорогой, кто такие опричники, что с метлой да головой собачьей разъезжают?

Одобрительный гул прошёл по трапезной.

— Отвечу, други, но наперёд спрошу вас: может ли государь наш один победить сонмище врагов, окружающее его? Не может! Ему на дружцов своих положиться нельзя. Ближайший советник Адашев Алексей и духовник государя Сильвестр извели государыню Анастасию! Вечная память ей!

Кто-то негромко возразил:

— А не оговор то, а?

Аника, будто защищаясь, к сказавшему руку протянул ладонью вперёд:

— В народе говорят: они виновники! А сказано ведь: глас народа — глас Божий! Ну а князь Курбский Андрей — друг государя с детских лет — утёк в Литву! А множество других, коих казнили, кои пока ходят! Не, тяжело государю. Вот он и набирает новую дружину, опричь старой, то бишь — опричников, на первый случай тысячу человек. И знаки у них: выметать измену и выгрызать нечестивых! А головой опричников государь поставил Михаила Черкасского, брата государыни нашей Марии Темрюковны!

Выпили за опричнину в полной тишине. Аника понял настроение купцов и доверительно сказал:

— И ещё, друзья: опричнина надолго. Москва и государство поделены на земщину, и государев обиход — опричный удел. Иоанн Васильевич отныне не хочет в Кремле жить, в боярском гнезде! Строит государь себе Опричный двор за Неглинкой-рекой и за Аптекарским садом, в версте от Кремля, на том самом месте, где до пожара стоял двор князя Черкасского, что позади огородов Стремянно-Стрелецкой слободы. Туда бояр подпускать не будут... А без нашего брата и опричники жить не смогут. А всё ж лучшее благо каждому из вас — завести дружбу с опричником. А я, други мои, покидаю стольный град, уезжаю к себе, так что не поминайте лихом. — Аника привстал и поклонился. Сел и, обратившись к Климу, спросил, готов ли он выехать с ним.

Клим против воли своей оказался одним из самых почётных гостей, на виду у всех сидел за одним столом с хозяином и Аникою. Перед самым началом пира Аника сказал хозяину, что хочет такой почёт оказать малоизвестному лекарю. На нежданный вопрос Клим ответил с почтительным поклоном:

— Мои сборы недолги, Аника Фёдорович. Однако и твоё согласие нужно: со мной, кроме девки, парень поедет, Фокей.

— Это тот, что у тебя, Исай Никитыч, в приказчиках? Ну что ж, покажь мне его.

Фокея позвали, он низко поклонился. Исай сказал:

— Хороший парень, жаль отдавать такого! Но вот не хочет с приёмным отцом расставаться.

Аника одобрил:

— И впрямь молодец. За добро надо добром платить. — И вдруг к Фокею: — Давай, показывай жену.

— Х-холост я, — пропел Фокей.

— Холост? Холостых я не беру! У меня там девки на вес золота. Невеста есть?

Фокей залился краской, ответил Исай:

— Да есть, Климентия воспитанница, Василиса.

Выпитое вино сделало своё дело, Аника показал характер:

— Так в чём дело?! Поп у меня всегда на месте, а тут — чем не свадебный стол! Эй, люди, запрягайте коней!

Клим, Фокей, да и Исай пытались возражать: того нет, другого не хватает — платья подвенчального, девок невесту убирать, родителей посажёных. Да куда там, Аника разошёлся, гулять так гулять! Приказчики разбежались во все стороны, двое саней за девками послали, Матрёну-калачницу по пути захватили — посажёной матерью будет, а посажёным отцом — сам Аника дал согласие, приказал седьмой тюк распаковать, платье достать...

И закрутилось колесо, все гости на Покровке оказались. Пока священник часовенку для свадебного обряда готовил, Аника увёл Исая в отдельную горенку и, усмехнувшись, спросил:

— Не осуждаешь за скороспелую?

— Какое осуждение? Диву даюсь! Такое внимание... Людишек у тебя подобных сотни.

Аника посерьёзнел:

— Верно, сотни. Они мне главный прибыток дают и моё хозяйское внимание оценивают. Да чего тебе объяснять, ты сам это понимаешь и так делаешь...

— У меня пять приказчиков, а у тебя...

— Не прибедняйся! Я о другом хочу спросить: кто такой Клим?

— Клим?! Лекарь милостью Божьей, целитель.

— По себе знаю. Но почему он бежит из Москвы? Ведь тут среди купцов и знати он озолотеть может.

— Э, Аника Фёдорович, раз бежит, значит, есть причина. Он твердит: не знаю, мол, кто родители. Однако ж по всему выходит — из опальных они. Вот и опасается. А Клим дорогого стоит, грамоту знает, Священное писание толкует, заслушаешься, и будто про него сказано: и однорук, и одноглаз, мечом владеет, что твой князь! Сам видел: на него с десяток разбойников навалилось, и всех перешерстил! Считай — тебе повезло.

— Мне — всегда везёт. У меня в лесах и на горах много кто спасается: и монахи, и иноверцы разные, да и разбойничков хватает. Ничего, соседствуем. Но о каждом знать нужно, чем дышит, спокойнее тогда.

— Как же ты всё помнишь? — откровенно удивился Исай.

— Разве сам упомнишь! У меня для этого писари есть, вроде как приказ свой... Чего-то наши свадебные задерживаются?.. Исай Никитыч, хотел потом, но сейчас расскажу, только пока между нами. Помнишь, я говорил: с опричниками дружбу вести надо. У меня в дружцах ходит опричный князь Вяземский, Афанасий Иванович. Догадываешься, сколько у меня на поминки ушло! Так вот князюшка намекнул, что Соль Вычегодская и Камская в опричный удел отходит, выгоды для. Я ему чуть не в ноги: хочу, мол, послужить государю и его обиходу. А он вроде как с насмешечкой: «В опричнину мы только воинов берём». А я ему: «Так я ж могу воинов сколько хочешь поставить!» Поломался он ещё, потом согласился, не задаром, конечно, государю доложить. И знаешь, не обманул! Приезжает вчерась он ко мне с князем Черкасским, Михаилом Темрюковичем, и от имени государя объявили, что отныне и навечно Аника Строганов — опричник. Клятву с меня взяли в верности и подарили пёсью голову и метёлку небольшую берёзовую. То и другое в масле выварены — особый почёт. Вот так, Исай Никитыч, перед тобой опричник, да ещё почётный! — Аника подмигнул и усмехнулся: — Смотрю оторопел ты, ажн борода отвисла! Вот так, Исаюшка. Буду я там у себя разъезжать с собачьей пастью и с веником!

Исай, немного заикаясь, ответил:

— Поздравляю тебя, Аника Фёдорович...

— Не надо, поздравишь через сколько-то лет... Вон, кажись, наши зашевелились. Последнее скажу: к тебе придёт сын боярина Зайцева Васька, тоже опричник. Так вот я его отца просил, поберегут они тебя, а ты на поминки не скупись!

Из Покровки в Охотный ряд возвращались ночью. Вестовые сперва промчались, стражников серебром оделили, те бегом рогатки убирать — Аника Строганов гуляет!

А через два дня, накануне Постной триоди, по Троицкому тракту на рысях ушёл небольшой обоз Аники Строганова. Клим на много лет покидал Москву.

23

Так уж повелось, что Ярославского шляха из Москвы нет. Есть Троицкий шлях до Троице-Сергиева монастыря, далее Переяславский, Ростовский, и Ярославский шлях только от Ростова. Сколько столетий ездили по этой дороге путники? И заложили знаменитые города через каждые 60—70 вёрст, то есть как раз столько можно проехать без спешки за день.

Люди из обоза Аники Строганова придерживались старого правила: пораньше выезжали, в полдень давали корм и отдых лошадям, и снова в путь. На ночёвку прибывали ещё засветло — февральский день с зимним не сравнить. В обозе восемь возков, пять из них с пристяжными, в возках тюки, в кожи завёрнутые, мешки с кормом для коней, на облучке — по возчику. Впереди возок хозяина, с ним, кроме возчика, старший приказчик, Назар, то ли цыган, то ли казак, — из-под треуха огнём сверкающие глаза, всё видящие, да короткая чёрная бородка, над ней пышные усы по четверти в каждую сторону. В возке Аники стоял сундук, железом окованный, надо полагать, не только с медной мелочью, его на ночь вносили в избу.

Место Клима было в возке с пятью молодцами, один одного крепче да красивее. Все служилые люди Строганова — возчики, приказчики — имели сабли, а у этих молодцев Клим впервые увидел укороченные двуствольные пищали — пистоли. Гораздо позднее он узнал, что у Аники на Вычегде англичанин-оружейник открыл мастерскую и делал пистолеты по английскому образцу.

Этот возок с молодцами обычно замыкал обоз. А впереди их ехал возок, которым управлял Фокей. Вёз он, кроме Василисы, ещё трёх молодок со скарбом — молодых жён тех самых красавцев: Аника за мясоед успел четыре свадьбы окрутить!

Аника любил расспрашивать своих подчинённых: Назар, да и другие спутники рассказали про себя всё, поэтому Клим чаще других ехал в возке хозяина, их беседы тянулись часами. Во время таких бесед Назар пересаживался на облучок к возчику или уходил в другой возок.

В возке хозяина Клим сидел, прислонившись спиной к сундуку, откинув высокий воротник тулупа, Аника полулежал на горке сена. Судя по вопросам, его интересовало многое. Сейчас он спросил:

— ...значит — несть счёта болестям, трав и лекарств всяких тож. Так как же лекарю определить, какую болезнь каким лекарством лечить? Ась?

— У меня есть «Травник» древнего письма, там ответ на твой вопрос. У знахаря, говорится там, три силы для больного: первая лечит душу, вторая — тело, и только третья сила против болезни.

— Мудро... Поясни, как ты меня лечил этими тремя силами.

— Первая сила, учит «Травник», вера во всемогущество Господа...

— Так это все мы верим, да не все поправляемся.

— Мыслю так, Аника Фёдорович: лекарь должен внушить больному, что волею Господа он поправится.

— Это, пожалуй, верно, нужно поверить в лекаря... Вот, к примеру, я поверил, что ты меня вылечишь, знаешь когда? Когда ты первый раз смотрел меня. Рукой ведёшь около поясницы, а болесть будто в твою руку всасывается. Потому и терпел в бане. Говори про вторую, телесную силу.

— Тут лекарь должен увидеть, в каком месте тела слабина. Сие уметь надо. Туда помощь телу дать: может, холод, может, тепло, а то тёртые семена горчичные. Или внутрь — от разных трав настойки, отвары, а иной раз что под руками есть...

— И помогает?!

— Помогает, ежели с верой. А вот третья сила — супротив болести — в «Травнике» хитро описана. Ежели тело крепкое — болезнь сама убежит, а вот в старом да хилом теле болезнь крепко в гнезде сидит, и к ней с разных сторон разными лекарствами надо подбираться. А дальше весь «Травник» — какая трава в каком виде от какой болести.

— Ты мне дашь свой «Травник»? Посмотрю на досуге.

— Ты глаголицу знаешь?

— Не... Тогда почитаешь когда-нибудь. — В этот момент возок встал, ветер замахнул снежную пыль. Аника спросил: — Назар, чего там?

— Дорогу заметает, хозяин, — отозвался тот. — Наш-то легко идёт, а с возами отстают.

— А далеко до Великого?

— Нет, уже берегом озера едем.

В Ростове остановились не на постоялом, а на дворе Строганова, хозяина встретил доверенный приказчик, и тут же они уединились. А возчики не успели коней убрать, корм задать, как ужин подоспел: оранжевая уха из озёрных жирных окуней, каша гречневая с маслом коровьим, да братина медовой браги.

Клим уже привык, что Аника садился за стол со всеми и ел из общей, на пять-шесть человек, миски.

На ночь разместились просторнее, чем на постоялом дворе. Четырём парам молодых, на их радость, постелили общую постель в нетоплёной летней избе, посмеивались — жёны не дадут замёрзнуть! А всё ж на всякий случай по лишнему тулупу подбросили.

Метель разыгралась не на шутку. Низкие облака, казалось, задевали за вершины деревьев и высыпались мелким снегом, ветер гонял и закручивал целые сугробы. Завтракали под завывание бури, приглушённое крепкими стенами избы. Назар поглядывал на Анику, ожидая его решения. Завтрак закончен, все встали, помолились, Аника вышел из-за стола, прошёл по горнице и остановился перед Назаром.

— Распогодится — поведёшь обоз. Сундук — с тобой. Мне запрягай жеребца, со мной — Кош и Васька. С Богом. Климент, поедешь со мной тоже, короб с лекарствами захвати.

Молодые распоряжение выслушали молча, радоваться неожиданному отдыху осмелились после того, как Аника уехал.

Жеребец шёл ходко, играючи нёс возок по сугробам, наметённым за ночь. На облучке, закутанные в тулупы, зорко следили за малозаметной дорогой Васька, постоянный возчик Аники, да Кош — один из тех славных молодцев, ещё не женатый. Кормили коня примерно на полпути, в Кормысле-селе. На годину зашли обогреться в заезжую избу, испили по ковшу подогретого взвара. К полдню были в Ярославле. Здесь двор Строгановых похож на ростовский, может, немного побольше. На дворе за высоким забором три зимних избы, да летняя, ряд каменных амбаров с погребами, конюшня, навес для телег и саней, на задах — скотный двор.

Здесь Анику встретил старший приказчик Дидим — худощавый маленький человечек лет сорока, с тёмными, глубоко вдавленными глазами и серо-белёсыми волосами. Несмотря на свою невзрачность, Дидим держался с достоинством, выставляя вперёд бороду и откидывая голову. Он помог хозяину раздеться и проводил в горницу, куда вскоре позвали Клима.

В переднем углу за столом сидел Аника, против него — Дидим. Аника, указал Климу место около себя, сказал Дидиму:

— Повтори.

Дидим бросил сердитый взгляд на Клима:

— Прошлую седмицу Хохол вёз на Вычегду дюжину выкупов. Дорогой двое заболели, их он оставил у меня. Один, немец, от кашля заходится, а второй, монах-иконник, другой день без памяти.

— Что знахарь сказал? — спросил Аника.

— Говорит, что немец, может, и поправится, а иконник от огневицы догорает, домовину готовь, говорит. Ужо сделаю.

— Сходи, Клим, посмотри, — посоветовал Аника. — Хороший иконник будто. — И к Дидиму: — Пошли кого с ним.

Много позднее Клим узнал, что выкупами называли разного рода мастеровых, выкупаемых из темниц приказчиками Строганова. Говорили, что за многие услуги великий князь Василий дал такое разрешение отцу Аники, Фёдору Строганову, с тем, чтобы он этих провинившихся умельцев увозил к себе на Вычегду и Каму. Иван подтвердил такое разрешение и для Аники.

В большой людской избе больные лежали на запечных нарах, покрытых каким-то тряпьём. Над ними нависали полати, в образовавшейся тёмной норе было душно и жарко от натопленной печи. В избе шумно, находилось тут с полдюжины людей. А что же начинало твориться вечером, когда сюда, судя по нарам и полатям в пол-избы, набивалось человек двадцать, а то и больше!

Клим втиснулся к больным. Один из них, по говору немец, испугался:

— Чего? Чего тебе? — И тут же закатился в судорожном кашле.

— Лекарь я, — успокоил его Клим. — Ты вздохни, вздохни поглубже да привстань, легче будет. Во, вот так. Где болит-то? Тут? Тут? Прислонись к печи. Старайся глубже дышать... А этот, второй, жив?

Прерывая кашель, немец выговорил:

— Жив... сейчас... пить просил... А кружка вон... пустая.

Больше часа провозившись с ними, Клим вернулся к Анике, но не застал его и обратился к Дидиму с просьбой переселить больных. Дидим усмехнулся:

— Во! Уж не к хозяину ль в горницу?

— Зачем к хозяину. Наверное, тут поблизости можно найти...

— Вот и ищи. Я тебе не помощник.

— Ладно. Скажи привратнику, чтоб выпустил.

— Забирай. Только помни: мертвяков хоронить сам будешь.

Клим в ответ только пристально поглядел на него. На дворе он встретил бабу, как оказалось, с кухни, Пелагею, и рассказал ей о больных. Пелагея тут же нашлась:

— К Степаниде их! Тут рядом. Когда у нас народу много, к ней отправляем.

Клим быстро договорился со Степанидой. Ребята из людской с большой охотой на санках переправили больных, двое из ребят согласились помочь Климу, приходила и Пелагея с подругой. Степаниду мучила одышка, на опухших ногах она еле-еле двигалась. В её избе была грязь непролазная. На полу и нарах лежали вороха мятой, избитой соломы — остатки минувших ночлегов. Клим и его помощники сожгли в печи старую солому, вымыли пол, полати, лавки и стол. В большой лохани помыли больных, Клим купил у Степаниды две рубахи для них, хоть и бабьи, но добротные, а их тряпьё на мороз приказал выбросить. Пелагея принесла посконные подстилки и соорудили постели на свежей соломе. Клим отдал иконнику свой тулуп, а немцу — полушубок, остался в одной телогрейке. Выручила Пелагея, принесла одеяло. Перетащил сюда свой короб с лекарствами и принялся готовить отвары и растирания. Лечить пришлось троих — Степаниду тоже.

Клим рассмотрел своих больных. Немец хотя и исхудал, но был крепок телом. У него на спине остались следы двойного, а может, и тройного наказания кнутом. Задыхаясь от кашля, он всё же мылся с удовольствием, сознался, что почти год валялся в приказном подвале, а оттуда в баню не водят. Звать его Иохим.

Хуже было с иконником. Это был маленький живой скелет, обтянутый кожей. Клим очень боялся, что омовение для него будет последним. Постоянно давал ему что-то нюхать и вливал в рот какую-то мутную жидкость. Больной изредка открывал глаза, поводил ничего не видящим взором и опять впадал в сонное состояние. Волосы на голове свалялись в колтунный ком, Клим их осторожно остриг. Когда отмыл лицо, то увидел на нём россыпь тёмных пятен — парень был удивительно конопатым. На спине остатки наказания, кнутом били, но не такие заметные, как у Иохима. У него исковеркана правая рука, пальцы явно поломаны и торчали в разные стороны, вроде куриной лапы. Клим спросил немца, как звали худого. Иохим вспоминал:

— То ли глупыш, то ли лупыш. Он и сначала мало говорил.

И тут Климу пришла неожиданная мысль, он спросил:

— Может, Облупышем назвался?

— Да, да. Облупыш, Облупыш!

Так вот где довелось встретить Кирилку Облупыша!

На другой день рано поутру к Степаниде пришёл Аника в сопровождении Пелагеи, судя по всему, она успела рассказать ему о вчерашнем переселении. Он сел в переднем углу и спросил:

— Вылечишь?

— Буду стараться. Но мне потребуется мёд, водка, сало медвежье или гусиное. А чтоб выходить иконника, нужны яйца и куриное мясо. Понимаю, что скоро пост, но грех беру на себя.

— Лечить с грехом нелепо. — Клим развёл руками. — Однако ж ладно. Пелага, запомнила, чего надобно? Моим именем скажешь Дидиму и носи горячий корм сюда. Сколько я тебе должен, Дидиму скажешь. Эта старая ведьма, Степанида, наверное, ободрала тебя?

— Э, Аника Фёдорович, я твой вечный должник. Спаси Бог тебя за всё.

— Как знаешь. Завтра я уезжаю в Вологду. Ты не поедешь?

— Куда ж теперь ехать! Месяца два вокруг них ходить буду. А тебя прошу устроить моих — Фокея с Василисой.

— Будь спокоен. Ну что ж, до встречи на Вычегде.

24

Вскоре у Степаниды установился такой порядок; первой вставала хозяйка, растапливала печь и готовила завтрак. Потом поднимался Клим, разогревал свои взвары и примочки, лечил больных. Первые дни завтракали вдвоём со Степанидой, после к ним присоединился Иохим, предварительно откашлявшись.

С недавних пор Клим до обеда стал пользовать других больных, а ближе к вечеру обходить дворы с немощными. Степанида расхваливала лекаря по всей слободе, предъявляла доказательства — поднимала подол и показывала ноги:

— Были, понимаешь, во какие! А седмицу полечил, смотри, как у молодой!

Клим за лечение ничего не брал, но больные охотою приносили Степаниде поминки. В результате Клим попросил Пелагею не носить еду со стола Строганова.

Как-то в начале масленицы просыпается Клим — он спал на полатях между немцем и Облупышем, — смотрит: Иохим ходит по избе в своей несуразной бабьей рубахе с довольной физиономией и чуть-чуть приплясывает.

— Ты чего?! — испугался Клим.

— Климушка, друг! Я поправился! Проснулся — не кашлял! И ночью...

Клим охладил радость:

— До поправки ещё далеко. В постель, живо!

Хуже было с Облупышем. Жар уменьшился, но взгляд остался по-прежнему отсутствующий. Он, казалось, ничего не понимал, никого не узнавал. Покорно выполнял, что заставляли, оставаясь безразличным и безучастным. Клим начинал бояться за его рассудок. Но лечение продолжалось.

Иохим стал хорошим помощником Климу. Все лечебные премудрости схватывал с ходу. Клим однажды спросил его, не знахарством ли он занимался.

— Нет. Вся наша семья — жемчужинки. Речной жемчуг искали и разводили.

— Мирное занятие, а как сюда попал и спину разрисовали?

— Ты, слышал я, меня немцем называл, а я — эст из Ливонии. Шесть зим назад пришли к нам на Отепю русские. Воевода у нас жемчуг отобрал и решил у себя в Кашине жемчуг искать, отправил меня туда. А там недалеко река Медведица и другие, да притоки к ним. За лето я всё облазил, а жемчужниц не нашёл, болотная вода, верно. А я как искал: с рыбаками ходил, вытянут тоню, я у рыбы жабры смотрю, искал личинки ракушек, они в жабрах у рыб спасаются. Кто-то сказал управителю, что не делом занимаюсь, приказал выпороть. Но в артели оставил, пришлось работать, как и все. И тут, на грех, на одной речушке в жабрах окунька целый выводок личинок нашёл, а потом — гору ракушек. Управляющий дал мужиков, перевернули мы ракушечник, а там жемчужины с булавочную головку. Доложил управляющему. Он спросил: «Сколько нужно, чтоб подросли?» Говорю: «До горошины — лет пять-шесть, а до орехового ядрышка — лет пятнадцать». Выдрал он меня опять и на скотный двор...

Клим посочувствовал:

— Дорого тебе жемчуг обходится!.. Как же ты вырвался?

— Гостил у нас приказчик Аникин. Видать, с управляющим у них про жемчуг разговор вышел. Позвали меня. Приказчик расспросил, а потом говорит: «Православную веру примешь, возьму на Вычегду». Согласился, да вот не доехал. Кабы не ты...

Выздоровление Облупыша всерьёз напугало Клима. Было это в яркий солнечный день конца марта, на четвёртой неделе поста. Клим пришёл из церкви, перекусил и лёг отдохнуть на полати, где уже посапывали Иохим и Облупыш. Ещё не успев задремать, Клим почувствовал чей-то взгляд. Приоткрыл веки — его пристально рассматривал Облупыш, положив голову на раскрытые ладони; взгляд сознательный, полный любопытства. От удивления и неожиданности Клим привстал, Облупыш, улыбнувшись, спросил:

— Ты меня нашёл и воскресил, да?

Клим, поняв, что парень узнал его, опешил, и принялся уверять:

— Я — лекарь, лечил тебя, а воскрешать может только Господь...

— А как же ты лекарем стал?

— Был воином, сильно ранили меня. Сперва себя вылечил, потом стал других пользовать. — Облупыш недоверчиво улыбался. Вот-вот и он произнесёт его имя, а их разговор разбудил Иохима, подошла к полатям и Степанида. Нужно было разубедить, опередить Облупыша: — А звать меня Климом, Клим Акимов я...

— Как, Акимов? Клим!! — Облупыш рассмеялся и отвернулся к стене. Степанида с Иохимом переглянулись, им было ясно, что парень не в себе, а Клим понял, что разоблачён и его судьба зависит от скромности Облупыша.

Время бежало, приближалась Пасха. Облупыш заметно окреп, стал меньше спать. На Страстную Клим прекратил откармливать его скоромным, на радость Степаниде. Они говели; Клима страшила приближающаяся исповедь — вдруг Кирилл Облупыш выскажет священнику свои сомнения относительно лекаря! А сомнения были хотя бы потому, что он всегда называл его Климом Акимовичем, подчёркивая отчество, и нередко улыбаясь при этом.

Но вот наступил день исповеди. Клим подошёл к священнику следом за Кириллом, и ожидал каких-нибудь уточняющих вопросов. Но исповедь прошла быстро, священник машинально задавал привычные вопросы и не слушал ответы, думая о чём-то о своём, грехи отпускал, не вникая в их суть.

Итак, на первый случай беда минула! Пока...

В один из праздничных дней Клим спросил Кирилла, как он стал иконником. Рассказ его оказался долгим, и Клим слушал с замиранием сердца. Тот говорил, как его, малолетка, рисующего птичек на бересте, приметил священник, отец Нефёд, научил срисовывать буквицы. Потом он разукрашивал буквицами книгу их барина, в которой описывалось Тульское сидение. Имя барина не назвал и куда делся барин, не сказал. Но за всё время повествования ни разу не взглянул на Клима. Потом отец Нефёд устроил мальца в монастырь Коломенский к иконописцам. Оттуда монахи отправили его учиться во Владимир. Там, став иконником-личником, рисовал самое главное в иконе — лицо и руки.

Далее Кирилл припомнил, как с артелью мастеров пошли они в Суздаль образы подновлять. В этом месте повествования он сделал отступление:

— Скажу вам, дорогие мои, лицо человека, очи его выражают душу, как ни хитри, а не спрячешь её никуда. Злоба, ненависть, к примеру, сама из глаз сочится, всяк увидеть может. А для боли сердечной нет определённого выражения, хоть я искал. И тут вот в Суздале довелось встретить инокиню, не старую ещё. У неё будто углём нарисованы и нежность, и страдание душевное, сразу видно — жизнь обидела её, а она терпит безропотно, всё и всем прощает... — И, потупившись, шёпотом добавил: — Глаз от неё отвести не мог...

Наверное, это признание вырвалось помимо его желания, он замолк. Имя монашки не было названо, но Клим почувствовал, что это Таисия-Тавифа... В другой раз иконник поведал, как он попал в монастырский подвал и ему поломали пальцы. Это был поспешный сухой рассказ, однако за ним Клим увидел трагедию художника...

...Так и не удалось Кириллу ещё раз увидеть инокиню из Девичьего монастыря. Он догнал свою артель во Владимире, откуда артель последовала во Ржев, где требовалось расписать стены в новом приделе монастырского храма. Настоятель указал, чтобы по левой стороне были страсти Господни и образ Варвары-великомученицы. Её лик рисовал Кирилл, настоятель похвалил его за великую скорбь, изображённую на лике том.

В это время, ранней весной 1563 года, Иван, возвращаясь в Москву после взятия Полоцка, остановился во Ржеве. Государя встречали как героя колокольным звоном и крестным ходом. Благодарственный молебен служили в новом приделе храма. По окончании службы государь повернулся, чтобы уходить, и, встретив скорбный взгляд великомученицы, попятился. Следовавший за ним настоятель вынужден был увернуться — чуть было не налетел на царственную спину. Иван несколько секунд смотрел на образ, не выдержал и опустил глаза — со стены на него смотрела Таисия, он вспомнил: смотрела тем самым взглядом, каким она встретила его, когда он в Тонинском дворце второй раз вошёл в её светлицу. Именно так, сомнений не было... Иван глухо прохрипел:

— Кто малевал?

— Володимирские живописцы, — услужливо ответил настоятель.

— Ко мне! — Приказал Иван и поспешно зашагал в настоятельские покои, а не в трапезную, где были накрыты столы.

Иван сидел на скамье, нервно постукивая носком правой ноги в мягких сапогах, на скулах катались желваки. Настоятель пытался заговорить, но государь так посмотрел на него, что тот зажался в углу.

Иконописцы вошли и перед государем повалились на колени. Долго стояла тишина, потом Иван спокойно, даже ласково спросил:

— Кто образ великомученицы изваяти? — Старший артели указал на Кириллу. Иван приказал: — Ну-ка, встань. — И, удивившись его ничтожности, переспросил: — Ты?!

— Аз есмь, — тихо ответил Кирилла, поднял глаза на царя и тут же опустил голову.

— Где ты её видел? — задал Иван всех удививший вопрос.

Опять Кирилл поднял голову и, не отрывая взгляда от исказившегося лица царя, неожиданно твёрдо ответил:

— В Суздале, в Ризополо...

Иван остановил его:

— Погоды Мне с ним побеседовать надо, ступайте все... Ты, Гриша, останься. — Пока монахи, иконники, слуги толпились у двери, царь подозвал: — Оба подойдите поближе... Так чей лик ты изобразил?

— Инокини.

— Звать?!

— Тавифа.

— Она говорила с тобой?

— Нет, государь. Я видел её у настоятельницы, в церкви...

— Почему ж ты запомнил её?

— Великая скорбь на лике её, государь.

— Скорбь... В подвал его и чтоб кисть в руку не взял бы, — очень тихо сказал и добавил: — Ступайте... — Малюта увёл Кирилла. Государь приказал принести вина.

...Кирилл с горестной улыбкой закончил рассказ:

— Во как тот самый Гриша мне длань испортил! Так перевязал, что куриной лапой стала. Левой крещусь...

— Какой же ты теперь иконник? — усомнился Иохим.

— Я — левша! Монахи умолчали о том. Держали меня в подвале, и потихоньку лучины приносили, кисти, краски... Приказчик Строганова услышал про меня, выкупил.

Из-за позднего разлива задержался отъезд из Ярославля. Только в первых числах мая решились. Дидим предложил собираться, попутный обоз шёл на Вологду, и предъявил две грамотки Кириллу и Иохиму. В грамотках значилось, сколько с кого за пропитание и за лечение, почти по полтине с каждого. Клим прочитал и удивился:

— А почему с меня не требуешь за пропитание? Позволь, Дидим, ты с них за лечение берёшь, так лечил-то я их. Да последний месяц и кормились мы самостоятельно.

— Тут всё правильно, Клим. — Принялся объяснять Дидим. — Ты — вольный, за лечение их тебе хозяин платить будет. А они — хозяйские, пока не работают, кабальные грамоты на них идут.

— Дидим, что ты говоришь?! Мы ели то, что я зарабатывал, а ты с них взыскиваешь. Как же так?

— Клим, хозяин всё тебе должен оплатить, что ты на них потратил...

Разгорелся спор. Клим и Дидим не могли понять друг друга. Кончилось тем, что Клим написал на себя кабальную грамоту, оплатив таким образом за обоих больных. Правда, вскоре он перестал удивляться: приказчики и дьяки вели строгий учёт и работы, и затрат на содержание каждого, при этом не без явного мошенничества.

В Вологде все грузы перенесли на струги. Появились здоровые мужики — гребцы и рулевые, вёсельники. Иохим сразу оказался при деле, встал к рулевому веслу, с этого дня зачислился в работящие! Пошли по течению многоводных рек, Вологде и Сухони, двигались хотя и медленно, но и день, и ночь. Причаливали у небольших посёлков варить обед, иногда останавливались в заводях, чтобы переждать противные ветры и туманы.

Многие сотни вёрст они плыли мимо заболоченных равнин, неоглядных зарослей кустарников; река не спеша несла свои могучие воды. Потом вдруг принимались её теснить лесистые кряжи, будто разрезанные богатырским ножом. Река сжималась и начинала стремительно мчаться, извиваться между ними, пока не вырывалась из их объятий и вновь свободно разливалась на равнине.

Цвела черёмуха, белыми сугробами казались деревья — ни сучьев, ни листьев не видно за цветами. Освежающий запах волнами набегал с берегов, пропитывал всё весенней свежестью. Пока они плыли, Климу казалось, что он помолодел на десяток лет. Не спалось ночами, и проходили воспоминания, о которых, ему казалось, он давно уже забыл... И соловьи! С заката солнца и чуть не до полдня сотни, тысячи соловьёв переливчато, на разные голоса воспевали и славили величие жизни...

В Тотьме не остановились, проплыл древний город с его златоглавыми соборами и деревянным кремлём. А вот когда добрались до Великого Устюга, там задержались на три дня, ждали баржи с верховьев Юга-реки. Клим посетил храмы, поставил свечи всем святым, заказал молебен о благополучии пути. Потом вместе с Кириллом и Иохимом несколько раз ходили в лес, собирали цветы и разные целебные майские травы, рыли коренья. Клим уверял, что такого разнообразия и богатства трав он не видел нигде.

Когда с Юга подошли баржи, двинулись в дальнейший путь, теперь уже по Северной Двине. Река, как будто почувствовала свою мощь и развернула, расправила могучую грудь. Больше не было перекатов, воды лились горделиво и спокойно. Однако ж у Клима на душе было совсем неспокойно. Вместе с баржами с верховья Юга пришёл десяток казаков. В десятнике этих казаков Клим узнал того самого рановского атамана, с которым он бился на болоте и позднее на реке Осётр. Правда, теперь атаман приоделся, на боку висела дорогая сабля и немного сгладилась отёчность от пьянства: ничего не скажешь — он здорово изменился, и звали теперь его Захаром. Больше суток они плыли вместе, но, казалось, Захар не узнавал Клима. За день до Соль Вычегодской остановились на обед в устье Вычегды. Клим пошёл за дровами, стараясь подальше обойти костёр казаков. Возвращаясь назад, он прямо перед собой увидел атамана, тот сидел на поваленной ели. Хотел пройти мимо, но тот поманил его к себе. Кругом никого не было. Клим подошёл. Атаман, криво усмехнувшись, спросил:

— Здорово живёшь, князь! Чего-то ты не признаешь меня?

Клима резанула мысль: бросить на атамана вязанку, тот не успеет выдернуть саблю. У него нож на виду, удобно схватить здоровой рукой!.. Оттащить в кусты. Пропал казак, да и всё. Но вместо действия Клим всего лишь тоже усмехнулся:

— Рад бы забыть, да каждый раз ты натыкаешься на меня.

— Ладно, что помнишь. Теперь ты от меня не уйдёшь! Ведь государь за тебя сто рублей обещал!

— Уходить не собираюсь. А тебе скажу так: силы у тебя много, а умом Бог обидел. Ведай, в Разбойном приказе все знают, что князь Юрий — Кудеяр погиб и похоронен на Воронеже-реке. А я — лекарь Клим, многих в Москве пользовал, и Анику Фёдоровича тож. Так что сто рубликов мимо проплыли! А вот ты кто такой, интересоваться начнут. Купца спросят, коего ты ограбить собирался, а я отбил. Этот купец — друг-приятель нашего хозяина! И закрутится дело, вызнают всё и по заслугам наградят тебя двумя столбами с перекладиной! Так что меня проси, чтоб я не шепнул кому-либо... Подумай как следует, что сказано.

Атаман сидел с раскрытым ртом, глупо моргая. Клим повернулся и пошёл к своему костру, он напугал атамана и всё ж твёрдо решил в этих местах долго не задерживаться.

Вот как бывает: в многолюдной Москве полгода жил и ни одной случайной встречи, а тут, в дебрях, за какой-то месяц сразу две! Если так пойдёт дальше — до дыбы рукой подать!

...К концу дня в последних лучах заходящего солнца впереди сверкнули луковки церквей Соль Вычегодской. Гребцы налегли на вёсла, и вскоре открылись городские дома и башни хором купцов Строгановых.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

В ХОЗЯЙСТВЕ АНИКИ СТРОГАНОВА

1

Более трёх месяцев Аника Строганов с приказчиками и старшими сыновьями Яковом и Григорием объезжал в верховьях Камы свои новые владения, недавно пожалованные государем. В то же время злые языки твердили, что хозяин бежал в Прикамье, спасаясь от хвори вселенской. И вот накануне Воздвижения (Воздвижение — 14 сентября) будто ветром разнесло по Соли Вычегодской слух: хозяин вернулся! Но не доехал до дома: остановился отдыхать в Коряжмском монастыре, что в пятнадцати верстах от Соли, там в то время гостила его жена, София Игнатьевна. Кроме того, стало известно, что хозяин приказал явиться к нему после праздника младшему сыну Семёну, который за время отъезда братьев и отца управлял хозяйством Соли Вычегодской.

Никто не заметил, как появился гонец с такой новостью. Однако слух растолкал горожан и теперь всем стало интересно знать, к кому он заходил, с кем беседовал, и сотни глаз следили за ним. Гонец был из казаков, что охраняли хозяина, просто так к нему не подойдёшь и не спросишь! Сейчас он в заезжей избе у бабки Босяги, надо полагать, отдыхает. Вечером гонец пошёл к причалу, там его встретил подьячий из приказной избы, Ахий. У того в руках узелок, и все решили, что в узелке — описный свиток, что в приказной избе хранится под замком в отдельном сундуке. Ахий же по повелению хозяина каждодневно вписывает в тот свиток деяния, идущие на пользу и во вред хозяйству Аники. Потому были и такие, кои, увидев, как Ахий с гонцом садятся в лодку, от души пожелали, чтобы лодка перевернулась на стремнине и утонул бы Ахий со своим свитком!

Клим не видел Анику с марта, когда тот оставил его в Ярославле лечить двух выкупов. В мае же, когда Клим прибыл в Соль Вычегодскую, хозяин уже отбыл. Климу ничего не оставалось, как ждать, кому Захар, бывший рановский атаман, откроет тайну князя Юрия и что последует за этим: будут ли ждать возвращения хозяина иль сразу начнут иск. А то схватят и поволокут в Москву. Не было охоты думать о защите, а бежать отсюда он не мог, Аника вспомнит, что Василиса и Фокей — близкие люди Клима, и примутся за них, а так тлелась надежда отвести беду — откуда этой паре знать, кем когда-то был Клим!

И всё ж ожидание было бы тягостным, если бы не общее несчастье — в Соли Вычегодской свирепствовал мор — кровавый мыт. Климу с первого же дня пришлось заняться борением с такой напастью, забыв обо всём другом.

2

...Тогда в мае струги встретил сольвычегодский старший приказчик Зот, молодой мужик, но какой-то увядший и невероятно худой. Он, по-стариковски опираясь на посох, выслушал голову приехавших, отдал ключи от амбаров, распорядился разгружаться, а сам направился к Климу, который с ребятами выносил свой скарб на берег. Заметил: широкоплечий, подвижный, таскает только левой рукой, правой — придерживает. И вот он стоит перед ним, шапку не сломал, всего лишь поклонился; седая борода с желтизной, из под ермолки седой чуб прикрывает пустую правую глазницу, через нос на левую щёку давний шрам... Зот оглядел неприязненно и произнёс:

— Хозяин про тебя сказывал. По его глаголу, я думал, ты... А! — Зот безнадёжно махнул рукой. Клим понял его: чего приказчик мог ожидать хорошего от старца с неправой правой дланью! Зот хмуро продолжал: — Плохи у нас дела, как тебя, Клим. Всех мыт крутит. Вон я на той седмице совсем поправился, а тут опять понесло! Своих лекарей у нас трое, а с народом никого. Один с хозяином ушёл, другой сам заболел, на Посад к бабе перебрался, а немчин английский живёт у своих в подворье, сюда глаз не кажет. Так что лекарские избы пустые, иди и живи. А это выкупы, да?

— Выкупы, лечил я их. Это — Иохим, жемчужник, а это — Кирилл, иконописец.

— С такой рукой?! Ну ладно, пускай они пока тебе помогают и в лекарской живут. Там при избах ещё сторожиха.

Клим расспросил о болезни. Оказалось, болеют мытом с конца зимы. То ли охотники занесли, то ли пришлые гости завезли на мартовскую ярмарку. А к маю вообще ни одного здорового не осталось. Иной будто поправится, но опять заболевает страшнее прежнего. Многие мрут, особенно старики и дети. Холодея от недоброго предчувствия, Клим спросил Зота о приказчике Фокее. Тот задумался:

— Фокей?.. Тык у меня такого приказчика нет.

— Как нет?! По зимнику с обозом из Москвы приехал с женой!

— А, Заика! Фокей взаправду. Так он не приказчик, а старший стражник. Хозяину он чем-то потрафил. Мы ему теперь сторублёвые обозы доверяем. Честный мужик. Ныне Заика, то бишь Фокей, в отъезде, днями вернётся. А тебе он сродственник?

— В Москве встречались. — Не зная исхода Захарова доноса, Клим решил сторониться близких ему людей.

Лекарские избы располагались недалеко от строгановских хором, в общем порядке хозяйственных служб. Это были две избы с общими сенями. В одной избе вроде как больница — вдоль стен нары и полати, в другой, наверное, жили лекари, тут стояли две кровати да поставец во всю стену с туесками и склянками. Печь занимала четверть избы. В ней был встроен большой котёл с отдельной топкой, видать, для варки снадобий. Везде было намусорено, стоял гнилостный запах заброшенного жилья. Позади изб — двор с сараями и баней, но смотреть их Клим не пошёл — двор был запакощен скверно пахнущей грязью, и там роились тучи мух.

В сенях на большой связке хвороста сидела сторожиха — пожилая женщина, повязанная платком неопределённого цвета так, что открытыми остались только глаза и приплюснутый нос. Она в руках держала палку и безучастно смотрела, как незнакомые люди приносили и складывали около неё корзины, мешки, укладки. Её о чём-то спросили, она промолчала, больше к ней не обращались.

Осмотрев новые владения, Клим подытожил:

— Вот, други, нам тут сколько-то жить. Давайте убираться.

Без лишних слов принялись за жилую комнату. Подмели пол, нагребли золы, заварили крутой щёлок и принялись мыть щёлоком пол и нехитрую обстановку. Сожгли весь мусор и сбитое в труху сено с кроватей, добавили хвороста из сеней. Печь топилась по-чёрному, сразу по потолку побежали клубы дыма, которые устремились к дымовому творилу. Изба наполнилась привычными запахами жилья, и стало очень легко дышать, когда Клим бросил в огонь какой-то сушёной травы.

Тут произошло неожиданное событие — вошла сторожиха с тряпкой и шайкой. Ни слова не говоря, налила в шайку щёлока и, подоткнув подол, полезла мыть полы под нарами. Когда наведение порядка приближалось к концу, сторожиха, как бы спохватившись, сиплым голосом спросила, выжимая тряпку:

— А вы кто же будете?

Вопрос здорово запоздал, все невольно переглянулись. Подавив смешок, ответил Кирилла:

— Лекарь новый приехал, бабушка.

— А-а.

— Тебя-то как зовут?

— Меня-то? Домной кличут. И вновь полезла под нары с мокрой тряпкой.

С уборкой припозднились. Зашёл ночной сторож с колотушкой, поинтересовался: кто такие и почему на ночь глядя огонь палят? Послушал, посидел, подремал и опять двинулся по посёлку, постукивая колотушкой.

На ужин сварили пшённой каши, запивали взваром щавеля и черёмухового цвета. Угостили и Домну, но она за стол с мужиками не села, а со своей миской устроилась у печи.

Клим, ссылаясь на «Травник», поучал: во время мора нужно есть варево только горячим, даже хлеб прожаривать, пить — только кипячёную воду, лучше тоже горячей. Мыть руки щёлоком или мылом. Бояться мух, для этой малой твари где грязнее, там вкуснее. Обувку, входя в избу, снимать — на улицу помои с отбросами сливают, под заборами и кустами грязь самая...

На запах варева пришёл огромный чёрный кот. Однако ему пришёлся не по вкусу влажный от щёлока пол. Задрав хвост, он, осторожно ступая, обошёл избу, фыркнул и скрылся. Щёлок не понравился и тараканам, переставшим шуршать по щелям.

Спали по-походному — на собственной одёжке. Домна сразу после ужина ушла, у неё для спанья был закуток в сенцах.

Рано поутру в избу вошёл Зот, перекрестился, оглядел вычищенную избу, чистые тряпки на полу, снял у порога чёботы и только теперь сел на скамью, спросив, что надобно лекарю. Клим для очистки двора потребовал людей и пять возов речного песка, а также бочку живой извести, потом скипидара, мыла и фунта два пороха. Приказчика больше всего удивило требование огненного зелья — это ещё зачем? Клим, ссылаясь на учебник, терпеливо объяснил, что можно уберечься от мыта, ежели после завтрака выпивать по четверти золотника зелья, размешанного в горячей воде. Однако ж больной от такой смеси помереть может — вот так-то с лекарствами! Зот внимательно выслушал объяснения, зачем требуется всё остальное. Потом Клим растолковал, что необходимо делать самому Зоту для полного выздоровления, что пить, что есть, дал разных снадобий.

Нужно сказать, что главный приказчик скоро избавился от болезни и стал самым надёжным помощником Клима.

3

Оставив Иохима и Кирилла очищать больничную избу, Клим поспешил к Василисе. Разыскал избу и в дверях столкнулся со своей приёмной дочкой. Обрадовавшись, она вскрикнула, бросилась к нему на шею и обмерла. Усадил он её на скамью, прислонив к стене, расстегнул воротничок. Из-под занавески вышла баба в белой рубахе — ходячий скелет, подала воды.

Придя в себя, Василиса припала к груди Клима и запричитала:

— Господи! Климушка! Дядюшка! Как я тебя ждала! Думала — не дождусь. И Фокеюшка уехавши, уж четвёртая седмица пошла. Мы тут чуть не перемерли. Теперь ты нас вылечишь. А вон у неё мальчонка преставился! Такой красавчик был... А у Калинки, — она указала на крайнюю занавеску, — мужа остяки посекли. От горя совсем слегла, всё под себя. А тут скорей-скорей, дядюшка Клим, Настину Аннушку спасать надобно, такая лапочка...

Такой разговорчивой Василиса никогда не была. Клим не перебивал её, дал выговориться. Изменилась она здорово, похудела, подросла, кажется. Сейчас причитает и сквозь слёзы улыбается ему, надежда оживила её. Присмотрелся к избе: просторная, прокопчённая; разгорожена на четыре части. Тут за занавесками, как узнал потом, жили четыре семьи стражников. Грязи в избе и вокруг было не меньше, чем на лекарском дворе. Потому до приезда Фокея Клим решил взять Василису к себе. Но, услыхав такое предложение, Василиса слёзно запричитала:

— Да как же так, дядюшка?! Чтоб я бросила своих подруг в беде?! Не-ет, без меня они совсем пропадут, я тут самая крепкая. Климушка, дорогой, лечи нас вместе, Бог тебе счастье пошлёт!..

И пришлось Климу с Иохимом и Кириллом выгребать грязь и здесь, рыть ямы, жечь и зарывать навоз и мусор, посыпать двор живой известью, засыпать речным песком. Подруги Василисы, хотя еле держались на ногах, всё ж помогали и старательно выполняли советы Клима. Особенно много пришлось повозиться с ребёнком. Аннушке было около годика, от болести руки-ноги былинками стали, на грудке каждое рёбрышко высвечивалось. Не усохла только голова и казалась несуразно большой, все волосики высыпались. Ослабела девочка так, что и плакать не могла, морщилась только. Пришлось отогревать её в тёплых шкурках, отпаивать овсяным взваром с мёдом... И выходили ребёнка. Через седмицу примерно голос подала и головку держать начала. С матерью радовались все, особенно Василиса: «Во у меня дядя какой!»

С каждым днём круг лечащихся расширялся, кто сам приходил, к другим Клим наведывался. Зот просил прежде всего ставить на ноги приказчиков и мастеров солеварения. Потом пришли за помощью из Коряжмского монастыря...

К тому времени Иохима востребовал жемчужных дел мастер, а Кирилл сам пошёл в иконописную, сознавшись Климу, что пальцы по кисти соскучились. В мастерской им сперва не заинтересовались, взглянув на его изуродованную руку. Он тут же на простой доске углём набросал контуры образа, за него ухватились и, оберегая от болезни, запретили выходить из мастерской.

Но у Клима появились новые помощники. Во-первых, вернулся с Посада поправившийся лекарь Микола. Кроме того, Зот прислал трёх баб да двух мужиков с подводами. Правда, помощники были измотаны болезнью, но эти люди старались, потому что поверили в Клима — целителя. А дело накручивалось снежным комом, лечилась уже вся Никольская сторона Соли Вычегодской, шли люди и с Посада. Клим с ног сбился, спал ночью два-три часа... И вот в такой то тяжёлый момент напомнил о себе Захар...

Одним из присланных Зотом мужиков был ярыжка Гулька, измождённый щупленький парень с широким лицом и маленьким носом-пуговкой. Вместо помощи от него, Климу пришлось седмицу лечить и откармливать этого неопределённого возраста человека. Потом он оказался прилежным к работе, всегда готовый помочь Климу или кому угодно. Дома он не имел, находился постоянно в лекарской, спал при лошадях на сеновале. Около него постоянно крутился чёрный кот, к другим нелюдимый.

Однажды, оставшись наедине с Климом, Гулька сказал:

— Клим Акимыч, гони меня в шею, а то сворую.

Клим варил очередную специю и рассеянно ответил:

— А ты не воруй и живи себе.

— Так ведь я около тебя доглядчиком!

— Доглядчиком?! Ты? — Клим посмотрел на согнувшуюся маленькую фигуру Гульки, сидящего на полене около печи, недоверчиво спросил:

— Зот тебя поставил?

— Не. Казачий десятник Захар. Приказал следить, куда ходишь, с кем дружишь, о чём говоришь. Я было отказался, а он избил меня, пригрозил со свету сжить... Ты ко мне всей душой, а я на тебя доношу ему. Так что гони меня.

— Чего тебя гнать. Не ты, так другой кто найдётся... Доноси, что про меня люди говорят, они плохого не скажут. Но ничего не убавляй и не прибавляй. Могут и другие доглядчики быть, тогда десятник тебе доверять не станет.

— Твоя правда, Клим Акимыч, ему всё известно.

Разговор, собственно, на этом и кончился, но Клим ещё долго размышлял и пришёл к убеждению, что Захар молчит и ждёт возвращения хозяина.

Фокей, вернувшись из похода, отчитался перед Зотом, перемолвился с Василисой и побежал в лекарскую. Когда увидел Клима, поборол желание кинуться к нему, подошёл степенным шагом и протянул руку. Клим привлёк его к себе, расцеловал и услыхал сердечное признание:

— Василисушка и я з-заждались тебя, Климент А-акимович. У нас никого роднее тебя н-нет!

— Теперь я с вами, ребятки. А ты смотри каким молодцем стал и заикаешься меньше.

— Всё равно 3-заикой кличут за глаза.

— Кличут-то пускай, а ты вроде как десятник. Люди слушаются тебя?

— Тут люди только с-силу уважают, а мою с-силу и с-смелость они видели, и не раз.

И действительно, перед Климом стоял коренастый парень, руки — широкой кости, плечи за последние месяцы заметно расправились, грудь шире стала. Климу захотелось испытать его силу, он поставил локоть левой руки на стол и предложил:

— Давай, кто кого перетянет.

— Н-не буду. — Фокей помрачнел.

— Ты что, испугался?

— Не. Меня никто не перетягивает. А мне с-стыдно над тобой в-верх держать.

Клим рассмеялся и обнял Фокея:

— Во какой ты у меня стал рассудительный!

О семейной жизни и о Василисе-жене Фокей рассказывал охотно, был доволен, однако ж посетовал слегка:

— Надоело в четырёх семьях жить, м-могли б и отдельно. А В-Василиса не хочет с бабами расставаться.

— Добрая она у тебя, это хорошо! — заступился Клим.

— Верно. Однако ж и меня п-пожалеть надобно.

Потом Клим расспрашивал Фокея, как относится к нему хозяин, приказчики, стражники. Про себя отметил, что тот отвечает кратко, толково, без торопливости. Совсем исчезла прежняя нерешительность. В общем, парень изменился в лучшую сторону. Подумал: «Всё возможно, что так изменило человека оказанное доверие. Аника умеет подбирать людей!» В то же время заметил — часто доброжелательное выражение на лице Фокея меняется, взгляд тяжелеет, хмурость набегает. Фокей почернел лицом, когда Клим поведал о происках десятника Захара, и выпалил:

— Убрать надо его!

— И не думай! — испугался Клим. — Это моя забота. Вот приедет Аника, посмотрю. А ты всё ж от меня подальше держись.

— Ни в жисть! Боялся я его! А лучше и-избавиться бы...

4

Множество больных каждый день приходило к Климу за помощью. Сам он посещал избы в посёлке да в лечебнице постоянно лежало больше десятка одиноких, за коими дома некому ухаживать. И всем он не ленился объяснять требования «Травника» о чистоте, о том, как вести себя во время мора, чтобы не заболеть. С радостью замечал: его старания не пропадают даром, люди охотно выполняли требования мудрой книги и учили друг друга, помогали понимать, что к чему. А те, кто пренебрегал советами, тяжело расплачивались и опять же шли к Климу, но зачастую помощь запаздывала.

Люди видели, понимали и старались. Многие, оправившись от болезни, приходили помогать Климу, в свою очередь, Зот отмечал их радение.

Пришла в лекарню и местная ворожея бабка Босяга. Клим встретил её приветливо, беседовал с ней, расспросил обо всём и попросил помочь ему собирать корни и травы, варить отвары. Бабка растаяла, потом всем говорила, что недаром хвалят Клима, он на деле мужик добрый и ума палата. Совета у неё просил, помощи и сразу оценил её! Не то что тутошные лекари-бестолочи, которые её ни в грош не ставили.

Босяга привела в лечебницу свою дочь Веру, деваху лет девятнадцати, чернобровую, коса — ворона крыла черней, и сказала, что Вера помогать будет. Кто от помощи откажется, был бы прок! Клим оценил расторопность девахи, умение ладить с больными — мамаша Босяга научила её многому. Тем не менее одно обстоятельство насторожило Клима: её большие чёрные глаза с любопытством зыркали на молодых мужиков. Особый интерес у неё вызвал Фокей, который часто наведывался в лечебницу. Однако опасения вскоре сгладились — Вера оказалась незаменимой помощницей самому Климу. Она решительно отбирала у него дела, которые нужно делать двумя руками, вроде: чистить коренья, резать траву, доставать рогачом чугун из печи и многое другое, где Климу мешала не гнущаяся в локте правая рука и ему приходилось всячески ухищряться.

И ещё одна особенность присуща Вере — она никогда не лезла с разговорами. Спросят — ответит, свои вопросы задаёт только по делу. И это также нравилось Климу. Ещё одного он старался не замечать — её чёрные бездонные глаза часто останавливались на нём, он физически ощущал это, и, когда их взгляды встречались, она не смущалась.

Как-то они готовили большой котёл дубового отвара и припозднились. Клим предложил:

— Беги домой, темнеет. Ещё обидит кто.

— Меня?! — Она подняла на Клима широко открытые влажные глаза, в которых сверкнула лихость. — Ещё не родился такой!

— О! Ты отчаянная... А всё ж скажи, Вера: почему ты не выходишь замуж? Ведь тут много холостых. Небось сватаются?

— Сватаются... Мой муж должен быть богатым и умным. — Она сняла передник и вытерла руки. — А у нас богатых всех расхватали. А умных... Ты небось слышал, что про мать болтают?

— Да нет. Я слушаю только про болести.

Вера усмехнулась:

— Ладно уж... К тому ж мой отец — цыган.

— Ну и что из того? Ведь ты крещёная?

— А как же. Только не всякий умный цыганку в семью введёт. Видать, придётся вековухой пробиваться... Дозволь и тебя спросить.

— Спрашивай.

— Зачем ты стариком лицедействуешь? Будто тебе за шесть десятков. У тебя хоть и один глаз, а молодой.

— Вон оно что! Сколько молодой глаз говорит мне лет?

— Тебе? Сорока нет.

— Права. В апреле тридцать девять минуло. И всё ж я не лицедействую. Какой облик, такову и жизнь веду.

— Мать говорит: тебя война состарила. Прощения прошу. Будь здоров.

Вера ушла. Клим от души пожалел, что не сложилась жизнь у этой умной, работящей девушки. Потом подумал: чего это она о его возрасте заговорила?.. Верно ведь — ещё сорока нет!

Бабка Босяга часто оставалась ночевать при лечебнице, особенно когда было много тяжелобольных. Она отгородила себе закуток в сенцах рядом с таким же закутком сторожихи. Поставила там топчан, иногда и Вера ночевала здесь с ней. Дня через два после разговора о возрасте Вера осталась ночевать в лекарне. Близ полночи Клим собирался лечь в постель, когда дверь неслышно отворилась, вошла Вера в одной рубахе, с распущенными волосами. Она прерывисто сказала:

— Помоги! Что-то тут... — Она взяла его руку и положила себе на левую грудь.

Клим почувствовал сильные и частые удары сердца, лихорадочную дрожь упругого тела, увидел чёрные сверкающие глаза на побледневшем лице. Он растерянно и почему-то очень тихо прошептал:

— Сердце у тебя... Сейчас дам испить...

Он отвёл руку, взял малый ковшик и налил отвара ландыша. Обернулся и обомлел: перед ним освещённая лучиной стояла Вера, протянув к нему руки. Её рубашка валялась на полу. Она дунула на лучику... Ковшик выпал из рук Клима...

5

Соль Вычегодскую Клим исходил вдоль и поперёк. Город делился на три неравных части. На правом берегу реки Солонихи — Никольская сторона. Тут несколько порядков изб работного люда Строгановых. Ближе к реке Вычегде — хоромы хозяина: несколько двухэтажных домов с башенками, соединённых переходами. А на самом берегу начато строительство храма Благовещения.

На левом берегу Солонихи — Троицкая сторона, посад других промышленников. Между сторонами озеро Солёное, вокруг которого и по речке Солонихе стояли рассольные трубы и варницы. Рассольные, или соляные, трубы — это круглые деревянные колодцы глубиной в несколько десятков саженей. Над колодцем возвышалась соха — деревянное сооружение, позволяющее извлекать из труб крепкий рассол. Около каждой соляной трубы — две-три варницы. Варница представляет собой большую бревенчатую избу, посреди которой вырыта печь, над печью — церен, квадратная железная жаровня со стороной в три-четыре сажени. В церен заливается рассол, который выпаривается до получения соли.

Вокруг варниц ютились сотни ярыжек — вольных, гулящих людей, зачастую беспросветных пьяниц. Это была главная рабочая сила солеварения; они доставали из труб рассол, заполняли им церены, топили подцыреновые печи, заготовляли дрова, переносили кули с солью. Здесь же около варниц стояли лавки, ларьки, дешёвые «обжорки», питейные заведения.

Во время мора повальные заболевания привели к тому, что из трёх десятков варниц работали всего две, ярыжки остались без работы и, брошенные на произвол судьбы, вымирали. Помощь ждать было неоткуда, сторожа и охрана гнали их из посёлков. Клим посетил несчастных и прямо из варниц направился к Зоту.

Старший приказчик уже оценил нового лекаря, часто сам наведывался в лечебницу, узнавал, что надобно, и старался поставить всё необходимое. Сейчас в приказной избе он встретил Клима уважительно, встал ему навстречу, назвал по имени-отчеству и предложил сесть. Клим с ходу сказал, что надобно начинать лечить ярыжек. Зот слегка нахмурился:

— И как же ты их лечить собираешься? В посёлок не пущу, всё разворуют, растащат.

— В посёлок — не надо, лечить на месте будем. Главное, живой извести побольше да песка, загажено там до безобразия. И придётся на уборку собирать людей и от нас, и с Посада — рано ли, поздно ли, а чистить там всё равно придётся. Всех поголовно мыть, баня есть, но с зимы не топится. Туда доставить мыла, побольше шаек, дров. В предбаннике заставить каждого мыть одежонку, уж больно она у них грязная! Под лечебницу отдать варницу, накрыть досками церен, получатся нары на три десятка, до по стенам на топчанах полтора десятка уложить можно.

Зот тяжело вздохнул:

— Всё просто у тебя, Клим Акимыч, а на деле... Я сейчас только для тебя жгу две известковые печи, а этого будет мало. Теперь, у ярыжек запасного исподнего нет, пропили. Заставишь стирать — придётся давать рубахи, а там подстилки, то, другое. Больных там небось до сотни, их кормить придётся. Посчитай, какие расходы! Опять же помирать будут, с этих уж ничего не возьмёшь. Так что без хозяйского дозволения на такие расходы пойти не могу.

— Ты, Зот Ильич, только о расходах думаешь. Но холодные варницы большой убыток несут. Не станем лечить, последние две встанут. И поверь мне — от ярыжек зараза на посёлок идёт. Об этом подумай.

— Думал... Пойдём к Семёну Аникиевичу.

Семён жил в башне главного здания. Никого к себе не пускал, боялся заболеть. Говорят, всякую еду водкой мыл или разбавлял вином. Держал доверенного слугу, Котуна, да и с ним общался через занавеску на двери. С Зотом и Климом разговаривать не захотел. Узнав от Котуна, зачем пришли, приказал сказать Зоту: «Тебя отец поставил управлять, вот ты и управляй. Будет достаток, спасибо скажем, в убытке окажемся — шкуру с живого сдерём». И весь разговор. Такой приём расстроил Клима.

— Что ж будем делать? — спросил он Зота.

— Как что? — ответил тот, стараясь сохранить бодрость. — Ты же слышал, он сказал: за достаток благодарность будет. Вот давай делать достаток.

Клим вначале не понял Зота, потом обнял его. Тот, усмехнувшись, сказал:

— Вот так и служим!

Зот выполнил все требования Клима. Кроме того, оборудовал в сторожке печь для приготовления отваров. В бане и в «обжорке» поставил стражников, чтоб следить за порядком.

Клим передал поправившемуся лекарю Миколе лечебницу и больных в посёлке, а сам взялся за ярыжек. Однако лечение почему-то застопорилось. Ярыжки без охоты мылись в бане, пили лечебные отвары и исчезали. Ещё держащиеся на ногах помогали убирать грязь вокруг варниц, но ложиться в лечебницу наотрез отказывались, предпочитая валяться в шалашах и грязных землянках. Клим пытался узнать, в чём дело, но больные отмалчивались.

Зот рассердился и прислал стражников под началом Фокея, решил лечить принудительно, под угрозой плетей. Заставили мыть своё бельё, ложиться на нары, помогать друг другу и ухаживать за ослабевшими. Всё как будто наладилось, но стоило страже ослабить внимание, многие убегали. Их ловили, избивали и возвращали в лечебницу. Тут Климу пришлось отговаривать Фокея от излишней жестокости. Фокей возмущался:

— Им же, с-сукиным детям, блага хотят, а они... П-плетей нечего жалеть!

— Погоди, погоди. Подведи вон того, пегого, поговорю с ним.

Перед Климом предстал ярыжка лет пятидесяти, его борода была справа седая, а слева — рыжая. Поверх выгоревшей холщовой рубахи, полученной в бане, был натянут ещё мокрый, только что вымытый зипун, в руке он держал туесок с мылом. Фокей рычал:

— На мыло польстился, в-вор!

— Мыться кажынный день хотел, как лекарь велел, — хмуро оправдывался тот.

— Врёт, — вмешался стражник. — Туесок у шинкарки на вино менял.

— Ну и менял! — огрызнулся ярыжка. — Ты ж мне не поднесёшь!

Стражник поднял плеть. Клим остановил наказание и спросил больного:

— Ты, может, поправился, потому и бежал?

— Какой поправился! Чистой кровью несёт.

— Так зачем убежал? Ведь погибнешь.

— Тык вить на всех лежащих кабальные завели, по семитке в день пишут! Разве их отработаешь потом. А я умереть вольным хочу.

— Как тебя звать, вольнолюбец? — спросил Клим.

— Угрюмом кличут, а крестили Михайлом.

— Так вот, Михайл Угрюмый, верь мне — ни одной кабальной не будет! Понял?

— Понять-то я понял, тык вить не ты пишешь.

— Я сказал, верь мне! Ступай говори всем больным и бежавшим: завтра Зот Ильич сам то же скажет. Пусть все без страха приходят лечиться.

Клим тут же направился к Зоту. Тот подтвердил:

— А как же? Мы обещали достаток дать, иначе расхода не вернёшь. Я с них по-божески, поправятся — отработают. А холопить не станем, такие холопы нам не с руки. Работящие нужны.

Клим возмутился: поборами мор не прикончишь! Однако Зот не уступил. Рассерженный Клим принял все расходы на себя и теперь каждую седмицу подписывал общую кабальную, оговорив условие — когда зажгутся варницы, с него будут списывать долг.

Решение Клима сразу стало известно ярыжкам, и они повалили в лечебницу. Срочно потребовалось приспособлять вторую варницу. Ему подсказывали, да он и сам заметил, что многие уже поправившиеся ложились в лечебницу на даровые харчи. Однако мирился с этим — самым важным было восстановить их работоспособность.

Теперь Клим проводил все дни в варнице с больными. Ходил уговаривать предпринимателей из Посада, чтобы оказывали помощь в лечении больных. Там, конечно, слышали, какие расходы несёт сам лекарь, и в помощи не отказывали.

Таким образом на Солонихе возник свой лечебный двор. Тут кроме Клима, работали два знахаря, один с Посада, а второй из ярыжек — человек взялся за ум, и три бабы из местных. Пришла и Вера. Клим попытался её напугать: тут, мол, и люди-звери без чести, и заболеть в два счёта можно. А она осветила его своими глазами и спросила:

— А ты не боишься?

— Мне чего бояться, я мужик. Кто-то их лечить должен.

— А я — баба. Помогать тебе буду, — твёрдо решила она.

Потом Клим не раз наблюдал, как она расправлялась с теми, что позволяли вольности по отношению к ней. Хотя получалось и грубо, но убедительно.

Мор заметно отступал. Пономарь Никольской кладбищенской церкви известил, что теперь в день одного-двух покойников отпевают, а были иные дни — больше десятка приносили. Природа со своей стороны помогала Климу: не было большой жары, часто перепадали дожди. Уже набрали работников ещё на две варницы, Зот торжествовал и всячески хвалил Клима Акимовича.

Однако были случаи нового заболевания. Как-то пришёл Гулька, сияющий от счастья, с порога зашептал:

— Захара мыт свалил!

— Нехорошо, брат, — урезонивал его Клим. — У человека беда, а ты радуешься.

— Человека... Теперь у него силы не будет меня бить! Да и за тобой следить перестанет.

— Не надоело ему? Всё следит.

— Насчёт Веры всех пытает.

— Веры?! — откровенно испугался Клим. — Что об ней известно?

— Никто ничего не знает. Ежели что выплывет, скажу.

Слова Гульки успокоения не принесли: почти каждую ночь Вера приходила к нему...

Фокей часто наведывался сюда, старательно помогал во всём, но не мог взять в толк, почему Клим не только лечит, ай в кабалу из-за них лезет. Однажды, оставшись наедине, обратился к Климу:

— Смотрю на т-тебя, Клим Акимович, и диву даюсь: лекарь ты з-заправский, а зачем деньги тратишь, к-кормишь эту шваль. В-ведь они втихую п-подсмеиваются.

— Деньги — дело нажитое. А ежели за них не платить, половину на кладбище отволокли б. Над моим делом умный не засмеется.

— Да, одним словом — ц-целитель!.. А ведь я т-тебя большим воином знал!..

— Правильно, Фокей, я — лекарь. А большим воином никогда не был, это тебе приснилось!

— П-приснилось?! А как же...

— Вот так. Жил когда-то большой воин, но похоронен он на Воронеж-реке. А лекарь жив, и сражается он с напастями великими и малыми. А ты и другие помощники — вои мои. Мы — не убиваем никого, а из нас каждого мор унести может! Мы — спасаем людей ни в чём не повинных. Правильно?

— Верно. В Соли сотни д-две...

— Не в счёте дело. Возьми Аннушку, девчушку из вашей избы. Из-за неё одной сражаться стоило! Она вон улыбается мне теперь.

Хотя Клим и отрицал, но на этой же седмице, как раз на Мироносицу, 22 июля, ему пришлось примерять шлем большого воина.

6

Все новости Клим прежде всего получал от Гульки. Вот и сегодня тот пришёл и таинственно сообщил:

— Казаки чего-то взбегались!

— Чего же они взбегались? Говори.

Объяснить он не успел, вошла Вера со словами:

— Мать идёт.

Это — уже событие: Босяга ни разу на варницы не заходила, своим видом всегда показывала, что на Клима сердита. И вот идёт.

Однако он ошибся, Босяга осталась на улице и позвала Веру. Когда та подошла к ней, принялась её горячо убеждать, дочь отрицательно покачала головой. Босяга настаивала, повышая голос. До Клима донеслись слова «дура», «побегут, тебя бросят». Он подошёл к женщинам.

— Здравствуешь, Варвара.

Босяга набросилась на него:

— Вот смотри, до чего довёл! Живот свой спасать не хочет!

— Скажи толком, что случилось? Да не ори так.

— Что, что! Верховые чучмеки войной идут! Тригодын и Замурье порушили: мужиков вырезали, баб опоганили, а хибары пожгли. Заутра тут будут, уходить надо. Без тебя не едет, придётся и тебя брать. У меня челнок приготовлен, ночью уходим.

— Кто-то тебя не в меру напугал, Варвара. Бежать, говоришь? Бросить и больных, и хозяев...

— О себе думай! Хозяева раньше нас утекут. А больные что... ходячие в лес уйдут, а прочие в воле Божьей. Себя не жалеешь, девку пожалей.

— Не думал, что ты такая трусиха, не верится.

— Твоя смелость от глупости! Черемисы бунтующие, как лесной пожар: уйдёшь — спасёшься.

— Ладно. Веру не держу, а я остаюсь. Будем защищаться, ежели потребуется.

Вера, вскинув голову, подошла к Климу:

— Я остаюсь с тобой, не гони меня. А ты, матушка, иди, спасайся.

Клим впервые на глазах у собравшихся, обнял Веру, и они ушли в лекарскую варницу. Босяга разразилась проклятиями, потом села на пенёк и расплакалась. Вышла Вера и увела её в лечебницу.

Клим не успел послать Гульку разузнать, что произошло в верховьях Вычегды, как прибежал посыльный — казачий голова, требовал Клима к себе.

Двор стражи, или казачий двор, широко распахнулся — одних жилых изб с десяток, да конюшни, склады. И обнесён он бревенчатым частоколом. Таких укреплений на Никольской стороне три: вот этот самый казачий двор, потом обширное хозяйство английского подворья да хоромы Строгановых. В свою очередь, вся Никольская сторона обнесена земляным валом с частоколом.

На этот раз казачий двор напоминал развороченный муравейник: сновали стражники, выводили и седлали коней, запрягали подводы. А посреди двора, около кузнецы стояла плотная толпа. Около станка для ковки лошадей было попросторнее, тут собралась знать служилого люда: Зот, приказчики, соляные мастера и десятники стражников. На станке было растянуто тело, похоже, татарина. Рядом, широко расставив наги, стоял казачий голова Макар. В меховой шапке, это летом-то. Его лицо тоже было непривычно для этих мест — бритый подбородок и пышные баки и усы. Из кузнецы вышел казачий кат без рубахи, но в кожаном переднике. Он поднёс раскалённый металлический стержень к ноге пытаемого. Тот только слегка вздрогнул и негромко застонал. Голова сердито приказал:

— Убрать этого! Давай другого.

Из кузнецы вывели человека в разодранном халате со связанными за спиной руками. Глубоко спрятанными узкими глазами пленник взглянул на снимаемого с дыбы и остановил злой взгляд на Макаре:

— Нехорошо делаешь голова! Мы с ним волею шли к Анике, а нас, вишь, скрутили, как татей! У меня слово к хозяину. Веди к нему. Он меня не так приветит.

— Тут сейчас я хозяин. Говори твоё слово, а то на дыбу...

— Моё слово не для стольких ушей. Дыбой меня не пугай. Вон поволокли... Много он тебе сказал? То-то.

Макар кивнул, кат с помощником развязали верёвки и принялись раздевать пленника. Зот, остановив их, спросил:

— Говоришь, шёл к хозяину? Где тебя поймали?

— Задами все посты обошёл. Плохая охрана у вас. Во дворе у дворца схватили, связали и тут бросили. А я требовал хозяина.

— Так было? — обратился Зот к Макару.

— Не так. Как поймали его, десятник доложил Семёну Аникиевичу. Тот приказал мне допросить его.

Тон разговора обнадёжил пленника, он поспешно спросил:

— А ты кто будешь?

— Я — управитель хозяина, Зот.

— Слыхал, слыхал. Тебе, Зот, расскажу всё без дыбы. Веди куда.

Кат вернул пленнику одежду и отошёл недовольный. Макар направился в ближайшую избу, за ним пленник. Зот пригласил с собой некоторых из служебной знати и Клима. Послал за священником, отцом Назарием.

Когда все расселись по скамьям, допрос начал Макар. Пленный с трудом подбирал русские слова, но тут все довольно знали по-татарски, так что всем без затруднений стало известно следующее.

Перебежчиком оказался давний знакомый Аники Очир, ногайский татарин из рода Тайбугинов, но служивший роду хана Ку чума у мурзы Бегбелея. Мурза с небольшим отрядом перевалил Каменный пояс, чтобы пограбить прикамские села в верховьях Вычегды. Тут ему стало известно, что в низовье мор, стража и работный люд Аники ослабели. Богатство Строгановых не давало покоя мурзе, и он пошёл походом на Соль Вычегодскую, обходя большие поселения. По пути к нему пристали тысячи обиженных остяков-вогуличей и разного другого люда, охочего до поживы. Сейчас Бегбелей ходом идёт сюда, боится заразы, потому нигде не задерживается. Завтра будет тут.

— А что, по-твоему, нам делать? — спросил Зот Очира.

— Уходить и уносить, что подороже. Всем известно — силы у вас малые, со стороны подтянуть не успеете. Ограждение и охрана слова доброго не стоят. А Бегбелей тут долго задерживаться не будет, заразы боится. Пограбит, попалит и уйдёт.

Макар недобро усмехнулся:

— Ой, дыба плачет по тебе, татар! Перекроет Бегбелей дороги, и мы ему сами всё богатство поднесём! Этого хочешь?! Мурза подослал тебя, Богом клянусь!

— Нет, голова, воев у него мало. А приставшие в обход не пойдут. Эти, как увидят посёлок, сразу грабить кидаются. А многие только ради соли идут: схватят и бежать. Хорошо будет, ежели Бегбелей со своими справится, сразу на хоромы хозяйские выйдет.

Макар обвёл всех глазами и обратился к Зоту:

— Ну, как, Зот Ильич, поверим хмырю?

— Про доглядчика хозяйского Очира я слыхал... Теперь докажи, что ты Очир... Что зимой переслал тебе с гостями хозяин? А?

Перебежчик ответить не успел. Дверь отворилась, и, не спрашивая разрешения, вошёл Котун, доверенный слуга Семена Аникиевича. Шапку не сломав, лба не перекрестив, обратился к Зоту:

— Семён Аникиевич приказал: грузить обозы, стражников — в седло, вечер в низовье. А тебе оставаться и беречь добро.

— Один я не уберегу... Ты присядь, мы вот решаем, что делать.

— Чего решать! Хозяин...

— Котун, не зарывайся! Садись... Так слушаем тебя, Очир.

— Туес с мёдом. На дне — золотые дукаты. Два, десять и пять.

— Ну так, здравствуй, Очир! Всё ж скажи, почему сам открылся, а не прислал кого?

— Гости ваши дураки! А может, у вас тут живёт человек Кучума. Пришлось с мирзой спутываться.

— Ладно. Может, кто спросит татарина?

— Дозволь мне, — подал голос Клим. — Сколько люда у мурзы? Какое оружие? Где ты их оставил?

— Воев-татар у мурзы две сотни. Вооружены хорошо: луки, сабли, пики, у иных ручницы, все имеют щиты. На плотах гонят три пищали и бочки зелья и смолы. Приставших — около тысячи — татары и остяки разные. Текут постоянно: одни пограбят и уходят, другие приходят. Напасть на Соль Вычегодскую охотников много. Эти вооружены кое-чем, но головорезы отчаянные. Оставил я их вчера в полдень. Скакал всю ночь.

— Конных много?

— Каменный пояс перевалили пешими, лодки с собой тянули. Тут — наворовали лошадей, лодки убрали на обратный путь. Теперь каждый имеет лошадь, иной и две, чтоб награбленное увозить.

— Частоколы брать лестницы есть?

— Не! И делать не умеют.

— А как же они ограды брали?

— Хворост и сушняк собирают, зажжённой смолой поливают — делают под стенами большой костёр и жгут частокол. От стрел за щитами хоронятся. Пищалей боятся.

Клим задумался. Больше вопросов никто не задавал. Зот распорядился, чтобы Очира накормили и дали отдохнуть, его увели. Котун встал и потребовал:

— Макар, собирай людей, а ты, — обратился он к Зоту, — готовь подводы.

— Погоди, Котун, сейчас решать будем.

— Чего годить?! Хозяин сказал...

— Не забывай, Котун: хозяин у всех нас Аника Фёдорович. Вспомни, сам Семён Аникиевич мне сказал, его слова: будет польза от меня, благодарить будет, худо совершу — шкуру спустит. Вот и стараюсь сберечь шкуру. Так вот, господари, у нас два хода. Первое — погрузили обозы и давай Бог ноги. Кто как может! Немощных, больных оставим, кто ещё в силах, пускай ползёт до леса, а остальные — на Божьей милости. Вражине мешать не станем. Потом, конечно, дома отстроим, но у него хватит времени загубить соляные трубы! Это уже разорение! Ну и второй ход — биться тут насмерть! И жёнки, и немощные будут рядом, они станут посильно помогать нам. Возможно, нас посекут, но и мы не останемся в долгу. Будут пожары, но мы их станем тушить и не дадим врагу времени на разгул, на татьбу!.. Теперь, други, — кто как мыслит... Котун сказал: Семён Аникиевич за то, чтобы уходить немедля. Правильно, Котун? Слуга доверенный молча наклонил голову, видать, слово Зота дошло до него. — Что скажешь ты, Макар? От тебя многое зависит.

— Зот Ильич! Мы получаем харч и деньги, чтобы беречь хозяйское добро. Как скажут нам от имени Аники Фёдоровича, так мы и совершим. Но уходить, не стукнувшись с Бегбелеем, убежать — не хотелось бы!

— Исполать тебе! Твоё слово, Клим Акимыч. Мне известна — до лекарства ты воином был. Слушаем тебя.

Тут Макар перебил Зота:

— Прости, Зот Ильич. Я хотел сказать тебе слово десятника Захара, сильно болен он. — Клим насторожился, ничего хорошего он от Захара не ожидал. — Так вот, Захар сказал: он доподлинно знает, что в казанском деле Клим воинских дел умельцем показал себя, и отмечен государем. И хоть он, Захар, за старые дела на Клима зуб имеет, всё ж просит тебя, Зот Ильич, довериться Климу в воинском деле.

— Вон оно как! — вырвалось у Зота.

— Да, — протянул Клим. Он встал и промолвил: — Благодарствую за доверие! Спаси Бог и Захара, что вспомнил давно минувшие дела. Грешным делом, я думал, что он только злобствовать умеет. Низкий поклон тебе, Зот Ильич, за правильные слова: от нашего решения сейчас зависит сотни жизней и слава Соли Вычегодской! Прав и Макар: нельзя уходить, не входя в дело. А теперь вопрос к вам: можно ли врага задержать в пути хотя бы на день?

Зот посовещался с Макаром, и тот ответил:

— Можно, если растащить гати, сделать завалы и зажечь лес на болоте и торфяник, хоть и мокрое лето.

— Хорошо. И для первых, вырвавшихся вперёд, образовать одну-две засады, чтоб остерегались и не рвались вперёд.

— И это можно, — согласился Макар.

— Чтоб решить, какой ход выберем, — продолжал Клим, — надо поговорить с посадским старостой и с англичанами, они могут здорово нам помочь.

— Согласен, — одобрил Зот. — А пока будем о решении думать, следовало бы всю живность гнать в низовье. Со скотом пусть уходят старики, старухи, дети. Дадим им подводы с харчем. Чем дальше они уйдут, тем спокойнее. Думаю, за старьём не погонятся.

— Я тоже так думаю, — подал голос Макар. — И нам свободнее будет и отходить, и обороняться.

Клим подтвердил:

— Разумно. А всех других вывести на стены. Твои вои, Макар, должны показать, как укреплять их, особенно ворота. Частоколы у вас в полторы сажени. Так вот мой совет: изнутри насыпать земли так, чтобы при надобности можно было выглянуть за частокол. Так будет способнее срубить забравшегося врага. А ежели брёвна частокола пожгут, всё равно врагу придётся в горку лезть, опять это в нашу пользу. И не забудь, Макар: всем запасаться водой — много потребуется пожары тушить...

Никто не возражал, добавили только, что мастеровой люд с действующих варниц при первой опасности скопом уходит за стены Никольской стороны. Ярыжки, кои не у дела, спасаются сами по себе. Тяжелобольных из лечебной избы и варниц отец Назарий предложил перевести в подвалы строящегося Благовещенского собора: не станет, мол, недруг шастать меж камней и куч песка. Сам священник со всем клиром Никольской стороны оставался с паствой.

Зот и Макар тут же назвали из присутствующих кто чем управляет, и эти люди ушли на дело. Поднялся со скамьи притихший Котун:

— Зот Ильич, а что мне Семёну Аникиевичу сказать?

— Расскажи всё, что слышал. Неволить Семена Аникиевича не в нашей силе. Он может поступать, как ему угодно. У него есть слуги, вроде тебя. А стражники и приказчики, как сам видишь, все при деле — главное хозяйское добро защищать готовимся.

— Ох! Убьёт он меня! — Котун тяжело вздохнул и, поклонившись, вышел.

— Мне, видать, нужно тоже идти к своим, — сказал Макар.

— Иди, мы потом тебя кликнем. А нам с Климом Акимычем дай коней, узнаем, как на Посаде дела.

7

Староста Посада в унынии — слухи и рассказы очевидцев напугали поселян, никто не верил в возможность сопротивления. Промышленники первыми бежали куда глаза глядят. Не имеющие подвод разбредались по лесам; больные и немощные ждали своей участи по избам. Зот спросил, что сам староста намерен делать.

— Наши, как веник развязанный, — рассыпались! — сетовал со слезами старик. — И я уйду, как все. Сыновья лошадей запрягли, рухлядь забрали, сей час и меня заберут.

— А где ваши священнослужители? Не вижу...

— А что священники? Тоже люди. Церковную утварь и свой достаток попрятали да в землю зарыли, а сами — за крепкие стены Коряжмского монастыря. Туда не всех пускают... А у нас что: Васька Бугай ребят собирает, биться хотят, да где ему!

Зот посоветовал старосте, чтобы тот объявил Ваське или кому другому, мол, Никольская сторона принимает, кто с оружием и драться с ворогом готов. Потом, увидев на улице брошенных коров, вернулся к старосте и сказал:

— Отец! Мы свою живность в низовье погнали, чтоб врагу не досталась. И ты б заставил...

Староста в ответ безнадёжно махнул рукой.

Зот послал сопровождавшего их казака сказать Макару, чтобы стражники занялись этим делом и здесь. А сам с Климом направился в английское подворье.

Встретил их рыжеусый привратник, узнал Зота, поклонился, принял коней и, по просьбе Зота, повёл к главному розмыслу Гаррисону. Английское подворье, может, чуток поменьше казацкого двора, но построек больше, и они стоят теснее. Из кузниц дым валит, а их тут не меньше десятка, перезвон малых молоточков слышен, большие тяжело ухают, землю сотрясают, да пилы визжат и скрежещут. И литейные есть — огненные блики вырываются оттуда и слышится змеиное шипение, и другие разные мастерские кругом. Работает тут англичан четыре десятка, да русских мастеров и подмастерьев больше полусотни, а на дворе — ни одного человека.

Главный — человек лет сорока. На голове — шапка светло-русых волос, сбегающих на лицо пышными баками, усы и борода — бритые. На нём серая тужурка с засученными рукавами и широкий кожаный фартук. Принял он их в тесной прихожей, за дверью которой была видна комната со столами и стеллажами, очень доброжелательно приветствовал Зота. Тот представил Клима как лекаря и бывалого воя. Гаррисон слегка кивнул ему. Зот с беспокойством спросил:

— Вы о беде грядущей слыхали? Не видно, чтоб готовились...

— Готовимся, господин Зот. К вечеру вам мушкетов-ручниц три десятка дадим, а к утру — ещё... Правда, что врага — тьма?

— Тьмы нет, но побольше тысячи. А за ручницы благодарствуем.

— От тысячи всё равно не удержимся... Уходить как будем?

— Полагаем, господин Гаррисон, уходить погодим. Есть один способ справиться с этим врагом. — Англичанин с удивлением посмотрел на Клима, Зот тоже насторожился. А Клим продолжал: — Надо напугать его!

— Возможно... А как, вы знаете?

— Да, знаю. Необходима ваша помощь. Вам должен быть известен секрет греческого огня?

— Ну... Рецепт не сложен, найдём... Но что толку? Для метания греческого огня необходимы медные трубы — огнемёты, или катапульты. У нас ничего такого нет, а делать — нужно время.

— Верно, — согласился Клим, — это нужно, чтобы метать огонь на много саженей, а на дюжину — пращи хватит.

— Праща?! Что такое? — Гаррисон заинтересовался и вспомнил обязанности хозяина. — Пойдёмте, господа, присядем.

Они прошли в комнату и расположились за столом, покрытом, листом меди. Клим не мог оторвать взгляда от стеллажей, на которых расставлены колбы, реторты, мензурки. Он слышал об алхимии, но в физико-химическую лабораторию попал впервые. Зот же чувствовал себя неуверенно — ему пришла мысль о волшебстве — и потихоньку крестил грудь малым крестом. Клим привстал и, указав пальцем на стеллаж, попросил:

— Вот такую склянку надо...

Гаррисон громко сказал по-английски, из-за стеллажа вышел лаборант, одетый в халат, и подал полуфунтовую колбу. Клим принялся рассматривать её. Гаррисон напомнил:

— Вы упомянули... праща. Что это?

— Это оружие, мы сейчас редко его употребляем: широкий ремень, сложенный вдвое. В петлю кладётся камень, раскручивается над головой и в нужный момент отпускается один конец ремня. Камень летит саженей на тридцать. Мы ж станем делать так: набираем руду греческого огня вот в такую склянку. Её заворачиваем в небольшой кусок кожи, в которой делаем ушки. В ушки продеваем верёвочную петлю. Кожу со склянкой окунаем в руду огненную, поджигаем и метаем.

Гаррисон преобразился, исчезла чопорная медлительность, он стремительно обнял Клима:

— Джиносли! (Гениально). Великолепно. Надо попробовать. — Он что-то громко сказал по-английски. Вновь появился лаборант, на этот раз с запотевшим кувшином и тремя стаканами. Гаррисон взял кувшин и наполнил стаканы янтарной жидкостью. — Это свежее ячменное пиво. Пейте, а я пойду к нашим кемистес (химикам). Он пригубил стакан и ушёл вглубь комнаты, там завязался оживлённый английский разговор. Клим, перекрестив свой стакан, начал пить. Зот спросил с сомнением в голосе:

— Клим, ты уверен, что получится с огнём?

— Если немцы сделают, остяки надолго запомнят.

Зот хмыкнул и, перекрестившись, принялся за свой стакан. По второму стакану пили уже в присутствии Гаррисона. Он радостно сообщил:

— Все компоненты (составляющие части) нашли. К шорнику за кожей послали... Господин Клим, я знаю — вы лекарь. Грамотно лечите мыт — дизентерию. Но вы и воин?

— Да, пришлось воевать много лет. Потом меня тяжело ранили. Лечил себя и других стал лечить.

— Шокинг! (Потрясающе!). Что слышу — греческий огонь в Соли Вычегодской!

Кувшин ещё не был опорожнён, когда лаборант поставил на стол колбу с тёмной густой кашицей и положил два куска кожи и конец верёвки. Гаррисон радостно потёр руки:

— Вот — нужный состав, как вы назвали: огненная руда. Кожи здесь два куска, кемист сказал — один прогорит. Делайте вашу пращу.

Испытание огненного оружия произвели около ближайших городских ворот. Сперва через частокол верёвочной пращой бросали камни, определяли места падения. Потом кожу, в которую заворачивали камень, окунали в смолу, зажигали и бросали — устанавливали: долетит ли огонь до земли, не сгорит ли кожа. Пробные метания производил старший охранник подворья, рыжий малый в кожаных штанах и тужурке на тот случай, если огонь выйдет из подчинения. Он оказался ловким метальщиком и уже со второй пробы клал камни в одно место. Наконец наступил момент запуска склянки с огненной рудой. На всякий случай люди посторонились от метателя. Он окунул кожу в смолу, зажёг её и метнул. Огненно-дымный след прочертил крутую дугу, в конце которой с земли полыхнула яркая вспышка, от которой огненными брызгами образовался дымный султан.

Клим, Зот, Гаррисон и многие другие зрители поспешили к месту падения склянки. Тут образовалась чёрная плешина сажени в три. Зелёная высокая трава, мокрая от недавнего дождя, сгорела дотла, как сухостой; обуглилась и земля, от неё валил горячий пар, а местами грязь ещё пузырилась паром. Около плешины все остановились. Клим с содроганием представил себе человека, на которого дыхнул греческий огонь. Какой будет ожог от одной капли?! И тут же, спохватившись, подумал: «Плохо дело, брат, — в тебе лекарь загораживает воя!»

Однако вокруг радовались. Гаррисон подошёл и пожал руку Клима, неулыбчивый Зот изменил себе... Прямо тут же за стеной они решили, кому что надлежит делать, чтобы завтра иметь не менее сотни огненных пращей. Главный розмысл сказал, что на сотню зарядов у него хватит смолы, серы и всего прочего, кроме селитры. Захар обещал немедля доставить бочку, а также кожи и шорника. Клим спросил, хватит ли склянок? Гаррисон ответил, что у них хорошие стеклодувы и немедля запалят печи. Обучение метальщиков взял на себя Макар, ему же надлежало задержать врагов на подходе.

Возвращаясь с поля, Клим был сумрачным — перед ним стояли остяки — люди, на них горела одежда и образовывались страшные раны... Зот спросил:

— Ты чем-то недоволен, Клим Акимыч?

— Да нет... — протянул Клим, стряхивая наваждение. — Страшное оружие этот огонь...

Зот согласился, не догадываясь о сомнениях Клима:

— Верно! Не ожидал я от тебя такой прыти! Они ведь, эти английские немцы, себя на две головы выше нас считают. А тут, гляжу, тебя к себе приравняли. Поверь мне.

Клим в раздумье кивал головой...

8

На следующий день где-то около полудня перед острогом Никольской стороны появились отряды остяков и татар... Клим полагал, что Макар задержит их у болота на весь день, ан не вышло. Вчера казаки Макара и Бугай со своими доброхотами сделали всё, как договорились: растащили Большую гать, нарубили завалы в лесу, по болоту особенно много навалили леса на торфяниках, и перед вечером врага остановили. А сегодня на заре завалы запалили, и засели в засады, уверенные в том, что конница по гари не пойдёт, что татары примутся восстанавливать Большую гать. Однако татары оказались куда толковее. Они спешились, оставили под малой охраной коней с награбленным добром, а сами пошли звериными тропами по болоту, где торф, залитый дождями, разгорался слабо. Засады стукнулись с передовыми отрядами и поспешно отошли, казаки в острог, а Бугай с доброхотами — в леса. Для взаимных действий договорились о сигналах и обменялись гонцами.

По углам частокола острога и над воротами стояли рубленые башенки. С одной из них Клим наблюдал за перемещением вражеских отрядов, в каждом — пятнадцать-двадцать человек и обязательно три-четыре татарина Бегбелея, их издали отличишь по остроконечному шлему и круглому щиту за спиной. Рядом с Климом стоял перебежчик Очир, он пояснял:

— Татары, вишь, хотят управлять остяками... Остяками, вишь, всех называем, а там остяков-манты, может, десятый. Там и ненцы, и вогулы, татары, прикамские башкиры, да и русских ярыжек хватает... Недовольных всегда полно... А сибирские татары главные...

Действительно, татарам удавалось управлять. Отряды двумя потоками обтекали Посад: берегом Вычегды и по опушке леса.

— Вишь, боятся! — Очир хмыкнул: — Ежели остяки войдут в Посад, плетьми не выгонишь! А татар хочет хоромы грабить.

Однако пояснения перебежчика не оправдались. Несколько отрядов отделилось от потока и, взломав ворота, вошли в острог Посада. Основная масса накапливалась по реке Солонихе. Казаки, отступая, мосты разрушили, и теперь остяки разоряли варницы, из брёвен восстанавливали мосты. Однако многие не стали дожидаться и перебирались вплавь. Скоро определилось, зачем отряды вошли в острог: они вывозили оттуда телеги, груженные соломой, и выносили лестницы. Клим обратил внимание на это:

— А ты, Очир, говорил — они без лестниц наступают.

— Зрю и дивлюсь!

— Вот то-то, такая ошибка могла тебе головы стоить!

Клим, Зот и Макар объезжали стены. Главные силы противника собирались по берегу реки Солонихи и озера Солёного. С других сторон — на достреле бродили небольшие отряды, со стороны леса вообще никого не видно, потому что из леса делали вылазки прятавшиеся люди с Подола. Клим предложил послать гонцов к Бугаю. Ему посоветовать в лесу оставить малую часть отряда, всем другим пробиваться за болото, напасть там на охрану и гнать коней с вьюками как можно дальше на полночь. Это будет для татар удар похлеще поражения под стенами — награбили они богатство немалое.

Два десятка казаков лавой выскочили из северных ворот, проводили гонцов до леса, развернулись, погонялись за перепуганными остяками и вернулись в острог. Татары на вылазку внимания не обратили, их в то время занимали неудачи их пушкарей. Пять пищалей вошли на плотах в устье Солонихи. Пищали и бочки с порохом разгрузили и подтащили ближе к стене на небольшой холмик. Зарядили одну и пальнули. Дроб не долетел до частокола, а ударил в кучу гальки, которая разлетелась, ранив близстоящих татар. Надо полагать, решили, что заряд маловат, пушкари увеличили его и ещё раз пальнули, при этом пищаль разорвалась и взорвались стоящие недалеко две бочки пороха. Оставшиеся в живых пушкари-неумехи разбежались. Так что до конца дела пищали татар безмолвствовали.

У Макара пушки были тоже, стояли они на нижних этажах угловых башенок, стреляли редко, и пользы от них было мало, хотя пушкари здесь были умелыми. Дело в том, что татары готовили людей к наступлению на значительном расстоянии и дроб (картечь) туда не долетал, а каменные ядра отскакивали от бревенчатых щитов, которые собирались толкать впереди себя наступающие, полагая ими завалить рвы перед стенами. Кроме того, татары подготовили дюжину телег, на каждой копна соломы, обложенная сушняком и колотыми дровами. Очир утверждал, что подготовленные костры политы смолой и дёгтем и мигом разгорятся. Судя по всему, татары старались вовсю и добились определённого порядка. Начало наступления можно было ожидать с минуты на минуту.

В остроге на свеженасыпанном валу перед частоколом стояли стражники и мастеровые с луками и колчанами, полными стрел, с копьями и саблями — эти первыми схватятся с врагом, от них не отставали и ярыжки с солеварниц. Сразу позади их вдоль вала рассыпались по двое огнеметатели. Около каждой пары — двухколёсная тележка и небольшой костёрик. В тележке переложены сеном десяток огненных пращей, колбы с огненной рудой в кожаных мешочках, хорошо пропитанных смолой. Из английского подворья всё ещё продолжали подвозить тележки с пращами. Старший огнеметателей, молодой казак без рубахи, но в тяжёлом кияке, указывал прибывшим место, где тут же возникал костёрик. На некотором удалении за плетнёвыми заборами стояли десятками спешенные казаки, среди них разъезжал Макар — его люди должны были подоспеть в любое место, где произойдёт прорыв. Тут же около изб толпились жёнки, старики и ребята с ведёрками и кадками — готовые тушить пожары. Среди них Вера, Босяга и другие бабы из лекарской избы — они перебирали белые тряпицы, готовили золу, лопухи и разные специи для раненых...

Клим рысью объезжал стену, когда с вражеской стороны возрос гвалт. Он спешился и, поднявшись на среднюю башенку, увидел, как стена врагов пришла в движение. Сперва шли шагом, а когда начали долетать стрелы от частокола, побежали. Сверху Климу было видно, что впереди под защитой деревянных щитов бежали главным образом остяки, островерхие шлемы татар мелькали только кое-где. Зато вторая волна была наполовину из татар. Эта волна на ходу пускала поток стрел такой густой, что защитникам невозможно было поднять голову. Клима, стоящего на башенке, с двух сторон защищали щитами, которые от попадающих стрел непрерывно дребезжали, подобно бубнам... Вот остяки под стенами. Бревенчатые, дощатые и плетнёвые щиты брошены в ров вместе с вязанками хвороста, на них поставлены лестницы, ливень стрел спал, остяки над стенами, звон сабель смешался с рёвом и визгом наступающих...

Клим подал условный знак — широко помахал дымным факелом. Над головами бьющихся мелькнули огненные змеи, падающие там, где катилась вторая сплошная волна наступающих. Теперь Клим явственно услыхал страшные вопли сотен смертельно обожжённых людей, заглушившие шум сражения на стене. Однако ему не удалось увидеть результаты действия греческого огня — наступающие несколько секунд назад запалили костры на телегах, толкнули их к башенкам да ещё вдобавок бросили в огонь снопы хвороста. Сейчас эти костры бушевали пламенем, занялись стояки башенок, ослеплял жгучий дым — нужно было убегать, пока не поздно. Сбегая с лестницы, Клим с радостью заметил, что маленький ярыжка Гулька, неотступно следовал за ним, щитом загораживая его, Клима, от языков пламени, а загоревшуюся на себе одежду тушил потом уже на валу! Такому человеку он мог доверять!

Оказавшись на валу, Клим обнажил саблю, отбившись от перевалившегося через частокол татарина, и заглянул за стену. Вторая волна наступающих смешалась. Кое-кто ещё бежал вперёд, но большинство уже повернули назад, многие — ползком. Клим взял у Гульки факел, увидав старшего огнеметателей, подал ему второй условный знак — покрутил факелом над головой. Теперь огнеметатели, поджигали смолу на кожаном мешочке, взбегали на вал и бросали пращу в гущу убегающих от стен остяков...

Тут впервые Клим увидел ожог от греческого огня... Защитники, воодушевлённые отступлением врага, безбоязненно высовывались из-за тына и пускали стрелы в убегающих. Те, в свою очередь, отстреливались. И вот стрела врага на излёте ударила в костёр. Головешки разлетелись, и одна угодила в тележку с пращами, там их оставалось ещё три. Смола на мешочках тут же вспыхнула. Огнеметатель хотел взять одну пращу, чтобы метнуть её, но в страхе отшатнулся — из тележки взметнулось пламя, вероятно, одна из колб оказалась разбитой. Теперь в ярком пламени могли взорваться и остальные, кругом теснился народ, и, наверное, было бы много жертв; Клим тоже стоял рядом и не подумал, что следует убегать. Но в этот момент к тележке подбежал старший огнеметателей, схватил её, поднял высоко над головой и, взбежав на вал, перебросил её через тын. Оттуда тут же высоко взметнулось пламя. Многие были спасены, но на спасителя упало несколько горящих капель огненной руды. Он, взвыв от боли, сорвал ещё дымящийся кияк. Клим увидел круглый чёрного цвета ожог на руке и продолговатый обуглившийся шрам на спине. Ожоги непривычного, чёрного цвета; вокруг них начало напухать покраснение и вздувался серый волдырь. Клим послал Гульку в ближайший подвал за льдом, тут подбежала Вера и приложила мятый лопух к обожжённому месту. Одобрительно кивнув Вере, Клим поспешил на вал.

...К вечеру всё было кончено.

Сразу после отступления от стен Никольской стороны татары обособились и, унося многих раненых, направились в обратный путь через болото, но, не дойдя до опушки леса, они вдруг завопили и, бросая всё лишнее, устремились в лес. Позднее стало известно, что их привело в ужас сообщение о нападении Бугая на лагерь, где они оставили ранее награбленное богатство.

Остяки же двинулись в Посад; они сразу не пожгли его, надеясь пограбить потом. Казаки отчаянно погнались за ними, но их было в несколько раз меньше, и поэтому остяки смело вступили в бой. За казаками двигались огнеметатели, десяток брошенных огненных пращей привёл остяков в бегство, и казаки дали волю своим саблям. Остяки искали спасения от казаков в Посаде, но и там находили смерть — осмелевшие старухи и старики били их чем ни попадя.

Клим, Зот, Гаррисон с приказчиками и стражниками выехали из острога следом за казаками в боковые ворота, которые врагами не поджигались. Главные ворота и башенки продолжали полыхать, хотя их старались тушить. Поле за воротами было усыпано трупами и смертельно раненными — подобную картину после сражения Клим видел не раз. Но здесь показалось особенно страшным: обожжённые, полуобгорелые тела вокруг чёрных лысин на зелёной луговине, куда падали огненные змеи, посланные им, Климом! А сколько отсюда убежало людей с ужасными ожогами, которые до конца жизни станут мучить их!.. До его ушей доносились стоны и вопли раненых. Но позади звуки затихали — из ворот поспешали старики, женщины и подростки, рассыпались около стен, подбирали оружие и безжалостно добивали молящих о пощаде...

Клим и Зот осматривали разрушения на варницах. Приказчики сообщали, что самое важное в солеварении — соляные трубы — мало повреждены, Зот отметил, что это результат решительных действий Клима и его огненных змей. Тут к ним подъехал Макар.

— Низкий, поклон тебе, Климент Акимович! Татары сбежали, как стало известно, что Бугай угнал их коней с вьюками. А остяки растерялись и сдаются косяками. Я их сгоняю в скотный двор на выгоне. Что с ними делать прикажешь, Зот Ильич?

Решать их судьбу поехал Зот с приказчиками. Клим посоветовал ему помнить о христианском милосердии, а сам продолжил осмотр разрушений на Посаде.

Ещё до вечера Зот распорядился пленными, по-своему понимая христианское милосердие. Приказчики прежде всего разбили всех на малые группы и установили, кто есть кто. Потом отобрали десятка два богатых селян, старост, шаманов. Их отправили в подвалы казачьего двора до приезда хозяина. Ещё нашли троих бежавших холопов, приставших к восстанию, остальных разбили на десятки, переписали и назначили старших. Всем было сказано, что завтра они будут хоронить земляков. Потом — восстанавливать порушенные варницы. Кто будет хорошо работать — к осени отпустят. За побег хотя бы одного из десятка будет казнён староста. Чтобы показать, что с ними не собираются шутить, вывели трёх бывших холопов, одного тут же повесили, двух других секли плетьми до тех пор, пока они не повалились замертво. После этого, надо полагать, особой милостью показалось приказание Зота привести на скотный двор бочки воды, вязанки лопухов и куль подорожника, а также разрешение разжечь костёр, как известно, зола — лучшее средство лечения ран.

В конце дня Клим зашёл в церковь. Народа ещё не было, две старушки шептались в приделе. Отец Назарий готовился к вечерне, заметив Клима, подошёл и благословил его:

— С победой тебя великой, Клим Акимович! Ты — главный победитель над супостатами. Да благословит тебя Господь!

— Отец, ведь сотни убиенных! А я дал обет не браться за меч!

— Чего-то я не пойму тебя, сын мой. Ведь если бы не наша победа, глаза твои и мои выклевало бы сейчас вороньё! А с нами сотни невинных...

— А всё ж грех на моей душе! Они созданы по образу и подобию Господа. А ведь сказано: не убий!

— Э, сын мой! Не всё деется по Священному писанию, и живём мы далеко не по Божьим заветам. Три страшных болести у нас есмь. Ты вот лечишь болезни тела, хотя и болезненные, но всё ж самые лёгкие. Да, да — самые лёгкие! Я ж лечу душевные болести. Ой, какая бездна ужасов кроется в этой болезни! И лечится она трудно, и сами лекари — священнослужители — в великом грехе пребывают... Ты лечишь телесные болезни лекарствами от земли, а мы — словом. И побеждает слово, если оно идёт от сердца к сердцу, от души к душе... Однако ж самая страшная болезнь это ненасытная жажда обогащения, гордыня сильного, жажда власти, желание взять у слабого, поработить его. И вот от такой болезни лекарства нет. Только силой можно побить силу, только неминуемое наказание может излечить зарвавшегося, да и то не надолго. И лекарства разные — одного можно отрезвить кулаком, плёткой, других — мечом, а иным и пищали мало! Ты применил очень горькое лекарство, тем спас сотни жизней. Поверь мне — другого выхода не было. Говорю тебе пастырское слово: никакого греха ты не совершил! Поднявшие меч от меча и погибли.

— Отец, я вижу правду в твоих словах. Но всякая битва родит жестокость, злобу. Посмотрел бы ты, как бабы и ребятишки добивали раненых! Как обирали их. Ведь рождённая злоба останется у них на всю жизнь! Вот откуда идёт та душевная болесть...

Наверное, долго ещё продолжалась бы их беседа, но начали стекаться молящиеся, и Назарий ушёл в алтарь облачаться. Около Клима стала молиться Вера. Вносили гробы с вновь преставившимися...

На следующее утро не только пленных вывели хоронить убитых под стенами, вышли все жители Соли Вычегодской, способные работать заступом: запах тления встал над поселением, несмотря на то, что ночь была прохладная. Руководил похоронами Макар. На следующий день Клим с помощниками восстанавливал лечебницы в варницах. Заметил удивительное: после битвы быстрее наступало выздоровление! Новых заболеваний вообще не было. Правда, этому способствовала прохладная погода и частые дожди. По мере того как пленные и мастера солеварения отстраивали варницы, в них тут же зажигали огонь — выздоровевших людей хватало.

В конце седмицы Клима пригласили на английское подворье. Там его встретили Гаррисон и их лекарь Томас, они приветствовали победителя-Клима.

— В вашу честь, — продолжал Гаррисон, — мы хотели устроить банкет. Но мне объяснили, что для русских трапеза с иноверцами нежелательна. Поэтому, господин Клим, я пригласил вас одного, и разрешите вручить вам вот этот презент. — Англичанин вынул из хорошо отшлифованной коробочки невиданную Климом вещицу и продолжал: — Это — двуствольный пистоль, новинка нашей ружейной мастерской. Дело в том, что запалом здесь являются не кремни, а вот эти вот медные стаканчики — пистоны. В них, как вы называете, «зелье», воспламеняющееся от удара курка. Когда выйдем на двор, мы опробуем это оружие.

Клим поблагодарил розмысла за диковинный подарок, а Томас предложил выпить по кубку вина, осведомившись:

— Это не противоречит вашим законам?

— Выпьем. Однако я очень кручинюсь о большом числе погибших в этой битве.

Англичане не поняли, о чём сожалеет господин Клим; отнесли на своё несовершенное знание русского языка. Выпили ещё по кубку. Клим расспрашивал об Англии, о её законах, вере. В общем, беседа затянулась. В конце её Томас спросил Клима о его правой руке:

— ...Удивляюсь я — кисть работает, плечевой сустав тоже, а локоть фиксирован. Почему? Когда ранили?

Он осмотрел руку и сказал, что сухожилия не повреждены, но из-за неумелости лекарей срослись мышцы плеча и предплечья, и что он имеет диплом хирурга, то есть костоправа, и берётся восстановить действие локтевого сустава, хотя при этом добавил:

— ...Конечно, после ранения прошло уже шесть лет. Могли появиться нежелательные связки. Но всё равно неподвижность будет нарушена, за это ручаюсь.

Клим поблагодарил лекаря, но пожелал провести операцию после окончания мытного мора. Кроме того, он попросил помочь исправить руку Кириллу Облупышу. Томас согласился посмотреть и сделать всё, что в его силах. Через месяц куриная лапа Кирилла исчезла, но собранные пальцы прежней подвижности не приобрели.

Мор постепенно затихал. Лечение, а главным образом вполне сносное регулярное питание быстро ставили людей на ноги. И всё ж Клим продолжал следить за питанием, за работой на варницах. Зот ворчал, что, мол, эти самые прохвосты-ярыжки не достойны такой заботы, однако соглашался, когда Клим подсчитал, что варницы начали работать месяца на три раньше. Так как по опыту известно, что такого рода мор кончается с наступлением морозов. А на этот раз, несмотря на разгром, устроенный остяками, к августу курились почти все варницы.

Клим стал уважаемым человеком Соли Вычегодской, слух о нём разнёсся по округе, к нему приезжали лечиться издалека.

И тем не менее однажды Зот сообщил Климу, что за время мыта тот задолжал хозяину пятьдесят девять рублей тридцать две копейки с полушкой. И тут же доверительно сказал, что, когда вернётся хозяин, он, Зот, доложит ему, что долг по кабальным записям нужно с Клима списать за спасение людей и за ранний запуск солеварения.

9

После битвы минуло без малого два месяца...

...Ярыжка Гулька прибежал, запыхавшись, и сообщил, что хозяин в Коряжме. Клим к новости отнёсся с видимым безразличием: приехал, и ладно. Гулька перешёл на шёпот:

— Ахия хозяин с доносом вызвал. А Захар в Коряжму подался по своей охоте. Меня наперёд пытал. — Спокойствие лекаря удивляло ярыжку. Он полагал, раз большой стражник с него глаз не спускает, значит, вина есть, и немалая. Он решил выложить всё. — Захар допытывался, кто из баб к тебе ходит. Раньше приказал мне подслушивать и подглядывать по ночам.

Клим внимательно посмотрел на Гульку, он заметно заинтересовался:

— Ну, и кто же ходит?

— Я сказал ему, что ничего не видел и не слыхал. — Ярыжка теперь шептал еле слышно. — Но он может кого другого подослать.

Клим задумался, а ярыжка неслышно выскользнул из избы. Итак, час испытаний приблизился. Вера — это добавка, дело куда серьёзнее. Сегодня-завтра Аника выслушает донос. Поверит — не поверит, а дело государево — должен действовать. А как? Захара не припугнёшь, он молчать не станет. Значит, в Соли Вычегодской он, Клим, последние денёчки! Может, хорошо, что Фокей ушёл с обозом соли, а то полез бы заступаться... Кирилла — этот не от мира сего. Иконы пишет, говеет, дал обет до окончания образа ни с кем не встречаться. Аника исполнит последнюю его, Клима, просьбу — не станет обижать Василису с Фокеем... Вера... Воистину сказано: нет ничего тайного, что не становится явным. Никто ей мстить на будет. Плохого он тут ничего не делал, а о хорошем будут помнить многие. Эх, атаман, на беду мы с тобой повстречались!

На другой день, на Воздвижение, Гулька пришёл в лечебницу с синяком под глазом и сразу рассказал Климу: Захар вернулся из Коряжмы злее черта, поймал его, Гульку, и избил не знамо за что. Оказалось, Захара из монастыря погнали. Сказали: Аника всех прочих будет принимать тут, дома, по очереди.

Ещё день-два оттяжки... Скорее бы кончалось!

И вот настал день — Аника в своих хоромах. Все побежали на поклон; Клим решил ждать вызова.

...Во второй половине дня дошла очередь до Захара. Аника только что отдохнул после обеда. Он весело взглянул на Захара:

— Ну, что тебе приспичило, десятник стражи моей, говори:

— Дозволь, Аника Фёдорыч, с глазу на глаз. Дело государево.

— О! — Аника кивнул головой, Зот и писарь исчезли. — Слушаю.

— Аника Фёдорыч! Ты знаешь — я верой и правдой тебе служу. Но грехов на мне много.

— Знаю. Садись.

— Спаси тебя Бог! Постою. Так вот, когда я атаманил у Кудеяра, мой путь скрестился со шляхом князя Юрия Васильевича, сына великой княгини Соломонии, который потом стал большим атаманом — Кудеяром.

Аника прервал Захара:

— Вон оно что! Многое я о тебе слыхал, а такого не ведал. Покличь-ка Зота. — Захар испуганно взглянул на хозяина и попятился. Тот успокоил ого: — Не бойся, худа не будет. Покличь. — Вошедшему Зоту сказал: — Квасу мне и ему. А ты, Захар, всё ж садись, в ногах правды нет, а разговор у нас долгий.

После того как принесли квас, Аника разрешил говорить дальше. Захар, рассказывая, не выгораживал себя, почти не привирал. Аника слушал, и, казалось, лицо его закаменело. Насупленно из-под бровей пристально глядел он на бывшего атамана, часто переспрашивал. Захар не мог понять, верит ли ему хозяин или нет, но от такого взгляда ему становилось страшно, и он начинал путаться. Когда дошёл рассказ до того, как на Осётре-реке узнал он в Климе изуродованного князя, Аника крякнул, но перебивать рассказчика не стал. Когда Захар закончил повествование, Аника долго молчал, потом, потребовав ещё кваса, спросил:

— Захар, а ты не вклепался? Ведь и тут, и в Москве знают: Клим — отменный лекарь, целитель.

— Аника Фёдорыч, лекарь — маскара это! Князь он, вой, коих мало. Я своими глазами там, на реке Осётре видел: правая рука — неправая у него, так он с саблей в левой руке от пятерых отбился, а ребята покрепче меня! А тут... Видел бы ты, как он по остякам ударил! Да и бабник он, лечит их, а потом они к нему по ночам ходят. Вот, к примеру...

— Погоди, Захар. Дело твоё, верно, государево, и не припутывай к нему всякое другое. Лучше скажи, как ты доставишь вора в Москву и как потребуешь награду в сто рублей?

У Захара был готов ответ:

— Ты мне дашь пяток стражников, и повезу. В Разбойном сдам вора и объясню...

— И всё? — не отступал Аника. — Там ведь придётся себя называть. Узнают они, что ты атаман кудеяровский, и придётся тебе, раб Божий Захар, висеть на дыбе рядом с Климом Акимычем.

— Помилуй! Меня-то за что? — возмутился Захар. — Я же вора...

— Найдут за что, припомнят твои прогрешения... И ещё: обязательно скажешь, что ты есть десятник стражи. Спросят: чьей? Ответишь: Строганова. Ага, обрадуются там, значит, Аника не только кудеяровских атаманов держит, но и самого Кудеяра пригрел! Подать сюда Анику! И начнём качаться на дыбе уже втроём. Вот так-то, слуга мой верный... Ну, за меня, положим, мои деньги слово скажут. У Клима небось тоже заступники найдутся, а вот за тебя никто стеной не станет. Наоборот, придут купцы, коих ты грабил, узнают тебя... Много вашего брата нашло упокоение в замоскворецких болотах!

Захар вскочил и завопил с негодованием:

— Как же так, вора отпустят, а меня?!..

— Ты не ори, а поразмысли. Садись, квасу испей. Я тебе дело говорю...

— Да... Ведь и вправду, не ровен час, могут старые грехи вспомнить, хоть я и замолил их... Аника Фёдорыч, Христом Богом молю — наставь, помоги!

— Помочь непросто... Боюсь, многое уже в Москве известно... Надо готовиться принимать гостей нежданных, опричников государевых. Не слыхал о таких? Это, брат, ребята шустрые и шутить не любят. А тут в деле погреть руки можно... Так как на духу говори: кому из друзей-знакомцев о воре говорил и когда? Вспоминай. Будем гадать: успел ли слух о твоих делах до престольной дойти.

— Помилуй, Аника Фёдорыч! Я никому ни слова! Богом клянусь! Даже Семёну Аникиевичу ничего не сказал, тебя ждал.

— Да?!.. Коли так, ладно... И всё ж дело рисковое. А может, отступишься? Забудем обо всём, и концы в воду. Ведь он всем нам много хорошего сделал.

— Нет, хозяин. Вор в наших руках, упускать нельзя. Опять же дело государево. Вдруг дознаются, нам худо будет... Согласен, мне трудно придётся, вся надежда на тебя.

— Да, твоя правда, Захар, и молчать нельзя, и упускать нельзя. Ладно. Будем делать так: я еду в столицу и сам сдаю виновного в Разбойный приказ. Ты — мой стражник, я ручаюсь за тебя. Ты много лет служил мне и государю нашему и искупил свои грехи. И вот ты узнал в лекаре большого атамана, сказал мне. Будешь послухом. Из своих старых друзей найдёшь ещё одного, да не подкупного, а истинного, чтобы он взглянул и узнал в лекаре Кудеяра. Запомни: Кудеяра, а не Юрия Васильевича! За Юрия Васильевича нам всем пощады не будет! Узнали, мол, Кудеяра. А что он сродственник государя — это нам не ведомо. Только так отвечать на все вопросы. Понял? Теперь о втором послухе. У тебя тут поблизости есть бывшие кудеяровцы?

— Тут нет. На Ранове и Воронеже найти можно. Только ведь побоятся в Разбойный волей идти.

— Серебра не пожалеешь — не побоятся... А что скажешь о Фокее Заике? Судя по всему, он давно знает Клима.

— Поговорю с ним.

— Значит — не знаешь. А говорить с ним сам буду. Теперь тебе. О пересечении твоей дороги со шляхами Кудеяра должен говорить самую малость и как на духу — только истинную правду. Главное, не путаться. Ты мне многое наговорил. И о схватке на Большом Рановском болоте. А я переспросил тебя. Ты об одном и том же дважды рассказал по-разному. Это — верная петля на выю. Свои ответы должен затвердить, как «Отче наш». На досуге мы всё обсудим... А за вторым послухом придётся из Москвы ехать... Ты скажи: Клим узнал тебя?

— Узнал. Я говорил с ним...

— О чём?

— Я сказал, что донесу на него...

— Да-а! Такое сказано не от большого ума!

— Сам себя ругаю. Теперь около него дозор держу, боюсь, сбежит.

— Собирается, да?

— He.

— А что он тебе сказал тогда?

— Говорил, что никто не поверит мне. Все, мол, знают, что не князь он, а лекарь.

— Вот, и я то же говорил. Так что непросто его взять будет.

— Понял я то, Аника Фёдорыч. Полагал — тебе половину награды отдать, а вижу — без тебя ничего не возьму. Так что бери всю, а что дашь от щедрот твоих, приму с благодарностью.

— Мне, Захар, от этой награды ничего не надо, всё твоё, что дадут. Я ведь опричник и за нашего государя радеть обязан! Благодарить погоди, пока не за что... Теперь иди, побудь рядом, может понуждишься. А я с Климом потолкую. Кликни Зота. Иди с Богом.

Зот вошёл и долго стоял у двери, хозяин не замечал его. Приказчик легонько кашлянул. Аника повернул к нему голову и, поманив, тихо сказал:

— Вели позвать Клима... А кого другого пошли к Злыдню. Пусть с помощником будут поблизости, а людям чтоб глаза не мозолили. Посылай, а сам возвращайся с писарем, дело есть.

10

В прихожей Аники Клим увидел Захара. По его довольному виду решил, что тот побывал у хозяина. Аника принял Клима сразу, встал ему навстречу, пожал руку. Начало приёма ободрило Клима, а первые слова хозяина показали, что он не придал большого значения Захарову доносу.

Аника благодарил Клима за помощь людям во время мыта, за спасение Соли Вычегодской от татар и остяков и сказал, что сослужил он службу верную для всех сольвычегодцев. Потом попросил назвать, кто помогал ему в большом деле и кто мешал.

— Спаси Бог тебя, Аника Фёдорович, за высокую оценку моего труда. Однако ж один я ничего не сделал бы. Помогали многие, и простые бабы, и мужики, и стражники, и ворожеи, и лекари. Да и понятно: мыт и нападение — беды общие, и кто станет мешать такому делу с умыслом! А великую помощь всему оказал вот он, Зот Ильич. Не будь его стараний, мало кто тут в живых остался бы, да и мыт крушил бы людей до сих пор. И ещё благодарить надобно наших священнослужителей и молить Бога об их здравии. Они освятили полдюжины родников и с амвона призвали паству пить воду только из святых источников, а не из реки.

— Я слышал, источники ты им подсказал?

— В то время округу я плохо ведал. Вот Зот Ильич... да они и сами знали. Они мне только поверили, что вода реки несёт заразу.

— А что скажешь о дьяконе Каллистрате?

— Отец Каллистрат поднял голос по недомыслию. Отец Назарий открыл ему глаза...

...С первых же дней в Соли Вычегодской Клим принялся учить людей, как избавляться от мух. Дьякон Каллистрат увидел в этом, что лекарь уничтожает неповинных Божьих тварей. Его поддержали другие служители, к ним начала прислушиваться паства. Клим обратился к иерархам. Его решительно поддержал настоятель Никольского храма отец Назарий. Он высказал убедительное для паствы соображение, мол, человек — творение ажн по образу и подобию Божьему, и то иной раз подпадает под влияние дьявола, врага рода человеческого. О таких человеках сказано — сорная трава из поля вон! Муха — тварь безмозглая, дьявол воспользовался этим, и разносит заразу муха! Только нужно помочь лекарю: мухоморный отвар освящать благословением. Тогда мушки, не поддавшиеся врагу рода человеческого, не станут садиться на мухоморье... После Клим не раз обращался к Никольскому настоятелю и всегда получал поддержку...

— Значит, все тебе помогали, Клим Акимович? Вокруг — только добрые люди... Кабы было так... А как сын мой, Семён Аникиевич держал твою руку?

— Семён Аникиевич мудро поступил. Он приказал Зоту Ильичу мне помогать и твою выгоду блюсти. Зот Ильич всё делал, как надобно.

— Значит, признаешь, что задолжал мне больше полёта рублей.

— Дела для я кабальные подписал. Тебе судить о моём деянии.

— Не спорю, пользу моему делу ты большую принёс. И всё ж я не стал бы кормить гуляк и пропойцев — ярыжек. Но содеянного не вернёшь. Мы тут подсчитали и решили долг тебе простить. — Клим поклонился Анике. — Зот за тебя горой. — Клим поклонился и Зоту. — А за спасение варниц и хором от себя даю тебе двадцать рублей. Вот так со мной дело иметь!

Клим встал, ещё раз поклонился Анике и сказал:

— Благодарствую, что высоко оценил мой труд! Но деньги погоди давать: я тебе ещё один урон принесу. На варницах у малого ключа, под обрывом и у ели соль засыпают в загаженные кули, кои были подстилками у больных. Вместе с солью мыт разнесёшь по весям.

Аким строго взглянул на Зота:

— Слыхал? Сам проверишь. Соль переварить, кули — в кипящий щёлок. Виновного завтра ко мне. Говори, Клим Акимович, что ещё.

— Пока всё, Аника Фёдорович.

— Ладно... Зот, мне надо потолковать с Климом Акимовичем.

«Ну, вот, начинается самое главное!» — подумал Клим, сделал глубокий вздох, провожая взглядом уходящих Зота и писаря. Когда захлопнулась дверь, Аника негромко спросил:

— Ты... давно знаешь стражника Захара?

— Давно. Два раза бился с ним... Начинаю жалеть, что живым оставил... Ведаю, какой донос он на меня готовит.

— Скажешь: ложь, никто не поверит.

— Да нет. Такое я Захару сказал, а тебе другое. Ты ж, Аника Фёдорович, лучше меня знаешь, что государь сей день крамолу огнём и мечом изгоняет. Дела для опричнину завёл. И вот в такое время крамола сама о себе знак подаёт. Опричные чины вцепятся в этот донос — не оторвёшь! Головы многих полетят, моя и Захара первыми. И кому-либо заступиться за меня очень опасно будет.

— Что станешь делать? — допытывался Аника. — Может, убежишь?

— Мечен я здорово, Аника Фёдорович. Мне в бегах спокойной жизни не будет. Да мой побег многим во вред будет, и тебе в первую очередь. Кругом тебя много людей, кои на твоё добро позариться могут. Теперь, ты знаешь, такой закон: донёс на хозяина — его хозяйство доносчику. Захар не может понять: если он сейчас дунет, пожнёт грозную бурю!

— Ты чего-то всё мне твердишь, будто пугаешь меня, — вроде как обиделся Аника. — Ты это Захару объясни.

— Ему такое говорить нет смысла — его ослепило золото, кое собрался получить за донос... Скажи, Аника Фёдорович, без утая: ты ведь отговаривал его от доноса? — Аника молчал. — И он не раздумал доносить...

— Не раздумал.

— Да-а!.. Теперь тебе, хозяин, нельзя умыть руки, придётся помогать ему. Ай да Захар! Многого добился!.. Аника Фёдорович, всё идёт к тому, что мне с тобой не придётся больше говорить с глазу на глаз. А у меня просьба к тебе: не оставь своими милостями Фокея и Василису, Христом Богом молю. Они ни в чём не виноваты! И ещё... Веру Босягину...

— А ты, выходит, виноватым себя считаешь?!

— Дыма без огня не бывает, хозяин! А дыма много напущено.

— Вон оно как! Не думал, что ты сразу смиришься!

— Видать — беда моя, что я смирный! Каждый раз моё смирение мне боком выходит. Прощения прошу, дозволь уйти.

— Иди.

На том и расстались. Вошедшему Зоту Аника приказал позвать ката Злыдня.

11

После майского разговора с Захаром ещё по пути в Соль Вычегодскую прошло вон сколько времени, и угроза атамана размылась. Климу хотелось верить, что всё обойдётся. Показалось — Захар за ум взялся, он Макару сказал, что Клим не только лекарь, но и вой отменный... Однако всё рухнуло, когда от Гульки узнал о приезде Аники в Коряжмы и о том, что Захар поехал к хозяину... Безносая баба с косой приблизилась, стоит за плечами, и не только у него. Опять пытки, смерти!!

Тут Клим задумался всерьёз: нужно всё кончать до Разбойного приказа, тут, в Соли Вычегодской... Без смерти не обойтись... Их будет две. У него английский пистоль. Подойдёт он к Захару и крикнет: «Божий суд, атаман!» Одна пуля в его голову, другая — в свою. Очень просто. Но атамана, разбойника похоронят на кладбище а его, Клима, за оградой, без отпевания, и гореть ему извечно в геенне огненной! Из-за этого проходимца! Может, стукнуть его одного... Нет, это — убийство!.. Убийство... Если бы тогда, в пятьдесят третьем Аким рубанул бы Харитона... Служил бы Юрий у царя, может, воеводой стал бы, да и Аким не погиб бы... И вот опять... Постой, а если его действительно вызвать на суд Божий? Не, не пойдёт. Скажет: «Татя должен судить государев суд». И всё... Аника осторожен, ввязываться в такое дело не станет.

Долго Клим прикидывал, взвешивал и так и эдак и порешил: захочет тот убежать или крикнет помощь — застрелить его и себя. Вечные мучения в аду — значит, судьбина такая... Да и какие у него, Клима, заслуги перед Всевышнем, чтоб попасть в рай! Одни грехи и греховные помыслы. Клим решил свой замысел исполнить сразу после беседы с Аникой — надеялся на такую беседу.

И вот побеседовали... Клим возвращался из хором к себе и повторял беседу ещё и ещё раз. Зачем потребовалось Анике разговоры о награде, благодарности? Ведь он обязательно станет помогать Захару, да, пожалуй, для него и другого выхода нет. В Москве, конечно, знают: Строгановых и их владения охраняют не ангелы, а взявшиеся за ум разбойники. И вот один из бывших воров обнаружил архитатя. Он, Аника, за государя горой! Вот привёз спорщиков, судите, рядите, а его дело сторона, как порешите, так и станется. Разумеется, могут потонуть и его, но он мужик с головой — зараньше подмажет кого надо. Итак, на Анику надеяться не след. Нужно решать дело самому... Вот завтра поутру... Лёгкие шаги сзади. Клим оглянулся: около плетня серая тень... Вера! Подошла, прижалась к нему.

— Что делаешь тут среди ночи?! — всполошился Клим.

— Тш-ш, — прижала палец к его губам, зашептала: — Я тебя оберегаю.

— От кого же?

— Тебя позвали, я мышкой следом. Смотрю — к хозяину торопится Злыдень с подручным. Они позади хором прятались. Ты вышел, Злыдня к хозяину позвали...

— Ну и что из этого, глупышка? Злыдню у хозяина много дел.

Они шли по улице, Клим легонько обнял её левой рукой.

— Климушка, чую я — за тобой беда ходит! Стражник Захар тебя извести хочет, а он у хозяина с утра сидит... А теперь — Злыдень. Чует моё сердце... Злобу их вижу.

— Вера, не надо так! Не по нраву мне твоё ведунство, грешно это.

— Какой тут грех, скажешь тоже! Гляну на них, и мне ведомо, что у них на душе против тебя. Ежели на мне грех, то на тебе больший — ты настоящий ведун! Постой, постой, не перебивай, я тихо. Я многожды видела: приходит к тебе болящий. Ты его руку подержишь, обмолвишься двумя словами, и его болезнь тебе открыта. Правду я молвлю?

— Я — лекарь, и мне положено знать приметы болезней.

— Приметы приметами, а ведунство — это другое, не всем оно дадено. Ты видишь боль каждого, а я только твою душевную, да других, кои против тебя. Спросила я мать, почему так? Ответила: люблю тебя сверх меры, а ты — меня.

— Любовь наша — грешная! — Клим сказал, а тем не менее сильнее прижал её к себе. — Грешная потому, что я вдвое старше тебя, потому что тайная становится явной, и опять же — не венчаны мы...

...Так шли они, обнявшись, по ночной улице. За заборами лаяли собаки, где-то впереди стучала колотушка ночного сторожа. Каждый думал о своём...

...Грешная любовь угнетала Клима. Он обвинял себя в том, что тогда проявил слабость, в ту памятную ночь в начале июня, накануне тезоименитства Фёдора Стратилита! И в то же время чувствовал в Вере что-то близкое, родное. Он был ей благодарен, что она пришла к нему, но, наверное, никому не сознался бы в этом. Как-то он спросил её, почему она выбрала его, урода, старика. Она поспешно ответила, будто ждала такого вопроса:

— Не старик ты вовсе и самый-самый красивый. Но ты — одинокий. Сильный, но одинокий человек.

— Я — одинокий?! — откровенно удивился Клим. — Да вокруг меня постоянно люди!

— Это — твоя работа. Они ждут от тебя помощи, и ты помогаешь им.

— Но у меня есть Фокей, Василиса.

— Твоя правда, Фокей — близкий тебе, ему можешь открыться во всём. Но он постоянно в отъезде. А Василиса... Если ты скажешь ей о своих предчувствиях, о тревоге, она не поможет, а только испугается. Разве не правда?

— А ты станешь помогать мне? Как?

— Стану. О тебе я буду знать всё. Нас будет двое. Тебе полегчает, если тяжесть горя поделить на двоих.

Клим слегка усмехнулся:

— И долго намерена помогать мне?

Вера вздрогнула, повернула к нему лицо, в глазах испуг и слёзы:

— Ты... ничего не понял?! Считаешь меня... Климушка, я пришла к тебе навсегда! Навечно! И ты не погонишь меня, я нужна тебе...

Тогда кто-то вошёл в лекарскую и помешал разговору. Ночью Вера пришла к нему и напомнила дневной разговор:

— Климушка, ты взаправду думаешь, что могу уйти от тебя?

Клим обнял её:

— Ты не обижайся на меня, я ведаю жизнь. Встретишь кого-либо ещё и...

Вера не дала ему договорить, положила свою не по-девичьи сильную руку на его губы, а сама горячо зашептала:

— Тебе многое ведомо, но ты не знаешь бабьей доли, а я знаю. Нас выбирают... А я хочу выбирать сама, и выбрала тебя. И рожу тебе сына, красивого, сильного, доброго, как ты. А потом дочь, она будет в меня... Молчи, молчи! — Она ещё сильнее зажала ему рот. — Ты небось обо мне всякого наслышался. А я клянусь тебе всем, что дорого мне на этом свете! Призываю Богородицу во свидетели — отныне, кроме тебя, не подпущу ни одного мужика! — Она перекрестилась и принялась целовать его, крупные капли слёз падали на его лицо.

Потом шептал Клим, горячо и настойчиво, а Вера молчала. Только, когда шевелилась, в её широко открытых глазах отражались блестками золота освещённое луной окно... Он любит её, желает, чтоб она постоянно находилась рядом. И всё ж их любовь называется блудом! А жениться не может! Ему нельзя иметь детей — на нём великая государева опала! И эта опала падёт на его жену, на его малолеток... Клим шептал долго, горячо и настойчиво. Потом замолк, молчала и Вера. А утром, уходя, задала показавшийся Климу неуместным вопрос:

— Ты взаправду любишь меня?

У Клима невольно вырвалось:

— Это моя и твоя беда!

Вера поцеловала его и, улыбаясь, ушла. А Клим принялся вспоминать, что он сказал ночью? Он ругал себя, потому что наговорил много лишнего.

На следующий день Вера, как всегда, работала и помалкивала. А придя к нему ночью, нашептала такое, что у Клима зашевелились волосы от ужаса.

— Климушка, я теперь знаю всё про тебя! — радостно сообщила она. — Ты — изгой и хоронишься здесь от своих врагов. Стражник Захар что-то знает про тебя. Ты — боишься его. А этот подлиза, ярыжка Гулька, жрёт твой хлеб и подсматривает да подслушивает для Захара... Хорошо, что ты не женишься на мне. Кто докажет, что мои дети от тебя? Мало ли в нашем посёлке у девок нагульных дитять. А я — рядом с тобой, и дети у тебя будут!

Доводы Клима она спокойно отвела, будет, мол, так, как сказала она. Клим рассердился на её безрассудство и пообещал:

— Выгоню и дверь запру! Позор какой — нагульные дети!

Вера смеётся в ответ:

— И выгонишь, и запрёшься... А я стану под окном и будут плакать всё громче и громче. Ты не выдержишь, откроешь окошко, и я птичкой влечу!

— Тоже мне птичка! Вот пойду к матери твоей, чтоб она научила тебя уму-разуму.

Вера сразу опечалилась:

— Всё, что могла, мать мне уже сказала. Она против моей любви. Ей хотелось через мою молодость и красоту приобрести богатство. Ан не вышло. Сердита она на тебя, хоть и уважает. Меня во всём винит...

В лекарской избе редко кто из лекарей оставался ночевать. Потому почти каждую ночь она приходила к нему, а утром уходила. Сторожиха Домна делала вид, что ничего не замечает. А Вера изредка приносила ей подарки.

Где-то в августе Климу показалось, что Вере не по себе: вдруг без причины бледнеет. Заметил, как она втихую, прячась от него, жадно ела солёные огурцы, капусту. А то вскакивала и, хватаясь за горло, убегала на двор и там, прислонившись к стене, жадно глотала свежий воздух. Всё стало ясно, но всё ж спросил:

— Что с тобой, девочка?

Ответила еле слышно:

— Понесла я, Климушка. — И, улыбнувшись, добавила: — Мальчика.

...Итак, они шли, обнявшись, по ночной улице. Клим сказал:

— Трудная у нас будет жизнь впереди. Боюсь я за тебя...

— За меня нечего бояться, я за себя постоять вон как могу. А вот ты за себя — не можешь!

— Такой слабый я, да?!

— Нет, ты страшно сильный. Одной рукой обнял, а вроде как несёшь меня. Вот — ноги поджала и не падаю!

— Хватит, не балуй! А то повалимся среди дороги... Ну вот мы и дома.

Вера ужом скользнула в сени первой. Клим закрыл дверь на засов. Сторожиха Степанида слегка кашлянула, показала, что не спит. Клим спросил:

— У меня никого нет?

— Нету, — и затихла.

В лекарской Клим засветил лучину. Вера опустила занавески на окошках и спросила:

— Свет-то зачем?

— Сейчас поймёшь. — Клим вынул из поставца кису со звонкой монетой и подал Вере. — Это тебе на чёрные дни.

Вера задержала его руку своими горячими, приблизила к нему лицо, пристально вглядываясь в его глаза. Клим почувствовал, как она вся напряглась, будто готовясь вскрикнуть. Потом напряжение спало, и она, отстранясь, вздохнула с облегчением.

— Назавтра беду ждёшь... День придёт и уйдёт, как все... Кого искать собрался, не найдёшь... А деньги возьму. Мать говорит: серебро любви не помеха.

На следующее утро Клим разбудил Гульку и послал его к Захару. Ярыжка должен быть передать стражнику, что лекарь Клим хочет сказать что-то важное и ждёт его близ конюшни, что рядом с двором стражников.

Клим взял с собой корзину, в двойной стенке которой, как в ножнах, хранилась его несколько укороченная сабля. С боков корзины имелись ручки, за которые можно было держать корзину неподвижной правой рукой и защищаться, как щитом. Таким щитом предполагал воспользоваться Клим, если Захар придёт в сопровождении стражника, который кинется помогать Захару, несмотря на призыв к суду Божьему. Кроме того, Клим сунул под рубаху двуствольный пистоль на всяких случай — вдруг Захар не выйдет и придётся чинить суд и расправу прямо в избе стражников. В общем, Клим пошёл напропалую вопреки своему характеру.

Но вернулся Гулька и сообщил, что Захар у себя не ночевал. Гулька по своей инициативе пошёл к старшему воинства Макару. Тот подтвердил, что Захар у него не отпрашивался и должен быть дома. Может, хозяин куда послал, а Захар старшему не сообщил...

Оказалось, что с прошлой ночи Захар исчез.

12

Тогда вечером следом за Климом Зот позвал Злыдня. Аника принял того, стоя посреди горницы. Поманил к себе и очень тихо сказал всего четыре слова. Злыдень понурил голову; Аника насторожился и громко спросил:

— Ты чего? Не понял, что ль?

— Понял. Позволь идти.

— Погоди. Ты вроде как испугался. С чего бы?

— Нечего мне бояться, хозяин... Кум он мне.

— Велика родня! Может, откажешься? — В вопросе хозяина послышалась угроза.

— Зачем отказываться. Сделаю, как приказано.

— То-то... Может, узнать хочешь: зачем, почему?

— Какое мне дело. Тебе видней.

— Ладно. А ежели тот развяжет язык — заткни глотку. Многое знать — опасное дело. Иди.

В сенцах Злыдень подал знак Захару, тот вышел за ним. Злыдень пошёл по направлению к причалу. Захар нагнал его.

— Кум, далеко мы?

— Рядом, к сторожке поплывём. Ты понадобишься.

— Клим там? — вырвалось у Захара.

Злыдень вопроса не понял, но переспрашивать не стал. Около причала их нагнал плечистый помощник ката Судак. Сели в челнок. Судак грёб против течения с версту. Захар дремал. Миновали последние дворы посёлка, пристали к каменистой отмели. Судак выпрыгнул из челнока и вытянул его наполовину. Злыдень толкнул Захара:

— Ты посиди тут, мы скоро. — И скрылся в кустах. Судак последовал за ним.

Захар уселся поудобнее, тут же уснул и не заметил, как подкрался Судак. Глухой удар. Захар подскочил и повалился на скамейки челнока. Подошёл Злыдень и сердито зарычал:

— Укокошил никак?! Так трахнул...

— Не, очухается.

Вдвоём повернули стражника, Злыдень отстегнул у него большой нож, снял широкий кожаный пояс, нащупал кису, вынул несколько денежек, протянул их Судаку, который поспешно сунул монеты в карман, висящий на шее. Злыдень бросил пояс на носовую банку, достал верёвку. Руки Захару связали за спиной, к ногам привязали большой камень. Столкнули челнок в воду, Злыдень, взявшись за вёсла, сказал Судаку:

— Иди домой. Язык проглоти.

— Учи ещё! — обиделся тот и попросил: — Нож бы оставил, большие деньги стоит.

— Очумел! Узнают.

— Ну-ну, — согласился Судак и пошёл по берегу, перебирая денежки в кармане, стараясь на ощупь определить их достоинство. Вот попалась незнакомая большая монета. Остановился, достал её и принялся рассматривать при слабом свете ущербного месяца.

Злыдень сильными рывками толкал челнок навстречу течению, держась берега, потом резко повернул и начал пересекать реку. Здесь Вычегда делала крутой поворот, образуя глубокий омут с круговертью воды. Около омута Злыдень загнал челнок в камыши. В прыгающем челноке перебрался в нос, дотронулся до головы Захара. Крови не было, нащупал огромную шишку. Намочив тряпку, приложил её к опухоли. Захар шевельнулся и застонал:

— Ой... Господи... Кто тут?

— Я, кум. — Злыдень заново намочил тряпку и, отжав, положил ему на голову.

— Ох... Что с головой?.. Никак связан я?.. Что со мной? Где мы?

— Плохи твои дела, кум, — посочувствовал Злыдень. — На Крутом бучиле мы. Хозяин приказал утопить тебя, Захар. Вот так-то.

Захар, громко застонав, задёргался, заизвивался, тряпка с головы соскользнула за борт. Злыдень, не замечая мучения обречённого, думал вслух:

— Вот сей час столкну тебя с челнока. Камень утянет в глубину, и будешь ты стоять, покачиваясь от течения. Рыбы станут шарахаться от тебя, а раки облепят с ног до головы и будут, раздирая одежду, глодать тело до костей. Потом кости осыпятся в тину и всё...

Вслушиваясь в слова Злыдня, Захар, задыхаясь, причитал:

— Ох... За что ж?.. Ведь я ему как на духу... А может, кум, ты ошибся?.. Ой... Может, не меня вовсе, а кого другого...

— В нашем деле ошибаться нельзя — потом не поправишь. А тебя мне жаль, кум. Во как жалко!

— Куманёк, родной, отпусти меня! Не убивай! Ведь мы с тобой друзьями были. Христом Богом молю: не убивай!

— Погоди, не канючь. С самого начала задумал помочь тебе. Вишь, один я тут с тобой. Да сомнения меня берут, себя пожалел. Вот освобожу тебя... А кого из наших встретишь? Скажут: нашёлся, мол, Захар!.. Иль не тут, в другом месте зайдёшь в кружало и похвастаешься на радостях. Дойдёт до хозяина, у него всюду доглядчики. И конец мне — вместо тебя дно бучила караулить буду.

— Кум, дорогой! Клянусь Христом Богом, этой и загробной жизнью, здоровьем, куском хлеба — буду нем, рыбе подобно! Всё забуду, язык отгрызу...

— Вот язык бы твой укоротить — надёжнее было б. Да уж ладно, отпущу тебя, поверю клятве и в память дружбы нашей. Но вот ещё запомни: неспроста хозяин взял грех на душу — приказал тебя поспешно извести. Просто так он не стал бы о тебя руки марать. Послал бы куда, хоть за Каменный пояс, и сгинул бы ты... Нет, он заторопился. Чую, ты его свежую болячку здорово ковырнул...

— Тут не его вовсе, дело госуда...

— Замолчь, дурья башка! Ещё вякнешь, сковырну в бучило! Не хочу я ваших дел знать! И запомни, заруби на носу: ни наяву, ни во сне, ни по пьянке никому ни слова о том деле. Ежели хочешь сам живым остаться и меня не подвести — помолчи и при исповеди. Клянись в том.

Так наставлял Злыдень Захара, по каждому наставлению требовал страшных клятв. Между клятвами Захар робко попросил:

— Куманёк, снял бы ты с меня путы — руки-ноги немеют.

Злыдень ножом разрезал верёвки и бросил их за борт вместе с камнем. Захар сидел на носу, растирал отёкшие руки, боясь поверить в свою свободу. А Злыдень продолжал:

— Забудь имя своё и что тут, на Вычегде, службу служил. Клянись.

— Жизнью своей клянусь!

— А в чём клянёшься-то?

— Жизнью своей клянусь забыть имя своё и службу свою тут, в Соли Вычегодской.

— А как же тебя звать теперь?

— По отцу, Миколой.

— Ладно, Микола. Теперь о дороге. Пробираться тебе на Волгу надо, там затеряешься. Как путь держать будешь, тут я тебе не советчик.

— Волга вон как далеко, до холодов не доберёшься. Да и в ватажки на зиму неохотно принимают. Придётся в Хлыново зимовать.

— Близковато... Впрочем, тут я тебе помогу: знакомцу знак дам, он тебе работу найдёт.

— Спаси Бог тебя, кум! Никогда не забуду твоей помощи! А пойду я до реки Великой, тут хоть и тяжелей, но вёрст на сто ближе, чем по реке Моломе. Да и жилья тут поменьше, спокойнее будет. А дорогу знаю, хаживал.

— Смотри, тебе видней. Вот твой нож, пояс. Плотики придётся делать, вот топор возьми. А вот тут сухари. Давно лежат, отволгли, завтра посуши на солнышке...

Поговорили ещё о том о сём. Напомнил Злыдень о клятвах. Высадил Захара, теперь Николая, на берег и уплыл. На стрежне течение подхватило челнок, и он растаял в ночи в белёсых волнах тумана. Захар постоял, вслушался в ночные звуки, снял шапку, перекрестился и вошёл в хмурый молчаливый лес, много повидавшего на своём веку.

13

Между Солью Вычегодской и городом Хлыновом, что на Вятке-реке, два пути по рекам. Первый — из Соли вниз по Вычегде до устья, далее по Северной Двине до Великого Устюга. Потом вверх по реке Юг вёрст сто без малого. Тут небольшой волок по болоту до реки Молома, которая разламывает Северные увалы надвое. По течению Моломы-реки плыть вёрст двести до впадения её в реку Вятка. Девяносто вёрст выше по Вятке лежит Хлынов — город большой торговли. Этот путь — малая часть торгового речного большака, по которому едут гости от Белого моря до Хвалынского и обратно — от устья Волги до устья Северной Двины.

Второй путь местного значения. Здесь из Соль Вычегодской нужно подняться по Вычегде вёрст двадцать до устья реки Вилодь. В верховьях Вилоди волок до реки Лехты, впадающей в красивейшую реку Лузу, охватывающую двухсотвёрстной дугой лесистую низину на полночь от Северных увалов. Далее ещё один волок в верховьях Лузы до реки Великой, которая впадает в Вятку рядом с Хлыновом. Человек, знающий толк в лёгких лодках, может сократить этот путь вёрст на сто, перевалив через увалы по шумливым притокам Лузы и Великой.

Именно этот путь избрали Фокей со своими шестью спутниками, возвращаясь домой на двух плоскодонках. Они отвезли партию соли строгановским приказчикам на реку Чепцу. Сейчас они из Лузы вошли в устье реки Лехты. Под слаженными ударами вёсел лодки шли по спокойной воде глубокой реки. Гребцы приободрились, они знали, что минули две трети пути. И грянула песня с гиканьем, присвистом, откровенно разбойничья, такую не решились бы петь на людях Соли Вычегодской! Для лада кормчий сблизили лодки, пели все, запевал Фокей. Раздольную песню охотно подхватило многоголосое эхо и несло её по простору реки и над бескрайними лесами и болотами. В песне славили вольных людей, смело грабивших богатых, гордо отвечающих царю и бесстрашно идущих на жестокие казни.

Песнь ещё не закончилась, когда один из кормчих произнёс:

— Братцы, на стрежне пустой челнок!

— Верно. Зырянской работы. Растяпы, привязать не могли.

Одна лодка пошла на сближение, багром зацепили челнок. Возглас удивления потушил песню:

— Ребята! Да тут тело!

Человек с закрытыми глазами лежал, скорчившись, подсунув ноги под скамейку, тихо стонал. Присмотрелись к нему и ахнули — то был десятник строгановской стражи Захар! Осторожно вытянули его из челнока, он застонал громче. Перетащили в плоскодонку, уложили поудобнее. Захар открыл глаза, неузнавающим взглядом обвёл всех и невнятно забормотал. Фокей осмотрел его, снял пояс, поднял подол рубахи. Опухоль во весь живот, посередине, пониже пупка небольшая воспалившаяся ранка с дурно пахнущим гноем. Пожилой стражник, сидевший рядом, сожалеючи покачал головой:

— Не жилец Захар на этом свете. Кишки повреждены.

— Сколько ещё потянет? — спросил Фокей.

— День, от силы два.

Фокей скомандовал править к берегу, а сам прислушался к бреду раненого. Тот нёс околесицу, но, вслушиваясь, можно было понять, что звать его Миколой, другого имени у него нет, что доносить он не будет, деньги не нужны ему. А хозяин — вот зверь! Кум, спаси Бог его.

На берегу Фокей распорядился сделать ложе Захару подальше от людей, чтоб не беспокоить больного. Сам никуда далеко не отлучался. Теперь слова Захара звучали явственнее, и Фокей боялся чужих ушей. Действительно, из бреда можно сделать далекоидущие выводы. Захар утверждал, что знал Кудеяра и князя Юрия Васильевича, только этого никому он не скажет. Клим не то, Клим не лекарь. А вот хозяин приказал убить его, невиновного. Дай Бог здоровья куму!

К полночи Захар перестал бредить, попросил пить и довольно спокойно уснул. Фокей долго сидел рядом, его спутники давно спали, а он думал... Захар проживёт ещё день, может быть, и больше. Он такое наговорит!.. Решение окрепло...

...Захар получил рану за глупейший грабёж. Покидая Соль Вычегодскую, он верил, что без шума доберётся до Хлынова. На первое время Злыдень дал ему сухарей, лука. Деньги у него имелись. Отойдя подальше, он мог купить всё, что потребуется. Многолетние навыки жизни в лесу пригодились ему. Уже на следующий день он почувствовал себя в привычной обстановке — постоянной настороженности. На четвёртый день был уже в верховьях Виледи. Быстро нашёл волок, обошёл его стороной, боясь наткнуться на волочильных людишек, и оказался на реке Лехте. Нашёл место большого ветроповала, обрубил первое бревно для плотика и понёс его на берег. Тут поспешно укрылся в траве — прямо перед ним на другом берегу образовался неизвестный ему посёлок, несколько землянок, бродили женщины, дети, многочисленные собаки спокойно спали. Требовалось немедля уходить, но тут его взгляд упал на челнок, одиноко качающийся на волнах, рядом лежали вёсла. Теперь от него он не мог оторвать взора. Челнок! И ни одной лёгкой лодки рядом — не на чем гнаться. На берегу лишь большая недавно просмолённая плоскодонка. Этот челнок ждал его!

Захар переплыл реку ниже посёлка, подошёл с подветренной стороны и подкрался к челноку. Залаяли собаки и заголосили бабы, когда он уже оттолкнулся от берега. Наверное, так энергично он никогда не грёб. Бабы и ребятишки с воплями побежали по берегу, бросали в него камни. Одна сунулась в воду, но тут же, захлёбываясь, выскочила на берег. Вот, казалось, всех опередил... но из последней землянки выбежала совсем старуха с саженным луком, стрелы двухаршинные. Встала на колено... Первая стрела запрыгала по воде, вторая стукнула в корму, Захар торжествовал — ушёл! Третью он только почувствовал — клюнула несильно чуть пониже пупка и застряла в коже пояса. Выдернул её, продолжая грести изо всех сил. Река сделала поворот, голоса баб и лай собак заглохли. Ни сзади, ни спереди никого. Сложил вёсла и осмотрел рану, показалась пустяковой, крови почти нет. Заложил под пояс чистую тряпицу и принялся грести, постоянно вглядываясь вперёд: встреча сейчас — опаснее не придумаешь. А челнок хорош — лёгок, стремителен, не чета плоту! Завтра в эту пору в Лузе будет, а там — поминай как звали!

Звуки погони услыхал он примерно через час. Поддал, но вскоре убедился, что уйти не удастся. Вокруг обширные камышовые заросли, в них можно бы затеряться, но послышался лай собак, их везли на челноках. Не теряя времени, Захар в густых камышах толкал челнок вдоль берега, пока не нашёл протоку, соединяющую болото с рекой. Протокой вошёл в зарастающее болото. Стараясь не оставлять след, углубился в лягушачье царство, и, найдя сухой островок, спрятался на нём. Однако отдыхал недолго, ему хотелось знать, что происходит на реке, но кваканье миллионов разных лягушек заглушало все звуки. Осторожно по своим следам вернулся к реке. По отдалённым звукам понял, что погоня ушла вниз по течению, где-то там она и ночевала. Наутро услыхал, что люди возвращаются, идут берегом с собаками. Вернулся и затих на своём острове. К вечеру вздохнул с облегчением — собаки его не учуяли. Следующий день со спасительного острова не уходил. Питался только орехами да ягодами и молодыми побегами липы, костёр зажечь побоялся — слыхал рассказы о том, что зыряне по дыму находят жильё за десятки вёрст.

От погони он освободился, впереди свобода, но на удивление разболелась рана: покраснела, набухла и из неё текла вонючая сукровица. Кружилась голова и мутило. Подумалось — то с голоду, одними ягодами сыт не будешь. Топором сшиб куропатку, всё-таки разжёг костёр и утолил голод. Однако ел без аппетита, а через четверть часа стало ясно — нутро пищу не принимает!

Понял, что болен всерьёз, что нужно спешить к людям, только хороший знахарь может помочь. Вспомнил: «Вот Клим обязательно поставил бы его на ноги! А всё ж беда идёт от Клима!» Преодолевая головокружение, режущую боль в ране, вывел челнок из болота на стрежень реки и в беспамятстве упал на дно челнока... Днём несколько раз приходил в себя, громко стонал, черпал ковшом воду, жадно пил, остатки холодной воды лил на рану, потом вновь проваливался в чёрную, бездонную яму. Потом появились люди, он никого не узнавал и твердил, что его звать Николаем...

...Утром Фокея разбудили и сообщили, что раненый преставился. Похоронили его тут же на берегу. Из его пояса Фокей вытряхнул горсти две денежек и с десяток золотых и серебряных украшений. Деньги тут же разделил поровну на семь частей и раздал. Драгоценности, украшения, нож завернул в пояс, пустые карманы наполнил песком и обратился к сопровождающим сотоварищам:

— Д-други! По всему видно, Захар п-поссорился, может, с хозяином д-даже. Б-бежал, и ранили его. У н-него остались и в-враги, и д-друзья. Они, м-может, не знают, что он р-ранен. Подумают: убили мы его и ограбили! П-потому — мы не знаем н-ничего, не видели его. П-прав ли я?

— Правда твоя, Фокей, не видели мы его.

— Л-ладно. Эти вот ц-цацки раздать не могу, у-узнают, беда на н-нашу голову. Сей час метну в реку, с-спокойнее будет.

— Делай, как знаешь.

— Вечная память Захару!

Пояс плюхнулся и пошёл ко дну. Кто-то воздохнул:

— Жаль, добро пропало!

— Добро — ладно, головам бы целыми остаться!

Вернувшись в Соль Вычегодскую, Фокей ничего не сказал про Захара, даже Климу, хотя догадался, Захар исчез из-за него. Вспомнил он об этом только на следующий год при очень сложных обстоятельствах.

14

Стараниями Зота на лекарском дворе Климу срубили избу. Теперь Вера открыто приходила сюда и хозяйничала вначале с Василисой, потом одна. Она заметно расцветала, а Клима изводила неопределённость, ему казалось, что люди осуждают его, хотя явного недоброжелательства не замечал. И всё же необходимо искать выход! После исчезновения Захара пришло решение...

Хотел узнать мнение Фокея. Пошли вдвоём за орехами, бродили целый день, пели. Фокей вспомнил:

— Как т-тогда?.. С-сколько минуло?

Надо полагать, о том же думал и Клим; ответил, будто ждал вопроса:

— Семь зим... Да не было песен тогда... Фокей недоумённо вскинул глаза. Клим задумчиво покачал головой. — Клима не было там, и не могло быть песен...

Ещё долго бродили, напали на нехоженое место, набрали полные сумки отборных орехов. Сели перекусить. Похрустывая сухарём, Клим спросил:

— Какова девица Вера-цыганка?

Фокей поперхнулся. Откашлявшись, ответил:

— Девка как д-девка. В-василиса говорит — она любит тебя.

— Я хочу жениться на ней! — выпалил Клим.

На этот раз Фокей ответил, закончив жевать:

— К-к тому шло... Дозволь спросить: а как Таисия, княгиня?

— Она для мира мертва... И твёрдо добавил: — И Юрий-князь мёртв. Жениться станет Клим... Беда в другом — старик я, а она — одногодок Василисы.

— Никакой ты не старик!

...Значит — близкие люди его решение одобряют. Теперь — отец Назарий. Тут трудность — старое вспоминать нельзя. Скажешь: был женат, бывшая жена в иночестве. Спросит: почему ушла в монастырь? В какой? Да ещё проверить может! Нет! Придётся брать ещё один грех на душу! А прошлый раз осмеливался мечтать о рае! Единственное успокоение: Клим-то воистину женатым не был!

Настоятель Никольского храма отец Назарий у себя во дворе колол дрова. Ему далеко за пятьдесят, но он уверенно расправлялся с аршинными берёзовыми поленьями. Благословив Клима, он пригласил его в избу, но Клим пожелал разговора с глазу на глаз. Они сели на поленницу. Выслушав Клима, он вымолвил:

— Ты, Климентий Акимыч, уважаемый человек, многим из нас жизнь спас. Потому дурное поведение такого человека — великий соблазн для малых мира сего... До меня доходили слухи разные, и хвала тебе, что со своим грехом сам пришёл ко мне. Я не вижу никаких препон для законного союза, благословлённого Богом. Однако тайно венчать не стану. Приходите перед вечерней в будний день с дружками, народа тогда мало бывает.

Так и порешили.

Радостный и довольный пришёл Клим домой. Вера вязала чулки. Обняв её, он выложил свои заботы этих дней и сообщил, что завтра они будут муж и жена. Пока воодушевлённо рассказывал, он ничего особого не заметил. Только позднее вспомнил, как её упругое тело вдруг поникло, будто уменьшилось. Она уныло повторила его последние слова:

— Муж и жена... А кто мы есть теперь?

— Полюбовники, грехом связанные.

— Грешники, значит... А потом станем жить без греха... Эх, Клим Акимыч, прежде чем думать о свадьбе, ты бы меня спросил...

— Мы ж с тобой говорили...

— Когда?

— Тогда ты обещала мне сына и дочь.

— Обещала, верно... Но не замуж.

— Как же так: дети у девки без отца! Позор на всю жизнь!

— Уж говорила: мало ль нагульных детей у нас на Никольской? И все живут.

— У тебя будет муж!

— Нет! Я не пойду за тебя!

— Что с тобой?! Почему?

С нехорошей усмешечкой она принялась перечислять:

— Ты — вдвое старше меня! Ты обезображенный старик! Ты...

— Замолчи! Зачем повторяешь мои слова? Обиделась? Прости меня.

— Какая тут обида!.. Я выбрала тебя! А ты теперь расплачиваешься за это. Не хочу! — Вера стремительно приблизила лицо и зашептала: — Скажи! Честно скажи: взял бы ты меня в жёны, если бы я не пришла к тебе?.. Молчишь? Не взял бы!

— Погоди! Ты не даёшь мне сказать...

— Говори. — Она отстранилась от него и стала совсем чужой.

— За это время я узнал тебя. Ты добрая, отзывчивая, очень смелая девушка. Умная. Смотри, как ты быстро осваиваешь грамоту. Я твёрдо решил — ты моя жена! И понял — я не могу жить без тебя!

— Ты решил, ты понял...

— Вера, что с тобой? Я не узнаю тебя. Да, я решил. Твоё решение было раньше. Теперь нужно, чтобы Бог благословил наш союз!..

Говорили они до поздней ночи. Клим уснул, а утром оказалось — Веры около него нет. Не появилась она и на следующий день. Вечером он пошёл к бабке Босяге, Веру там не застал, а старуха разговаривать с ним не пожелала. Дня через два Клим пошёл к отцу Назарию. На следующий день священник зашёл в лекарскую и горестно сообщил Климу, что со свадьбой придётся повременить, пока девушка одумается.

Клим не находил себе места. Всё время спрашивал себя: где, как сумел он обидеть её. На этот вопрос не ответил и отец Назарий. Но вернуть Веру необходимо. Для этого ему нужно заболеть — она обязательно придёт ухаживать за ним...

После нападения остяков у Клима возникли дружеские отношения с английским лекарем Томсоном, часто играли в шахматы, появилось взаимное влечение друг к другу. Томсон несколько раз заходил на лечебный двор и в варницы, превращённые в больницы. Интересовался всем, особенно «Травником»; Клим читал ему многие страницы этой книги. Со своей стороны Томсон читал и переводил Климу латинские лечебники. Он похвастался, что является доктором Лондонского королевского общества хирургов. Рассказывал Томсон и о лечении искусственными лекарствами, о значении камней, о благоприятных сочетаниях расположения звёзд и Луны. Всё это было и ново, и интересно Климу, однако с большим вниманием он слушал о жизни людей в далёкой Англии. Потом садились за шахматы.

Сейчас, угнетённый непонятным поведением Веры, Клим вспомнил о предложении Томсона прооперировать локтевой сустав. На войне Клим видел, как знахари-рукодеи отнимали повреждённую ногу, делали культю, резали тело, чтобы извлечь наконечник стрелы, но сам никогда не пользовался ножом, хотя понимал, что другой раз без него не обойдёшься. И вот тут Клим обратился к Томсону.

Томсон ещё и ещё раз изучил шов, прощупывал локтевой сустав правой руки Клима и своей, рисовал на бумаге расположение костей и сухожилий, объяснял Климу. И наконец приступил к операции. Помогали ему два помощника — здоровенные парни-молотобойцы из кузницы, обученные приёмам лекарской помощи. Климу дали выпить ковш очень крепкого белого вина, положили на операционный стол и привязали так, что он не мог шевельнуться. Кроме того, один из помощников должен был держать оперируемого на тот случай, если верёвки ослабнут. Клим убеждал Томсона, что он терпелив и буйствовать не станет. Но опытный хирург-рукодей знал, что от боли наступают такие моменты, когда человек теряет контроль над собой и становится зверем.

Однако Клим самообладания не потерял, скрипел зубами, до крови кусал губы, но не кричал, хотя Томсон уговаривал:

— Климент, не жмись! Ори! Легче будет.

И вот всё позади. Перевязанная рука пудовой тяжестью лежит рядом, Клим уснул. Английский рукодей ушёл, оставив одного из своих помощников. Получил разрешение находиться рядом и Гулька.

На следующий день Клим вернулся домой, бережно неся болезненную руку, в которой отдавался болью каждый шаг. Гулька сопровождал его, пытался поддерживать и всем своим существом выражал сочувствие. После исчезновения Захара он стал преданным слугой Клима, постоянно находился подле него и не отказывался помогать другим лекарям и, несмотря на занятость, являлся кладезем новостей, неизвестно как стекающихся к нему с обоих берегов Солонихи. Зная эту особенность, Клим спросил его, знает ли он, где Вера.

— Мигом найду, — охотно отозвался ярыжка.

— Позови... Скажи, что мне плохо.

Полчаса спустя она пришла. О свадьбе больше разговора не было. Она, как прежде, ласкала его, гладила больную руку, и боль уходила куда-то.

Томсон посещал больного, учил Веру, чем кормить и чем поить Клима. Та слушала его молча — она-то лучше этого немца знала, что нужно её Климу! Однако не могла молчать, когда чужой лекарь приказал Климу двигать рукой в локте, вращать кистью руки. У Клима от боли показались слёзы, а лекарь твердит:

— Терпи, терпи, Климент Акимович. Ещё верти, ещё.

Вера стояла, прижавшись к стене, заложив руки за голову, и щипала себя за волосы. Потом выскользнула за лекарем в сени и зло зашептала:

— Немец, зачем мучишь его? Ему ведь больно!

Лекарь улыбнулся:

— Это мучение, девица, на пользу ему. Минует две-три седмицы, и он станет обнимать тебя обеими руками.

Вера сверкнула глазами и вернулась в избу.

Как и предсказывал Томсон, Клим поправлялся быстро. Теперь он носил руку на перевязи. Боли ещё чувствовались, но он мог неспешно согнуть и разогнуть руку в локте на радость всем.

15

После операции Зот заходил раза два, справлялся: не надобно ли чего. А тут как-то зашёл под вечер и сказал, что хозяин приглашает Клима к себе. Они вдвоём направились в хоромы. После взаимных приветствий Аника предложил:

— Садись, Клим Акимыч, и ты, Зот, разговор долгий о воинстве будет. У наших приказчиков по городам и весям только по Сухоне и Вычегде побольше пяти сотен казаков и стражников. Охрану несут, как кому приглянется. А вот разведать, собраться и отпор дать не умеют. Вон, двести вёрст шли остяки по Вычегде, грабили, громили, а узнали о них, когда под стенами оказались! И будет деяться такое, ибо нет единой головы воев! Воевода нужен. Вот и решил я просить тебя, Клим Акимыч, стать воеводой Соли Вычегодской, или тысяцким, если желаешь.

Клим насупился:

— Аника Фёдорович, ведь лекарь я, и вторая ипостась не по мне!

— Что ты лекарь, мы знаем. Ты меня ещё в Москве пользовал. Однако ж узнали мы тебя и как воинника, и как воеводу. Так, положа руку на крест святой, — не будь тебя, не было бы и хором этих, и многих из нас! И опять же про лекарство. Спросил я своих знахарей: какое снадобье привёз Одноглаз, что с мором справился? Ты прости, Клим Акимыч, так тебя за спиной все кличут. И ответили знахари: ничего не привёз. Эти снадобья мы и без него знали. Так почему же вы, сукины дети, сами околевали и других морили? Молчат или лопочут: у него, мол, хватка. Вон Зот про тебя правильно сказал: ты знаешь, за какой гуж хвататься, а ежели понадобится — не побоишься свой горб подставить!

— Похвала без меры не приносит пользы! — сумрачно возразил Клим.

— А какая мне польза хвалить тебя попусту? Цену тебе набивать? Нет, Клим Акимыч, я про тебя много наслышан... Зот, сходи принеси вина заморского да чего перекусить и на себя захватить не забудь... Так вот, известно мне, что вот до этого, — Аника перед лицом наискось махнул пальцами, — ты многих воинскому делу учил...

— Словам Захара поверил?

— И Захара тож. — Аника встал и перекрестился. Это крестное знамение в молчании испугало Клима, у него невольно вырвалось:

— Ты меня уберёг от Захара?!

— Где уж нам... Бог бережёт тебя на пользу людям!.. Поверь, будет тебе большая слава, ежели вернёшься к воинским делам. Вот так я тебе скажу: у нас дельных людей хватает, но им указать надобно, что да как. А у тебя указы получаются. Вон, возьми Макара. Гордый мужик, а тебя, лекаря, сразу послушал. Его ребята бросили по бабам бегать, тын укрепляют по твоим словам. Или вон твой Фокей — гору свернёт, ежели указать, за какой конец ухватиться. Выходит, Клим Акимыч, не рядовой ты, а воевода! Притом воевода не только среди воинов, но и среди лекарей! И опять же — английские розмыслы о греческом огне все знали, а применили по твоему научению! Да как применили! Так что, выходит, многому у тебя поучиться можно.

— Ладно. — Клим махнул рукой. — Скажу начистоту. Многих учил я, как ловчее убивать себе подобных, и преуспел. И убедился — мои ученики русских же и единоверцев пластали! И меня земляки на тот свет подталкивали, да, вишь, не удалось: выходила меня девочка-сирота Василиса, ныне она жена приказчика Фокея. И вот когда очухался я, взял зарок себе — не опоясываться мечом. Лечить людей, а не калечить. Но не сдержал зарока. Взял меня с Василисой в попутчики купец, знакомец твой Исай. На него напал недоброй памяти Захар со своими разбойниками. Четверо или пятеро тогда от меня смерть приняли, да и Захару досталось. А тут в Соли Вычегодской на моей совести сотни людей, и единоверцы есть — остяки почти все крещёные... И вот ты предлагаешь мне учить воев, как лучше убивать!..

— Прости меня, Клим Акимыч, но мне казалось, ты глубже мыслишь. Воюют ведь с противником: либо он тебя одолеет — тебе конец, либо ты — ему конец. И у воя две задачи: врага побить, а себя и близких своих сохранить. Разве не так?

— Так. Но противника указывают начальные люди. А вдруг среди них бессовестные! Они прикажут моим ученикам приносить не пользу, а вред.

— Вот, вот! Чтоб была польза — быть тебе воеводой! Для начала тысяцким — это я тебе помогу. Вот и вино. Наливай, Зот.

За вином разговор ходил вокруг да около. Итог решил подвести Аника:

— Так вот, на первый случай прошу: давай советы, а я найду людей, которые станут выполнять их. Главная задача твоя — как научить воев, чтобы не погубил их противник при первой же стычке. Будешь нашим советчиком!

— Не умею я советы давать и не люблю. Советчик за дело не отвечает. Уж если браться за обучение десятников, то и отвечать за это надо. Десятников я тебе подготовлю, Аника Фёдорович, и надеюсь — они будут честными воями!

— Исполать тебе, Клим Акимович! Очень надеялся, что не откажешь в моей просьбе. Будет у нас свой тысяцкий! Твоё здоровье!

— Скор ты на дело, Аника Фёдорович. Уже и тысяцкий!

— Правильные слова твои, Клим Акимыч, на дело скор, потому и в достатке. Но лишь на дело разумное. Правильно сказано, и что думать надобно. — Аника наклонился и доверительно прошептал: — Так кажется, что скор. А на деле, прежде чем стрелу пустить, три раза вокруг цели обхожу! Вот так-то. А тебя сам Бог послал ко мне — многое нам с тобой совершить дадено, и не только в лекарских делах. Много лет здравствовать! Пей до дна...

Зот вскоре ушёл, сославшись на дела. А Клим наблюдал, как хмелеет хозяин — в его-то возрасте следовало бы воздержаться! Да и сам Клим чувствовал действие доброго вина. Может быть, потому без особого возражения принимал здравицы в свою честь и в ответ поднимал кубок за рачительного хозяина. Позднее, вспоминая неожиданное пиршество, с горечью подумал: «Не находил слов для возражения! Эх ты, ищущий благо! Вроде как истинно бродит в тебе великокняжеская кровь! Подспудно не чужда мысль о воинских подвигах!» И тут же оправдание себе: «А может, это и есть Перст Указующий!»

Аника намекал на будущие дела. Приходится думать — раз назвался груздем, полезай в кузов!.. Дня через два Клим послал Гульку к Зоту и перед вечером был принят Аникой. Тот вместе с Зотом внимательно выслушал предложения Клима. Кое-что уточнили и тут же порешили: из старших воев или из боевых приказчиков наметить прямо сейчас сотников и полусотников при них; уточнить назначения на месте. По первопутку зимнему Клим и люди от хозяина едут по отрядам. Там учат вновь назначенных военачальников, пока только как держать связь с хозяином, Климом и с соседями. Вместе с новыми сотенными из воев отрядов отбирают учеников военного дела — теперешних и будущих десятников. И уже с зимы, а с весны обязательно, Клим начинает большую учёбу.

Тот день был постный, потому договорённость закрепили выпитым ковшом кваса, крепко пахнувшим мятой. Затем Аника отпустил Зота, предупредив, что ему потребуется подьячий Ахий. Потом обратился с вопросом:

— Скажи мне, Клим свет Акимович, лекарь именитый, воинник наш, воевода, где твоя дедина? — Клим промолчал, соображая, куда клонит Аника. Тот продолжал: — Вот то-то, с ходу не скажешь! А ведь ты известен и тут, и в большой округе — от Великого Устюга до Перми Великой! И верю — слава о тебе пойдёт и дальше. И вот определили мы, что отец твой звался Акимом Безымовым, из посада Выбора. Сродственники твои и ныне на посаде обитают и находятся в родстве с тамошними Строгановыми. Так что, глядишь, ежели поглубже копнуть, и мы с тобой в родстве!

Клим хорошо знал, что его покойный приёмный отец из Рязанщины, а мать приёмная — из мещан Кирилловского посада. Потому он не без интереса слушал Анику, так и не решив, чего тот хочет. Хозяин отпил ещё квасу, вытер ширинкой усы и бороду и продолжал:

— Однако у нас разговор о Климе... имеется у меня слуга верный, подьячий Ахий — глаза и уши мои. А кроме того, он от послухов и по грамотам ведёт родословные близких мне людей. Вот и твою он написал. — Аника направился к поставцу и принёс лист пергамента, исписанного с обеих сторон с поправками и вставками. — Тут о Климе Одноглазе всё сказано. Родился он в последней седмице липеца семь тысяч двадцать шестого лета, то есть ныне ему пятьдесят годов, что ближе к облику, нежели сорок, как полагают некоторые. — Он оторвался от пергамента и, усмехнувшись, глянул на Клима. — Наименован в память равноапостольского святого Климентия на двадцать седьмое липеца. Когда отроку минуло три-четыре года, округу городков Выбора и Чернигова вытоптали ханты и манси, и Аким Безымов подался искать счастья на Пермской стороне. Многие годы служил монастырским охранником. Монахи научили его сына грамоте, а его самого — воинскому ремеслу. С пятнадцати лет Клим вместе с отцом сопровождал товары по нашим рекам и по Волге. Тут вот сказано: стражник Аким в пути почил в Бозе от тяжёлого недуга. Клим продолжил опасное дело... Тут вот нет, а должно быть сказано, что Клим учился лекарству, отца лечил, других пользовал. Верно ведь?.. Так... А в лето семь тысяч шестьдесят первое будто бы погиб где-то под Самарой в стычке с астраханскими татарами. А может, в плен попал и били его здорово и пытали. Не правда ли? Однако ж, видимо, Бог спас своего раба. Мы узнаем, что в новой стычке, теперь уже на Воронеж-реке, получил он страшные ранения. Лечил сам себя у сироты Василисы, кою удочерил потом. Известный нам гость Исай привёз тебя в Москву. По пути ты защитил его от разбойников. Потом лечил многих людей в Москве, в Усолье, в Соли Вычегодской... Тут проявил большое воинское мастерство... Вот и всё житие Климентия, сына Акимова, Безымова, Одноглаза тож, мещанина Соли Вычегодской. Самому тебе недосуг, пришлось мне твоей родословной заниматься.

— Спаси Бог тебя за заботу! Однако не ведаю, зачем сие надобно?

— Очень надобно! Прежде всего тебе, ведомый всем лекарь, вой и мещанин Соли Вычегодской! Да и нам надобно знать, с кем в родстве состоим и с кем хлеб-соль водим.

— Такие поиски чреваты...

— Не больше, чем житьё Иваном родства не помнящим! — веско перебил Аника.

— Понятно... А вдруг встретится знакомец Клима Безымова?

— Ну и что? Сколько воды утекло с тех пор? Время и ранение здорово потрудились тебе пользы для. Известное дело — встречи разные могут случиться, к ним должен готовым быть. А для начала сам на встречу пойдёшь. Жив ещё тут на Посаде старец, он с твоим отцом вместе стражником ходил. Вот и посмотришь, что к чему. Я же благодарю Господа, что послал он нам Безымова! А ежели в чём и согрешили, пусть простит нам Всеведущий, ибо творили с мыслью о благе!

Оба истово перекрестились. Аника протянул Климу пергамент: — Держи. Добавь, что надобно. Кликни Ахия, он может дельный совет дать. Потом перебелит. Будет сея грамота надёжной, и Одноглаз Безымов смело станет нашим воеводою, а Бог даст и выше!

Вот так налаживались тёплые взаимоотношения с могучим хозяином северо-востока России и успешно складывалась судьба Клима при поддержке и покровительстве Аники Строганова.

Однако ж грядущие потрясения могли всё поломать!..

16

Подьячего Ахия Клим много раз видел издалека, а теперь с ним пришлось иметь дело. Ему — под сорок, слегка сутул, в волосах много седины. Оказалось, очень следит за собой: борода стрижена аккуратным коротким клином, кафтан разглажен, на нём — ни одного пятнышка, сапоги блестят... В приказной избе выделен отдельный закуток для Ахия. Здесь стоит известный сундук с кованым замком, в сундуке — описный свиток. У окна — аналой с бумагами и стул для почётных гостей. В своём закутке Ахий бывает ранним утром и вечером наедине с описным свитком... А днём он там, где менее всего его ожидают...

Утреннему приходу Клима Ахий откровенно обрадовался, пододвинул стул, предварительно обмахнув его тряпицей. Клим сказал, что желает посетить человека, который служил с его отцом. Ахий на секунду задумался и ответил:

— Тебе ведь надобно, Клим Акимович, чтобы дед Слепыш разговорился, вспоминать начал?

— Да, за этим и иду. А он взаправду слепой?

— Почти не видит, бельмо глаз съело. А чтоб заговорил, надобно подношение сделать. Потому следует идти в скоромный день, завтра, к примеру.

— А поднести что?

— Шкалик и сала кус, чтоб пососать было чего, зубов-то у него нет. Как услышит про шкалик, сразу заговорит. Однако не всему верить можно: он мне о своей жизни дважды поведал и каждый раз по-новому. Я ж повторы запомнил, понадобится — расскажу.

— Ладно. Идём завтра до обеда. Поминки приготовь, вот деньги.

— Приготовлю. А денег не надо, на такие дела у меня есть.

Зот — рачительный помощник хозяина. Блюдя его честь, безродных стариков по миру не пускал, а определял им посильную работу. Так дед Слепыш со своей старухой присматривали за ночлежной избой холостых стражников. В просторной избе — сплошные нары, оставлены только проходы да место для небольшого стола. Клим вспомнил, что во время мора он заходил в эту избу, тут лежало сколько-то больных стражников. Тогда он похвалил стариков за порядок в избе и вокруг неё.

Сейчас стражников здесь не было. Встретила их с поклоном высокая, худощавая старуха и громко позвала:

— Дед, а дед! Слезай! Дьяк Ахий пожаловал с лекарем.

На печи послышалось покашливание, шевеление и возня, затем показались лапти, полосатые порты и длинная рубаха, подпоясанная верёвочкой. Слепыша старость уже начала гнуть, однако ж старался держаться бодро. Он пятернями пригладил бороду и остатки волос на голове. После чего подошёл и ещё довольно звонким голосом произнёс:

— Милости прошу, гости дорогие, милости прошу! Бабка, скамью гостям!

Клим сразу опустился на нары, покрытые сеном и застланные вотолами. На поданную скамью сел подьячий и принялся объяснять цель посещения. Клим понял, что, несмотря на прозвище, Слепыш всё же видел достаточно, хотя белые пятна у зрачков были видны издали. Он, следя за разговором Ахия, переводил взгляд с подьячего на Клима. Особый интерес вызвало приношение. Хотя Ахий предусмотрительно перечислил подарки, всё ж старик приблизил к ним лицо и даже пощупал. Далее, как и предвидел Ахий, Слепыш прежде всего занялся водкой, с наслаждением делая маленькие глотки прямо из шкалика, вместо закуски посасывая тонко нарезанные полоски ветчины, одновременно он успевал излагать свои подробные воспоминания, правда, иногда невнятно из-за помех во рту.

...Предложение — определить его родословную — Клим принял сразу, как возможность иметь крепкие корни для будущей семьи; у его детей будет дедина! А Аника, как всегда во всём, будет не в убытке: его старший вой, его воевода не безродный бродяга, а дедичный (потомственный) военник — отец Клима Аким — стражник, зять Клима Фокей — старший стражник, наставник воев.

Правда, Аника явно обошёл его, Клима, привязав к себе не кабальными записями, как других прочих, а куда надёжнее! И без каких-либо тайных сговоров — не было никакого разговора, подьячий грамоту нашёл!

Осмыслил Клим и такую возможность: вдруг появляется но вый Захар, да не один, разворошено прошлое. Теперь Клим решил действовать по-иному: не ждать, не доводить дело до допроса с пристрастием, а защищаться, биться насмерть, и при серьёзных обстоятельствах обязательно погибнуть самому! Вот это — самое трудное, но необходимое. Тогда Аника, Фокей и все знающие Клима ополчатся на его врагов, мол, возвели страшную напраслину на почётного, всем известного человека и похерили его. Нет вам пощады, изверги! Защита близких Климу людей обеспечена.

На встрече с дедом Слепышом Клим мог узнать многие подробности о стражнике Акиме, или теперь — об его отце. Но могло всплыть что-либо нежелательное, которое придётся отрицать. Из этих соображений Клим решил при первом знакомстве помолчать. Он попросил Ахия сказать деду, что привёл сына его друга, но расспрашивать Слепыша самому, тем более потому, что в воспоминаниях старик путается и Ахию будет удобнее поправлять его. На том и решили.

Слепыш глотнул из шкалика и тут же вспомнил, что горилка на Дону куда вкуснее нашей и сало мягче. Ахий бесцеремонно перебивает его:

— А разве стражник Аким был с тобой на Дону?

— Не. Мы с ним тут, по Каме, ходили и на матушке Волге.

— А с Акимом на Каме чей товар охраняли? Аники?

— Там хозяева разные были. Вот, помню, с верховьев Камы, а может, из-за Камней везли тюки шкурок. На ночь приказчики здорово подпили, а нам с Акимом не поднесли. Ну а ночью ветер поднялся, лодки с товаром бить начало, водой заливать. Растолкали мы приказчиков, мол, лодки на берег тащите. А они, мол, помогите нам. А мы им: вы обогрев принимали, вот и лезьте в воду. Ну, они поняли, и мы, хоть и намокли, но погрелись изрядно.

Ахий освежает воспоминания:

— А что, разве Акимова сына тут не было?

— Почему не было? Был, тогда Бородавка небось спал.

Вот так по наводящим вопросам Ахия шли воспоминания. Часто подьячий останавливал старика: «Погоди, погоди. Ты намедни про это самое не так рек, а...» Слепыш отвечал без смущения скороговоркой: «Не-не! Сейчас говорю — вернее некуда! А тогда, прости, бес попутал. Упаси меня, Господи!»

Уже в начале беседы Клим понял, что старик вспоминал только о событиях, связанных с выпивкой. Вот сейчас мельком рассказал про стычку с разбойниками. А потом принялся описывать, чем их угощал после победы обрадованный хозяин.

Серьёзно насторожило Клима другое — старик постоянно называл сына Акима Бородавкой. Казалось, Ахий не обращал внимания на это, но потом он прямо спросил: почему Бородавка?

— Так ведь у него большая бородавка чёрная под глазом около носа.

Воспоминания продолжались, а Клим принялся обдумывать, как отделаться от этой чёртовой бородавки. Тем временем Слепыш ещё раза два упоминал о бородавке. Ахий решил прийти на помощь Климу:

— Погоди, дедушка. Ты ж говорил, что у вас в страже ещё были ребята. Может, Бородавка вовсе не сын Акима?

— Ды как?! Не. Бородавка — сын Акима, я помню.

И вот произошла неожиданная развязка. Слепыш к тому времени покончил со шкаликом и между ответами посасывал ветчину. А тут он отложил лакомство, старательно вытер руки подолом рубахи, стремительно подошёл и принялся ощупывать лицо Клима. Тот даже отстраниться не успел. Пальцы деда прежде всего оказались около носа под левым глазом и ничего не обнаружили. Старик в тот момент что-то говорил и тут замолк на полуслове. Затем быстро начал ощупывать под правым глазом, потом по всему шраму:

— Ишь как тебя полоснули! Глаз пропал... И по носу, лбу... и по бородавке... досталось ей... Во-во, кусочек остался... А ты знаешь, я ведь забыл, что она у тебя на правой стороне, а не слева... А ты чего всё молчишь? В отца пошёл. Тот молчун был, но уж ежели скажет, то как по-писаному. Вот, помню...

Однако Клим уже не слушал старика, который отошёл от него поближе к своей ветчине. Он понял, что избежал, возможно, большой неприятности, и спас его небольшой тёмный нарост дикого мяса на шраме, кстати, он хотел попросить английского лекаря Томсона срезать этот нарост. Переживания переживаниями, но он заметил, что Ахий не ожидал такого заключения, и, кажется, заметно расстроился, но постарался овладеть собой и принялся вновь расспрашивать деда. Однако пустой шкалик перестал воодушевлять того, он начал повторяться, и Клим решил прекратить свидание.

— Спаси Бог тебя, деда! Низкий поклон тебе! — Клим поклонился старику, тот даже ветчину перестал сосать. — Твой глагол напомнил мне многое уже позабытое: и отца, слегка согбенного, царство ему небесное! И себя, юнцом беззаботным... И всё ж многое не так было, как ты рече...

— Что ж я клепач, по-твоему?! — взъерошился старик.

— Прости, деда! Я благодарен тебе. Но прошло-то без малого четыре десять лет. И я, и ты многое позабыли. Вот приходи в любое время ко мне в лекарскую, мы с тобой ещё вспомним, помянем кого.

— Благодарствую, приду, обязательно приду... Право слово, досадно, что не всему веришь.

На этом можно было бы и расстаться, но Клим заметил, с каким вниманием Ахий слушает их разговор, и он специально для подьячего продолжил его:

— Я кое-что напомню, только, чур, не обижайся, деда. Вот ты сказал, что после смерти отца Бородавка, то есть я, сбежал, и что вы все, стражники, похоронили отца. А случилось по-другому. Отец заболел в пути. Близ Жигулей после ночёвки оставили нас с отцом одних... Погоди, деда, погоди, послушай и вспомнишь. Верно, не одни мы были, там перевозчик с дочерью в шалаше жил. Так вот в этом шалаше и умер отец. Спаси, Господи, его душу. Там у переправы и похоронили мы его. А мне что делать оставалось? Пристал к новой артели и благодарил Бога, что взяли. Вот так помнится мне...

Клим обратил внимание на отсутствующее выражение лица старика, жующего ветчину, — дед говорить мог сколько угодно, но слушать долго не мог, то есть при желании его можно было всегда заговорить, и он не сможет возражать. Ахий был достаточно умён, чтобы понять это. Дальше оставаться здесь смысла не было. Ещё раз пригласив Слепыша в лечебницу, Клим и Ахий покинули старика.

На этой же седмице Клим дописал свою родословную, Ахий перебелил её. Один список снял для себя и другой для Клима. Позднее Клим показал этот список Фокею. Тот радостно потёр руки:

— В-всё! Т-теперь я тебя открыто о-отцом зову! И Василисе с-скажу. Дозволь обнять тебя, м-мещанин Одноглаз Безымов! С-страхов больше нет.

Вера к родословной отнеслась безразлично, спросила лишь:

— Эта грамота для тебя важна?

— И для меня, и для тебя очень важна. Особенно для наших детей...

Промолвив «да?», замкнулась до вечера.

У Аники разговор получился основательнее. Пригласил он Клима перед обедом и попросил подписать две грамоты, которые положил перед ним Зот. Первая была купчая на приобретение варницы и половины соляного колодца, ранее принадлежащих вдове Суховой, вторая — соглашение: Аника брал приобретение Клима в испольное владение. Клим недоумевающе взглянул на хозяина, тот кивнул:

— Подпиши, потом растолкую. — Когда писарь с бумагами и Зот вышли, Аким сказал: — Уважаемый мещанин должен иметь недвижимое. Эти развалины куплены по дешёвке. Куда больше вложу, чтоб заработали. И сам не беспокойся: с тебя взыщу частями из дохода, не заметишь как. А какой-то доход уже к концу года будет. Считай, с этим покончено. Теперь о родословной. Читал и плохого не заметил. А ты?

Вместо ответа, Клим спросил:

— Ты веришь Ахию?

— Доверяю. А что?

— Мне показалось, что он знает больше, чем написано в родословной. А может, только догадывается.

— Гадать никому не заказано. Откуда у тебя сомнения?

— Прежде всего — он наверное знал про бородавку, но не предупредил и, без сомнения, ожидал, как я буду выкручиваться.

— Ладно. Ещё что?

— Показывал он мне запись, где Аким Безымов с сыном нанимались стражниками. Так вот в грамоте той сын Акима не назывался Климом. Либо всего две буквицы «како» и «люди» (Кл), либо три — ещё «мыслети», похожие больше на «наш»...

— И ты ему сказал это?

— Сказал. А про себя подумал: Акимова сына звали не Климом, а Калиной. Ахий принялся меня убеждать, что писарь оплошал. А мне видно — в других местах не плошал...

— Не мне бы тебе говорить, Клим Акимович: не он тебя, а ты Ахия должен был убеждать, что писарь ошибся! Но уж ладно. Теперь о доверии. Да, Ахию я доверяю иной раз больше, чем детям своим, потому что он крепко повязан общим делом: я ему много добра делал — об этом все знают, некоторые грешки прощал — об этом он помнит. Теперь о твоём деле: родословную сочинил и подписал Ахий. Правда, он крючкотвор знатный — везде написал: кто сказал, откуда списал. Однако ему известен закон: за грамоту отвечает сочинитель. Так считай, что он защитник каждого слова твоей родословной.

Клим невольно усмехнулся:

— Выходит, и я повязан! Твоё покровительство...

— Ты, Клим Акимыч, дело другое. Ты — человек слова: сказал — и станешь верой и правдой служить за положенное вознаграждение. А мои поминки — знак благодарности: ты для всех нас многое совершил!

— Щедрые знаки, ничего не скажешь. Спаси Бог тебя, Аника Фёдорович. Однако ж хотелось, чтоб при этой сделке обиженных не было б.

— Вот этого не обещаю. В таких делах обязательно кто-то обидится. Вот суди сам. К хозяйке этой варницы присосался перекупщик с Посада и уговорил за наличные. Мои люди больше дали, хотя и колодец, и варница старые, да ещё порушенные во время бунта — слова доброго не стоят. Так первый недовольный — перекупщик. Далее, наличными я вдовушке не дал, а купил ей корову стельную с молоком, пяток овец, да вспахал и посеял на её наделе озимое. Вдовушка обиделась, что наличных не дал, а хахаль её, хмырь, кой тянул с неё наличные, врагом моим стал. Дура-баба от своих детей хотела корову продать, чтоб ублажить хмыря, но тут соседи да отец Назарий её стыдить принялись. Дети остались с молоком, а обиду на меня затаила. Вот так-то каждый раз. Ибо во всяком деянии две стороны — в добро и во зло...

— Прости, Аника Фёдорович. Верую — бывают просто добрые дела и просто злые.

— Дай Бог, чтоб сохранилось твоё верование. На деле, дорогой, всё зависит — судии кто, с какой стороны и какими глазами смотрят они... Вот и бежит по свету молва: Аника — грабитель, притеснитель... А вот по секрету сознаюсь тебе: грехов на мне... И не из-за наживы и корысти ради. Иной раз хотел сделать, как лучше, а оборачивалось бедой многим! Иной раз подумаешь: воистину — глас народа — глас Божий!..

Может, и ещё в чём покаялся бы Аника, да вовремя смолк, тяжело вздохнув. Подошёл к киоту, без нужды поправил огонёк в лампаде, перекрестился и заговорил уже другим тоном:

— Днями реки встанут, воевода с дозором по городам и весям поедет. Откуда начать думаешь?

— По Сухоне думаю, тут покороче путь, до Рождества управимся, а уж потом по Вычегде — до Святой.

— Ну что ж, резонно. А как ты смотришь, ежели с тобой подьячего Ахия отпущу? Он хорошо людей знает. Да и в порядках местных поможет разобраться...

На том и порешили.

17

Если птицей взлететь над Северными увалами высоко в небо, то увидишь, как раскинулись на земле развесистые ветви голубых дерев — рек полноводных. На полночь от увалов Сухона и Вычегда — две мощных ветви с запада и востока, сливаясь, образуют великую Северную Двину, уносящую свои воды в холодное полуночное Белое море. А южнее увалов Кама и Вятка свились виноградными лозами навстречу друг другу и, объединив свои воды, несут их в матушку Волгу.

По этим голубым стволам искони идут главные торговые пути через знаменитые города: Тотьма, Великий Устюг, Яренск, Чердынь, Хлынов, и через земные кладовые: Соль Галицкая, Соль Вычегодская, Соль Камская. А сколько малых городов и весей по сим путям — со счёта собьёшься.

Зимой же и реки, и болота, и лесистые увалы укутаются белыми снежными саванами и не узнаешь летние места — сугробы выровняют ледяное зеркало рек с низинными берегами, а то надует такие бугоры, что твои увалы. И всё ж санные пути прокладываются не напрямую, а по стрежню реки. В извилистых, заносных местах устанавливали вешки, иной раз — по обе стороны дороги... И теперь уже птица из поднебесья увидит не голубые стволы и ветви, а редкую сетку серо-навозных следов с тёмными узлами посёлков.

В каждом большом поселении — подворья Строгановых, а то и других торговых людей. При подворьях стражники иль казаки, в иных местах были и стрельцы в количестве по достатку хозяев. Вот этим-то разрозненным воям и решил Аника, с благословения Разрядного приказа, дать единого воеводу. Поскольку весь этот край отошёл в опричнину, то в Приказной грамоте сказано было: все торговые и начальные люди обязаны помогать первому опричнику Анике Строганову закладывать основу местного опричного воинства.

Исполнителями такого дела волей первого опричника и губного старосты определены: воевода — Клим Одноглаз со стремянным Гулькой да два старших стражника-наставника Фокей и Евсей и крепости для и охраны — десяток казаков с ручницами и пиками. А учёт и хозяйские дела решать старшему подьячему Ахию с писарем да великоустюжскому приказчику Никону.

Начали Ахий да Никон — определили посёлки сборов. Потом туда посылались гонцы к хозяевам, приказчикам и стражникам с повелением, когда и где собираться. На сборах Ахий зачитывал столичную грамоту и объяснял, что к чему. За ним воевода Клим растолковывал о взаимных действиях отдельных отрядов и о подчинённости — кто над кем голова, чтоб при нужде бить единым кулаком во славу государя. Последним — назначали этого самого голову и товарищей ему по этому городу. Голова и один его товарищ от каждой четверти сотни прибывают для обучения в первый день Святок в Устюг Великий.

Казалось, чего лучшего желать — надёжная защита без дополнительных расходов, — всё оплачивалось из государевых податей. Ан нет же! Находились строптивые хозяева: я, мол, стражу для себя нанимал, и никаких объединений и учёб! Таких воевода убеждал, подьячий уговаривал — ни в какую! Тогда во исполнение Указа строптивца брали на правёж — в холодную, чтоб одумался. Не помогло — вызывают наследников, передают хозяйство, а виновного в столицу, там разберутся. Два случая таких было, а потом всё пошло в добром согласии. Молва о строгом воеводе впереди его бежала!

Примерно в середине пути, только Клим с коня сошёл, в гостевой избе не успел из бороды наледи снять — мороз добрый был, — Ахий следом со словами:

— Клим Акимыч, непорядок тут. Как прошёл слух, что опричный воевода грядёт, трое стражников деру дать хотели. Двоих поймали. Голова спрашивает, что с ними делать?

— При чём тут я? Это его забота.

— Так-то так, только бежали они потому, что кудеярили и один из них тебя видел и признал в тебе кудеяровского атамана.

— Да?! А что они бежали?

— Не знаю.

— Тогда давай их сюда, поговорим.

Дорого далось Климу спокойствие. В груди будто что-то оборвалось, и подумал: «Вот и новая встреча! И не с одним, а сразу с тремя!»

Вернулся Ахий и спросил:

— Можно вводить? По одному?

— Давай обоих. Ты пытаешь их, а я слушаю.

— Ладно.

Три казака ввели двух беглецов-стражников. Каждому лет под сорок, в волосах проседи и залысины. В глазах — страх. Остановились в дверях, сняли шапки, перекрестились как положено. Отпустив казаков, Ахий приказал:

— Подходите ближе, чтобы вы присмотрелись к нам, а мы к вам. Кто из вас Худяк?

Беглецы остановились посреди комнаты, переглянулись, ответил тот, который был пониже ростом:

— Худяка нет, он утёк.

— Плохо дело. А Быструн ты?

— Азм есмь Быструн, — скороговоркой ответил высокий.

— Хоть и Быструн, а поймали, — усмехнулся Ахий.

— Никто нас не ловил. Пришли сказать, что уходим, а нас в подвал.

— Ага, вон как. Ну а ты, значит, Евсей — одноименец нашего стражника-наставника. Отвечай, Евсей, почему в бега метнулись?

Переглянулись стражники. Евсей шапку валиком скатал, Быструн — блином примял. Молчали. Ахий повысил голос:

— Евсей, тебя спрашиваю, молчанкой не отделаешься. Плетей отведаешь — казаки вон за дверью.

— Испугавшись... Кудеярцев повесят скорей, чем в опричнину примут... А Худяк вон его узнал... — Евсей шапкой показал на Клима.

— Ну а ты, Быструн, что поведаешь нам? Почему испугались?

— Худяк признал в нём атамана, кой побыл сколько-то в ватаге и пропал. А пришли царёвы вои. Началось такое! Мы сбежали, потому живы остались.

— Сами атамана того зрили?

— Зрили издали, а близко — не.

— И похож?

— Вроде... — замялся Быструн.

Евсей добавил:

— Не-е. Худяк говорил: с одной стороны лицом на атамана смахивает, а другая — посечена.

— Так по каким же приметам признали? Бородавку, родимое пятно под глазом видели? Раз шрама не было.

— Не заметил пятна... По обличию признали...

— Когда атаман у вас был?

— Четыре лета, видать, минуло.

— А кудеярил сколько?

— Я — без месяца два года, а Евсей поболе.

Евсей хотел что-то с казать, но безнадёжно махнул рукой. Климу надоело слушать бестолковый допрос, он спросил:

— Быструн, тебя за язык тянули про кудеярство рассказывать?

— Да нет... Как-то... с другами...

— Хреновые у тебя други! — заметил Ахий.

— Вот так-то что с другами! Теперь посмотри на мой шрам. Сколько ему лет?

Ответил Евсей:

— Много. У меня на плече такой — ему без мала десяток лет.

— Этому меньше, шесть. Так вот, не мог я быть без шрама четыре года назад. Так что вклепались вы.

Оправдывался Быструн:

— Мы-то что, издали видели. А вон Худяк в охране твоей был...

— В моей охране, да? Может, он слепой? Ну да ладно... Вот мой приказ, стражники: вы знаете, где Худяк. Приведите его и оставайтесь стражниками.

— Хотя следовало бы дать плетей! — высказался подьячий.

— Наверно... Вашему голове скажу, чтоб не наказывал. И запомните: вы никогда не кудеярили! И никаких атаманов не видели! А раньше болтали по дурости. А ну повторите! Евсей... Ты, Быструн... Помните — эта ложь во спасение! Грех на себя беру. А теперь — бегом за Худяком, а то, не ровен час, замёрзнет. Да растолкуйте ему всё как следует. И чтоб спали сию ночь на своих местах. Идите.

Стражники поклонились:

— Спаси Бог тебя, господин воевода. — И задом пятились до двери.

Ахий проводил их мимо казаков и, вернувшись, усмехнулся:

— На зады на рысях пошли! Не сбегут по дурости?

— Не думаю. Приказчикам скажи, пусть забудут о случившемся.

В день отъезда Клим, уже верхом, заметил в стороне Евсея, Быструна и третьего незнакомого стражника. Тронул коня к ним, те стащили шапки, хотя мороз крепкий был с ветром.

— Ты и есть Худяк? — спросил Клим. — Шапки-то наденьте, без ушей останетесь.

— Аз — Худяк, господин воевода.

— Кудеярил?

— Ни в жисть, господин воевода!

— А с атаманами якшался? Охранял их?

— Как можно, господин воевода!

Клим поманил его и, склонившись с седла, тихо спросил:

— А если по правде: похож я на того атамана?

— По правде — не похож. Вклепался. Прости, воевода!

— То-то. — Погрозил пальцем и отъехал.

До следующего места сбора чуть не двести вёрст. После ночёвки в каком-то остроге ехали ходко. Останавливались, только чтоб чистить ноздри коням от наледи да и самим поразмяться, пробежав с версту, держась за стремя. И снова в седло. Кругом белым-бело, и небо белёсое. Низкое солнце облаками укуталось — видать, и ему холодно, вон как мороз щёки пощипливает! И мчатся они по дороге, в три следа накатанной по Сухони-реке. По сторонам вешки саженные натыканы, уже до половины засугробленные. Справа и слева до берегов — голоса не хватит. И там синие-синие леса стоят, а вон на всхолмках избы дымятся. Тут у дороги шалаш поставлен, рядом костёр горит и старновка постелена — ежели желательно, перекусить можешь и отдохнуть. Услыхав конский топот, из шалаша хозяин вылез. Но нашим недалеко осталось, мимо промчались.

Пути-дороги дальние позволяют хорошо поразмыслить. Однако ж надо быть ладно одетым, чтоб при таком морозе с ветерком и свободно в седле сидеть, и думу думати... К Климу начинает возвращаться прежняя сноровка... Вот опять соберутся люди, и будет он, как прежде, обучать их воительству. Эти вои за саблю много лет держатся, ею хлеб свой зарабатывают. И теперь им нужно внушить, что побеждают не силой, а умением, ловкостью, а чаще хитростью. Бердыш и копьё многие в руках не держали... И ещё стрельба из лука и ручницы, обязательно при движении. А самое главное — эти люди должны понять, что обучение необходимо им и их подчинённым. Тут нужно... На этом месте остановились размышления Клима, и горько и смешно стало: видать, умер лекарь-Клим, а крылья расправляет Клим-воинник! Вот тебе и зароки...

Вспомнились беседы с мудрым старцем Сургуном, с Гурьяном, с Нежданом и вот в последнее время с Аникой и отцом Назарием — все в один голос твердят о его воинском мастерстве. А вдруг они правы? Может быть, именно в этом и есть указание свыше! А он топорщится, как овца неразумная! И вспомнил он, что в сложных обстоятельствах ему вдруг приходили единственно правильные решения! Правда, наверное, поздно начинать службу с сорока лет. Может быть, действительно, с сотника или с тысяцкого, как предлагал Аника. Россия воюет со многими — и в Ливонии, и на севере с финнами и шведами, да и с поляками и Литовским княжеством дружбы нет и не будет, а с татарами на юге война каждый год, так что прославиться есть где. А вдруг узнают? Впрочем, воды много утекло, да и выпячиваться не следует.

Подумал так, и тут же начал ругать себя за гордыню сатанинскую: вишь — уже воеводой себя мыслит!.. А всё ж — почему так ему мыслить нельзя? Ведь на деле от него ущерба русской славе не будет, а наоборот! Будут гибнуть люди? Будут! И до него, и после него станут гибнуть, но при нём — меньше, а побед больше! Вот так! Это что: великокняжеская кровь заговорила или наваждение?!. Ладно, поживём — увидим!

А жизнь шла своим чередом. Вот и последнее поселение, последний сбор... Обратно в Соль Вычегодскую поехали, минуя Великий Устюг, северными просёлками, благо давно не было метелей и больших заносов. Как вышли на Северную Двину, Гулька опередил поезд — поехал с известием.

Клима встретила Вера — стоит на крылечке, полушубок на плечи накинула... Боже мой, какая ж она красивая! Румянец во всю щёку, чернобровая, сияющие чёрные глаза полны любви и радости. Каждый сразу поймёт, что с нетерпением ждала она Клима и вот дождалась! При посторонних не бросилась на шею, а стояла, руки прижав к груди, придерживая полы полушубка и улыбалась. Уехал к себе Фокей, увёл коней Гулька. Клим вошёл в избу, разделся, а Вера стоит у двери всё так же в полушубке. Подошёл Клим к ней, обнял её, как и обещал английский лекарь, обеими руками. Уронила она полушубок, приникла к нему... Не было никакой размолвки, да и не могло быть — такая она родная и близкая!

Потом она угощала долгожданного, ходила от печи к столу, садилась рядом, глаз с него не спускала, предупреждала каждое его желание: хотел потянуться за солью, а солонка уже рядом, в кружке ещё дно не успело показаться, а она уже из кувшина квас доливает доверху. Клим таял от внимания и заботы и в то же время отмечал про себя что-то новое в походке, в движениях. А Вера рассказывала о сольвычегодских новостях:

— ...Разбойник Волокуша с повинной пришёл. Бугай за него горой, мол, помогал добро у татар отбирать. И всё ж хозяин его в стражники взять отказался. А хозяин-то ещё две варницы заимел, посадские продали... Ой! Забыла совсем! Василиса вот-вот родить должна. Ждала Фокея, боялась без него...

Клим слушает вполуха и уже не сомневается: перед ним не порывистая девушка, а спокойная, рассудительная женщина. Ночью же он долго лежал на спине, боясь шелохнуться. Утомлённая Вера задремала на его руке, уткнувшись лицом в его грудь. Её рассыпавшиеся волосы чёрным крылом накрыли его белую исподнюю рубашку. Он думал о своём и её будущем. Что ожидает их? Горе? Радости? Какие, с какого бока?!

Его напряжение передалось ей, она проснулась, подняла голову.

— Ты чего не спишь? — встревожилась Вера.

Он спросил вместо ответа:

— Когда на сносях? Месяца через три?

— Откуда взял? Мне тогда показалось, что понесла...

— Ну-ну! Я всё-таки лекарь. — Он положил руку ей на живот: и почувствовал, как она вся подобралась. — Разве такой был?

— Эка невидаль! Почерёвок растёт на вольных хлебах!

Клим тяжело вздохнул:

— Вера, дорогая моя! Несговорчивая ты до неразумности. Почему? Ведь я и для себя, и для тебя хочу лучшего!

Вдруг Вера будто преобразилась, приникла к нему и торопливо зашептала:

— Климушка, родной мой! Верю, верю тебе. Ты добрый, умный. И я стану послушная во всём, во всём! Вот кончится Великий пост, и мы пойдём с тобой под венец. На Красную горку, ладно? О... Ой! Ты задушишь меня! И не с кем будет идти...

Потом она вкрадчиво спросила:

— Ты ведь опять уедешь? А вернёшься?

— На этот раз я буду тут, недалеко, на Вычегде. В конце поста, к Святой, вернусь.

— Ну вот и ладно. Буду ждать, деньки считать...

...На третий день он уехал с дьяком и стражниками, без Фокея — у того ещё большая радость: родился маленький Георгий 21 февраля! При расставании Клим отдал Вере все свои сбережения, чтоб и она готовила приданое ребёнку. Вера была чем-то страшно расстроена. А когда топот коней Климова поезда затих вдали, она зарыдала и повалилась на руки Босяги. Та грубо уговаривала:

— Ну, ну, дура! Беги, догони! И расскажи всё! Э-эх!

18

Пред вечером за день до отъезда хозяйка пригласила Клима к себе. София — лет на двадцать моложе Аники, но в её рыхлом теле не было здоровья. Она постоянно жаловалась на боль под левой грудью. Хорошо зная её болезнь, Клим захватил настойку ландыша и валерьянового корня.

В горнице, освещённой свечами, Клим степенно перекрестился на киот, поклонился хозяйке: та пригласила его сесть на скамью рядом с собой и заговорила глухим голосом с нездоровым придыханием:

— Ты уж прости меня, Климушка, что так поздно за тобой послала. С ног сбилась, не знаю, что с дочкой Аннушкой делать. Не есть, не пьёт, совсем извелась, догоревшей свечкой тает. А последние дни места себе не находит, мечется, ночи не спит. Боюсь, как бы руки на себя не наложила! О, Господи, спаси и помилуй!..

Клим принялся расспрашивать, выяснять причину, почему худо стало последние дни. Сперва София утверждала, что, видать, сглазили девку, но скоро Клим понял, что не в сглазе дело. Анне минуло двадцать лет. По мнению Аники — она переросток, вековуха, подходящего жениха для неё нет. Поэтому он решил летом отправить Анну в далёкий Пермский край в девичий монастырь, где инокинями спасались °го две старшие дочери от первой жены. Анна о монастыре слышать не хотела.

— София Игнатьевна, — обратился Клим, выслушав всё это. — Кое-какие телесные болести я берусь лечить, а ведь тут душевная... и тяжелей они, и безнадёжнее. Чтоб душу излечить, надобны вера большая и желание излечиться. А есть ли всё это у Анны Аникиевны?.. Тебе к священнику надобно обратиться.

— Был у неё отец Назарий. Святой водой кропил, а толку... И знахарки наговаривали, и колдуньи, прости меня, Господи! Вся надежда на тебя, Климушка. Вон с каким страшным мытом справился. Помоги и на этот раз! Облегчи её мучения, укрепи в вере.

Клим поддался на уговоры и вместе с хозяйкой вошёл в полумрак девичьей светлицы. Перед иконами горела единственная лампада. Ближе к переднему углу на лавке дремала старуха, не заметив прихода хозяйки. Анна сидела на кровати, опустив ноги в лохань с водой. Девка, мывшая ей ноги, вскочила и низко поклонилась хозяйке. Анна, казалось, ничего не замечала, не повернула головы, не одёрнула сарафан, обнаживший её колени.

София приказала зажечь свечи, девка рванулась исполнять приказание. Старуха суматошно подбежала к Анне, одёрнула сарафан и зачем-то поправила наплечные лямки.

Клим, остановившись у двери, разглядывал Анну. На постели сидела упитанная девица среднего роста, её груди распирали сарафан. Правда, лицо было худощавое, под глазами — тёмные тени, но губы ярко-красные. В общем, на тающую свечку, как убеждала мать, она не походила. Её безразличие показалось Климу наигранным, особенно когда на слова матери: «Вот я тебе целителя привела, Климентия», она резко подобрала ноги и резко повернулась к стене. Косы, толщиною в две руки, метнулись и спустились с кровати до полу.

Слушая Софию, Клим хотел не вмешиваться в их семейные дела. Раз Аника решил отдать в монастырь третью дочь, пусть так и будет. Но сейчас, увидав, что Анике придётся ломать не нежную лозочку, а дерево покрепче, ему захотелось облегчить участь девушки. Он шепнул Софие, чтобы все вышли.

— Всем нельзя, родной, — зашептала хозяйка, — девица всё ж.

Осталась старуха, которой Клим приказал отойти в дальний угол. В наступившей тишине слышно стало потрескивание свечей. Минуту спустя Анна оглянулась, помедлив немного, повернулась и принялась разглядывать Клима. Ему очень хотелось, чтобы она заговорила первой, и он дождался. Усмехнувшись, она спросила:

— Слыхала я про тебя... Вон ты, оказывается, какой?.. Целитель!.. И долго молчать будешь? Скажи, от какой болести ты меня пользовать собираешься? От тоски есть лекарство?

— Не стану я тебя лечить, Анна Аникиевна. Ничем ты не больна. Твоя болезнь от здоровья, девушка. А тоска от желаний тайных...

Анна перебила его:

— Был бы ты помоложе, я показала б свои желания! — Она легла и потянулась, закинув руки за голову. Клим, будто не заметив её непотребства, продолжал:

— Сказала б, пусть читают тебе книгу мудрую «Домострой». И постигала бы ты наставления, полезные для жизни и в семье.

— Чего просить, сама читала. Там чуть что — бить надобно. А что от битья хорошего?

— Воистину: каждому видится, что хочет видеть! А в «Домострое», девушка, прежде всего говорится, как блюсти порядок с пользой для себя и близких своих. А наказывать — за ослушание и непокорность, кои во зло. И опять же сказано: за большие проступки не бить виновного дрючком или кулаками, а наказывать плёткой с бережением. — Последние слова почему-то развеселили Анну, она рассмеялась. Клим же настойчиво твердил: — А чтоб недобрые желания погасить — строгий пост на себя наложить нужно...

— Я и так третий день ничего не ем!

— Это худо, не есть ничего нельзя. Сухари обязательно употреблять с водой родниковой. Ходить побольше надобно, на постели не валяться. Работу какую найти по душе. Изнурять себя нужно, и тоска уйдёт. Молись и денно, и нощно, сотни поклонов...

— Молиться в монастыре буду. И свои, и отцовы грехи отмаливать стану... А вот работу себе нашла. Смотри. — Она порывисто поднялась с постели и побежала к большим пяльцам у окна. — Вот пелену жемчугом шью и бисером разноцветным. Мне надобно жемчуга разного много-много, и чтоб дырявить, как мне надобно. И пусть приносит жемчуг немец тот, ловец жемчуга. Только не старый, что тут два дня торчал. Прогнала я его, тиной он пахнет, гнилыми ракушками. Да и выверточка у него противно дребезжит... — И вдруг лисичкой ласковой подошла, руки на груди сложила. — Дедушка, лекарь-батюшка! Мать тебя сразу послушается: пусть тот, другой, опять немец-жемчужник приходит...

— Это какой же другой? Не Иохим ли?

— Иохим! Ты его знаешь? Вот пускай он приходит. Буду работать не покладая рук с утра до ночи. За тебя Богу стану молиться.

...Чего только не обещала Анна: и послушной будет, усердно работать станет, Богу молиться... Ушёл Клим из горницы с чувством какой-то непонятной вины. Хозяйка с нетерпением ожидала его. Передал он ей просьбу Анны и все её обещания. София Игнатьевна опечалилась:

— Боюсь я этого немца. Тихий, послушный он, а в глазах... Хоть и православный, а лихого опасаюсь.

Успокоил её Клим, как мог.

На другой день хотел послать Гульку за Иохимом, но ярыжка, верный себе, — всё знал и сообщил, что все жемчужники на реке Иксе из-подо льда жемчужницы достают, к вечеру будут.

Вечером пришёл Иохим, уставший, раскрасневшийся с мороза. Клим прошёл с ним в лекарскую и, оставшись один на один, прямо спросил:

— Что у тебя с Анной, дочерью хозяина?

Тот поник головой:

— Беда, Клим Акимович! Бе-да! — Иохим закрыл лицо руками. — Не сносить мне головы с этой девицей! — И он поведал вот такое...

Ближе к осени Иохим раза два приносил жемчуг в Коряжмский монастырь, где спасались от мора Анна с матерью. Девица не скрывала, что он ей понравился. И она, не боясь заразы, потребовала, чтобы он каждую седмицу приходил в её светёлку и там сверлил жемчуг и готовил его к шитью. Когда он работал, будто бы указывая ему, никла к нему и прижималась.

Когда мор затих, Анна уговорила мать, чтобы та пустила её посмотреть, как добывают жемчужные раковины. С бабками, мамками и девками она отправилась на реку Иксу, что рядом, в пяти верстах от хором. Тут занялись кто чем: обед готовили, песни пели, глядели, как доставали и разделывали раковины. Только потом хватились Анны Аникиевны. Принялись искать, по лесу аукать. А она оказалась рядом, будто бы ждала, когда её хватятся.

Старший жемчужник сразу заметил исчезновение Иохима, но молчал. А когда тот появился, шёпотом ругал его отборной руганью по-немецки, по-эстонски и по-русски...

— А потом что? — прервал молчание Клим.

— Что потом? Говорила, что без меня жить не может. Работать звала в светёлку... Чтоб не мешали, гнала всех, оставляла глухую и полуслепую мамку... А меня затаскивала на кровать под полог...

— Так... Ты ни при чём, Анна во всём виновата!

— Я не говорил такого. Во всём — моя вина!

— А ты, несчастный, знаешь, что тебя ожидает?

— Знаю... А назавтра приказано со свежим жемчугом поутру у неё быти.

— Так вот: тебе надо бежать, немедля.

— Куда убежишь?! Ведь меня охолопили. А ты знаешь, что делают с бежавшими холопами... Да и не покину я Анну!

— Но она-то тебя покинет, в монастырь уйдёт.

— Вот тогда и я убегу... К монастырю поближе.

...Клим всерьёз рассердился на Иохима и ушёл к себе, не простившись с ним.

Утром проводить Клима в длительную поездку пришёл Зот. Уже за воротами Клим спросил его: можно ли получить вольную Иохиму. Зот удивился:

— А зачем вольная ему? Мужик он головастый, жемчужницы нутром чует. Через год-два Иохим станет головой жемчужной добычи.

— Выкупить его можно иль откупиться? А головой он и вольным может быть.

— Хозяин откупного не возьмёт. Аника Фёдорович толковых холопов в своей семье числит. Доверяет им больше.

— Но вот тебе-то доверяет, — не отступался Клим.

— А ты что, не знаешь? — удивился Зот. Я, жена и сын — холопы Аникины.

— Так это что ж, чтобы он доверял, мне холопом становиться?!

— Другая статья у тебя, Клим Акимович. Ну, будь здоров. До встречи!

19

Крутили мартовские вьюги. На дорогах лежали рыхлые сугробы — по брюхо коням. И всё ж Клим с отрядом вербовщиков без задержки продвигался вперёд. Остались два больших поселения в верховьях Вычегды: Керчомья в устье Северной Кельтмы — на главном Чердымском пути и Усть-Нем — на Печорском. Клим предполагал закончить до Святой и вернуться в Соль Вычегодскую до разгула половодья.

Хотя по бездорожью следовали строго гуськом и дожившие след менялись местами как положено, всё ж перегон в полсотню вёрст от последнего привала измотал и коней и всадников. Ехали в молчании, и вдруг ветром подхвачен громкий возглас проводника:

— Братцы! Вон за тем прибрежном холмом — Керчомья!

Все оживились, и кони будто поняли эти слова, ходчее пошли.

Со счёта можно сбиться — сколько провели сборов приказчиков и стражников по сёлам и весям. Сам собой установился порядок действий всех участников. Слух о воеводе и новом требовании на много дней опережал отряд. Каждый знал, что к чему, и грамоты читались только ради формы, заранее продумывались и решения. Беседовал с доброхотами и будущими десятниками Фокей — помощник воеводы, а сам воевода в сторонке сидел.

За последнее время Клим насмотрелся всякого. Главное, он увидел разных людей, здоровых, сильных, но душевно неспокойных, ненавидящих друг друга. Когда приходили больные к нему — болезнь их как-то выравнивала. Сильно больные, беспомощные вообще походили друг на друга — каждый хотел излечиться, и всё другое мало интересовало их. У здоровых всё переплеталось — желания разные, сильные страсти... Климу было интересно наблюдать со стороны, и он радовался умным, а иной раз и мудрым самостоятельным поступкам Фокея. Вечером, оставшись наедине, Клим указывал поспешные, по его мнению, неправильные решения.

И всё-таки закреплялся в мнении, что хороших людей больше на свете. А плохие... это те, которые мешают нормально жить другим, присваивают не принадлежащее им, обижают слабых — возникают по вине власть предержащих. О божественной власти, о духовной ответственности никто не думает, кары небесной не боятся.

У Ахия своя статья. В каждом посёлке он встречался со своими людьми, зачастую тайно, а те, которым терять уже было нечего, приходили открыто с челобитной, и узнавал от них такие подробности жизни местной, которые другой раз лучше бы и не знать! В пути подьячий завёл новый описный свиток, с которым уединялся по ночам. Потом приглашались приказчики, староста и Ахий именем Аники Строганова, первого опричника и губного судьи, осуждал виновных. Клим на правах воеводы, которому надобно обо всём ведать, присутствовал на этих судилищах. Да ему и любопытно было, как управлялась эта обширная область. Прежде всего он убедился, что губные доверенные объезжали область раз в год обязательно, а если поступало много жалоб, то и чаще. Иногда принимались очень жестокие решения, так что надзор был, и неплохой.

В Керчомье судилище состоялось на третий день. Ахий пригласил с собой и Фокея, сказав, что сегодня староста может на дыбошки встать, усмирять придётся. Такие слова удивили Клима — обычно Ахий решал вопросы без скандалов.

В сенцах избы ждали решения своей судьбы два арестанта под охраной стражников и с десяток других просителей. В самой избе собрались три приказчика — два строгановских и один иного предпринимателя, всё ж подчинённый губным, начальным людям.

Первыми ввели арестантов, они били челом на самоуправство старосты. Ахий потребовал от старосты ответа. Из объяснений явствовало, что арестанты — два брата — не могли поделить водяную мельницу, оставшуюся им в наследство от недавно скончавшегося отца. Пока браться ссорились, мельничное колесо вмёрзло в лёд. Селянам пришлось ездить на помол за двадцать вёрст. Остановка мельницы послужила поводом для новой страшной драки. Вмешались соседи, привели драчунов к старосте. Тот посадил их в холодную. А селяне тем временем наняли мельника со стороны, всем посёлком отлили кипятком мельничное колесо, мельница заработала. Тогда же было предложено откупить миром мельницу. В это время приехал губной воевода, братья написали согласную грамоту, что, мол, чужой человек гробит их мельницу, а староста их обижает.

Клим ничего не увидал особого в этом деле — в каждом селении ссорились из-за наследства. Его удивило другое: когда в отсутствии истцов обсуждалось решение, Ахий резко отчитал старосту — куда он смотрел, почему допустил! А теперь, мол, братья правы: что-нибудь сломается, староста в ответе! Староста сперва пытался защититься, потом безнадёжно махнул рукой. Братьям подьячий объявил решение: от стражи освободить, помириться и работать по-честному. Старосте назначить из селян трёх опекунов. Если братья не успокоятся, опекуны продают мельницу селянам за семь рублей. Братья завопили:

— Грабёж! Им другие двадцать давали!

Ахий успокоил их:

— Работайте по-братски — ваша мельница при вас. Будет чатак — получите по три с полтиной. И мой приказ старосте: будут скандалить, отправляй в Яренск. Там я скажу, чтоб держали вас, пока не помиритесь. Убирайтесь! Да без опекунов к мельнице не подходите, а то я вас...

Клим наклонился к рядом сидящему Фокею:

— Тебя он из-за этих?

— Не. Под конец бережёт.

Следующая — жалоба купчихи. Умерший муж задолжал Строгановым. Его приказчик, вон тот, Иван, в погашение долга забрал всё хозяйство, а её с малолетней дочерью из дома выгнали. Ахий спросил:

— А с долгом рассчиталась?

— Нет. Он говорит, ещё восемь рублей...

— А тебе много должны?

— То-то и дело, что много. Только обещают отдать после весенних ярмарок.

Ахий принял решение без советчиков:

— Иван! Корову с молоком, мелкий скот, дом с утварью и кормом — вернуть. Пётр, этим должком ты займёшься. Помоги бабе долги собрать. Иди с Богом. — Когда за купчихой захлопнулась дверь, Ахий продолжал: — Ты, Иван, — дурак! Ободранную тобой купчиху приютят её должники. Зашумят: «Аника ограбил бабу!» И восьми рублей — не видать вам. Ты же, Петро, будь разумным: купчиху ублажи, помоги долги собрать и пусть с долгами рассчитается.

Это была единственная жалоба, за которую, по мнению Ахия, староста не был виноват. Все другие — обидели сирот, ограбили купца и другие в этом роде — произошли по вине старосты. Ахий был в этом убеждён. Староста вначале твердил оправдания, но подьячий отметал их, потом, обидевшись, старик отвечал только на вопросы к нему.

Наконец жалобы кончились, староста, откровенно вздохнув с облегчением, встал, чтобы уйти, но Ахий остановил его:

— Погоди, голова. Мне ещё надобно поговорить с Медведем Саввой.

— С кем? — староста сделал вид, что не понял.

— С Медведем, что у тебя в подвале вон того чулана.

— Во что! — Староста сердито взглянул на Ахия. — Ты бы меня предупредил, я подготовил бы... А то он...

— Вот, вот, давай его сюда без подготовки. Посмотрим, как ты своих стражников опекаешь.

— Не стражник он, а беглый холоп!

— Хватит! Иди за ним.

В чулане открыли люк, один из приказчиков спустился в подвал, и оттуда вышел мужик в рваном полушубке, в посконных штанах. Под полушубком рубахи не было. Лицо, руки, волосы, одежда испачкана жёлтой глиной. Худое лицо — в синяках. Мужик растирал отёкшие до синевы руки — видать, их только что развязали.

— Ты — Савва Медведь? За что в подвал угодил? — Медведь молчал, Ахий повторил вопрос.

Не поднимая головы, Савва пробурчал:

— Вон у него девку умыкнуть хотел.

— Без её согласия?

Савва поднял голову, взглянул на Ахия, потом перевёл тяжёлый взгляд на старосту и прорычал:

— Насильно! Я один виноват... Сдурел...

— Голова, почему стражника держишь в подвале, а не отправил к губному?

— Какой он стражник! Обманщик! Беглый холоп! Я его...

Савва сердито дёрнулся:

— Врёт он всё! Вольный я!

Староста зашумел, Ахий строго остановил его и велел Савве продолжать:

— Вольный с детства, все знают, меня тётка воспитывала, выходила.

— А кто отец у тебя? Говори.

— Родителей не помню...

— Во, понял, Ахий Матвеич. Холопами были. И он...

— Постой, голова. Сколько лет ты стражником был?

— С измальства, лет восемь. Сперва на подхвате...

— Всё! За пять лет верной службы не только беглецов, но и разбойников милуют. А тебя прощать не за что. Слушай, голова, сейчас он с Фокеем Трофимычем в баню пойдёт, а ты приготовь одежду, обувь по-зимнему. А к завтрему — коня со сбруей...

— Пусть моего Василька вернёт, саблю и всё иное, что по его научению пограбили.

— Слыхал, голова? Назавтра мы его с собой возьмём от греха. Ты, Савва, в подручные Фокея Трофимыча пойдёшь? Он о тебе пёкся.

— Куда хочешь пойду. Верой и правдой служить буду! Вот перед образом клянусь! А к Фокею Трофимычу — всей душой! Только прошу, умоляю тебя, старшой, скажи, прикажи старосте, чтобы дочь Глашу не терзал. Она ни в чём не виновата. Один я...

— Слыхал, староста, и запомни. А я благочинному скажу, пусть приглядывает.

На этот раз Ахий, Клим и другие ушли, а староста остался в приказчичьей, совсем сбитый с толку; не мог понять, какое дело подьячему до Саввы. Потом вызвал подручных и принялся их гонять.

Пока Фокей с Саввой были в бане, Гулька рассказал, что это — два друга, караваны охраняли прошлым летом и друг другу жизнью обязаны. Клим спросил всезнающего:

— Чего Ахий на старосту взъелся. Первый раз вижу, как ругается.

— Пожадничал, мало дал.

— Кто, чего? — не понял Клим.

В свою очередь, удивился и Гулька:

— Ты что, не знал, что ль? Каждый староста обязан на пропитание нам давать, а этот пожадничал.

— Ахий берёт поднесения?!

— Берёт. Но не думай, что себе. Всё записывает. Он строгий.

20

Получилось так, что планы на завтра резко изменились.

В гостевой избе Клима ждали гонцы с грамотой от Аники Строганова. Один из них оттирал снегом нос, другой снимал наледи с усов, и этот, увидев Клима, с поклоном подал малый свиток с восковой печатью. Пройдя в свою комнату, Клим развернул пергамент и прочёл:

«КЛИМУАКИМОВУОТЗОТАИЛЬИНА

ВСРЕДУЧЕТВЁРТОЙСЕДМИЦЫВЕЛИКОГОПОСТАВЕРА БОСЯГАИЕЕМАТЬУЕХАЛИИЗСОЛИВЫЧЕГОДСКОЙ ПОД ВОДУОТПУСТИЛИВУСТЬВЫЧЕГОДЕКАКСИЕСТАЛОВЕД ОМОАЗВСЛЕДПОСЛАЛСТРАЖНИКАКИРА

ПИСАНОВСОЛИВЫЧЕГОДСКОЙВНЕДЕЛЮПЯТУЮВЕЛИ КОГОПОСТА».

Пока Клим вчитывался в послание, Фокей заметил, как лицо его покрывалось бледностью. Потом сам прочитал пергамент и спросил:

— Что станем делать?

— Мне надо вернуться. Ты обойдёшься без меня.

— С кем п-поедешь?

— С Гулькой. Выдюжит?

— Выдюжит, н-но силёнкой с-слабоват... Мне бы надо... Вот что: с тобой п-поедет Васька Бугай.

— Нет, Фокей. Тебе тут крепкий помощник нужен.

— У меня теперь п-помощник — надёжнее не н-надо — Савва. Всё. Давай д-думать о пути — зимой п-пятьсот вёрст — конец н-не малый!

Фокей пригласил Василия и Гульку. Клим с ними пошёл проверять коней, главное — ковку. Фокей отправился к старосте за харчем на дорогу. Они уехали ещё до первых петухов.

Клим учил своих воев: чем больше торопишься и чем дальше дорога, тем внимательнее надо следить за конями: при первых признаках усталости давать отдых, особенно в первые дни пути, сытнее кормить и каждый день осматривать копыта. Вот эти правила он сейчас и выполнял, прокладывая дорогу на встречном ветре в бушующей метели. Примерно через час останавливались и очищали ноздри коням от наледи, с версту шли пешком, грелись, потом садились в сёдла. Лишь к полдню они добрались до ближайшего посёлка, проехав всего сорок вёрст. Здесь Клим решил переждать непогоду. Природа сжалилась над ним — к вечеру буран успокоился, небо вызвездило, хотя мороз слегка покрепчал.

Следующий день выдался тихим и солнечным. До обеда они первыми прокладывали след, а далее уже ехали проложенной дорогой. Свежевыпавший снег сверкал и переливался огнями на мартовском солнце, оно ещё невысоко ходило по небесной тверди, но уже заметно пригревало. Кажется, метели отбушевали своё время, да и мороз гулял только по ночам. А днём всадники уже не соскакивали с седла и не бежали рядом с конём, чтобы не замёрзнуть.

В середине пятого дня были в Соли Вычегодской. Клим сразу отправился к Зоту, а Гулька — к мужику-извозчику.

Зот ничего утешительного не сказал. Бабка Босяга перед отъездом стала жить с дочерью в избе Клима, а свою хату продала под заезжий двор. Все сочли действия бабки правильными — ведь после Великого поста её дочь венчалась с Климом Акимовичем. Только на третий день после отъезда извозчик сказал Зоту о бегстве Босяги с дочерью. Через четыре дня вернулся стражник Кир, которого послал Зот за ними. Он узнал, что накануне Босяга с дочерью уехала с обозом, который направлялся в Великий Устюг.

Гульке извозчик сообщил, что Верка всю дорогу лила слёзы, а Босяга ругала её. Из их разговора мужик понял, что они собирались жить у дальней родни Босяги где-то в северном скиту. Разумеется, Гулька не мог ответить, как Босяга попадёт в скит на севере, уехав в Великий Устюг.

Василиса, встретив Клима, разрыдалась: «Беда-то какая, батюшка!» Потом рассказала: «Все последние дни Верунька была горем убитая. Во всём, во всём виновата эта старая ведьма, Босяга! Перед отъездом, правда, старая подарок привела — тёлку стельную, говорит, после Святой отелится, и будешь ты своего сына и Фокея молоком отпаивать. Пойдём, пойдём, покажу нашу красавицу Олёнушку. Она сегодня-завтра отелится». Между пустых разговоров Василиса сказала такое, что потрясло Клима. «Она, говорит, брюхата уж семь месяцев! Тут прямо вдруг у неё брюхо вывалилось! Босяга твердит — двойню родит!»

Два дня дал Клим отдохнуть коням и понёсся в Великий Устюг. Вместе с ним Василий Бугай — не захотел остаться дома. На этот раз они также поспешали — наступило резкое потепление, тёплый ветер с полдня приносил косяки дождя, и можно ожидать, что вот-вот может ухнуть полая вода. Занавоженный зимник ледяной змеёй горбился над осевшим снегом.

В Великом Устюге служители постоялых дворов ничего не припоминали о Босяге с дочерью. Еремей и Василий опросили собравшуюся уже учебную полусотню — ничего нового. Клим предположил, что Босяга покинула обоз до Устюга. Хорошо бы опросить стражников, охранявших обозы, но они все в разгоне — хозяева спешили совершить поездки до полой воды. Поэтому было решено завтра возвращаться в Усть-Вычегду, и по пути заезжать во все постоялые дворы и прибрежные посёлки — Клим понимал безнадёжность и трудность этой попытки, но другого ничего не оставалось.

Перед вечером накануне отъезда в учебную слободу, где жил Клим, прибежал возбуждённый Гулька и закричал с порога:

— Нашёл! Нашёл!

— Что?! Кого нашёл?

— Стражника нашёл! Болеет он... Он Босягу видел!

Стражнику Сидору — лет под тридцать. Лежал на печи и постанывал, болели опухшие колени. Клим теперь занимался делами, далёкими от лекарства, однако же в его перемётной суме за седлом всегда имелись различные специи. Знакомство с Сидором он начал с втирания мази. Потом поил тут же приготовленным отваром, и только после того, как болести утихли, Сидор начал вспоминать. Оказалось, что Босяга с дочерью ехала с обозом всего лишь до вечера. После ночлега на Погосте Босяга дальше поехала одна. Больше он в Устюге её не видел. В поиск включилась жена Сидора; позднее она посоветовала Гульке наведаться к ворожее Ульке, где действительно Босяга жила несколько дней.

Клим пришёл к ворожее под вечер, помог ей разжечь лучину и прямо спросил, куда поехала Варвара Босяга сольвычегодская. Улька запричитала:

— Не знаю, не знаю, не ведаю, кто такая Варвара! Ступай, ступай, родной, своей дорогой. Ходют тут, выспрашивают...

Клим вынул кису и высыпал на стол пригоршню серебряных монет. Глаза ворожеи загорелись, она приблизила лицо к деньгам, будто обнюхала их, потом отстранилась и отвернулась, запахиваясь шарфом:

— Ничего я не знаю, господин хороший. Знала б...

Клим высыпал на стол ещё пригоршню серебра. Ворожея вдруг взвыла и выскочила из избы. Клим подождал, подождал немного, потом ссыпал деньги и ушёл. Гулька вернулся на постоялый двор позднее. Он со значительным видом прошёл в передний угол и сел с гордо поднятой головой. Несмотря на неудачи, Клим невольно улыбнулся лицедейству Гульки. Тот только этого и ждал. Он подскочил и зашептал Климу на ухо:

— Всё! Я теперь всё знаю. Босяга жила у ворожеи больше седмицы, ждала обоза на полночь. И тут появился архангельский. В обозе на двух возках везли какую-то барыню с прислугой, холопами и скарбом. Дорогой она приболела, послали за ворожеёй. Та ей подсунула нашу Босягу, и они укатили. Так теперь, верно, уже близ Архангельска.

— Гулька! Дорогой! Кто ж это тебе раскрылся?

— У ворожеи сиротка живёт, она всё знает. Я ей копеечку дал.

— А ворожея у меня два рубля не взяла! Ладно! Завтра в путь.

На следующий день к вечеру Клим с товарищами был в поселении Погост. По пути они попали под сильный дождь, который буквально смывал снег. Пока Клим и Василий сушились в заезжей избе, Гулька отправился на разведку. Вскоре он сообщил, что Вера Босяга жила на окраине поселения у одноглазой бабки Шуманихи, однако к ней сейчас идти нельзя — уже спит.

К утру погода ещё больше испортилась. Завывание ветра и непрерывный шум дождя беспокоил Ютима — здесь на Погосте можно засесть на всё половодье!

В избе бабки Шуманихи было темно и душно. Клим, сняв шапку, перекрестился на чёрный квадрат безликой иконы и опустился на лавку.

— Бабушка, — начал он, решив вести откровенный разговор, — я пришёл поговорить о твоей постоялице Вере, что из Соли Вычегодской... Прошу тебя, засвети поставец, с улицы ничего не вижу.

Бабка послушно пошла в закуток у печи, и вскоре засветился неровный огонёк лучины, от которого светлее не стало. Она остановилась перед Климом, спрятав руки под фартуком.

— Так вот, расскажи мне, пожалуйста, куда они с матерью поехали. — Клим положил несколько серебряных монет на стол.

Бабка, покосившись на деньги, спросила:

— А ты кто им будешь?

Клим ушёл от прямого ответа:

— Меня звать Климом, Клим Акимов. Я лекарь Соль Вычегодской. Ты видела: Вера беременна. Она бежала из посёлка от позора. Я ищу её, чтобы избавить её от дурных разговоров.

— Климом звать, говоришь? Слыхала это имя. И мать и дочь повторяли его. А девка — та и во сне звала тебя.

— Звала?! — обрадовался Клим.

— Звать то звала, а всё равно боялась, что ты нагонишь их.

— О, Господи! — невольно вырвалось у Клима.

— Вот тебе и Господи! Варвара знала, ты станешь искать их. Чтоб сбить тебя, решили — на днёвках Верке оставаться в обозе. Шубы, тулупы у них были, а вот для головы у меня тяжёлый плат купили.

— Не понимаю! Их стремлюсь спасти, а они... Мне известно — с архангельским обозом они поехали. Вот доедут ли? Могут, как здесь, раньше сойти, остановиться.

— Чего не знаю, того не знаю. Из разговоров я поняла: у Варвары где-то под Архангельском сестра живёт.

— Как звать? — ухватился Клим.

— Будто Анна... Вижу, искать станешь... Прости, добрый человек. По виду — ты умный мужик, а, прямо скажу, — дурак! Какой же ты спаситель, коль от тебя убегают сломя голову! — Клим, тяжело вздохнув, опустил голову. — Понимаю, тяжело тебе, а всё ж одумайся... И потом, для погони время выбрал гиблое. Не сегодня-завтра Двина вскроется...

...Клим ушёл, положив ещё несколько серебряных монет на стол. Его спутники волновались. Население Погоста высыпало на берег Двины, несмотря на дожди. По реке пошла верховая вода. Дождь лил по-летнему тёплый. Гулька сообщил, что Погост — в низине и в половодье — кругом вода, не вырвешься. Немного погодя пришёл Василий:

— Можем застрять тута. Мужики говорят — через Двину идти опасно — лёд поднимается. Устюжане тут застряли. Бросают возки, уходят верхней дорогой через Воробейниково. Может, пойдём и мы?

К вечеру добрались до Великого Устюга. Глубокие овраги объезжали, благо в полях земля ещё не оттаяла. Уже в виду колоколен устюжских, когда перебредали вздувшуюся речушку Стригу, многие накупались, и Клим в том числе. Гулька самоотверженно кинулся спасать Клима, забыв своё слабосилие, да и Климу особой угрозы не было.

Жил Клим в Стрелецкой слободе, правда, стрельцов тут поселилось всего пять семей, а вои Еремея для своих нужд ставили в этом порядке избы и землянки. Сам Клим делил своё время на посещение занятий Еремея с воями и чтение книг, которые брал из церковных книгохранилищ. Между делом он приучал Гульку также к чтению, и отмечал каждый раз его большие успехи. Что касается лекарских дел, то в Устюге мало кто болел, да и своих лекарей хватало. Были в избытке ранения при обучении сабельному бою, но Клим в таких случаях в лечение не вмешивался, требовал, чтобы сами вои умели помогать товарищам. Гулька и здесь показывал недюжинные способности.

И всё ж у Клима оставалось достаточно времени для обдумывания своего положения. Он не обиделся на погостинскую бабку Шуманиху. Наоборот, он её слова повторял многажды про себя. И к собственному стыду, понимал, что в словах старухи здравого смысла больше, чем в его действиях... И он смирился. Никуда он дальше не поедет искать Веру. Если она передумает и вернётся — он примет её с радостью. Не вернётся — видать, такова его судьба... Опять же сказано: что Бог ни делает, всё к лучшему! Решил, но легче не стало... Сбежала! Сбежала!!! А?!

...В своё время Клим предложил, как обучать стрельбе из лука по движущемуся чучелу. Еремей последовал этому совету. И теперь именно это занятие стало самым любимым. Сделано было так: на широко расставленных полозьях, загнутых с обоих концов, устанавливается щит размером два на два аршина, из крепко стиснутых снопов старновки. Сбоку этого щита закрепляется чучело человека, сплетённое из лыка и куги. Щит протягивается между двумя плетнями: медленно — идёт противник, быстро — бежит. На достреле пять лучников, у каждого сперва по одной, потом по три меченых стрелы. В итоге каждому стрелку известно: сколько попаданий и почему промах; и учёба и игра — кто лучше!

Василий на занятия и работу ходил, как все вои, Гулька — только на стрельбу. Еремей сделал лук по силам Гульки, и тот удивил всех — с нормального дострела не промахивался. Правда, стрелы у него были полегче и во время бокового ветра стрельба радости Гульке не приносила.

Такая игра-учёба охватила сперва стражников и приказчиков, потом всех, у кого был досуг, и, конечно, всех ребятишек. Бились об заклад, стреляли по чучелам, особенно по праздникам. С тех пор пошла слава о метких устюжских лучниках!

В конце апреля, в отдание праздника Преполовения Пятидесятницы, Клим с Гулькой в купеческом струге отправились в Соль Вычегодскую. А Василий с конями вместе с другими всадниками направились берегом к переправе через Двину, что ниже Усть-Вычегды.

Ни Зот, ни Аника не спросили Клима — и так всё ясно. Спустя сколько-то времени Гулька доверительно сообщил: Зот от имени хозяина приказал стражникам и приказчикам разведать о Босяге и её дочери. Первый, кто сообщит о них, получит пять рублей! Такая щедрость удивила Клима, но результата не принесла.

Только через девять лет обнаружились следы беглянки. Это было горькое и радостное событие. К нему мы ещё вернёмся...

21

Через две седмицы в Соль Вычегодскую соберутся избранные начальные люди, охранявшие достояние Строгановых и других промышленников. Беда, случившаяся с воеводой, к ним — никакого касательства. Вся надежда на Фокея, он вроде как товарищ-помощник воеводы, мужик из кожи лез, хотя понимал, что ноша не по нему, шапка не по Сеньке. И вот гора с плеч — с первыми судами прибыл Клим! Фокей сделал вид, что не заметил на лице его следы мучений душевных, и сразу после первых объятий принялся перечислять, что сделано, к чему не приступал ещё из-за распутицы.

Василиса прежде всего увидела ввалившиеся щёки, выступающие скулы и тёмные тени под глазом. Припав к нему на плечо с рыданиями, причитала: «Батюшка, родненький! Что она, клятая, сделала с тобой!» Ничего не ответил Клим, погладил по голове свою приёмную дочь, успокоил, как мог, и занялся своими делами.

Клим хотел сбор избранных провести так, чтобы каждый из них ощутил необходимость такого сбора, заинтересовался сам и передал бы свои знания подчинённым. На какое-то время из-за несчастья он забыл об этом желании, зато теперь отдался ему целиком. И день, и ночь на коне. Себя не жалел и вовсю гонял Фокея, Евсея, казаков Макара. Каждый день что-нибудь просил у Зота. По всему видно, Клим действовал, как в песне говорится: «Утолю свою печаль до устали работой и ночными молениями Богородице».

Приезжающих избранников встречала прежде всего забота Зота и его приказчиков — чистые гостевые избы, услужливые конюхи и прислужники. И опять же застолья на Троицу и по праздникам. И воевода строгость свою не казал, но горячо убеждал постоянно — побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто ловчее и сплочённее. Потом учёба сабельному бою, конному и пешему. Тут показывали такие приёмы, что у людей знающих дух захватывало! Потом бой на копьях и бердышах и стрельба из луков и ручниц по подвижным чучелам, да такая, что за соседа не спрячешься, каждый за себя отвечает: пули и стрелы меченые!

Однако самым красным и самым убедительным был показ передачи известий и грамоты за пятьсот вёрст всего-навсего в течении одного большого весеннего дня — на утренней зорьке уезжали, а на вечерней — возвращались! Фокей со своими помощниками и казаками Макара по дорогам вокруг Соли Вычегодской выбрали места для десятка подстав через полсотню вёрст между соседними, да с двумя переправами через Вычегду. На каждой подставе по дюжине коней. Три дня продолжался учебный гон, утром и вечером выезжали по десятку гостей с проводником. Условие — проще не придумаешь: каждый должен побыть гонцом на пятьсот вёрст, посмотреть, какой порядок должен быть на подставах: здесь гонцы пьют свежий квас, сильно посоленный, съедают понемногу жирной пищи, пока седлают коней, и снова в путь. Иной порядок на переправах. Тут кони бросаются на одном берегу, гонцы с сёдлами на лодках переправляются на другой берег, где уже готовы свежие кони. Теперь каждый убедился, каков труд гонца и его возможности быстро передавать известия.

После пятисотвёрстного гона одни бодро соскакивали с коня, других снимали. Всех провожали в жарко натопленную баню, иначе седмицу, а то и больше раскорякой ходить будет с непривычки. А вот Фокей до самого гона дорогу проверял и дважды проводником был и мог бы без бани обойтись, но какой русский от бани откажется?! А когда новоявленные гонцы отдохнули и пришли в себя, Клим подсказал им, где надобно держать главные подставы в триконь и местные с тем, чтобы за день и ночь весть от воеводы достигла бы самых отдалённых постов. Тут он сообщил новость, которую сам узнал три дня назад: очень похожий гон налаживается по их местам из стольного града в Архангельск с доставкой вести на четвёртый день — это за полторы тысячи вёрст, где нет единого летнего тракта!

Служилые люди поняли, какую обузу на них взваливает воевода, и взволновались. Тот пояснил: их гон не будет действовать постоянно. Проверки будут — по седмице летом, осенью в самую распутицу и зимой, когда — будет указано особо. Гон может потребоваться и в другое время, ежели нападут враги или ещё что случится, но об этом разговор особый.

В те дни у многих обучающихся были неприятные моменты — с каждым в отдельности беседовал подьячий Ахий и каждому перечислял недостатки и промахи по службе — откуда всё раскопал, чистюля?! Приходилось клясться, давать обещания обязательно исправиться. И Ахий, в свою очередь обещал, — больше предупреждать не будет.

Окончание учёбы отмечено застольем, на котором первый опричник и хозяин Аника Фёдорович сказал своё слово сразу после здравицы в его честь. Он поблагодарил служилых за большие успехи и трудолюбие и выразил уверенность, что государь приобрёл полсотню знающих, преданных стражей, которые вместе со своими подчинёнными обеспечат надёжную охрану достояния государя и слуг его. Вторую часть слова все слушали с ещё большим вниманием. Аника напомнил, что государь успешно воюет с вечными врагами России. Торговый люд снабжает его всем необходимым, а теперь пришло повеление дать по три сотни конных и пеших воев. Так что каждому из присутствующих надобно подготовить изподоволь по десятку или по два воев — доброхотов. А воевода зимой проведёт подготовку десятников этих воев. По-видимому, последнее предложение вызвало ропот, поэтому Аника строго выговорил:

— Уговаривать я вас, други, не стану. Повеление государя мы выполним. Тот же, кто не подготовит доброхотов, пойдёт сам со своими людьми в опричное воинство. А в стражники мы найдём людей! Будьте здоровы и многих лет жизни вам!

Можно было заметить, что после слова хозяина заздравный пыл несколько уменьшился.

Разъехались по домам служилые люди. Теперь бы Климу отдохнуть как следует, да не тут-то было: прошла весна, в разгаре лето, а он ещё ни разу не выходил за лечебными травами. И вот на следующий же день с друзьями и лекарями Клим, как прежде, в лесу, в поле, теперь он всего лишь лекарь, забывший воинские дела.

На следующий день, развесив на чердаке собранные травы и коренья, Клим после обеда прилёг в прохладных сенях отдохнуть. Не успел глаза смежить, как был поднят прибежавшей бабой из прислуги Софии Игнатьевны. Сквозь рыдания и всхлипывания Клим понял, что хозяйка умирает, а может, уже преставилась. И что убил её сам!

Клим знал, что у Софии очень плохое сердце, потому, захватив сердечные средства, он поспешил в хоромы. Здесь увидел, что побледневшая хозяйка лежала на обширной кровати, а вокруг стояли пасынки Яков и Григорий с жёнами, сын Семён и другие родичи, приближённые, приживалки, многие всхлипывали. Около киота собрался со своим клиром отец Назарий в полном облачении, готовый соборовать больную, раздували кадило. В светёлке было душно и шумно.

Клим настойчиво потребовал, чтобы все вышли и открыли окна. Когда около больной остались кроме него только священник и самая спокойная приживалка, Клим приступил в лечению: сперва приложил ухо к груди, потом принялся кругообразно водить руками около самой груди, иногда слегка массировать, потом продолжал рукой водить над грудью, над головой. Священник следил за действиями Клима и поразился: лекарь будто преобразился, посветлело лицо, чувствовалось огромное его напряжение. Назарий незаметно перекрестил его и себя. Скоро София открыла глаза и глубоко вздохнула. Клим начал говорить ей успокоительные слова тихим ровным голосом, приживалка подняла ей голову, Клим напоил принесённым с собой снадобьем. София хотела что-то сказать, он прикрыл её рот рукой и запретил говорить. Затем, не переставая спокойно убеждать, что она скоро поправится, водил рукой над грудью и головой, замедляя движения и переходя на шёпот. София начала дышать глубоко и ровно — она уснула. Клим и священник тихо вышли.

Якову Аникиевичу, старшему сыну Аники, Клим сказал, что мать его очень тяжело заболела, можно ожидать любого исхода, однако если её не тревожить, она может на время справиться с болестью.

— Я останусь здесь, — продолжал Клим, — и тебя, отец Назарий, прошу посидеть со мной. Через час станет ясно: либо наступит улучшение, либо... А все другие пусть уходят потихоньку. Яков Аникиевич, тебя прошу послать к английскому лекарю. Ему нужно сказать: у хозяйки вроде как разрыв сердца. У него есть хорошее лекарство, пусть придёт и принесёт. А сам ты тоже оставайся здесь.

Тут Климу рассказали, что случилось с хозяйкой.

Утром кто-то донёс хозяину, что его дочь Анна понесла от немца-жемчужника! Аника страшно избил доносчика, пошёл к дочери, сдёрнул её с постели и потребовал ответа. Та вырвалась, отбежала к киоту и, перекрестившись, во всём призналась. Потом подала ему заранее приготовленный нож и потребовала: пусть либо убьёт, либо благословит. Аким бросил нож, схватил Анну за косу, запихал в чулан и запер на замок. Сам отправился чинить расправу. Приказал перепороть всех мамок и девок. Приказал жемчужника отправить в пытошную и заковать там. Искал жену, но та, зная нрав супруга, спряталась от него. Побив и порвав все украшения в девичьей и в комнате жены, он куда-то уехал. Вернувшись, как ни в чём не бывало потребовал обедать. За столом оказались только сыновья и их жёны. Он спросил, где мать? Сказали, что занедужилась, хозяин зло рассмеялся.

Пообедать всё ж не удалось. Ворвался кат Злыдень, упал на колени и сообщил:

— Помилуй, хозяин! Только что ко мне прибежала Анна Аникиевна, босиком, в одной рубахе, простоволосая, бросилась в подвал к жемчужнику. Обняла его, цепи целует, вроде как не в своём уме. Добром не уходит. Кричит: «На все муки с ним готова! Живой не покину его!»

Аника, не вставая, пнул ката ногой и тихо произнёс:

— Значит, с ним умереть хочет? Что ж, заковать её с ним! — прошептал, но так, что все поняли. — А ночью обоих в Вычегду, без шума. Понял?

Злыдень отшатнулся, согнувшись в три погибели. Яков шагнул к Анике:

— Отец, помилуй! Она ж дочь твоя!

Аника поднялся и ударил Якова по лицу, тот закрылся руками.

Повысив голос, проревел:

— Я сказал! И ежели вы, — обратился он к сыновьям, — помешаете — нищими сделаю! А ты, кат, соверши волю мою и больше мне на глаза не попадайся! Исчезни!

Аника направился к двери. Навстречу к нему выбежала София и с воплем повалилась в ноги:

— Батюшка, Аникушка! Не казни дочь родную! Помилуй!

Аника с силой ударил жену ногой в грудь со словами:

— А тебя убить мало, сводня! — Вышел. София охнула и, раскинув руки, повалилась навзничь. Сыновья бросились к ней.

Злыдень, уходя, сказал:

— Вон какие дела тут! Яков Аникеевич, прикажи ко мне стражников поставить, мало ли что может...

Яков согласно кивнул.

...Теперь Клим, узнав всю подноготную, обратился к Назарию:

— Отче, надо спасать девку.

— Как ты её спасёшь? — усомнился тот. — Аника в злобе своей страшен!

Тут приживалка сообщила, что хозяйка просыпается. Клим пошёл в опочивальню один. Вышел вскоре и сообщил Назарию, что душа Софии осталась в теле; что она будет жить, но ей необходим полный покой. Он позвал из другой комнаты известную ему знахарку, научил её, что делать и чем поить больную, а сам пошёл к Якову узнать, где хозяин. Ему нужно сказать, что София Игнатьевна ступает по краешку жизни и легко можно убить её. Яков развёл руками, помочь, мол, ничем не может. Зот дал такой же ответ. Тогда Клим решил действовать на свой страх и риск. Всё ж решил посоветоваться с Фокеем, однако не вовлекая его в действо.

Уже вечерело, когда Клим разыскал Фокея и они вышли на улицу, чтоб побеседовать наедине. Клим предложил дня на два утащить куда-нибудь катов и за это время разыскать Анику и уговорить его не совершать детоубийство. Фокей отверг это предложение:

— Н-не! Шума б-будет много. Тарас к пытошной у-уже стражников послал. П-пошли к Злыдню. Он у м-меня вот где, — Фокей показал кулак. По пути в пытошную тот рассказал Климу о последних часах жизни Захара.

Два стражника около пытошной, узнав Клима и Фокея, пропустили беспрепятственно. На стук выглянул Злыдень и запричитал:

— Нельзя ко мне, нельзя! Не позволено!

— Нам можно. Подойди п-поближе, н-на ушко с-скажу. — Злыдень за дверь рванулся, Фокей пообещал: — П-подойди, говорю. Ж-жалеть станешь, ежели г-гаркну. — Злыдень приблизился. Фокей прошептал: — П-пусти к себе, расскажу, г-где твой к-кум Захар н-находится.

— Что ты болтаешь?! Какой кум?! — перешёл также на шёпот и Злыдень, присев даже.

— Тот самый, кой исчез. Ладно, отворяй.

Из прихожей пытошной избы Злыдень выгнал помощника и заторопил Фокея:

— Ну, говори, говори, что тебе надобно?

Фокей потребовал, чтобы Злыдень со своим помощником вели лодку близ левобережных камышей, откуда выскочат на лодке неизвестные им люди, которые отберут обречённых. Катов легонько свяжут и пустят в лодке по течению. Утром лодку заметят и остановят. Если Злыдень не согласится спасти людей, сейчас же хозяину станет известно, что кат пожалел кума и отпустил его, не выполнив приказа Аники.

— Да п-помни, Злыдень, — продолжал Фокей, — с Захаром беседовал я не один, пять стражников со мной были. Ежели с-со мной случится что, они заговорят. А хозяин н-не любит, к-когда его дела м-многие узнают. Так что к-караулить раков на дне и тебе п-придётся! Ты, конечно, и н-нас обмануть захочешь. Т-так помни: те неизвестные ребята тобой займутся и ты далеко н-не уйдёшь и н-на много не переживёшь убиенных тобой.

Злыдень хмуро слушал, чувствовалось — с каким трудом он начинал понимать безвыходность положения, и, уже согласившись, уточнил время и место встречи. После потребовал назвать, где скрывается кум. «Я его, говорит, сукина сына, на куски разрежу и по кустам развешу!» Фокей пообещал потом сказать.

Уходя, Клим попросил Злыдня проводить их, чтобы стражники видели, что расстались они по-хорошему.

Эту ночь Фокей находился у своих воев и никуда не отлучался; Клим — около больной Софии, их все видели. Но никто не видел, как освобождением Иохима и Анны занимался Василий Бугай с двумя молчаливыми знакомцами, которые за деньги и хорошую выпивку отца родного не пожалеют. Один из них был отменным лучником, так что у Злыдня убежать надежды не было.

Злыдень соблюдал договорённость до самого момента сближения лодок. Тут он вдруг, изловчившись, стукнул железной уключиной по голове своего помощника. Тот ткнулся за борт, Василий насилу его выловил и напустился на Злыдня:

— Ты что, очумел?! Не хватало нам утопленников ещё!

— Спокойнее, ежели послухов меньше! — пробурчал Злыдень.

Скованные Иохим и Анна неудобно сидели обнявшись. Казалось, они не замечали, что происходило вокруг них, не поняли, что их освободили от оков. Послушно перешли в другую лодку, сели на корме и опять обнялись, готовые ко всему.

И вот тут опять начал буйствовать Злыдень. Ни с того ни с сего он с кулаками бросился на Василия, тот отшвырнул его, но кат вновь напал. Василий теперь уже с силой ударил того, нацеливаясь в грудь, но кат, Василий мог поклясться в этом, подставил морду. Из его носа хлынула кровь, тем не менее Злыдень полез вперёд и ударил Василия. Разумеется, Бугай рассвирепел и избил ката. Когда тот повалился на дно лодки, Василий услыхал хрипение:

— Ой! Как же ты дерёшься страшно! Вот Бугаи!.. Нет теперь надобности вязать нас... Ой!

Один из спутников определил:

— Хитёр, вражина! Всякому видать, что бился до последнего! Да и тебя, Вась, обкровенил!

Поутру Злыдень приковылял в приказную избу, даже не умывшись, — все видели синяки и грязь, в бороде ошмётки кровяные, свитка в тёмных пятнах. Яков шарахнулся от него, когда тот повалился в ноги, завопив:

— Прости Христа ради, Яков Аникиевич! Не уберёг сестру твою! Напали! Её увезли, а со мной вон как разделались. Судак же, помощник мой, без памяти валяется!

Яков отошёл в другой угол избы и сердито ответил:

— Знаю, знаю, как уберечь сестру хотел! Кто похитил, знаешь?

— Не, темно было... Трое, здоровые. Кой бил меня — в Плечах и ростом... вроде как ты...

— Ты в своём уме! Скажешь — я с тобой дрался?! Окстись, кат!

— Похож, говорю, здорово на тебя смахивает...

— Вон, смерд! Да помни, что отец сказал: чтоб духа твоего близко не было! Пшёл!!

22

На следующий день София чувствовала себя лучше. Клим лечил её своим способом, ворковал над ней, но говорить запрещал и видел в её глазах постоянный немой вопрос. Он пожалел мать и, наклонившись, тихо сказал:

— Ради Бога, успокойся, София Игнатьевна. Твою дочь от Злыдня отобрали, и живёт теперь она у добрых людей.

София радостно вздохнула и, перекрестившись малым крестом, спросила:

— Ефим где?

— Иохим с ней. Не захотела уйти от него.

— Ой, Климушка! Ты твердишь, будто поправлюсь. А я ведь чую — я не жилица на этом свете. И хочется успеть доброе дело сделать. Позови-ка ко мне отца Назария, от него многое зависит.

Назарий прибежал на зов, прервал службу в храме. Он долго оставался с хозяйкой наедине. Выйдя из опочивальни, сообщил: София Игнатьевна просит всех родных и знакомых быть у неё перед обедом. Климу же потихоньку передал, что хочет совершить свою последнюю волю — обвенчать Анну и Иохима. Клим схватился за голову:

— Так она не выдюжит, отче!

— Всё понимает она, и я понимаю, и тебе следует понять: только её благословение может спасти молодожёнов от Аники.

...В назначенное время в закрытом фургоне привезли жениха и невесту, обряженных наспех чужими людьми. Задами провели в хоромы. Там уже всё было готово к венчанию. София благословила новобрачных.

После укороченного венчального обряда София приказала, чтоб посадили её. Она перекрестилась и начала говорить с большими паузами, тяжело вздыхая и покашливая:

— Дети мои... Други мои... Не жить мне на белом свете... Последняя воля моя... Прошу прощения у всех, ежели в чём провинилась... Умоляю словом и делом поддержать молодожёнов... Помогите им встать на ноги... Анике Фёдоровичу прощаю, всё прощаю... Сердцем не ведает он, что творит... Последняя просьба к нему... Пусть простит дочь свою Анну... А если обидит — отомщу!.. С того света вернусь... Прокляну!!

София откинулась, потеряла сознание. Клим и раньше порывался к ней, теперь бросился, поправил голову на подушке и замахал на присутствующих. Шепнул кому-то, чтобы открыли окна и махали над ней ширинкой. Сам дал из склянки понюхать, с ложечки капнул в рот и принялся за своё лечение — стремительные пассы и массаж груди. Скоро порывистые вздохи успокоились, появилось глубокое дыхание. Клим, обессиленный, повалился в кресло, согласно кивнул отцу Назарию. Тот вышел и объявил, что с хозяйкой всё в порядке и повёл всех к свадебному столу.

Тут пришёл английский лекарь Томсон, подержал руку больной, послушал дыхание, неодобрительно и удивлённо покачал головой. Некоторое время посидел с Климом, потом, оставив свои лекарства иноземные, ушёл. Много позднее он сказал Климу, что диву дался, как София могла жить при такой слабой работе сердца.

Застолье происходило тихо, без здравиц и криков. Молодые вскоре попросили прощения и ушли. Анна направилась к матери, Иохим вернулся в поджидавший его фургон и уехал из города.

К вечеру Софии стало хуже, ночью она скончалась.

В день похорон появился Аника. Он, пропылённый и уставший, пришёл в церковь и упал на колени перед гробом жены. Долго молился, клал земные поклоны. Потом поднялся, низко поклонился стоящей у гроба дочери, затем отдал поклон молящимся и ушёл. На похоронах и поминках держался понуро и как-то особняком, сторонясь сыновей и священнослужителей. Ночью после поминок сел в ожидавшую его крытую повозку и исчез.

На четвёртый день появился, как обычно, утром в приказной избе и пригласил в свою комнату сыновей, Зота и подьячего Ахия.

Прежде всего он обратился к Зоту:

— Где дочь с мужем?

— Анна Аникиевна и Иохим два дня тому отбыли верхами на Мотьму и дальше будто на Уфтюгу-реку. С ними Клим Акимыч, Васька Бугай и ярыжка Гулька.

— Собирались тайно?

— Нет. Клим сказал Якову Аникиевичу и мне, куда едет и когда, Иохим будто там разведал жемчужные места и хочет добывать перлы. Клим пока сопровождает их. С разрешения Якова Аникиевича я дал им четыре коня — два под седло и два под вьюк. Старший жемчужник выделил Иохиму часть жемчужной снасти.

— А по пути не свернут куда?

Ответил Яков:

— Думаю — Клим врать не будет. На случай Макару приказал послать трёх стражников по их следам. На первой же ночёвке к их костру подъехал Клим и предложил ночевать вместе, спокойнее будет, а то мало ли что. Они сошлись, а наутро один из стражников вернулся с сообщением.

— Кто у Злыдня отбил, знаете?

— Полагаю, дружки Бугая. Иохим в их лесной сторожке прятался.

— Фокея, Клима, из наших кого не было среди них?

— В ту ночь Фокей был со своими воями, Клим — у постели Софии Игнатьевны, никто другой не замечен.

— Ну, кто-то знал о подготовке нападения?

— Разумеется, знали и Фокей, и Клим, да и отец Назарий... Что греха таить, Аника Фёдорович, и я догадывался о заговоре, но в таком деле никто мешать не стал.

— Злыдень в подвале?

Нехотя и хмуро ответил Яков:

— Я ему приказал убираться, как ты распорядился.

— Куда он подался?

Зот ответил, сожалеючи:

— Послал за ним пластуна. На третий день тот чуть живой вернулся. Выследил его Злыдень, избил до полусмерти... Полагаю, за Северные увалы подался... — Молчание затянулось, Зот добавил: — Я от Макара старшим катом Драного взял.

Аника вдруг сменил разговор:

— Как люди о наших делах судачат?

Яков, Григорий, Зот молчали, наклонив головы. Зато Семён смело взглянул на отца:

— Знамо дело — венчанию Анны довольны.

Аника тяжёлым взглядом обвёл остальных самых близких людей и понял их молчание... Обратился к Зоту:

— Ответа из стольной нет?

— Нет. Может, отозвать?

— Пусть останется.

Кроме Зота, о чём пошёл разговор, было известно Якову — отец послал в Москву бумаги на опричнину мещанина Одноглаза Безымого. Значит, на Клима отец не очень гневается!

Теперь Аника повёл разговор о другом, спросив:

— Как с товарами?

Хозяйственные дела навалились со всех сторон — седмицу никому не поручалось заниматься ими...

...Перед обедом Аника отпустил сыновей и Зота, а к себе кликнул подьячего Ахия, который терпеливо ждал своего череда, прижав к груди сильно удлинившийся свиток.

23

Уж месяц Клим со своими друзьями жил в посёлке Старосойга что на Уфтюге-реке, при устье безымянной лесной речушки, которая привлекла к себе жемчужника Иохима. Здесь Клим сразу направился к старосте вместе с Иохимом и рассказал тому, кто они и зачем прибыли сюда. Староста Гурий — высокий мужик средних лет с заметным горбом. (Клим невольно прикинул — не будь горба, рост Гурия стал бы не менее сажени). Тот слушал безразлично и согласно кивал головой. Буркнув, что про лекаря Клима слыхал, потребовал от Иохима вид на добычу. Зот знал порядки и обеспечил такую бумагу. В ней говорилось, что Иохиму Немцову разрешается добыча перла в реках волости без права продажи на сторону.

Перестав кивать, староста развёл руками — у него нет заезжей избы, но тут же договорились о постое, а потом и о покупке жилья. Уже на второй день Клим стал владельцем халупы об одно окно и сруба большой избы — решил обстроиться и перезимовать тут, а там видно будет. Потом нанял плотников, и как-то само собой каждый начал заниматься своим делом. У Иохима две заботы — Анна и жемчуга. У Анны — Иохим-Ефимушка; хотя тот и сопротивлялся, но пришлось всюду её брать с собой. Беспокоился: как бы не повредить будущему дитяте. Но Клим успокоил: походы и нетяжёлая работа только укрепляют обоих — и мать и дитя. Сам Клим с Гулькой занимался заготовкой трав, ягод и ранних грибов. И разумеется, пользовал больных посёлка. В этом деле первое время возникло затруднение. Но селу сразу распространилась весть — приехал лекарь из города! Потянулись больные. Но в селе жила местная знахарка, не трудно догадаться, что думала она о пришельце. Поэтому Клим уже на первой седмице направился к ней.

Знахаркой оказалась здоровенная баба, узнав, кто пожаловал, она схватилась за кочергу, и тут же появился её испитой муж с вилами, испачканными в навозе. Бой предстоял серьёзный, поэтому Клим, перекрестившись на иконы, без приглашения сел на скамью в переднем углу.

— Садись, Катерина, и ты, Вукол, — нахально по-хозяйски распоряжался он. Обескураженные хозяева застыли на месте. — Да вы присаживайтесь, а я вам поведаю, зачем в ваше село приехал...

...Полчаса, а может, больше Клим рассказывал о себе, об Анне, Иохиме. Почти ничего не скрывал; уверенный в том, что не сегодня, так завтра в Старосойге всё станет известно, да послухи ещё приврут с три короба.

Сама по себе новость была такая интересная, что Катерина поставила кочергу на место, потом угостила Клима бражкой, а Василий вилы отнёс в сенцы. По лекарским делам Клим предложил, что будет пользовать больных только тех, коих пришлёт к нему сама Катерина. Позднее знахарка убедилась в лечебной силе городского лекаря, оценила его скромность и стала относиться с уважением. Наступил мир — одни болезни лечил только Клим, другие — ворожея.

Василий Бугай определился с первого дня — он стал строителем. Помогал плотникам, учился работать топором и пилой. Новый дом рос не по дням, а по часам. И вот однажды плотники не пришли, рыбак не принёс утром свежей рыбы, Иохим не дождался рабочих и уплыл с одной Анной. Даже Гулька растерялся: никто не пожелал с ним разговаривать. Клим понял: что-то случилось. Надо идти к старосте. Но вскоре тот появился сам. Кивнул и сел на обрубок бревна, Клим присел на другой рядом. Василий и Гулька перестали пилить, подошли поближе. Гурий снял колпак и ошарашил:

— Тебе, Клим, и твоим надо б съехать от нас. — Клим молчал. Староста протянул мошну с деньгами. — Тут за хибару и сруб, я собрал...

Клим отстранил деньги.

— Погоди. Пошто гонишь, Гурий? Чем провинились?

— Ты неправду молвил мне! Пришёл человек из Соли Вычегодской. Сказывает: Аника во гневе! Дочь с немцем бежала против его воли! А я, выходит, приголубил её!.. Уходите Бога ради. Нам с Аникой ссориться не с руки.

— Выходит, Гурий, твой дослух правду принёс, а я — лгал... Ладно. Кличь дослуха, будем с ним говорить, а тебе решать, кто из нас лукавит.

— Тут он. — Староста крикнул: — Сысой, давай иди.

Из-за плетня появился рыжеволосый мужик в серой свитке, колпак он тискал в руках. Растерянность сказывалась во всех его движениях. Клим решил дать ему время успокоиться, он спросил:

— В Соли Вычегодской когда ты был?

— С весны. Вчерась вернулся.

— И знаешь, кто я?

— Многожды видел. Лекарь Клим Акимов ты, Одноглаз.

Клим обратился к старосте:

— Теперь я скажу, как всё было, а Сысой пусть вспоминает, так ли. Сразу после Троицы хозяину стало известно, что его дочь Анна Аникиевна сошлась с жемчужником Иохимом. Аника Фёдорович приказал жемчужника бросить в подвал, Анну запер в светлицу. Но его дочь сбежала из светлицы в подвал, чтобы разделить участь жемчужника. Хозяин во гневе приказал кату утопить обоих.

— Во, во! — вмешался Сысой. — Ух, хозяин и разозлился!

— Да. Аника Фёдорович никого не послушал. Его жена София Игнатьевна оказалась при смерти. Детоубийство могло бы совершиться, но нашлись отчаянные люди, пошли против воли хозяина и освободили приговорённых. Так ли говорю?

— Так, так!

— Хозяйка София Игнатьевна, умирая, потребовала исполнить её последнюю волю: Анну и Иохима разыскали, мать благословила и священник обвенчал их. На другой день София умерла. На её похоронах был Аника Фёдорович и молодые. Они тут же собрались уезжать. Им дали лошадей, нужную снасть для промысла жемчуга. До Старосойги их сопровождали стражники хозяина, ты их сам видел. Вот так всё было. Верно я сказал, Сысой?

— Всё, всё верно. Опять же разговор был: ты будто спас девку!

— А ты меньше верь разговорам, легче тебе будет.

Тут на Сысоя напустился Гурий:

— А чего ж ты мне болтал: бежала! Гневается! Воев пошлёт, ловить будет!

Клим остановил его:

— Пугаться тут нечему, но, как говорится: бережёного Бог бережёт. Пусть твой дослух бежит обратно в Соль Вычегодскую, а я напишу бумагу главному приказчику, Зоту Ильичу. Он ответит: стоит ли тебе остерегаться чего. А пока пусть работают с нами и плотники и рыбаки. Будет плохой ответ, мы сразу уйдём.

На том и порешили.

Сысой обернул за седмицу. Зот писал: «Старосте Гурию не притеснять и оберегать жемчужника Немцова, его жену и иже с ними».

...Вот и крутая крыша накрыла новую избу с подклетью. Резные наличники рассветили окна и дверь в сенцы, и вдруг стала работа! Клим хотел, чтобы их изба-красавица топилась по-белому, а местный печник класть трубы не умел. Пришлось Гульке ехать в соседнюю деревню верстах в пятидесяти за новым мастером.

Вернулся Гулька с печниками, но сильно озабоченный. Печники своим делом занимаются, а он ходит вокруг Клима и вздыхает.

— Гуля, тебе что-то нужно? — спросил Клим.

— Ага. Тут недалеко живёт зырянский святой. Он всё ведает.

— А что ты хочешь узнать у него?

— Вера где?..

Так уж повелось без сговора — в окружении Клима никто не вспоминал о Вере, и вдруг такой вопрос! Клим внимательно посмотрел на Гульку:

— Откуда он может знать, где она...

— Знает! Он святой. Ему нужна только рухлядка её, а у тебя есть.

Клим старался забыть строптивую девушку, тем не менее принесённая Гулькой весть заинтересовала его, но вестник ничего определённого сказать не мог. Климу было известно, что ещё со времён Стефана Пермского язычество изгонялось с вычегодской и камской земель. Но старое верование было живучим. Жрецы да и многие зыряне, приняв православие, оставались язычниками. Они уходили в глухие места, слыли старцами и жили часто на старых капищах. Можно было предположить, что ведун из верховьев Уфтюги был одним из таких старцев. С другой стороны, всем было известно, что северные волхвы обладали удивительной способностью ясновидения. И Клим решил сделать ещё одну попытку—

Они уехали, сказав, что несколько дней проведут в деревнях верховья Уфтюги.

24

О старце Ильми толком никто не знал. Только в небольшом зырянском посёлке — где-то на водоразделе рек Уфтюги и Башки — на вопросы Гульки ответили более определённо: Ильми живёт в скиту на озере недалеко отсюда. Дорогу туда хорошо знает только, пожалуй, Вайся.

Вайсей оказался мужик средних лет, хмурый и сердитый. На просьбу — проводить в скит — нахмурился ещё больше и пробурчал: «Проведу... Алтын». На все другие вопросы молча кивал головой слева направо или снизу вверх. Тронулись в путь, ничего не добившись от вожатого. Гулька всё ж не потерял надежду разговорить Байею и неожиданно преуспел.

Поверх лёгкой свитки Гулька носил широкий пояс, на котором кроме длинного ножа имелось несколько карманов, в одном из них — заветная сулейка с вином. Вайся обратил на неё внимание и на первом же привале поманил к себе Гульку и многозначительно пальцем потыкал сулейку. Гулька сразу сообразил, какого рода жажда мучает вожатого, и тут же поставил условия:

— Сулейка будет твоя, но выкладывай, что знаешь о старце.

Вайся охотно закивал сверху вниз и немного повеселел.

День был постным, потому перекусили луком и хлебом, политым конопляным маслом и крепко посоленным. Вайся взял только луковицу и внимательно следил, как Гулька извлёк сулейку, вынул пробку и сделал глоток — показал, что содержимое съедобно.

— На, держи! Да говори о святом зырянском старце.

Вожатый схватил сулейку, сделал маленький глоток и с удовольствием понюхал лук, хмурость его растаяла. Теперь он, качнув головой слева направо, чуть ли не весело произнёс:

— Не святой. He зырянин. He старец. Тойво!

— Вот это да! — поразился Гулька: А кто же он?!

Вайся опять глотнул, сунул нос в луковицу и ответил:

— В секте голова. — Ещё глотнул, ещё понюхал и вдруг сунул крепко сжатый кулак к лицу Гульки. — Держит. Всё ведает.

...Опрос длился полчаса или больше, пока не опустела сулейка. Из несуразно скупых ответов и жестов Клим понял, что Тойво — ясновидец и хитрец — живёт в уединённом скиту и главенствует какой-то сектой. В секте есть женщины и дети, но их берегут от посторонних глаз. Сектанты живут обособленно, многие уходят в мир прорицателями, а то и просто нищими. Иногда и Тойво исчезает. В скит ведут два пути: для посвящённых — через озеро, для прочих — тот, которым они сейчас идут. Он вот четвёртый раз ведёт туда гостей. Один раз трое пришли и не вернулись. Скитник отправил Вайсю домой, сказав, что гостей сам проводит, но больше Вайся их не видал. С пьяной откровенностью он добавил, помахав пальцем перед носом Гульки:

— Злые!.. Не серди.

— Может, другим путём их вернули, — усомнился Гулька.

Вайся отрицательно покачал головой.

Когда сулейка опустела, Вайся тяжело вздохнул и отошёл. Клим заметил:

— Наш вожатый здорово захмелел. Не заблудимся?

— Это, может, к лучшему б. Может, вернёмся? — засомневался Гулька.

— Чем это он тебя напугал?

— Недоброе чую!

— Ну вот! Сам уговаривал, а теперь... Нет, Гуля! Не следует с полдороги вертать!

Тем временем вожатый вёл их вглубь холмистого леса, который с каждой верстой становился непроходимее. Вскоре павшие деревья, кустарники и высочайшие сосны, сбегавшие с холмов, преградили дорогу окончательно. Казалось, здесь не могла ступать нога человека. Вожатый, до сих пор дремавший в седле, резко свернул в сторону и через несколько минут спустился в каменистое русло шумливого ручья, по которому двигались ещё вёрст пять. И вот ручей расширился и развернулся круглым озером, заросшим камышами, зеркало воды виднелось только посреди него. Берега озера, как и ручья, ограждали непроходимые леса по холмам и увалам, плавно переходившие от вершин к низинам, будто земля, вскипев на большом могучем огне, застыла в мгновение и поросла тайгой.

По заметной тропе вожатый повёл их на возвышающийся берег ручья и озера и, спешившись, показал, что дальше придётся вести коней под уздцы. Действительно, тропинка побежала по узкой полоске песчаного берега, свободного от кустарника, над которой протянулись мощные сучья рядом стоящих деревьев.

Клим подумал: «Далеко не убежишь по такой дорожке!»

На одном из увалов, там, где лес немного отступил от крутого обрыва, встал высокий частокол скита, и Клим невольно перекрестился, увидев за оградой золотой крест и луковку скитской часовенки. Скрываемые страхи о большом грехе общения с волхвами отошли на второй план — всё-таки христианская секта!

На стук вожатого из калитки добротных ворот, над которыми также возвышался крест, вышел рыжебородый мужик в длинной белой рубахе, в белых штанах и светлых лаптях. Говорил он с вожатым по-зырянски. Клим достаточно знал это наречие, однако ему показалось, что он ошибочно понял слова белого привратника: «Старец Ильми ждёт вас». После чего тот предложил оставить оружие. Клим и Гулька отстегнули сабли и повесили их на сёдла. Гулька многозначительно взглянул на Клима: мол, влипли! Привратник повёл их вдоль частокола к другой калитке. Переступив её порог, они оказались в полутёмных маленьких сенцах и вошли в избу, все стены которой были завешены шкурами домашних животных, закрывавшими окна и двери. Освещалась изба несколькими поставцами с ярко горевшими смолистыми лучинами. В одном из углов лежал ворох таких лучин; рыжеголовый парень беззвучно двигался по избе, поправляя лучины и меняя догоревшие.

Посреди избы стояли две скамьи, покрытые медвежьими шкурами. На одной из них, лицом ко входу, сидел чернявый мужичок с ухоженной чёрной бородой, широкоплечий, но, вероятно, невысокого роста. Рядом на скамье стояла деревянная чаша, до половины наполненная деньгами. Позади чернявого стояли два рыжебородых с разной степенью лысости. Все трое были одеты во всё белое, как и привратник. Ильми жестом пригласил пришедших сесть на скамью против него. Клим сел, Гулька остался стоять позади его. Чернявый спросил по-русски:

— Кто ты?

Клим назвал себя и Гульку. Он заметил, что Ильми смотрел не на него, а выше его головы, казалось, в какую-то бесконечную даль. Потом тот тихо отозвался:

— Брат мой, мне нужно говорить только правду. Кто ты?

Клим, в упор глядя на него повторил:

— Я есмь Клим, сын Акима-воина, по прозвищу Одноглаз, лекарь и воин из Соли Вычегодской. Вон он — Гурий, мой товарищ и стремянной.

Ильми долгим грустным взглядом посмотрел на Клима и Гульку повернул лицо в сторону и уныло спросил:

— Что от меня надобно Климу, сыну Акима-воина?

— Брате, тебе многое ведомо. Не сердись на мои слова. А пришёл я к тебе по делу сердечному: греховно полюбил девушку Веру. Предложил венцом покрыть грех, она вместе с матерью исчезла. Я — вечный должник её, хотел бы разыскать и сказать ей это. Брате, где скрывается она? Зачем мучает и меня и себя?

— Давай рухлядь её.

Клим достал малую калиту с цветами, вышитыми Верой шёлком по коже, высыпал из неё пригоршню денег в чашу приношений и подал. В это время парень пошёл и потушил лучину, оставив лишь одну позади Клима у входа. Ильми положил калиту на колени, разглаживал, гладил её обеими руками, разравнивал складки и рубцы. Подняв голову, смотрел куда-то в даль и что-то шептал. Потом, будто очнувшись, посмотрел на Клима:

— Нету девушки Веры на этом свете. Нету.

— Как нету?! А где она?

— Мне дадено следовать путями живых, а она...

— Умерла? Давно? От какой болести? Ведь она не болела. У неё должен быть ребёнок!..

— Так, так, — разочарованно сказал Ильми. — А я смотрю — ты виновен в её смерти! Ан выходит: твои дети виноваты. А жаль!

— Чего ты жалеешь? Где мать Веры? Где ребёнок? Братче, буду век обязан.

— Не всё ведомо мне... — Он поднял руку, парень-лучинник начал зажигать лучины, ранее потушенные. — А теперь я тебя спрошу: ты, Одноглаз, убивал и сжигал зырян, остяков и татар, пришедших в Соль Вычегодскую?

Всё, что угодно ожидал Клим, но не такого вопроса. Он даже привстал от удивления:

— Вон оно что! Значит — это твоя работа, брат Ильми! Повёл на смерть и на казни несчастных!

— Брось, Одноглаз! Не я, а твой друг — Аника!

Клим искренне удивился:

— Это как же: сам на себя поднял народ? Не смеши!

— До смеха ль! Твой Аника грабит! И русских, и остяков, и зырян! Всех грабит, кабалит. От его приказчиков люди бегут с насиженных мест, с удобных земель. Никто не хочет жить в кабале... Вот и восстали!

— Знаешь, Ильми, я объехал много городов и весей на землях Строгановых и видел: многие кабальные живут лучше вольных.

— Не туда глядел и не теми глазами. Одним глазом глядел! Люди вымирают целыми посёлками! Вот и поднялись!

Ильми заметно возбуждался, Клим старался отвечать спокойно, однако ж понимал, что дело идёт к роковой развязке.

— Я сам разговаривал с пленными, видел убитых. И не заметил среди них умирающих от голода. Вот вьюки чужого добра у них видел.

— Нет греха — вернуть награбленное! А ты их огнём!

— Эти люди пришли с войной, мы вынуждены были обороняться. Если бы они победили, наших жён и детей...

— A-а! Жалеешь детей! Сто вёрст проехал узнать, где твои дети! А моего сына, мою надежду ты сжёг! Погубил! И я отомщу!

Ильми вскочил, поднялся и Клим:

— Опомнись, Ильми! Над дверью, в которую мы вошли, висит крест! А ты нарушаешь закон гостеприимства!

Но Ильми потерял контроль над собой. Он рвал на себе волосы и вопил:

— Закон предков: «Око за око, зуб за зуб!» А ты убийца!

Позади Ильми встали два сектанта с саблями наголо. Гулька шепнул: «В дверях ещё два». Клим ответил: «Спокойно, парень. Держись рядом». Ильми замолк, тяжело дыша, опустился на скамью: сжав голову руками, тихо сказал:

— Свяжите их и в подвал.

Двое сзади схватили Гульку. Двое других обходили скамью, намереваясь подойти к Климу. Он ждал именно этот момент. Теперь рванулся, схватил Ильми, перескочил через его скамью, и потащил сектанта в угол, где лежали лучины. Чаша с деньгами упала, тишину нарушил звон рассыпавшихся монет.

В следующее мгновение охранники опомнились и бросились на Клима. Первый уже настигал, Клим защитился от него чернявым и выхватил английский пистоль. Лучины затрещали под ногами, охранник замахнулся саблей, Клим выстрелил в него. Тот, бросив саблю, взвыл и повалился на пол. И вот тут загремел голос Клима:

— Ильми! Пистоль двуствольный! Следующий выстрел размозжит твою голову! Прикажи, чтоб отошли вон в тот угол! Ну! Раз!

Ильми, с ужасом заглядывая в тёмные дырки стволов, замахал руками:

— В угол, в угол!

— Теперь пусть освободят стремянного. Считаю до трёх: раз!

— Идиоты! Отпустите!

Гулька отмахнулся от охранников и подбежал к Климу, по пути подняв валявшуюся саблю. Клим, теперь уже спокойнее, сказал:

— Ребята! Я — старший вой Строганова. Мой приёмный сын сотник Фокей знает, куда поехал я. Если через день-два я не вернусь, он со своими людьми приедет сюда. От вашего скита останутся уголья, а от вас и того меньше. Сейчас мы уйдём отсюда. Если кто-либо из вас шевельнётся, это будет последняя секунда жизни вашего любимого Ильми Тойво... Эй, лучинник. Быстро поставь по паре лучин, чтоб светлее стало... И тише добавил: — Гуля, давай саблю. Держи пистоль. — Повернул Ильми. — Прижми ствол к его затылку. Вот так. Шевельнётся — стреляй. Ребята, всем ясно? А теперь смотрите! Кто тут?!

С последними словами он рванулся к шкурам на задней стенке, резанул сверху. Шкуры упали. Из-за них бросились на Клима два белых охранника. Клим, крикнув: «Не стрелять, Гуля!», рубанул ближайшему руку, тот уронил саблю, рубаха его порозовела. У второго выбил саблю и оттеснил обоих в угол. Оттуда вооружённые охранники успели сделать всего шаг, теперь поспешно отступили.

— Нет, — торжествовал Клим, — сабли на пол, быстро! А ты, — он легонько кольнул одного из стариков, — собери и понесёшь со мной. Ну, вот и всё, вояки! Ильми, прикажи, чтоб тебе вывели коня. Можешь взять себе спутника. — Клим взглянул на скитского главу и удивился: тот улыбался, видимо, окончательно взял себя в руки.

— Ещё не всё, Одноглаз! Как тебя называть? Клим или...

— Называй Климом! — повысил голос Клим.

— Ладно. Так вот, Клим, сын Акима, я ещё силу имею. Смотри.

Он отстранил руку Гульки с пистолем от своей головы со словами:

— Опусти, дурачок! А то кого пристрелишь ненароком.

Гулька послушно опустил пистоль, хотя на лице — выражение гневного протеста. Клим рванулся на помощь, но Ильми остановил его:

— Погоди! Ты тоже послушай меня: ты не поднимешь саблю, она тяжела для тебя! Верно?

Клим побледнел: колдовство поразило и его — сабля стала двухпудовой тяжести, он еле удерживал её. Все присутствующие замерли в разных позах. Ильми вышел на середину избы, поднял поваленную скамью и сел на неё лицом к Климу, который из последних сил боролся с саблей, обоими руками всё ж поднял её и замахнулся на колдуна, тот в самый последний момент отскочил. Сабля, плохо управляемая из-за тяжести, рубанула скамью и застряла. Ильми спокойно продолжал:

— Силён, вой Клим! Ты — первый, кто не застыл по моему желанию! И я — побеждён! Войне конец! — Все вдруг оживились. Клим, легко выдернул застрявшую и полегчавшую саблю и разминочно помахал ею. Гулька с удивлением рассматривал руку и палец, который не мог нажать на спусковой крючок. А Ильми развёл руками: — И вот — я побеждён, но не тобой, Клим, а вот твоим юношей! Как? Мои стражники освободили, он вырвался от них и не за тебя спрятался, а перед тобой встал, готовый защитить тебя своей грудью! Вот это стремянной! Береги его... Тут Ильми поднял руки ладонями вперёд и прошептал: — Тщ-щ-щ! Сын ищет меня. Я тут, Онни! — Он повернулся лицом к двери и смотрел в потолок над дверью. Стал говорить по-фински: — Да да! Я слышу тебя... Нет, сын мой... Я не смогу мстить! Он сильнее меня! Прости... Да... Его защищает бог богов... Слышу и понял тебя... Я скажу ему... Прощай!

В начале разговора колдуна с сыном Клим понял это как лицедейство и обвёл взглядом присутствующих: все стояли не шевелясь, потупив глаза, иные даже прикрыв глаза ладонью. Он поднял глаза туда, куда смотрел Ильми, и оторопел: в углу между потолком и стеной тлел и переливался бледным светом круг, напоминающий полную луну. На этом круге высвечивались черты говорящего человеческого лица. Это было так необычно и страшно, что Клим перекрестился и тоже опустил глаза, как и другие. Поведение присутствующих говорило о том, что видение возникало не впервые.

Разговор окончен. Ильми стоял с минуту, закрыв лицо руками. Потом медленно повернулся и опустил руки.

— Онни прощает! За него я хотел отомстить, бросить тебя в подвал, но за тебя боги — ты опередил меня. Я мирюсь с тобой, никто пальцем не тронет тебя! Ты боялся моей мести и желал, чтоб я ехал с тобой. Однако ты не знаешь меня. Мне не обязательно нападать, драться, биться. Я могу заставить твоего коня заупрямиться и свалиться с обрыва — ты сломаешь себе шею. Но теперь этого не случится, я сказал: «Мир»! Моё слово крепко! Не веришь, я поеду с тобой. Мне веришь?

— Верю! — Клим отбросил саблю. Взял у Гульки пистоль и сунул его за пояс. Гулька, с ужасом глядя на него, застонал:

— Клим Акимыч, он — врал! Он погубит!

— Спокойно, Гуля! Я — держу слово. Думаю, и он сдержит.

Ильми торжествующе подхватил:

— Всё верно, юноша. Ты бы не поверил мне, я не доверял бы твоим словам. А он поверил, я — ему. Мы ждали тебя. Год тому принесли нам твою мурмолку... Она многое поведала нам. Говоришь: тебя звать Климом. Ладно. Плохое и хорошее замешено в одной бадье. Ты стараешься вычерпать только хорошее, доброе. Но попадает и плохое. Да простят тебя боги! — Ильми простёр руки над Климом, стоявшем посреди избы. Ты будешь жить долго, стрелы и сабли минуют тебя. Около тебя многие погибнут, но гораздо больше ты спасёшь от гибели. Пусть тебе сопутствует удача! Иди с миром! Как издревле положено — провожу тебя за порог. А вы, — обратился он к своим скитским, — герои! Забирайте ваши никчёмные ножи и убирайтесь!

Клим вышел первым, за ним Гулька. Показавшийся в дверном проёме Ильми, помахал обоими руками и скрылся. А тут, на воле, тишина и покой. Вайся сладко спал на хвое, подложив под голову суму перемётную. Кони съели заданный корм и теперь дремали, изредка взмахивая торбами. Рядом на корточках сидел белый привратник и ножичком точил палочку. При выходе гостей из дома он поспешно забил палочку в землю и, увидев Ильми, вскочил.

...Вели коней под уздцы по тропке. Молчание нарушил Гулька: — Клим Акимыч, ведь над этим чёртовым скитом — ни одной птицы!

Только теперь понял Клим, чего не хватало здесь. Около человека всегда вьются птицы, не доверяют, боятся, но далеко не улетают. В любой деревне встретишь ворон, галок, грачей. Их гнёзда на деревьях вокруг деревни. А голубей, воробьёв — счёта нет. А вот тут у скита и далеко вокруг — ни одной птахи! Ни воркования, ни птичьего гомона. Мёртвая тишина! К чему бы это?

Дальше ехали молча. Бурчал ручей, цокали копыта, гремели камешки... Вайся, надо полагать, привык, чтобы спутники, вырвавшиеся из скита, обменивались впечатлениями, а тут — молчат. И, несмотря на свою замкнутость, он всё ж спросил:

— Бог? Колдун?

— Человек, — в тон его вопросов ответил Гулька.

Ночевали они у Вайси в полном молчании. На обратном пути, оставшись вдвоём, они безрезультатно попытались разобраться, что же произошло в скиту.

25

К началу заморозков освятили новую избу. В ней стали жить Иохим с Анной и за перегородкой — Клим, а в подновлённой хибаре — Василий и Гулька. Правда, Василий редко ночевал дома — Старосойга село большое... Во дворе плотники, кроме того, ставили баню и тёплый коровник. В общем — жизнь налаживалась. Анна готовилась стать матерью, возилась с детским приданым. Иохим, ходил за жемчугом то с Василием, то с Гулькой — рабочих нанимать оказалось накладно; жемчужное место не оправдало ожидания: крупные жемчужины попадались крайне редко, хотя сетевые скребки загребали со дна достаточно раковин. Вскрывать раковины — дело трудное, особенно если в полсотне вскрытых обнаружено одна-две жемчужины с маковое зерно! Мясо моллюсков сперва бросали на съедение ракам, потом стали набивать кули и привозить домой, откармливать свиней. А с весны будущего года Иохим собирался искать новые места.

Клим помогал всем и, разумеется, лечил.

И вот уже после Покрова, утром в день апостола Фомы (шестого октября) произошло непредвиденное. Утром, как обычно, Иохим и Василий по хрустящему инею понесли снасти в лодку, а Клим убирался во дворе — подавал Гульке на сеновал привезённое вчера вечером сено. И тут появился муж знахарки, Вукол. Поманив Клима в сторону, таинственно сообщил:

— Катька узнала: Аника из Соли Вычегодской с десятью стражниками к полдню тут будут. Все конно, с ручницами, при саблях. Так что смотри... Здоров будь! — И убежал задами.

Клим остановил отъезд Иохима. Собрались в сарае посоветоваться. Порешили: Гулька — на сеновале в засаде со двора, прячет в сене две ручницы и саадак, а пока узнает у Катерины, с какой дороги ждать гостей и идёт в разведку. Встречать нежданных гостей будет Клим. Василий прячется в комнатке Клима и, если потребуется, приходит к нему на помощь. Иохим и Анна уходят в лес, там на всякий случай была сооружена землянка. Решить решили, но Клим всё же высказал сомнение:

— Аника хорошо знает нас всех и идёт в открытую, наверное с миром. Однако ж я не удивлюсь, если он собирается наказывать нас, нужно готовиться к худшему — с минуты на минуту наш двор может быть окружённым не одним десятком стражников. Тогда я попробую сделать то, что уже применял — взять Анику заложником и под угрозой его смерти — спастись. Но это как повезёт. Поэтому ты, Иохим, срочно уходи с Анной. Гуля, ты смотри в оба, не прозевай. Ну, а мы с Васей будем ждать.

Неожиданным препятствием стала Анна. Она наотрез отказалась куда-то бежать, сказав, что будет встречать отца, как дочь его. Ей возражали:

— Ну, а если он пришёл наказать тебя?

— Не верю! Если не меня, так его пожалеет! — она указала на выдающийся вперёд живот.

Все страхи, споры позади: прибежал Гулька, крикнул: «Едут», и на сеновал. По селу ехали шагом два стражника впереди, с ручницами поперёк седла, потом Аника на белом коне, за ним все остальные. Жители попрятались, следили из-за заборов, даже собаки не гавкали. Подъехали к дому Иохима, спешились у коновязи. Наблюдавшие решили: раз не окружили двор — хороший признак! Гулька прилип к щели в крыше — нарочно сделал её. Видел, как в избу зашли сперва два стражника при саблях, оставив ручницы. За ними вошёл Аника, потом ещё двое, несли свёртки и плётку. И полная тишина... Долго-долго! Что там в избе происходит?!

...В сенцах стражники пропустили Анику вперёд и прошли за ним. Тот перекрестился. Анна подала ему хлеб и соль — всё шло по заведённому порядку. Аника, ущипнув хлеб, сел на скамью под иконами, Анна потупив голову, стояла перед ним, рядом встал Иохим.

— Ну, — грозно произнёс Аника, — на колени!

Иохим помог Анне опуститься и встал рядом. Аника мигнул, стражник подал плеть. Дочь он легко стегнул три раза, она благодарно подняла на него глаза. Зато зятя Аника бил изо всех сил с оттяжкой. Иохим лишь вздрагивал, но Анна не выдержала и сделала движение, чтоб защитить мужа. Аника остановил её:

— Не бойсь, не убью! — Стегнул третий раз и добавил негромко: — А следовало б!

Закончив символическое наказание, он вернул плётку стражнику, а тот развернул холстину свёртка и подал икону Богоматери с Младенцем дивного письма в золотом окладе, усыпанном дорогими каменьями. Аника благословил этим образом смиренно стоящих на коленях ослушников, произнеся долгожданные слова:

— Дай Бог вам счастья и долгих лет жизни. Пусть забудутся невзгоды. Мир вам!

Анна поцеловала икону и руку отца, Иохим — только икону. Клим отметил холодок во всём этом примирении: Аника не сказал: «дети мои». Когда они поднялись с колен, не было трёхкратного лобызания, но самое главное — примирение состоялось, хотя ход его и нарушился слегка.

Пока благословлённые чувствовали некоторое смущение, не зная, что делать дальше, Аника обратился к Климу, который, стоял несколько в стороне.

— Подойди-ка, Клим Акимыч. От имени государя нашего Иоанна Васильевича мещанин Соли Вычегодской Клим Одноглаз, сын Акима Безымова, отныне именуется опричником государя! Грамоту в приказной избе прочитаешь. А со своей стороны мы именуем воинника Клима Одноглаза воеводой строгановской рати! А теперь, хозяева, угостите меня и стражников моих чем Бог послал.

Тем временем Клим подумал: «Силен Аника! Смело берётся запрячь меня в свою колесницу! Не выкрутиться тебе, мещанин Одноглаз!»

После сытного обеда с брагой и пенным мёдом — староста прислал множество добра — Анику уложили отдыхать в Климовом закутке. Клим хотел уйти, Аника задержал его:

— Вижу, не очень ты обрадован, Клим Акимыч, свалившимся на тебя званиям-дарованиям. Почему бы это?

— Ты прав, Аника Фёдорович, потому что они свалились, вот и робею.

— Уж чего-чего, — усмехнулся Аника, — а робким тебя не считаю! А воеводой ты уже себя дважды показал: когда мыт победил и остяков.

— Скверный воевода у тебя — сидит в лесу, жемчужины подсчитывает, а в это время без него сотни в опричное войско отправляют!

— Не отправили. Государь повелел погодить до весны. В Ливонии перемирие, со шведами — договор. Будем ждать, что к весне Бог пошлёт... А у тебя, Клим Акимыч, ныне собственная родословная имеется и высочайше признан ты человеком, полезным Строгановым, сиречь государству Русскому. Отныне ты — государев опричник!

— Благодарствую за заботу. Всё это дадено только твоими стараниями — я многим обязан тебе, возможно — жизнью, если вспомнить донос Захара.

— А ты не вспоминай! — Аким поманил к себе Клима и прошептал: — А ты великий грех от меня отвёл и дочь мне спас — и уже громко добавил: — Считай, мы квиты.

...В этот раз они договорились, что Клим вернётся в Соль Вычегодскую через две-три седмицы, после родов Анны. А по первопутку он будет сопровождать Анику в поездке по камским владениям.

Вечером Иохим сдал хозяину добытый жемчуг. Аника предложил дочери переехать в хоромы с мужем хотя бы пока на зиму, но Анна попросила у отца разрешения остаться здесь, в Старосойге. Тот возражать не стал, приказал старшему стражнику записать, что потребуется Анне и Иохиму на долгую зиму.

Приходил на поклон и староста, спрашивал: не надобно чего волостному управителю. Волостной управитель ничего не пожелал.

На следующий день Аника уехал, его провожали всей деревней во главе со старостой.

26

Неохотно просыпался Семён Аникиевич. Голова трещала, во рту — хуже хлева, языком не шевельнёшь. С превеликим трудом раскрыл глаза — его доверенный слуга Котун дремал, прислонившись к дверному косяку, на руке у него — ширинка, на скамье рядом — шайка с водой. Хозяин рассвирепел: «Сукин сын стоя спит!» Дотянулся до ковшика, что стоял на скамье, запустил в дармоеда. Промахнулся, ковшик разлетелся вдребезги. Котун очнулся, подхватил шайку и устремился к хозяину. Тот прохрипел: — Квасу!

Минуту спустя слуга подавал доверху наполненную братину. Семён отпил до половины, остаток плеснул в лицо Котуна, рыкнув:

— Прокисшего принёс! Так перетак! Молодого!

...Глумись не глумись, а вставать и умываться пришлось... Здорово гульнул вчерась! И посадские девки как на подбор! Да и причина нашлась: милостью государя он стал опричником! Старшие братья Яков и Григорий раньше, вместе с отцом пожалованы, а об нём только вспомнили. Ну и то ладно. Собачья голова и метла в олифе вываренные, давно приготовлены. Вот и дождались своего часа. Правда, обида тож — одновременно в опричники пожаловали какого-то ублюдка из Посада, да и этого нашего Одноглаза... И чего это батя с ним носится?!

Котун и повар принесли завтрак. Семён приказал Котуну:

— Позвать ко мне Зота!

— Он с Яковом Аникиевичем в приказной избе.

— Брат там? Туда пойду.

Приказная изба — это пятистенка об два крыльца — для хозяев и чёрного люда. Семён вошёл как хозяин. Якову было за сорок, он очень походил на отца, только седины поменьше, и, возможно, не осознавая, он во всём подражал тому. На поклон младшего брата только кивнул, Зот и писарь за аналоем ответили низким поклоном. Разговор продолжался, Зот рассказывал о грошовых делах лоточников, разносивших соль по деревням, Яков задавал вопросы, писарь что-то записывал. Семёну стало до тоски скучно, он чуть было не задремал. Но вот Яков обратился к нему:

— С чем пожаловал?

— Дело есть, брат. Только... — Он кивнул в сторону Зота. Тот неспешно вышел, писарь за ним. — Ты знаешь, куда направился отец?

— Знаю. Он поехал к Анне.

— Прощения просить у этой потаскухи!

— Семён, замолчь! Она ж твоя сестра!

— Наградил нас Бог сестричкой! Опять же этот тихоня Одноглаз! Без мыла лезет!.. Отец и ему простит?

— На нашего ума дело. Отцу виднее.

— А ты не слепей, чай! Околдовал Одноглаз отца! Неведомо откель привёз, приказал родичей найти. А сей час вроде как родной нам. Ещё наследство отвалит!

— Чего-то ты на Одноглаза взъелся? Где он тебе дорогу перешёл?

— Не успел. Но перейдёт и тебе, и всем нам. Теперь он, видишь, опричник. Отец делает его воеводой...

— Что тут плохого? У нас стражников и воев побольше тысячи, а головы нет...

— Смотри, чтоб эта голова нам головы не снесла!

— А ну тебя!.. Болтаешь незнамо что! А сам ты... Где ночью болтался? С кем?.. Молчишь! Жениться тебе пора. Вот вернётся отец, решит это. А пока отец приказал: езжай в Хлыново, последишь за потоком соли, присмотришь за приказчиками. Завтра и поезжай.

— Ладно. Десять стражников дай. Я — теперь опричник, меньше нельзя.

— Хоть и опричник, а больше трёх не дам. С тобой посылаю подьячего Харитона. Слушай его советы, он мужик неглупый. Да смотри не задури, а то всё отцу станет ведомо.

— И без тебя доложат, а ты заступись... А всё ж я докопаюсь — в каком родстве Одноглаз с нами!

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

МЕЧОМ ОПОЯСАННЫЙ

1

Начало первого месяца нового семь тысяч семьдесят восьмого года (сентябрь 1569 года) было необычно тёплым и солнечным. Лёгкий ветерок с восхода неспешно нёс длинные хвосты паутины, которые иной раз вспыхивали радужным отражением горячих лучей полуденного солнца. Куртина развесистого дубняка преграждала путь ветру, и на тёмно-зелёную листву бессильно ложились задержанные нити паутины, по которым беспокойно бегали воздушные странники — маленькие золотистые паучки, не понявшие ещё, что произошло с белым волокнистым судном. В своём беге паучки сталкивались, ощупывали друг друга подвижными членистыми ножками; одни дружелюбно разбегались, другие сцеплялись в мёртвой схватке...

Гулька стоял перед дубом, присматривался к беззвучной жизни козявок и удивлялся: «Безмозглые, безмозглые, а как у людей! Вон знакомцы повстречались и разошлись по своим делам. А те — враги... Хотя, пожалуй, нет. Скорее, сильный тузит слабого, тот вырвался и наутёк! Вроде как я от Захара!» Гулька снял колпак и перекрестился: «Бог ему судья... Сейчас, наверное, я сдачи бы дал, а он воеводе не посмел бы жаловаться... А вон, вон, смотри, смотри!» Гулька даже на цыпочки поднялся: муха зацепила лапкой за присмиревшую паутинку и забилась в испуге, запутываясь. А паучишко, куда меньше её, выскочил откуда-то и принялся бегать вокруг. После каждого забега паутинки сковывали её подвижность. Гулька определил: «Это, небось, Аника паучиный! На мелочи не разменивается, ухватил вон какую! Успокоил, а сам под листок, будет ждать, пока она окочурится. Вот тогда он...» и тут же возразил себе: «Не тот стал наш хозяин, как простил свою дочку Анну два года тому. Будто подменили — прихварывать начал, вот потому и Клима с собой таскает. И, говорят, перестал за горло брать своих недоимщиков. О душе вспомнил, большие вклады в монастыри делает на отмоление грехов своих».

Дальнейшим размышлениям помешали хозяйские конюхи — повели коней к реке на водопой. За ними повёл своих и Гулька. У него три коня — воеводин и его, Гулькин, под сёдлами и вьючный для воинской справы и запасов на путь-дорогу в случае, если придётся не с Аникой, а самостоятельно ехать.

Гулька возвращался с водопоя верхом. Конюхи, стражники вперёд уехали. К дубам приближался он с подветренной стороны, и невольно сдержал коней. Он увидел: на верхних сучьях дуба паутина моталась по ветру космами, отрывалась и улетала. Присмотрелся — у паучков-странников своя страда: они поспешно ладили к полёту свои воздушные ладьи. С земли, может, и не заметил бы, а с седла видать каждую лохматую ладью, ладили их два-три паучка. Зацепив конец паутины к выступающему сучку, который повыше, где ветер повольнее, они освобождали с листьев боковые паутинки так ловко, что сами оставались на отцепленной паутинке, начавшей мотаться по ветру. И тут же этот паучок бежал паутинкой до следующего зацепленного конца, освобождал и его. Быстро образуются космы паутины, ветер доделывает оставшуюся работу за паучков — обрывает последнюю паутинку, и воздушная ладья уходит в свободное плавание, подхваченная потоком тёплого воздуха, поднимается всё выше и выше, исчезая в небесной синеве.

«Улетели! Куда? Зачем? Известное дело, любопытно глянуть сверху, узреть Господнее творение... Только понять такое не каждому человеку доступно, а твари безмозглой того паче! Небось, ищут новых мест, хорошей жизни... А вдруг ветер занесёт невесть куда!.. Моя жизнь тоже перекати-поле, и зависит от воеводы, да и от Аники. Всю зиму носились по Каме-реке. Воевода проверял, налаживал, собирал воев, учил, а я — рядом. Теперь, вишь, по Сухоне... А где зимой будем?! Не пестую, не ласкаю Васютку. А у него волосики светлыми колечками закручиваются! На меня похож... Когда увижу? Подрастёт, испугается, как чужого!»

Тут услыхал голос Клима: — Гуля! Где ты? Поехали.

2

Поезд Аники невелик, всего четверть сотни коней: кожаный возок хозяина в два-конь цугом, да три подводы, тоже цугом, с припасами на дорогу, с подьячим и писарем да с пятком пеших стражников при них. С каждой подводой запасный конь под седлом. Потом Гулька, стремянной воеводы Клима, в три-конь и десять конных стражников в полном оружии. Поезд этот снаряжен в долгий путь. Правда, хозяин на нём от Соли Вычегодской до Устюга Великого всего лишь едет, а дальше Аника пересядет на судно. Поезд же пойдёт дорогами до Вологды. А уж оттуда — куда хозяин пожелает. А там, ежели задержатся, колёса на полозья поменяют.

Уже из Соли Вычегодской всем приказчикам весть побежала — хозяин едет с ними беседовать, с одними в Устюге, с другими в Тотьме да Вологде. Потому спешки в передвижении не было — дни заранее назначены.

В Вологде стало известно, что отсюда хозяину надлежит в Устюжну Железную поехать: оттуда задержали поставку церенного железа. По пути крюк совершил — посетил Кирилло-Белозерскую обитель и Ферапонтов монастырь. А в день преподобной Евфросинии Александрийской (25 сентября) поезд Аники ранним утром заехал в горицкий Воскресенский женский монастырь. Привратница принесла разрешение настоятельницы — знатного гостя Строганова и воеводу его пропустить на монастырский двор.

Игуменья, средних лет полная монашка, приняла их, стоя посреди обширной горницы. Её внушительный рост дополнительно подчёркивал высокий чёрный клобук, так что невольно Аника и Клим, подойдя под благословение, почувствовали себя недоростками. Она опиралась на длинный толстый посох, больше похожий на дубинку. Клим тогда не к месту подумал: «Ай да настоятельница! У этой не забалуешь! Потому, видать, инокини так смирно стоят вдоль стены, не шелохнутся!»

— Очень рады мы вашему посещению нашей обители! — низким голосом заговорила-запела игуменья, широким жестом приглашая садиться на скамьи. Сама, выставив вперёд посох, опустилась в кресло, стоящее напротив.

Аника не стал садиться. На левой руке он держал расшитую ширинку, теперь правой отвернул три конца, открылась небольшая калита из позолоченной кожи, и с поклоном попросил принять приношение на благолепие обители. Настоятельница бровью повела, у стены одна из монашек ожила, неслышно приблизилась, приняла калиту и положила на аналой рядом с креслом. Настоятельница цепким взглядом оценила приношение и запела благодарение таровитому гостю. Аника выслушал её, продолжая стоять, потом с низким поклоном сказал:

— И ещё просьба до тебя, матушка игуменья, дозволь нам свидеться с инокиней Евдокией и поднести ей в день пресвятой Евфросинии вот этот образок Варвары Великомученицы нашего письма и освящённого в Коряжмском монастыре. — Аника отвернул последний угол ширинки, открыв икону: на серебряном окладе сверкнули каменья.

Настоятельница задержала взгляд на иконе и веско заметила:

— Желанный гость наш Аника Фёдорович! Инокиня Евдокия приняла строгую схиму и посещение её кельи и поминки запрещены. Однако ж, — она сделала многозначительную паузу, окинув всех строгим взглядом, — вчерась пришло известие: государь наш всемилостивый Иоанн Васильевич опалу снял и жалует своею милостью — приглашает инокиню Евдокию, в миру княгиню Евфросинию Старицкую, и её сына князя Владимира Андреевича, что воеводствует в войсках, к себе, перед свои ясные очи! Назавтра из Белоозера ждём струг. Потому теперь тебе, знатному гостю, можно свидеться с ней. — Настоятельница подала знак и у стены ожила ещё одна тёмная фигура и вышла. — Сию секунду мы предупредим её. А ты поведай мне, гость дорогой, почему мало соли завозишь в наши края? — И начался хозяйственный разговор, интересный для обеих сторон. Теперь Аника, прикрыв икону ширинкой, сел на предложенное место. Присел и Клим. Однако ждать пришлось недолго, вернулась монашка и, поклонившись, осталась стоять у двери. Настоятельница, задав ещё несколько вопросов, приказала монашке проводить гостей.

Келья инокини Евдокии находилась посреди монастырского двора в рубленом доме с крыльцом и сенями, в которых гостей приветствовали поклоном несколько монахинь. Два зарешеченных окна пропускали достаточно утреннего света, однако в келье всё было тёмным, бесцветным. Маленький язычок лампады освещал тёмные лики двух икон без окладов.

Инокиня Евдокия сидела на простой, ничем не покрытой скамье. Из-под чёрного куколя, опущенного ниже бровей, сверкали полные жизни глаза, хотя не скрытая чёрным платком часть лица казалось безжизненно-бледной. Из складок одеяния открывались такие же бледные руки и пальцы, медленно перебирающие крупные зёрна чёрных чёток. Около инокини на маленькой скамеечке притулилась ещё одна инокиня. Тёмный плат покрывал её голову обычной монашеской повязью: туго закрывал лоб, щёки и шею до подбородка. Ещё не увядшая молодость светилась в её голубых глазах с чёрными ресницами, ещё заметна розовая свежесть её губ.

На много раньше нынешнего посещения монастыря Клим знал, что наперсницей высокородной схимницы была инокиня Екатерина, в миру боярышня Евдокия Сабурова, первая жена царевича Ивана Ивановича. Но главная причина особого внимания Клима заключалась в том, что боярышня Евдокия приходилась племянницей Соломонии, первой жены великого князя Василия, то есть перед ним была двоюродная сестра Юрши! Конечно, Юрша, князь Юрий, давно умер, но Клим всё ж не мог отвести взгляда от инокини Екатерины. Он искал в ней родственное сходство с инокиней Софией. Искал, но, увы, не находил — память хранила образ святой женщины, а тут было всё земное... Разумеется, инокиню подобные мысли не тревожили. Она многое слышала о купце Строганове и теперь внимательно слушала его разговор со схимницей. А на седого одноглазого спутника купца она лишь мельком взглянула.

Инокиня Евдокия с благодарностью приняла дорогую икону и посетовала:

— Иконостас-то мой семейный отобрали... Слава Богу, хоть вон эти два образа оставили. Как это наша настоятельница разрешила тебе икону поднести?!

— Сказала: послабление вышло тебе от государя. Он к себе приглашает.

— Не нуждаюсь ни в каких послаблениях! — повысила голос схимница. — Господу слава, что живота не лишил! Да и князя Владимира при себе держит, войско доверяет, и на этом спаси Бог! Ты не обессудь меня, Аникушка, не могу тебя ничем попотчевать, как прежде.

— Может быть, деньги нужны, матушка? — тихо спросил Аника.

— Что ты, что ты, Аникушка! Я же — схимница, и деньги мне нельзя иметь!

— А ежели всё ж потребуется для обзаведения чего, сообщи моему приказчику в Кириллове. Всегда готов порадеть тебе во здравие.

После взаимных благодарностей поговорили ещё о том, о сём, и схимница благословила уходящих гостей. Инокиня Екатерина проводила их сожалеющим взглядом — кончилось какое-никакое, а всё ж развлечение в их однообразной жизни.

Игуменья пригласила Анику позавтракать, но тот сослался на далёкий путь и распрощался с обителью. До Вочнемской переправы Клим ехал верхом, заполненный переживаниями и воспоминаниями, а после полдника Аника кликнул его в свой возок.

3

Светило яркое солнце бабьего лета. В повозке под кожаным пологом с духотой боролись порывы ветерка, врывавшиеся в откинутые занавески. Чтобы не пылить хозяину, возницы других подвод поотстали, а стража, рассыпавшись, держалась обочин, поросших травой.

Аника с Климом сидели рядом на мягких, набитых сеном подушках, на всякий случай придерживаясь за подлокотники. Дорога была накатанная, ехали лёгкой рысью, но попадались неожиданные ухабины. Ещё до того, как трогаться, Аника сказал своему возничему пересесть с козел в седло на первую цуговую — предстоял разговор не для ушей челяди. Некоторое время ехали молча. Потом Аника спросил:

— Как Воскресенский монастырь?

— Ухоженный. Бабьи руки всюду заметны.

— Да, сёстры трудолюбивые, да и игуменья их в руках держит... Вот, Клим Акимыч, какая судьбина инокини Евдокии, коей на поклон ходили мы. Могущественная княгиня Евфросиния Андреевна создала в Горицах обитель женскую во славу княжеских родов Старицких и Хованских. А четверти века не прошло, как государь наш, племянничек княгини, сослал её сюда простой монахиней. Видал, какая она горем убитая!.. Я в Старицах бывал у неё, государыней принимала! Теперь же, когда у меня образок брала, руки ходуном ходили... Могло бы и по-другому повернуться — всю Россию в этих самых руках держала б! А? Сказывай, как мыслишь?

Клим без особой охоты возразил:

— Не слыхал я, чтоб княгиню Евфросинию в государыни прочили. Князя Владимира — другое дело, слухи ходили.

— Вестимо, о ней разговор не шёл, в уме держали. Призвали бы князя Владимира на великокняжество московское — вся власть у княгини Евфросинии. Сам князь властности не кажет. Сейчас во всём покоряется государю: тот отобрал вотчину, дал меньший удел — не возражает, сослал мать — ни слова в защиту. Говорят, в прошлом лете князь Иван Петрович Фёдоров и иже с ним на плаху пошли по доносу князя Владимира: ему князь Иван Петрович намекнул, мол, есть люди, кои хотят облегчить участь Старицкому княжеству. А князюшка по простоте душевной всё выложил царю!.. Наверное, и взаправду теперь государь смилостивился, к себе приглашает с матерью. Видать, вспомнил верную службу... Чего-то, я смотрю, ты в молчанку играешь! Разговор не по нраву, что ль? Аль боишься, донесу?

— Знаю, Аника Фёдорович, доноса от тебя не будет. А всё ж жизнь учит: говори, что знаешь наверное и что тебя касается. А тут — никаким боком...

— Ну что ж, правило хорошее. А всё ж бок для касания есть. Опять же говорят: много будешь знать — скоро состаришься. А я хочу больше знать, иначе в торговых делах нельзя. Открою тебе тайну: в каждом большом городе держу своих дослухов, кои слушают, зрят и мне доносят обо всём, а я решаю — касаемо это меня или нет. Важное до меня борзо бежит. Ты вон свои гоны вводишь по делам воеводства. А у меня давно есть, кое-что я раньше тебя знать буду. Вот так-то.

— Тогда зачем же я...

— Надёжности для, Клим Акимыч. И ещё: станешь больше знать, ведомо станет, что от чего зависит. Вот, к примеру: заметил я, как ты на инокиню Катерину смотрел... — Клим потупил взгляд и вцепился в подлокотники, хотя ухабов не было. — Теперь, пожалуй, мало кто помнит, что она племянница государыни Соломонии! А тебе, само собой, любопытно. — Аника многозначительно крякнул. Клим вопросительно посмотрел на него, купец отвёл взгляд и со вздохом сказал: — Прости, Клим Акимыч, это, как говорится, к слову пришлось... А я о ином хотел поговорить с тобой. Ты слышал что-либо об Изверге?

— В Священном писании...

— Не то! Сей час в наших землях людей смущает. Не слыхал? Так вот, его татем, чумой честят, другой раз вором новгородским именуют. При том при всём имени христианского доискиваться строго не велено. Прячется он будто в Новгородской земле под защитой архипастыря Пимена Новгородского, а по весям и монастырям ходят его люди — дети и слуги бояр да князей опальных, кои живы остались. Эти глашатаи возводят хулу на государя нашего, предрекают скоро конец царствования его, мол, грядёт истинный, законный великий князь Московский, имя его не всем открывается. Говорят, стража государева, шиши разные гоняются за смутьянами, одного изловят, а десяток новых появляются! Пойманных пытают жестоко высокие опричные начальные люди по-скорому, без писарей, коим потом приказывают записать: вор указал, что встречался с таким-то, ночевал там-то, деньги получил от того-то. Этот список у Малюты вон какой!

— Уверен, Аника Фёдорович, наших с тобой имён там нет.

— А оказаться там вон как легко — стоит не угодить какому-нибудь опричному князю... Я-то думал полюбопытствуешь, кто такой Изверг.

— Ты же сказал: не велено доискиваться.

— Тебе знать нужно. Это — первенец великого князя Василия Юрий Васильевич!

Долго они смотрели друг на друга, пока возок не забился на колдобинах и кони пошли шагом. Клим тихо сказал:

— Аника Фёдорович, такого ж не может быть! Ты знаешь: Юрий Васильевич мёртв. А такое самозванство приведёт к страшному кровопролитию. Ты говоришь: поддерживают его иерархи, бояре, купцы. Я вижу — чем выше поддержка, тем больше крови!

— Но и сейчас льётся кровь на Пожаре, в уделах...

— Верно! Раньше лилось меньше. Теперь жестокости, несправедливости больше. Но это верховная власть удерживает низы — такое искони идёт. Но ежели самозванец или даже выходец из великокняжеской семьи пойдёт на правителя — гибель для народа! Смуте обрадуются наши соседи — Литва, Речь Посполитая, особенно татары; каждый станет норовить оторвать кусок послаще! Неужто такое не ведают доброжелатели самозванца?!

— Значит, ты считаешь обязательным стенка на стенку. А ежели церковь, боярство, купечество договорятся — тяжёлая, угнетённая жизнь объединяет. И вот тебе на престоле новый великий князь!

— У нас такого не бывало, чтобы договориться о замене живого правителя. Такое может произойти, скажем, в Польше. А у нас... Однако, положим, тайно договорились, никто не захотел услужить правителю, предать других. Грядёт смена, а за каждым правителем свои бояре, князья. Они за власть крепко держатся, их потребуется усмирять. Начнутся наезды, разгромы, насилия, а дальше стенка на стенку. В любом случае кровь, кровь, большая кровь!

— Спаси Бог тебя, Клим Акимович, напомнил мне — государь — помазанник Божий и править ему, пока смерть придёт, а людишкам повиноваться положено!

— Так... А вот боярам да князьям думным надобно печься не только о себе. Какой бы ни был правитель, но он знает — народ это его сила. Он поймёт и поддержит думных, если те проявят заботу о малых мира сего, заботу о величии государства!

— Эх, дорогой Климент Акимович, случается, что не поймёт! — Аника положил руку на руку Клима и слегка пожал её. — Вот сей час после такого разговора мне открылось многое. Недоумевал я — почему ты стал лекарем? Мужичьё лечишь... Силком тебя воеводой сделал. Оказывается — ты пожалел слабых, сирых! Смирился... Погодь, погодь, не ерепенься! Путь у нас с тобой долгий, всё успеем высказать друг другу. Тогда, наверное, и легче, и понятнее всё будет. А сейчас о другом хочу спросить. Как бы там ни было, а Изверг есть, существует. Опричники готовят список, с кем он сносится. Как мыслишь о сём? Конечно, на это дело можно посмотреть и так: ты — мещанин Соли Вычегодской, я — тамошний губной судья. У нас в таких делах всё спокойно, в руках держим людишек. Пусть Изверг и иже с ним Малюту беспокоит. Правда?

— Да нет, Аника Фёдорович... Полагаю, Изверг — моё дело, кровное!.. Список списком, а до горячего дело дойдёт, головы полетят без разбора — виновен или нет... И опять же, кто этот Изверг? Вдруг победит, полегчает ли кому-нибудь?!.. Придётся, видать, владыке Пимену открывать глаза на самозванца.

— О Пимене много наслышан, хорошего мало. Пимен — первый противник митрополита Филиппа, бесстыдную ложь на него возвёл. Надеялся сам митрополитом стать, ан не вышло, избрали троицкого архимандрита Кирилла, вот он на всех и озлобился, и на государя тож. Так что с ним надобно держать ухо востро. Ежели сам пойдёшь — конец благополучию мещанина Клима Безымова. Да ещё как повернёт, а то и роду Строгановых достаться может. Спешить с таким делом нельзя, придётся многое разведать, найдём надёжных послухов.

На том первая откровенная беседа Аники и Клима прервалась. Клим успел сказать только: «Согласен». Цуговой вершник обернулся и крикнул:

— Аника Фёдорович, Белозерская слобода показалась.

4

От Белозерска до Устюжны и от У сложны до Ярославля вёрст четыреста с гаком. Тут погода начала портиться, дожди пошли, похолодало. Из-за грязи непролазной ехали больше шагом. Клим почти всю дорогу в возке Аники, а возчик хозяйской подводы забыл, когда на козлах сидел, всё на цуговой... Только Анике и Климу известно, какие тайны они поведали друг другу, какие решения обсуждали.

Одно из таких расстроило Клима: Аника доверительно сообщил, что по возвращении в Соль Вычегодскую уйдёт от дела и наденет схиму:

— Ведь мне, Климушка, уже семьдесят второе лето! Все мои сверстники давно в могилу сошли, а я вот по дорогам трясусь. Опять же хворобы разные пристают, не будь тебя — худо было бы. Пора костям покой дать. Да и детям моим свобода нужна, пусть похозяйствуют, узнают, почём фунт лиха... И о душе подумать пора — грешил много!.. Тут ещё вот ты затеваешь, тоже у Бога помощи просить надобно.

— Жаль, Аника Фёдорович, очень жаль. Ты мне сильно помог в жизни. Теперь не ведомо, как посмотрят на меня новые хозяева.

— Пока хозяин будет один, Яков. Он мужик сметливый, в обиду тебя не даст. Ты ж делай своё дело, хозяйству от этого убытка не будет. Что до Изверга... Тут только от тебя да от Господа Бога всё зависит...

Все долгие беседы начинались и кончались Извергом. Аника порой сожалел, что Клим узнал о том. Где-то вблизи Ярославля пришло окончательное решение: прежде всего разобраться, что творится в Новгороде не по слухам, а на месте. Далее, самое сложное — разоблачить самозванца, открыть глаза Пимену. Тут начинаются сомнения — вдруг Пимен знает о самозванце? Вдруг действует из собственных и высоких соображений? Такой ход возможен, в характере владыки. Тогда разоблачитель исчезнет быстрее и бесшумнее, чем в Разбойном приказе! И действовать надобно так, чтобы отвести удар от Соли Вычегодской. К примеру, в Ярославле Клим Акимов исчезает. Два преданных человека, Фокей и Гулька, — успокаиваются самим Климом. Первый получает письмо, второму Клим скажет, чтобы он верил Анике и ехал с ним. Далее, появляется никому не известный лекарь, скажем, Юрша. Аника, оставаясь в стороне, поможет ему пристать к торговому обозу. Лекарь, видать, нагрешил много и дал обет поклониться чудотворной иконе Богородицы Новгородской, а также Печорской лавре. Поклонится лекарь, а что далее будет, одному Богу известно. Аника понимал, какому риску подвергается Клим, но тот твёрдо решил хотя бы ценою жизни, но обезвредить самозванца. Перед исчезновением Клим решил связаться с Нежданом через его людей; мудрость этого человека не помешает в предстоящем опасном деле.

Колокольным призывом к вечерне встретил их Ярославль. Остановились они в Торговой слободе на подворье Строгановых. Клим намеревался на следующее утро походить по торговому ряду, присмотреть платье, подходящее паломнику, а чтобы сделать это в тайне, Гульку полагал направить к шорнику починить седло. У Аники свои заботы — к нему на встречу приехали приказчики из разных городов. Первым к нему пошёл старший ярославский. После первых его слов Аника приказал крикнуть Клима. Оказалось: седмицу назад Разрядный приказ послал распоряжение в Соль Вычегодскую Строгановым срочно собрать заказанную полтысячу воев и святками прислать её в Ярославль.

За последние два года Клим со своими помощниками подготовил две смены до полсотни воев-десятников, из которых можно отобрать и смело назначить десяток сотников, таких как Савва Медведь, Василий Бугай, не говоря уже о Фокее, который сейчас остался за воеводу, вроде как тысяцкий. С помощью этих десятников и сотников в Устюге и Яренске прошли сборы и обучение по три сотни завербованных конных и пеших воинов. Однако в Разрядном приказе что-то не сработало и весной подготовленных воев не приняли, а предложили помалу всех наградить и распустить до будущих времён. И вот теперь вдруг потребовалось собрать и прислать всего за два месяца да ещё в осеннюю распутицу!

Аника с Климом совещались и один на один, и с приказчиками. Решили: Клим бежит без задержки в Вологду. Оттуда, пока не стала Сухона, на судне под парусами и на вёслах до Соли Вычегодской. Собирать сотни и готовить к зимнему походу. Аника тоже поспешно едет в Москву, нужно увеличить срок сбора хотя бы на месяц, на предзимнее бездорожье.

От Ярославля до Вологды путь не велик, чуть больше полуторы сотни вёрст, но кони отвыкли от спешного бега. Клим положил на гон два дня, а вьюк брали с пятидневным запасом на троих и четыре коня — Клим брал с собой одного стражника на всякий случай. Выезжали завтра с первыми петухами, потому полагали лечь спать с солнышком.

Но прежде чем думать о сне, Клим направился по известному ему адресу к человеку Неждана. Пришёл он в торговые ряды. Кругом добротные лавки с богатыми товарами. Время уже к вечеру, а торг идёт бойко. Вот нужный ему лабаз: лари с мукой и зерном, наполненные мешки. У огромных весов два приказчика отпускали товар. За небольшим прилавком чернобородый, без единой сединки человек. Клим с поклоном спросил, может ли он видеть Веренея Игнатова.

— Я — Вереней. Чего тебе? — прохрипел владелец чёрной бороды.

— Доброго здоровья тебе, Вереней. Меня звать Климом Акимовым, лекарь я. Мне надобно слово передать Неждану Скоморохову.

— Здоров будешь, Клим Акимов, — хрип заметно помягчел. — Спрашивал меня Неждан, не наведывался ли ты ко мне. Ладно. Давай твоё слово.

— Скажешь: Клим побежал в Соль Вычегодскую. Обратно будет с ополчением строгановским между Святками и масленицей. Пойдёт с Устюга через Галич и Кострому. Дело у Клима к Неждану неотложное. Идёт Клим на поклон к владыке Пимену. Перед тем надобно повидаться. Вот и всё.

Хрипатый повторил и добавил, что слово Неждан получит самое позднее на той седмице. У Клима невольно вырвалось:

— Он тут, близко?! Где же?

Однако Вереней вопроса вроде не слыхал. Быстро отошёл к приказчикам. На поклон Клима слегка кивнул.

В тот вечер Гулька со стражником действительно легли с солнышком, а Климу не удалось — позвал хозяин.

На улице уже потемнело, а в хозяйской горнице всего лампада у киота. В полутьме Клим разглядел, что Аника ходил по горнице, неслышно ступая по толстым половикам. На лавке сидел незнакомец. Клим заметил, что все люди Аники рослые, голову держат высоко и иной раз не в меру нахальные, разумеется с посторонними. Этот же был какой-то придавленный, голова глубоко между плечами, и ростом не вышел — ногами со скамейки пол не достаёт. Можно было бы принять за подростка, если бы не рыжая бородка. Когда вошёл Клим, Аника кивнул на неизвестного:

— Это Коконя, мой соглядатай. А ты, Коконя, расскажи ещё раз всё без утайки, мы послушаем. Да не бойся — это мой друг Клим, ему доверяю, как себе.

Мужичок откашлялся и заговорил низким голосом, удивительным для такого недоростка:

— В тот день я собрался ночевать у кума в Поречье, что на Серой, супротив Слободы. Перед вечером пошли ставить мерёжи, а на дороге купеческие подводы. Хозяин, видать, спрашивает, где переночевать можно. Кум ответил, что, мол, за тем перелеском вон заезжий дом в деревне Слотине. Отвечает: «Нас оттуда попёрли. Говорят, князь Владимир Андреевич с семьёй пожаловал. К государю в слободу гостем едет». Кум повёл купца к себе, а я мерёжи поставил и в Слотину — в заезжем доме я прислуживал постоянно. На дворе хозяина поймал...

Аника прервал рассказчика:

— Что ж, и охраны никакой?

— Зачем, на улице двух вершников видел, а на задах никого. Так вот, увидел меня хозяин и руками замахал, мол, иди, иди, не до тебя! А потом, видать, вспомнил и говорит: «Коконя, сбегай к бондарю. Бадью заказал ему, моя-то развалилась, а воды вон сколько требуется». Через сколько-то времени несу бадью прямо по улице. Меня стража цап-царап! Отвели к хозяину. Во дворе говорили шёпотом: князь и иже с ним почивать рано легли — из Дмитрова конец немалый. Я ж переночевал у бабки Бобылихи. У неё что хорошо: с чердака заезжую избу видно и всю улицу. Заутра, это, значит, в день апостола Иакова (9 октября), мы не успели с ней хлеб с луком дожевать, на улице конский топ. Выглянули — не меньше сотни кромешников... — Коконя поперхнулся, возможно, вспомнил, что Аника тоже опричник, и поправился: — Так вот, не менее сотни государевых опричников. Их не признаешь — все верхами и в куколях, вроде схимников, а с саблями и луками. По селу промчались, всех в избы загоняли, а кто замешкался, посекли, сам видел. — Коконя перекрестился. Он отдышался. Аника не торопил, прошёлся из угла в угол. Рассказчик тяжело вздохнул и продолжал приглушённым басом:

— Эти самые, вроде схимники, избу приезжих окружили. На этот раз и с огорода. Потом тихо стало, кто из селян сунулся за водой как бы, плетьми и саблями в избу загоняли. Лёгкий топ послышался. Пять в таких же схимах ехали, под ними кони постатнее да сбруя сверкает. Опричники, что на улице, этим пятерым до луки седельной поклон отдавали. Эти пятеро в приезжую избу завернули, перед ними ворота настежь. Сколько-то долго тишина стояла, потом в заезжей гвалт поднялся. Из избы голые выскакивали, больше бабы. Их на дворе саблями секли, а тех, кои на улицу вырвались, лучники кончали. Потом опять всё затихло. Пятеро сели на коней и уехали в слободу. За ними все остальные схимники. На охране избы остался десяток. Они стащили с улицы на двор голышей, коих настигла смерть... Далеко за полдень деревня опомнилась и зашевелилась. Печи затопили, за водой пошли. Однако остановятся две соседки у колодезя словом перекинуться, глядишь, вершник появился, плёткой грозит, бабы кто куда.

Коконя замолчал, Аника остановился подле рассказчика:

— Ну, ты чего?

— Страшно, хозяин... А на другой день рано утром пришли люди из слободы, привезли гробы, много гробов. На кладбище Понизовском большую могилу вырыли и поставили туда тринадцать гробов. Говорят, поклали туда пять мужиков и восемь баб голышом, покидали одежонку кое-какую. Поп пришёл... А в двух крытых повозках ещё десять гробов увезли... — Коконя замолк, задумчиво вглядываясь в тёмный угол избы, и нехотя продолжал: — Селяне обходили заезжую, а я в обед задами прошёл туда. Во дворе чистота, песком посыпано. А в избе всё вверх ногами! Кровь на полу и на стенах, ворохом ковши, склянки, тряпье... Я тут стон услыхал, насмерть перепугался, а потом из-под печки хозяйку заезжей избы вытащил. Святой водой побрызгал, отошла, очнулась, немовать начала — язык у неё отнялся. А ещё один гроб в избе остался. Говорят, покойничек сбежал...

Возможно, Коконя долго продолжал бы, но Аника спросил:

— Ты давай поведай, что с князем Владимиром и его семьёй сталось.

— Что? Отравили их. Будто государев повар донёс, что ему князь Владимир отраву и деньги дал, чтоб погубить государя. Эту самую отраву в вине развели и заставили их выпить. Пили по очереди: сперва князь, потом княгиня и княжата... На мёртвых глядеть позвали челядь, а там княгини и дети боярские были. Приказали им проклясть врагов государевых, а они зарыдали и проклинать убийц принялись, какие мечи выхватили. Ну их тут же раздевать и убивать начали...

Клим всё время сидел молча, а тут не выдержал:

— А раздевать-то зачем?!

— Малюта будто приказал. Голые, мол, перед Богом все равны.

— А кто эти пять всадников были?

— По-разному говорят. Троих точно опознали: Малюту, Басманова Фёдора да князя Вяземского. А двое в тени держались, одни говорят, что это государь с наследником приезжали, другие, что государя тут не было.

— А чьи гробы в крытых повозках отправили?

— Княжескую семью да кого поважнее из челяди. И в голых разобрались...

Помолчали. Коконя сполз со скамьи и, захватив свою суму, спросил:

— Ну, я пойду, пожалуй?

— Ступай с Богом. Там тебя покормят, а завтра зайди, ещё кое-что спрошу, да и награжу.

Пискнула дверь за Коконей. Аника ещё раза два прошёлся по горнице. Встал и Клим.

— Я, пожалуй, тоже пойду. Спаси Бог тебя.

Аника без слов понял Клима и задерживать не стал:

— Будь здоров, Климушка.

Заутра Аника наведался проводить Клима. Они отошли в сторонку. Хозяин за ночь как-то осунулся. Наверное, не ложился, он тихо сказал:

— У меня ещё известие, ночью приехал человек, коего посылал на Шексну. Струг, что ждали в Горицах, почему-то задержался на сколько-то дней, потому речники спешили. С княгиней Евфросинией поплыли ещё дюжина монашек, в миру высокого звания. Им натопили судную избу и хватились где-то на другой день у каких-то Городищ. Все монашки угорели до смерти!.. Тут же торопливо поделали гробы, незнатных зарыли на неизвестном кладбище, а кого познатнее дальше по уделам развозят. Упокой, Господи, души их! Заметь вот что: угорели они в тот же день, когда казнили князя Владимира! Вот так-то!

Клим перекрестился и, потупившись, стоял, не в силах произнести слово. Аника продолжал:

— Княгине Евфросинии Бог судья, она многого хотела, может, и виновата в чём перед государем. А чем виновата инокиня Александра, в миру Евдокия Остина, вдова князя Юрия Васильевича, невестка государя. До самой смерти князя мучилась с мужем ненормальным. Или тоже невестка государева инокиня Катерина — тем и виновата, что удерживала мужа от разгула со свёкром-батюшкой, государем всея Руси!..

Гулька со стражником уже в сёдлах. Клим к ним присоединился, так ничего не сказав, лишь поклонился Анике, а тот наставительно добавил:

— Якову Аникиевичу скажи и Зоту: пусть гоняют всех и в хвост и в гриву, а срок держат. Я попробую уговорить о снисхождении, но знаю: государь супротивников не жалует. С Богом.

Скачка многочасовая освежила голову, подумать времени хватало... В Вологде, пока Гулька с приказчиками готовил судно, Клим зашёл в одинокую церквушку, сделал богатый вклад и заказал на помин души вновь преставившейся инокини Екатерины, в миру Евдокии.

Священник долго гадал, кто же это был такой щедрый, а с виду неказистый? И кто же такая Евдокия?..

5

Теперь на дворе мещанина Соли Вычегодской Клима Акимова, Одноглаза Безымова большой дом по-белому с двумя пристройками, баня, конюшня, сарай для скота, кладовые, амбары — обстраивается помаленьку. Вот сейчас плотники ставят отдельную избу для почётных гостей, которые каждый день бывают. А живут тут, кроме воеводы Клима, его товарищ-помощник Фокей Трофимович с женой, сыном, которому третий годик, и дочерью — скоро год ей, да стремянной воеводы Гуля, Гурий Афанасьев с женой и сыном, ещё конюх, а может, дворник иль хозяин всего двора Кион со старухой Стефанидой. По праздникам же приходит к ним Кирилла — гость желанный, большой руки иконописец и пока послушник создаваемого Введенского монастыря.

Как видим, народу полно, а вот последнее время дома только бабы да ребятишки, и командует всеми Кион, тот со двора редко отлучается. И началось всё с приезда хозяина неделю назад. Он еле добрался на судне — по Вычегде густая шуга шла. И хотя реки ещё не встали, уже на следующий день все разъехались в разные стороны, да ещё прихватили с собой приказчиков и подьячих. Оставшиеся Бога молили, чтоб не случилось беды какой с близкими. А Василиса чуть не каждый день в церковь бегает, свечки ставит... Наконец, на радость всем, с хрустом и скрежетом Вычегда стала.

Первое дело — собрать людей в десятки и сотни, а они рассыпаны по Сухоне и Вычегде. Этим сбором занят воевода с помощниками. А на Зоте — подготовка обоза, на каждую сотню — семь подвод с запасами на дальнюю дорогу для людей и коней. К примеру, с лишком две седмицы пути до Ярославля. Это в Святки и Мясоед, то есть для всех шести сотен на день побольше десяти пудов мяса и пудов под тридцать хлеба, а там лука, толокна, да на четыре сотни лошадей без малого сто пудов ячменя и овса. Выходит три подводы одной еды на день. По пути придётся не раз пополнять.

И вот ещё задачка для Зота. От Соли до Ярославля пять сотен вёрст с лишним. То есть пеший вой в пути износит одни кожаные сапоги или три пары лаптей, да две смены тёплых онуч. Может, выгоднее нанять по две подводы на десяток? Известно: зимой гужевой — дешевле некуда! Решение Зота и воеводы: от Соли до Устюга все движутся своим ходом. От Устюга до Галича — пешие на подводах, а дальше, как сотники развернутся.

Сразу после Рождества в Соль Вычегодскую начали приходить первые десятки ополченцев. Из них собрали пешую и конную полусотни, снабдили обозом и пустили в путь, повёл их Савва Медведь с подьячим. К тому времени приказная изба приготовила список поселений по пути движения и расстояния между ними. По этому списку Клим с Медведем и подьячим наметили места ночёвок и днёвок. Теперь Савва должен был «поверить, справедливы ли эти намётки. А главное — сколько можно было разместить людей в этих местах, не делая зимних станов. Все старались, чтобы собрать полное ополчение в Костроме, передохнуть и прийти в Ярославль готовыми незамедлительно следовать дальше.

Медведь вернулся, ушли ещё три сотни с разрывом в один-два дня, а сейчас в пути две последние — пешая и конная, с ним Клим и Медведь. Миновали Галич, до Костромы осталось два перехода. Погода благоприятствовала: лёгкий мороз и отсутствие сильных метелей позволяли надеяться, что поход завершится благополучно, и ополчение будет в Ярославле за два-три дня до масленицы.

Однако на отдание праздника Богоявления (14 января) с полночи подул порывистый ветер. Из села, где ночевали, вышли, было ещё терпимо — ветер и позёмка немного сильнее обычного. Полагали — погода разгуляется, в разрывах быстро бегущих облаков проглядывало голубое небо. Отправились, как всегда, после плотного завтрака. Первой вышла пешая сотня и обоз, с ними Клим и Медведь. Конники выкармливали и поили коней, задержались примерно на час, но к середине дня нагоняли ушедших вперёд и после отдыха уходили вперёд готовить место ночёвки себе и пешим.

Ближе к полудню ветер разгулялся, крутил со злобной силой, подняв в воздух горы снега, бросая их во все стороны, валил людей с ног, сбивал лошадей с дороги. Стало ясно, что длительное время двигаться дальше или возвратиться назад невозможно. Ураган прихватил их на открытой местности, по которой они двигались уже вёрст пять. Попадались лишь отдельные придорожные деревья, обглоданные ветром, и низкорослый кустарник, занесённый до верхних веток. Да особо и не осмотришься — в двух саженях уже ничего не видно, а колючий снежный ветер забивал глаза. Трудно было высматривать придорожные вешки, из которых маленькие оказались занесёнными, а большие выдраны.

Особенно тяжело было обозникам: ветер сталкивал гружёные сани и лошадей в сугробы. Пешие вои пришли на помощь, обоз медленно, но продолжал двигаться. Впереди десяток наиболее здоровых воев, соединившись плечо к плечу, сопротивлялись безумству ветра. Эти молодцы ногами и палками нащупывали в снегу твердь дороги и отыскивали сохранившиеся вешки. Двигались они медленно, обоз подтянулся — возчик задней подводы старался не терять из виду задок впереди идущих саней. Сотник же пешей сотни ушёл к последней подводе, он с несколькими воями следил, чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не отстал.

Клим спешился и тянул своего коня рядом с Гулькой. Стремянной с надеждой вглядывался в понурую фигуру воеводы, ожидая от него действий, которые спасут обоз. Однако Клим считал, что сейчас самое разумное хотя и медленно, но двигаться по дороге. Иное дело, если здесь был бы лес — можно было бы загородиться и переждать непогоду. Но вокруг леса не видно и не слышно шума ветра в больших деревьях. Идти искать лес в незнакомой местности рискованно. Конечно, в крайнем случае можно встать здесь, посреди дороги, санями и лошадьми загородиться от ветра и ждать. Таким образом людей можно спасти ценой потери большинства коней. Это оставлял он на крайний случай.

Вдруг впереди раздался многоголосый вопль, размытый ветром. Обоз встал. Клим продолжал идти. Вои прятались от ветра за гружёными санями. Возчики хлопотали у лошадей, освобождая их морды от наледи. А пурга старалась намести вокруг подвод сугробы повыше.

Вот мечущееся скопление воев. Оказывается, упала лошадь и придавила возчика. Развязав поклажу, его положили между мешками, Клим не стал смотреть раненого, как он мог ему помочь на таком ветру? Возчика укрыли и вновь завязали, осталось надеяться на выносливость и на Господа Бога. Кроме того, сломалась оглобля, её уже починили, положив на излом два черенка от лопат и затянув запасными ремёнными вожжами.

Пришёл Савва, приблизив лицо, сказал Климу, что где-то тут рядом, он помнит, должна быть деревушка, из-за малости не помеченная в дорожном списке. Всё ж там можно передохнуть. Клим согласно кивнул головой и добавил:

— Давай, Савва, веди! Наше спасение и сохранение коней в движении.

С большим трудом тронулся обоз. Лошади упирались изо всех сил, но, чтобы сдвинуть сани, воям приходилось раскачивать их. И вот тут вскоре природа сжалилась — ветер начал стихать. В снежной круговерти проявились силуэты соседних подвод, потом следующих... Люди вздохнули полной грудью, лошади пошли ходчее, хотя сугробы остались теми же.

Приоткрывшаяся видимость принесла неожиданную неприятность. Впереди показались избы. Раздался крик: «Дере-евня-а!» И недавно набранные ополченцы забыли, что они вои: оставили подводы и бросились к избам, толкая друг друга. Несколько воев, не добежав до изб, устыжённые, возвратились к подводам. Сотник, вырвав кнут у возничего, пытался с его помощью остановить бегущих, но те, увёртываясь, не обращали внимания на его крики. Клим остановил его:

— Сейчас ничего не поделаешь, дай им прийти в себя. А сам запомни, кто остался и кто вернулся — это твоя опора.

— Десятники-то, десятники! Пятеро тоже сорвались! — сокрушался сотник.

— Благодари Бога, что не все. Подумай, может, заменить придётся. А пока веди обоз, я с Саввой пойду в деревню.

У первой избы два здоровенных мужика держали воя, а третий, седобородый, орал, махая кулаками. У одного мужика синяк под глазом, другой свободной рукой держал у носа горсть порозовевшего снега. Вой крикнул: «Воевода!» — указал на подходящего Клима и вырвался. Седобородый поспешно обернулся и, не увидев ничего угрожающего, заорал пуще прежнего:

— Тоже мне воевода! Туды-распротуды! Распустили воев! Наших бьют!

Клим подошёл и громче седобородого гаркнул:

— Здорово, мужики!!

Мужики нестройно ответили, а седобородый замолчал. Клим немного тише спросил:

— Мне староста надобен.

— Я — староста, — ответил седобородый.

— Так вот, староста, сейчас в деревню войдёт небольшой обоз, а следом за ним сотня конников. Все полузамерзшие и напуганные. Так что ежели будем шуметь, добра не будет. Как тебя звать?

— Акимом, — отозвался староста, начиная осознавать беду, свалившуюся на него.

— Акимом моего отца звали, вечная ему память! А меня Климом кличут, полутысяцкий опричного ополчения. Прежде всего ты мне должен сберечь обоз в двадцать коней.

— Да ты что! Где я...

— Аким, ты хочешь сохранить свою деревню? Тогда думай и отвечай. Овин у тебя есть?

— Овин-то... В нём хлеб немолоченный.

— Худо, вовремя нужно молотить! Далеко он?

— Хлеб же там!

— Ты что, хочешь погубить у меня коней и воев?! Повторяю, где овин? — Клим поднял плеть.

Мужики угрожающе двинулись к воеводе. Медведь поправил саблю, рядом встал Гулька и спасшийся вой. Мужики попятились. Из метельной белести на улицу въезжали подводы обоза. Староста уныло ответил:

— Овин тут рядом, на околице.

— Хорошо. Вот подъедут все, посылай своих, кого поумней, чтобы снопы сдвинуть, возчики помогут. Очаг там есть?

— А как же.

— Теперь, как сберечь конников? — Староста развёл руками. — Скажи, у вас такие метели надолго?

— Нонче зимой ни одной не было, это первая. Так не меньше седмицы крутить будет.

— Село поблизости есть?

— Вёрст двадцать.

— А лес, бор самый близкий?

— Есть. Верстах в пяти...

— Не пойдёт. Ближе. Учти, сам поведёшь нас в такую вьюгу.

— Небольшой есть, в версте примерно.

— Ладно, поведём туда конников.

— А как же с этими? Ведь набились... А у меня дети, старики, больные...

— Вот сотник. С ним разберётесь. Обмороженных и слабых по избам, а здоровых по баням, ригам и в овин, там, думаю, места хватит. А теперь пошли в избу, где свободнее. У нас помяли одного, лечить будем.

С саней сняли неудачливого возчика, он слегка постанывал. Изба, к которой подвёл староста, была прочно заперта, на дворе лаяли псы. В щели забора виднелись молодцы с дубьём. Вызов хозяина остался без ответа. Клим приказал ломать ворота. Появился молодой мужик и впустил Клима и ещё человек пять. Возчика раздели, положили на скамью. Клим ощупал его, тот, сдерживая крик, скрипел зубами. Приказал нащепать толстых лучин, завернул их онучами, обернул грудь, убеждённо сказал: «Ничего страшного. Рёбра помяли слегка», а сотнику и старосте поручил решить, сколько сюда ещё воев на постой ставить.

Вышел Клим на улицу, забитую ветром со снегом, и только сейчас ощутил разницу между теплом избы и снежною круговертью.

К деревне приближались конники, они спешились и шли по трое в ряд, тянули за собой коней. При малейшей остановке припадали к ним — закреплялась дружба воя с конём. Не заходя в деревню и не давая время на отдых, сотня повернула резко в сторону в ещё большие сугробы. Впереди шли два мужика с палками, рядом Савва. Клим на ходу объяснял сотнику и десятникам, а те воям, что в версте их ожидает укрытие, не объясняя какое. Из обоза взяли и раздали воям топоры, пилы, лопаты.

Клим понимал, что светлого времени осталось не более двух часов. С Медведем договорились, чтобы он поторапливал проводников. Те смотрели на приготовленные топоры и пилы и горевали:

— Погиб Тёмный бор! А сколько там грибов было!

Клим взял у Гульки повод своего коня, и они с ним влились в тесный строй уставших конников.

6

Наверное, только через полчаса изменился тон завывающей бури, появился глухой шум, вскоре переросший в рёв — боролись два великана: ураган с преградой из деревьев. Вокруг из белеси всё чаще и чаще выныривали мечущиеся на ветру небольшие деревья, потом побольше, и вот они на просеке — по обеим сторонам — деревья. Теперь скрипели, трещали в завывающем ветре только вершины, а внизу проносились отдельные порывы. Просека пошла на подъём. Вожаки и первые конники остановились, остальные подтянулись, заходя в чащу.

Клим заранее договорился с Медведем о сооружении укрытия. Клим помнил, как построить кудеяровскую ледянку, но здесь не было глубоких лесных оврагов, опять же требовалось время, да при таком ветре... Своё укрытие Савва назвал большим чумом, и при учёбе его сооружали. Десятники знали свои обязанности, теперь, когда стало ясно, что делать, всё пришло в движение. Савва объяснил мужикам, что нужно для чума, они оказались толковыми, необходимое место было найдено без проволочек.

Для центральной части большого чума необходимы несколько вековых деревьев, стоящих рядом. С обеих сторон к ним подваливали другие так, чтобы их вершины зависали на кроне стоящих, а комели лежали ровным рядом. Уже через полчаса, повалив два десятка деревьев и выровняв их, образовали огромный шалаш, внутри которого сдвигали снег, срубали кустарник и свисающие сучья приваленных деревьев. Мелким ельником закрывали щели между деревьями, чтобы не сдувало их ветром, приваливали большими сучьями. Внутри настелили толстый слой лапника. Теперь ветер врывался только с торцов, которые быстро перекрыли. Завели лошадей и принялись их кормить.

Сумерки охватили лес, в чуме стало совсем темно. С двух сторон у торцов шалаша очистили снег и зажгли долгий костёр, на который клали сухостойные сосны целиком, обрубив ветви. Невысокие языки пламени породили движущиеся тени и отражались радужными блестками в глазах коней. На кострах установили котлы десятков, грели воду и приготовляли жирную саламату. Пар и дым исчезали струйками в зелёных стенах чума-шалаша. Стало теплее, но было страшно тесно, кони стояли бок о бок в два ряда. Люди теснились между ними и с обеих сторон костров. Люди после еды сразу засыпали, иной раз стоя, прислонившись к лошади, ухватившись за седло. Десятники следили, чтобы вои переобувались в запасные портянки.

Кое-кто обморозил щёки, нос, один — ногу. Клим с Гулькой лечили — смазывали гусиным салом, бадейку которого Гулька прихватил из обоза. А снаружи свирепствовал ветер и усиливался мороз. Вдруг порыв ветра раздвигал ветви, и на людей и лошадей обрушивались горы снега. В образовавшуюся щель совали срубленную ветку и заплетали разогретым орешником...

На следующий, второй день бурана построили ещё один чум поблизости, стало просторнее. Люди почувствовали себя бодрее, все пили подогретую воду, Клим запретил есть снег, даже лошадей поили растаявшим снегом.

На третий день Клим отправил с мужиками в деревню пять конников во главе с Медведем, которые туда вёшили дорогу, а обратно из обоза привезли корм лошадям и людям. В общем, жизнь налаживалась. При постоянно горящих долгих кострах было достаточно тепла, тем более около лошадей. Медведь рассказал, что в деревне сотник справился со своей сотней и нашёл общий язык со старостой. Помог убрать хлеб из овина и переселил туда многих воинов, оставив по избам только слабых и больных. В свою очередь староста Аким просил передать приглашение воеводе и сотнику: он им хорошо оборудовал за эти дни баню. Однако Клим остался с воями.

Буря свирепствовала ещё четыре дня. А на Ефимия Великого (20 января) ветер будто ножом отрезали, но хватил мороз. Клим с сотником конных и Медведем выехали в деревню. На совет вызвали и старосту. Тот уверял, что во всех селениях застряли обозы и они сегодня тронутся в путь. Сам он уже отправил людей выставлять вешки вдоль дороги. Ветер, по его словам, «выдулся», и дня два-три будет ясно и морозно.

Клим решил: пешей сотне и обозу выйти сегодня и остановиться на ночь в селе, куда они не дошли в день начала бурана. Конная же сотня выйдет сегодня ночью с тем, чтобы с двумя днёвками быть завтра вечером в Костроме.

7

В Костроме, к стыду десятников и сотников, подсчитали: за переход обморозились и заболели два десятка воев и три возчика. Их перевели в строгановское подворье, оттуда с попутными обозами вернутся по домам. Дело для заболевших безрадостное: вои одежду и жалованье получили, грамоты подписали, по которым придётся отрабатывать. Пять основных сотен, вместо выбывших, Клим заполнял из шестой, считавшейся воеводской, сотником которой был Савва Медведь. Себе он отбирал наиболее ценных воев, и сейчас отдавал с большой неохотой. Про самих воев и говорить нечего!

Два дня Клим дал на отдых, а сам налегке решил выехать в Ярославль завтра. А теперь ехал на подворье ещё раз осмотреть больных. Навстречу ему два всадника, по одёжке — его вои: полушубок, меховые штаны, сапоги и треух. Однако ж он не помнил в сотнях такого малорослого воя с коротко стриженной бородкой да ещё на красавце коне в сверкающей сбруе. Рядом — юный воин с заплечницей, видать, стремянной. По росту их не отличишь.

Боже! Какой же это незнакомец!

Вот они сблизились и молча принялись тискать друг друга.

— Друг мой, Неждан! Не можно узнать тебя! Мне тысяцкого обещали, не ты ли?

— Сто лет тебе здравствовать, воевода Клим Акимович! Не тысяцким, а простым воем к тебе иду. Примешь? Как видишь, и одёжкой твоей запасся.

— Придётся принять.

— То-то... Ты вот, Клим Акимыч, лукавишь, что не признал меня. Я такой же. Только вот не сообразил — коня и сбрую не по чину дали. Ну да ладно. А вот про тебя скажу: облик у тебя мещанина Соли Вычегодской Безымова, воеводы Одноглаза, и никого более! Понял? Я бы не узнал, да мне тебя показали. Исполать тебе!

...За то время как Клим начал встречаться с разными воями и стражниками на Вычегде-реке и на Сухоне, он изменил свой облик. Вои обычно носили короткие волосы на голове, а то и вовсе стриглись наголо. А Клим, наоборот, отпускал волосы. Да и Вере нравились его мягкие, послушные пряди — это, пожалуй, последняя память о ней! Теперь, на иноземный манер, волосы чуть ли не до плеч, посреди головы пробор. На правую часть лица чуб спадает, прикрывает рассечённую бровь и тёмную впадину пустой глазницы. Волосы белёсые и вроде как бы золотистые слегка. И ещё одна новая примета — бороду в ширину отпустил, издали голова квадратной кажется. Так что, действительно, узнать его стало непросто...

Клим никуда не спешил, и Неждан пригласил его к своему знакомцу, у которого сам остановился. Скоро они вдвоём сидели за столом в малой светёлке, перед ними стояли кубки, но они забыли про вино. Сблизив головы, тихо разговаривали. Неждан с самого начала предупредил, что всё знает о воеводе Строгановского удела.

— Сразу видно: хозяин — дошлый мужик! — продолжал Неждан. — И всё скверно, ежели он скрыл от воеводы, зачем государю спешно потребовалось ополчение. Должно тебе быть известно, что ныне опричное войско громит новгородские земли, потребовалось подкрепление.

Клим тяжело вздохнул:

— Нет, Неждан, Аника не стал бы скрывать. Он полагал, что вои идут в Ливонию. Что касаемо новгородских дел, то Аника ожидал опалы государевой на Новгород, ибо бродили там людишки Изверга — самозванца нового.

— Так, так, — будто обрадовался Неждан. — Об Изверге слышали! Поведай, до чего вы с Аникой дознались.

Клим передал без утайки разговор в пути и собственное решение идти к Пимену.

— Да-а! Аника много лишнего узнал! — сожалел Неждан.

— Он догадывался раньше... Давал мне понять.

Неждан продолжал размышлять вслух:

— В его интересах, пожалуй, помалкивать... Он советовал идти к Пимену?

— Аника не верит Новгородскому архипастырю.

— Разумно. Это был бы твой бесславный конец. Пимен всю жизнь мечтал стать верховным князем церкви. Потому оклеветал Филиппа, но не вышло. Теперь новый ход... И вдруг ты — искатель правды! С первых же слов он поймёт, что в товарищи ты не годишься. И оказался бы раб Божий Клим в подвалах монастырских. А они, поверь мне, обширнее и надёжнее подвалов Разбойного приказа! И пытать там умеют.

Клим отрицательно качал головой:

— Не могу согласиться! Архипастырь — как человек — может ошибаться, но умышленно идти на преступление — не верю!

— Да-а... Помнится, раньше уже приходилось от тебя слышать что-то похожее.

— То было иное... А теперь верно, что опричники в Новгороде ловят Изверга?

— И да и нет. Тайный сыск идёт, может, год уже, и список виновных у Малюты каждодневно растёт. А кого шукают, не ведомо. Говорить о нём заказано и поймать — надежды никакой. Берегут его, видать, люди властные... Государь северным землям никогда не доверял. Потому держит там своих доглядчиков. И вот полгода назад один из них привёз из Новгорода дворянина Волынского Петра, кой покаялся государю, что знает, где хранится грамота о тайном сговоре новгородцев с Литвой. В Новгород поскакали верные люди. Пётр привёл их в новгородский храм святой Софии, из-за иконы Богоматери извлёк свиток, опечатанный печатью архиепископа Пимена. Оказалось — это письмо, где новгородцы просили Великое княжество Литовское помочь низложить Иоанна Васильевича, а великим князем Московским поставить князя Владимира Старицкого. В благодарность за содеянное земли новгородские переходят в Литовское княжество! Как видишь, в свитке ни слова об Изверге. Однако ж письмо подписано первыми власть предержащими людьми, числящимися в списке Малюты Скуратова. Накануне Крещения прибыли опричники в Новгород и теперь берут на правёж всех по тому списку и всех других, кто подвернулся. Священнослужителей, купцов, ремесленников, казнят и правых и виновных, грабят и разоряют монастыри и храмы. Убивают торговых людей, передают огню их достояние, кое не смогли увезти с собой опричники...

— Это же кромешники! — воскликнул Клим. — Государь не знает об этом! Он...

— Знает. Сам наблюдает с моста, как сталкивают в Волхов семьи, попавшие под опалу, с бабами и ребятишками. А тех, кто сразу не пошёл ко дну, по его приказу добивают опричники с лодок!

— Не верю! Помазанник Божий и так... — возмутился Клим. — Не от тебя бы слышать этот поклёп на государя! Сам ты ничего не видел? Веришь брехунам всяким!

— Новгородские избиения не зрил, но говорили мне люди, коим верю, как самому себе! И верю потому, что насмотрелся на остатки Твери.

— Зачем о Твери? Разговор-то про Новгород!

— Ой, Клим, каким ты недоверчивым стал! Не узнаю! Всё ж остынь, а я по порядку расскажу. Так вот, государь завладел грамотой — письмом новгородцев. Был он тогда в Александровской слободе. Туда собралось всё опричное воинство, кто говорит две, другие — семь тысяч. Государь вызвал туда князя Владимира с семьёй и погубил их. Может, ты и этому не веришь?

— Слышал... Спаси, Господи, души невинных.

— Ну а государь и двор его молились и пировали, а потом вдруг все исчезли, осталась лишь охрана двора. Даже когда, точно никто не знает, вроде — в первых числах декабря. Тысячи всадников — это не пылинка, а затерялись, где-то появился слух, шёпотом передавали: государь возникал то в Твери, то в Торжке — уходил на полночь. Шепчут, дрожат. Почему? Чтоб дознаться, побывал я в Твери, и вот что узнал. Государь прямо из Александровской пошёл в Тверь. По пути всех встречных передовой отряд убивал, деревни выжигал. В Твери объявили: не выходить из домов под страхом смерти. Малюта объезжал улицу за улицей, по каким-то известным ему приметам выбирал дома, убивал в них всех, дом поджигал. Кое-кого отводили на допрос, эти люди исчезали. Все так напугались, что хорошо знакомые мне боялись откровенно рассказывать. Хоронить потом пришлось сотни... За Тверью лихая судьба постигла Торжок, Вышний Волочок, Валдай.

— Не пойму, зачем же бить людей? В чём они провинились? Ну, новгородцы провинились, будто бы хотели уйти в Литву. А Тверь, Торжок?

— Вот я и спрашивал себя и друзей. И, оказывается, били тех, кто как-то связан был с Извергом. Избивают так, чтобы и памяти не осталось.

Всех разговоров не переговоришь за один раз. Решили назавтра ехать вместе, а чтобы сподручнее беседовать, Неждан взял у знакомца возок.

Клим не мог не верить Неждану. С другой стороны, он спрашивал себя: как мог государь, Божий ставленник, истреблять своих подданных?! Невольно приходила мысль: уж не безумство ли?

В возке он услыхал о последних часах жизни разжалованного митрополита Филиппа. Тот жил в заточении в Саввском монастыре близ Валдая. К нему государь послал Малюту за благословением. Посланец рассказал Филиппу, что государь наложил опалу на Пимена, главного обидчика Филиппа. Государю казалось, что Филипп будет рад беде доносчика-лжеца, и государь получит благословение от уважаемого святителя. Однако Филипп проклял Малюту. Скуратов вышел из кельи старца и объявил, что схимник задохнулся от сильно натопленной печи.

Клим перекрестился и засомневался:

— Дорогой Неждан, как я могу поверить сказанному? Кто подслушал разговор Малюты со старцем? Кто знал о намерении царя? Пустой домысел сие.

— Тебе что, мало: вошёл Малюта к здравствующему старцу, а ушёл, когда тот Богу душу отдал? И, надо полагать, кто-то слышал, какое наставление давал государь верному слуге своему. И другое тебе скажу: подозреваю, что Филипп знал о том самом Изверге, был он у него. Не получил ли он благословение? Вот тогда произошёл иной разговор между Малютой и Филиппом, когда тот узнал, что государь идёт громить самозванца!

Кто мог ответить на этот вопрос? После размышления Клим спросил Неждана:

— Как могло получиться, что недоверчивый государь сразу поверил Петру Волынцу? Ты хорошо помнишь письмо? Там замешано низвержение государя? Если они замыслили уйти в Литву, то им всё равно, кто Москвой правит.

— Верно. Эти сомнения и меня посетили. Потом, какой смысл долгое время хранить такое письмо заговорщикам? Откуда у Петра сведения о нём? Потом, совпадение подписей со списком крамольных семей?

— Откуда тебе известен список опальных?

— Раз говорю, значит, известен, не весь, конечно.

— А всё ж, может, подделка то?

— Если подделка, то людей дошлых. Дьяки сверяли печати, подписи...

— Ладно, что веришь дьякам... А Пётр Волынский небось в гору пошёл?

— Да нет. Слышал другое: большой куш хапнул, по кабакам ходил, всех угощал, потом тихо сгинул. Много непотребства знал.

Прикидывали с разных сторон, и каждый раз выплывало недоброе, непонятное. Предварить опалу на Новгород не удалось. С Пименом государь первым расправился, и продолжал наказывать новгородцев. С горечью от бессилия Клим предложил:

— Может, пойти и покаяться государю! Тогда за что бичевать других?

Неждан нахмурился и резко прервал Клима:

— Не большого ума дело, когда полагал спасти от опалы новгородцев посещением Пимена. А пойти к государю ещё глупее, прости Христа ради. Я не верю, что Иван не может поймать Изверга, борзые у него натасканные. Скорее, не хочет. Ему страшен не сам Изверг, а люди, готовые пойти за ним. Вот Иван и вылавливает их, и казнит, а шумят, будто они в Литву собираются. Ты покажешься, Иван наверное поверит и возликует, а Малюта потихоньку придушит тебя — ему не привыкать. И не станет помехи вылавливать противников, гоняясь за Извергом! Так что придумай что-нибудь другое.

— Тогда нужно уничтожить Изверга! — решительно сказал Клим.

— О! Это уже лучше! — согласился Неждан. — Но такое дело не лёгкое. Однако помочь могу...

Обсуждение отложили на потом, когда определится, куда посылают ополчение. Но путь продолжался, и Клим узнал о многом другом. Оказалось, Кудеярово братство почти распалось. Одни осели на землю, в казаки подались, другие воли захотели, разбойничками стали. Но Кудеяр жив, под ним небольшие ватажки, в Рязанщине больше, но и в Прилитовьи есть. Прежние атаманы тоже осели, больше от старости. Про себя Неждан так сказал:

— Я, к примеру, во Владимире кожевенный торг имею. Ватажникам иной раз помогаю. У меня в Разбойном приказе дружки есть, один ещё с тех пор, как мы Юршу спасали, Ивашко Сухоруков. Теперь он в гору пошёл, первым дьяком стал.

Клим откровенно удивился:

— Первым дьяком стал, а твой хомут до сих пор таскает?! Давно б сбросить должен.

— Он пробовал. А у меня там ещё знакомец завёлся, тот предупредил. Ивашко, видишь ли, отпустил вора Кочергу, пообещав воровство того забыть, ежели я, то есть Неждан Скоморохов, исчезну. А вышло, что жена и дочь Ивашкины исчезли; пошли к вечерне и пропали. Весь Разбойный приказ на баталки поставили, сколько невинных похватали и искалечили. Меня с Кочергой тоже хватились. Ан никого. Только через седмицу поспокойнее стало. И тут вечерком идёт Ивашка из приказа, позади него стражник. А тут я навстречу. Сразу не признал; я успел шепнуть, мол, хочешь видеть жену, отпусти стражника, он тебе не надобен, а меня веди домой. Тут около меня двое мужиков появились. Понял Ивашка, и пошли мы с ним вдвоём. Крепко поговорили. Все грехи его вспомнил. Поклялся он мне тогда быть моим вечным данником и не замышлять ничего дурного. В ту же ночь жена и дочь невредимыми явились. Потом мы с ним не раз заморское вино попивали, когда он во Владимир жаловал, или я в первопрестольную.

В общем, Неждан остался самим собой. Сургун тоже — в Суздале на монастырской пасеке.

— А Кудеяровы сокровища целы? — полюбопытствовал Клим.

— Вскрывали... Помогали кое-кому. Потребуется, и тебе поможем.

Сообщил Неждан об игуменье Тавифе, что крепкой дланью держит Девичий монастырь, и об инокине Нионилле, внучке Сургуна.

...Вспомнили, казалось бы далёкое, недалёкое прошлое. Интересно и приятно, всё было светлым и радостным. Все невзгоды забыты. Да и было ли что плохого?! Но сегодняшние заботы ждут своего решения, безжалостно оттесняют близкие сердцу воспоминания.

8

Под вечер прибыли в Ярославль. Неждан отправился к своему очередному знакомцу, а Клим остановился на строгановском подворье. Тут он узнал, что хозяин здесь и у него гость — опричный тысяцкий. Как только слуга доложил о приезде Клима, Аника пригласил его к столу. Войдя, Клим перекрестился, произнёс здравицу хозяину и гостю; за это краткое время успел присмотреться к тысяцкому. Тут же появилась настороженность — с этим крепким седым воем он где-то встречался!

Аника представил их друг другу. Тысяцкий оказался князем Луцкиным Глебом. Теперь всё прояснилось: Глеб Луцкин — сотник соседней стрелецкой сотни при осаде Казани. Несколько раз они встречались у воеводы, стояли рядом под стягом. С тех пор минуло пятнадцать лет, Клима тогда ранили, и они больше не встречались. Бывший сотник поседел, раздобрел, но остался по-прежнему любителем поговорить. Но вот откуда у него княжество?

Гость опорожнил уже не один кубок и теперь оживлённо перечислял свои победы в Ливонии. Аника усердно подливал ему вина и подбрасывал вопросы. Скоро из многословия князя Клим уяснил, что полутысяча местных ярославских ополченцев уже отправлена в Старую Руссу; вся тысяча там будет ждать дальнейших указаний. Аника осторожно спросил о новгородских событиях. Князь откровенно сознался: до него доходили слухи о государевой опале, но за такие слухи болтунов надо наказывать.

И ещё из разговоров Клим уразумел, что, посылая ополченцев, городское начальство направляет с ними небольшие отряды для хозяйственных целей, проще говоря — скупать и собирать награбленное. А вот Аника Фёдорович посылает без малого сотню, шестую, Медведя — сразу видно, какой размах! Тут князь с пьяной откровенностью упомянул о богатых поминках, кои получал от хозяев. Аника заверил, что за ним не задолжится. Молодец, всем понятен предлог, под которым он держит своих людей недалеко от Новгорода!

На следующее утро Аника поведал Климу, какие беды свалились на Новгородчину.

— Опоздали мы с тобой, Клим Акимыч, отвести беду, да и не смогли бы. — Го́рился Аника. — А сотню Медведя посылаю не корысти ради, как думает князёк. Может, сумеет Медведь помочь в чём. Говорил я с ним, хороший мужик, кажется, всё понимает, на что я намекал, и то, что дело опасное. Награбленное скупать тоже будем, посылаю опытного подьячего, прозвище подходящее у него — Кролик. Пусть Кролик с Медведем себя покажут. А тебе, Клим Акимыч, самому решать, что делать. Как порешишь, так и будет.

Клим ответил уверенно:

— Аника Фёдорович, моё решение твёрдое — Изверга надо убирать. Он несёт великие беды.

— Вон как! Государь со своими доглядчиками его схватить не могут, а ты...

— Наоборот, царю надобен Изверг! Он у него вроде подсадной утки — соглядатаи и стражники хватают тех, кто к нему тянется. Я тут повстречал друга былых времён, он мне поможет.

— Что это за друг? — встревожился Аника.

— Не беспокойся, Аника Фёдорович, я с этим человеком куль соли съел. Не будь его — не жил бы я на этом свете. А вот к тебе его дозволь не приводить: дело опасное затеваем, мало ли что может случиться.

— Хоть звать-то как?

— Нежданом Скомороховым, из казаков он, ныне приторговывает.

— Ладно, согласен. Сказано: бережёного Бог бережёт. И всё ж люди тебе понадобятся. Медведю веришь?

— В таком деле веры мало. Проверять не раз потребуется. Из сотни найдём доброхотов.

— А в разговоре разрешаю намекнуть: в случае чего Аника, мол, в беде не оставит.

— Благодарствую.

— И моя просьба к тебе. Знаю — ты человек удачливый, а всё ж оберегайся, не узнавши брода, в воду не суйся. Дело у тебя правое, но никто не осудит, ежели не выйдет. А ежели выйдет — никто не узнает, кого благодарить надобно!

Князь быстро принял ополчение; в каждую сотню назначил своего опричника товарищем сотника и увеличил вдвое обоз, для чего заранее приобрёл подводы и запасы. Не задерживаясь, отправлял каждое утро по сотне в поход до Старой Руссы. Первой — сотню Медведя.

От Ярославля до Старой Руссы дюжина малых гонов по сорок вёрст — дневной путь обозов и пеших путников. Или шесть больших гонов для конников. К вечеру третьего дня пути сотня Медведя подошла к Вышнему Волочку. С горем пополам ночевали на заезжем дворе, спешно построенном на пожарище с продуваемой конюшней, сторожённой из обгорелых плетней. А поутру увидели на главной улице из конца в конец — полуразрушенные обгоревшие очаги, припорошённые снегом, обгоревшие деревья и ползущие змейки позёмки — снега с пеплом. На их пути через город попались все две-три несгоревшие избы. И ни одного человека — увидали всадников, попрятались. Клим пытался заговорить с людьми заезжего двора, но они кланялись и отходили. Бабы охали: «Ой, не знаю, господин хороший, ничего не знаю».

Ехали весь день, попадались разорённые деревни и сёла, запах пожарищ и тишина. Несмотря на колючий мороз и жгучий ветер, вои, проезжая пепелища, снимали треухи и крестились. Подобные разрушения Климу доводилось видеть на тропе движения татар, Орды. А тут прошли русские люди во главе с православным государем! Господи! Как ты допустил?! За какие грехи?

К вечеру въехали в посёлок Валдай, этот пострадал меньше, чем селения до него. Уцелевший заезжий дом и несколько соседних изб приняли на постой воев. И всё ж с появлением всадников жителей будто ветром сдуло. Клим с Нежданом выбрали дом, стоявший на отшибе. Зашли, никого, хотя изба натоплена. Гулька и стремянной Неждана Гришка походили по двору, пошумели. Когда расседлали коней, появился старик. Принялись его расспрашивать, он, как и все, ничего не видел, ничего не знает.

Когда постояльцы поужинали, старик ушёл и вернулся с полузамёрзшей старухой. Хозяева, не раздеваясь, ушли за печку и тихо сидели там, старуха изредка всхлипывала. Неждан выгреб из котла остатки саломаты, взял две ложки и направился за печку. Долго шептался со стариком, старуха плакала... Клим уснул.

Наутро старуха сама согрела воды и сварила репы. Хозяева завтракать с постояльцами отказались, но поглядывали на низ дружелюбно. Неждан оставил на столе пригоршню монет. Пока вои садились на коней, хозяева крестились. Клим спросил Неждана, что ему довелось узнать.

— Невесёлое дело, брат Клим, деется. На Святки тут побывали кромешники. Избы заняли, хозяев выгнали. Всю ночь пировали. Потом баб и девок к себе потащили. Сын хозяйский в котухе прятался, а тут за жену заступился, его зарубили... Уехали кромешники, сноха поплакала, поплакала, да на себя руки наложила...

Из Валдая свернули с Новгородского тракта на Старую Руссу. Вёрст через двадцать проехали через посёлок нетронутый, однако ж, вымерший — напуганные селяне не показывались всадникам.

9

Сотня Медведя добралась до Старой Руссы к вечеру. Высланный вперёд вестник вернулся с проводником, который проводил прибывших в Стрелецкую слободу на сотенные заезды. На следующий день поутру до завтрака Неждан в сопровождении стремянного Егорки верхами уехали по своим делам. Клим после завтрака, взяв с собой Гульку, пошёл осматривать заезды.

Сотенные заезды оказались довольно большим острогом в конце слободы, протянувшейся по правому берегу Пилисто́. В каждом сотенном заезде — три обширных избы для размещения сотни воев и два-три десятка обозных людей этой сотни, затем утеплённые конюшни на полторы сотни лошадей и двор для обоза, огороженный плетнём. Таких заездов Клим насчитал дюжину, половина из которых была занята ярославским ополчением. Кроме того, в остроге дымились кузницы, около каждой — станок для ковки лошадей. По углам частокола острога возвышались сторожевые башенки, правда, стражи там видно не было. Главные ворота выходили на улицу слободы, и ещё трое ворот — в сторону реки. Эти были распахнуты настежь — вои выводили коней на водопой.

Гулька спросил, когда они остановились в воротах, чтобы пропустить косяк возвращающихся с водопоя коней:

— Клим Акимыч, тебе понравились заезды? Будем строить такие у себя?

— Поучиться всегда полезно. Однако стены не по мне.

— Как?! Брёвна самые тонкие шесть вершков, да связки в два ряда. И высота небось сажени две!

— Верно, стена как стена. Но надвратных башен нет, а за воротами глаз да глаз надобен. И самое плохое: между конюшней заезда и стеной двух саженей не намеришь. И вот, положим, враг зажёг конюшни. Из-за жара защитники разбегаются, стены открыты! Понял? Пошли.

В десятке саженей от ворот невысокий берег полого уходил под лёд. Здесь близ берега тянутся узкие проруби, из которых пьют догляди. Клим указал на них Гульке:

— А вот тут, смотри, хозяйское око: сменники не только проруби от ледяшек очищают, но и навоз со льда убирают и на берег таскают — и реке чище, и удобрение для полей. Запомни.

Пройдя вдоль водопоя, Клим полагал вернуться через главные ворота. Здесь между острогом и слободой находился погост. Он зашёл в часовенку и поставил свечи к образам. Обратил внимание: народ от него сторонится — он к иконе, а молящиеся от неё в сторонку отходят, неспешно, а всё ж заметно — не любят воев! Послушав службу, направился к воротам, тут его нагнал подьячий Кролик, возвращавшийся верхом из города. Приветствуя Клима, стащил треух и попросил:

— К тебе слово есть. Когда прийти прикажешь?

— Пожалей уши, шапку надень. Как вернусь, заходи.

Кролик в избе прежде всего осведомился:

— Нас никто не подслушает?

— Тут — мы одни, Гулька в передней избе.

— Клим Акимыч, ты меня прости, но дозволь спросить вначале.

— Спрашивай, да и садись, чую, разговор долгий. Как христианское имя твоё?

— Зови Кроликом, я привык. А крестили Полувием. Так вот, Клим Акимыч, я хотел спросить: ты доверяешь Неждану?

— Доверяю.

— А знаешь его давно?

— Очень давно. А что у тебя против него?

— Понимаешь, по хозяйским делам был я года полтора назад на дому у дьяка Разбойного приказа. И там этот самый Неждан-коротышка распивал с дьяком бражку! Спроста ли такое?! А вот утром поехал он с Егоркой в город, я неспешно за ними. Видать, заметили. Поскакали. А у меня конь резвей ихних. В Заречье, верно, опять узрели, остановились, в лавку зашли, потом опять на коней и поехали. У одного переулка Неждан прямо пошёл, а Егорка в переулок. Я за мужиком, а он принялся кружить, опять на Торги выехал и сюда направился. Перегнать я его решил. Поравнялся и глазам не верю: на Неждановом коне, в его одёжке — Егорка! В лицо мне расхохотался! Вот ты смеёшься, а мне... Ведь это с умыслом сделано: Егорка и ростом, и статью — Неждан. И стрижены одинаково, и бороды белые, у одного по молодости, а у другого от старости...

— Да, Полувий, это не самое лучшее твоё действо! Ты — доверенное лицо хозяина, я — тоже. Тебе поручили своё дело, вот его и делай. А у меня с Нежданом другое. И иной раз не только с Разбойным связываться приходится.

— Так ведь я думал, как лучше. Вдруг этот человек из Разбойного! А мы всё около плахи ходим...

— Да, кроме всего прочего, ты и трус никак?

— Не обижай, воевода...

— Ладно... Будут сомнения, приходи запросто. А Неждану я доверяю, как себе. Ежели ещё чего нет, можешь идти.

— Есть, Клим Акимыч. Доглядчик из Новгорода прибегал...

— Зови сюда.

— Кроме меня, он никого знать не должен. Да и ушёл уже. А мне грамоту оставил. Хозяин приказывал всё показывать тебе. Вот она. — Это был довольно большой пергамент, с двух сторон исписанный мелкой скорописью.

Клим принялся читать, а Кролик ушёл, пообещав вернуться перед обедом. Это был страшный документ о величайшем злодеянии государя и его опричного войска, совершенном на Новгородской земле. Чувствовалось, что пергамент писал священнослужитель, он особенно подробно останавливался на издевательствах над монахами и священниками. Читать было страшно, хотя Клим уже обо всём этом слышал. Пожалуй, новым было описание надругательств над жёнками и монашками[1]...

Вернувшегося Полувия Клим спросил, верит ли он во всё написанное. Кролик развёл руками:

— Там же и в начале и в конце клятвенно написано, что всё сказанное было на его глазах, и Господь спас его от смерти только для исповеди на бумаге. Нельзя не верить!

— Тогда плохо наше дело, брат Полувий. Не ровен час, пожалует сюда государь и придётся нам помогать опричникам.

— Упаси Господи! Мы ж крещёные!

— Там у государя некрещёных нет!.. Ты вот что скажи: твои доглядчики говорили что про Изверга?

Кролик наклонил голову и хмуро произнёс:

— За такие разговоры язык режут и разогретый свинец в ухо льют.

— За твою грамоту Новгородскую голова тоже не удержится на вые, и наша большая забота — плаху подальше обойти. Так был разговор? Поймали, ловят, куда ушёл? Запомни: я должен такое знать, таково распоряжение хозяина.

— Знаю. Но мне приказано слушать доглядчиков, а вопросы не задавать... Об нём доглядчики неохотно говорят. Смущает он народ, из-за него идут на гибель, а сам хитёр — от всякой погони уходит. Уж ловят его, стараются. Государь за поимку серебро обещал!.. Ушёл он будто бы на Псковщину, там в пещерах прячется.

— Ещё что слыхал, выкладывай! Всё очень важно.

— Дальше сказки разные. Будто накрыли его с друзьями в лесной землянке. Всех повязали, а он ударился о сыру землю, превратился в сокола и был таков!

Из беседы с подьячим Клим сделал вывод: надо немедля отправляться, вероятнее всего, во Псков. Окончательное решение за Нежданом.

Теперь предстоял разговор с Медведем. Клим верил в преданность этого воя, но всё ж задумался: как он поведёт себя, узнав о предстоящем деле? Потому решил повременить и не открываться полностью. А Савву попросил отобрать самых верных, самому проверить каждого воя и коня, а десятникам, как говорится, — гвозди на подковах пересчитать. Запаса взять на пять дён без обоза.

Клим вновь уединился с подьячим, который принёс ему описания сёл и постоялых дворов по трактам от Старой Руссы на Псков и Великие Луки и из Пскова до Великих Лук. Теперь Кролик знал: воевода не сегодня-завтра исчезнет.

Появился Неждан; на этот раз на его коне сбруя была куда беднее прежней. И в ту же ночь Клим, Неждан и полусотня Медведя покинули заезды. Порядка для Клим вечером заглянул к тысяцкому, но тот ещё не возвратился. Доложил его товарищу, что выбыл на седмицу по делам хозяина.

10

Мало чего нового поведал Климу Неждан о Новгородском погроме. Но, по его твёрдому убеждению, — Иван расправлялся не со всеми подряд, а особенно жестоко с теми, кто значился в списке Малюты. Далее, Неждан имел сведения, что Изверг находится где-то подо Псковом и что он уже встречался с печорским игуменом Корнилием. Теперь надобно ждать, что после Новгорода Иван пойдёт громить Псков. Потому нужно спешить.

Времени зря не теряли. Воям сказали, что станут делать пробный бросок для проверки надёжности коней. Выехали ещё до петухов, бежали весь день и прихватили большую часть следующей ночи. Кормили коней, ели сами и отдыхали три раза. Оставили позади сто восемьдесят вёрст. Погода благоприятствовала — ночью лёгкий морозец, а днём солнце пригревало. Переход закончился в большом сельском постоялом дворе в десяти верстах от Пскова. Их встретили два человека Неждана, которые подготовили постоялый для приёма большого количества гостей и оберегали его от посторонних.

Для многих такая гонка была впервые, и кое-кто, сойдя с седла, валился с ног. Неждан не повалился, но потом признался, что еле-еле добрался в избе до скамьи.

На следующее утро, как только рассвело, Клим решил проверить как оставили ночью коней уставшие всадники. Но Медведь, оказывается, поднялся раньше — он на дворе уже гонял нерадивых.

Постоялый двор назывался Праздничным, заполнялся он обычно в ярмарочные дни. В нём имелось всё для внутреннего обихода: две пятистенные избы да ещё небольшая пристройка для почётных гостей, баня, сараи, склады, конюшня с колодами для водопоя. Теперь вои просыпались и начиналась обычная жизнь конников. Клим приказал Медведю запретить воям выходить со двора и вести себя тихо. А после завтрака зайти в гостевую.

Медведь вошёл, перекрестился, и просторная светёлка сузилась — этому человеку было свободно только в чистом поле! Клим предложил ему сесть, а Гульке кивнул головой, и тот выскочил за дверь.

— Савва, ты согласен, что мы много съели вместе хлеба и соли, чтобы доверять друг другу? — Медведь кивнул согласно, переводя взгляд с Клима на Неждана, который молча сидел, скрестив руки на груди. Клим продолжал: — Так вот, ты должен знать, зачем мы тут и что нас может ожидать. Тебе известно: государь наложил опалу на новгородцев. Полагаем, такой же гнев он положит и на псковитян. Говорят, что главная вина их — они льнут к литовцам. Однако ж мы виним сатану в образе человека! Он прельщает многих и отправляет их на плаху...

— Ты про Изверга? — уточнил Медведь.

— Значит, ты слыхал про него? Ладно. А вот мы хотим поймать его.

— Стукаться мне со многими приходилось, а вот с сатаной ни разу! Померимся!

— Значит — согласен. Другого не ждал. Десятникам намекни, что придётся драться насмерть. Однако Бог милостив к смелым, да и дело наше правое. И последнее. — Клим поднял тряпицу на столе, под ней две калиты кожаных. Клим указал на ту, которая увесистее. — Здесь по полтине серебра на воя и по рублю на десятника. А эта вот — тебе.

Савва принялся благодарить, Неждан остановил его:

— Погоди. Благодарить станем друг дружку после дела. А сейчас скажи: всем доверяешь?

— Всем! — не задумываясь, ответил Медведь.

— Поживём, увидим.

Клим распорядился:

— Отбери два десятка самых-самых. Поведёшь сам, быть готовым сей ночью. Остальным назначь старшего.

— Десятник Кирилл Драчун всегда за меня.

— А что Драчун, ничего?.. Строго предупреди — днём ни одного воя на улице. Я сказал хозяину — корм сам обеспечит. Начнут твои баловать — наказывать.

Медведь ушёл довольный. Неждан не сменил позы, Клим сел рядом. Тот подвёл итог:

— Савва с нами. Будем действовать.

— А может, всё ж поехать к игумену Корнилию? — спросил Клим.

— Ладно, положим, приехал. Он тебя благословил. Ты ему о вражеском обличии Изверга. Притом ты не видел его, не знаешь, кто воистину этот самозванец. А игумен беседовал с ним, в чём-то заверили друг друга. Видать, этот самый Изверг мужик не промах, уговаривать умеет. И Корнилий тебе не поверит!

— А я ему открою сокровенную тайну, на кресте поклянусь!

— Вот тут, конечно, он напугается! За один раз два прикосновения к великой тайне! Он, думаю, не дурак и в совпадение не поверит, а поймёт, что тут злой умысел. Ты будешь выходить из одних дверей, а из других побежит гонец к псковскому воеводе!

— Возможно... Тогда пойдём прямо к воеводе и скажем: вот тебе вражина, поди и возьми его.

— Не знаю... Воевода — мужик умный и правильный. Тебя заберёт обязательно, может, и Изверга, если тебе поверит. И обоих к государю... Подождём до вечера, повидаю своих и тогда...

После обеда Неждан с Егоркой в возке хозяина постоялого двора покатил во Псков. За ним на некотором удалении полдесятка воев. Здесь, как и в Старой Руссе, местные жители, увидав воинов, поспешно сворачивали за угол или ныряли в первую попавшуюся калитку, не обращая внимания на собак.

У Неждана состоялись три встречи: в Кроме с подьячим, на Торговой площади с купцом, который проводил Неждана до возка. А на паперти уединённой церкви на погосте к Неждану приковыляли два нищих на костылях. Правда, после того, как Неждан их щедро наградил, они, забыв про костыли, поспешно разошлись в разные стороны.

На постоялом дворе Неждан сбросил шубу, испил квасу и, когда догадливый Егорка закрыл за собой дверь, выложил перед Климом свой улов:

— Изверг колесит вокруг Пскова, две ночи подряд в одном месте не ночует. Воевода князь Токмаков вызнал об этом и решил его накрыть. И вдруг приказание: всё псковское войско спешно отправить в Вышний Волочок. Осталось теперь у князя всего полсотня стрельцов, еле-еле от воров отбивается, не до ловли сатаны.

— Думаешь, с умыслом приказание?

— Это уж как знаешь, так и понимай. Ещё: игумен Корнилий находится во Пскове. Он требует от псковского синклита взять под защиту Изверга...

— Что, ему опала на Новгород не в счёт?

— Он уверяет, мол, государь поймёт необходимость учесть величие церкви. Да и не верит он в пролившуюся кровь. Поклёп, мол, на государя.

— Ужас какой! Действительно поддался прелести сатаны! Ну а сильные мира сего следуют призыву Корнилия?

— Синклит согласился послать своих доверенных навстречу. И ещё непроверенный слух: из-под Новгорода вышел или выходит отряд опричников, чтобы накрыть эту встречу.

— Когда и где встреча?

— Пока не знаю. Полагаю, встреча состоится вблизи Новгородского шляха завтра. Людей послал. И нам надобно близко быть... Теперь, Клим Акимыч, о нашем деянии. Хочешь — не хочешь, а выходит — переходим дорогу государю! Мешаем его делу. Государь в такие игры играть не любит. Ему, разумеется, станет известен начальный воин одноглазый с белым чубом, и прикажет из-под земли достать его. Потому старшим в этом деле буду я.

— А ты что, заговорённый? Тебя не найдут?

— Да вроде. На мне твоих примет нету. Да и многие меня тут знают как атамана Тараса. Опять же таких атаманов Тарасов тут трое. Со мной людишек человек сто придёт. А какой-то воевода одноглазый тут случайно оказался, ехал он с малым отрядом в Печорский монастырь. Наткнулись и вместе взяли Изверга. А может, о тебе и вообще разговора не будет.

11

Нет на Руси большого города, чтоб на главном шляхе из него не стояла бы Поклонная гора, пусть и не гора на деле, а хоть бы холм, но есть. Верстах в семи от Пскова Новгородская дорога взбегает на возвышенность, откуда в солнечный день над вершинами деревьев видны золотые блески на луковках и крестах псковских соборов.

Здесь на лесной поляне Поклонной горы стоит постоялый двор, немного поменьше, чем Праздничный, и пяток изб служителей двора. Раньше тут было оживлённое место — каждый, направляющийся во Псков, стремился покормить лошадей с тем, чтобы не искать становища в городе. Ну а нынешней зимой совсем замер Новгородский шлях — в великой беде великий град!

Поэтому и стар и млад с интересом следили, как под вечер в день преподобного Пафнутия (15 февраля) к пустующему постоялому двору подъехали четверо всадников, по виду — дворяне среднего достатка, но в шубах не местного покроя, скорее всего, московского. Всадники заехали во двор, спешились, поговорили с хозяином, и тот приказал всем работникам, задав корм скотине, разойтись по домам. С ними ушла и хозяйка, забрав сторожевого пса. Уже совсем ночью подкатил возок, его ждали — перед ним ворота сразу распахнулись. Возчик, не покидая козел, придержал коня. Из возка вышли двое дворян высшего достатка и пошли в избу, а возок укатил. Через несколько минут в окнах погас свет, и постоялый двор будто вымер.

На заре пришли работники, напоили скотину, задали корм и тут же ушли по домам. Проснулись и дворяне, завтрак готовили себе сами. Судя по тишине в избе — они завтракали. Хозяина в избу не пустили, к столу не пригласили. Он вышел в сени с краюшкой хлеба и кувшином кваса и уселся завтракать на перевёрнутой бочке перед окошком.

Дальше произошло всё, как во сне: дверь со двора в сени тихонько открылась и в неё сразу вошло столько человек, что в сенях стало тесно. Хозяин успел только вскочить, первый вошедший человек прижал саблей его голову к стене. Тут подошёл маленький седой воин и, отстранив саблю, прошептал:

— Ты хозяин? — Тот кивнул головой. — Гости где?

— Там. Завтракают, — еле-еле выдавил хозяин.

— Где стол? Как сидят?

— Вот так стол, — хозяин показал на стену. — За ним четверо. Двое отдельно в светлице.

— Ладно. Иди в избу, дверь оставь открытой. Сам — куда-нибудь в угол. Пошёл.

Появление хозяина удивило гостей, но в следующее мгновение они отвернулись от него, занятые едой, и тут около каждого из них оказалось по два воина, схватили за руки, подошёл третий, обыскал и отстегнул оружие и принялся связывать руки. Но за столом оказалось только трое гостей, четвёртый вышел из светёлки, его схватили несколько рук и оттащили от двери, в которую ворвались вои.

В светёлке за столом сидел пожилой дворянин, он даже не поднялся. Помоложе стоял около поставца со склянкой в руке. Бросив склянку, он прыгнул к постели, где лежали сабли и пистоли. Но, наткнувшись на саблю, опустился на пол, зажав рукой грудь. На рубахе начало расплываться красное пятно.

В светёлку вошёл воин в добротной шубе с седым чубом на правой стороне лица, распорядился:

— Гуля, посмотри, сильно наткнулся. — Он сел на скамью, стоявшую у постели. Гулька ножом вспорол на раненом рубаху, отстранил руку раненого. Клим подошёл, пальцами зажал рану, из которой, пульсируя, лились кровь. Держал он ранку несколько секунд, кровь остановилась.

— Гуля, чистую тряпицу намочи вином, — он указал на бутылку, валяющуюся на полу. Гулька уже протягивал мокрую тряпицу. Клим прижал ею рану и обратился к раненому: — Держи вот так. Чего дрожишь? Благодари Бога — легко отделался. Гуля, а ты перевяжи.

Пока Клим занимался молодым, Неждан подошёл к старшему. Тот продолжал сидеть, будто его ничего не касалось. Неждан приказал двоим ребятам отнести стол со всеми яствами в другой угол. Теперь под иконами открылся дворянин лет пятидесяти, голова брита наголо, борода русая, седеющая, стрижена на клин, удлиняя и так лошадиное лицо со злым взглядом серых глаз. Одет в расшитую розовую рубаху, подпоясанную широким поясом, суконные шаровары и добротные меховые сапоги.

Неждан поднёс небольшую скамейку и сел против пленника. Клим стоял несколько в стороне. Он спросил:

— Когда должны приехать гости к тебе?

— Кто ты такой? Как смеешь чинить насилие? — громко, почти закричал пленник. — Да ты знаешь ли, что ждёт тебя?!

Неждан, не вставая, наклонился к нему:

— Слушай, ты, как тебя там? Отвечай, когда спрашивают.

Тут дверь отворилась, кто-то сказал:

— Попы у ворот.

— Пойду с ними поговорю, — сказал Неждан, поднимаясь.

Теперь Клим сел на его место.

— Ты хочешь знать, кто мы? Ладно. Тебя в народе и в Разбойном Извергом называют. Этого хватает, меня не интересует, кто ты на самом деле. А я — вой, поклялся поймать и обезвредить тебя. И вот ты в наших руках. Слыхал, монахи приехали. Говори: когда пожалуют опричники государевы, чтобы накрыть твоих гостей?

— Вой, отвечать тебе не стану. Я есмь великий князь Юрий Васи...

Клим сорвался и гаркнул:

— Замолчь, скотина! Назовёшься ещё раз самозваным именем, останешься без языка! — В дверь заглянули вои. Клим обратился к ним: — Ребята, крикните Котю. — В дверь протиснулся лохматый человечище. — Вот, Котя, покажи свою длань этому.

Котя враскачку прошёл в передний угол и сунул под нос Извергу кулак величиной с ведёрную бочку, поросший рыжей шерстью. Изверг в испуге отодвинулся. Клим усмехнулся:

—«Значит, понял. Так отвечай, когда пожалуют опричники?

— К обеду.

— Ладно, время пока есть. Спаси Бог тебя, Котя. Иди.

Вернулся Неждан:

— Объяснил я им, умчались. Сказал: пусть государя поджидают по своим местам да язык за зубами держали б. Один, видать, сумасшедший, попробовал спорить... А этот сказал?

— К обеду, говорит.

— Разъезды я выслал и за Медведем послал. А с этим что?

Изверг, наверное, только сейчас понял свою безысходность. Он тоскливо спросил:

— Чего от меня хотите?

— Ты саблей хорошо владеешь? — спросил Клим.

— Не обижаюсь.

— Вот и ладно. Слушай моё решение: за то, что ты назывался чужим именем, за то, что из-за тебя погибли тысячи тверчан, новгородцев и других, я вызываю тебя на суд Божий. Пусть Господь решит, кто из нас заслуживает смерти!

— Не согласен! Не хочу! Против моей чести! — застрекотал Изверг.

— Значит, предпочитаешь дыбу и смерть на Лобном?

— Государь не допустит, чтоб меня пытали!

— Ага! Очень много знаешь! — обрадовался Неждан. А может, нам плюнуть на всё, увезти в лес подальше, да поговорить с пристрастием? Много чего узнаем. А? И нам никакой опасности.

— Пусть сам решает: либо суд Божий, либо дыба, можно и в лесу, Коте поручить...

— А ежели на суду Господь дарует мне жизнь, ведь этот, — Изверг кивнул на Неждана, — живьём меня не выпустит.

— Смотри! — Клим и Неждан перекрестился на иконы. — Перед Богоматерью жизнью клянёмся отпустить тебя на все четыре стороны.

Неждан горестно добавил:

— Будем знать, что не все положенные тебе грехи совершил. Живи другим на гибель!

— Согласен на Божий суд! Однако ж я хочу знать, с кем биться стану.

— Так и быть, скажу на ристалище. Теперь о твоих соратниках.

— Жив останусь, отпустите со мной.

— Ладно, — неохотно согласился Неждан. — Жалко мне их, ведь ты всех на плаху вёл.

...Тут же оговорили условия ристалища: биться на саблях без кольчуги, но со щитом. К тому времени привёл свой отряд Медведь, а из леса подошло с полсотни лыжников, нанятых Нежданом. Одеты они кто во что, вооружены так же, потому их вид навёл страх — все жители посёлка попрятались. Но Клим хотел, чтобы суд наблюдали все. Пошли по избам уговаривать. Кроме местных тут оказались купцы, их уговаривал сам Неждан, который предупредил: сразу после суда пусть бегут отсюда чем дальше, тем лучше, но не в сторону Новгорода.

Посреди улицы образовали обширный круг, зрителей пеших и конных было под две сотни. Из постоялого двора вышел Клим в накинутой на плечи шубе, за ним Изверг в сопровождении Неждана и пять дворян, спутников Изверга; их развязали, но позади каждого вой с саблей наголо. Клим громко возвестил:

— Други, и вы, гости! Я вой по имени Клим вызвал на Божий суд вот того дворянина, который назвался князем Георгием. Я клянусь, — Клим достал нагрудный крест, перекрестился. — Клянусь вечной загробной жизнью на сим кресте: этот дворянин не князь и не Георгий! Он вор и предатель, он погубил тысячи людей!

Толпа загудела. Неждан подтолкнул Изверга:

— Давай, клянись и ты.

Тот поднял саблю, вышел на середину круга и шумнул:

— Сей вой Клим — лжец и клятвопреступник!

Медведь слегка тронул коня и рявкнул:

— Как смеешь, гад! На кресте клянись!

Его поддержали голоса многих:

— За воеводу живот положим! В сабли лжекнязя!!

Клим, сбросив шубу, шагнул к противнику со словами:

— Защищайся, предатель! — И сильно ударил по щиту.

Молниеносно обменялись пробными ударами и разошлись, точнее, Изверг отпрыгнул; для него оказалось неожиданным, что Клим держал саблю в левой руке. В свою очередь Клим понял, что перед ним достойный противник, и пожалел, что лучшее время для Клима-бойца минуло!

В следующее мгновение напал Изверг, несколько ударов, и опять отскочил. Потом ещё раз. Клим освоился с такого рода нападениями и определил слабые места. В следующий прыжок Клим ударил по шлему, насадив его глубоко на уши, и кольнул ногу чуть повыше колена. Изверг в свою очередь с силой ударил по щиту, и в правой руке неожиданно вспыхнула боль. Клим отметил: там ещё где-то гнездилась болезнь! Ещё скачок, и новый удар по шлему и укол ноги. Следующего прыжка не последовало. Клим издевался:

— Ну, что, попрыгунчик! Давай, прыгай! Из твоих порток решето сделаю!

Изверг не прыгнул, а быстрым движением поправил шлем. Теперь напал Клим. Эта стычка длилась много дольше первых, звенели сабли, высыпая искры, бухали щиты, крякали бойцы. Неждан с горечью отметил, что воители равной силы и ловкости. Значит, воистину исход зависит от Господа Бога! На всякий случай он приготовился оберечь Клима от смертельного удара, если тот оплошает. Но оплошал Изверг — он поскользнулся и, чтобы не упасть, махнул щитом, открыв тело. Однако Клим не воспользовался промахом. Наоборот, отступил на два шага. От зрителей — крики одобрения, а Неждан выругался: нашёл с кем любезничать! Эх, Клим, Клим!

А бойцы сошлись ещё раз и ещё... Клим теперь знал, что у противника слабые места — шлем и левая нога, и пользовался этим. Синие шаровары повыше колен потемнели от крови, шлем надвинулся на глаза. Теперь Клим наступал не давая передышки, не давая времени поправить шлем. Чтобы следить за Климом, Извергу приходилось неестественно задирать голову. Он делал промашку за промашкой и получил ранения в шею под бармицу и дважды в грудь, но отбивался и держался на ногах крепко. И вот тут Неждан опять выругался, на этот раз громко: Клим резко отступил, крикнув:

— Правь шлем, хрен собачий! Погибели на тебя нет! — И вот только сейчас заметил: у себя на левом плече белой рубахи расплывалось кровавое пятно — не помнил, когда наткнулся!

Изверг поднял руку, на которой был щит, но поправить шлем не сумел, качнулся и опёрся на саблю. Клим опять кликнул:

— Кто там из его людей, помогите!

Соратники устремились к нему, а у того подкосились колени, перегнувшись, повис на руках подбежавших. Изо рта побежала струйка пенящейся крови. Шлем с него сняли, завернули в шубу и понесли на постоялый двор. Накинув шубу на плечи, за ним пошёл и Клим, следом Неждан и спешившийся Медведь.

В сенях Клим склонился перед Извергом, его лицо исказилось злобой — узнал. Поднял голову и прохрипел между вздохами:

— Твоя, вой... правда... я... не Юрий... радуйся... убил... государь... не простит... — Он уронил голову.

Клим, распрямляясь, сказал:

— Все слышали: никакой он не Юрий! И смотрите, — он распахнул шубу, перед рубахи до пояса был в крови, — бились на равных!

Гулька, разрезав, снял с Клима рубаху, сноровисто промыл белым вином рану, неглубокую, но без малого в четверть по плечу и груди. Наклеил повязку вишнёвым клеем. Пока она подсыхала, Неждан принял гонца; который, поспешно перекрестившись, выложил:

— В пяти верстах видел четверть сотни кромешников. Бегут сюда. Теперь верстах в двух.

— Спаси тебя Бог. Ступай... Думаю, Клим, тебе лучше не встречаться с государевыми подручными. Разговора доброго не будет. Да и людей уведи от греха.

— Что же, принимай гостей. Однако, просьба: сильно не дразни. Лучше побереги людей, может, защищать Псков придётся. Савва, уводи своих. Там, у ключа меня подождёте, я тут со стороны погляжу на государевых людей.

Государевы люди скакали уверенно. Увидев вооружённых мужиков и оборванцев, начали сдерживать коней, образуя тесную группу, впереди трое выделялись дорогими шубами, породистыми лошадьми и богатой сбруей.

На крыльце среди людей Неждана стоял он сам с Климом. Неждан объяснял:

— Смотри на милость, к нам пожаловал сам князь Афанасий Вяземский, этот тот, что в середине. Справа от него — друг и, кажись, родственник его, Фёдор Ловчиков, а левее кто, не знаю, из новеньких, видать.

Вяземский и сопровождающие его осадили коней перед крыльцом.

— Что за люди? Кто разрешил?!

Тишина была ему ответом. Князь понял, что молчание ничего хорошего не сулит, но продолжал ерепениться:

— Что, онемели? Так вашу перетак! Старшего ко мне!

— Я старший, — негромко отозвался Неждан. — Гляжу, у тебя вопросов тьма, зайдём в избу. А людишкам твоим лучше отойти за околицу.

— Ишь чего захотел! Не забывай — я есмь приближённый государя! И он позади следует.

— Он, положим, далеко ещё. А я всё ж уважаю государевых людей. Но вон те кругом по-разному мыслят, а их вишь сколько! Ну, раз не доверяешь мне, будь по-твоему, пусть останутся, но от греха подальше... Архипка, пропусти людей князя во двор, а наших удали.

Князь вместе с опричниками въехал во двор, отдал какие-то распоряжения и, спешившись, вошёл в сени, за ним четверо. Остановился подле недвижного Изверга, всмотрелся в его лицо. Пятёрка рядом стоящих дворян низко поклонилась князю, их связывать не стали. Неждан проводил князя и его спутника через первую избу в светлицу.

Медведь и его два десятка воев отъехали за минуту до появления государевых людей. Сейчас за ними поспешил Клим с Гулькой. Встретились они на небольшой поляне недалеко от тракта. Это место было известно многим, здесь в овраге имелся незамерзающий родник. Неждан должен был присоединиться к ним позднее.

...К тому времени в светлице произошла стычка. За Нежданом в неё вошёл князь с четырьмя приспешниками и мигнул им. Последний из них толкнул задвижку. Князь направился к скамье в передний угол, а три опричника рванулись к Неждану. Тот недаром когда-то скоморошничал. Поняв, в чём дело, он кошкой прыгнул на скамью под иконы, выхватил длинный нож и этим ножом придавил горло князя, прижав его голову к своему животу. Крикнул:

— Стоять всем! Шевельнётесь — смерть князю! Ребята, взять кромешников!

С печки, из-за полога кровати выскочили четверо охраны Неждана и Егорка. У опричников отобрали сабли, ножи, у князя — пистоль. Без приказа, по собственному разумению, снимали пояса, сопротивляющихся били. Неждан убрал нож, спрыгнул со скамьи со словами:

— Ах, князь, князь! Я полагал с тобой по-хорошему, а ты...

— По-хорошему! Смотри, сколько припрятал людишек!

— На всякий случай! А вишь, сгодились. А ты хоть и князь, а не сообразил: атаманом тут каждый хочет быть, и моей смерти обрадовались бы. А твоих людишек обобрали б догола и по сучкам развесили б. А ты, качаясь на воротах, встретил бы государя. Считай: я спаситель твой! Ребята, оружие верните князю, он всё понял. И пояса отдайте — мы не грабители. Теперь все вон, говорить буду только с князем.

Неждан видел Вяземского и на выездах царских, и на паперти, когда тот шёл в церковь. Обратил внимание на бледность его лица, не загоравшего ни от солнца, ни от ветра. А сейчас он воистину был бел до синевы. Чёрная бородка и тонко подстриженные усы резко подчёркивали его бледность. Он платком вытирал кровь из царапин на горле и пальцах, которыми пытался защитить горло. Взглянув сердито на Неждана, попросил:

— Негоже одному. Оставь вон того, Фёдора.

Неждан усмехнулся:

— Боишься, государь не поверит одному?

— Государь мне как самому себе верит! Из моих рук любое питьё приемлет!.. А всё ж оставь Фёдора.

— Будь по-твоему. Со мной Котя. Ступайте. — Дверь захлопнулась. Вяземский и Ловчиков сели под иконами. Неждан не без достоинства спросил: — Князь, мне разрешишь присесть?

— Садись. Пока твоя берёт.

Неждан сел против на скамейку, подставленную Котей. Тот встал позади него. Неждан напомнил:

— Ты, князь, хотел узнать, кто мы. Так вот: я — тутошный атаман лесной Тарас. Мы выследили сатану в образе человека — Изверга. Ваши государевы людишки каждый раз упускали его. Оказалось, с умыслом — он наводил вас на слабых людей, кои доверились ему. А опричники этих людей врагами называли и убивали без жалости. В Новгороде мы насмотрелись!

— Откуда ведаешь, что то Изверг был?

— Сознался он нам тут, покаялся. Все слышали, сказал, что не Юрий Васильевич он.

— Что ещё наговорил он на государевых людей?

— Много чего. К примеру, сказал, за кем ты приехал.

— Да? И где же те, за кем я приехал?

— Пятеро дворян вон в той избе сидят, ждут своего смертного часа. А ещё монахов ждал, да, видать, те за ум взялись, не поехали. Есть ещё чего спрашивать?

— Есть. Откуда тут у тебя вроде как государевы вои были?

— То из ополчения, государю пополнение пришло. Так вот их тысяцкий пожелал поклониться печорским угодникам, да наткнулся на меня и на Изверга. Не то что ты, в драку со мной не полез.

— Как его звать? Кликни сюда.

— Кликать его не стану, а вдруг с ним стакнётесь против меня! Да он уехал по своей дороге.

— Куда?

— Это ты его спроси. А имени он своего не назвал.

Молчавший до сих пор Фёдор Ловчиков зашевелился. Этот опричник из детей боярских в свои двадцать пять лет был чрезвычайно упитанным. Стычка напугала его, но теперь пришёл в себя, щёки его порозовели. Он подал голос:

— Тут в избе слышал: этот тысяцкий убил кня... — и сразу поправился: — убил Изверга.

— Вон как! — обрадовался Вяземский. — Чего ж ты, атаман, молчал. Вспомни, откуда он, как звать? Своих спроси. Ведь государь шапку серебра обещал, кто поймает Изверга. Глядишь, и тебе перепадёт. А? Может, вернём?

— Нет уж, пусть уезжает с Богом. Но правды ради скажу тебе: Изверга никто не убивал, а на суд Божий вызвал, видать, раньше его знал. Бились по-честному, при всём народе. Изверг ранил противника, но Господь решил судьбу того. Вот, пожалуй, и всё, князь. Нам пора по лесам. Скажу тебе на прощание: множество невинных погубили вы в Новгородчине. Не простит вам этот грех Господь!

— Ты что, атаман, из попов, видать? Безгрешным себя мнишь?

— Зачем так, князь? Грехов на мне хватает. Но клянусь: невинных детей, баб и священников не убивал! А вы всех под метлу!

— То были враги государя, атаман. У них шашни с Литвой...

— У детей-то, у баб?! Брось, князь. В такой заговор ты сам не веришь! Но я о другом. К Новгороду вы шли без шума, крадучись. Убивали всех, кто мог поднять тревогу. А к Пскову идёте открыто, все знают зачем... Сильнее напугать хотите?

— Атаман, кто ты такой, чтоб я перед тобой ответ держал?!

— Ничего ты не понял, князь. Ведь жизнь твоих кромешников и твоя во многом от меня зависит. Я сказал им: князь Афанасий — советчик государя. Он для Пскова плохого не посоветует. Князю ведомо — в наших лесах много оставшихся в живых новгородцев. А ведь опричников здорово поубавилось: в Новгородчине остались, ушли с обозами награбленного в Москву. Да и мысли у опричников другие стали, чем два месяца назад, — разбогатели и хотят отдохнуть. Наверное, псковичи смиренно примут опалу от государя, князь Юрий Токмаков призывает их к повиновению. Но вот те, кто в лесах, разгуляться кромешникам по округе не дадут.

— Грозишь?!

— Нет, предупреждаю. Может такое завертеться! Ведь Ливония в дневном переходе. Наши лесные братия извещают: у них вдоль границы много летучих отрядов рейтаров, готовых на всё! Ты похвастался, что государь доверяет тебе. Так вот убеди его, дай мудрый совет, не громите Псковщину.

— Государя учить собираешься, атаман!

— Какая тут наука! Знаю, не послушает он вас. И всё ж попробовать надо, потому атаманы решили вас сейчас оставить в живых и не обирать.

— Вон какие вы добрые! Но и мы ваших положили бы многих!

— Справедливо. Значит, каждому из нас, оставшимся в живых, больше достанется от ваших богатств.

— Ого! Вот это дружба, братство!

— Лесной закон, князь. Здесь выживает сильнейший! И всё ж о деле теперь. Вот я сейчас тебе толкую, а во дворе каждому опричнику объясняют, что Псков не Новгород. Пусть ваши люди среди своих поведают, что грядёт. Глядишь, разговор и до государя дойдёт...

— За такие разговоры...

— Знаю. А на деле помнят: глас народа — глас Божий. Каждый про себя разумеет, весна не за горами. Морозит только по ночам. Случится ранняя весна, вам с награбленным выбраться будет непросто... Вот, пожалуй, и всё. Много лет тебе жить, князь Афанасий, и тебе, Фёдор.

— Прощай, атаман! — И не утерпел, с угрозой добавил: — Не дай Бог встретиться ещё!

— Твоя правда, князь, не станете задерживаться тут, и встречи не будет. Вот ежели задержитесь... Ну, пока будь здоров!

Лесное воинство уходило с Поклонной горы ватажками, блюдя порядок. Опричники со злобой и не без страха смотрели им вслед. Понимали: на этот раз пронесло! А могло быть хуже.

12

Вяземский, согнувшись, сидел под иконами, там, где оставил его Неждан; бледность сохранилась — ни кровинки в лице, только желваки катались на скулах. Он поднял тяжёлый взгляд на Ловчикова, тот подобострастно глядел на князя.

— Вот так-то, брат Федя. Припомнит нам государь смерть этого сатаны!

— Ты-то при чём?

— Виноватым кто-то должен быть...

— Надо разыскать того самого тысяцкого, — предложил Фёдор.

— Найдём, но это не поможет. — Ловчиков намеревался возразить, но князь не стал слушать, распорядился: — Прикажи стол на место поставить. Сам разведай, что тати воям говорили. Ко мне Кира и дворян князя Григория.

Киром оказался тот вельможа, что ехал рядом с князем, худощавый, с рыжей бородой, наголо стриженной головой, он встал в сторонке. Князь жестом разрешил ему сесть. Дворяне стояли посреди светлицы. Вяземский, всмотревшись в их лица, заговорил резко и громко:

— Дьяки потом запишут ваши имена и слова. А теперь пусть один скажет, как попались к мужикам и кто убил князя?

Шаг вперёд сделал самый молодой из них, с курчавой каштановой бородой на спокойном лице. Без особых подробностей передал события утра и ристалище. Афанасий сидел, закрыв глаза, положив подбородок на руки, опираясь локтями на стол. Когда дворянин замолк, князь открыл глаза:

— Значит, вас тёпленькими взяли голыми руками! И, оказывается, не убили князя, а победили в честном бою. Здорово!.. Как выглядит убийца?

— Старик, за пятьдесят. Борода седая широкая. На лице многолетний шрам, правый глаз выбит, глазницу прикрывает седой длинный чуб. Саблю держал в левой руке, щит — в правой.

— Хорошо запомнил его?

— Навечно, князь.

— Как имя?

— Влас, сын Михайла Подгорного.

— Ладно. Вина твоя велика, но стану просить государя. Разрешит, пошлю искать тысяцкого... А с вами потом, ждите решения государева.

Качнул головой. Кир выпроводил их. Вошёл Фёдор. Оказывается, воры убеждали опричников как можно быстрее убираться из Псковщины. Они, лесные люди, станут мстить за всех погибших.

— И ты слушал этот поклёп?! Не вмазал лжецу!

— Ты сам приказал выслушать. А вмазать... Я всех предупредил: будут вякать — языка лишатся.

В этот день Вяземский должен был подготовить государю временный стан, но с малым отрядом на ночь глядя ехать не решился, остался ночевать на Поклонной горе. Выслал полудесяток самых надёжных разведать, куда ушли вои с тысяцким.

Среди ночи один из разведчиков вернулся, одетый в мужицкий зипун и в лаптях. Сообщил: спрашивали мужиков в деревне, никто ничего не видел. Выехали за околицу, напали лесные, одного убили, остальных раздели, разули и отпустили, предупредив, что следующих разведчиков всех убьют. Босые опричники с горем пополам добежали до деревни. Там обогрелись, мужики одного одели, дали коня... Афанасий избил вестника самолично. Но всё ж наутро забрал неудачников.

В этот день и на следующий отряды опричного войска занимали постоялые дворы, монастыри, посёлки вокруг Пскова, перекрыв все дороги. А ещё раньше из Старой Руссы, Холма и Великих Лук царёвы войска и ополченцы двинулись в города и сёла по старой границе с Ливонией — воеводы не хотели никаких неожиданностей, до них тоже дошли слухи о рейтарах литовских. И, несмотря на такие грозные приготовления, поступали известия, что малым отрядам опричников и воям нельзя стало выезжать даже за околицу — нападали лесовики. Опричники мстили крестьянам: если на дороге встречали одного или несколько мужиков, тут же устраивали резню. Это вроде войны государевых людей с мужиками, от которой росли ватаги разбойников.

Вяземский выбрал для временного стана государя монастырь святого Николая на окраине Пскова. В субботу второй седмицы Великого поста в конце дня сюда чёрным вихрем примчался Иван. Пара чёрных коней цугом без усилий мчала возок царя. Спереди и позади его сопровождали по сотне опричников в чёрном одеянии схимников. Во дворе монастыря возок замер, схимники-опричники помогли царю. Он был одет так же, как и сопровождающие его. Монахи повалились на колени, настоятель дрожащею рукой благословил прибывшего и свиту его. Иван благословение принял, перекрестился, но крест целовать не стал, а быстро проследовал за Вяземским в покои настоятеля. Опричников размещали по кельям и в монастырских службах. Монахи чёрной стайкой потянулись в храм на всенощное бдение. Вскоре к ним присоединился и настоятель, которому пояснили, что государю он не надобен, достаточно келаря. Кто-то услужливо пояснил, что государь не в духе.

У Ивана было основание сердиться. Прежде всего, он устал. Три дня мчались сломя голову по семьдесят-восемьдесят вёрст в день. Верно, он сам пожелал добраться до Пскова быстрее. Но сколько нерадивости! Знают, что следует государь, и не выровняли колею! Надо припомнить, кто в ответе... Но гораздо хуже другое: ему донесли, что убили Изверга! Не взяли у него местных вражин, некого сегодня расспросить... Эх, Афанасий, Афанасий! Зажирел ты, брат!

Тяжёлые мысли одолевали, всё раздражало его. Запустил братиной с квасом в Фёдора, который, поднося квас, пригласил государя в баню. Но минуту спустя одумался и поднял глаза, а друг Федя, облитый квасом, стоит у двери, поникнув головой, от кваса не утёрся, вертит в руках пойманную братину. Усмехнулся государь и молвил:

— Пошли!

Баня затянулась. Туда принесли еду, питьё. Государь, распаренный, разомлевший, изволил задремать. Где-то за полночь за ним пришли люди, чтобы отнести в настоятельские покои. Но царь, достаточно отдохнувший, решил идти самостоятельно. Выйдя из бани, он остановился — морозный воздух гудел от далёкого торжественного благовеста всех храмов Пскова. Он встревоженно спросил:

— Что это?!

Приспешники не знали. Послали в храм за настоятелем. Иван сидел в кровати, когда тот появился в облачении, запыхавшийся и побледневший. Иван возмутился:

— Почему в облачении?!

— Служу всенощную, государь...

— По какому празднику? Почему в городе трезвон?!

Настоятель объяснял дрожащим голосом, теребя пальцами непослушный нагрудный крест:

— Государь, нам ведомо, сколь велик твой гнев на нас, грешных, но не знаем своей вины. По воле прихожан сей час открыты все храмы Господни, чтоб дать народу в последнюю ночь обратиться к Всевышнему с горестной прось...

— Хватит! А почему твои колокола молчат?

— Боюсь потревожить твою милость.

— Ступай служи... Боярина Алексея ко мне.

— Я тут, государь.

— Возьми сотню, отправь по церквам и доложишь. Буду спать, разбуди.

Иван ещё не спал, когда часа через два вернулся Алексей Басманов и сообщил, что город не спит. Горожане, обливаясь слезами, прощаются с жизнью, мужья с жёнами, родители последний раз обнимают детей. Церкви переполнены. Прихожане припадают к святым иконам. Преклонив колени, молят Господа о смягчении гнева самодержавца...

— И ты с ними?! — прервал боярина Иван.

— Чего? — не понял Басманов.

— Размалёвываешь тут... Пошёл вон!

Иван лёг, Фёдор Басманов укрыл его толстым пуховым одеялом, сам прикорнул на лавке, покрытой шубой. Царь не уснул. Его много ночей мучила бессонница. Он погружался в состояние, граничное между сном и явью. Перед ним проходили вереницы замученных людей. Одни низко кланялись ему, другие грозили кулаками. Он обращался к Богу: «Правы ли деяния мои, Господи?» Не получив ответа, решал про себя: «Были бы противны ему поступки мои, он дал бы знак! А раз нет знака, значит, Богу понятны его радения!» И всё ж чудилось ему, что под перезвон колоколов шли к нему всё новые и новые мужики и бабы с детятями, кланялись, оставляли у него его детей и исчезали. А у ног его шевелилась гора детских телец...

Заутра он подьячего не вызвал — этой ночью он в пытошной не был. Тихо поднялся, накинул попавшийся полукафтан и, пав на колени, принялся молиться с обильными слезами. Проснувшийся Фёдор тихо стоял позади, боясь нарушить молитву государя.

13

В воскресенье восемнадцатого февраля выдалось яркое утро; солнце рассыпалось тысячами искр в снежинках на деревьях, крышах и по улице. Радостная игра света как-то потускнела, когда из ворот Никольского монастыря выехал царь Иоанн со свитой — верховыми отрядами схимников. Впереди два десятка. Немного поотстав, государь и его приближённые: сын и отец Басмановы, Вяземский, Скуратов и ещё пять-шесть опричных князей и бояр. За ним — отборная сотня охраны. Ехали медленно, горячие кони грызли удила, перебирали ногами, поднимая снежную пыль. Только под государем белый конь, у остальных — тёмных мастей. Всадники казались невероятно дородными: на каждом кольчуга под шубой, поверх неё — куколь схимника, однако ж без вышитого черепа на башлыке, под которым шапка — треух дорогого меха. Оружия не видно, но, стоит всаднику наклониться, сабельные ножны оттопыривают левую полу куколя. И непременная принадлежность — у луки седла приторочены собачья голова с оскаленной пастью и аккуратная метла: есть чем выгрызать и выметать крамолу!

Загадочная процессия пугала. Она чёрной тучей неотвратимо надвигалась на центр Пскова!

По совету князя Токмакова, предводителя и воеводы Пскова, все горожане у своих домов выставили столы с постными яствами. Женщины, дети держали хлеб и соль. Устрашённые люди крестились, рыдали, падали на колени... Но страшное облако уходило по улице, а люди продолжали стоять на коленях или лежать ничком на колючем снегу, не замечая холода. Никого не радовал весёлый, праздничный перезвон всех колоколен. Даже солнце, далёкое от людских тревог, вдруг потускнело и спрятало не по-зимнему яркие лучи за серыми облаками, быстро набегающими с заката.

Многие псковские начальные люди и гости видели государя Иоанна Васильевича в столице на праздничных выездах, в храмах на богослужениях. Сколько тогда серебра-золота, редких мехов и драгоценных камней было на украшениях государя! И сам он выглядел взлетающим орлом. А глаза — метали молнии! Хоть и страшен был его взгляд, но привлекало лицо его, порозовевшее то ль от мороза, то ль от возбуждения. Борода хоть и не была окладистой, но волос к волосу расчёсан, ухожена... То было, а сейчас... Ни одной блёсточки на сбруе и на одежде, везде ночь тёмная, ненастная. Лицо худое, потемневшее. А про бороду вообще доброго слова не скажешь — клинышек в несколько волосиков! А покляпость носа вон как увеличилась, клюву уподобилась, прости Господи! Вот глаза блеск сохранили, может, ярче горят! Вроде как в них огонь всеистребляющий!.. Смотрят бывалые люди на государя и не узнают его в этом схимнике. Ведь ему в этом году осенью всего сорок лет исполнилось, а перед ними старец древний! И, жалеючи себя, жалели и его!

В то время в Крому со златоглавыми храмами и пасхальным перезвоном со всех концов города подъезжали опричные начальные люди с малыми отрядами, остальные опричники охраняли выходы из города. На площади перед церквами царя встречало высшее духовенство во главе с игуменом печорским Корнилием. Государь, сойдя с коня, принял благословение, как полагается поцеловал крест и последовал в Троицкий храм на молебен.

Такое же благочестивое начало было и в Новгороде, но потом государь дал знак, и опричники принялись грабить беззащитный город, насиловать, убивать. Вот и теперь опричные сотники и десятники, окружив царя, ждали такого знака с тем, чтобы с криком: «Гайда! Гайда!» броситься вон из храма. Каждый из них уже наметил себе жертвы. Дело было за государем, а он, казалось, забыл обо всём, истово молился, даже падал на колени, следом за ним валились на холодный пол ничего не понимающие опричники.

А государь, поднявшись очередной раз с колен, поманил к себе стоящего недалеко священника и спросил его о Миколе-юродивом. Священник с низким поклоном ответил:

— Микола при храме тут, в келье.

— Веди, — приказал Иван. Недоумевающие опричники двинулись за ним. Он жестом остановил их, за ним последовал только Малюта.

Келья Миколы была на втором этаже пристройки в тёмном закутке. Света от лампады не хватало, потому дверь оставили открытой. Государь, низко наклонившись, вошёл в келью, за ним втиснулся Малюта, священник остался в коридоре. Микола встретил царя, упав ниц. Иван не решился сесть на непокрытое соломенное ложе юродивого, скамей в келье не было. Микола, подняв голову от пола, громко произнёс:

— Аз ждал тебя, великий государь!

Холодом повеяли на Ивана слова юродивого: во время моления государь не мог отделаться от мысли, что кто-то зовёт его к себе.

— Ну вот и встретились! — продолжал Микола, теперь встав на колени. — И не такой ты страшный, как говорят.

— Я страшен для врагов моих, Микола.

— И для-я вра-агов и-и для все-ех про-очих, — будто пропел юродивый. — А я-a не бо-ою-усь тебя-а.

— Тебе нечего бояться! Никто не тронет тебя. Я наказываю только врагов.

— Неправду молвишь, великий государь. Вон он, — Микола показал на Мал юту, — может кого хочешь убить! А мне надобно говорить только правду...

— Я пришёл от тебя выслушать правду, Микола! Хотя у меня много советников, но я желаю послушать тебя. — Юродивый молча продолжал стоять на коленях, уронив голову на сторону и закрыв глаза, Иван напомнил о себе: — Государь желает слушать тебя, Микола.

Юродивый повернул посветлевшее лицо к Ивану:

— О, государь! Вон небо заплакало от жалости к тебе, и я плачу! — Слёзы обильно полились из его глаз, хотелось заплакать Ивану тоже. Чтоб удержаться, он возразил:

— Ошибаешься, ты, Микола. Сюда ехал, солнце светило.

А юродивый, не слушая его, продолжал твердить сквозь слёзы:

— Ой, жаль мне тебя, человече-Иванушка! Вон как жаль! Не ведаешь сам, что творишь. Не Бог управляет твоими деяниями! Ой, не Бог! — Иван попятился к двери. — Погоди, не убегай! Я подарок тебе приготовил, на, ешь! — Юродивый быстро развернул рядом лежащую тряпицу и протянул Ивану кусок ещё кровоточащего мяса.

— Что ты, Микола, я христианин и не ем мяса в Великий пост!

Микола стремительно вскочил на ноги:

— Врёшь, государь, ты грешишь страшнее!! Ты питаешься человеческой плотью! Ты пьёшь кровь детей! Забываешь не только пост, но и Бога!!

Юродивый кричал, подступая к царю. Тот поднял руки, чтобы защититься, а Микола кричал всё громче и громче:

— Ты забыл наставление Господа: «Не убий»! Окружил себя палачами и сам стал палачом!

Иван испуганно пятился к двери, забыв, что она всего в два аршина высотой. Царя загородил собой Малюта. А юродивый вещал:

— Доживёшь, и самые близкие умрут от тебя! Кони станут падать под тобой! Земля на захочет держать тебя!

Иван убегал и слышал за собой:

— Ты взгляни на одежду свою. Это не христианская одежда, а бесов...

Малюта с силой толкнул юродивого в келью и захлопнул дверь. Иван торопливо спустился по лестнице и направился к двери. Опричники, теснясь и толкаясь, спешили за ним. С первых же шагов на паперти Иван поскользнулся, и никого рядом. Побалансировав, не упал. Остановился, дрожа от испуга и удивления: за время молебна погода резко изменилась, дул сильный западный ветер и сеял смесь дождя и снега, которая ледяной коркой повисала на деревьях, сосульками свешивалась с крыш и покрывала толстым слоем льда очищенный от снега холодный камень паперти...

Коноводы и слуги растерялись от неожиданного гололёда. Побежали искать песок, лукошки. Теперь с опозданием сеяли песок под ноги государя. Стремянные торопливо подводили коней. Конь государя, испуганный струйками песка, приседал и пытался вздыбиться, таская по льду коноводов. Но вот его успокоили, государь подошёл и поднял ногу, чтобы встать в стремя. Опричники поддерживали царя. Но тут кто-то услуги ради бросил горсть песка. Конь вздыбился и, упав на бок, принялся биться, пытаясь встать. Ивана успели отнести от опасных копыт.

Растерянность прислуги нарастала. Белому коню помогли подняться и ещё дрожащего, дергающегося от испуга повели к царю. Не растерялся и понял опасность князь Вяземский. Не раздумывая, плетью отогнал конюхов с белым конём. Его сразу понял боярин Алексей Басманов, выхватил у стремянного узду и подвёл царю своего коня.

Иван сразу поехал на выезд, сопровождающие спешно догоняли его, стараясь сохранить хотя бы видимость порядка. Навстречу государю люди выбегали из домов к заледенелым столам и земно кланялись. Опричные начальные люди сбились в бесформенную кучу, двигались за охраной, не понимая, что случилось с государем.

А он не видел дороги. Двое стремянных вели его коня под уздцы. Впереди бежали слуги, рассеивая из лукошек жёлтый песок. Иван, забыв обо всём на свете, твердил шёпотом: «Знак! Вот он, знак от Всевышнего! Небо плачет холодными слезами! Конь падает подо мной! Теперь надо ждать предательства близких! О, Господи! Наставь! Помоги!!»

Скрывался он в покоях побольше часа — молился. Вышел бледный, с потухшим взглядом. Тихо распорядился: дьякам определить, а опричникам взять с псковских концов, с монастырей, церквей и богатых сёл подати по их доходам. Неплательщикам малое наказание, священников и монаси не трогать — их Бог накажет. На всё про всё три дня. Уйдём в четверток третьей седмицы Великого поста. Сказал, повернулся и ушёл, пригласив с собой Малюту.

Вяземский предупредил отъезжающих, что в округе неспокойно, ездить сотнями и быть готовыми отразить нападение.

14

Кир Мальцев из детей боярских при князе Вяземском со своей сотней направился за сбором подати в Печорский монастырь. И здесь, к великой радости своей, повстречал друга и собутыльника Глеба Луцкина, ныне князя опричного и тысяцкого. Тот находился тут с тысячей ополченцев, расположившись по монастырям и весям бывшей границы с Ливонией. Радость радостью, но дело прежде всего: Кир направился к игумену. Здесь печаль и огорчение: в день приезда опричников в Печорскую обитель во время вечерни кто-то вызвал келаря Вассиана из храма и он исчез. Погнали гонца во Псков к игумену. Оттуда совсем непонятное известие: после молебна в Троицком храме Корнилия больше никто не видел.

Кир посочувствовал монахам в их горе, но всё ж приказал собраться старцам и к вечеру приготовить обложение. А сам направился к другу, они уединились в просторной келье, надеясь отдохнуть за кубком хорошего вина без свидетелей, ибо на дворе Великий пост.

Ещё не опорожнив первый кубок, Кир поведал Глебу: беда у их благодетеля князя Афанасия — дорогу ему перешёл неизвестный тысяцкий. С тех пор государь не благоволит князю. Рассказал Кир и о приметах обидчика. Тут Глеб вспомнил о Климе Одноглазе и его отбытии в Печорский монастырь, кстати, здесь его не было. В общем, через какой-нибудь час Кир знал всё об обидчике князя-благодетеля. И уже с утра пораньше скакал во Псков в сопровождении своих опричников, оставив на потом сборы подати в других местах.

Привезённое известие князя обрадовало и, отложив свою беседу с князем Токмаковым, отправился к царю. Он попросил разрешения у Ивана послать надёжных людей и выкрасть Клима.

За прошедшие два дня государь пришёл в себя. Действительно, чего он так всполошился от болтовни сумасшедшего Миколы?! Ведь он государь, не простой смертный, а ставленник Бога на земле, и оберегать государство от врагов — его первейшая задача. И деяния его от Бога. Вот так, Микола, от Бога!! И казнит он только виновных. Прошлую ночь государь провёл у Малюты и убедился в своей правоте...

Иван очень внимательно выслушал Вяземского и изволил невесело усмехнуться:

— Аз ведь обещал убийце Изверга сто рублей серебром. Таких денег у меня сей час нет, придётся тебе расплатиться с тысяцким. А потом покажешь убийцу мне... Погоди, зачем воровать человека? Сам придёт. Вызови для получения награды.

— Он, думаю, не дурак, не поверит. Притом — воевода у Аники. Сумеет так спрятаться, что вовек не разыщешь, хоть и приметный. И опять же ссориться нам с Аникой не с руки.

— Будь по-твоему.

— И ещё, государь. Чтоб оплошки не вышло, дозволь взять из дворян князя Георгия Власку Подгорного, он убийцу в лицо знает.

— Бери.

— А где он?

— У Гриши, видать. Ты не сказал, что с Георгием сделали?

— Как ты приказал: сожгли и пепел рассеяли.

— Ладно. Ступай.

Малюта пытошную оборудовал в одном из подвалов монастыря. Узнав, что он там, Вяземский со слугой спустился к нему. В нос ударил крепкий запах нечистот и прокисшего вина. Стало противно, но идти приходится — этот зажравшийся боров слуге не поверит.

Малюта и два его подручных поклоном встретили князя в дощатой каморке, где стояли два топчана под покрывалами, стол, скамья, в углу свёрнутый ковёр для государя, перед иконой теплилась лампада, на столе — две плошки, рядом ковш с недопитой брагой.

Князь сказал, за кем пришёл, Малюта развёл руками:

— Прости, князь, но тут государев застенок и...

Вяземский резко прервал его:

— Государь приказал. Живо!

Малюта кивнул, зло взглянул на него. Один из катов скрылся за скрипучей дверью, пошумел там и ввёл человека в грязном и рваном исподнем белье со следами крови и грязи. Вяземский не узнал Власа: вместо курчавой бороды — грязные клочья и болячки, на припухшем лице синяки. Невольно вырвалось:

— Кто ты?!

Вместо звонкого голоса шепелявые звуки из разбитого рта:

— А-аз есмь д-дворянин В-влас П-подгорный.

Вяземский распорядился, обращаясь к Малюте и слуге:

— Обмыть, одеть и ко мне. — Повернувшись, поспешно вышел.

Отряд похитителей Вяземский хотел послать по зимнику. Однако Власу необходимо было поправиться от истязаний и нужен был человек, хорошо знающий Соль Вычегодскую. Решил отложить до весны.

Гололёд затруднил сбор податей, дороги стали непроезжими. Под тяжестью льда ломались огромные сучья, валились целые деревья. Оледенелый лес стоял как заколдованное царство. Неждан рассказывал потом, что лесные братья покинули заледеневший лес, потому не было больших нападений на опричников.

На грабёж округи Иван прибавил ещё два дня и в конце третьей недели Великого поста царский поезд двинулся из Пскова на Великие Луки и дальше на Москву.

За день до этого поутру из ворот Никольского монастыря выехали дровни с грузом, покрытым кожами и увязанным верёвками. Дровни сопровождали два мужика — подручные Малюты. Дровни направились через лесок к реке. Дорога была накатанной, но гололёд превратил её в каток, дровни бросало из стороны в сторону, толкая лошадь. Та, хотя и надёжно кованная, сбивалась с шага. Мужики с двух сторон поддерживали дровни, зычный мат далеко разносился по лесу. Мужикам, кроме того, приходилось оттаскивать в стороны обледенелые сучья, а то обрубать и отодвигать целые деревья, перегородившие дорогу. Работа так разгорячила их, что они сбросили полушубки, оставшись в одних телогреях, от которых шёл пар.

Но вот и река, развёрнутая белой ширинкой посреди бескрайнего тёмного леса, сейчас на ветерке хрустально звенящего наледью. Дровни съехали на лёд боком, стаскивая за собой лошадь и орущих мужиков. Конец пути. Мужики присели, вытерли пот, потом достали лопаты, ломы, очистили снег и принялись долбить круглую прорубь аршина в полтора. Лед оказался толстым, в аршин, если не больше. Потом отнесли инструменты, принесли ведро, попили воды сами, попоили лошадь. Развязав верёвки, сняли кожи. Под ними оказались трупы, полураздетые, изломанные, обожжённые... Волоком таскали их до проруби, заталкивали в воду. Кипящие струйки быстрого течения обрадованно подхватывали тела из рук мучителей, подо льдом оказалось восемь несчастных. Судя по остаткам одежды, четверо из них — священнослужители. Закончив такого рода погребение, мужики всё ж сняли треухи и перекрестились. Заспешили в обратный путь, помогая лошади преодолеть крутой, обледенелый берег, на этот раз без ругани.

В то утро появился синодик: «Помяни, Господи, рабов своих Корнилия, Вассиана, Назария, Миколу и четырёх дворян князя Георгия». Разумеется, Господу известны, кто такие Георгий, Корнилий и иже с ними...

И всё ж Пскову повезло: в нём было записано десятка два подобных синодика, а в Новгороде их были сотни — всё-таки опричников сдерживал запрет государя.

Иван про себя отметил ещё один знак Всевидящего: дождь прекратился, как только оставили Псков в покое. А в первый же день пути тёплый ветер осыпал всю наледь, и установилась нормальная погода для конца февраля: с обильными снегопадами, ночными морозцами и с дневным солнышком иной раз.

Ловцов за Климом выслали после половодья. В то время по Москве шёл большой сыск по новгородскому делу, хватали подозреваемых, уже полны подвалы приказов. Государь вспомнил пророчество Миколы — искал предателей среди ближайших. У многих больших людей в то время головы непрочно сидели на вые! А Малюта похудел — на сон и еду времени не хватало!

15

Как условились, Неждан со своими людьми нагнал Клима недалеко от Пскова. Отсюда они поехали вместе по зимним просёлкам, не заезжая в большие поселения. Лесные люди, получив вознаграждение от Неждана, постепенно рассыпались. Вскоре Клима нагнала часть отряда, оставшаяся на Праздничном постоялом дорогах поставил отряды, которые должны напугать опричников, хотя бы на первое время. На следующий день они расстались. Неждан остался на Псковщине следить за деяниями опричнины.

дворе.

Неждан поведал Климу весь разговор с Вяземским и предположил, что князь обязательно пошлёт за ним погоню, потому на Клима и отряд Медведя гололёд прихватил недалеко от Старой Руссы. Ехать в город не решились, укрыли людей и коней в лесном чуме, а на разведку поехал Гулька с провожатым. Узнал, что ополчение вызвано под Псков, — царь подтягивал свои войска на всякий случай. В сотенных заездах остался только подьячий Кролик со своими ребятами, кое-что они приобрели для хозяина. Гулька передал Кролику о событиях недели и совет Клима уходить с ними. Из-за страшного гололёда пришлось задержаться, Кролик закупил корм людям и коням. Соединились на Валдайском тракте.

Из Валдая Клим с Медведем и его сотней пошёл не по торной дороге на Ярославль, а северным путём через Устюжну Железнопольскую на Вологду — помогла память путешествия по этим местам с Аникой. Кроме того, этот путь без малого на двести вёрст короче и при хорошей погоде можно было выгадать два-три дня.

Природа не мешала движению, но приходилось спешить — весна гналась за ними по пятам. Ночные морозы не сдерживали дневного снеготаяния, сугробы темнели и оседали на глазах. Последний день бежали по Вычегде уже по вздыбившемуся зимнику. В Соль Вычегодскую въезжали в день мученика Кондрата (10 мая). Выбирались на берег уже водой по брюхо коням, сани выволакивали вплавь — вода прибыла, и лёд поднялся.

Сколько радости они привезли и сколько вестей разных, правда, не все для всех...

От Фокея, так же как и от Аники, Клим не скрывал ничего. В свою очередь Фокей подробно рассказал о своём воеводстве. Аника с похвалой отозвался о его работе. Клим обнял Фокея:

— Лучшего я и желать не мог, сын мой! Быть тебе воеводой вовеки!

— Что ты, отец, как можно?!

— Очень можно! И хозяин со мною согласен. А я стану наставником твоим. И ещё давняя мысль у меня — собрать воинов-доброхотов и учить их лекарству. Большая польза будет для всех.

Аника был доволен благополучному возвращению Клима. Нужен ему как лекарь — всё последнее время он прихварывал. Признался, что решил окончательно порвать со всем мирским, надеть схиму. Много нагрешил, пора о душе подумать! Завещание составил, достояние разделил промеж сыновьями и дочерей не обделил. И всё ж посоветовал не растаскивать богатство, а вести дело купно, старшим считать Якова Аникиевича, самого хозяйственного.

Выслушав долгий рассказ Клима, похвалил находчивость Неждана и его разумные действия. Климу же посоветовал беречься: государь не простит Вяземскому его оплошность, а князь, чтоб как-то оправдаться, станет искать убийцу Изверга. Клим считал такие предположения излишними страхами. Он отдыхал в кругу своей семьи; тут двое шумливых ребят Василисы и Фокея и серьёзный голубоглазый парень Найдены и Гульки.

К ним часто наведывался Кирилла, послушник иконописной мастерской зарождающегося Введенского монастыря. Вчера, к примеру, он пришёл и принёс поминки — малый образ святого Георгия собственного письма, светлого и радостного. На этот раз лик святого канонизирован без вольностей, кои он допустил в иконе, хранящейся у суздальской игуменьи Тавифы.

Время бежало... Спустя седмицу после Пасхи, как только установились пути-дороги, пришли известия от людей Аники и Неждана о событиях подо Псковом. Говорили, что юродивый Микола спас город от разгула опричников. Теперь государь вымещал обиды на других — в Москве хватал по-крупному! Слухи приходили страшные, но, казалось, Соль Вычегодская далеко. Тут и своих дел невпроворот.

От Строгановых уходили за Каменный пояс, на Приобье большие отряды приказчиков и охотников, которые везли с собой богатые охотничьи и рыболовные припасы, а также белое вино для торга и обмена на ценные меха. Аника дал Климу последний совет — поехать с ним. Далеко не забираться, а провести лето на Каменном поясе. По зимнему первопутку приказчики на обратном пути заберут и его. К тому времени страсти, мол, угаснут. Клим не послушал мудрого совета. Сразу после Святой Аника Фёдорович Строганов уехал в Пыскорский монастырь, что на Каме. Эту обитель основал сам Аника Фёдорович, и в нём по весне появился новый схимник Иосиф. Клим позавидовал его духовному мужеству, сам он так поступить не мог, может быть, потому, что был напуган прежними попытками. А может быть, потому, что ему будто кто-то подсказывал: его крест — оставаться в миру!

В Соли Вычегодской теперь хозяйствовал Семён Аникиевич через своего верного слугу Зота. Старшие братья Яков и Григорий в то время занимались Пермской вотчиной.

К концу апреля с разрешения Семена Аникиевича собрались побольше двух десятков доброхотов-лекарей из воев, и Клим выехал с ним на сбор майских цветов, трав и кореньев лекарственных растений. Они стали лагерем на реке Виледи, верстах в сорока от её впадения в Вычегду. Ещё раньше Клим тут приметил на полянах, в перелесках, на холмах и низинах изобилие целебного разнотравья.

Вот уже седмица прошла, как они здесь. Поставили для себя шалаши, для сушки соорудили навесы, столы и даже сушильную печь, которая незаменима при ненастье. Но погода установилась отменная — солнечная, тёплая. Природа разукрасилась цветами и яркой зеленью.

Теперь доброхоты, научившись распознавать нужные растения, разбились на группы и ножом, серпом или лопатой добывали бесценные дары природы. Клим и Гулька отправились выбрать новое место для работы на завтра. Они неспешно двигались, собирая растения, оба держали объёмистые снопы и вышли на опушку леса, откуда луговина плавно уходила к реке. Гулька побежал вниз, крикнув:

— Пойду напьюсь!

Клим опустился на поваленную сухую берёзу, снял шапку и залюбовался радостью природы. Кругом белым-бело — черёмуха... Её деревьица не заметишь летом — серенькие, тоненькие, изогнутые, а весной... Дышишь и не надышишься, аромат бодрит, призывает восхищаться всем сущим. Немного позднее — белые черёмуховые метели. А к осени грозди чёрных блестящих ягод, полезных для человека. Однако ж из зёрен этих полезных ягод можно получить страшный яд — капли довольно, чтобы погубить человека! Вот так в природе всегда: польза и беда рядом! А в траве и на цветах пчёлы, жучки, козявки малые. В воздухе порхают птицы, тоже разноцветные, вот синички — летающие цветы, сколько красоты в их стремительных движениях! Вся живность вокруг украшает природу. А человек?..

Клим услыхал шуршание и хруст сучьев: с двух сторон к нему шли двое вроде как воев, третий приближался сзади. Пожалел, что саблю оставил в шалаше.

— Здравствуй много лет, Клим Акимов! — произнёс один из них.

— Здравствуйте, — ответил Клим, поднимаясь, и в тот же миг звонкий удар по его голове: подошедший сзади стукнул короткой дубинкой-шарашкой. Двое с боков подхватили Клима, не дали упасть, третий схватил за ноги, и они побежали к реке. Гулька заметил похитителей, когда они забегали в камыши. Ещё не поняв о случившемся, он крикнул: «Клим! Отец!» И, не услыхав ответа, побежал к камышам. Увидел челнок, распростёртого Клима на нём, и столкнулся сразу с двумя ворами. Успел выхватить нож, и получил сразу два удара: ножом в грудь и шарашкой по голове. Повалился в воду, похитители взяли у него нож и отстегнули пояс. Челнок отчалил от берега, некоторое время крался по кромке камыша, потом стремительно побежал по стрежню.

Добытчики лекарственных трав работали спокойно до обеда. Но кулеш поспел, а Клима с Гулькой нет как нет. Немного подождав, поели. И тут услыхали стон Увидели — кустами, как слепой, продирался Гулька, рубаха в крови и грязи, в руках палка. Увидев своих, крикнул: «Увезли!» и повалился замертво. Пока его приводили в сознание, многие, схватив сабли, сели на коней и обежали округу, но ничего подозрительного не нашли. А когда Гулька более-менее связно рассказал о происшедшем, трое умчались за Фокеем.

В эту ночь лагерь ночевал, как на войне, — не рассёдлывая коней, ожидая нападения.

На следующий день Фокей с воинами обыскал всю округу. К вечеру на левом берегу Виледи верстах в десяти вниз по течению обнаружили оставленное становище. Определили, что там дней пять стояло с десяток коней. Фокей решил, что идти в погоню сейчас не имеет смысла. Со снявшимся лагерем возвращались домой; по пути нашли рыбака, челнок которого показался Гульке знакомым. Рыбак сознался, что дня три назад у него челнок пропал, но сегодня он увидел его в камышах. Рыбак оказался местным, но на всякий случай его забрали с собой.

С одобрения Семена Аникиевича Фокей с десятком товарищей поскакал в Москву. Зот по просьбе Фокея разрешил Гульке поехать с оказией в Ярославль. Зачем туда его несло, знал только Фокей.

Гулька чувствовал себя очень скверно. Рана от ножа небольшая быстро заживала. Но вот удар шарашкой по голове... Голова теперь постоянно кружилась, часто подкашивались ноги. Тем не менее Гулька мужественно терпел. Сперва плыл на струге, потом кули соли перегрузили на подводы, от тряски по неровной дороге голова разваливалась, иной раз пугал возчика, теряя сознание... Но вот впереди засияли луковки ярославских церквей.

В строгановском подворье Гулька отлёживался дня три. Рвался пойти по делам, но валился с ног. Но вот круговерть в голове затихла, он поднялся с нар и побрёл в знакомые ему торговые ряды. Там в мучном ряду увидел чернобородого купца, хотел подойти, но голова и ноги подвели, опустился на большой расколовшийся жёрнов. Через какое-то время к нему подошёл приказчик и осведомился, что надобно. Гулька попросил подозвать хозяина, сам не может пойти, дюже ослабел.

— Какой-то дохлый мужик хочет поговорить с тобой, хозяин, — кивнул приказчик в сторону Гульки. — Христом Богом просит.

— Пошли ты его... Впрочем, ладно... Ну! Чего тебе?

— Ты — Вереней Игнатов?

— Вереней, ну и что?

Гулька вспомнил хрипатый голос, ошибки нет.

— Пусть приказчик уйдёт.

— Ишь ты какой! — Приказчик всё ж отошёл. — Ну, говори.

— Зимой приходил к тебе с просьбой лекарь Клим Акимов. Помнишь?

— Лекари ко мне многие ходят... Ну и что?

— Прости, Вереней, голова у меня... так вот, он передал слово Неждану Скоморохову.

— Не знаю никакого Неждана! Уходи отсель, мил человек!

— Не гони меня, а выслушай... Так вот, того лекаря силой увезли, а меня стукнули, опомниться не могу.

— Не знаю, ничего не знаю! — хрипел купец, и тихо спросил: — Кто? Когда?

— Полагаем — люди князя Вяземского. Три седмицы уже... Ещё скажи: я тут на строгановском подворье отлёживаться буду, а в Москве его ждёт Фокей, он знает, кто это.

Запас энергии окончился. Схватившись руками за голову, Гулька качался на камне из стороны в сторону. Вереней, отходя приказал приказчику:

— Андрейка, проводи болезного до подворья Строгановых.

16

От Соли Вычегодской до стольного града восемьсот вёрст; ежели поспешать, то верхового гона до неё с малым отдыхом, чтоб не запалить коней, — две седмицы. Похитители в таком деле толк знали.

Клима привели в сознание ещё в лодке, потом посадили в седло-гнездо, да ещё привязали и гнали коней по просёлкам до вечера. Потом несколько часов отдыха и опять в путь. Только в конце этого дня они перестали опасаться погони. Радовались успеху — пленник легко достался!

Присмотревшись к похитителям, Клим понял, что старшим тут был Левко, доверенный слуга Вяземского. Широкоплечий, русоволосый парень с формирующейся бесцветной бородкой. Улыбчивый, в пути каждый раз запевал какую-нибудь песню, чаще заунывную, про неудачную любовь.

Его помощником был второй слуга князя Дорофей, постарше Левка, молчаливый, песням подтягивал вполголоса. Этот был из вычегодских охотников, хорошо знал посёлки вдоль реки и дороги. Вёл отряд уверенно, заезжал в посёлки, только чтобы пополнять запасы.

Третий — Влас. Клим сразу узнал в нём одного из дворян Изверга. И десяток стражников из ополчения князя.

Все они относились к Климу без злобы, поили, кормили наравне с собой, рук-ног не вязали, но Левко предупредил, чтобы Клим ни с кем не разговаривал. Но уже на третий день отношения потеплели. Десятник стражи неудачно спрыгнул с коня и вывихнул ногу. Клим вправил её и облегчил боль. Убедившись, что с ними едет лекарь, все принялись выкладывать перед ним свои болести, иной раз и тайные. Клим охотно давал советы, остановив отряд, указывал, какие травы собирать и как отваривать. Теперь он ехал, как обычный всадник. Правда, Левко сказал:

— Хоть ты и добрый мужик, Клим, но побежишь, свяжем, а то и пришибём ненароком! Сам понимаешь — чужую волю выполняем.

— Некуда мне бежать, Левко, здорово меченый аз. Ты вот меня силой везёшь, а ведь приказали б, добром приехал бы.

— Князю видней. — Проехали сколько-то, песни пропели, и Левко попросил: — По облику ты, Клим, многое повидал. Расскажи о себе, дорога короче станет.

Рассказ про Клима Безымова, воя и лекаря, длился десять дён пути. Уже в виду Москвы Левко подвёл итог:

— По твоему глаголу выходит — ты праведный человек. Так за что тебя взяли?

— Об этом ты вон Власа спроси, а я не ведаю.

— Я в лицо видел Клима, потому и послали меня. — Хмуро ответил Влас. Ни он, ни Клим об Изверге не упоминали. Встретились, мол, на постоялом дворе и запомнили друг друга.

Усадьба князя Вяземского на Земляном валу. Левко отпустил стражников раньше — их жилища в слободе. К воротам усадьбы подъехали уже в сумерках. Слуги удивились: за воротами тишина и ни огонька, даже собак не слышно. Долго стучали, появился незнакомый привратник. Левко назвал себя, пояснил, что, мол, отъезжали по велению князя. Сейчас вернулись сам-четыре. Привратник буркнул: «Подождите», отошёл. Вскоре открыл ворота, как только въехали, их окружили вооружённые стражники, стащили с коней и поставили перед крыльцом. Вскоре на крыльцо вышло начальное лицо, с ним два факельщика. Пока Левко излагал задание князя и его исполнение, Клим узнал в начальнике Фёдора Ловчикова, соратника и родственника князя Вяземского.

Ловчиков, не выслушав Левко до конца, распорядился:

— В амбар всех! Под замок и стражу...

На заре в зарешеченном окне амбара появилось девичье лицо. Раздался шёпот:

— Левко, Левко, где ты?

— Тут я, Даша. — Они целовались через решётку, никого не стесняясь. Девушка шептала:

— Ой, Левко! Что будет?! Князя заковали! Степана и всех старых слуг поубивали! Головой теперь у нас Фёдор Фёдорович!.. Вот тебе сулейка с квасом и хлебушек. А это яички от жены Дорофея. Ешьте, потом ещё принесу, сторожа пока наши...

Но Даша второй раз не появилась. Вскоре подъехала парой запряжённая глубокая телега. Пленников посадили в неё и под охраной отправили к Опричному двору, впереди на коне Ловчиков.

Клим отчётливо понимал безысходность своего положения, но сразу после похищения им овладело какое-то удивительно спокойствие, будто он ждал такого конца. И тут в Москве для него ничего не изменилось, сменилась только охрана. А вот для его похитителей произошла страшная беда — в одночасье мытари попали в мытарство! Левко, согнувшись в три погибели, сидел, не поднимая головы, тяжело вздыхал. Дорофей сумрачно и тоскливо провожал взглядом уходящую назад улицу. А Влас плакал: рухнула его надежда уехать в поместье и зажить тихо, смирно. А теперь опять Малюта...

Несмотря ни на что, Клим не отдался своему горю, он мог наблюдать происходящее, и это радовало его... Вон Ловчиков гарцует, красуется — доволен, что может услужить главе сыска, Малюте Скуратову. А вот и Опричный двор, издали видел это чудо, выросшее за год, а теперь вблизи... Обнесён двор трёхсаженной стеной, от земли на сажень — белый камень, выше — кладка красного кирпича с бойницами и зубцами.

Телега остановилась перед воротами, что со стороны Стрелецкой слободы. Ворота солнечными лучами сверкают — обиты они белой шлифованной жестью, смотреть нельзя на них, ослепнешь, а особо если у тебя один глаз! По бокам ворот из морёного дуба львы вырезаны, а над воротами — крылья раскинул огромный орёл. У львов и орла зеркальные глаза — стоит тебе шевельнуться, оживают глаза, бегут в них уменьшенные дома, деревья и совсем маленькие людишки! И, говорят, ворот таких трое, ещё на Никитскую и Арбатскую стороны.

Подбежала стража опричная, неслышно распахнулись ворота, теперь телегу сопровождали опричники и Ловчиков, спешившись.

Кабы не страшное место, тут бы только радоваться надобно: во дворе все хоромы и церковь опричная из светлого елового дерева, наличники, крылечные столбы с резными украшениями, тут и лозы да кисти виноградные, да птицы невиданные, звери. Две сотни резчиков трудились не разгибая спины! Опять же над башенками многих хором — чёрные орлы с распростёртыми крыльями.

Улицы все между палисадами усыпаны белым песком с ракушками. Под ногами коней и людей хрустит этот песок со звоном.

Красоты кончались сразу за резным крыльцом приказной избы. Здесь вроде как предбанник пытошной избы — на низких скамьях с ремнями навалены разные предметы пыток: плети, клещи, металлические стержни. За столом сидел длинноволосый подьячий, перед ним длинный свиток. Сдавал привезённых сам Ловчиков, называя имена, подьячий записывал в свиток. «КлимОдноглазСольВычегодскийВоеводаЛекарьСхваченЛюдьмиКнязяВяземского». Клим не знал, что кроме этих слов был записан порядковый номер 354, и понял это, когда два дюжих ката, схватили его мёртвой хваткой, завернули рукав свитки вместе с рубахой, а третий кат деревянной палочкой написал кипящей смолой под диктовку: «Твёрдо», «Наш», «Добро». Резанула ожоговая боль, один из катов заботливо приложил к руке холодную мокрую тряпку.

В свиток попали также Левко, Дорофей и Влас — слуги князя, бравшие Одноглаза. Они также получили свои номера. Клим обратил внимание: в записи нигде не упоминался Изверг! Значит, его должен назвать князь, с него и спрос!

Вновь принятых потащили вниз по лестнице в подвал, тёмный и затхлый...

17

Иван Демьяныч Сухоруков, ныне дьяк Разбойного приказа заканчивал трапезу. После жирных щей, убоины с хреном и грибами, можно сказать, до отвала — заговенье на Петров пост. Запил просяной бражкой и собирался пойти подремать, как слуга доложил, что рвётся к нему Скоморохов, купец. Дьяк не скрыл своего раздражения:

— Вот носит его нечистая сила! Прости меня, Господи! Ну что ж, убирай и проси.

Ивашка Сухоруков за последнее время раздобрел, обзавёлся брюшком, бороду отпустил окладистую. По-прежнему государь отмечал его ретивость и сметливость, но всё ж не так, как раньше, — много новых людей около трона вьётся. Да опять же Григорий Лукьяныч прибрал сыск к своим рукам, а у него и люди свои. А всё равно большого добился Ивашка! А вот от этого прилипалы Скоморохова никак не отделаться!

Неждан, торговец из Владимира, вошёл скромным, на все образа перекрестился, руки около груди держит, кланяется и дьяку и слуге. И тем не менее дьяк разрешил Неждану присесть, а слуге кивнул на выход и посетовал:

— Ох, и надоел ты мне, Неждан! Так надоел!

— Нужда в твоей милости, Иван Демьяныч, большая нужда.

— С малыми не ходишь. Слушаю, давай!

— К вам недавно попал из Соли Вычегодской Одноглаз Клим. Обличием — старик, правый глаз потерял давно от сабли. Он вой, лекарь. Полагают, что он убил Извер...

— Не, нет, не! — заверещал Ивашка. — У нас таких нету!.. Кто взял его?

— Полагаю, люди князя Вяземского.

— Тогда ищи его в Опричном дворе. А может, в подмосковных пытошных дворах. Прощай!

— Погоди гнать. — Неждан вынул из-за пазухи кису, быстро развязал её и высыпал на стол кучу серебра и золотых дукатов. Брови Сухорукова поползли вверх. — Видишь?! Спасёшь Клима, тебе ещё столько будет!

— Богато живёте! — Сухоруков накрыл деньги концом столешника и, хлопнув в ладоши, крикнул: — Кузьма! Склянки заморского и кубки! — Слуга исчез. Сухоруков собрал деньги и сунул кису в карман. — Ну что ж, Неждан, есть деньги — будет работа! Но помни, дело опасное не только для меня! — Слуга поставил кубки и ушёл. — Пьём, и рассказывай без утайки: кто, как, где, когда, почему?!

Как было условлено, Неждан встретился с Сухоруковым через четыре дня, и ему стало известно, что Клим на Опричном дворе. Там у Сухорукова нашёлся друг, но понимать надобно — сухая ложка рот дерёт. Неждан намёк понял и вручил дьяку ещё одну кису. Тот обещал: Клима в пытошной все забудут, лишь бы Ловчиков не подталкивал — он хочет поглубже утопить князя Афанасия и у него какие-то виды на вашего Клима. Он даже к Одноглазу своего шиша подставил.

В темницу Клима и слуг князя сопровождали два стражника. Один из них отодвинул щеколду, отворил скрипучую дверь и крикнул в темноту:

— Третий дюжинный!

Из темноты звонкий ответ:

— Тута мы.

— Принимай четверых, лекарь и слуги Афанаськи.

— Так у меня ж мест...

Стражник в ответ втолкнул новеньких и с грохотом захлопнул дверь.

Первое впечатление — захватывающая дух тошнотворная вонь! И темень. На лестнице из люка шёл хоть малый, но всё же свет. А тут огонёк плошки не рассеивал, а, казалось, сгущал темень, особенно там, в глубине темницы.

Клим и его невольные товарищи прижались друг к другу. Он шепнул:

— Ребята, Изверга нам не вписали. Хотите жить — его не знаете. Приказали привезти лекаря.

— А как же я? — пискнул Влас.

— Тебя записали слугой князя. Всё.

На них надвинулась тень дюжинного:

— Не нашептались, так вашу перетак! — Он положил тяжёлую руку на плечо Клима. — Ты лекарь? Будешь нас лечить. Гы-ы! Пошли, двое на полатях, двое на полу вот тут.

Дюжинный ещё не закончил, как Влас и Левко оказались на нарах, Клим с Дорофеем поползли под нары. Настало теперь время, чтобы осмотреться даже при бледном свете фитилька сальной плошки.

Темница — это каменный подвал в двенадцать на семь аршин. Высота подвала у стены — сажень, а посреди свода от пола сажени полторы. В одном торце дверь на лестницу, над ней полочка с двумя плошками: одна выгорит, вторую засветят. Правей двери очаг, левей — шайка с водой и берестяной ковшик. В противоположном торце вверху свода дымоходное творило, тут потолок с ошмётками сажи. Внизу у стены ещё одно творило на петлях отхожей ямы; при открытом твориле оттуда волнами катится зловоние.

Вдоль боковых стен на высоте двух аршин — нары, под ними на каменном полу настил из досок. И там, и там — подстилка, соломенная труха, когда-то это была старновка, пахнущая хлебом. С каждой стороны определены места для трёх дюжин заключённых, постоянно валялись здесь пятьдесят—шестьдесят человек, избитых, обожжённых, потерявших надежду, медленно умирающих больных.

Впрочем, жили тут и неунывающие, прошедшие допросы с пристрастием, но признанные виновными в малой вине и сейчас ожидающие отправки на каторгу. Из них назначались дюжинники — начальные люди из заключённых, согласившись отбывать тюремный срок в тюремной прислуге.

Клим понимал, что где-то тут рядом и день и ночь идёт страшная работа: иногда доносятся нечеловеческие, звериные крики, приглушённые каменными стенами... Часто, очень часто гремела щеколда, скрипела отворяющаяся дверь, и вместе со светом и волной чистого воздуха входили стражники. Один с саблей обязательно останавливался в дверях, другие двое-трое втаскивали обмякшее тело, клали на пол, рядом бросали одежонку. Редко уходили пустыми, чаще захватывали кого-нибудь с собой. После их ухода дюжинные по номеру на руке определяли из какой дюжины несчастный и относили на место.

Вот опять звякнула щеколда, дверь нараспашку. Вошли пятеро, один с факелом, двое волокли дико орущего человека, бросили на пол, тот продолжал орать, извиваясь червяком. Один из стражников с силой ударил его ногой в грудь со словами: «Замолчь, скотина!» — и тот послушно замолк, вытянулся, перестав извиваться. Стражники назвали двоих из пятой дюжины. Одного дюжинники тут же подвели, а второй где-то прятался. Стражники стукнули дюжинника, и, посветив под нарами, принялись ловить ослушника. Бегали пригнувшись, прямо по еле живым арестантам, матерились, орали, а кто-то смеялся — всё-таки развлечение! Беглеца поймали, и дюжинники принялись избивать его, на этот раз стражники прекратили избиение... Факел унесли, дверь скрипнула, и темница наполнилась привычными звуками: стонали, тихо выли, плакали, но никто не молился...

Дюжинники отнесли только что принесённого на его собственное место, он ещё дышал.

Жизнь продолжалась! Вот опять звякнула щеколда, но теперь вошли служители, принесли шесть вёдер варёной репы и шесть лотков с ломтями хлеба. Вместе со служителями вошёл ещё арестант и сказал, что его направили в третью дюжину. Дюжинный хотел возразить, но служитель сказал, что на новенького порция добавлена. Вновь пришедший оказался также слугой князя Афанасия, и он тут же устроился рядом с Климом. Третий дюжинник для порядка заглянул на его номер на руке и протянул:

— М-м, ты тут давно, видать? Кличут как?

— Гераськой! С князем вместе привезли.

— И жив по сей день!

— Бог милостив!

Дюжинника третьей дюжины звали Зосимой. Он получил ведро и лоток, прошёл к своим подопечным и принялся делить ужин: выкладывал репу и хлеб на берестяные тарелки. Клим получил ещё горячую репу и кусок хлеба. Зосим сидел рядом и ел не торопясь свою порцию. В первой дюжине возник какой-то шум. Зосим заметил:

— Ух и шебутной народ в первой! И чего дюжинный с ними пестается!.. А вы у меня хорошая смена.

— И часто меняемся? — полюбопытствовал Клим.

— По-всякому бывает... Ты, лекарь, поешь сам, потом покорми этих вот. — Рядом лежали двое пластом, около них — берестяные тарелки с ужином. — Руки им повредили... Может, поможешь чем, в помощь любого бери.

Страждущих тут хватало! Так Клим вошёл в жизнь темницы.

18

Наступила ночь, для Клима первая в темнице. Он накормил изувеченных, как мог, успокоил их боль — менял мокрые тряпки на их воспалившихся суставах. Теперь они уснули, а он уснуть не мог. Подвал засыпал в мучениях: стонали, выли. Уснувшие вдруг вскакивали с диким рёвом — им приснились дневные мучения. В другом углу стоны прерывались страшной матерщиной, проклятиями и богомерзкой хулой... К своему ужасу, Клим почувствовал, что не в силах молиться! Он привычно повторил про себя слова молитвы, но обращение к Всевышнему успокоения не принесло...

И вдруг он увидел себя в страшной темноте преисподней! Он слышит стенания отовсюду — грешников режут, поджаривают, варят в котлах. Вопли истязаемых, пугающий рёв рогатых служителей сатаны. Вот служители кидаются к нему, рвут с него одежду, и душат, душат! Он хочет бежать, но не может. Они сдавали горло ему... Он просыпается... Темница храпит, стонет, рычит... А он, Клим, действительно задыхается! Обливается потом. В поисках свежей струи воздуха он высунулся из-под нар. Плошка тоже задыхалась — красный огонёк чадил чёрным дымом. А у дверей слышалась возня, приглушённая ругань, удары — туда сползались люди, которым невмоготу удушье, там шла дикая борьба за глоток свежего воздуха из щелей под дверью и вокруг неё.

Сделав над собой усилие, чтобы не ринуться к двери, Клим вернулся на своё место под нары и принялся старательно глубоко дышать...

Утром открыли дверь, ворвался живительный воздух, веселей засветился огонёк в плошке... Потом пришли стражники с факелами, вместе с дюжинниками проверили заключённых, двоих утащили — их жизненный путь оборвался. Может быть, они счастливее оставшихся?!

Принесли шайку свежей воды, сразу образовалась очередь жаждущих. На завтрак — круто варенный горох. Оказалось, здесь кормили дважды в день — утром и вечером.

Клима со товарищи не тревожили пять дней. Из слуг князя Афанасия наиболее активным оказался Гераська. Он всех расспрашивал, сам рассказывал о порядках здесь в темнице и пытошной.

— Держитесь меня, ребята. Со мной не пропадёшь! — заверил тот, а потом вопрос Левко: — Вы за Климом поехали, а как Влас к вам попал?

— По воле князя.

— А кто он?

— Ты его сам попытай.

Влас настороженно прислушивался, не отвечая Гераське, отходил. Гераська с вопросами к Климу. Тот ответил:

— Народная мудрость говорит — как тебя? — Герасим: много будешь знать — скоро состаришься. Левко правильно сказал, Власа сам спроси. А что обо мне хочешь знать, спрашивай.

— Клим, вот про тебя говорят, что ты воевода, а другие — будто лекарь. На деле кто ты?

— Ты всех подряд слушаешь? Так и решай сам. Ты, наверное, уже знаешь, чем занимался Клим, когда его взяли?

— Говорят, собирал травы.

— Так ты много видал воевод, кои рыли корешки и собирали травы?

— Не видел...

— Ну, вот тебе и ответ. Спрашивай ещё.

— Говорят... Говорят ты Изверга того...

— Погоди, Герасим. Ребята, вы слыхали? Так вот знайте: ежели ещё услышу от кого такое, крикну стражу: пусть она попытает, откуда разговоры идут! — У Левко потом спросил: — Не нравится мне любопытство Гераськи. А тебе?

— Так он сроду послухом и доглядчиком Фёдора Фёдорыча был, теперь у кого, не знаю.

— Ребят предупреди...

На пятый день первыми из подвала увели Клима и Левко. Поднявшись по лестнице, стража повела их через тот самый предбанник пытошной, где им выжигали номера, в избу без окон, с двух сторон от входа в которую возвышалось по дыбе. Перед ними кресло для вопрошающего и аналой. Посреди горн с непотухающим огнём и по лавкам набор пытошных орудий. У стены ещё одно кресло из чёрного дерева и свёрнутый ковёр — государь тут был частым гостем. Стражники тут же ушли, остались два ката в кожаных фартуках. Они поставили Клима и Левко перед одной из дыб. Движения катов неслышные, они молча только указывали.

Хотя в пытошной окон не было, воздух тут куда чище, чем в подвале: всю дрянь вытягивало в творило над горящим горном. Освещалась пытошная двумя плошками на стенах. Ждать пришлось недолго, послышались тяжёлые шаги, каты поспешно зажгли ещё с десяток плошек и встали рядом с Климом и Левко. Подобострастная стойка катов показала, что появилась птица высокого полёта. За ней следовал худющий писарь, тихо занявший место за аналоем. Судья стремительно подошёл и опустился в кресло, оправив полы чуйки, разгладил бороду и распорядился:

— Раздеть.

Каты оставили на допрашиваемых только исподнее.

— Ты лекарь? Где потерял око?

— В схватке с крымчаками в пятьдесят восьмом.

— Повернись... Ещё... А это? — Он указал на шрам на плече.

— Татарская стрела зацепила в пятьдесят втором.

Дьяк, усмехнувшись, показал на свежий шрам от сабли Изверга.

— Драчливый ты, видать, лекарь! А кошками за что драли?

— Не угодил начальным людям, господин дьяк.

— Да... Чем занимался у Аники?

— Лекарем был. При нужде опоясывался саблей.

— За что сюда попал? Кому не угодил?

— Вон ребята по приказу князя Вяземского взяли.

— Ладно. А тебя как звать?

— Левко Худой, слуга князя Афанасия.

— Тебя головой послал князь за ним? Ты этого раньше знал?

— Не знал.

— Так ты что, не того привёз?!

— Привёз, за кем посылали. Князь со мной дал дворянина Власа. Он в лицо знал Одноглаза.

— А какая вина на Одноглазе, знаешь?

— Влас говорил...

— Власа я сам спрошу. Князь, когда посылал, что приказал?

— Сказал: езжай в Соль Вычегодскую, привезёшь без шума Клима Одноглаза, коего тебе укажет дворянин Влас.

— С тобой ещё слуга был. Что ему поручил князь?

— Ничего. Дорофей был под моим началом.

— А какой-то там ещё слуга князя? Откуда он?

— Гераська это. Его князь Ловчикову в слуги отдал.

— Теперь хочу услыхать, как вы брали Одноглаза.

Левко рассказывал, а Клим удивлялся, почему такая мирная беседа? Чего добивается дьяк?.. И тут вопрос к нему:

— Одноглаз, врёт он? Чего бы это ты в лесу с людями?

— Левко правду молвил. Я учил людей, как собирать, сушить и хранить целебные травы.

— Что за люди с тобой были?

— Доброхоты и лекари из воев и мирян. Были три дьячка и два монаха из монастыря.

И совсем неожиданный вопрос:

— Скажи, Одноглаз, где ты перешёл дорогу Ловчикову?

Клим развёл руками:

— Знать не знаю! Видел его всего раз... — Поняв, что проговорился, добавил: — И то издали.

Дьяк уцепился:

— Где видел?

— Здесь... В свите князя Вяземского, — нашёлся Клим, подыскивая в памяти, когда это могло быть.

Но дьяк не стал копать дальше, насмешливо взглянув на него, веско сказал:

— Не спрашиваю когда!.. Ну, как тебя, Левко, Гераська расспрашивал о поездке в Соль Вычегодскую? Что хотел знать? — Левко принялся рассказывать, но дьяк перебил его: — Это уже слыхал. Он советовал тебе, о чём говорить, о чём молчать? Что обещал?..

Вопросы засыпали Левко, он пытался отвечать, но сбивался, а дьяк подбрасывал ещё и ещё. Вопросы были пустяковые, но Клим понял, что дьяк умышленно запутывает парня. Так оно и получилось. Дьяк приказал:

— Двадцать плетей, чтобы не скрывал правды!

Клим наблюдал экзекуцию и размышлял, что ему пожалует этот главный палач. А Левко плети переносил мужественно, только вздрагивал и кряхтел, глотая воздух открытым ртом... Последовал новый приказ:

— Этих обратно в темницу. С тобой, Одноглаз, мы ещё встретимся... Сюда остальных трёх слуг князя.

И вот тут, видать, лукавый подтолкнул Клима:

— Господин судья, дозволь попросить тебя.

Дьяк вскинул голову, он привык, чтобы отсюда готовы были бегом бежать, а этот с просьбой! Внимательно посмотрел на Клима. Тот увидел в его светло-голубых глазах удивление и насмешку.

— Ха!.. Проси.

— Дозволь взять в темницу малость жира вон из туеска.

— Одноглаз, ты что? Забыл, где находишься?!

— Прости, господин судья, помню. Всё ж лекарь я, потому и прошу. Этим жиром боль сниму, многие мучаются страшно!.. Глядишь, сохраню людишек вам...

Дьяк рассмеялся:

— Людишек у нас хватает! Больше околеют — меньше работы!

Слова словами, а кату всё ж приказал подать берестянку с жиром. Потом узнал: звали того дьяка Софроном.

Из пытошной вернулся только Дорофей, Гераська и Влас сгинули... А на следующее утро, лёжа на животе, Дорофей шёпотом поведал, что сталось в пытошной. По приметам, допрос вёл всё тот же дьяк Софрон: голубоглазый, русоволосый, с пегой бородой — в середине седая, а по краям тёмная. Допрашивал строго, особенно Гераську, когда узнал, что тот подсажен в тюрьму Ловчиковым, а Власа, что тот был слугой Изверга. Обоих повесили на дыбу, вывернув руки.

— А меня выпороли! Я, видать, сознание потерял. А когда очухался — меня водой окатили, услыхал: от Гераськи требовали — куда сбежал Ловчиков, а у Власа — встречался ли князь с Извергом и кто убил Изверга.

Клим спросил Дорофея:

— И кто же убил его?

— Выходит, какой-то воевода Строгановых. Тут меня подняли и увели. Дьяк молвил: «Ты, — говорит, — Дорофей, запомни хорошо: обманул вас Влас, не того привезли князю. Нужно воеводу, а вы лекаря! Понял?» Понял, говорю, батюшка судья.

Пока Дорофей повествовал, Левко глядел широко раскрытыми глазами то на Дорофея, то на Клима, оба лежали на животе, но Левко мог уже поворачивать голову... Какие-то мысли появились у парня...

Вечером дня через три в очередной раз загремела щеколда, стражник никого не привёл, а начался привычный разговор:

— Дюжинный три! — Сердце упало!

— Тута мы!

— Одноглаза на выход! — Клим начал спускаться с нар, теперь там его место. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия — тут никто хорошего не ожидал. Тем более стражник добавил: — С рухлядью.

Около Клима выросли дюжинники, ходячие заключённые, подняли головы лежачие — всех он пользовал. Послышалось:

— Прощай, Одноглаз! Прощай! Здоровья тебе!

Клим от двери низко поклонился темноте:

— Прощайте, ребята! Не поминайте лихом!

Всеобщему вниманию удивился стражник:

— Ишь ты, оказывается, какой желанный! — Заперев дверь темницы, усмехнулся: — Тут рядом будешь — тебя в лечебницу повелели.

Из темницы Клим много раз выходил, но только сейчас увидел вторую дверь с другой стороны лестницы. Её открыл стражник, и Клим очутился в таком же подвале, из которого только что ушёл. Только нары тут в один ярус на высоте полутора аршин. Две горящих плошки — одна над дверью, вторая над отхожей ямой. Воздух тут не в пример легче. На нарах солома свежая, больше тряпья, и подушки, и одеяла есть. Узников менее двух десятков, но никто не взглянул на вновь пришедшего. Стражник ушёл, загремев замком. Клим стоял около двери с зипуном в руках. Темница полна привычных звуков: кашля, стонов, хрипа, рычания, но здесь не так громко, как в общей...

Вот голос из угла:

— Лекарь, что ли? Вот тут его место. А это полка с лекарствами.

Клим подошёл, присел на нарах. Его позвал чернобородый человек, довольно упитанный, что ново для этих мест. Чтобы не молчать, Клим спросил:

— А где же тутошний лекарь?

И спокойный ответ:

— Вчерась повесили.

Разговаривать пропало настроение. Клим лёг на место повешенного и попытался раствориться в бытующем тут безразличии.

Среди ночи его разбудил испуганный крик:

— Ой-ей! Помогите! Умирает!

Кричал скелетообразный человечек, вжавшийся в стену на нарах, прижавший колени к груди. Темница зашевелилась, закашляла, застонала, но никто не поднялся, кроме чернобородого и Клима. Взобрались на нары. Перед ними седая голова, уткнувшаяся в подушку, предсмертно хрипела. Зубы вгрызлись в подушку, потянули — наволочка порвалась, высыпались перья. Разжали рот, очистили от перьев и лоскута. Клим делал искусственное дыхание, но до тела несчастного страшно было дотронуться — раны, синяки, а спина — кровоточащее мясо от кошек!.. Усилия не прошли даром — дыхание восстановилось, оживший испил воды. Слезая с нар, чернобородый сказал, что спасли они князя Вяземского — его так палачи отделали, что родная мать не узнала бы! Остаток ночи Клим провёл рядом со спасённым, как мог, облегчая его мучения, в то же время думая про себя: «За каким бесом я выхаживаю его на свою выю!»

Повторилось, как в первой темнице, — вдруг лекарь потребовался всем. Чернобородый охотно помогал и рассказывал, пояснял. Здесь не было дюжинных, он, по его словам, являлся доглядчиком. Был он также из осуждённых и отбывал наказание здесь. От него Клим узнал, что названная стражником «лечебница» — это темница, где отлёживались изломанные на допросах заключённые, которые могли ещё понадобиться судьям.

Клим только сейчас ощутил невероятность и весь ужас происходящего: в этой подземной темнице ему пришлось пользовать высочайших вельмож государства! Вон там лежат рядом хранитель печати государевой Иван Михайлович Висковатый и казначей государственный Никита Фунтиков. Дальше — дядька юных лет государя Семён Яковлев, а на другой стороне нар думные дьяки Степанов и Васильев. И тут же опричный князь Вяземский, и ещё, и ещё многие другие не менее знатные ближайшие люди государя!

Здесь Клим повёл себя смелее: попросил служителей, приносящих еду, и они притащили охапку лопухов и сумку подорожника — как известно, надёжнее лекарства нет! А также туесок свиного сала.

За седмицу тут появился ещё один вельможа — Алексей Фёдорович Басманов — первый любимец государя! Этот, как показалось Климу, телом был здоров, но болен душою. Отросшие не в меру волосы на голове и бороде косматились, грязные, нечёсаные; взгляд испуганный, блуждающий, одежда хотя и дорогая, но испачканная и порванная. Он непрерывно ходил между нарами. Когда уставал, садился где-нибудь в уголке и, раскачиваясь взад-вперёд, непрерывно говорил что-то себе под нос. Клим не видел, чтобы он спал.

Первый разговор с ним бросил Клима в дрожь. Тот стремительно подошёл к Климу и молча принялся наблюдать, как Клим укрывал лопухами опухшее плечо опального дьяка. Потом вдруг протянул руку и радостно провозгласил на весь подвал:

— А я тебя знаю, Одноглаз! Ты гостя Анику лечил и с ним к отцу приходил. — И, наклонившись, прошептал: — Ведаешь: государю аз потребуюсь? Ась? — И побежал бегом по проходу.

Этот вопрос он задавал всем и ещё: «Скажи, где отец мой, боярин Фёдор?» Чернобородый тихонько рассказал Климу:

— Большого ума боярич был, да, вишь, того... Будто на допросе отец его, боярин Фёдор, сознался, что имел против государя злой умысел. Алексей же пал на колени перед государем и принялся умолять, что, мол, отказывается от отца-иуды. Государь молвил: «Ежели любишь государя, убей его!» И сын, схватив с плахи топор, зарубил отца! А потом ему худо стало... Сюда привели...

Довелось Климу здесь увидеть и Малюту Скуратова.

Чернобородый доглядчик подсказал Климу, что Малюта требует от лекаря знания болести всех и каждого. Потому Клим внимательно осмотрел жильцов подвала, и вовремя. Нежданно и негаданно далеко после ужина вбежали стражники с факелами. Вместе с доглядчиком подняли всех.

Вошёл Малюта, в рубахе с расстёгнутым воротом. Позади стражник держал его зипун. Климу Малюта показался каким-то квадратным: лицо и борода — квадрат, грудь до пояса — ещё квадрат побольше, кулаки — квадратные кувалды... Он пошёл вдоль левых нар, обитатели которых все стояли, полуживых поддерживали стражники. В подвале наступила тишина, никто не стонал и не охал. Дьяк называл стоящих у нар. Малюта остановил его:

— Знаю... Лекаря! — Клима подтолкнули, Малюта тяжело оглядел его. — Новый? Откуда?

Дьяк заспешил:

— От Строгановых. Князь Афанасий выкрасть приказал. Говорят, без вины...

— Тебе б помолчать! Все перед Богом грешны, а перед царём виноваты! — И повернулся к Климу. — Почему этот сидит?

— Ноги пожжены, стоять не может, Григорий Лукьянович.

— А князь Кузьма почему на одной ноге?

— Ступня перебита у него.

— Плохо лечишь! А боярин чего скособочился?

— Рёбра поломаны у него, Григорий Лукьяныч.

Теперь Малюта остановился перед князем Вяземским, которого с двух сторон поддерживали стражники. Такой синей бледности Клим ещё не видел у него. Малюта презрительно спросил:

— А князь чего так посинел?

— Ему дышать тяжело, лёгкие отбиты.

— Скажи на милость! Про всех знаешь!

— За тем сюда послали, полагаю.

— Ну давай, давай, старайся... А себя взаправду невиновным считаешь?

— Как можно, Григорий Лукьяныч! Ты молвить изволил: перед государем невиновных нет!

— Памятливый ты!.. Так вот запомни: чтобы к Успению Богородицы все прыгали б! Понял?

Клим низко поклонился. Главный опричник и хранитель спокойствия государя посмотрел на всех. Как только закрылась за ним дверь, в темнице долго ещё стонали, плакали, проклинали...

Утром увели троих. Вернулось только двое: князь Вяземский исчез!

19

В день мироносицы Магдалины глубокой ночью стражники увели Клима в пытошную...

Там против левой дыбы в креслах рядом сидели дьяки Софрон и Ивашка, первый помоложе, второй — видавший виды на своём веку, кумовья, единомышленники. Они обо всём переговорили и теперь отдыхали в ожидании Клима. Софрон уверял, что Одноглаз воин и лекарь. Его, Софрона, стараниями Одноглаз только лекарь. Самолично Григорь Лукьяныч убедился — толковый лекарь. Строгановы задаром деньги отваливать не станут! Ивашко, понятно, всего куму не открыл. Конечно, часть денег перепала от Строгановых, но гораздо больше — от Неждана. Кто такой этот доброжелатель, Ивашка догадывался, куму — ни слова! Сейчас он узнает, кто такой Одноглаз.

Клима стражники поставили перед сидящими в креслах и ушли. В ожидании приказаний по сторонам стали два ката. Софрон обратился к Ивашке:

— Раздеть прикажешь?

— Нет. Пусть уйдут. — Сухоруков колючим взглядом впился в лицо Одноглаза, приказал: — Ну-ка, подними чуб... Повернись... в другую сторону...

Ютим дрогнувшей рукой поднял чуб, повернулся. По приказу опустил руку. Дверь за катами закрылась, и они остались втроём в большой, страшной избе, освещённой десятком плошек. Ютим один против двух — всемогущих!

Софрон, усевшись поудобнее, распорядился:

— Мы желаем послушать тебя, Одноглаз. Расскажи покороче о своём житье-бытье. И кто ты больше: вой или лекарь?

Уж чего-чего, а рассказывать Клим умел. Немного его смутило, когда Софрон поднялся, взял с аналоя лист пергамента и подал его другому, незнакомому дьяку. Он немного позднее догадался, что это был Сухоруков, а в пергаменте сразу узнал свою родословную. Далее во всём была полная ясность: был воем, стал лекарем, но всё ж изредка приходится брать в руки саблю. Закончил не без обиды: мол, оторвали от весеннего сбора трав и до сих пор не ведает, за что!

— Ведаешь, Одноглаз, не лукавь! — остановил его Софрон. — Ты скажи лучше, почему свидетелей твоей жизни ни одного живого не осталось? Неужели все померли? На плохие мысли наводит то!

— Христа ради прости, господин судья. Верно, живых не называл. Не хочу, чтоб из-за меня их пытали.

— Значит, есть. Желаешь, чтобы тебя с пристрастием!

— Избави Бог, не хочу! Однако ж я в твоей воле.

Ивашка наклонился и что-то шепнул Софрону. Тот усмехнулся:

— Одноглаз, сам разденешься или ката позвать?

Клим стал раздеваться, подумав: «Неужели сами пытать начнут?!» Когда снял рубаху, оба подошли к нему. Софрон провёл пальцем по свежему шраму на груди и, в упор посмотрев на него, вымолвил:

— Пометку-то сабля Изверга оставила, а ты помалкиваешь. Суд-то Божий всё ж был, выходит!

— Я сказал: в учебном бою зевнул, — уныло оправдывался Клим.

Спину осмотрел Ивашка и, возвращаясь в кресло, сказал:

— Умелый кат драл!.. — И, будто вспомнив, повернулся к Климу. — Так ведь того ката Мокрушей звали! А?

— Не знаю, господин судья, как звали ката. Били татары за побег, и об этом я сказал.

Ивашка, продолжая догадываться, предложил:

— Кум, прикажи ему разуться.

— Слыхал? Валяй!

Теперь и Клим начинал догадываться, что дело очень скверно. Ивашка приказал:

— Штанины подними... Выше.

— Пытка малым огнём, — подытожил Софрон.

— Именно, именно, — подхватил Ивашка.

— Я говорил, господа судьи, бежал по палубе горящего струга, вот и...

— Да, да! Поверим... Придётся верить. — Ивашка сел в кресло и зевнул. — Кончай, кум.

— Одевайся, Одноглаз. — Софрон тоже сел. — Эх, вой! Многое ты поведал бы при хорошем сыске! Но твоё счастье... Благодари заступников своих. Ступай. Страже скажи, чтоб отвели тебя в лечебницу... Пошли и мы... Кум, чую — ты распознал Одноглаза? Кто он?

Вместо ответа Ивашка спросил:

— В каком он списке?

— В третьем, как обещал, в невиновных.

— Самое время, кум, его в первый!

— Да ты что?! Государь сам смотрел, а у него знаешь какая память?! Кто он этот?

— Кум, мы друг друга хорошо знаем. И, однако ж, не обессудь, об нем лучше помолчать, если я не ошибаюсь, а ежели ошибаюсь — тем паче!

— Загадками говоришь, кум... Но, ведаешь, он может без шума исчезнуть, и всё.

— Ни в коем разе, кум! Если он исчезнет, тебе придётся присутствовать на похоронах всей моей семьи! Могут и тебя достать! Тут вокруг него страшные люди! Не Строгановым чета!

— Вон оно как! Придётся последить за ним...

— Прошу и умоляю: забудь про него! Спокойнее и мне, и тебе будет.

— Ладно. Обещаю. Понял!

20

На Успение праведной Анны, матери Богородицы (25 июля 1570 года) на Торговой площади Китай-города заутро появилась множественная стража. Здесь второй день стучали топоры мастеровых — ставили большой помост. По его краям — восемнадцать виселиц, два огромных котла на каменной топке для кипящей воды, два поменьше со смолой и совсем небольшой со свинцом. Устанавливались огромные колёса на вертикальных осях, большие плахи и малые, столбы с перекладинами, на кресты похожие, и рядом с помостом столбы, обложенные дровами...

Московский люд, привыкший к площадным казням, с ужасом глядел на страшные приготовления, такого мощного ещё не видывали. Многие жители подались из Китай-города — от греха подальше, но предусмотрительно выставленная стража возвращала беглецов прямо на Торговую площадь.

Ещё не пролилось крови, только застучали топоры и запели пилы, а вороньё уже слеталось со всей округи, рассаживалось по деревьям вокруг торга молчаливое и тёмное. По закоулкам между ларями и лабазами прятались одичавшие голодные псы в надежде полакомиться...

С утра пораньше сюда гнали осуждённых из пытошных дворов Острова, Коломенского, Тонинского и других подмосковных царских сёл. Ещё ночью подошли подводы из Александровской слободы, откуда привезли людей в изодранном иноземном и в тёмном монашеском одеянии. Потом открыли ворота Опричного двора, из-под чёрного орла и между львами с зеркальными глазами выехали подводы, на которых навалом лежали осуждённые, не способные двигаться самостоятельно от слабости или из-за поломанных ног. Потом потянулась колонна тех, которые могли ещё ходить. Они были связаны по трое. Такой же мрачный поезд вышел из кремлёвских ворот, из пытошной Разбойного приказа.

Клим оказался в одной связке с горбатым дьяком и сухоньким старичком — думным боярином, теперь без боярской шапки выглядевшим совсем придавленным. Клим слегка поддерживал его. Увидел тут Клим заключённых из общей темницы. Несмотря на страшный последний путь, некоторые узнавали его и обменивались поклонами. Увидел Клим и Левко, неудачливого слугу князя, тому было не до других: он в связке с парнем буквально волок третьего несчастный, согнувшись вдвое, переставлял только ноги. Однако большинство обречённых никого не замечали, шли с отрешёнными лицами в ожидании мучительного перехода в мир иной. А эти не могли оторвать взгляда от приготовлений на помосте...

Клим отлично понимал обречённость всех приведённых сюда. Иначе зачем, какой смысл тащить поломанных, истерзанных, потерявших человеческий облик людей. Их смерть должна напугать и недвусмысленно предупредить крамольников, что ожидает их.

Себя Клим считал счастливчиком, ему не пришлось испытать допроса с пристрастием. Таких в поезде было трое-четверо. К примеру, Басманов Фёдор и ещё двое — они лишились памяти до того, как до них дотронулся кат. Сейчас они радовались солнышку, с любопытством смотрели на помост. А его, Клима, как можно понять Софрона, — защитили деньги! Чьи? Неждана, Строгановых?!

Итак — последний путь!.. Он молил Бога о быстрой смерти, без страданий, не на колесе, не на большой плахе!

Около помоста подходивших шустро разводили приказные. Дьяк с длинным свитком в руках называл имя и номер и указывал, куда вести. Образовалось три группы, одна, наибольшая, сразу близ помоста, а две подальше немного. Подоспевшие стрельцы разъединили эти группы.

К связке Клима подошли трое приказных, он, задумавшись, не слыхал, что прочёл дьяк. Ругнувшись по поводу того, что в одной связке людишки из трёх каких-то списков разных, резанули ножом верёвку и, толкая, развели: боярина ближе к помосту, Клима и дьяка в соседние группы. Потом принялись за лежащих на телегах. Оттуда стонущих и орущих от боли с руганью растаскивали по тем же группам, больше в ту, что у помоста. Быстрота, с которой действовали приказные, не позволяла ни осмотреться, ни сообразить, что к чему. Единственное заметил Клим, что рядом Левко. Они старались держаться вместе.

Развод окончен, и на помосте приготовления подошли к концу. Каты в праздничных красных рубахах и чёрных шароварах, при кожаных фартуках закончили выкладку инструментов — плетей, щипцов, топоров разных размеров, верёвок. Под котлами дымились печи, закипала вода, пузырилась смола, забрасывались на перекладины последние намыленные верёвки с петлями. Палачи переговаривались между собой, их было побольше полсотни.

Вокруг помоста большим полумесяцем обозначилось пространство для московского люда, охваченное двумя рядами стрельцов с бердышами. Тут ещё много свободного места — неохотно шли люди на кровавое лицедейство. Но стражники делали своё дело — с улиц на площадь гнали людей. Рядом с заполняющимся полумесяцем — свободный сектор. На нём серыми пятнами три группы осуждённых да разъезжают конные опричники, плетями выгоняют отсюда просочившихся простолюдинов.

Стараниями стражников люд прибывал, над площадью волнами ходил гвалт, шумели, перекликались, глухо роптали. Смельчаки, оглядываясь по сторонам, бросали едкие замечания относительно катов и приготовлений. В разных местах возникал смех, быстро погасающий.

И вдруг над толпой прокатилась тишина, площадь будто вымерла. Звучал только птичий гай да нарастающий конский топот и похрапывание. На Торговую площадь со стороны Опричного двора надвигалась чёрная туча — опричная конница в тысячу, может, больше коней, чёрных, карих и серых и ни одного белого или пегого. Все опричники в чёрных куколях схимников с высокими башлыками, и никакого украшения на сбруе. Этот чёрный поток занял весь свободный сектор, в нём затерялись три островка приговорённых.

Впереди этого потока на чёрных конях, также в чёрных куколях, ехал государь со своим наследником Иоанном Иоанновичем, с Григорием Лукьяновичем Скуратовым и другими опричными князьями и боярами, недавно назначенными и потому ещё не известными людям. Вельможи подъехали к самому помосту, к которому начал прижиматься конь наследника, оттесняя коней царя и Малюты и не слушаясь узды. Иоанн Иоаннович вынужден был вынуть ногу из стремени и опереться ею об доску помоста.

Государь откинул башлык, обнаружив стриженную седую голову в бархатной сиреневой скуфейке. И сразу тысяча глоток опричников завопили: «Слава великому государю!! Слава! Слава!» Вопль был подхвачен собравшимися людьми сперва без лада, потом окрепший в рёв тысяч голосов: «Сла-а-ава-а!!» От рёва попрятались испуганные псы, с гомоном взлетели тысячи воронья.

Приговорённые повалились на землю, тот, кто из-за тесноты задержался, получил древком бердыша по голове. Клим с колен не спускал взгляда с царя. Тот, слегка кивая, оглядывал ревущую толпу. Увидав его профиль, Клима осенило воспоминание... Десять лет назад Клим стоял голым перед Иваном на реке Яузе, а государь в лицедейской одежде стрельца расспрашивал Клима о ранениях, а сам вот так же смотрел в сторону. Клим видел профиль и то же самое лёгкое кивание, но государя он не узнавал. Взаправду говорили, что с появлением опричнины Иван изменился обличием. Вот перед Климом крючковатый нос, усохший, подавшийся вперёд подбородок, просматривающийся через редкую бороду. Перед ним лицо семидесятилетнего старца в его-то сорок лет! Воистину шапка Мономаха придавила!

В это время государь поднялся в стременах, произнёс:

— Народ! — Опричники и приговорённые хорошо слышали царя, толпа замерла, но вороний гай размывал царскую речь. Тогда дьяк со свитком громогласно повторял, со словами: «Государь рече». — Увидишь муки и гибель! Караю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой?

Первыми заревели опричники:

— Живи многие лета, великий государь! Погибель изменникам! — Народ, воодушевляемый разъезжающими верховыми стражниками, повторил крики опричников.

Государь, опускаясь в кресло, добавил:

— Дьяк, читай!

Дьяк поклонился государю и принялся читать длинный титул великого князя и государя всея Руси, который определил вину всех ныне выведенных на площадь. Однако ж из великого человеколюбия и из-за своей всем известной доброты государь повелел: десять дюжин виновных в меньшей вине немедля освободить. Далее он принялся читать длинный список помилованных. Наверное, государю надоело слушать, он шепнул что-то Малюте, тот сошёл с коня на помост и сказал слова два дьяку. Этот низко поклонился, и провозгласил:

— И другие прочие по сей грамоте, стоящие вон одесную, которым пожизненно разместиться на земщине. А ещё три дюжины с двумя разослать по монастырям, чтоб они отмолили грехи свои великие, это те, что ошую. Тем великим грешникам, изменникам и ворам, что перед лицом нашим, надлежит принять муки и гибель по делам ихним, таких восемнадцать дюжин с четвертью. — Дьяк закончил читать и, свёртывая свиток, поклонился государю. Тот перекрестился, тихо сказав:

— Начнём, благословясь.

И вновь над площадью загудел зычный голос дьяка со свитком: — Ивашка Михайлов Висковатый. — Приказные поставили на помост первого среди думных дьяков, а над площадью рокотали обвинения в предательстве, в желании погубить Россию. — Каешься ли в сих великих прогрешениях?

— Судья небесный видит мою невинность!

Слова Висковатова прервал трубный голос дьяка:

— Иссекать изверга всем, кто виновным считает его!

Его раздели, поволокли к столбу, привязали вверх ногами. Пока привязывали, он взывал к небу. Малюта подошёл первым к нему и отрезал ухо, кто-то подбежал и отрезал нос, другое ухо. Теперь несчастный стонал, захлёбываясь кровью.

Следом перед дьяком-чтецом поставили Фунтикова, друга Висковатого. Ему предъявили столь же нелепые обвинения. Приговор: «Сугрев и охлаждение»; его привязали около котла с водой к низкой скамье и принялись поливать то кипятком, то холодной водой до тех пор, пока не затих. Дальше всё шло без задержек. Произносилось имя, кратко читалась вина и уводили, кого привязывали к колесу, кого на большую плаху, иного около малой плахи ставили на колени, следующего волокли к виселице и, завязав руки за спину, ставили на пенёк и надевали петлю. Над площадью громыхал только голос дьяка, да топотали сапоги шустрых катов и приказных, доставлявших приговорённых к местам приведения приговора к исполнению. Но вот все места заняты, каты стоят около своих жертв, площадь затихла перед кровавой бурей!

Государь махнул рукой, Скуратов распорядился: «Давай!» До сего момента у обречённых была хотя слабая, но всё ж надежда — вдруг всемилостивый государь окажет милость. Теперь с помоста понеслись вопли, дикие крики, визг — каты принялись за работу. Проще и тише всего около виселиц — удар ноги ката, пенёк выбит, и закачался, затрепетал несчастный с лёгким похрипыванием. На других местах шумно. На колесе колесуют — большим молотом ломают сперва одну руку, потом другую, потом ноги по очереди, как только истязаемый затихнет, ему молотом же ломают шею. Тут всё деется без крови.

Рядом на большой плахе четвертуют: отрубают вначале руки, ноги и, через какое-то время, голову. А вон там жгут на костре, тут заливают свинец в ухо, а рядом Фунтикова обливают кипятком и тут же холодной водой... Кипит жуткая кровавая работа, катов не хватает, им приходят на помощь опричники, хватают топоры и, отпихнув ката, показывают свою лихость! Да так, чтобы видел государь.

Не усидел на коне и наследник Иоанн Иоаннович. Вышел на помост, вспорол брюхо Висковатому, взял у ката молоток и сноровисто, одним ударом ломал кости колесуемому. Наследнику только-только минуло шестнадцать вёсен, а без него не проходит ни одного кровавого пиршества. Надёжную смену готовил себе царь-батюшка! !

Государь строго и внимательно следил за происходящим на помосте — упаси Бог от нарушения порядка! Вот молодой опричник подошёл к Висковатому, ударил ножом, и несчастный обвис, перестал двигаться. Царь бровью повёл — опричника подвели к нему:

— Звать?

— Ванька Реутов, десятник твоего полка, государь.

— Жалостливый ты, Ваня, да-а?!

— Да, нет, как все...

— Врёшь, Ваня! Татя татей пожалел! Уби-ил! Двадцать плетей сей час! А ты, Гриша, поговори с ним опосля.

— Поговорить можно, — обрадовался Малюта, а Ваню уже положили на скамью...

...На помосте затихли стоны и крики, полёта человек ушли из жизни. Каты с помощью опричников стаскивают с помоста крюками изрубленные тела на радость изголодавшимся псам. Места освободились. Вновь появляется дьяк, гудит его трубный голос над площадью, готовится вторая смена....

Во второй смене дважды произошло нарушение установленного порядка. Вдруг тот самый старичок боярин, которому помогал Клим, неизвестно откуда набрал силы, вырвался от приказных, бросился к государю и принялся звонким голосом обличать мучителя. Рванувшихся к нему опричников жестом остановил государь. Он взял бердыш у стоящего рядом стрельца и остро отточенный серп оружия воткнул в живот смельчака. Приказные оттащили раненого, продолжавшего обличать слабеющим голосом.

Второе событие, отвлёкшее внимание толпы, произошло уже в конце действа, когда над помостом затихали стенания. Фёдор Басманов волею государя оказался в группе высылаемых в монастырь. Здесь все, перепуганные происходящим на помосте, стояли, поникнув головой. Только Фёдор не мог успокоиться, он кидался на окружающих стрельцов, требуя пропустить его на помост. Один из охранников теперь постоянно стоял подле него и без стеснения стукал по голове кулаком. Фёдор затихал, но скоро забывал и начинал шуметь. На этот раз поданный им голос услыхал Скуратов, услужливый опричник пояснил, в чём дело.

— Ну, раз рвётся, пустить. — Фёдор с невероятной стремительностью растолкал стражу и оказался на помосте, поклонился царю. Малюта спросил: — Чего тебе?

— Гриша, ты знаешь, почему государь гонит меня с глаз долой? — И ответил сам: — А потому, что грязный, заросший я! Вот сейчас, как в сказке, добрым молодцем стану. Смотри!

Не успели каты и приказные глазом моргнуть, он побежал и с разбега, головой вперёд бросился в самый большой котёл с кипящей водой. Толпа ахнула, а каты крючьями извлекли сварившегося кравчего. Сказочного чуда не получилось! Иван сделал вид, что не заметил ничего.

Казнь третьей смены прошла по всем правилам. Не дождавшись конца, не досмотрев последнее действо, Иван накинул башлык и отъехал, за ним опричная знать и охрана. Управлять казнью остался Малюта Скуратов.

Клим одеревенел, стоял не шевелясь, смотрел на помост... Темнело в глазах, кружилась голова! Он много слышал о зверствах опричников, о безнаказанных грабежах и убийствах, но вот тут в присутствии царя, помазанника Божьего, творилось невероятное! Вспомнил он уничтожение пленных татар в Коломне, там погибло больше, но не было такого издевательства. И всё-таки там были крымчаки, враги, жёны врагов, а тут — лучшие люди, ближайшее окружение! И ничем не доказанные вины! А какие издевательства! Господи, видишь ли?! За что? Боже мой, в чём наши прегрешения? За что наказания? Зачем я остался жить?!

Подошёл к нему Левко, поклонился, но Клим не увидел его, не признал. Левко понял его состояние, растормошил, заставил обратить на себя внимание. Потом громко зашептал:

— Пошли, пошли отсель, Клим. Стража ушла, можно идти... — и, подталкивая его, повёл, как слепого, под руку, вместе с другими, ещё не верившими в свою свободу.

Левко по пути объяснил, что на двор Вяземского идти боится, но у него есть знакомые, которые дадут пристанище. Они проходили мимо людей, которые остались досмотреть зрелище до конца, и никому до них не было дела. А на помосте казни окончены. Трупы разрубали на части, сбрасывали на подъехавшие телеги, рубленые куски развозили в кремлёвский ров, в замоскворецкие болота, да и тут бросали во множестве. В размельчении трупов был большой смысл: когда загремят трубы Страшного суда, разрубленные враги не смогут собраться из развезённых в разные стороны кусков и не станут показывать против вольных или невольных палачей!

Около Клима появился ещё один человек, с длинной сумою нищего. Лицо его заросло бесцветной щетиной, рот когда-то был разорван, и теперь в тёмной дырке на левой щеке просматривались раскрошившиеся зубы. Левко остановился и спросил его:

— Тебе что, старче?

Нищий вместо ответа сам спросил невнятно и шепеляво:

— Ты — Клим Одноглаз?

— Я. Чего тебе?

— Смотри на тот вон ларь с голубыми ставнями.

Клим взглянул, увидел купца, узнал Неждана. Тот, помахав рукой, исчез.

Нищий продолжал шепелявить:

— Узнал? Этот гость приказал отвести тебя на отдых. Меня Двуротом зовут. Пошли.

Левко ничего не понял, но пошёл вместе с Климом за нищим. Тот обратился к Климу:

— А этот почему с нами? Кто он?

— Это — Левко. Вместе из темницы.

— Не, не! Хозяину не по нраву будет. Иди, добр человек, своим путём.

— Погоди, Двурот, без Левко я не пойду с тобой.

— Ахти, Господи! Вот наказание! Хозяин меня со свету...

— Не бойся, Двурот, я хозяину всё расскажу. А почему он сам ушёл?

— Шишей боится. А ты вон сам неведомо кого ведёшь.

— Клим, я, пожалуй, уйду! — обиделся Левко. — Доглядчиком никогда не был!

— Верю, верю, друг, не обижайся. Двурот вправе опасаться. Веди нас. Только вот что, Двурот, у нас ни гроша денег нет.

— Денежку найдём.

21

Неждан пришёл расплатиться с дьяком Сухоруковым. Тот встретил Неждана свирепым взглядом, зашипел рассерженной кошкой и повёл в беседку посреди сада, подальше от посторонних взглядов. Тут он чуть ли не с кулаками набросился на Неждана:

— Ах ты, купец нечестивый! Видел твоего Клима! Доподлинно знаю, кого оберегаешь! Безумец! Ведаешь ли, в какую адскую бездну затягиваешь меня и всех прочих?!.

Пока Ивашка давал волю своему возмущению, Неждан думал. Кто бы мог предполагать о свидании дьяка с Климом?! Дьяк здорово напугался, и с перепугу может натворить глупостей. Значит, трусоват и надобно припугнуть его ещё крепче!

В беседке стояли скамейки вдоль решетчатых стен, густо заросших вьюнком, в углу небольшой стол, на котором запотевший кувшин с квасом и две братины. Дьяк, поднимая над головой кулаки, тяжело топотал по полу, зло выдыхал шипящим полушёпотом:

— Уходи! Забудь дорогу сюда! Денег твоих не надо! Иначе...

Неждан, приняв решение, сбросил привычную маску смирения. Он стоял в выходе из беседки, теперь выпрямился, хотя и не отличался ростом, и, пренебрежительно усмехнувшись, прошёл к столу, налил братину кваса и развалившись сел на скамью. Ивашка от такого нахальства остановился на полуслове с открытым ртом. А Неждан подбадривал:

— Так что «иначе»?

— Уходи! Стражу крикну! — сорвался дьяк.

— Крикни! — Неждан, отхлёбывая квас, насмешливо глядел на дьяка. — Ну, что, голос потерял?! Эх, дьяк, дьяк! До седых волос дожил, а не поумнел! От своих воспоминаний и догадок ты должен бежать как чёрт от ладана! Ведь живы ещё людишки, кои помнят, как ты трухнул и государевых слуг предал, помог татю бежать... Ещё сказать или хватит? — Ивашка опустился на скамью, с удивлением и испугом смотрел на Неждана: он полагал испугать его, а вышло наоборот! А тот отпил квас и продолжал: — Меня ты, конечно, и убить можешь, и в подвалах сгноить. Однако ж понимать пора, откуда такие деньги у меня! Те люди хорошо знают, куда их денежки пошли, и про твоего кума им ведомо, и в какую церковь твои семейные ходят. Вот так-то! Давай, Иван Демьяныч, не ссориться. А прикажи, чтоб вина заморского подали и закуску... Я ожидаю!

Болтнул такое, а в мыслях пронеслось: «Крикнет этот боров слуг, прикажет придушить втихую, и никто не узнает, куда девался Неждан!» А дьяк и взаправду из беседки высунулся и крикнул. Прибежавшего слугу послал за вином.

Мысли мыслями, а гонор Неждан продолжал держать:

— А ты, дьяк, сдуру свои поминания куму не рассказал?

— Как можно...

Безнадёжность этих слов показали, что Ивашка побеждён. Неждан торжествовал:

— И то ладно! Тебе, разумеется, известно, что государь наш железной метлой выдирает, собачьей пастью выкусывает память о старшем брате... — Помолчал, пока слуга поставил кубки, разлил вино и ушёл. — Так вот, стоит на Опричном дворе кому-то напомнить, что, мол, Сухоруков о тонинском сыске воспоминания имеет! И не соберёшь ты косточек на Страшном суде! — Неждан второй кубок налил себе, а Ивашка не притронулся к своему. — Что я тебе говорю! Пытошные дела ты лучше меня ведаешь... А я всё ж расплатиться с тобой пришёл. — Неждан положил на стол кису, такую же, как две переданные раньше.

Дьяк ожил, замахал руками и зашептал:

— Не надобны мне твои деньги! Забирай и уходи от греха!

— Погоди, Иван Демьянович! Ведь дело сделано лучше некуда. И оговорённый куш твой. Постараюсь не беспокоить тебя пока. Но всерьёз требую: никаких шишей! Забудь о Климе Одноглазе! Ежели замечу доглядчиков — лучше бы не родиться тебе на белый свет! Запомни, это не пустые слова! Клятву с тебя не беру, так знаю — мои требы выполнишь, да ещё свечу поставишь, что легко отделался! А свои тонинские воспоминания забудешь — долго проживёшь. Будь здоров!.. Во Владимире будешь, заходи, гостю рад буду!

У дьяка будто язык отнялся. Про себя проклинал этого татя. Зачем разговор затеял?!. Потом выпил подряд два кубка вина, а вернувшись в дом, оттаскал за косы девку, что не в урочный час подвернулась под руку.

С Арбата от Сухорукова Неждан направился в Москворечье, где Двурот поселил Клима и Левко. Недалеко от плотины Лебяжьего пруда на берегу Москвы-реки путь преградила огромная толпа. Мужики, торговый люд, ремесленники были непривычно хмурыми и неразговорчивыми, многие бабы плакали. Все смотрели на середину реки, где виднелась верхушка мачты утонувшего струга. Около на четырёх лодках плавали стражники, они легонько гребли, чтобы не отнесло течением от затонувшего судна. Неждан обратился к стоявшему несколько в стороне, по одежде приказчику, что, мол, произошло. Тот мельком взглянул на него, надел шапку и быстро отошёл. Спросил другого, постарше. Опять подозрительный взгляд и ответ:

— А я откуда знаю! — И заспешил куда-то.

Поняв, что так толку не добьёшься, Неждан стал пробираться берегом реки, пока не увидел знакомого нищего, обрадовался, одарил денежкой и вышел с ним вместе из толпы.

— Что тут за тайное действо? Все будто в рот воды набрали.

— Наберёшь, родимый, ой наберёшь! — Нищий приник к самому уху и зашептал: — Ты зрил, как вчерась государь своей милостью жаловал вельмож? А потом, говорят, загоревал, что Федьку не уберегли, и поминки справлять поехал на двор Ивана Михайловича. Что там было! Мы туда тоже побрели. Известное дело, там, где пирует государь, можно поживиться, а то и плетей поймать. Мы поживились...

Неждан прервал его:

— Слушай, Щелчок, я тебя об одном, а ты...

— Ежели спешишь, хозяин, скатертью дорога. А я о деле. Ну вот, государь пирует, а Григорий Лукьяныч опричников разослал по дворам казнённых, ихних баб приказал собрать. Кромешники собрали чуть ли не сотню. Ночь, известное дело, с ними коротали, потом на струг погрузили голыми и привязали всех. Струг вывели на стрежень и потопили. Говорят, две вырвались и поплыли, их стражники... А теперь приказано стражникам дня три никого не подпускать, пока раки морды не сгложут, тогда все одинаковыми станут, попробуй отгадай, какая чья жена?!

Неждан дал Щелчку ещё денежку и ушёл, не оглядываясь.

Клим и Неждан встретились радостно, расцеловались и уединились на огороде под развесистой ветлой; им было что порассказать друг другу...

Неждан понимал, какие переживания достались на долю Клима, и не возражал его словам, что, мол, было бы легче вместе с другими оказаться в кремлёвском рву, чем видеть случившееся со стороны! И согласился с Климом, что немедленно нужно покинуть Москву — пусть ноги его тут не будет! Напоследок Клим решил повидать близких своих.

Двурот сообщил подозрения о спутнике Клима, Неждан уже успел кое-что разузнать о нём и, после беседы с Климом, уединился на огороде с Левко. На удивление Клима, их беседа длилась недолго, они пришли оба довольные. Неждан сообщил, что у него с Левко нашлись общие други и что теперь Левко — приказчик Неждана. Более того, у них состоялось тайное соглашение: в ту же ночь люди Неждана помогли Левко умыкнуть из разваливающегося хозяйства Вяземского невесту его Дашеньку.

На следующее утро Неждан приехал в Москворечье в крытой тележке за Климом. Прежде всего они посетили подворье Строгановых. Там знали, что государь помиловал Клима, но потеряли его след. Теперь приказчик обещал уже на этой седмице отправить лекаря домой, его там, оказывается, ждёт старец Иосиф, коему недужится.

Следующее посещение купца Исая Никитовича Колотилина оказалось неудачным: Исай вместе со своим зятем были в отъезде. Его жена Ольга Мавровна сообщила, что это его последний выезд. Дело передаёт зятю, а сам на покой — состарился он, одышка мучает. Она же вон как была рада гостю дорогому. Тут же поведала о своих болестях, с горечью выслушала подробности смерти подруги своей, Софии Игнатьевны, жены Аники Строганова. Ольга Мавровна расстроилась до слёз, что Климушка не остался на обед. Тот обещал непременно посетить её ещё раз перед отъездом в Соль Вычегодскую.

Потом тележка покатилась к стрелецкой вдовушке Акулине, она жила на Неглинной. Но в её доме Клима встретили чужие люди. Они сообщили, что вот уже скоро год, как Акулина живёт в Коломенском, у родителей кремлёвского стражника Сысоя. У Клима невольно вырвалось:

— Она замуж вышла?

— Вот этого не ведаем, — был ответ. — Она нам разрешила жить тут до будущей весны, когда она вернётся.

В Коломенское он не поехал — и далеко, да и люди незнакомые.

Дня через два ещё раз посетил Ольгу Мавровну. Провёл с ней полный день, а назавтра покинул Москву. Как только минул заставу и за деревьями скрылись золотые маковки Ивана Великого, Клим прочитал долгую молитву и ему стало легче на душе. Он полагал больше никогда не заглядывать в этот несчастный город со страшным правителем!

Однако будущего он не ведал...

...Соль Вычегодская встретила его великим унынием: схимник Иосиф преставился! Окончился жизненный путь Аники Фёдоровича Строганова. Клим искренне горевал, как о самом близком, родном человеке. Не будь на его пути Аники, как бы сложилась судьба Клима?! А ныне он — Клим Акимович Безымов Одноглаз, мещанин Соли Вычегодской, и вовеки...

Книга четвёртая

ПОБЕДИТЕЛЬ

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ

БИТВА ПОД МОЛОДЬЮ

1

И снова весна. Как год назад, Клим собрал полсотню доброхотов из воев и служителей церкви, вышли на природу, занялись лекарской учёбой и добычей целебных трав. На это раз Клим вёл себя осторожнее, старался не оставаться в одиночестве, а Гулька сам не расставался с саблей и следил, чтобы у Клима под рукой был пистолет, подарок англичан. В свою очередь, воевода Фокей рассылал по всей округе разъезды стражников, которые вылавливали подозрительных людишек.

К концу мая, когда сбор трав заканчивался, в Соль Вычегодскую пришло известие с южных украин: крымцы зашевелились! После Аники хозяйством управлял его старший сын Яков; на поступившие сообщения он послал распоряжение: всем приказчикам из опасных мест собираться в Москву.

А в первых числах июня из стольного града прибежал человек с невероятным и страшным известием... Яков Аникиевич пригласил всех начальных и торговых людей Соли Вычегодской, среди приглашённых был и Клим. Человек из Москвы со слезами на глазах и всхлипывая поведал: в праздник Вознесения (24 мая 1571 года) Девлет-Гирей с несметным войском подошёл к Москве. Государь из собственных, известных только ему одному соображений, основные силы отвёл от Москвы к Ярославлю, оставив для обороны по реке Оке несколько небольших полков. Однако крымский хан обошёл стороной и эти полки. Дети опальных бояр и какой-то Кудеяр, указали хану неохраняемую переправу близ Калуги. Русские полки поспешно отступили к Москве, решив обороняться от мощного противника в городе. Девлет-Гирей на приступ не пошёл, от осады отказался, а просто поджёг пригороды. Пожар стремительно распространился на весь город. Москва сгорела дотла! Сотни тысяч горожан и воев погибли в огне. Девлет принялся грабить и уничтожать округу, оставшуюся без защиты. В начале июня крымчаки покинули Подмосковье с сотней тысяч пленных русичей...

На второй день Яков умчался в Москву налегке, а в конце седмицы из Соли Вычегодской вышел обоз: более сотни подвод с солью, продуктами и строительными инструментами. Обоз сопровождали, кроме возчиков, две сотни плотников — теперь это самый необходимый народ в столице, и сотня конников, обученных строительному ремеслу, с Василием Бугаём во главе, а Клим — вроде как его товарищ.

Всякое пожарище — унылая картина, а многовёрстное — устрашает! Жуткую картину увидел Клим ещё на подъезде к селу Алексеевскому. После пожара минуло больше месяца, а порывы ветра с полдня вместе с пепельной метелью приносили удушливый трупный запах: оставшиеся в живых и прибывшие сюда были не в силах предать земле все тела обгорелых людей и трупы животных. Вот минули Яузу, вместо весёлого пригорода перед ними лежало чёрное выгоревшее поле. Обгоревшие стволы деревьев, остовы очагов и редкие-редкие тёмные фигуры людей. Ближе к Земляному валу начали встречаться кирпичные и каменные дома, обгоревшие и закопчённые, но пригодные для жилья. Здесь появились землянки и хибары из обгорелых брёвен и досок, и шевелились погорельцы.

На строгановском подворье разгром и запустение, как и всюду. Тут погибли многие приказчики с окраин, искавшие убежища в Москве. Обоз встретили семь человек, двое приехали с Яковом, да пятеро оставшихся в живых, раненые и обожжённые, так что Климу сразу нашлась работа. Якова Аникиевича не было — куда-то уехал.

На подворье сразу прибыло без малого четыре сотни людей, да две сотни коней, и сразу большая забота — водопой. В Москве сроду мало колодцев, воду брали из рек, многочисленных ручьёв и родников. После пожара реки оказались отравленными — в них сбрасывали разлагающиеся тела погибших, зарывать в землю не хватало сил. Трупов было такое множество, что Яуза и Москва-река запрудились и выходили из берегов, а ручьи и родники почему-то иссякли. До сих пор вода из рек губила оставшихся в живых. Потому по совету Клима в подворье воду привозили в бочках с верхней Яузы, туда же отправили пастись свободных от работы коней. Все прибывшие занялись заготовкой леса — Яков в приказе получил разрешение рубить не только для себя, но и на продажу.

Клим, как и год назад, пошёл искать своих знакомых. Первым по пути был Охотный ряд, он побрёл по пожарищу к тому месту, где был дом купца Колотилина. Улица обозначалась чредой закопчённых, пол у развалившихся печей, да кое-где остатки кованых ворот. Люди тут встречались почаще; огненная примета москвичей того времени — испачканные углём лица, — с водой было очень трудно, и набитая угодной пылью одежда. Вот усадьба купца Исая, уцелел кирпичный сводчатый вход в обширный подвал. Рядом с ним подвода, и трое сгружают брёвна. В одном из работников Клим узнал зятя Колотилина Силантия Зыбина и, подойдя, приветствовал его. Тот всмотрелся в Клима, узнал его. Вытер рукавом лоб, размазав угольную пыль, и, опустив руки, тяжело вздохнул:

— Здравствуешь, Клим-лекарь! Вот ты-то меня и доконаешь. Всё, ребята, отдых. Поснедайте, там в телеге хлеб и лук, на двоих хватит. Вот так-то, Клим. О кабальных Исая Никитича я помню, но ничего у меня нет. Вот кобыла, телега и я сам. Прости, но это всё!

— Зря горишься, Силантий, я пришёл не за долгом, а помочь. Исай Никитыч и Ольга Мавровна где?

Силантий снял колпак и перекрестился, Клим тоже, и выслушал печальную историю...

Силантий ездил в Хлыново закупать шкуры и вернулся к пожарищу седмицу назад. Вот в этом самом подвале нашёл задохнувшихся тестя, тёщу со служанкой. Ни жены, ни дочери! Рядом с погибшим тестем нашёл пустой ларец, а там должны быть немалые сбережения. Видать, в подвале побывали злые люди! Силантий продал по-скорому шкуры, подводы, похоронил близких, рассчитался с оставшимися в живых приказчиками и остался, как говорится, гол как сокол. Да вот спасибо — два младших приказчика с ним остались, помогают ему...

— ...так что в твоей власти я, закабаляй иль ставь на правёж! — закончил Силантий, поклонившись Климу. Тот ещё раз перекрестился и сказал:

— Вечная память Исаю Никитычу с супругой! В своё время он меня вон как выручил!.. А ты, Силантий, мне надобен. Мы что-нибудь придумаем. А ребята пусть без тебя поработают.

Когда приказчики уехали на подводе за лесом, Клим спустился в подвал и рассказал Силантию о хранящихся здесь сокровищах, о которых Исай знал. Клим указал место, они сдвинули ларь и обнаружили, что здесь совсем недавно кто-то рыл землю.

— Плохо дело, Силантий! Не только ларец обобрали, но и тут побывали! Всё ж давай посмотрим.

Поставили светильник поближе, Силантий взялся за лопату и почти на поверхности обнаружил плат, узнал — тёщин. В плате золото и серебро — предполагаемое содержание ларца. Силантий радовался безмерно и недоумевал, а Клим высказал своё мнение:

— Исай Никитыч — воздай ему, Господи, по делам его! — знал, что рано или поздно я приду сюда за своим наследством и тогда получу его долг с того света! Он не хотел оставаться должником!

— Значит, это твои деньги?! — уныло согласился Силантий.

— По виду — тут гораздо больше, чем взято у меня. Да и мне нет надобности в таких деньгах. Так что бери и поправляй своё хозяйство. — Силантий потерял голову от радости, заключив Клима в свои объятия. — Погоди, погоди, Силантий! Ты же задушишь меня! О, Господи! Ну и силища в тебе!.. Послушай, что скажу: ежели ещё копнуть на пару лопат, то увидишь моё наследство.

— Ничего не надобно мне! Этого хватит!

— И всё же давай проверим, а вдруг...

Проверили, все в целости и сохранности. Засыпали, заровняли и ларь поставили на место.

У Силантия сразу появилось много неотложных дел. А Клим отправился на Неглинную. На этот раз он застал здесь и Акулину, и Сысоя. С ними был подрядчик, который брался построить дом Акулине. Она осталась жива только потому, что находилась в семье отца Сысоя. Около них бегал славный мальчик, возрастом побольше года, который Сысоя называл братиком и тётей Акулину. Оказывается — это младший брат Сысоя, но почему-то очень похожий на Акулину: круглолицый и чернобровый, тогда как Сысой — рыжий!

Акулина пошла проводить Клима и созналась: на старости лет согрешила, родила сына! Спасая её от позора, родители Сысоя усыновили ребёнка... А замуж?

— ...Сысой хоть сейчас. Но, Климушка, как можно — он на восемь лет моложе! Через два-три года я — старуха, а он!.. Сейчас счастливы, и ладно! Отец и мать у него — золотые люди!

Клим дал зарок: найти Кудеяра того самого, который помог крымчакам подойти к Москве. Он понимал, что для такого дела нужны помощники, а отбирать людей у Бугая ему не хотелось. Требовался добрый совет, а дать его мог только Неждан. Но где найдёшь его? Поедешь во Владимир, а он в это время в Москве! И вот тут Климу повезло: среди нищих на паперти Покровского храма он увидал Двурота. Слава Богу, что этот жив остался!

Клим к нему, а тот, узнав его, почему-то пустился наутёк.

Нагнать было не так просто в холмистом Москворечье, и, потеряв его из виду, хотел повернуть назад. Но тут вдали показался Двурот. Вскоре Клим догнал нищего и, вытирая пот, удивился:

— Ты чего это в прятки играть затеял?!

— Не в прятки, голова. Ты приметный дюже, а я не хотел, чтобы наши тебя знали.

— Вон оно что! Ты бояться начал. А я смотрю: вашего брата поубавилось. Спасся-то как?

— Посреди реки за бревно зацепился, оно меня вынесло, хоть от дыма полумёртвым был... Думаю, ты за мной бежал не об этом спрашивать?

— Верно. Мне нужно Неждана видеть. Где он?

Двурот настороженно посмотрел на Клима:

— Я бы и сам хотел... А зачем он понадобился?

— Вот этого я тебе сказать не могу. Но поверь, очень нужен.

Двурот отрицательно покачал головой:

— Просто так искать не стану. Хоть и знаю — вы друзцы.

— Я заплачу, — не понял его Клим.

— От денег не отказываюсь. А всё ж говори, зачем понуждился.

Пришлось рассказывать. Двурот внимательно выслушал и сожелеючи покачал головой:

— Видать, голова, тебя не напугала прошлого года мясорубка на Торгах! Давай денежку. Где тебя искать?

2

На Земляном валу рядом с подворьем Строгановых стоял двор опричного князя Дмитрия Ивановича Хворостинина. В своё время Аника оказывал услуги быстро идущему в гору опричнику Хворостинину, а Яков Аникиевич даже подружился с князем. Эта дружба оказалась выгодной князю, особенно после пожара. В то время семья князя жила в поместье под Тверью и потому в пожаре погибли только кое-кто из слуг и домашний скарб. Теперь по договорённости Яков строил два очень похожих дома на подворье и для князя. При этом выполнялось обязательное условие московского управителя: строить деревянные дома низкими, одноэтажными; допускалось лишь ставить светёлки в два окна наверху.

Дмитрий Иванович редко гостил в Москве, да и у себя в поместье. Большее время проводил в полку, что стоял под Рязанью. Ныне он тут в Москве по делам Разрядного приказа. Ночевать приезжал с десятником воев охраны на строгановское подворье, где жильё восстанавливалось. Яков Аникиевич намеревался назавтра отбыть домой, потому они вдвоём засиделись за ужином и разговорами.

Это очень разные люди, потому, может, и дружили. Якову здорово за сорок, его русые волосы ещё посветлели с возрастом, а в бороде — больше седых. Роста среднего, но в плечах широк. Князь Дмитрий в плечах уступит, но на голову выше Якова. Чернявый, и хотя седины меньше, однако заметнее она, а годами — лет на десять моложе. Вот в чём схожи они — это въедливый, внимательный взгляд у одного светло-голубых глаз, у другого — карих.

Князь интересовался, как удаётся мирно жить в окружении иноверцев. Яков не сгущал краски:

— Не такие уж они дикие. Среди них православных много. Правда, постоянно путают христианские заветы с языческими. И опять же иной остяк слово держит в пример русскому!.. Стычки происходили... — и он рассказал, как было отбито нападение с помощью греческого огня.

— Яков Аникиевич, поведай: кто это у вас за Клим? И от болезней оберегает, воев учит, от разгрома спасает! Вот мне бы такого!

— Клим — это любимец моего отца. Аника Фёдорович знал толк в людях... Ежели хочешь повидать, он тут, в подворье.

— Зови!

— Только вот что, князь, этот человек себе цену знает. Если желаешь беседы с ним, придётся за стол сажать.

— Ладно.

Яков приказал поставить третий кубок и позвать Клима... О греческом огне Клим рассказывал подробно и охотно, хотя и сожалел о гибели людей. Князя же интересовала практическая сторона:

— Ну а против татар можно его применить?

— Когда на крепостную стену полезут, страшнее горящей смолы будет. Однако ж при этом нужны англичане, знающие секрет огня, и стеклодувы... А в походном бою ничего не выйдет, своих пожжёшь.

— Ты с татарами воевал?

— Да, под Тулой, в сотне передового полка, и под Казанью, в полку левой руки...

— У князя Курбского, да?

Клим вскинул взгляд и встретил доброжелательные карие глаза.

— У него, князь.

— Многое ты повидал, Клим... А вот скажи: можно было бы задержать по весне татарскую лаву под Москвой?

— Только двойной-тройной силой.

— Вот, вот. Такой силы не было, потому и ушёл государь.

Яков решил подзадорить Клима:

— Клим Акимыч, неужели ничего нельзя было поделать, чтобы остановить басурманов?

— Задним умом мы все сильны, Яков Аникиевич. Прошлому не поможешь, а вот на будущее... Дозволь спросить, князь: правда ли, что Девлет-Гирей подошёл к Москве, а наряд за Окой оставил?

— Под Москвой крымского наряда никто не видел.

— Тогда до Москвы его можно было и не допустить, ежели б ударить по его наряду, да побольнее!

...Беседа за кубками закончилась неожиданным приглашением князя:

— Климент, поехали ко мне в полк! Прежде всего лечить станешь, потом посмотрим... — И, нагнувшись к Климу, тихо добавил: — Мне скажешь, чьи войска лучше, мои или Курбского! Да и дело предстоит: Девлет опять поход на Москву готовит — лёгкая добыча досталась. По рукам! А?! Ежели верхом разучился ездить, возок всегда найдём. Кстати, сколько тебе лет? Когда вошёл, думал — старец, а теперь пятьдесят не дам.

— Верно, князь, весной мне сорок пять минуло. А в седле пока сижу и за саблю держусь крепко, — невольно похвастался Клим. — А о предложении твоём так скажу: благодарствую! Лет десять назад я сам бы попросился. А ныне преграда: я ведь преступник по делу новгородскому.

— Как?! Живой, и в Москве?!..

Пришлось Якову и Климу рассказывать всё по порядку. Князь приказные дела хорошо знал и подытожил:

— Раз не пытали и освободили, значит, вины нет и не было! Жду в Рязани.

На этой же седмице произошла встреча с Нежданом. Утром прибежал Гулька: только что на водопое встретил Гришку — Неждан ждёт Клима на строительстве приходского собора.

Тут было множество подвод, всадников, разных строителей. Неждан держался несколько в стороне от пильщиков, режущих брёвна на доски. Здесь от скрежещущих пил в двух шагах разговор не слышен. Беседовали, не сходя с коней. Клим рассказал о своей задумке — найти Кудеяра-предателя и спросить его о содеянном. Неждан охладил Клима:

— Это Кудеяр, да не тот. Сие — Кудеяр Тишенков, то ли пленённый сын боярский, то ли татарин крещёный. Сказывают, он умер, когда с Воробьёвых гор увидел результаты предательства — пожар Москвы и гибель в огне её жителей. Кроме него были и другие предатели, они ушли с татарами. Станем ждать их на втором заходе, тогда посчитаемся! Однако ж ходит слух, что около государя остался главный предатель, боярин князь Мстиславский! Он будто признался, что имел сношение с Девлетом, но покаялся, и государь всемилостивый простил ему! Вот это-то — чудо из чудес! За меньшие грехи головы рубили: а тут... Видать, здорово нужно, чтобы народ ведал: в сожжении Москвы бояре виноваты!

А когда Клим рассказал о предложении Хворостинина, Неждан обрадовался:

— Клим Акимыч, дорогой! Это же перст судьбы! Девлет грозит государю. Понял нашу слабину и придёт, обязательно придёт! Знаешь сколько он награбил и пленных взял?! Теперь вся надежда на воевод Воротынского, Хворостинина и других, кои собираются защитить Россию. А государю недосуг. Он в Александровской слободе смотр невест назначил: сам по четвёртому разу жениться охотится и царевичу Ивану жену подбирает, тоже, кажись, по третьему разу... А ты иди, иди! Покажи им свою удаль молодецкую! А пойдут татары, я под твоё начало полтысячи дельных ребят приведу! Лесных казаков!

В середине августа Клим с Гулькой, Бугаём и десятком воев выехал в лагерь князя Хворостинина. От Неждана с ним ехал его приказчик и доверенный Левко. Этот десяток Бугая сотни стоил. Все прошли обучение на десятников, четверо из них да Василий Бугай — первые в сабельном бою, с самим Климом потягаться могли! Все плотники, и топором владели не хуже сабли.

В полку в первый же день произошла заминка: дьяк, ведающий хозяйством, не знал, куда этот отряд записать — по разряду таковые не значились. Хорошо, что князь Дмитрий на месте был, тут же распорядился:

— Пиши их в мою дружину.

— Нету теперь такой! — не сдавался дьяк.

— А... Кормить, поить, одевать за мой счёт! Потом разберёмся.

Через седмицу сотники полка наперебой просили прислать к ним начальных людей Василия Бугая для обучения новым приёмам сабельного боя. Что касается Клима, то он постоянно находился с дьяком, у которого хранился свиток доскональной записи деяний полка во время весеннего нападения татар. Там же Клим узнал и о действиях других полков и орды Девлет-Гирея. Дьяк вначале косо смотрел на любопытствующего Одноглаза, но князь приказал не мешать ему.

К зиме многие начальные люди разъехались по домам, с ними отпускались и рядовые вои. Клим с товарищами остался в полку. С наступлением морозов до большого снегопада они проехали по всем путям, которыми ходили татары от Оки до Москвы. С разрешения князя с ними ездили приказные и писарь, умеющий рисовать чертёж земли и дорог с подробным описанием бродов и переправ через Оку, перечнем сёл и деревень и расстояний между ними, а также болот и ручьёв с неудобями, лесов чистых и непроходимых от буреломов.

Князь Хворостинин эти чертежи приказал перебелить и послал большим воеводам, в Разрядный приказ сам отвёз и потребовал повышенного жалованья умельцам. Вот тогда главный воевода, князь Воротынский Михайло Иванович, впервые услыхал имя Клима Одноглаза, Безымова тож.

3

Гулька считал, что благодаря Климу он стал воем; хотя для лука и сабельного боя он слабоват, но стреляет из ручницы без промаха, знал лучше многих, как помочь раненому, больному, умел читать и писать. Опять же у кого научился?! Но самое главное: из ярыжки Гульки он теперь везде значился Гурием Вычегодским, стремянным воеводы Одноглаза! И сын у него есть, и жена... И он уверен, что Климу полезен, тот доверяет ему, а иной раз и советуется с ним! Вот, к примеру, чертежи земли — Гулька разбирается в них не хуже приказных, а вот расстояния между поселениями проверяет только он, Гулька!

По приказанию Гульки саженью отмерили версту, потом приказные, два воя, Гулька и сам Клим проехали эту версту туда и обратно шагом, рысью и на скаку. Каждый считал шаги коня, а приказные записывали. Далее расстояния определяются по количеству шагов, сразу считают двое-трое; все ошибаются, а он, Гулька, ни разу, потому что на нитку нанизал жёлуди, вроде чёток получилось. Нитку привязал к поводку: сто шагов насчитал — один жёлудь подвинул, двести — второй, в счёте ошибок нет! Клим похвалил, обнял его.

А вот тут, по зиме, Гулька растерялся даже: гордость его Клим в детство ударился — в куклы играть принялся!! В их десятке был вой Лавр, коновод и плотник. Ножом владел играючи: голубей, собак вырезал, будто живые. Вот Клим приказал Лавру нарезать татар-вершников скачущих да таких, чтобы ростом были в два вершка и кони по ним. Потом пеших русских воев с ручницами и пушками. А ему, Гульке, сказано достать побольше досок липовых и яблоневых. А пока Лавр вырезал воинов, Гульку заставил делать спички, с двух сторон заострённые по вершку и по два.

Потом из трёх двухвершковых и четырёх вершковых научил вязать ежей рогатых. Другие вои Бугая также в игрушечные дела вступили: кто делает деревянные и плетнёвые щиты игрушечного гуляй-города, кто колёсики режет да к щитам крепит...

Игрушки перестали казаться игрушками, когда на столе встал малый гуляй-город, перед ним — россыпь ежей, а за стенами русичи с ручницами и пушками. К стенам на скаку замерли татары — исконные враги и противники!

На масленицу князь Хворостинин пожаловал. Клим впервые заспешил, принялся гонять Гульку, Лавра и других — нужно было, как говорится, показать товар лицом. В условленное время сложили деревянное воинство в два больших лукошка и к Хворостинину. Расставили как положено. Князь сразу заинтересовался, приказал кликнуть дьяка, ведающего поставками, потом других начальных людей. Клим объяснял, что своими глазами видел под Казанью, как конная волна гасла на ежах. Хворостинин спросил:

— Ежи — это не диво, иной раз применяли. А вот зачем на пряслах гуляй-города колёс столько, непонятно.

— Обычно на стенах или пряслах, как ты назвал, ставят пару колёс сбоку, чтобы передвигать налево-направо. У нас же две пары колёс с осями на шкворне от тех же роспусков. Теперь мы можем прясло куда хочешь катать и отворять, как ворота. Вот так... Сие удобно при вылазках.

Задавали вопросы и другие начальные люди. Потом князь Дмитрий приказал дьяку собрать плотников и к весне срубить настоящий гуляй-город для бережения полтысячи воев с нарядом и конями, да заготовки делать на десяток таких городов.

Когда разошлись начальные люди, князь посуровел:

— Клим, ты веришь в надёжность гуляй-города?

— Верю, князь! Ведь за стенами русские вои стоять будут!

— А ежели у врагов наряд?

— Вражеский наряд опасен. Однако ж надобно наряд отсекать. Крымцы берут наскоком и с собой пушки таскать не любят. Вот этим и воспользоваться надобно. Нам же в гуляй-городе придётся наряд большой иметь. Пушками можно и от конницы прикрыться, а потребуется — и их пушки подавить... — Клим говорил убеждённо, уверенно и вдруг почувствовал, что князь изменился, суровость исчезла, глаза широко открылись. Он откинулся на скамье, спиной о стену опёрся, голову слегка наклонил, молча на него смотрел и бороду поглаживал. Клим понял, — что-то лишнее сказал, и замолчал. Князь ободрил его:

— Ну, а дальше что?

— Прости меня, князь! Я и так много лишнего наговорил, не по чину.

— Да-а... Яков Аникиевич сказывал, что у тебя голова большого воеводы. Потому Аника тебя и возвеличил. Царство ему небесное! Ладно. Князю Хованскому и ещё кому из воевод свои игрушки покажешь, когда будут тут. Я им скажу. А вот князю Михайле Ивановичу Воротынскому настоящий гуляй-город развернёшь и оборону покажешь. Людей тебе даю тысячу. Строгановские ополченцы идут, так что у тебя свои люди будут... Погоди, послушай до конца. Князь Михайло сразу после Пасхи смотр желает совершить и расписать полки. Вся надежда теперь на наши полки. Прошлый год сплоховали... Хоть князь из земских, а ему ныне и опричных подчинили, к примеру меня. Ему уже за шестьдесят, а смелости не занимать... И в тюрьме, и в ссылке побывать успел, не сломался и за землю Русскую готов постоять... Он отлично понимает — не оправдает надежду, всех собак на него спустят!.. А с тобой так: бери людей сколько потребуется. В Разрядном скажу, чтоб тебя числили моим помощником и гуляй-воеводой...

— Князь, дозволь слово молвить? — взмолился Клим.

— Слушаю.

— Назначь головой кого из детей боярских, а я при нём...

— Что, заслабило? Ответ держать боишься!

— Нет, не боюсь. А вот выскочкой меня всяк назовёт: чин не по званию.

— Вот потому и будешь от имени князя-воеводы действовать, от моего имени. Худо тому будет, кто против меня пойдёт! Иначе нельзя, Клим. Дело новое и рисковое, как я понимаю.

— Князь Дмитрий Иванович! А вдруг на деле завалюсь?! Ведь тогда тебя...

— Всё, Клим! В таком деле заваливаться нельзя! Готовь дьяку запрос, сколько чего, и с Богом!

4

В день Антипасхи (13 апреля 1572 года) князь Воротынский собрал в Коломне воевод и начальных людей Берегового войска. Дьяк Разрядного приказа зачитал расписание полков, которые должны будут встать по реке Оке от Рязани до Калуги, а также от каких городов, куда должны прибыть ополчения и вои от бояр, князей, поместных дворян; от полтысячи четей земли должен прийти пеший или конный вой всеоружно, а при определённой замене сам владелец должен пожаловать.

В этом коломенском соборе воеводы были разные: иные друг с другом по восемь лет не виделись, с тех пор как государь разбил державу на земщину и опричнину и строго наказывал за общение даже родственников, ежели они из разных лагерей! А тут князь Воротынский из земщины воеводил ополчениями и земщины, и опричнины. Он смело поздравил всех с единением сил российских, и объявил начало большого смотра воинства с тем, чтобы к Вознесению Господню (15 мая) быть готовым к обороне по расписанным местам.

Смотр продолжался три дня, потом Воротынский вновь собрал всех и пригласил:

— Господа воеводы, князь Дмитрий Иванович желает нам показать становление и защиту гуляй-города, кой соорудил он со товарищи. Мы возлагаем большие надежды на гуляй-города в полевой встрече с крымчаками. Мыслю — каждому полку иметь такой город, а как его делать, нам покажет гуляй-воевода. По коням, други! — И Воротынский, побеждая свои годы, первым вскочил на подведённого коня.

Остановились верстах в десяти от Коломны вверх по Оке. Прямо — широкая песчаная отмель. Князь Хворостинин пояснил, что в летнюю пору тут удобный брод, скот перегоняют, а сейчас река ещё не успокоилась от паводка. Правее — тёмный бор, на опушке — густой кустарник. Никакого гуляй-города! Хотя многие хотели его увидеть.

В это время реку пересекала лодка, переполненная людьми. Да, видать, на вёслах неопытные руки — течение подхватило её повернуло и понесло. Крики оттуда... Кое-кто собрался скакать на помощь. Однако, как всем стало ясно, — такое лицедейство отвлекло внимание. Тогда по всей опушке кусты зашевелились и упали, из-под них выскочили тройками запряжённые более десятка роспусков с деревянными и плетнёвыми щитами-пряслами. На скаку вырвались на отмель и образовали широкий круг. А следом за ними в круг ворвались сотен пять вершников с заплечными малыми пищалями, да на возках десятка три пушек. Не успели воеводы коней от реки отвернуть, чтобы лучше строительство городка рассмотреть, а стены с роспусков уже сняли, какие на роспусках оставили, другие поставили на стояки, на буквицу «твёрдо» похожие. Вот и гуляй-город готов! Кое-кто на реку взглянул, мол, что там с неудачниками. А на лодке бросили ваньку валять, ладно ударили вёсла, и лодка понеслась против течения.

За стенами гуляй-города тишина. Воеводы заспорили; одни хвалят за умелое развёртывание, другие — мол, если враг рядом, не удастся такое построение. Однако споры будто ветром сдуло: те прясла городка, что на колёсах, вдруг распахнулись и в сторону воевод развернулась лава сабель в триста. Крутой разворот перед ними, сабли сверкнули с боевым звоном. Минуты не прошло, а всадники уже за стенами, подвижные прясла на свои места встали. Опять затишье пахнуло, и вздрогнула земля: в сторону реки из бойниц ударили пушки, ядра запрыгали по волнам, вскипела вода под ударами зарядов дроба. Заплечницы принялись палить, пули подбрасывали фонтанчики песка, дым поднялся над городком. И опять отодвинулись прясла, на этот раз из дыма высыпали вои с ежами, положили три ряда ежей, огородили стены, и новое действо: прясла городка отползли от ежей на три-четыре коня; потом гуляй-воевода пояснил, что этот зазор необходим, чтобы раненые кони не бросались на стены, а обходили их.

И вот последнее действо: вои бегом понесли и положили ежи глубоким полумесяцем, потом верховые ввели десяток лошадей, в сёдлах которых лежали мешки с песком человеческого веса. Этих лошадей нещадно погнали вглубь полумесяца ежей. Раздался всплеск конского ржания, как при боевой сече. Раненые кони после ежей рассыпались веером по отмели, но их догнали пули хороших стрелков.

Господа воеводы могли осмотреть гуляй-город, дощатые и плетнёвые прясла, вязку ежей, кстати, ни один ёж не рассыпался под напоровшимися конями, ну и на мёртвых конях могли видеть, какие раны наносят ежи.

Князь Хворостинин представил воеводам Клима Одноглаза, гуляй-воеводу. К нему подъехал князь Воротынский, окружившие Клима воеводы отвернули коней.

— Исполать тебе, воевода Клим! Я зрил гуляй-города и ежи на Арском поле под Казанью. Но твои — лучше! — Клим снял шлем и низко поклонился князю. — Ни один ёж не рассыпался. Это из-за роготулек, что лежат на вязке?

— Просто крепкая вязка, князь. А роготульки для другого. На Арском поле видели: первая волна коней попортила. По второму разу передовые конники, на ежи не наезжая, рубят саблей вязь, ежи рассыпаются. Так вот, мы крепим на вязь роготульку, либо кладём жердь на два-три ежа — с ними вязку с коня не порубишь.

— Ладно! На полтысячу воев какой расход прясел?

— Под пять сотен всадников с обозом и нарядом надобно без малого четь земли. Для ограды — сорок прясел по три-четыре сажени каждое. Всё это перед тобой, князь.

— Борзо считаешь! Посмотрим, как на деле будет.

Князь отъехал, а воеводы засыпали Клима вопросами. Гуляй-воевода отвечал, показывал, рассказывал; сотники и десятники помогали ему, особенно старался Гулька — везде успевал. А в это время прясла неподвижные объединяли с теми, которые на колёсах, запрягали коней. Конники и обоз построился в походный порядок.

Сегодня большой воевода пригласил воевод в Голутвинский монастырь на праздничный стол. Клима хвалили, он герой дня. А ему непривычно грустно. Вот за столами более десятка воевод среди прочих, которых он знал в своё время. К примеру, князя Михайло Ивановича видел и под Тулой, и под Казанью, даже выполнял сам его распоряжения! Или вот князь Репнин... Но сердце совсем попробовало выскочить, когда к нему приблизился князь Слепнев, тот самый Фёдор Захарович, друг! Правда, тогда он был княжичем... Клим настолько уверовал в своё новое обличие, что без смущения отвечал на его вопросы. Тот просил его дать сведущего человека — он хочет ставить гуляй-города и ежи на защиту своих украйных мест.

Князь Слепнев приехал в Коломну решить с Воротынским, куда ему при наступлении татар отступать с ополчением южных украин.

Клим отвечал на расспросы, а сам следил за выражением лица Фёдора. Вот он перестал слушать, далёкие воспоминания пришли к нему, провёл ладонью по лицу, сильно поседевшей бороде — отогнал наваждение. Действительно, как мог изгой-кудеяровец стать воеводой царских войск! Кому скажешь — засмеют! И слушает Фёдор плавный рассказ гуляй-воеводы... Вместо старца одноглазого встаёт перед ним добрый молодец! Зажмурился — его речь! Последний раз слышал этот голос в смолокурне! Сколько лет тому?!.. И не выдержал Фёдор, приблизился к гуляй-воеводе и очень тихо спросил:

— Юрий Василич, ты ли это?

Ни один мускул не дрогнул на загорелом лице Клима.

— Прости, князь, не понял тебя.

— Спрашиваю, где навык такой заимел?

— Под Казанью на Арском поле. Князь Михайло Иванович вспомнил...

Вечером Гулька на ухо шепнул, мол, князь Фёдор тобой интересуется, своих людей прислал, о тебе расспрашивают. Клим знал, где остановился Фёдор, и пошёл к нему:

— Доброго здоровья, князь! Дозволь обратиться?

— Прошу, прошу, воевода!

— Благодарствую, князь, мне сказали, что тебя моя родословная беспокоит, людей пытаешь. Потому пришёл, спрашивай меня.

— А, вон что! Тогда отойдём... Да я теперь про тебя всё ведаю, воевода Соли Вычегодской, Одноглаз Безымов. Так чего ж ты всполошился?

— Всего ты про меня знать не можешь. А, по твоим словам, всполошился потому, что причина есть. Год назад злые люди также за мной ходили, в грязное дело вклепали, в темнице сидел! Сам государь в поклёпе разбирался. Дай Бог ему долгой жизни! И освободил, как видишь. Так мне не по душе, когда следят за мной.

— Я тебе, Одноглаз, зла не желаю.

— И на этом спаси Бог. Дозволь уйти?

— Погоди. Был у меня большой друг... Дюже с тобой схож! Закрою глаза: твой разговор — его разговор! Юрия!

— Вклепался ты здорово, князь Фёдор! Князем Юрием ты меня уже величаешь, не к добру этакое.

— Ой Безымов, Безымов! Я теперь уверен, что не вклепался! Смотрю, руку на саблю положил ты. А что, давай стукнемся, как бывало! Сразу узнаю твою руку! А?

— Князь Фёдор, я, кроме всего, лекарь. Так вот, болен ты, князюшка, лечиться треба! Воду пей только холодную, вина — никакого! Стукнуться не мешало б, да князь Михайло строг. И тебе всыпет, не посмотрит, что князь ты! Прощай!

И ушёл, хотя очень хотелось вернуться и обнять...

Итак, к Везнесению стояли по расписанию. Большой полк Воротынского, без малого десять тысяч воев, с большим нарядом под Серпуховом на Крымском тракте. Полк правой руки Одоевского, тысячи три-четыре, чуть выше по Оке, в Тарусе, а левой руки, Репнина, вдвое меньший, по реке Лопасне. Сторожевой Шуйского в Кашире и передовой Хованского — в Калуге. Дмитрий Хворостинин числился вторым воеводой передового полка, но по приказанию Воротынского он имел в речном отряде войско подвижное для защиты главных переправ. К нему же относилось гуляй-войско, которое строило гуляй-города по Крымскому тракту от Серпухова до Подольска. Кроме того, ближе к Москве стояли казачие отряды. Всего под Москвой у Воротынского стояло против татар чуть более двадцати тысяч. Остальные силы, раза в два большие, — царёв полк, служилые татары, конница Магнуса — ушли далеко на север, государь не хотел, чтоб их обошли татары.

Иван не собирался защищать возрождающуюся столицу. Сразу после Святой он женился в четвёртый раз, поспешил покинуть Москву, захватив с собой четыре с половиной сотни подвод, полных золота и драгоценностей, сохранившихся в подвалах Кремля после прошлогоднего пожара. Теперь он, обосновавшись в Новгороде, ждал развития событий, отгородившись от непредвиденных случайностей сорокатысячным войском.

А события стремительно нарастали. Орда Девлет-Гирея расползлась по украйне, сжигая деревни и вытаптывая поля, но не задерживаясь около укреплённых городов. На Успение праведной Анны крымчаки пожгли пригороды Тулы, а на следующий день поили коней из Оки против города Серпухова!

Отступающие с полдня воины и посланные пластуны сообщили Воротынскому, что Девлет-Гирей навёл на Россию не менее десяти тем всадников, часть которых, занимаясь грабежом, рассеялась. К берегам Оки вышло около шести тем, из которых две-три тьмы Большой и Малой Ногайской орды, три тьмы крымчаков, несколько тысяч адыгейских джигитов и османских янычар, сопровождающих больше сотни турецких пушек. Таким образом, с самого начала дела русские воеводы знали, что перед ними противник втрое сильнее их!

5

Верблюд шагнул — арба качнулась, два шага верблюда — сажень, за одну версту арба качнётся тысячу раз, и только Аллаху ведомо, сколько качнулась она от Бахчисарая до Оки!.. Плавное покачивание навевает дрёму, и длинной чередой сменяются то ли сновидения, то ли воспоминания...

Саттар-мурза вот уже четверть века около Девлет-Гирея. Да славится имя его! Когда тот был наследником, Саттар охранял его один, а стал ханом, повысили и его — стал начальником большой охраны... О, Алла! Какие только поручения повелителя не выполнял он! А как повелитель доверял ему!

По этому Муравскому тракту сколько походов на Московию совершил сперва с царевичем, потом с ханом! И всегда возвращались с добычей... Были и неудачи, к примеру в первый год ханства Девлет-Гирея. Тогда плохо помогли Казани — ушли от Тулы... Однако в прошлом году повелитель отметил своё двадцатилетие ханства великой победой — сжёг Москву! Взял тьму тем рабов. Каждый, даже простой нукер, получил большую награду. Жаль, что из-за хворости не посчастливилось ему, Саттару, быть с ханом! Неслышно змеёй подкралась старость, постоянно болит грудь. Иной раз будто нож врезается в сердце... А начальником ханской охраны стал его сын, тоже Саттар. Сколько он привёз добра в прошлом году! Сколько радости было — привёл два десятка рабов! Да каких здоровых. Правда, после такой победы упала цена на живой товар. Но всё равно — слава хану!

О походе сын Саттар рассказывал.

По Московии князья и бояре разделились на два стана и бьются между собой. Дети боярские одного стана провели войско хана через Оку выше Калуги. Повелитель подошёл к Москве без боя. Самозваный царь Иван бросил свою столицу, бегал где-то по северу. Наш герой Крыма, хан Девлет-Гирей, вызвал его на единоборство, как в старину бывало. Где там! Гонцы не могли догнать Ивана. Тогда хан пожёг посады московские, и вдруг город вспыхнул весь. Людей погорело! Хан добрейший не стал добивать погорельцев. Много тысяч пленных взял в Рязанщине. Брал сколько хотел, никто не мешал, большой армии не было, Иван всех увёл с собой. Тогда повелитель послал Ивану подарок — нож и своё слово: беглец-князишка этим ножом должен оборвать свою бесчестную жизнь!

А ныне перед новым походом повелитель вспомнил его, Саттара, пригласил на Большой диван вместе с вельможами Крыма. Верный мурза не лицезрел хана больше года и убедился — слава Аллаху! — повелитель бодр, оживлён, взгляд полон огня... Вот борода заметно поредела... Хан сказал:

— ...Великие и малые! Седлайте коней! Московия у наших ног! После прошлогодней нашей победы русичи не поумнели, князья и бояре продолжают драться между собой. Насмерть перепуганный Иван рубит головы и тем и другим. Настало время возродить дни великого хана Батыя — покорить Московию! И чтобы она никогда не поднялась, удельными князьями станут наши славные слуги! А царём России станет не самозванец, а потомок Чингисхана! Это будет наш последний поход, с нами идут братья по крови: Малые и Большие ногаи, адыгейские князья. Солнцеподобный султан Селим-второй даёт нам своих янычар, пушкарей и пушки. Он верит в нашу победу! В первую годовщину его провозглашения султаном мы принесли ему известие о сожжении Москвы. А во вторую годовщину султанства мы сообщим ему, что Московия стала провинцией Великой Османской империи! Вечное рабство гяурам! Смерть непокорным!

Потом зачитали большой список вернейших из верных, коим раздавались уделы в Московии. Ему, Саттару, на вечное пользование отдавался город Суздаль и селения при нём. Отныне Саттар-мурза становится князем Суздальским!

На другой день великий хан пожелал встретиться с новым князем, вручил ему ярлык на княжество. Хан попросил князя Саттара сопровождать его в новый поход. Во время этого похода стать хранителем ханского шатра. Так и сказал повелитель: «Саттар-младший будет хранителем хана, а Саттар-старший — хранителем моего шатра!» Вот почему старый воин ехал в арбе в далёкую Россию. А Саттар-младший взял в охрану хана своего меньшого брата Тарифа.

В обозе хана пять больших крытых арб, запряжённых верблюдами, три загружены коврами, кошмами и деревянными остовом ханского шатра и юрты прислуги. В одной арбе с коврами качался Саттар, с ним часто ехал сын Тариф, иногда подъезжал отдохнуть Саттар-младший — рядом с ханом редко удаётся поспать.

В двух других больших арбах ехали женщины: поварихи, кумысницы, три девочки-рабыни со своим скарбом, и старшая женской половины Бибигайша — старая ведьма с крючковатым носом, какая-то родственница хана. Вот она-то и виновата, что больше не ночует в его арбе любимый сын Тариф... А ещё в обозе хана десятка полтора конных арб с укладками, утварью, припасами. Далее в обозе следовали два десятка кобылиц-кумысниц, погонщики с ними. Этим разрешалось отставать, кормить кумысниц, потом нагоняли или их ждали...

Для Саттара-старшего беда пришла нежданно-негаданно... ныне хан в поход не брал жён, ложе его обогревают рабыни-девочки, игривые, как котята, но опаснее тигров... сын Саттара Тариф свободное время проводил в обозе хана с отцом. Бибигайша принялась вынюхивать, что-то заметила и, не сказав ни слова Саттару, шепнула, ведьма, хану. Тот приказал схватить Тарифа!

Саттар-младший прискакал в обоз на взмыленном коне.

— Отец, спасай сына! Повелитель приказал выхолостить Тарифа! Его поволокли к коновалу. Я задержал стражников на свой страх и риск. Вот конь, бежим.

Повелитель в седле беседовал с военачальниками. Саттар-старший спешился, подошёл к коню хана и положил руку на его стремя: неслыханная дерзость — подойти без разрешения! Но хан не приказал схватить старика, верного слугу, а, наклонившись, спросил:

— В чём дело, Саттар-джан?!

— Повелитель, я знаю, что достоин казни, но умоляю: выслушай меня.

— Говори.

— Ты приказал оскопить моего сына Тарифа. Повелитель, возьми мою голову, но пощади сына! Моя вина, что сын непочтителен.

Хан оттолкнул ногой мурзу:

— Все знают: мы не меняем решения! — Саттар повалился на землю, зарыдав. Конь хана, перебирая ногами, отсторонился от упавшего. — Встань! Ты не простой мурза, ты князь! Да простит мне Аллах! Саттар сын Саттара!

— Слушаю тебя, повелитель! — отозвался Саттар-младший.

— Да простит мне Аллах! Отменяю решение! Скачи!

Саттар-младший, посадив коня, развернулся и с места пустил вскачь, два нукера за ним. Саттар-старший целовал сапог хана. Тот позвал:

— Теребердей!

— Я тут, повелитель.

— Возьмёшь провинившегося в свою первую тысячу. Пусть Аллах решает его судьбу.

Хан освободил сапог от объятий Саттара. Тот со словами: «Да благословит тебя Аллах!» пятился задом, соображая, что лучше: прожить жизнь скопцом или погибнуть в бою среди чужих, не всегда добрых ногайцев...

...Плавное покачивание арбы усыпило Саттар-мурзу. Проснулся от незнакомого шума и излишнего конского топота. Поднялась задняя занавеска арбы, заглянул незнакомый нукер, приветствовал его. Оказалось: хан выбрал место долгого стана и приказал доставить шатёр. Кончилось сонное шествие. Нукеры очистили дорогу, обоз хана пошёл на рысях, версты три обходил другие повозки; каждый вельможа вёз свою юрту и собственное хозяйство, хотя все придерживались древнего правила: победителя кормят и снаряжают побеждённые.

Шатёр хана ставили недалеко от Оки на холме против переправы. Ставили на виду русских войск — это был вызов гордого крымского хана! Отсюда вёрст на семь просматривалась петляющая Ока и её пойма, терявшаяся в далёкой лесной синеве.

Отлично был виден главный брод через Оку — Сенькин брод, что ниже Серпухова. На левом, русском берегу — укрепления: невысокий частокол и окопы за ним. Против брода стоят дощатые и плетнёвые щиты — их гуляй-город. Глупцы! Ханские нукеры с ходу брали каменные стены, а тут — плетни!

Видны и вои русских. Негусто! Несколько сотен: одни купно, другие рассыпались около частокола. Погуще возле переправы. Заметны пушки. Сколько их, двадцать, тридцать? Да, завтра с утра тут будет жарко! А потом — чистый путь до Москвы...

Ночью по кострам каждому видно, какие силы стоят друг против друга. На левом берегу русских костров порядочно. Если считать на десяток воев костёр, то вокруг Серпухова тьмы не наберёшь. Зато на правом берегу, на сколько глаз хватает, — всё в огнях, звёзд на небе меньше! Простые нукеры сравнивали число костров и не скрывали радости: завтра победа!

Этим вечером в шатре хана Большой диван. Перед ханом на коврах все темники, муфтий, благословивший диван, муллы, князья-советники, а позади Саттар-младший и два нукера-великана, личная охрана повелителя — на диване случается всякое! Хан Девлет-Гирей попросил мудрейших из мудрых дать совет, как бить гяуров: здесь под Серпуховом или обойти город и идти к Москве.

Первым поклонился хану и всем присутствующим князь-советник Насыр. Он предостерёг:

— Мы не желаем задерживаться и позади себя оставляем нетронутыми города Орёл, Елец, Тулу. Там вокруг по лесам прячутся ещё многие тысячи воинов. Теперь мы обойдём Серпухов, Калугу, Каширу, оставим тут побольше тьмы противника. Мы подойдём к Москве, а они объединятся и ударят на нас с тыла. Повелитель, я за то, чтобы позади нас дымились только пожарища!

Потом сказал своё слово Магмет-Гирей, сын повелителя:

— Князь Насыр-ага осторожный полководец. Если бы мы воевали не с русскими, я согласился бы с ним. Но русские не умеют объединяться, каждый бьётся сам за себя. Иван их учит этому. Вспомните поход прошлого года. Мы так же обошли все города, подошли к Москве, и никто не беспокоил нас с тыла. Потому что русские бежали к Москве, обходили нас боковыми дорогами. Правильно, обогнали и сгорели там вместе с городом. Повелитель, я за то, чтобы войти в Москву и одним ударом покончить с Московией!

Диван зашумел и рассыпался на два лагеря, хан вслушивался в их спор. Но вот он поднял руку, шум затих:

— Уважаемые, давайте послушаем Дивей-мурзу.

Сидевший рядом с ханом Дивей поклонился повелителю. Он числился старшим темником всех крымских войск. Яркие глаза поблескивали из-под чалмы, низко опущенной на лоб. В чёрной бороде острым клином ни одной сединки. Он говорил слова, будто отсекая ятаганом:

— Повелитель! Ты приказал мне знать переправы и города на Оке. Месяц назад я послал сюда полёта доглядчиков, в живых осталось десять. Они показали: в Калуге, Тарусе, Кашире, Коломне по одной-две тысячи воев. Я послал к каждому городу на тысячу больше, они не позволят русским объединиться. Здесь под Серпуховом без трёх тысяч тьма. За забором и в окопах они прячут более ста пушек и пищалей. Сенькин брод перегородили надолбами, на дно положили решётку из жердей. Чтобы овладеть бродом, нам потребуются все пушки, мы потеряем тьму людей и лошадей. Однако сухое лето убавило воду. Мне показали брод у деревни Дракино, пятнадцать вёрст отсюда. Ещё вчера по нему перегоняли скот и уходили беженцы. Брод охраняет всего сотня воев. Повелитель! Прикажи, и сегодня ночью тьмы Теребердея-мурзы пойдут уже по русской земле. С утра твои войска последуют за ним. А к вечеру князь Воротынский убежит из-под Серпухова. Мы спокойно очистим Сенькин брод и перевезём пушки. Дракинский брод неудобен для пушек — кругом него заросшие крутые овраги. Жду твоих приказаний, повелитель.

Диван молчал. Вельможи знали — слова Дивей-мурзы те же слова хана. Девлет-Гирей принялся опрашивать темников и князей. Один только князь Насыр остался при своём мнении, остальные с поклоном смиренно отвечали:

— Приказывай, повелитель! Мы готовы выполнить любое твоё распоряжение!

6

Около деревни Дракино переправа шла быстро, без помех. Уже к полудню переходили последние тысячи. Девлет-Гирей, окружённый надёжной охраной Саттара-младшего, выехал на левый берег Оки среди последней тьмы своих войск. Он верил, что поход будет недолгим, и ехал налегке, приказал взять с собой только малый шатёр и ковры для ложа, всего на четырёх вьюках, как ничем не знаменитый темник. Оберегавший переправу темник приветствовал хана и попросил разрешения доложить о событиях прошедшей ночи. Оказалось, что брод охраняла всего сотня русичей, которые разбежались без боя. Пригнанные мужики вешками оградили брод. Для освещения запалили деревню и стога вокруг. Мурза Теребердей со своими тьмами ногайцев прошёл ещё затемно...

— ...Помилуй, повелитель, есть и дурные новости! Русские из Калуги вчера поспешно ушли. Наши погнались за ними, но попали в засаду, из трёх тысяч спаслась сотня. Ночью калужские вои пришли в Тарусу и отсюда увели местную тысячу. За убегающими рванулись наши и тоже... Взбешённый Дивей-мурза пытал десяток русичей, от них узнал, что истребил четыре тысячи наших верных воинов речной воевода князь Хворостинин. Часа два назад воевода Хворостинин со своей полутьмой вышел к Дракинскому броду, но в бой вступать не стал, а повернул и притаился вон в том лесу. Притащил и огородился гуляй-городом, без пушек его не выбьешь. Дивей-мурза сам ушёл, но для обороны брода вон там полтьмы оставил. Каково твоё решение, повелитель?

Хан ответил не задумываясь:

— Мы решили не задерживаться, а всей силой навалиться на Москву. С последними тысячами отводи и полтьму... А проучить этого Хворостинина надо бы!

В день Одигитрии (28 июля) мурза Теребердей со своими ногаями, не встречая никакого сопротивления, отчаянным броском оказался в двадцати пяти-тридцати верстах от Москвы, на Крымском шляхе, захватив переправу через реку Пахру в Подольске. Дивей-мурза вывел часть своих войск на Калужский шлях, а другая, меньшая, часть по главе с царевичем Магмет-Гиреем следовала за ногаями. Хан с последними тысячами шёл за Дивеем. В конце дня Девлет-Гирей получил известие, что за Магмет-Гиреем на близком расстоянии следуют тысячи всё того же князя Хворостинина. Такой сравнительно малочисленный отряд особой тревоги не вызвал, но всё ж хан приказал Теребердею помочь царевичу.

Магмет-Гирей на ночь встал лагерем недалеко от Подольска на реке Рогожке. Ночь оказалась страшной для татар. До рассвета русские отчаянно напали на них и устроили большую резню, били и гнали неудачников до самого Подольска. Потом, забрав пленных и косяки коней, стали спокойно удаляться. Теребердей решил наказать зарвавшегося князя-выскочку. Он погнался за ними с силой, втрое превосходящей русских, полагая уничтожить Хворостинина во что бы то ни стало. Хворостинин от боя уклонился и стал отходить, раздражая преследователей тем, что по пути бросал жестоко изрубленных пленных татар и преграждал путь, отпуская угнанных коней.

В этом месте Крымский большак рассекал огромный дремучий бор. Просека длиною вёрст в десять была шириною в несколько сажней, и вот по ней мчались конные громады... Когда за десятком конников гонится два-три десятка, погоню можно охватить глазом, проследить за её развитием. Но если уходит побольше полтьмы, по восемь-десять коней в один ряд, от одной лесной стены до другой, и эта тесная масса скачущих коней растянулась на версту, а за ней ещё три таких табуна, то, действительно, земля дрожит, а пыль поднимается облаком до вершин деревьев уже первым табуном, а далее пыли не остаётся на земле, вся висит в воздухе, забивая глаза и лёгкие. Тут убегающие в выгоде.

Не дай Бог в этот момент быть встреченным, замешкаться и не убраться в лес! Страшно для тех, у кого споткнётся конь или не перескочит через корягу... Верная смерть, если не подхватят соседи...

Татары хорошо понимали, что здесь, в узкой просеке, они ничего не сделают русским, не в счёт два-три десятка подстреленных из лука. Однако скоро дорога выйдет на пойму реки Рожайки близ села Молоди. Вот тогда они покажут! Их кони быстрее, и не уйти гяурам от заслуженной кары. Видит Аллах — ни один из них не уйдёт живым!

Наверное, татары не сразу сообразили, что Хворостинин хотел и ждал этой погони: недалеко от поймы вдруг по сторонам начали падать заранее подпиленные деревья. Легко представить себе какой урон принесли эти падения в ряды мчащихся преследователей! Да ещё в поднятой пыли, где ничего не видно в трёх саженях. Татары вынуждены придерживать коней, но и русские тоже — не понимают, глупцы, что им жить осталось всего ничего!

Вот лес отступает от дороги, скоро река. Татары, размочаливая камчи, начали обходить русских слева и справа, а те, будто не понимая, ещё даже придерживают коней. И вот тут наступило время удивляться татарам: слева от дороги на холме — гуляй-город, которого вчера, когда они шли мимо, и в помине не было! Конники Хворостинина, продолжая придерживать коней, понеслись по кустарнику между стеной гуляй-города и обрывистым берегом реки. Скакавшие за ними ногаи втянулись в эту горловину. Те, которые обходили русских слева, смешались — перед ними рогатые ежи и стены городка. По ним из-за этих стен начали бить пищали и ручницы. Те, которые обходили справа, ломая головы себе и коням, посыпались с обрывистого берега в реку. То была первая полутьма. Вторая продолжала преследование между стенами и рекой. Тут стены развернулись, и тесно стоящие пушки ударили дробом. Замешательство позволило сделать пушкам второй и третий залпы, потом пушки стреляли по тем всадникам, которые не успели удалиться. Остатки первой и второй полутем образовали три потока. Самый малочисленный, но наиболее отчаянный повернул коней и пошёл на приступ открытого городка через ежи; из этих мало кто остался жив. Второй поток повернул коней в противоположном направлении — сползали, скатывались, валились с берега в реку, эти в большинстве остались в живых. Но большая часть джигитов мчалась дальше, вырвалась из горловины на некоторый простор у опушки леса. Здесь в лесу их ожидали стрелки и развернувшиеся вои князя Хворостинина...

В это время третья полутьма ногайцев только выезжала из лесной части тракта. Они слышали пальбу, и доносился звон сабель от реки из-за холма с гуляй-городом. Полутемник ещё не принял решения, что делать, когда последние две тысячи всадников были расстреляны чуть ли не в упор из леса по обеим сторонам тракта — там сидели в засаде более трёх тысяч стрельцов. Полутемник хотел помочь попавшим в засаду, но, потеряв ещё с тысячу, отступил на пойму, где его встретили русичи из городка градом стрел, ружейных пуль и щетиной копий... За рассыпавшимися ногайцами на пойме русские гонялись, как за зайцами...

В этой битве погиб знаменитый полководец ногаев Теребердей-мурза и более десяти тысяч его отборных джигитов... Аллах не пожалел и Тарифа, младшего сына Саттара!

7

О разгроме ногайцев и гибели мурзы Теребердея подле деревни Молоди Девлет-Гирей узнал от двух ногайцев, которые подошли к его коню и повалились на колени. Хан дал волю своему гневу — камчой лупил вестников до устали. Потом прибегали ногайцы и ещё, и ещё, но повелитель не хотел их видеть. Выслушивал очевидцев Саттар-мурза и докладывал повелителю, который всё более и более мрачнел. Саттар с минуты на минуту ожидал удара камчой, хан не выпускал её из руки, слегка похлопывая по сапогу. И вдруг прервал Саттара:

— Где турецкие пушки?

— Повелитель, вчера были последние гонцы. Они сказали, что пушкари готовы к переправе. Ждут бегства князя Воротынского, но он стоит. Прошлой ночью там что-то произошло, был бой. Сегодня не вернулись посланные тобой...

Хан поднял камчу, но щёлкнул по сапогу:

— Хоп! Вылавливают вестников! Гонцов ко мне от всех темников. Для турецких выделить охрану.

Приказ хана краток. Дивей-мурзе быть в Молоди завтра утром. Собрать все полевые пушки. Взять две близстоящие тьмы и ногаев — дать им возможность отомстить за Теребердея. Али-паше, голове турецких янычар и пушкарей: «Твои люди и пушки нужны завтра».

Саттар-старший проводил повелителя и сына. Младший ушёл ещё ночью. Хранитель шатра помнил, что хан предвидел две возможности. Первая, маловероятная: потребуется долгая осада или Москва опять загорится, тогда повелитель вернётся сюда, под Серпухов, и станет ждать. Вероятнее же всего, Москва падёт через два-три дня. Тогда ханский шатёр поставят на главной площади города, которую эти непонятные русские почему-то назвали Пожар. И будет шатёр стоять посреди площади до тех пор, пока темники не поймают Ивана и не привезут закованного вместе с двумя сыновьями. Пока его станут ловить, новые князья разъедутся по княжествам, которые они получили по ярлыкам... Он, князь Суздальский Саттар-мурза, посетит Суздаль!.. Суздаль. Су — понятно, там, вероятно, много воды. Здаль? — нет такого слова. Может быть, «сызда»? «сыздык?» Вот это другое дело: «Вода тут». Князь тутошней воды! Хорошо! А эти русские вечно корёжат слова!

Улыбаясь своей догадливости, Саттар приказал подать коня и в сопровождении двух нукеров объехал стан, осмотрел — с чего начинать, если прикажет переезжать в Москву!

Затем он выехал на высокий берег Оки, надеясь увидеть убегающих русских. К его великому изумлению, его дальнозоркий взгляд обнаружил несколько пеших сотен, приближающихся к Серпухову с низовьев Оки, со стороны Каширы. А пушкари и янычары, не замечая этого, продолжали спускать к обрезу воды с высокого берега тяжёлые пушки с тем, чтобы ускорить переправу, как только русские убегут. Саттар не любил заносчивых турок и потому не сообщил им свои наблюдения. Потом, правда, пожалел об этом.

Саттар полагал, что с отъездом хана наступит успокоение и он отдохнёт, но не тут-то было...

В его распоряжении для внутренней охраны стана оставлена полусотня татарских нукеров, да столько же для охраны шатров вельмож. Внешнюю охрану хан поручил дагестанскому князю и его двум тысячам джигитов. Они стояли лагерем поблизости. Так вот, вечером того же дня пришёл к Саттару дежурный десятник нукеров и сообщил о столкновении с дагестанцами. Началось с того, что нукеры заметили четырёх дагестанцев, подъехавших к юрте Бибигайши — хозяйки женской половины окружения хана. Один из приехавших спешился и внёс в юрту свёрток, предположительно подарок. Из юрты обратно вернулся в сопровождении закутанной женщины. Нукер крикнул своих, они окружили джигитов, те рассвирепели, выхватили ятаганы. Закутанная женщина юркнула в юрту. На шум прибежал сотник охраны. Дагестанцы объявили, что выполняли поручение князя. Им посоветовали убираться. Тогда они потребовали назад подарок, который им выбросили из юрты. Всё это произошло только-только. Возмущённый Саттар приказал позвать Бибигайшу. Если не пойдёт добром, привести силой.

И вот хозяйка перед Саттаром, шкворчит, как раскалённая сковорода, проклятия самые невероятные. Саттар, замахнулся камчой и гаркнул так, что видавший виды десятник попятился:

— Молчи, старая сводня! Иначе заткну рот вон той подушкой! И не пожалею камчу о твою спину!

— Не смеешь! Я — ханского рода!

— Потому пошлю к повелителю гонца, с разрешением хана укорочу тебя на голову самолично!

Бибигайша сбавила тон, но не сдавалась:

— Хан не поверить тебе. Он знает — ты мстишь мне за сына! — Поверит. Пошлю десятника, он сам видел твои шашни!

Разборку прервал нукер. Прибыло десять джигитов от князя. Они твердят, что из подарка исчез шёлковый плат. Всё стало ясным, Бибигайша с крика перешла на визг. Саттар вновь гаркнул на неё и огрел плёткой, и она вдруг затихла, так что мурза закончил приказание тихим голосом:

— ...отдай. Не найдёшь, прикажу тебя связать и отправлю князю, пусть он расправится с тобой, как с последней воровкой! Вон! Десятник, проследить.

Шумный разговор стал известен в женской половине, и когда повариха принесла ужин Саттару, она сказала:

— Хозяйка от злости на стену лезет. Берегись, Саттар-джан, она отомстит тебе.

— Я сделаю так, чтобы она меня за версту обходила!

— Смотри, она баба хитрая.

Саттар, как обычно, спал в мужской половине шатра хана. После намаза и благодарения Аллаху, он тут же уснул, сожалея, что ему на старости лет выпало следить за наложницами хана, как какому-то гаремному евнуху!

Приснилось ему, что он на седьмом небе и в его объятиях гурия! Проснулся от счастья, и понял — наяву ласковые руки обвили его, голая податливая девушка прижалась к нему и шепчет:

— О! Саттар-джан, не сердись на Биби-джан, она хотела...

Саттар вспомнил свой долг: вскочив, схватил гурию за косички, нащупав камчу, дважды прошёлся по голому телу. Та взвизгнула, изогнулась змеёй и больно укусила его, вырвалась, но Саттар успел ещё раз опоясать камчой обольстительницу, прежде чем она успела скрыться на женской половине за упавшим углом ковра. В полумраке шатра он не узнал, которая из рабынь приходила к нему. И тут только вспомнил слова поварихи о мести: «Вот она какая месть! Бибигайша ворвалась бы с женщинами да с факелами, и застала бы его с рабыней хана! Вот тогда, хоть ты и князь, а попробуй отмойся!»

Саттар позвал десятника и приказал прислать в шатёр двух нукеров. Перехватив недоумённый взгляд того, пояснил:

— На меня старая ведьма покушалась. Насилу вот камчой отбился!

Опять молитва, опять благодарения Аллаху. Но уснуть сразу не удалось: под одеялом остался резкий запах благовоний и еле уловимый запах молодого тела, которые будили воспоминания, из-за которых он помолодел лет на двадцать...

Эту ночь Саттар не доспал до конца: на этот раз его разбудил десятник:

— Саттар-ага, Саттар-ага, проснись! — А когда тот открыл глаза, пояснил: — Саттар-мурза, у турок что-то случилось, слышен шум.

Если слышен шум за две версты, значит, неспроста. Накинув халат, Саттар вышел из шатра. Действительно — в лагере турок переполох... десятник с нукерами ускакал узнать, в чём дело. Подъехал разъезд джигитов дагестанского князя...

Турецкие пушкари стояли лагерем на берегу Оки против Сенькина брода; янычары немного дальше, на опушке леса. Шатёр Али-паши — среди их лагеря. В ожидании перетаскивания на другой берег пушки стояли на всём спуске к броду, тяжёлые ближе к воде. Тут же паслись кони.

В походе по правилам около каждой пушки должен постоянно находиться хотя бы один пушкарь. Но в прошлые ночи и в эту было так спокойно, а около воды было так зябко их южной крови, что они перебрались к кострам, которые уже прогорели, а идти за хворостом никому не хотелось. Трое пушкарей всё ж остались на страже, они походили по влажному песку около обреза воды, промочили ноги и присели на арбу рядом с пушкой... Они перешли в мир иной без единого звука!

И татары, и турки знали твёрдо, что с русскими биться не страшно — либо умирают, либо убегают. Но не приведи Аллах столкнуться с демонами в облике русских!.. Пережившие эту ночь были уверены — на них напали демоны! Действительно, из реки вылезали, десяток за десятком, голые, с саблями на перевязи и щитами. Они поползли к кострам. У других, таких больше сотни вылезло, кроме оружия в руках огромные камни, булыги, эти по одному останавливались у пушек. Будь светлее, увидели б у них короткие трёхгранные зубила, отлично заточенные. А когда у костров раздались первые стоны и предсмертные выкрики, те, что остановились у пушек, принялись заколачивать зубила в затравки пушек.

Пушкари, стряхнув сон, дико орали, отбиваясь от демонов, тем самым пугали демонов и подбадривали себя. Демоны же молчали им легко распознать своих — молчат и голые.

Дежурная полутысяча Акынджи, услыхав крики, рванулась к коням, которых держали засёдланными, и все повалились на землю — демоны поработали и здесь — порезали подпруги!

Вот тогда ожил лес, из него выскочили сотни настоящих русских, одетых и шумных, — ругали турок на чём свет стоит... Битва продолжалась недолго. Раздался оглушительный свист — свистели демоны. Означал он, что с пушками справились. Битва рассыпалась: русские, отбиваясь, уходили в лес, демоны — в воду, прыгая с обрыва.

К тому времени на берегу разожгли огромный костёр и осветили реку, наполненную головами уплывающих на тот берег. Рассвирепевшие янычары бросились вдогон. Те, которые поплыли, вдруг начали исчезать посреди реки, другие догадались и повернули назад — с демонами шутки плохи! Те же, которые поскакали на неосёдланных конях, забыв хитрости русских, пострадали: в двадцати саженях от берега лошади страшно заржали, завизжали, как в кровавой сечи, и повалились в воду вместе с всадниками. Позднее янычары поняли: по дну реки были уложены связанные решёткой жерди, в отверстия которой попадали ноги коней, проваливались в песок и при движении вперёд ломались: несколько сот коней обезножели!

Когда русские или демоны в их обличии оторвались от погони, с того берега начали бить пушки по туркам.

Прибывший в лагерь десятник Саттара в свете разожжённых костров увидел множество трупов, а живые турки стояли перед мёртвыми на коленях, оплакивая погибших друзей. Кругом бегали, шумели, громко ругались янычары. Многие вымещали зло на голых мертвецах, били их ногами, тащили крючьями и сбрасывали в реку.

Около одной испорченной пушки стоял, окружённый пушкарями, пушкарь-баши. Он громко, со слезами причитал и бился головой о ствол пушки, звеневшей колоколом. За пятнадцать лет его боевой жизни он в самых затяжных боях не терял больше дюжины пушек, а тут за полчаса без огневого боя погибло без малого две сотни (удар головой), из которых полсотня стенобитных! (Ещё удар.) И он жив! (Ещё удар.) Аллах, возьми его на небо от позора! (Новый удар.)

Али-паша охотно принял предложение стать представителем султана в походе на Москву. Хорошим подкреплением этого назначения были две сотни стволов первоклассных пушек и почти полтьмы пушкарей и янычар. Успешный поход Девлет-Гирея в прошлом году обещает ещё большие победы в нынешнем. Али-паша надеялся этим походом поднести османскому султану земли по Итиль-реке от Ярославля до Хазарского моря, тем самым исправить ошибки похода 1569 года, когда янычарам пришлось отступить от Астрахани. Конечно, возомнивший себя героем Девлет-Гирей пусть до поры до времени не ведает о планах Сулима-второго. Пусть тешится раздачей удельных княжеств.

Всё шло, как должно, но получилась осечка: отрезанные от Москвы войска русских не спешат отходить от Серпухова, наоборот, накапливаются! И эта ночь... Али-паша не вышел из шатра, пока русские не убрались восвояси, — так он презирал их. Потом объехал лагерь. Хотел отрубить голову пушкарю-баши вместе с набитыми шишками, но в последний момент раздумал — русские и без того искрошили многих пушкарей. Приказал:

— Оставляю твою голову на месте! Собираем всех мастеров, заклепай разрушенные затравки. Сверли новые запальные отверстия, да так, чтобы пушки ещё послужили, и ты останешься жить.

Горе горем, беды бедами, а жизнь продолжается. В тот день, 29 июля, прибежали несколько гонцов — хану требуются пушки. Значит, русские знают о нужде хана, потому они отрезали турок и стараются уничтожить их. Бездарный Девлетка отдал представителя султана — да славится имя его! — русским на истребление! Значит, во всём виноват Девлет-Гирей, чума на его голову!

Ответное слово паши дышало гневом: «Ты, крымский хан, бросил нас. Гяуры напали прошлой ночью. Мы потеряли пушки и каждого пятого воина. Если жалеешь свою голову, шли помощь!»

Татары любят быстро перемещаться, налететь, разгромить и дальше. А тут их помощь может запоздать, и паша приказал вокруг стана рыть ров и ставить частокол, только мастера, чинившие пушки, освобождены от этой унизительной работы. Ничего не говоря Саттару, дагестанский князь послал своих джигитов помогать туркам, если нападут гяуры, обороняться вместе, а может, и уйти от Оки...

...После полудня приползло невероятное известие: у неизвестного посёлка Молоди около какого-то гуляй-города погибло больше половины ногайцев и их главный темник Тербердей-мурза! Хан будто бы отошёл от Москвы, чтобы разгромить тот самый гуляй-город.

И ещё сообщение, которому Али-паша не поверил и выехал вместе с дагестанским князем на берег Оки... На том берегу сквозь поднятую пыль увидели: построенные сотни втягивались в лес по дороге к Москве. Туда же увозили тройки поставленные на колёса щиты гуляй-города... Что это означало?!

Посланная разведка донесла, что брод не охраняется. К вечеру паша направил полтысячи очищать брод — снимать решётку жердей и разбирать подводные надолбы.

...А становище всё ж продолжали укреплять...

8

Гуляй-воевода Клим Одноглаз имел побольше двух тысяч воев: тысяча ополченцев ярославских и Соли Вычегодской, шесть сотен казаков Неждана и плотники со всех полков. Прясла гуляй-городов заготовляли в четырёх наиболее вероятных местах встречи с противником, а именно: недалеко от Подольска на Гривенском болоте, на реках Рожайке и Лопасне и под Серпуховом. Заготовительные площадки маскировались в лесах верстах в десяти-пятнадцати от Крымского тракта. Уже два гуляй-города были поставлены, один на реке Пахре для немецких стрелков, которые вместе с казачьим атаманом Мишкой готовили ближайшую к Москве линию обороны.

Второй гуляй-город стоял прямо против Сенькина брода. Клим находился здесь потому, что в день целителя Пантелеймона (27 июля) ожидали приступа. На том берегу Оки крымчаки вязали плоты, ставили на них небольшие пушки. А прошлую ночь ниже по течению две-три сотни татар, держась за хвосты коней, переплыли Оку, но, встреченные огнём и стрелами, повернули обратно. Всем стало ясно, что, будь тогда не сотни, а тысячи, они закрепились бы на этом берегу.

День прошёл спокойно, но с наступлением ночи у крымчаков начались какие-то перемещения, и ещё до рассвета стало известно, что Девлет-Гирей воспользовался малоизвестной Дракинской переправой и всей силой обходит Серпухов.

Князь Воротынский с частью своих войск подошёл к переправе с одной стороны, а князь Хворостинин с другой; противники видели друг друга, но никаких действий не предприняли, хан не хотел здесь задерживаться, а Воротынский видел, что многовёрстная песчаная равнина в устье Протвы давала преимущество многочисленной орде. Потому в ожидании возможного нападения князь вернулся к Серпухову: здесь всё ж укрепления и рядом лес, куда можно отступить...

Стремительное продвижение крымчаков к Москве обеспокоило Клима. Разъезды татар могли обнаружить площадки, не готовые к обороне. Надо было немедленно подбросить на каждую площадку не менее трёх-четырёх сотен воев. Рано поутру он пошёл к воеводе за советом. Князь Михайло Иванович сидел в кресле перед своим шатром в светлом березняке. Он только что вернулся от Дракинской переправы и отдыхал. Увидев приближающегося Клима, обрадовался:

— Гуляй-воевода, ты явился вовремя! Хотел за тобой посылать. Однако ж ты с чем пожаловал?

Клим сказал о своих опасениях, но вместо совета князь принялся расспрашивать:

— Сколько своих воев отправить можешь?

— Ежели остановить тут изготовление прясел, наберу четыре сотни.

— А сколько прясел здесь припасено?

— Полёта.

— Через сколько времени они будут доставлены сюда?

— До площадки десять вёрст — полчаса езды. Запрячь коней — минутное дело. Доставка — побольше часа: лесная дорога плохая.

— Ловко! Есть кого послать?.. Гони! — Клим подозвал Гульку, минутой спустя тот умчался во весь опор. Воевода похвалил: — Ловкие у тебя ребята! Теперь послушай меня, Одноглаз. Очень может быть, твои быстрые ребята опоздают, если Девлет повернёт свои войска против нас и очистит пусть своему наряду. Полагаю — ему будет нелегко, ну а нам... Возможно, хан повторит действа прошлого года, то есть ходом двинет на Москву, надеясь, что мы поспешим защищать столицу. Действительно, мы пойдём, но будем держаться на его хвосте и бить отстающих. Разумеется, он начнёт огрызаться. И вот тут потребуется твой опыт ставить сходу гуляй-города, как показывал в Коломне. Надеюсь — гуляй-города оберегут нас от разгрома в чистом поле... Так вот, наберёмся терпения и подождём.

Девлет-Гирей повёл орду на Москву двумя потоками, по Калужскому и Крымскому трактам.

Разделились и русские. Почти половину князь Воротынский оставил на Сенькином броде. Немного меньше князь Хворостинин повёл преследовать орду, его сопровождал почти весь наряд. Полки левой и правой руки стали между реками Лопасней и Нарой, готовые прийти на помощь тем или другим.

Клим следовал с Хворостининым с пряслами гуляй-города. Вначале прясел было четыре десятка, потом пришла ещё полсотня с лопасненской заготовки, так что теперь можно было огородить весь наряд и две трети воев Хворостинина; ежам уже потеряли счёт.

Передовые отряды князя Хворостинина рвались в бой, стычки происходили непрерывно, но крымцы подтягивали отстающих и сильно не огрызались, так что срочно ставить гуляй-город не пришлось. Но когда подошли к посёлку Молоди, стало известно, что крымчаки остановились, заполонив все безлесые места вдоль Крымского тракта от реки Нары до Гривенского болота.

После небольшого совещания и объезда местности решили ставить гуляй-город на левом берегу Рожайки. Хворостинин требовал, чтобы этот опорный гуляй-город вместил в случае необходимости до пяти тысяч воев и наряд. Установка щитов началась сразу же, как определилось место. Пока князь обсуждал с начальными людьми, кому, где и как встречать татар, которых он решил наступающей ночью обязательно расшевелить, чтобы они погнались за ним, холм уже был обнесён стенами, и пушки занимали положенные им места. Теперь тысяча воев укрепляли прясла.

В это время Клим подъехал к Хворостинину, и князь тут же заметил его:

— Гуляй-воеводе в чём-то нужда? Слушаю.

— Спаси тебя Бог, князь. Мне требуется отъехать.

— Да ты что?! В такое время, на ночь глядя?! А гуляй-город?

— Оставшиеся работы лучше меня доделает мой товарищ, тысяцкий Василий Бугай. Дмитрий Иванович, на Гривенском болоте остались три сотни моих заготовителей. Если они ещё живы, их нужно вывести оттуда. Я их поставил там, мне и выручать.

— Людей возьмёшь?

— С твоего разрешения, три сотни из моих казаков.

— Отказать тебе не могу. После, к полуночи, и я в тех местах с большими силами буду. С Богом!

Гривенское болото, иначе Толбинское, было обширным, со многими озёрами и местами непроходимым. Из него брали начало ручейки и реки, такие, как Рогожка, около которой велась заготовка. Рогожка впадала в Рожайку. С места заготовок прясел до Крымского большака была всего одна лесная дорога, эту дорогу сегодня основательно завалили, как только узнали, что прорвались крымчаки.

Голова заготовщиков, вой-плотник Максим из Соли Вычегодской, решил ждать ещё день. Если от Клима вестей не будет, уходить в Москву или вокруг Москвы. Разведывать дорогу он послал ловких ребят.

На рассвете прибежали стражники: они заметили, что по пойме Рогожки с низовьев идут вроде как русские... Через час Клим обнимал Максима.

Люди Клима отдыхали, а Максима — взялись за топоры — выбивали клинья и клёпку, разбирали прясла: Клим решил их вывезти из болота. Один вьюк делали на две лошади пудов на десять и клали прямо на сёдла. Здесь заготовили более полусотни прясел, на каждое два-три вьюка, да под разобранные ежи и колёса ещё сотня одноконных вьюков — не бросать же добро! Так что пришлось спешить четыре сотни всадников.

Отдых был коротким; караван, длиной побольше версты, вышел в путь. Впереди Клим и вожатые, хорошо знающие местные леса. С ними полсотня ертоула и полсотня с топорами — чистят и расширяют тропинку. Особенно много работы на поворотах, где придётся разворачивать трёх-четырёхсаженные парные вьюки. Потом следует сам караван, около каждого коня его хозяин. И замыкает сотня охраны, тут — Максим.

Путь предстоял невелик, чуть больше двадцати вёрст, но монотонное движение угнетало боевых коней, некоторых из них начинало мотать из стороны в сторону. Пришлось делать остановку, хотя и спешили...

О разгроме ногаев в то утро Клим узнал от десятника разъезда князя Хворостинина. А через час сам увидел поле действа. Пойма Рожайки в этом месте расширялась версты на полторы и разрубалась на четверти крестовиной — пологой лукой реки и широким пыльным трактом. Посреди одной четверти на холме поставленный им вчера гуляй-город. Вчера было темно, сейчас впервые увидел издали — место — лучше не придумаешь! Вокруг городка много раз виданное поле битвы: бродящие косяки засёдланных коней и трупы... Победители собирали оружие, кольчуги, пояса и грузили на подводы. Всё было привычно, кроме одного: зачем потребовалось сгонять большой косяк ногайских лошадей в ограду рядом со стеной?..

Все люди поставлены на сборку прясел, а тысяцких и сотников Клим собрал и потребовал найти умельцев колодезных дел. Оказывается, имеются вреди воев и лозоносители, и срубщики. Уже через полчаса Клим присутствовал при закладке трёх колодцев. Подъехал князь Хворостинин и поинтересовался, для чего ямы. Услыхав про колодцы, он хлопнул себя по лбу:

— Ай-яй-яй! Про воду-то я забыл! Ребята, всем сотням — коней на водопой, пока крымчаков мало вокруг! — Гонцы ускакали. — Воевода Одноглаз, сколько привёз прясел?

— Полёта, князь.

— Потери?

— Пала одна лошадь.

— Исполать тебе! Удлиняй городок к лесу, десятка два оставь — где понуждится, поставим второй ряд. И ногайских коней огороди.

— Дмитрий Иванович, дозволь спросить?.. Зачем тебе эти кони? Своих кормить нечем будет.

— О, брат Одноглаз! Если где откроется слабость, то мы на лаву татарскую их же коней пустим. Смешает их ряды, что хороший залп наряда! Насчёт корма ты угадал, худо дело. Князь Михайло в Серпухове ждал баржи с хлебом и кормом, а их крымцы перехватили. Так что долго не усидим... Ты слышал, пока мы тут ногайцев дразнили, князь Воротынский похерил весь наряд турецкий и идёт сюда...

К вечеру подошёл со своим полком князь Воротынский. Примерно половина воев вошли в гуляй-город. А остальные, тысячи две, стали на правом берегу Рожайки в привезённом из-под Серпухова гуляй-городе. Место для него долго выбирали Воротынский и Шереметев, который и остался воеводой нового гуляй-города.

К темноте на пойме начали появляться быстрые передовые отряды крымцев...

Из вырытых колодцев только в одном оказалось много хорошей воды. Принялись копать ещё три...

9

В среду, в день апостола Силы (30 июля), сеча началась заутра на реке Лопасне — полк правой руки сцепился с крымчаками. Князь Репнин, воевода полка, от пленных узнал, что татар здесь шесть тысяч и ведёт их сам Дивей-мурза. Репнин много наслышан о нём и был удивлён, как такой опытный полководец шёл по переданной реке без хороших разъездов, растянув войско чуть ли не на десять вёрст по Лопасне и её притоку Челвенке, желая выйти на Крымский тракт.

Репнин разорвал свои полторы тысячи на сотни и принялся практически без потерь бить из лесных урочищ по растянувшейся змее. Сам мурза шёл где-то в конце колонны. Когда ему стало известно о действии русских, он поспешил в голову, самолично отходил камчой наиболее потрёпанных тысяцких, и принялся стягивать в кулак своё войско. Пока он этим занимался, Репнин также успел собрать свои сотни и отсёк у Дивея хвост колонны, забрав несколько сот коней под вьюками с припасами и походными пушками. На этот раз мурза никого не наказал. Разослав во все стороны разъезды, опасался спешить к месту встречи с ханом у деревни Молоди.

Менее удачной оказалась попытка разгромить татар, двигающихся от Калужского тракта по Наре. Им навстречу вышли две тысячи полка правой руки, воевода князь Одоевский. Одной тысяче князь выбрал место для засады, а другая ударила в лоб и, позвенев саблями, пустилась наутёк. Однако татары не погнались, а продолжали осторожное движение, обнаружили засаду, и этой тысяче пришлось отходить с потерями.

Особенно дорого обошёлся утренний бой стрельцам. Они притаились по обеим сторонам Крымского тракта, пропустили мимо себя несколько сотен передового отряда и ударили по главным силам, положив всех, кто в то время был на тракте между засадами. Потом татары с большими потерями пытались прорваться мимо них, одновременно атакуя их укрытия, но стрельцы хорошо знали своё дело...

Тогда татары совершили непривычный для них ход — спешили не одну тысячу джигитов и зашли стрельцам с тыла, одновременно возобновив конные атаки. На беду и русских и татар, загорелся лес. В то время стояла засуха, и пожар сразу охватил место боя. Начали взрываться запасы пороха. Теперь враги зачастую вместе спасались от огня. Но, выбравшись на опушку, продолжали битву. Тут татарам пришла на помощь конница...

Гуляй-город только слегка огрызался огнём заплечных пищалей, когда разворачивалась татарская лава в одну-две сотни всадников и бездумно мчалась на густо лежащие ежи. Дым и огонь над стрелецкой засадой сразу привлёк внимание всех воевод. Потом сражение выплеснулось на опушку. Тогда повернулись несколько прясел, выбежали вои, раздвинули ежи, и лава конников вырвалась на помощь стрельцам... Из трёх тысяч стрельцов за щиты гуляй-города вернулись всего три сотни раненых и обожжённых.

До полдня пойма по обеим берегам Рожайки заполнялась татарами. Наиболее отчаянные и нетерпеливые из них наскакивали на рассыпанные ежи гуляй-города и наспех созданные укрепления на правом берегу реки, их отгоняли стрелами и пулями, нападавшие несли бессмысленные потери. После полуденного намаза татары начали строиться тысячами, по всей пойме насчитали две тьмы.

На опушке леса показался сам хан на белом коне в окружении знати. Шатёр ему не ставили — всем ясно: с гяурами будет покончено до вечернего намаза! Пойма ревела славу великому хану...

Появление хана ускорило построение конницы. Поспешно из кустов выкатили пушки, с полсотни разных из тех, что возили с собой темники и которые отбили у русских. Около них суетилось необычно много пушкарей. Из городка по ним ударили дробом, пушкарей ветром сдуло, хотя убитых оказалось единицы. Камчи начальных людей вернули пушкарей, несколько пушек даже пальнули и показали отсутствие опыта у них — все ядра не долетели. Зато русские открыли огонь, не допуская пушкарей к пушкам.

Повелитель забыл об осторожности. Выхватив ятаган, рванулся расправиться с неумехами. Как раз в это время из городка пальнули несколько пищалей, каменные ядра с противным чавканьем запрыгали вблизи окружения хана. Конь одного из князей скакнул в смертельном прыжке, конь хана поднялся на дыбы. Тут повелитель выхватил белый платок и махнул им. Взвыли трубы, забили барабаны, тысячи глоток крикнули «Алла!» Три ряда первых тысяч взяли с места вскачь. Все пушки, пищали, ручницы из гуляй-города открыли огонь. Дым, пыль скрыли прясла укрепления...

К моменту приступа гуляй-город представлял собой вытянутый прямоугольник от холма близ тракта к оврагу около леса сажней на восемьдесят, в ширину — вдвое меньше. В ограде без малого сотня прясел, за которыми стоял наряд, позади него — неполный второй ряд прясел, запасные пушки и для быстрой помощи — пешие и конные вои. Затем загоны для коней, станы для воев и несколько шалашей-домиков из прясел для воевод.

Когда у татар началось построение тысяч, Клим объехал весь городок — людям и коням было тесно, но порядок сохранялся. Грызлись только татарские кони в тесном загоне в торце городка над оврагом. С этой стороны около оврага татар было немного — не более трёх тысяч, это было заграждение на случай, если русские попытаются уходить в лес. Между рекой и стенами татар вообще не было — всё пространство простреливалось даже малыми пушками.

Больше всего строилось тысяч на вырубке по другую сторону большака, против торца гуляй-города на холме. Клим полагал, что именно отсюда начнётся приступ. Сперва много тысяч начало строиться между стенами и лесом, но пушечным огнём разрушили построение. Осталось четыре тысячи на самой опушке. Там появился хан со своей свитой.

После знака Девлет-Гирея приступ начался со всех сторон, тысячи появились даже из-за реки. Но быстро определилось, что главный удар наносится со стороны леса в среднюю часть стены. Первыми пошли тысячи, построившиеся на опушке леса. На их место сплошным потоком мчались тысячи от дороги. Они от опушки плавно разворачивались вдогон первым тысячам.

Дым! Пыль! Тысячеголосый рёв людей, ржание коней и грохот пальбы!

...Русские пушки стреляли непрерывно, потому что опытные пушкари разделились на группы по три пушки в каждой. Первая пушка стреляет, вторая наводится, третья заряжается. На заряд — больше всего времени: после выстрела ствол прочищают влажным квачом на длинной ручке. Потом в ствол кладут картуз с порохом. Проталкивают его вместе с пыжом из тряпья, а то и из сена. Следующий картуз с дробом или ядро и опять пыж. Со всем этим надобно управиться, пока другие две пушки прицеливаются и стреляют. Когда идёт сплошным потоком враг, прицеливаться просто. В стрельбе — определённый порядок: прочистить затравочное отверстие и прорвать рогожку картуза, подсыпать в затравку порох и приложить жигало или горящий фитиль... Пушки стреляли беспрерывно! Татары шли густой стеной — обильную жатву находила смерть!..

Но первая тысяча сменяется второй, вторая — третьей... Тела людей, лошадей завалили ровчик, надолбы, поломали ежи. Лошади становятся на дыбы перед пряслами, ядра из пушек прошивают животных насквозь. Идущие за ними поднимаются по трупам, через секунды сваливаясь замертво. Наступает массовое безумие: люди, идущие на верную смерть, не понимают этого и стремятся обогнать соседа!..

Перед пряслами ещё шевелящая гора, кони на вершине горы, они нависают над пряслами и вместе с ними валятся на пушки. Пушкари, отбиваясь саблями, убегают за второй ряд прясел, который только что установили и продолжают укреплять. Оживают пушки второго ряда. Клим со своими людьми подтаскивают прясла, удлиняя второй ряд и готовясь ставить третий. Русские вои с пиками преграждают путь татарам между первым и вторым рядами прясел...

Татар ещё недостаточно, чтобы повалить вторую стену, не погибшие от огня пушек растекаются между стенами, их встречают пики русских.

Но нажим татар заметно ослабел — безумие охладилось. Нападающим требуется проехать несколько сажней не только по трупам правоверных, но и давить раненых... Вот двое знакомых из другой тысячи с воплем, загораживаясь руками, падают под копытами лошади! А вот мулла на коленях, весь в крови, молитвенно сложил руки... и он под копытами!.. Беда, коли джигит смотрит на землю, это дело коня. А его взгляд — только вперёд! Но впереди новая стена, и перед ней начинает образовываться гора трупов... Слабеет рука, держащая повод, кони без управления обтекают прясла следом за убегающими конями, потерявшими всадников. Теперь раненые, истекая кровью, отползают от страшных стен.

...Хотя ещё вокруг татары, пушки перестали палить, пушкари не заряжают пушек потому, что стволы раскалились, несколько пушек потеряли своих пушкарей — порох воспламенился при зарядке. Во время боя на такую мелочь не обращали внимания. Гуляй-вои вместе с пушкарями оттаскивают убитых. Собирают разломанные, окровавленные ежи, несут в городок, восстанавливают, вяжут новые...

Дивей-мурза со своими тысячами вышел на пойму Рожайки в самый разгар приступа на гуляй-город. Он досадовал на себя за неудачный поход, за опоздание, и вообще сегодня день сплошных неудач! Разрешив своим тысячам короткий отдых, он с сотней охраны подъехал к хану с низким поклоном и поздравлениями. Тот обрадовался:

— О, Дивей-мурза-джан! Слава Аллаху! Стена уже пала! Сейчас мы войдём в плетёный город и примемся рубить головы князьям! Там их полно!

Но Дивей раньше хана заметил, что приступ захлёбывался. Он, приложив руку в груди, с поклоном попросил:

— Великий хан, дозволь посмотреть на победу вблизи.

Жест согласия хана, и Дивей, окружённый сотней, помчался к прорыву. А там очередная тысяча растекалась в стороны, следующая за ней придержала коней. Пушки в городке замолкли. Остановился и Дивей. «Невезучий день — ещё одно опоздание. И хан ошибся: головы у русских князей останутся на месте!» Опытный полководец знал о приливе и отливе храбрости, мужества. Сейчас — отлив... «Ничем не воодушевишь джигитов, ни камчой, ни личным примером. И все эти вот тысячи надо отводить: они увидели слишком много смерти! О, Аллах! Сколько же полегло тут людей? По всей округе тела, а у стен... И всюду уползающие раненые...»

Горестно покачивая головой, он тронул коня и поехал вдоль стены, в опасной близости от неё. Удивлённая охрана последовала за ним. «Эх, Девлет, Девлет! Зачем полез на длинную стену? Тут и пушек вдвое больше, и просторнее — русские могли отбиваться с боков... Почему напал только в одном месте? Вот тут, около оврага, за стеной грызутся кони. Вот сюда послать людей со смолой и подпалить. Перепуганных коней выпустить на русских. Я бы хотел посмотреть на Воротынского в это время!»

В гуляй-городе затишье. Водоносы бегут вдоль стен; вои оторвавшись от дел, пьют много и жадно. Все молчат, не показывают радости, чтобы не сглазить!

Клим, наладив восстановление порушенных прясел, поехал с десятком мастеров вдоль стен. Вот и торец со стороны оврага, там, за крепко поставленными пряслами, в тесном закутке бесновались татарские кони.

Около Клима на всём скаку осадил коня тысяцкий, суздальский сын боярский Темир Алалыкин:

— Воевода! Открывай прясла и убери ежи! Надо взять вон того, в серебряном шлеме! Великое дело! Скорей!

Клим заметил уже оторвавшуюся от массы татар сотню. Он дал условный знак. Прясла расстопорили, позади них две сотни тысяцкого. Алалыкин крикнул:

— Давай! — И пушкарям: — Жарь под ноги татар!

Пушки ударили, прясла открылись, ежи отъехали в сторону, и конники рванулись.

Пушкари били дробом по ногам лошадей, те валились. Чернобородый вельможа в белом блестящем шлеме успел развернуть коня, но и под ним он рухнул. Охранник передал ему своего коня, а сам покатился подстреленный. Оставшиеся в живых охранники, окружив Дивея, уходили к лесу. Последний залп пушек. Мурза упал, его шлем отлетел в сторону. Охранники пытались сдержать коней, но налетели русские. Двое прямо с седел подхватили Дивея, третий — подобрал шлем, и все назад. От леса, из оврага мчалась туча татар... Пушкари открыли стрельбу только по отставшим татарам, а побольше сотни уже рубились с русскими прямо около прясел, вот за пряслами, они захлопнулись... Вместе с мурзой попали в полон десяток татар.

Клим подбежал к отчаянному тысяцкому. Тот спешился и сидел на земле, держась правой рукой за левое плечо, между пальцами сочилась кровь. Лицо его побледнело, он тяжело дышал. Рядом навзничь лежал Дивей, закрыв лицо руками, качая из стороны в сторону бритой головой. Тут же стоял его шлем.

Около боярича уже на коленях Гулька, помогает снять зипун и ножом вспорол рубаху. Ниже короткого рукава кольчуги рана, брызжущая кровью. Клим присел, сжал пальцами рану, другую руку подсунул под кольчугу. Гулька снял с седла склянку с белым вином.

Клим обрабатывал рану, а Темир приказывал своему вою:

— Беги, скажи князю-воеводе: взяли Дивей-мурзу, правую руку Девлета. Мы его помяли, привезём после. Ступай. А я не знал, что ты, гуляй-воевода, лекарь к тому ж. Вон мои лекари бегут, меня на ноги поставят, а ты татарина посмотри, он должен живым остаться. Из-за него я почти сотню потерял!

Ноги мурзы в синяках, икра прошита картечиной, переломов нет. Во время болезненной перевязки голоса не подал, лишь скрипел зубами. Когда помогли надеть штаны, попытался встать, но повалился, впервые застонав. На носилках мурзу понесли вглубь городка. Он пришёл в себя, открыл глаза и удивлённо посмотрел на окружающих — он всё ещё не верил, что оказался в плену.

Воротынский подъехал на коне — он объезжал и спрашивал тысяцких о потерях, благодарил за службу. И тут перед ним положили вельможного пленного. Алалыкин коротко рассказал о вылазке. Далее толмачил.

— Я есть воевода, князь Воротынский. Ты действительно Дивей-мурза?

До этого и боярич, и Клим пытались говорить с мурзой, он молча отворачивался. Сейчас приподнялся на локте:

— Воевода! Дивей-мурза повержен и не может встать перед тобой. Моё слово к тебе: Аллах во гневе на тебя! Из-за этих плетней ты убил многих правоверных и должен умереть. Все твои воины будут убиты, пленных зароют живьём в землю. Оставшиеся в живых станут завидовать мёртвым! Но если ты сохранишь мне жизнь, милостивый хан Девлет-Гирей дарует тебе и твоим близким свободу. Всем, кроме него, — мурза указал на Алалыкина. — Непочтительно дотронувшийся до меня погибает! Сейчас за мной придёт гонец от хана с белой тряпкой. Я сказал всё. — Мурза обессилено повалился, закрыв глаза.

— Дивей-мурза, я знаю — ты большой полководец, ты своими глазами видел валы трупов. За вчерашний и сегодняшний день хан потерял две, а может, и три тьмы! А ты грозишь мне! Я сохраню тебе жизнь, и ты увидишь нашу победу!

— Воевода-князь, силы Девлет-Гирея велики! Он может, не ослабев, потерять ещё три раза по стольку. Но он не станет лить кровь своих воинов. Он вызовет всех сюда. Окружит тебя двойным, тройным кольцом. А через два-три дня на такой жаре без жратвы и воды мёртвые начнут душить живых! Баржи, везущие тебе хлеб и овёс, мы остановили. А кони без жратвы и воды начнут беситься. Они поломают ограды и с голоду станут нападать на людей. К тому времени мы привезём тяжёлые пушки. Твои плетни взлетят на воздух, мы возьмём вас голыми руками. Слава Аллаху и хану Девлет-Гирею!

— Поживём — увидим! — ответил Воротынский. — Беречь мурзу. Исполать тебе, Темир, сын Алалыкина! Злого недруга заполучил!

Князь отъехал к следующей тысяче. Вои Алалыкина понесли мурзу к шалашам воевод. Клим остался стоять около ограды из жердей, за которыми грудились сотни коней, многие из них смирно стояли, наблюдая за разговором людей. Когда те разошлись, наиболее любопытные приблизились к Гульке и Климу, разумную тоску увидел Клим в глазах добрых животных, верных друзей человека. Другие кони пытались грызть жерди ограды. Они без пищи всего сутки, а жерди изглоданы до половины! А что станет через день-два?! Пойла тоже не хватает — за день полведра воды на коня. Невольно вспомнил слова мурзы о бешенстве голодных коней.

Клим пошёл вдоль ограды. Кончился один загон, начался другой. Тут слышались взвизгивание и сердитое ржание — кони ссорились между собой...

10

Клим спросил всезнающего Гульку, где князь Хворостинин.

— С ним князь-воевода уже разговаривал. Значит, людей своих отпустил и сам пошёл отдыхать. Нам тоже не мешало б...

Дельное предложение не услыхал Клим, направился к шалашу Хворостинина. У прислонившегося к стене и дремавшего стремянного спросил, где князь. Стремянной, почему-то напугавшись, указал на шалаш — там, мол. Из шалаша раздался голос князя:

— Кто ко мне?

— Гуляй-воевода Одноглаз.

— Заходи.

В шалаше спали несколько человек — тысяцкие, сотники.

— Прости, что мешаю отдыхать, князь. У меня разговор с глазу на глаз.

Князь нехотя поднялся. Отошли к ограде, с другой стороны к ним кони потянули морды. Князь погладил одну.

— Слушаю.

— Князь Дмитрий Иванович, что будет дальше?

— Хан разозлился вон как! Завтра пригонит войска ещё больше и повалит не девять прясел, как сегодня, а всю стену, а то и две. Сшибка будет знатная и последняя для многих из нас. Это хотел узнать?

— Благодарствую... Час тому назад тысяцкий Алалыкин пленил Дивей-мурзу. Я слышал разговор князя Михайло с мурзой...

Клим подробно передал этот разговор. Князя Дмитрия в сон уже не клонило, он слушал, не перебивая. Помолчав, спросил:

— Значит, измором хотят взять?.. Ну, а ты что думаешь, Одноглаз?

— Сознаюсь, князь: ради этого пришёл...

Не очень долго говорил Клим. Князь глядел на Клима с любопытством, потом с удивлением, потом потупил голову. Вопросов задавал мало, последний был таким:

— Крепко завязано! А вдруг где-то сорвётся?

— Срываться нельзя, это — гибель!

— А кого оставлять тут, в обороне, может, на верную смерть...

— Тех, кто оборонялся сей день, князь: пушкари, тысячи твоего полка и гуляй-воевода со своей тысячей. А казаков лесных надо отпустить, пусть поднимают всю лесную братию нам на помощь.

Хворостинин задумался... и спросил:

— Тебе не боязно играть со смертью?

Клим развёл руками:

— Боязно не боязно, а действовать надобно. Князю-воеводе в мышеловке не место.

— Ладно! Пошли к Михаилу Ивановичу.

— Погоди, князь. Я тут буду ждать тебя, иди один. Скажу больше: предложить такой рисковый шаг должен не Одноглаз, и даже не князь Хворостинин. Это должно быть решением единого воеводы. Тогда, возможно, уцелеет и гуляй-город, и останется Москва.

— Жаль, что у меня нет заморского вина — следовало бы выпить с тобой, Клим... не ведаю, как звали твоего отца?

— Акимом, но зови меня просто Одноглазом.

— Нет! Ты — Клим Акимович! А кубок заморского вина всё ж за мной!

Пока ждал возвращения Хворостинина, Климу рассказали тяжёлую участь тысяч Шереметева, оградившегося на правом берегу Рожайки. И воевода и тысяцкие не полагались на гуляй-город, не имея большого наряда. Потому загодя с князем-воеводой наметили путь отступления между лесом и Рожайкой вниз по её течению. Главную задачу определил князь-воевода — гибель каждого воя должна омыть кровь трёх крымчаков!

Русские в гуляй-городе здесь держались недолго. Как только прясла поддались нажиму коней, Шереметев покинул гуляй-город и стал уходить по берегу реки. В погоне всегда гибнут в первую очередь отстающие, потом боковые, а если погоня длительная — уходят только всадники на крепких конях. Но воеводы знали и другой способ отступления — круговой, им воспользовался Шереметев. Здесь скачущие впереди медленно развёртываются на скаку и, выпустив по противнику пару сотен пуль, становятся последними, но и противник умеряет бег. Потом разворачивается следующая пара сотен... Получается движение по уходящей спирали, при этом скорость убегания уменьшается, противник, воспользовавшись этим, окружает преследуемых широким охватом. Такой манёвр опасен на свободном пространстве, но Шереметев хотел именно того, чтобы впереди него оказались татары, втягиваясь в сужающееся пространство между рекой и лесом, куда подоспела небольшая засада, отрезавшая обходящих сбоку. Теперь вырвавшиеся вперёд сотни татар сами превратились в преследуемых. Такая слоёная погоня обескуражила татар, привыкших наваливаться большой массой. А бегущих впереди ожидали русские засады, и татары с большими потерями повернули налево, сваливаясь в реку. Тут и русские начали придерживать коней, огрызаясь мощными залпами. Часть русских всасывалась в лес с тем, чтобы из засад встретить возвращающихся татар.

Погоня прекратилась примерно через час. Хотя отступление было ловко организовано, всё ж Шереметев потерял примерно треть своих воев. А сколько татары? Выполнили вои Шереметева задание Воротынского?

...Хворостинин не вернулся. Его стремянной пришёл сказать, что князь-воевода назначил собор воевод, тысяцких и их товарищей на закате солнца...

На соборе князь-воевода Воротынский поведал слово перебежчика. Крымские вельможи испуганы неудачей под «плетнёвой крепостью». Хан остановил наступление на Москву, собирает под Молодью своё войско, в одно место приказано свозить имеющиеся пушки. Он хочет показать всем, как надо расправляться с гяурами! После этого похороны правоверных, тризна, отдых и победный поход. День жестокой мести — четвёртое августа.

Со своей стороны князь-воевода решил: дня мести не ждать. В гуляй-городе оставить воев только для первой обороны. Всех остальных этой ночью и следующей вывести с наименьшими потерями, по возможности скрыться, хотя Девлет должен узнать, что гуляй-город почти без людей.

Князь Воротынский, покинув гуляй-город, собирает русские силы и подводит их к пойме Рожайки, непрерывно нападая на татар. Общее наступление русских — день святого мученика Стефана (2 августа). Далее князь-воевода перечислил тысячи, которым уходить пешими, кому оставаться в обороне городка. Пробиваться конными он разрешил только лесным казакам, кони которых приучены к ночному лесу.

Ночь на четверг была пасмурная и ветреная. Беспокоить татар начали с наступлением темноты — выпустили часть бесившихся в загоне татарских коней. Татары всполошились, помчались разъезды, выяснили, в чём дело, — решили, что кони вырвались случайно.

Воспользовавшись шумом, по оврагу ушли несколько сотен спешившихся воев.

В полночь выпустили ещё часть коней. Татары ограничились разъездом, остановившимся на опушке леса.

Перед рассветом почти бесшумно выехали казаки, с ними три сотни охраны Воротынского. Разъезд татар был снят, но татары соседней тысячи проснулись, вспыхнули факелы. Теперь были выпущены все остававшиеся в загоне кони. На опушке возникла свалка. Ещё какое-то время слышался звон сабель, стрельба. Потом всё затихло. Оврагом ушло ещё несколько сотен...

День заговения на Успенский пост (31 июля) был нежаркий, ветер разносил трупный запах. Вои занимались страшным делом: повязав лица мокрыми тряпками, оттаскивали трупы татар и коней сажней на двадцать от стен. Татары пытались помешать воям, но пушкари малым огнём отогнали их.

Далее, не менее сложным делом было — напоить коней, особенно тех, хозяева которых ушли из городка, кони не желали слушаться чужих людей. Особенно бесившихся отгоняли в загон, откуда были выпущены татарские кони.

Пушкари отдыхали. Крымчаки, даже отчаянные, не приближались. Зато в полдень к гуляй-городу подъехали три безоружных татарина под белым флагом, пожелавшие говорить с князем-воеводой Воротынским. К ним вышел князь Хворостинин и заявил, что князь-воевода отдыхает. Татары посовещались, и один из них по-русски спросил:

— Великий хан Девлет-Гирей — да славится имя его! — спрашивает: здоров ли Дивей-мурза?

— Передай хану: Дивей-мурза ранен в ногу.

— Князь, дозволь повидаться с ним.

— Сейчас не разрешу. Вот когда замиримся...

— Долго ждать... Какой выкуп хочет князь за Дивей-мурзу?

— Дивей-мурза — вельможа, большой человек. За него выкуп назначить может только государь. А мы окружены и не в силах спросить государя.

— Ваш князь Иван далеко. Решать нужно князю Воротынскому. Запомни — жизнь мурзы спасёт многих из вас. Но страшен гнев хана, если будет худо Дивей-мурзе! — Повернулись и ускакали.

К полудню прояснилось, ветер стих, на гуляй-город навалилась жара... Всё больше и больше коней выходили из повиновения: постоянная грызня, бросались на людей. Им нужен корм, но где взять его?

С людьми проще. Сегодня заговенье. Священник большого полка, оставшийся в гуляй-городе, благословил употребление конины. На кострах закипели котлы с убоиной, благо раненых коней полно. Люди ели, правда, не все. Благородные животные от размельчённой конины отворачивали морды, даже отказывались пить холодный мясной отвар.

Ночь на первое августа была самая тяжёлая для русских, запертых в гуляй-городе. Затих ветер, и трупное удушье накрыло городок. Здоровые вои падали в обморок, иных выворачивала рвота. Наиболее страдающим Клим и лекари-вои могли предложить единственное средство — мокрая повязка на лицо и покой.

А покоя-то как раз и не было: оврагом должны были уйти полторы тысячи воев. Татары, видать, что-то пронюхали: через овраг прорубили широкую просеку и на краях зажгли костры, так что незамеченным не проскочишь. Запалили с полсотни костров вокруг гуляй-города, за дострелом. На опушке леса и на тракте уже не разъезды, а целые сотни. Подальше, за трактом — тысячи нерассёдланных коней, ждали новой вылазки. Ожидания их оправдались — выпустили с полтысячи коней, наиболее беспокойных. Поднятая тревога вначале, казалось, ухудшила положение русских, готовых к исходу: костры около оврага остались без присмотра и над оврагом вспыхнул лес. Татары бежали. Но в овраге было сыро, и лес там не горел. Русские воспользовались этим и в задымлённом овраге шли без помех.

Полегчало на заре, когда от реки потянул ветерок. Но с восходом солнца усилилась духота, и опять начались удушья. День предстоял очень тяжёлый. Но правильно говорится, что человек привыкает ко всему, — большинство воев стояли на своих постах. Особо больных, задыхающихся, пришлось укладывать под навесами, заворачивать в ветошь и обливать холодной водой — это помогало.

И вновь в полдень подъехали под белым флагом два аксакала, просили встречи с Дивеем, обещали дать свободу пленным русичам. Переговоры с ними вёл Алалыкин. Он потребовал, чтоб освободили всех пленных, а у них будто полтысяча в плену.

— Много было, голова, много, — согласился аксакал. — Но ранены все, мрут. И эти помрут.

После долгих и лишённых большого смысла переговоров, нужных только, чтобы потянуть время, татары привели тридцать два истерзанных воя. Алалыкин принялся шуметь, что сейчас прикажет всех пленных татар измордовать, с ними и мурзу Дивея. Напуганные парламентёры принялись умолять о милости, а то и угрожать гневом хана.

Но вот переговоры окончены, и аксакалов повели к Дивею. Гуляй-город был неузнаваем: воев — никого, пушкарей — двое на десяток пушек, и полная тишина. Дивей лежал под навесом, его обслуживали двое татар, пленённых вместе с мурзой. Между мурзой и аксакалами, кроме Алалыкина, находились пять вооружённых воев.

Алалыкин ожидал услышать что-нибудь новое, но разговор аксакалов с мурзой оказался пустым: о ранении, о здоровье хана, князей. Он насторожился, когда один из аксакалов достал из-за пазухи свёрток в пергаменте и сказал, что принёс насовая, чтоб унять боль в ногах и развлечь мурзу. Алалыкин подошёл к ним и зашумел, что, мол, отравить хотят! Аксакалы клялись, но боярич заставил их самих отведать жвачку.

Увидав насовай, мурза слегка оживился, он ведал действие катушков из смолы с индейской коноплёй. Алалыкин без стеснения заявил, что передачу оставляет у себя и станет давать мурзе понемногу...

...В то время Клим с Гулькой и другими лекарями занимался освобождёнными воинами...

...А за стенами гуляй-города вспыхнул шум: несколько русских воев принялись палить в сторону реки. Оказалось, только что сбежали два пленных татарина!

11

Хан трупного запаха не выносил. Потому свой временный шатёр он приказал поставить у озерка в верховьях Рожайки. Тут было первое время тихо, плескалась рыба, пели птицы и носились зайцы. Но потом оживилось — сюда на тучные травы потянулись на выпас кони, пойма близ Молоди была окончательно вытоптана. Тут остановились на отдых вельможи, от которых зависела судьба не только Крыма, но в большой мере и Москвы. Все рядом, но Девлет-Гирей не созывал дивана — неудобное для него время, предпочитал беседовать без свидетелей, узнавал мнение мудрейших.

Сегодня пятница первого августа. Минуло два дня после гибели Теребердея с тысячами ногаев, неудачного приступа на гуляй-город и потери турецких пушек. От таких ударов можно потерять голову! Тогда хан негодовал на темников, которые, положив тысячи джигитов, не раздавили плетнёвый катух русских. Хан хотел плюнуть на всех и уехать на Оку, а они пусть тут выкручиваются! Но рассудок взял верх — он уехал всего лишь от вони.

У Девлет-Гирея состоялся долгий разговор с муфтием, и они пришли к решению, что мириться с русскими на время погребения правоверных нельзя. Он, муфтий, попросит благословения Аллаха. Да будет проклят тот, кто пойдёт на переговоры с гяурами!

Хан судил по себе и надеялся, что русские, окружённые разлагающимися трупами, без воды и хлеба долго, не выдержат, и если не сдадутся, то ослабеют до предела. И опять же разгневанный Аллах пошлёт мор на гяуров!

С другой стороны, захоронение тысяч и тысяч соплеменников не прибавит боевого духа джигитам, а им ещё предстоит брать Кремль! Однако всё равно придётся хоронить убитых, и хан для этого полагал использовать ногайцев. Их много, больше тьмы, но после смерти Теребердея-мурзы для наступления они не годятся. А похороны им покажут, что татар погибло не меньше, и хан надеялся — ногайцы воодушевятся, вернётся их боевой дух.

Девлет-Гирей принял ещё одно, по его мнению, также мудрое, решение: он приказал все потрёпанные тысячи отвести за Оку и дать возможность джигитам порезвиться по русским весям. А к четвёртому-пятому августа на Рожайку подтянуть все силы, собрать пушки и раздавить Воротынского во что бы то ни стало!

Однако жизнь потребовала давить этого князька-выскочку раньше...

Старшим воином под Молодью остался Магмет-Гирей. Сейчас он в низком поклоне приветствовал хана.

— Садись, сын мой. Саттар, наполни пиалу царевичу, и можешь идти.

Хан малыми глотками пил кумыс, только что привезённый в малых бурдюках из-под Серпухова. Значит, вокруг всё спокойно. Саттар, выполнив приказ, исчез. Магмет-Гирею было что сказать, но он потягивал кумыс и ждал вопроса. Наконец повелитель спросил.

Царевич начал издалека. Он передал привет от Дивей-мурзы — русские из боязни великого хана пропустили аксакалов. Мурза жив, но ранен. Аксакалы увидели многое — пушек в катухе полно, но пушкарей мало — один на десять пушек, воинов совсем не видно, и тишина там.

— Демоны их потаскали?! — удивился хан.

— Справедливо, великий хан! Мы тоже не поверили: старые глаза не все видят. Но вдруг гяуры принялись стрелять — сбежали пленённые нукер и поддесятник, захваченные вместе с Дивей-мурзой. Они своими глазами видели, как сотня за сотней русских уходили оврагом ночью, когда наверху горел лес.

— Да падёт проклятие на их головы! А где были нукеры?

— Повелитель! Огонь ограждал гяуров, а далеко в лесу собралось много русских... И ещё скажу, великий хан: ты ведаешь о вылазке. Разъезды насчитали сотню вырвавшихся. Пленные видели — на конях были тысячи две в ту ночь. Мы пленным больше верим.

Магмет-Гирей выжидательно смотрел на отца, ожидая вспышки гнева. Но тот, отхлёбывая кумыс, рассуждал вслух:

— Не всегда плохо, когда бегут крысы... Что может затеять Воротынский?.. Ему потребуется пять дней, неделя... сын мой, сколько свиней осталось в катухе?

— Было битком набито, много больше полтьмы. Ныне, если верить послухам — тысяча.

— Ладно... Что предлагает сын мой?

— Мы беседовали с темниками, тысяцкими. Они...

— Погоди. У меня есть диван, курултай, однако решения принимает хан! Хочу знать: что предлагает Магмет-Гирей?!

— Благословит тебя Аллах, повелитель!.. Я мыслю так. Дивей-мурза привёз бочки смолы и пороховые фитили — загораются от единой искры кресала. Он хотел, не дожидаясь пушек, пожечь прясла. Джигиты совершат это. Сегодня ночью. До рассвета пластуны обольют стены смолой и зажгут. Русские пушкари убегут от пушек, которые будут взрываться от огня! Джигиты сквозь огонь войдут в катух!..

...Несколько вопросов, и повелитель согласился:

— Хоп! Да благословит тебя Аллах! На рассвете я буду у катуха, и ты мне позволишь войти в него!

— Первым, отец!

* * *

...Розовая полоска на восходе легла над далёким лесом, а на земле стало ещё темнее. И в этой темноте конский топот, тяжёлое дыхание тысяч людей. Томительное ожидание... Вспоминают и сочувствуют пластунам: ползут, вон ладонь скользит по лицу трупа!.. Закаменевшая рука мертвеца цепляет за халат! Ужас! О, Алла!..

В темноте стены гуляй-города чёрные... Сейчас они вспыхнут, и джигиты рванутся! Ничто их не удержит!.. Но время идёт, а стены не вспыхивают. Почему?!.. У стен неясные вскрикивания. Кого? Охранников? Пластунов? Кинуться на помощь или ждать?!

Чернота стен вырисовывается — всё-таки рассветает. Но где же пламя на стенах?.. А! Вот оно! Но что такое?! Горят не прясла и не их чёртовы рогатые ежи, а далеко до стен от ежей!.. Дымное пламя встаёт над трупами ранее погибших правоверных. Смола сжигает мёртвых!

...И ни одного вернувшегося пластуна! Русские встретили их! Ждали!

Через дым и пламя пушки русских ударили по освещённым близстоящим тысячам. В тесноте, под смертельно шипящей дробью джигиты, неся потери, отходят. О, Аллах! Сколько же ты будешь щадить гяуров!

Магмет-Гирей со своей охраной и военачальниками выехал из-под обстрела. Такого провала он не предполагал! Нужно распоряжаться, а другого готового решения не было. Бросить джигитов на стены без пушек и огня — пустое дело: темники лучших не пошлют, многие обрадуются второму провалу!.. И вот тут он вспомнил...

...Воодушевлённый согласием хана, Магмет-Гирей накануне вечером смело готовил гибель гуляй-городу, называл темников и тысяцких, которые должны пойти на приступ, как только запылают стены. Всё было просто, всем было понятно, и тут Ила-мурза высунулся со своей просьбой: просил разрешения взять брошенные русскими прясла на том берегу и отдать ему пушки, не нужные другим. Никто не возразил, и Магмет-Гирей разрешил...

...Царевич Магмет скрытно ненавидел Ила-мурзу, зятя, мужа сестры, — в нём всё было противно ему. Прежде всего высокий рост, широкие плечи и огромный шлем. Магмет-Гирей был ниже среднего роста, потому ездил всегда на высоком коне. Приближённые знали эту слабость наследника, и выбирали себе низкорослых лошадок, а вот Ила-мурза ездил на коне по своему росту и всегда и везде возвышался!

Потом, мурза откровенно лебезил перед ханом, даже внешне подчёркивал это: стриг бороду удлинённым клином, как у хана, а не укороченной лопаткой, как у царевича: здесь проходила деликатная грань, очень беспокоящая придворных — как бы не проиграть!

...И вот сейчас, на рассвете неудачного дня он вспомнил вчерашнее предложение зятя, возможно, спасительное. Выскочку примутся превозносить. Горько, но придётся терпеть. Магмет-Гирей хорошо владел собой, он умел скрывать свою ненависть. Но вот если затея провалится! Тогда он виновному всё припомнит!

...Гонцы помчались за главными военачальниками, а сам продолжал путь теперь прямо в стан мурзы, который по начальному замыслу должен был нанести второй удар по торцу городка со стороны тракта, если первый приступ захлебнётся. Сейчас получилось так, что первого приступа вообще не было.

Мурза выехал навстречу царевичу и приветствовал его. Магмет сразу заговорил о деле:

— Готов ли ты, муж моей сестры, приступить к разгрому катуха?

— Готов, но ты должен помочь мне. Этот, как ты назвал, катух умело и сильно обороняется.

— Сюда едут тысяцкие и темники. Но прежде чем им приказать, я хочу знать, что ты полагаешь делать.

— Хоп! Вот видишь десять арб с берестяными коробками, по-русски — туесками. Рядом пять русских мастеров всё ещё продолжают вязать туески. Царевич, я согласен с тобой: только пушки и огонь порушат стены гуляй-города. Но русские охраняют стены, наши пластуны погибли. Я предвидел и боялся этого.

— Предвидел и молчал?!

— Вчера ты не поверил бы мне. Обозвал бы трусом! А я уже три дня готовлю туески, которые наполняю всем, что хорошо горит. Вот на этой арбе в туесках порох, на той — смола, сера, воск, дёготь, а то и просто связки бересты. Первая тысяча джигитов берёт по туеску, мчится мимо, бросая туески на стену. Следом за ними вот те лучники пускают огненные стрелы. Уверен, в двух трёх местах стены загорятся. Тут к стенам мчится моя полтысяча в арканами, они обучены оттаскивать ежи. Теперь на стены бросаются несколько тысяч в разных местах. Как можно больше шума. А вот за этими пряслами наши пушки и кони с крючьями. Они за минуту подтянут и прясла, и пушки, которые начнут бить по стенам. Стены в огне валятся на русские пушки и пушкарей! Наши тысячи врываются в пролом... Очень может быть, там вторая стена, и она устояла. Тогда у нас в запасе ещё две арбы с туесками пороха и смолы — бросаем их. А может, достаточно будет удара наших пушек...

Мир был серым. Розовеющий рассвет только-только позолотил лениво бегущие облачка, но лес ещё не отпускал ночную темноту. От реки на пойму бежали волны серого тумана, который мешался с чёрным дымом догорающей смолы вокруг гуляй-города. Трупная удушливая вонь смешивалась с запахом смолы и горелого мяса...

От стана Ила-мурзы быстро разъезжались военачальники с лицами, серыми, как этот рассвет, от бессонной ночи. Не радовала их предстоящая битва, хотя каждый понимал, что нужно обязательно раздавить гнездо гяуров, нахально вставших поперёк дороги на Москву, именно сегодня утром, сейчас, потому что завтра им могут прийти на помощь войска Ивана. Итак, они пойдут на приступ во имя Аллаха как приказано — с первыми лучами солнца!

А в гуляй-городе... Может, и взаправду все сбежали? Тогда — куда девались пластуны?!

12

За два последних дня Клим с ребятами многое перестроил в гуляй-городе, готовясь обороняться меньшими силами. Прясла внешней стены остались на месте, их только дополнительно укрепили. За ними, как и раньше, тесно стояли пушки, но теперь не везде. Со стороны оврага в торце наряд перетащили за вторую стену из прясел. В образовавшееся свободное пространство из двух рядов прясел согнали самых беспокойных коней, полагая, что прорвавшимся татарам сперва предстоит схватка с четвероногими защитниками.

В другом торце, со стороны тракта, установили также второй ряд прясел с полным составом наряда, зато у наружной стены пушек было всего десяток, но там находились две сотни Пищальников с ручницами, Хворостинин полагал, что главные силы пойдут именно здесь, и самое плохое — тут у татар готовы к бою пушки. Из-под огня татарских пушек не увезёшь, а пищальники могут уйти без потерь. Тогда главной обороной станет второй ряд прясел. Тут же на холме последнее убежище защитников — детинец гуляй-города. Дело в том, что помощь Хворостинину от Воротынского подоспеет не ранее второй половины дня — важно было подойти всем силам незаметно лесами, а для этого требуется время. Полагали, что Девлет-Гирей нападёт днём. А на деле оказалось — хан торопится: ночью построил войска для приступа, послал пластунов и, хотя замысел — поджечь стены — сорвался, Девлет тысячи не распустил. Следовательно, нападения нужно ожидать каждую минуту.

Клим начал сооружать детинец на всякий случай — вдруг первое нападение сдержать не удастся. Потом возникла мысль соорудить гуляй-детинец на тот случай, если Воротынский не подоспеет или ему встретятся превосходящие силы татар. Тогда гуляй-детинец выйдет из гуляй-города и пробьётся к лесу, благо место ровное и недалеко — меньше версты, а силы татарские не успеют развернуться.

Ещё вчера Хворостинин выслушал предложение Клима, посмотрел на его приготовления и, ничего не сказав, обнял гуляй-воеводу как равный равного.

Сегодня ночью стало очевидно, что Девлет-Гирей, возможно, узнал от пленных о решении князя-воеводы и теперь спешит раздавить гуляй-город, а потом пойдёт искать Воротынского, так что гуляй-детинец может стать единственным местом спасения защитников гуляй-города.

Гуляй-детинец — это три десятка прясел на колёсах, а может быть, и больше. В каждое прясло впряжено два коня не впереди, а сбоку, под защитой прясла. Шкворни в осях позволяют укрывать коней при изменении направления движения. На пряслах около бойниц закреплялись малые пушки. Все уходящие вои вооружены ручницами, в том числе и пушкари, поскольку при отходе большинство из них лишались наряда. Кроме пеших воев, в развёрнутом гуляй-детинце могли укрыться пять-шесть сотен конников, которые сейчас сотнями стояли вдоль стен гуляй-города. В случае надобности большой гуляй-детинец мог рассыпаться на малые самостоятельные укрепления. Таким образом, более полуторы тысячи воев гуляй-детинца хотя и отступали, но могли оказать серьёзное сопротивление. Головой гуляй-детинца Клим поставил Василия Бугая, тот запасался огненным зельем, подводами для раненых, и особая забота — увезти живьём Дивей-мурзу.

Ночью, когда татары зашевелились и вои перехватили поджигателей, Хворостинин в сопровождении воеводы наряда, Клима, воеводы гуляй-детинца и тысяцкого конников быстро проехал вдоль стен. Разъяснение десятникам и сотникам пушкарей и пищальникам было коротким: когда и как отступать к детинцу, пушки сбрасывать со станков, у тех, которые заедино со станками, разбивать запалы; остающееся зелье — поджигать; конникам сдерживать врага, пока отступают пешие...

На рассвете дня первомученника Стефана (2 августа) гуляй-город замер в ожидании. На пойме в отблесках костров мелькали тёмные фигуры всадников, некоторые, сокращая расстояние, проносились совсем близко, около рядов ежей. Тревогу и даже страх вызывали готовые нести смерть и разрушения, сейчас молчаливые и неподвижные тысячи татар на туманной, ещё тёмной пойме.

Вот первые лучи солнца позолотили маковки деревьев, посветлели клубы тумана над рекой, и вздрогнула пойма от барабанного боя, рокота труб. Но ставшего привычным вопля «Алла!» не последовало, не пришли в движение татарские тысячи, только помчались вдоль стен несколько сотен и, подцепив арканами уволокли ежи из-под самых стен, особенно очистили поле перед торцевой стеной. Невольно у Клима вырвалось: «А, балбесы, не закрепили!» — хотя, он знал, колышки забиты.

Следом за первыми сотнями со стороны тракта помчались рассыпанные сотни лава за лавой с малыми потерями, хотя по ним и палили. Припадая к луке седла скакали татары и бросали туески, которые начали взрываться и гореть от огненных стрел. В торце дым и огонь покрыли стены. И вдоль большой стены кое-где задымились прясла.

Неведомо по каким сигналам некоторые сотни двинулись к стенам, но не лезли на рожон, а пускали стрелы по бойницам и уходили с малыми потерями, хотя пушки и палили, но татарские стрелы мешали меткой стрельбой, да и стены начинали дымиться всё больше и больше. Смельчаков же, забравшихся на прясла сбивать пламя, поражали стрелы.

Очень скоро стало ясно, что подброшенные туески принесли много дыма, но по-настоящему загорелись два-три прясла. Татары на приступ не шли, проносились лавами, и на пальбу ручниц отвечали роем стрел. А всё же получалась пауза в несколько минут, за которые татары под прикрытием щитов пододвинули свои пушки и дали первый залп. У них не было тяжёлых пушек, их пушкари не отличались мастерством, и всё равно защитники гуляй-города почувствовали, насколько ненадёжно их убежище! После первого залпа почти все прясла торцовой части стены получили пробоины.

Редкие ответные выстрелы русских пушек воодушевили татар. Пока их пушкари перезаряжали пушки, две тысячи конников с разных сторон помчались к пряслам, набрасывали арканы с крючьями, безрезультатно пытаясь растащить их... Но вот завыли трубы, конники рассыпались, и грянул второй залп татарских пушек. Новые разрушения, и конники вновь рванулись к стенам...

Люди Клима ждали этого момента. Они бросились к пряслам, освободили крепления; теперь крючья татар свободно валили прясла, а то они падали и без них: нужно было, чтобы наружная стена не мешала пушкарям второго ряда, и те открыли привычную для них непрерывную стрельбу, показав татарам, что у русских пушек и зелья достаточно. Дробь многих пушек смела татарских конников, а мощные пушки били ядрами по укрытиям татарских пушкарей. Удары русских пушек оказались несравненно сильнее татарских: с первых же выстрелов щиты валились и рассыпались, накрывая пушки. Не убежавшие пушкари погибли. Потому следующий залп у татар не получился, выстрелили лишь несколько пушек, но ядра их не достигли стен. На какое-то время приступ захлебнулся...

И вот тут, как и в начале приступа, мимо стены поскакали конники, бросавшие туески, однако на этот раз с меньшим результатом: расстояние до стен увеличилось и стреляли не только ручницы, но и пушки, так что задымило только по углам стен, где образовались непростреливаемые места, которыми воспользовались татары, накопив там пеших лучников. Роковой неожиданностью оказалось появление в бойницах татарских луков и стрел, почти в упор расстреливающих наших пушкарей! Чуть не все пушки замолкли, пока вои прибежали к пряслам и принялись палить из ручниц по лучникам. Здесь сказалось преимущество лука: пока перезаряжалась ручница, лучник выпускал полдюжины стрел! Татар можно было отогнать от стен только саблями, для воев открыли проходы между пряслами...

В этот момент грянул взрыв в левом северном углу торцовой стены гуляй-города...

Защитники гуляй-города нуждались в воде, но Клим имел несколько бочек на самый крайний случай. Такой момент настал, в левом углу показалось пламя. Его люди побежали к опасному месту, спешил туда и Клим, впереди него, как всегда, Гулька. Нападение татар, прекращение огня пушек остановило их бег, и взрыв рядом...

На каждый десяток пушек позади них стояла жаровня-горн для жагров. Сильно пущенная стрела миновала пушкаря и попала в угол жаровни. Взметнулся фонтан горящих углей, малая искра попала в только что начатую бочку с картузами пороха... Между Климом и бочкой оказался Гулька; взрывом его бросило в объятия Клима. Их обоих встряхнула и повалила горячая волна. Огненный язык лизнул лицо Клима, сразу не было боли, но почувствовал судороги умирающего человека — Гулька, прижавшись к его груди, умирал, и он ничего не мог поделать!.. Сел, удобнее положил тело Гульки и ладонью сбивал тлеющие обрывки его одежды...

Потом Клим ощутил боль ожога на лице ниже шлема. Ощупал: от чуба, прикрывающего глазницу, и от бороды остались спёкшиеся корочки, рассыпавшиеся под пальцами. И только тут понял, что ничего не видит и не слышит!.. Но ощущает, как тяжелеет остывающее тело стремянного...

* * *

Ила-мурза сам видел, как два дня назад джигиты ложились горами трупов под стенами гуляй-города, и он принялся обучать своих людей искусству победы. Тут появились и туески с порохом и смолой, и арканы с крючьями, и лучники. Когда пушки русских, напуганные лучниками, замолкли, на стены налетели крючники, по два-три десятка на одно прясло, и выворачивали его с глубоко забитыми кольями. Сразу повалили три прясла. Из предположения, что упадёт десять, в пробоину ринулось пять сотен всадников — это было намного больше, чем требовалось. Произошла заминка, затор, и русские пушкари успели повернуть пушки и пальнуть по сбившейся массе коней и людей, а Хворостинин подтянул своих конников. Но упали ещё два прясла. Пушкари выстрелили последний раз, не успев, как приказано, сбросить пушки со станков, либо, отбиваясь, погибали, либо с потерями отходили к детинцу.

Ила-мурза торжествовал. Следующая тысяча разворачивалась около тракта и готовилась к приступу, за ней ещё одна... Но что это?! Первая тысяча, за ней вторая, не закончив разворот, поскакала через реку вдоль тракта. Подумал: на приступ пойдут тысячи другой тьмы. Ворвавшимся в укрепление нужна немедленная помощь, иначе... И в надежде, что ему помогут, он впереди своей последней полутысячи рванутся в пролом...

Битва шла уже в гуляй-городе, среди пушек и за ними. Однако первый натиск отбит. Хворостинин отъехал немного в сторону — сотники и без него знали своё дело, поднялся в седле и осмотрелся. Нужно было не упустить момент, чтобы, сохранив людей, отступить в детинец, который Бугай пододвинул и поставил в десяти саженях. Пролом в стене позволял поверх бьющихся сторон видеть, какие силы нужно ожидать в следующие секунды. И князь в первый момент не поверил своим глазам: за последними сотнями наступающих татар никого не было! Точнее — татары на пойме были, но они мчались мимо стен гуляй-города.

У стен детинца стояли две сотни конников, готовых включиться в дело, чтобы помочь отступающим оторваться от татар. Сейчас князь подал знак и вместе с ними ринулся на врага, послав гонца к Климу, чтобы тот готовился заделать разрушенную стену. Он не знал ещё, что гуляй-воеводу заменил Василий Бугай. А люди Клима уже подвезли прясла... Клима отвели в детинец, он сидел в телеге, окружённый темнотой и тишиной, рядом лежал недвижный Гулька.

Ила-мурза, оказавшись в гуляй-городе, понял, что на пойме произошло что-то ужасное, и помощи ждать неоткуда. Он попытался вывести людей, но Хворостинин ударил сбоку, отрезав путь к отступлению. Татары побежали в беспорядке. Ила-мурза с самыми близкими джигитами оказался окружённым и бился до последнего. Так погиб зять Девлет-Гирея, возможно, самый талантливый татарский военачальник.

Убегающих татар не преследовали. Все вои спешились и, прежде чем устанавливать прясла, принялись за убитых: своих относили к детинцу, татар оттаскивали за стену, не забывая снять пояс, дорогой халат и вытряхнуть из кольчуги.

Князь Хворостинин в сопровождении охраны выехал за стены посмотреть, что случилось на пойме.

13

Девлет-Гирей, как и обещал Магмет-Гирею, на утренней заре поехал вниз по берегу Рожайки к Молоди, с ним следовали муфтий, муллы и другие вельможи Крыма в сопровождении тысячи охраны. Утро было раннее, но не чувствовалось посленочного покоя и тишины. Тревожный птичий гомон над лесом начался ещё до рассвета; из леса стайками выскакивали напуганные зайцы, лисицы и другая живность.

Примерно на полпути, когда розовое солнце зацепилось за маковки деревьев, к хану подъехал Саттар, а когда тот обратил на него внимание, сказал:

— Повелитель, в лесу неспокойно, за нами следят лесные люди, их много...

Хан резко прервал его:

— Не вижу никого!

Саттар поднял камчу. От охраны отделились два всадника, один из них вёл на аркане пленника, которого второй всадник подбадривал камчой. Пленник не походил на лесовика, это был дюжий рыжий мужик в порванной рубахе, лицо и тело его в огромных подтёках — непросто было взять этого мужика живьём! Татарин приказал: «На колени, свинья!» — но тот опустился только под ударами камчи. Хан обратился к толмачу:

— Спроси его: кто он такой?

Пленный ответил по-татарски:

— Я знаю язык твой, хан. Я есть Петро Коваль из Серпухова.

— Где научился татарскому?

— Пять лет был у тебя в плену и бежал.

— Почему ты тут, а не в Серпухове?

— У князя Воротынского мало воев. Вот русский народ и идёт ему на помощь. А я слушал, что говорят твои нукеры.

— Ну и что они говорят?

— Не верят в победу, плохо твоё дело, хан.

— Значит, ты победишь?!

— Моя песенка спета. Победит русский...

Хан замахнулся камчой. Всадник, державший аркан, стегнул коня, тот поскакал. Петро, не успев подняться на ноги, закрутился на аркане, поднимая пыль...

В этот день всё выводило из себя хана: с утра этот гяур, пусть прах его возьмут демоны! Потом эта вонь... Хан приказал остановиться на правом берегу Рожайки так, чтобы видеть торец гуляй-города. Он следил за тем, как развивался успех татар и выслушивал пояснения стоящего рядом темника, присланного Магмет-Гиреем.

Вот затихли пушки русских! Упали прясла! Джигиты в стенах городка! Слава Аллаху! Но что за наваждение? Слева, справа, сзади звон мечей и противные крики: «Гайда! Гайда!» Девлет-Гирей привстал на стременах: на всей правой пойме битва! Русских видимо-невидимо, сотни, тысячи конников, больше — пеших. Проклятые его тысяцкие, вместо объединения сил, под натиском русских рассыпаются и гибнут. И везде по пойме татары, убегающие от русских. А на его тысячу со всех сторон лезут русские. Неужели догадались, что здесь лучшие люди Крыма?!

Саттар со своими сотнями окружил хана и вельмож, громко крикнул:

— Повелитель, уходим через реку к Магмет-Гирею! — И он начал теснить коней к крутому берегу реки. Но Девлет-Гирей остановил его — он увидел, как тысячи Магмет-Гирея отвернули от гуляй-города и понеслись сюда спасать хана. Слава Аллаху! Сын не отвернулся от отца, а мог бы... И стал бы ханом к вечеру!

На левой пойме тоже лезли русские из леса, с низовьев поймы. Магмет-Гирей понял угрозу окружения и губительного расчленения татарских сил. Он погнал гонцов к темникам и тысяцким с приказом сдерживать русских и отступать на правую пойму к хану.

Не было гонца к Ила-мурзе...

Скоро левая пойма оказалась у русских, а правая у татар. Здесь только на опушках лесные люди нападали на приближавшихся татар.

Однако русские не стояли без дела. И конники, и пешие накапливались на берегу Рожайки, подвозили пушки, прясла. Бой мог вспыхнуть в любую минуту.

Девлет-Гирей размышлял. Вокруг него сейчас две тьмы, может быть больше. Ещё столько блуждают лесными дорогами, отбиваясь от гяуров, как от комаров. Окружающие его сотни и тысячи разрозненные. Русские не дадут времени их собрать и взять в руки. Не да-ду-т!.. Русских меньше, но они продались демонам, противникам Аллаха! Они не боятся смерти... Конечно, военачальники и вельможи понимают всё это. И он не станет с ними советоваться. Они ждут решения — слова повелителя. И он сказал то, что все ждали, но потом будут ругать его...

— Всем отходить в Серпухов за Оку. Темникам разослать гонцов и пластунов в потерянные тысячи. За два-три дня собрать все силы. На Большом диване решить, что делать дальше. Очищает Крымский тракт до Серпухова темник Гиззат-мурза. Оберегает тылы Магмет-Гирей. Да благословит всех Аллах!

Воротынский решил дать русским отдохнуть и покормить коней. Девлет-Гирей пусть отходит без помех: главная задача состоялась — татары уходили от Москвы!

Хотя войска Воротынского и не гнались за татарами, отступление было тяжёлым. Крымский тракт окружён лесом, и оттуда летели смертоносные стрелы и раздавались выстрелы пищалей. Сотни пеших и конных татар продирались по лесным завалам близ тракта, обнаруживали засады, но и зачастую находили свою смерть.

Частые засады лесовиков заставили татар двигаться осторожно и непрерывной массой. И русским, и татарам показалось удивительным, когда на виду большого отряда русских в несколько тысяч сабель многовёрстный конный поток татар переходил реку Лопасню и её пойму. Ни те ни другие военачальники не захотели стычки, которая не обещала ощутимой победы, а воины желали только отдыха. Хотя далеко не везде проходили встречи так спокойно.

Наконец сорок вёрст остались позади. Наступающие сумерки сгустились над Сенькиным бродом. Хана встретил Али-паша и сообщил, что дно очищено от надолб и ловушек, начата переправа пушек на левый берег. А если великий хан желает пойти на правый берег, он, паша, осветит брод кострами.

Девлет-Гирей пожелал ночевать в своём шатре, костры запылали. Хан не сказал паше, что переправленные пушки придётся тащить обратно.

* * *

Что пожалует Девлет-Гирей, специальный гонец известил Саттара-старшего. Тот приготовил большую шайку горячей воды. Теперь хан, распаренный и довольный, нежился на мягких одеялах, и никто не должен потревожить отдых великого!

Хотя полночь уже, а гонцы всё продолжают приносить известия о переправе, о стычках с русскими воями и разбойниками. Саттар-младший выслушивает гонцов, запоминает — завтра он доложит вести хану.

Но к шатру шумно подскакал, соскочил с коня и вошёл сын повелителя, Магмет-Гирей, Саттару приказал:

— Мурза, буди хана!

— Прости, царевич! Хан прика...

Магмет, подняв камчу, с гневом громко перебил его:

— Буди! Русские перешли Оку и идут сюда!

Девлет-Гирей не спал. Он услыхал сына и потребовал халат. Рабыня неохотно поднялась за халатом. Саттар постучал по остову шатра и хотел поднять угол ковра, отделяющего женскую половину от мужской, и чуть не столкнулся с ханом. Тот прошёл мимо него и остановился перед сыном, который пригнулся в уважительном поклоне, прижав ладони к груди. Саттар-старший и младший вышли из шатра.

— Сын мой, что привело тебя ко мне в столь поздний час?

— Повелитель и отец мой! По твоему приказу я шёл последним, но вперёд и в стороны выслал доглядчиков. Оставшиеся в живых сказали мне: следом за нами идёт побольше тьмы воев князя Воротынского, за ними тысячи Хворостинина; другие князья ведут свои тысячи Каширским и Калужским трактами. По этим же дорогам идут и наши отряды. Наших больше, но русским князьям помогают разбойники, которых в лесах несть числа. Раньше князья гонялись за лесовиками, а теперь вместе бьют нас! Сейчас русские занимают левый берег и перебираются на правый Дракинской переправой и где-то ниже Сенькина брода.

— И сколько же русских против нас?

— Вдвое меньше.

— Плохо дело, сын мой! Неделю назад нас было втрое больше.

— Им помогают демоны!

— Такое говори нукерам! А мне: когда они смогут напасть?

— Воротынский не хочет нападать. Он окружает нас и расставляет тысячи по Крымскому тракту до Тулы, а может, и дальше. Он хочет бить нас в пути.

— Очень хорошо, сын мой! Ты станешь большим полководцем!.. А что скажет большой полководец: как быть нам?

— Либо уходить немедля, либо обмануть Воротынского — идти на Москву! Только с пушками, с обозом. Не оглядываться назад!

— А вдруг Москве придёт помощь с полуночи?!

— Не придёт. Я сегодня пытал русского тысяцкого... Иван от страха потерял разум...

— Самое страшное, сын мой, считать врага дураком и трусом, а себя — умнее других! Дивей-мурза и Теребердей-мурза убедили нас, как можно быстро подойти к Москве, но забыли про силу пушек. Теперь расплачиваемся...

Хан прошёл и сел на ковровое возвышение, Магмету показал место рядом с собой и громко позвал Саттара. Вошли отец и сын.

— Саттар сын Саттара, шли гонцов. Зови... — Девлет-Гирей стал называть князей, темников, мулл, зажимая пальцы рук, потом разжимая согнутые. Когда насчитал шестнадцать, остановился: — Ты и я — восемнадцать. — Затем назвал имена погибших, совершив молитвенный жест — провёл перед лицом ладонями, Магмет повторил этот жест. — Сын мой, за один поход мы потеряли семерых славных и великих! Пусть муфтий ответит, чем они и мы разобидели Аллаха! Всё. Гони гонцов — завтра на рассвете Большой диван. А ты, Саттар-ата, приготовь вельможам плов и кумыс. Ступай... Сын мой, на диване моё слово скажешь ты. — Магмет дёрнулся, намереваясь возразить, поднял руку. Хан остановил его. — Я стану смотреть. Нам надо знать не только тех, кто говорит, но и тех, которые молчат. Ты скажешь: Аллах гневается на нас. Он взял от нас семерых великих и славных — назовёшь их имена — и тысячи правоверных. Подскажешь, что должен сказать муфтий. Перечислишь, кто и какими силами нас окружает, и предложишь три выхода. Первый, окопаться здесь, отбиваться и делать вылазки. Через неделю либо они отойдут к Москве и мы последуем за ними, либо к ним придёт помощь и мы уйдём. У Ивана под Новгородом четыре тьмы свежих войск. Второй путь. Завтра подняться и пойти на полночь с пушками и обозом — иначе обоз станет их добычей. Под Москвой мы будем через два дня. Иван не успеет помочь Москве, даже если захочет. Тут ты скажешь о наших силах. После взятия или сожжения Москвы мы уходим. Ожидаемая нами гибель России на этот раз не произошла. Аллах накажет Воротынского — он встал на нашем пути! Пусть демоны уволокут его в преисподнюю! И последний, третий путь: завтра мы уходим. Путь на Тулу и Рязань свободен. Там пополним наши базары рабами... дальше послушаем, что скажут великие и мудрые. О чём промолчат. И я скажу своё решение...

— Повелитель и отец мой, твоё решение — третий путь?!

— Послушаем и посмотрим... Слава Аллаху! Давай спать. Хош!

14

Диван закончился к полуденному намазу. Не спеша, в полной тишине разъехались вельможи, и тут же началось исполнение решения. Стремительно принялись строиться укрепления с пушками и защитными щитами, рылись глубокие рвы, устанавливались надолбы. И в то же время под вечер очень тихо поднялась и ушла целая тьма по дороге к Туле, чтобы очистить тракт от ополченцев. Но те без боя отходили, рассыпались по лесам. Этой же ночью с третьего на четвёртое августа с построенных днём укреплений снялись и ушли пушкари со своими пушками, оставив для вида бросовое оружие и брёвна на деревянных подобиях станков...

Ночь беззвучно уходила, Саттар-старший не спал. Завернувшись в одеяло, он сидел, прислонившись к стене шатра, и прислушивался. Слегка потрескивали горящие плошки. Толстые кошмы шатра не пропускали звуков снаружи, но мурза знал — там разбегаются люди. Только что приходил сотник охраны шатра, он сообщил, что турки бежали, а с ними ушли слуги вельмож, потихоньку свернув шатры. Его люди готовы быстро разобрать и погрузить этот шатёр. Но как может хранитель свернуть шатёр хана без его приказания!

О, Аллах! Боли в сердце накатывались волнами, а тревога оставалась постоянной. Где хан? Где Саттар-младший? Утром сразу после дивана они уехали, и никаких вестей. Сын не прислал гонца — это можно понять, он подневольный. А хан? С юных лет Саттар-старший оберегал его, и вот покинул, не сказав ни слова! Слёзы навернулись на его глазах. Холодные, старческие... и вдруг в женской половине рёв Бибигайши. Она ворвалась в мужскую половину вся в слезах, с распущенными остатками косм. Саттар долго не мог понять, что с ней стряслось. Она была готова броситься на него, её сдерживала только его поднятая камча. Потом понял: сбежали к дагестанцам рабыни. Чёрт бы с ними! Но они обворовали её, Бибигайшу, родственницу хана! Украли её заветный ларец! А этот полудохлый хранитель пальцем не шевельнёт!

— Зови! Посылай стражников к дагестанскому князю!..

Сотник охраны сам явился. Бибигайша бросилась на него. Тот отстранил её и громко произнёс:

— Саттар-мурза! Дагестанский князь с джигитами ушёл следом за турками!

Наступила тишина... Потом упала и забилась в истерике Бибигайша. Саттар приказал убрать старуху... Теперь он обратился к сотнику как к равному:

— Что делать будем, Самат-джан?

Сотник нагнулся к мурзе и прошептал:

— Саттар-джан, леса кишат русскими. Увезти шатёр хана не дадут. Нужно уносить ноги...

За такие слова Саттар-мурза не убил сотника!.. Невидимая рука воткнула в сердце нож и повернула его. Саттар схватился за грудь и повалился. Сотник кликнул людей и сказал, что Саттар-мурза, умирая, приказал шатёр не трогать, его оставить здесь, нукерам догонять татар. Положив на спину мурзу, они накрыли его одеялом и ускакали, захватив с собой Бибигайшу, поварих, и кумысниц.

Армия Девлет-Гирея не отступала от Москвы и тем более не бежала. Она возвращалась в Крым — так решили диван и повелитель. Так говорили, и такое видел каждый — татары спокойно уходили косяком в сорок вёрст. Опытный глаз заметил бы, что косяк поредел, но вот после Тулы тысячи растекутся на просторах России, и каждая сотня возьмёт себе тысячу пленников — здоровых мужиков и красивых девок. А джигитам сейчас вон как нужны девки; они излечат их от усталости и ужасов войны! Собственно, за богатством, за рабами джигиты шли в эту бескрайнюю страну.

Девлет-Гирей, как всегда в походе, следует впереди главных сил, а Магмет-Гирей — среди последних тысяч. Возвращение шло нормально, никаких задержек. Хотя одно обстоятельство настораживало: русские полки не остались под Москвой зализывать раны, как в прошлом, а пошли следом за татарами, боковыми путями даже опережая их.

Это преследование пока никому не мешало, но в конце первого дня отхода, четвёртого августа, произошло событие, напугавшее многих младших начальных людей.

Представитель Османской империи Али-паша следовал примерно в середине общего косяка, в полной уверенности в своей безопасности. Порох, ядра, пушки, станки к ним везли более чем на двух сотнях подвод, управляемых пушкарями. Тысяча конных турок во главе с Али-пашой находилась впереди подвод. Дорога была сухой, достаточно ровной, потому даже обоз двигался местами рысью, чтобы подтянуться к уходящим янычарам.

В этом месте Крымский, или, иначе, Муравский, тракт проходил в верхнем течении реки Вашана с её многочисленными притоками. По обеим сторонам тракта всхолмлённый густой лес перемежался с глубокими ярами, а узкая пойма Вашаны изобиловала окнами топких болот, через которые лежала гать, хотя и широкая, но основательно разбитая. Потому обоз пушкарей оторвался от янычар на значительное расстояние. В образовавшийся разрыв влезло сразу несколько сотен русских, неизвестно откуда взявшихся. Эти вои подняли брёвна, лежащие на обочинах гати, на которые никто из татар не обратил внимания, и за минуту поперёк гати возник бревенчатый забор.

Около каждой телеги пушечного обоза оказалось три-четыре воя. Стычка была короткой, татарские пушкари либо гибли от сабель, либо бросались в болотную топь. Вои распрягали коней, а телеги с пушками сталкивались в болото, на завал укладывали бочки с порохом.

Между пушечным обозом и следующей за ним татарской конницей разрыв был небольшой, и конники сразу поняли, что у турок что-то стряслось: телеги обоза вдруг перегородили гать, сбившись в кучу. Над телегами появился дым и первых конников встретил взрыв. А когда дым взрыва рассеялся — увидали второй завал...

Янычары хватились обоза ещё до первого взрыва. Рванулись назад, нарвались на густой огонь ручниц из-за бревенчатого забора.

И янычары, и татары с двух сторон пробовали объехать опасные завалы, съезжали с гати и едва выбирались обратно, теряя в топи коней. Кроме того, из окружающих кустов свистели стрелы и раздавались смертоносные выстрелы. Теперь союзники спешились и начали наступление на завалы большими силами. Во многих местах вдоль гати раздавались взрывы. Русские исчезли внезапно, как и появились. Оставшиеся убитые вои были в болотной грязи. После турки и янычары рассказывали, что их пушки погубили болотные демоны... туркам удалось собрать всего два десятка пушек, да и то самых малых...

В тот вечер в походный шатёр хана Саттар проводил Али-пашу, который решил сам рассказать о трагедии на гати, и просил наказать темника, отвечающего за охрану отхода. Хан посочувствовал паше, обещал определить вину темника, но добавил не без ехидства: где, мол, был тысяцкий янычар в момент нападения? Охрана пушкарей — его обязанность. И всё ж в конце беседы Девлет-Гирей пригласил пашу следовать в одном поезде с ханом — это считалось большим знаком внимания.

Проводив пашу, Девлет-Гирей улыбнулся своим мыслям: он представил себе, как заносчивый паша станет лебезить перед султаном, сообщая о бесславном действии пушкарей и янычар.

Затем хан приказал Саттару изложить сообщения гонцов и доглядчиков. Оказалось, большой неприятностью обернулось его, хана, распоряжение отпустить за рабами потрёпанные тысячи. Из них вернулись единицы джигитов: русские старики и бабы, вооружившись кто чем мог, вместе с разбойниками защищали деревни и нападали на татар по лесным дорогам. Хан всерьёз возмутился:

— Тоже мне вояки — с бабами не справились!

Тут Саттар убедился ещё раз, что хан велик: сам вспомнил о Саттаре-старшем. Не о шатре, а именно о старике. Саттар-младший наклонился, как вестник плохого:

— Повелитель, посланцы к Саттар-мурзе не вернулись обратно. Гонец от дагестанского князя сказал: они ушли перед самым приходом русских. Тогда твой шатёр стоял, а хранитель шатра не осмелился поднять шатёр без твоего приказания.

Хан сочувственно покачал головой и молвил:

— Пусть Аллах не обойдёт своими заботами верного слугу!

А на следующий день пришли три нукера из охранной сотни. Саттар узнал, что отец умер... Отпущенная хранителем сотня наткнулась на гяуров, и оставшиеся живыми рассеялись по лесам. Да поможет Аллах им нагнать своих! Рассказ нукеров не понравился Саттару-младшему: отец не мог остаться без охраны!

Только после третьей ночёвки в пути хан внял желанию военачальников и разрешил тысячам разойтись на охоту за рабами. Каждый нукер, ранее ходивший в Московию, знал, как это делается, и был уверен в своём обогащении. Однако на этот раз возникли трудности: русские вои, объединившись с лесными людьми, нападали на татар, очёсывали тысячи — уничтожали отстающих, отошедших в сторону от дороги и не пропускали разведчиков. Приходилось держаться купно и быть постоянно начеку. Стало опасным рассыпаться на сотни, шли тысячей. Но в деревне и даже селе набрать пленных для тысячи невозможно. Приходилось переходить от деревни к деревне, тащить за собой пленённых ранее. Движение замедлялось, селяне узнавали о надвигающейся беде и разбегались. Медлительностью татар пользовались лесные люди, они собирались большими ватагами и нередко отбивали пленных.

Каждый год на украйны России нападали татары и пленяли сотни, а нередко и тысячи русичей. Из пленённых мало кто возвращался домой, а проданные в рабство исчезали навечно. Все знали: плен и рабство это медленная смерть в мучениях. Этим летом многим довелось увидеть отбитые ополченцами обозы пленников, которые собирались татарами по заведённому порядку. Пять-шесть мужиков одного роста привязывались к бревну, которое они должны донести до Крыма. Такое бревно ценилось иной раз дороже пленника. Тысяча пленных несут двести брёвен — это целое состояние для темника. Женщин и подростков гнали табуном. Иногда заставляли их помогать мужикам. В каждом обозе везли в арбе двух-трёх девушек, самых красивых, которых отбирали старейшие для гаремов вельмож. Их оберегали и хорошо кормили.

Как обычно, отпустив военачальников на добычу, хан с ближайшим окружением под усиленной охраной стремительно ушёл в Тавриду. В прошлые походы татары домой возвращались самостоятельно тысячами. На этот раз, чтобы как-то пробиться домой, пришлось собираться в тьмы, потеряв надежду на большую добычу.

...Прежде всего крымчаков поражало: откуда взялось столько русских сотен, тысяч! Они нападали, не оглядываясь. Не боясь превосходства противника. Смелость отчаявшихся людей! Татары могли быстро перемещаться и неожиданно нападать, но казаки превзошли их и в этом. Из-под Москвы казаков пришло две тысячи, за Тулой их было уже тьма! О разбойниках крымчаки знали, что это непослушные и обиженные крестьяне, ремесленники; множество разбойников говорило о слабости государства, что, разумеется, радовало крымчаков. Сейчас же — пугало. В лесах Подмосковья столько разбойников, что иной раз казалось — они сидят под каждым деревом! Нападение разбойников из леса стало грозой для крымчаков, особенно малым отрядам. Нападали они и на большие...

Девлет-Гирей поручил Магмет-Гирею охрану поезда хана. Близ переправы через реку Сосна к нему приблизился напуганный гонец, пригнувшись к земле, взмолился:

— Царевич, не губи! Принёс дурную весть.

Магмет не удивился: последнее время хороших новостей гонцы не приносили:

— Говори.

— Полтысяча джигитов Измаила замешкалась и отстала. А сейчас впереди и позади на дороге разбойники сделали завалы. Стреляют, рубят! Измаил просит помощи.

— Ты давно оттуда?

— Я пробился лесом, без коня...

— Вот то-то. Аллах призвал к себе Измаила и людей его. Ты опоздал и достоин смерти, но я прощаю тебя! — Гонец бросился целовать полу халата царевича. — И били их не разбойники, а лесные казаки. Эти страшнее разбойников!

А сколько Магмет-Гирей получил известий о гибели отставших джигитов... Въезжают в деревню, всё сожжено, ни души. Два-три татарина задержались, спешились поискать чего... И будто из-под земли вылезают оборванцы — старики, бабы, дети с вилами, косами, накидываются толпой... И сколько ни руби, спасения не будет!

15

Клим остался жив — всю силу взрыва принял на себя верный стремянной. Погиб молодой человек, только-только начавший жить! Клим сидел рядом, держал его холодеющую руку и шептал заупокойную молитву сперва по канону, потом просто перечисляя хорошие дела его короткой жизни: заботливое отношение к окружающим, постоянное беспокойство о нём, Климе. Это беспокойство оборачивалось юноше несчастьем — прошлый год ранили его, сейчас... И вдруг молитва оборвалась на полуслове, мысль поразила его: а если жить придётся слепым и глухим! Господи! Не допусти!

Прислушался: шум в голове, шум рядом, хлопанье... Это не пушки. Но почему они молчат?! Повернул лицо к солнцу — посветлело, но тяжёлое веко, налитое болью, не поднялось...

Тут его подхватили под руки. Люди что-то говорили очень тихо, он не мог понять. Сам сказал, не услыхав свой голос:

— Гурия не оставьте.

Скоро оказался на телеге, его положили, сделав очень больно, сняли шлем. Лоб перестал гореть, оказывается давил шлем. Сам не догадался снять! Потом холодная влажная тряпка легла на лицо. Резкая горячая боль отступила. Он облегчённо глубоко вздохнул и спросил:

— Гурий где?

Около самого уха дыхание человека, и он — слава Богу — услыхал, понял слова далёкого голоса:

— Ушли за ним.

— А ты кто?

— Лекарь князя Дмитрия, Ефим.

— Спаси Бог тебя, Ефим! Пошли за конями, моим и Гурия. В перемётных сумах найдёшь примочку ожоговую.

Клим почувствовал страшную усталость. Принялся шептать молитву и уснул...

...Князь Фёдор Слепнев с двумя пол у тысячами тульских и михайловских ополченцев перед потоком крымцев отступил от Тулы под Серпухов и стал тысяцким полка правой руки. Вместе с полком стоял около Тарусы и, следуя за татарами, подошёл к Лопасне.

Выполняя приказ Воротынского, тысяча Слепнева выдвинулась на пойму Рожайки. Здесь произошло несколько стычек с татарами и настоящая битва с тысячами, примчавшимися для спасения окружённых хана и вельмож Крыма. Затем последовало часовое противостояние двух стенок, готовых к смертельной схватке, причём видно было, что русских наполовину меньше татар, и, на удивление всем, сравнительно мирный отход Девлет-Гирея к Серпухову.

Ранее Фёдор много слышал про успехи гуляй-воеводы Одноглаза. Сейчас на отдыхе он узнал, что Одноглаз ранен, и поспешил к нему.

В битве с татарами Фёдор стал свидетелем многих жестокостей: добивали раненых, убивали пленных, просящих о помиловании. Но по пути он увидел другую картину. Неожиданно из леса вышли три муллы с белыми тряпицами на палках. Один из них в зелёной чалме, другие — в белых. Они смело пошли к переправе через Рожайку. Их нагнал разъезд и спросил, что им надобно. Мулла в зелёной чалме сказал, что они следуют в лагерь русских с тем, чтобы проводить в последний скорбный путь погибших правоверных. Их пропустили. Потом Фёдор поинтересовался, что сталось со смельчаками. Оказалось, сам князь Воротынский взял их под свою защиту. Приказал кормить, отвезти на Оку и отпустить.

Перед стенами гуляй-города несколько сотен пленных татар вместе с русскими воями отрывали огромные рвы, куда стаскивали и сбрасывали трупы татар, только что убитых и погибших несколько дней назад уже тронутых тлением... Хотя ветер основательно продувал пойму, в округе трудно было дышать.

Похороны происходили и в самом гуляй-городе. Около вырытых двух общих могил смирно лежали ряды воев, выполнивших свой долг. Священник без торжественного облачения с мальчишкой-помощником, разжигавшим кадило, обходил ряды и негромко умолял Господа принять с миром убиенных.

Князь Дмитрий Хворостинин встретил Фёдора и проводил в гуляй-детинец. Он откровенно восхищался необыкновенной способностью Одноглаза предлагать умные вещи и осуществлять их. Успех русских войск во многом обязан советам гуляй-воеводы.

Слушая похвалу Хворостинина, Фёдор про себя вспомнил, как ровно двадцать лет назад некто Юрий Васильевич построил спасительный детинец в Новосиле!

...На телеге навзничь лежал широкоплечий воин в кольчуге. Его лицо покрывал белый плат. Им поклонился лекарь:

— Княже Дмитрий, Одноглаз уснул. Прикажешь разбудить?

— Пусть спит. Как его болести?

— Ожоги на лбу, щеках и носу. Плохо видит и слышит.

— Проснётся, передай: приезжал проведовать князь Фёдор Слепнев — Тульский. — Хворостинин заметил тело, прикрытое дерюжкой: — А этот почему не у могилы?!

— То — стремянной Одноглаза. Василий Бугай сказал, что похоронит его при Одноглазе отдельно.

— Ладно, лечи. Князь Фёдор, поедем ко мне, поснедаем чем Бог пошлёт.

За едой Фёдор спросил, что станется с Одноглазом.

— У меня четыре десятка раненых. Готовлю поезд в Москву. Одноглаза возьму к себе на двор. У моей жены старух много, выходят. Да и дело им. Будь он в здравии, князь-воевода взял бы его с собой в Новгород к государю — шибко благодарен он ему... А гонцов о победе под Молодью уже послали, боярина Давыдова да князя Ногтева. Прихватили с собой лук и саблю хана.

— Князь Дмитрий, ты выше меня сидишь. Наверное, знаешь, какое дело дальше станет?

— Всё зависит от Девлета. Станет наступать — будем биться. Ещё гуляй-городов настроим. Побежит — будем сопровождать, чтоб надолго запомнил этот поход.

— Значит, ещё встретимся, и не раз.

Воевода гуляй-детинца Василий Бугай после ранения Клима стал гуляй-воеводой. И только теперь понял, какое это беспокойное хозяйство. Правда, татары отошли, но могут вернуться. Значит, надо восстановить порушенное, сделать ещё лучше там, где было плохо. А тут последовал приказ — готовить обоз на Москву, коней же только что отогнали на невытоптанные луга — извелись несчастные! Вся надежда на Савву Медведя, который вернулся со своими ополченцами в гуляй-город и назначен вторым воеводой.

Дел ворох! Василий старался ничего не забывать, всё успевать, как Клим, только вот не выходило предвидеть и подсказывать воеводам.

Сразу после похорон убиенных Василий прошёл в детинец. Клим проснулся, сидел на телеге. Повязка у него шеломом — от макушки до рта. Он что-то ел. Спросил лекаря, как его здоровье.

— Неплохо, мужик крепкий... Однако ж еле уговорил перекусить. Как проснулся, первое слово: где тело стремянного.

— Депо. Сейчас понесём хоронить, могила уже готова. Нужно ему сказать. Он слышит?

— Погоди, скажем. Дай поесть.

Час спустя тело Гульки предали земле. Первую горсть в могилу бросил Клим. Поставили большой крест рядом с другими. На вопрос Клима ответили, что все кресты видно с Крымского тракта.

Вечером справили поминки по всем убиенным и рабе Божьем Гурии.

На следующий день ушёл в Москву большой поезд раненых не только из гуляй-города.

От предложения князя Хворостинина пожить у него Клим с благодарностью отказался. Он остановился в строгановском подворье. Сюда пригласил купца Силантия Зыбина, попросил его продать часть спрятанных сокровищ и сделать вклад в суздальский Ризоположенский девичий монастырь от воеводы Клима Одноглаза, а также в московские храмы на моление во здравие раба Божьего Клима и за упокой раба Божьего Гурия.

В конце августа Клим прибыл в Соль Вычегодскую. Радость и горе остались позади... Отдых, душевный покой и целительный северный воздух как нельзя лучше способствовали выздоровлению. Ожоговые пятна начали светлеть, веко стало двигаться, постепенно проявлялся белый свет, вот слышало более-менее только левое ухо.

Английский лекарь, теперь новый — сэр Джонс, заверил Клима, что правое ухо безнадёжно оглохло, а вот глаз восстановится особенно надёжно, если воевода будет пользовать только его, сэра Джонса лекарством.

16

На преображение Господне (6 августа) после обедни и постной трапезы — Успенский пост на дворе, государь направился в опочивальню царицы Анны Алексеевны, где он теперь проводит большую часть своего времени.

Тут, в Новгороде, опочивальня государыни неудобная, не то что в Кремлёвском дворце: удлинённая, в один свет, с огромной, в треть покоев, кроватью под балдахином розовой камки. Вторую стену с окнами государыня приказала отгородить и сотворила себе уютную светёлку — лично ей принадлежащий уголок. Даже государь здесь — нежеланный гость.

В первый день жизни тут государь прошёл в её уголок. Анна с поклоном молвить изволила: «Государь мой Иван Васильевич, нелепо тебе быть в закутке таком! Тут и воздуха мало, и сиденья для тебя подходящего нет» — и решительно направилась в опочивальню. Прислужники, знавшие характер царя, ждали бури, опалы, ан государь смиренно пошёл за ней!

Сейчас государыня встретила его низким поклоном, проводила до кресла-трона резной кости, что стоял перед балдахином. Сама примостилась на скамеечке у его ног. Весёлых карих глаз с него не спускает. Слегка припухлые яркие губы, радостное, порозовевшее лицо вот около него, совсем рядом, такое родное, приветливое. Сколько внимания, сколько любви!

Вот она только бровью повела, и боярышня-наперсница поднесла шитый жемчугом, отливающий золотом кокошник.

— Смотри, государь, будет ли к лицу мне вот этот.

— Лада моя, тебе всё к лицу!

— Прости, великий государь, вот тут по краю мелковато зерно как будто. А?.. Этот дьяк кривоносый твердит: «Крупнее нет! Крупнее нет!» Болван, право слово.

Между тёмными, будто нарисованными бровями-крыльями на чистом лбу царицы легла морщинка. О! При дворе уже знают, какая это недобрая морщинка! Знает и государь и спешит успокоить:

— Лада моя! Кривоносый завтра доставит тебе всё, что пожелаешь!

И никто не может в толк взять, почему государь во всём царице потакает, подобрел, тихим стал, даже последнее время лицом посветлел, угрюмость исчезла! Ай да государыня! Молода, ей неполных восемнадцать, а ума палата! Всего-то во дворце она три месяца! С первого дня себя царицей поставила!

Пообещал государь — и довольна государыня, лицо улыбкой расцвело, глаза заискрились, морщинки как не бывало. Глядя на неё, и у государя ранних морщин убавилось: любит он видеть Анну вот такой, улыбающейся, радостной. Она государю, сверкая улыбкой, рассказывала:

— ...а перед обедней птичек принесли, много, разных. Мы их отпустили. Сколько радости у них!

— Вот и лепо! Прикажи, ещё больше принесут.

— Спаси Бог тебя, государь! А синичка одна далеко не полетела, а ко мне на окошко. Долго сидела, какая-то радостная весточка будет... А на птаху рыжий кот нацелился. Прогнали его...

Иван слушал царицу, и будто никаких забот у него, легко на сердце. Думалось: «Синичка? Птаха разукрашенная... не помню, когда видел в последний раз».

А у государыни вдруг опять морщинка между бровей:

— Сегодня в храме Григория Алексеевича обидели, потому за столом глаз не поднимал.

— Кто посмел обидеть моего шурина? — спросил Иван во весь голос, так что мамки-няньки попятились. А Анне хоть бы что, продолжает тихим голосом:

— Григорий Алексеевич около своей молодой жены хотел встать, а там опричник твой. Григорий Алексеевич ему, мол, подвинься. А тот в ответ: «Сам двигайся. Я тут уж пятую службу стою». Перед женой Григорию Алексеевичу вон как неловко стало. А был то опричник, тысяцкий твоего полка. — И к дворцовой боярышне: — Как его?

Боярышня с поклоном ответила. Иван не понял, кого назвала, он приказал ей:

— Иди, Григорию Лукьянычу расскажи. Вечером пускай он поведает, что к чему.

Опять исчезла морщинка, опять засверкали карие. Теперь она рассказывала, какую богатую икону, образ Георгия Победоносца Строгановы-купцы прислали. Боярышня уже поднесла к царю образ, златотканым платом покрытый. Анна описывает достоинства образа, а государь удалился в воспоминания...

...Женщины в жизнь Ивана вошли с тринадцати лет и играют вон какую роль! А жена — это целая эпоха при дворе. Тишайшая Анастасия Романовна Захарьина — любимая и близкая ему жена. За тринадцать лет совместной жизни народила она ему шестерых детей, в том числе двух ныне здравствующих царевичей. Вторая жена — Мария Черкешенка, своевольная южанка. Первые три года из восьми лет выполнял все её прихоти, иной раз дикие, а потом охладел, и жили они, по существу, самостоятельными дворами. Прошёл год после смерти Черкешенки, сразу после страшного пожара прошлого года во дворец пришла царица Марфа Васильевна Собакина-Сабурова. Но через две недели её похоронили! Не помнит он её, напрочь забыл... И вот нынешний год в конце апреля отгуляли пир, во дворец пришла Анна Алексеевна Колтовская. Аннушка — лада! В нарушение канонов он женился четвёртый раз! Церковь для виду наложила на него, царя, епитимью — не принимать причастия и земные поклоны ежедневные. Он согласился бы и на большее наказание! О такой жене, как Анна, можно только мечтать — яркое солнышко во дворце! А время вон какое тяжёлое было: месяца после свадьбы не минуло, пришло известие — Девлет-Гирей готовит страшное нашествие! Кроме крымчаков, собрал ногаев, дагестанцев, присоединились турки. А как можно было вести войну! Пожар столицы, голод, мор по стране. Поляки, Литва, шведы лезут с запада и севера... решил, как и прошлый год, пожертвовать Москвой. Поспешно собрал четыре с половиной сотни возов добра, приближённую знать и направился в Новгород, ещё не оправившийся от погромов... неустроенность, неудобства для юной царицы, и ничего, ни одной жалобы, ни одной слезинки! Наоборот, его, государя подбадривает, верных людей указывает. Диву даёшься: будто всю жизнь в царёвом тереме жила! Его, уставшего, успокаивает. Ласковые слова находит! Значит, любит! Значит, его ещё можно любить!.. И расправляются плечи, расправляется стан, светлеет взгляд...

С разрешения государыни вошла боярыня и с поклоном молвила, что прибыли гонцы от князя-воеводы Воротынского с добрыми вестями. Желают немедля государя обрадовать. Государь не удержался, с кресла поднялся, перекрестился и опять сел, оглядел опочивальню и произнёс:

— Веди сюда!

Тишина была ему ответом. Боярыня с испугом глядела на вставшую царицу, у той морщинка на лбу стала издали заметна. Анна вопросительно взглянула на Ивана: государь нарушал дедами благословенные порядки — женская половина не для приёмов! Но, взглянув на государя, потерявшего голову от радости, бровями повела. Боярышни сразу поняли — второе кресло несут, по правую руку государя ставят. Анна кивнула боярыне-вестнице, сама рядом с государем села. Боярышни и боярыни позади её кресла устанавливаются, государыню тяжёлым убрусом накрыли. Морщинки её разгладились, улыбнулась государю.

Вошли гонцы Ногтев и Давыдов, за ними приближённые бояре и священники. Князь Ногтев пространно доложил о победе, хан крымский бежал от стен московских, бросив всё...

— ...вот лук и сабля Девлет-Гирея!

Слуги положили свёрток у ног государя, а боярин Давыдов, развернув его, поднёс к государю оружие хана.

Осмотрев саблю и лук, государь соизволил молвить:

— Честь и хвала русскому воинству и воеводам его! Повелеваю: ударить во все колокола и поведать народу о нашей победе! А вечером возблагодарить Господа нашего! А теперь отдыхать.

Ушли вестники. Государь изъявил желание отдохнуть у себя. Анна Алексеевна с низким поклоном и с печалью на лице проводила царственного супруга. Дверь закрылась за ним, государыня выпрямила стан, будто ростом стала выше, гордо голову вскинула, перед женским двором предстала великая государыня! Придворные продолжали оставаться в поклоне. Государыня молвить изволила:

— Ковры трясти! — И больше ни слова. Прошла в светёлку свою, за ней две боярышни-наперсницы. Помогли государыне снять наряды тяжёлые и помогли прилечь на скамью, покрытую дорогими мехами. Укрыв государыню платом, обе поклонились и вышли, не сказав, не услыхав ни слова!

На следующее утро одевание царицы происходило также в полной тишине. Только перед тем как выходить, одна из наперсниц осмелилась:

— Дозволь, государыня, слово молвить.

Анна удивлённо взглянула на девушку:

— Ну?

— Того опричного тысяцкого... Ночью с камнем на шее с моста в Волхов метнули!

— Ну и что?

— Молодой он был... Статный...

— Ты что?.. Такова воля государя!.. А ты, я смотрю, разговорчивая.

А вечером оставшаяся боярышня-наперсница поучала новенькую...

В день апостола Матфея (9 августа) в одностолпной трапезной государь Иоанн Васильевич вместе с государыней Анной Алексеевной, с боярами и князьями ближайшими и иерархами церковными принимали князя-воеводу Михайла Ивановича Воротынского и других воевод, защитников Москвы. Много хвалебных слов сказал о действиях воевод основных полков и их товарищей, решительных, не щадящих своей жизни ради победы. Особо отметил смелость и хитрость князя Хворостинина как на поле ратном, так и в гуляй-городе.

— Нет с нами князя Дмитрия. По моему велению ушёл он с воями в Дикое поле преследовать Девлет-Гирея. Очёсывает он его полки от зазевавшихся, мечом и огнём провожает ворога до его логова, — закончил князь-воевода.

Вспомнил государь свою молодость и Казанское стояние — двадцать лет минуло с той поры. Припомнил действа хитрых сооружений гуляй-городов. Значит, живы казанские герои!

Князь Михайло трижды хвалебно упоминал о гуляй-воеводе Климе Одноглазе. Государь всех воевод помнит, а вот Одноглаза запамятовал. Приказал показать героя. Михайло Иванович руками горестно развёл:

— Ранен он, государь. К себе лечиться уехал.

— А где вотчина его?

— Из мещан он, государь, из Соли Вычегодской. Сродственник Строгановых, воеводой у Аники был. А Строгановы тысячу казаков нам прислали с тысяцким Саввой Медведевым. Вот он перед тобой, государь, — вой большой смелости!

— Дьяк, не забудь: награда воям строгановским побольше других, а Одноглазу поместье, — распорядился Иван. — Одноглазу, помещику новому, скажи: оправится — видеть хочу... Теперь, какие потери у Гирея?

Князь-воевода перечислять принялся как по-писаному:

— Ногайцев хорошо, ежели треть вернулась. Турок — половина да все пушки потеряли. Крымцев — четверть, и до сих пор князь Дмитрий за ними гоняется. Девлет потерял обоз, сына, зятя, внука, мурз множество. Только пленными — девять вельмож. Пятерых с собой привёз на твоё решение. Среди них полководец их, правая рука Девлет-Гирея, Дивей-мурза, погромщик, грабитель земли Русской. Пленных татар и других народов — поболе двух тысяч... А у нас побили: воевод...

Иван поднял руку вроде как для благословения:

— Погоди, князь Михайло, не омрачай сего дня нашу радость. В синодики всех запиши, служители наши по монастырям разошлют на вечное поминовение!

17

Клим помаленьку выздоравливал, с глаза покров поднялся, темнота рассеялась: ослепнуть он более всего боялся. А восстановлению слуха и английский доктор не помог. Клим невесело шутил: на половину воевода сократился, остались левое ухо и левый глаз.

А тут государь пожаловал поместье — из Москвы нарочно дьяк приезжал. Поместье на Вычегде, и рыбой, и зверьём богатое, но вроде как на землях Строгановых. Однако им в замену на Каме куда больше отвалили.

Савва Медведь с людьми вернулся. Поведал, кому какие награды перепали, государь никого не обошёл.

Неждан приезжал, как только узнал о ранении Клима. Тут рассказов и новостей было! За оказание помощи в битве подмосковной Владимирскому купцу Неждану Скоморохову дали право пять лет торговать беспошлинно. Две тысячи его лесных казаков по государевой грамоте ушли на Дон опять же по заботе Неждана. Левко Вяземский при нём остался, женился, вроде как за сына стал. Сургун на пасеке в Суздале так и живёт. Помощников завёл, сам лишь указывает. Договорились Неждан с Климом к Сургуну в гости съездить, когда Клим поправится окончательно. Тогда можно будет и к игуменье Тавифе заглянуть. Вот будет занятно!

Дьяк Ивашка Сухоруков сильно в гору пошёл: отдельная приказная изба у него с дьяком, подьячими и писарями. По монастырям они разъезжают, хронографы, летописи и другие разные записи правят. Ивашко в подчинении только государя, он сам указывает и сам спрашивает. Большое доверие старшему дьяку оказывает: тайно ото всех повелевает, что марать надобно, а где — поправить... Клим не понял, куда разговор идёт, а Неждан:

— ...Чего ты, Клим Акимыч, не спрашиваешь, что дьяк правит?

— Да откуда тебе знать, ежели дело тайное?

— Так потому и любопытно! Не решился я к нему идти, перепугается, думаю, да со страху натворит чего. Ждал я. Тут он в Дмитров поехал. Я за ним. Там у меня знакомый подьячий, он мне всё расписал... Государь повелел похерить всё, где упоминается Юрий Васильевич-старший. Если можно — на младшего перевести, а нельзя — вымарать... Опять же о Кудеяре-разбойнике. Был, мол, Кудеяр то ли татарин крещёный, то ли сын боярский. А там песни разные, сказки — у кого память хорошая — отшибать иль язык, а то и голову долой! Так что не было при государе Иоанне Васильевиче Кудеяра-разбойника, а тем паче Кудеяра — Юрия Васильевича. И двух Юриев Васильевичей не было, был только один — младший брат государя!

Особенно подробно рассказывал Неждан о торжественной встрече в Москве победителя Девлет-Гирея, государя великого Иоанна Васильевича, спасителя от нового пожара и разграбления стольного града и всей страны! Звонили колокола, палили пушки, кричал «славу» народ! Говорит: встреча куда торжественнее была, чем двадцать лет назад встречали покорителя Казани.

А вообще-то, как не чествовать государя, который разгромил Девлет-Гирея так основательно, что грозный хан не осмеливался выйти даже на Дикое поле, не говоря уж о Москве.

Спустя пять лет после пожара Аллах забрал к себе Девлет-Гирея, а его преемник Магмет-Гирей старался не ссориться с сильными соседями, ему хватало забот оборонять Таврию от наседающих донских и днепровских казаков.

Справедливости ради необходимо отметить, что Иван поделил славу победителя с воеводами, особенно с князем Воротынским. Государь величал его своим верным слугою. Однако доброе отношение вдруг резко изменилось — князя Михайло Ивановича схватили заплечных дел мастера. Оказалось, холоп донёс, что его князь по ночам колдует, жжёт какие-то травы и в наговорах честит имя государя. Государь не очень поверил наговору и потому лично сам пытал верного слугу князя-воеводу малым огнём, самолично подгребая уголья горячие ему под ноги... Холоп тоже поплатился: князь сознался, что в колдовстве ему помогал этот самый холоп...

Лучше судьба князя Дмитрия Хворостинина. Он всё время держался подальше от двора царского: гонял рассыпавшиеся отряды татар, по Рязанщине рассылал пленных татар, кого в Новгород, кого царю касимовскому Сайп Булату: даже несколько сот — на солеварни строгановские. Сюда, в Соль Вычегодскую, он сам пожаловал. Тут ему царский приём приготовили. Виделся он и с Климом Одноглазом. Князь специально привёз бочонок заморского вина и выпил не один ковш, обещанный под Молодью.

Потом князь Дмитрий несколько лет воевал в Ливонии. Неуспехи этой войны не бросили тень на верную службу князя Дмитрия.

...Очень многим известно, что четвёртая жена государя горячо любима им; что за неё он получил наказание от церкви! Но мало кто знает даже при дворе, что случилось с ней через год после свадьбы. Почему её насильно постригли в монастыре и надели схиму, а родственников её всех казнили? Что это, дворцовая интрига? Иль Ивану надоело смотреть в её карие глаза и любоваться её красотой? А может, надоело ему исполнять её прихоти?

Много лет спустя Клим узнал, что инокиня Дарья — в миру государыня Анна Алексеевна — смирилась быстро, стала образцом для подражания. Старицей обрела дар предвидения. Многие страждущие находили успокоение в беседе с ней... От себя добавим: инокиня Дарья прожила в Тихвинской обители пятьдесят четыре года!

Многопамятным годом для государя Иоанна Васильевича оказался семьдесят второй год. Кроме всего ранее сказанного, в конце года в Ливонии погиб верный раб государя Григорий Лукьяныч Малюта Скуратов-Бельский. Выпавший из рук Малюты топор палача принял Богдан Бельский, родственник Григория Лукьяныча.

И пожалуй, самое поразительное событие конца этого года — государь запретил упоминать про опричнину! А тому, кто не внял и всуе болтает — рубить язык!

Оказывается, не было на Руси опричнины!

ЭПИЛОГ

I. СЕМЬЯ

Казалось, бурные дни ушли из жизни Клима. Вернувшись в Соль Вычегодскую, принялся лечить себя, лечился у английского доктора, а вскоре пришлось пользовать ближних своих, потом всех, кто обращался к нему. На здоровье не обижался. Глаз видел, может быть, не так зорко, как раньше. Ухо левое слышало, в общем, жить можно было. Дом у него — полная чаша. Обширный двор в Соли Вычегодской, поместье в тридцати верстах на берегу Вычегды и разросшаяся семья...

Приёмная дочь Василиса и её муж Фокей Трофимов принесли Климу двух внуков и двух внучек, старший внук Георгий уже скакал на коне и был грозой всех ребятишек, не входящих в его ватагу. Фокея — местного воеводу, знала вся округа как воя строгого и справедливого.

Вдова Гурия Найдена осталась жить у Клима. Тихая, незаметная, помогала вести хозяйство Василисе. Сын Гурия быстро рос. Клим ласкал его, кажется, больше, чем других ребятишек.

И вдруг на Найдёну все обратили внимание... Кирилл Облупыш тоже был малозаметным членом семьи Клима. Он приходил, учил ребятишек грамоте, рисованию и незаметно исчезал. Но однажды он пришёл к Климу с Найдёной и, встав на колени, попросил благословить их на совместную жизнь. Маленький, длинноволосый Кириллка в застиранном подряснике, которого все считали полумонахом, стал женихом!.. Клим поднял их, поцеловал, заметив, как похорошела зардевшаяся Найдена.

Состоялась тихая свадьба. Молодым отвели светёлку, они остались жить у Клима. Но часто Кирилл пропадал седмицами: как только наставник мастерской благословлял его на создание новой иконы, он уходил в мастерскую. После конца работы возвращался домой как после тяжёлой болезни, похудевшим, но радостным и довольным. Тогда Клим шёл в мастерскую в сопровождении светящегося дт радости Кирилла. Клим понимал, что с ним живёт великий художник.

Однако самой памятной осталась осень 1575 года.

Последнее время Клим часами стоял у аналоя и писал, восстанавливал события битвы под Молодью. Как-то получилось так, что на Руси мало кто знал о героизме людей и воевод того сражения. Может быть, пугала судьба князя Воротынского, может, что иное.

Сегодня в день предпразднества Рождества Богородицы (7 сентября) Клим, как обычно, стоял у аналоя. В светёлку вбежал Юрша, старший сын Фокея:

— Деда, деда! Во дворе побирушки. Тебя зовут.

Положив нарукавники на аналой, он пошёл за внуком. У ворот около дворника, старика Киона, старуха в лаптях с большой сумой и девочка-подросток, разутая, с сумой поменьше. Девочка, увидев приближающегося Клима, наполовину спряталась за старуху. Клим шёл быстрым шагом, потом укоротил шаг и на полдороге остановился: из-за старухи выглядывало цыганское лицо Веры! Да, это было Верино лицо, непокорной, сбежавшей жены, но юное, загорелое и запылённое.

Клим заставил себя приблизиться... Старуха внимательно смотрела на него. Заговорила хрипловатым простуженным голосом:

— Узнаю, узнаю! Клим Одноглаз, воевода строгановский. — Старуха низко поклонилась. — Я от Босыги с прощальным приветом. Надысь преставилась. Царство ей небесное! — Перекрестившись, продолжала: — Вот привела тебе дочку Веркину, тоже Верка. Не обессудь, Босыга приказала.

Клим не мог оторвать взгляда от дочери Веры, от его дочери! Она всё дальше и дальше пряталась за старуху. Боже правый! На девочке ободранная, неряшливо заплатанная душегрея не по росту. Большая, застиранная, грязная рубаха, платок такого же неопределённого цвета на чёрных, давно не чесанных волосах с маленькой косичкой. Его взгляд долго задержался на её разутых ногах, запылённых до колен, невероятно грязных, в струпьях от застарелых цыпок. Молчание затянулось. Старуха испуганно прохрипела:

— Не признаешь?! Говорила я Босыге: кому она нужна. О, Господи! Хоть на обратную дорогу дай чего... И опять же на ночь глядя...

Протянув руки, Клим приблизился к девочке, она спрятала лицо в лохмотьях старухи. Клим повернулся к Юрше, который удивлённо рассматривал нищих.

— Позови мать. — Сам отошёл, чтобы не пугать ребёнка.

Василиса, как только увидела выглядывающую из-за старухи девочку, залилась слезами...

После бани и обеда Верой занялась Василиса. Её одели во всё чистое, цыпки смазали пахучей мазью, примерили ботиночки, вплели в косичку разноцветные ленточки... Вера потом, когда свыклась, созналась, что такой благодати и во сне не видела.

Клим увёл старуху к себе. Скоро ему стало известны последние дни и годы жизни Босыги. А самое главное, узнал, что его сын Георгий — послушник Пинежской обители.

— Почему Георгий? — удивился Клим.

— Родился, вишь, на Георгия Победоносца, апрельского.

Клим отметил про себя невероятное совпадение: в этот день на сорок лет раньше родился Юрша Монастырский!

А вот с именем дочери получилось хуже: Вере очень хотелось назвать девочку Верой, а священник нарёк Александрой, так, мол, по Святцам получается!

Клим и Фокей с десятком воев-гребцов прибыли на струге в Пинегу через три седмицы — спешили вернуться до холодов в Соль Вычегодскую. Сразу же отправились в монастырь. Наставник о послушнике Георгии отозвался не очень лестно: драчун, неусидчив, цыганская кровь сказывается. Память хорошая, но прилежания нет. Однако отдать согласился только после хорошего вознаграждения — на него, мол, столько сил положили!

Но тут возникло неожиданное препятствие — послушник исчез! Фокей пообещал не только вознаграждение отобрать, но весь их монастырь разнести, если к заходу солнца Георгий не появится.

Монахи забегали и через полчаса привели беглеца. Оказывается, его поймали ребята из посёлка.

— ...Впятером навалились! Сладили! Но я им покажу!!

У героя вид был потрёпанный: под глазом синяк, подрясник порван, скуфейка потеряна. Фокей поинтересовался:

— За что это они т-тебя т-так?

— Я им знаешь сколько синяков насажал! И ещё... Вот за подрясник попадёт!

— Н-не горюй, у-уладим!

Клим спросил:

— Всё ж из-за чего драка? Чего не поделили?

— Они обзывают подкидышем монастырским! А я вовсе не подкидыш! У меня отец воевода! Вот приедет, покажет им кузькину мать!

— А с нами поедешь?

— Куда?

— В Соль Вычегодскую, к твоему отцу-воеводе?

— Поехал бы, но не отпустят! Много хлеба ихнего поел, говорят. А тут ещё подрясник...

— Ничего, рассчитаемся.

Георгий будто бы никогда не был послушником; стал просто мальчишкой, которому нужно всё знать. Он привязался к Фокею и сторонился Клима, видать, в монастыре старики ему здорово надоели! Однако Клим ненавязчиво беседовал с ним. Однажды Георгий спросил, на кого похож его отец.

— А на кого бы ты хотел, чтоб он походил?

— На Фокея, — не задумываясь ответил мальчик. — Ведь он воевода? Да?

— Воевода... Но ведь он же заикается!

— Ну и пусть...

— Ну вот, дорогой мой мальчик, ты должен знать — он твой брат.

— Брат?! А отец какой?

— Вот такой, как я.

— Старик?!

— А что, старик — это очень плохо?

— Да нет... — И вдруг его осенило: — Но у старых не бывает детей!

Клим привлёк к себе худенькое тело ребёнка. У того мышцы напряглись, он готов был вырваться. Рука Клима легла на его голову, напряжение спало. Клим тихо говорил:

— В жизни так: родителей не выбирают. Ныне мне пятьдесят лет. Тридцать лет назад я был воем. Участвовал во многих сражениях, многожды был ранен, потерял глаз, преждевременно поседел. Теперь меня называют воеводой. У нас будет время, я расскажу тебе, как я воевал...

— Бабушка говорила, что мама очень любила тебя. Ты смелый!

— Вон ты какой! Всё знаешь. Твою маму я очень любил. Теперь стану любить тебя. И сделаю так, чтобы и ты полюбил меня...

Георгий доверчиво прижался к нему:

— Я уже полюбил тебя... — Они сидели молча, довольные друг другом. Вдруг Георгий прошептал: — Я могу стать воем, таким, как Фокей?

— Я помогу тебе в этом...

В Соли Вычегодской мальчики постигали грамоту в приходской школе отца Назария, настоятеля Благовещенского храма. Девочки обучались дома, часто от своих учащихся родственников. В доме Клима грамоте учились все, главным учителем был Клим.

Старшие мальчики мужали в школе Фокея — там учились будущие десятники и сотники. Учителями были Клим, Фокей, Василий Бугай, Савва Медведь, которые знали, как победить в сабельном и огневом бою, как переночевать в лесу зимой, не потеряв ни одного человека, ни одной лошади. И не только знали, но применяли не однажды.

Перед Рождеством того же 1575 года из Москвы вернулся Яков Аникиевич. Сразу после бани и краткого отдыха он пригласил к себе Клима, Фокея и многих других именитых граждан Соли Вычегодской, такая спешка внушала беспокойство.

Хозяин встречал приглашённых поклоном, отец Назарий — благословением.

Когда все собрались, Яков и отец Назарий сели в передний угол, гости — по стенным лавкам. Яков перекрестился и произнёс:

— Господари, друзья мои! Последнее время приходящие из Москвы люди приносят разные непотребные слухи. В первопрестольной таких слухов ещё больше. Я, грешный, наслушавшись всякого, нарочно пошёл в подворье митрополита Антония. Там растолковали, что к чему. И посоветовали до поры до времени языкастых не трогать, а запоминать. А дела в первопрестольной такие: государь наш Иоанн Васильевич посадил в Кремле великим князем всея Руси Симеона Бекбулатовича, царя касимовского Сайп Булата, ныне принявшего православие. Государь Иоанн Васильевич оставил за собой удел — княжество Московское. Живёт государь ныне либо в сёлах подмосковных, либо в Александровской слободе.

Замолк Яков Аникиевич, тишина накрыла светёлку. Кто-то шёпотом спросил:

— И кто ж у нас теперь голова?

— У митрополита мне пояснили: Иоанн Васильевич пишет челобитные великому князю Симеону, в которых нижайше просит сделать то-то и то-то. Симеон Бекбулатович всё исполняет своими указами. Вот и смотри сам, кто тут голова. А приказы по Москве и России работают как и раньше.

Тяжело вздохнул староста с Подола:

— Други мои! Что там ни говори, а смутно всё такое!

Отец Назарий сказал наставительно:

— Избави на Бог от смущений антихристовых! Мы как жили, так и станем жить. Государю Иоанну Васильевичу виднее, что надобно деяти. Пройдёт какое-то время, и Господь просветит нас, и мы поймём, что к чему.

Поговорили ещё о том о сём. Решили всё ж пресекать болтунов — голове стражников поручили подготовить погреб попросторнее да похолоднее.

После Яков Аникиевич приказал принести просяной бражки и яблок мочёных — в Филиппов пост разносолы не полагались.

Действительно, оттого, что на Руси указы подписывает великий князь Симеон Бекбулатович, ничего не изменилось в жизни Соли Вычегодской ни зимой, ни на следующее лето. Да и разговоры поутихли, возможно, потому, что в подвале стражников даже соломы не хватало на всех.

А вот для Клима наступили тревожные дни после грамоты, которую он получил от заезжего гостя из Владимира. Грамоту писал самолично Неждан, в этой части не одарил его Бог способностью. Клим еле-еле уразумел смысл письма. Неждан просил Клима далеко не отлучаться в конце августа. По делам торговли он будет в Устюге Великом и обязательно заедет в Соль Вычегодскую. А далее совершенно невероятное: Клим должен готовиться к поездке в Москву, потому что имеется возможность узнать о судьбе Агаши, приёмной дочери Юрши Монастырского, которую полтора десятка лет назад украли касимовские татары.

Дела давно минувших дней, но Клим вспоминал Агашу, чаще при встрече с Акулиной. Спрашивал он и касимовских татар, оказавшихся на его пути, но безрезультатно — тайны гарема охранялись надёжно.

Горесть стирается временем. После весточки от Неждана появилось просто беспокойство — откуда у него известия?!

Раскрасились листья на деревьях, потянулись на полдень гусиные клинья, а Неждана нет...

Появился он, когда Клим потерял надежду увидеть его. Накануне Покрова перед Климом предстал маленький седой старичок с лёгкой юношеской походкой. Неждан принёс с собой огромный сундук разных новостей. Одна из них самая удивительная: будто бы жену великого князя всея Руси Симеона звали Агафьей Акимовной, хотя она по внешности — татарка. А ведь татарочку при крещении нарекли Агафьей, а отцом назвался Аким!..

...Неждан проводил Клима в Москву. Акулина встретила его слезами радости: Агаша нашлась, да какая важная стала. За ней, за Акулиной, колымагу со служителями прислала! Сколько всего она повидала за свою жизнь!

Великая княгиня каждую пятницу принимала во дворце нищих. В ближайшую пятницу Неждан и Клим оказались в Кремле среди нищих. Но обычный приём не состоялся. К обеду нищую братию погнали от дворца. На другой день до Неждана дошёл слух, что в Кремле что-то стряслось. Потом заговорили все: великий государь Иоанн Васильевич вернулся в Кремлёвский дворец.

А где Симеон? Агаша?!

Только через седмицу стало известно, что Симеон Бекбулатович ныне великий князь Тверской и Торжокский.

А на второй день после этого Клим и Неждан были в Твери. Великая княгиня тверская их с радостью приняла и оставила погостить. Неждан распрощался, а Клим жил у неё ещё целую седмицу, на радость Агафьи Акимовны. В то время Симеон был в Москве, потому могла уделять Климу много времени и часами рассказывала о своей жизни когда со слезами на глазах, когда со смехом, а то и намёками... Перед Климом прошли, промелькнули все шестнадцать лет её жизни...

...В те далёкие времена Агаша с приёмной матерью Юрши Монастырского Агафьей жили у Акулины — вдовушки стрелецкой. Акулина пекла калачи и вместе с Агашей торговала ими на Пожаре в собственном ларьке. Часто в ларьке Агаша хозяйничала одна. Девочка в свои тринадцать лет расцвела не по годам. Парубки по делу и без дела торчали возле ларька татарочки, которая звонко зазывала покупателей и по-русски, и по-татарски.

Однажды летним днём к ларьку подъехал верхом тучный татарин в дорогом шёлковом халате. Его сопровождали два всадника. Наклонившись с седла, татарин приветствовал девушку и потребовал целый короб калачей. Агаша вынесла покупку и получила чуть ли не двойную цену. Её радость погасла под жгучим взглядом татарина. И как нарочно вокруг народа никого, увидев татарина, парубки разбежались. Только вернувшись в ларёк она успокоилась.

На следующий день Акулина допекала калачи, Агаша пошла на Пожар с соседкой. По пути Агашу почтительно остановил татарин, один из тех, что сопровождали толстого, и по-русски сказал, что хозяину очень понравились калачи и он приказал закупить только что испечённых всю корзину.

Чтобы не мешать сделке, соседка ушла. Агаша поднесла корзину калачей к рядом стоящей арбе — и не помнит, как оказалась в арбе, а потом в комнате, наполненной татарками. Её заставили выпить какое-то зелье, раздели, смазали тело благовонием, из её толстой косы заплели тринадцать косичек и заставили ходить по комнате и собирать с пола подушки. Тут она заметила, что из-за занавески за ней наблюдает тот самый толстый татарин с чёрными страшными глазами. Она вскрикнула и бросилась бежать. Её поймали, запеленали в тряпки, а часом позже увезли из Москвы.

Так Агаша оказалась в гареме касимовского царя Сайп Булата. Сам повелитель отсутствовал — воевал в Ливонии.

Скоро девочка поняла, что её всем гаремом готовили в подарок царю. Назвали её Айгюль, за ней ухаживали, отменно кормили, и вскоре старшие жёны царя принялись учить её сложной науке — как быть хорошей женой.

Айгюль оказалась покорной девочкой, старательно запоминала всё, чему её обучали, послушно выполняла все поручения и постоянно радовала своих учительниц. Терпеливо сносила мучительное выщипывание волос — у истинной красавицы должны быть пышные волосы на голове, длинные ресницы, тонкая полоска бровей и больше ни одного волосика! А она в свои четырнадцать неполных лет уже не укладывалась в понятие истинной женской красоты!

Всё шло как положено. Приехал царь. Привели хорошо обученную девочку. И, о, ужас! Вместо услады, она устроила такой скандал, что в покои ворвалась стража, подумав, что на повелителя совершено покушение. Бунтарку забрали, принялись сечь камчой. Далее непослушную должны отдать солдатам...

Однако Сайп пожалел девочку, экзекуцию прервали, наказание отменили. Царь оставил девочку в своих покоях и принялся уговаривать, как старший брат — Сайп Булат был всего лишь втрое старше.

Такое участие оказалось сильнее камчи. Несколько дней она пряталась от рассвирепевших жён в половине царя. Потом пришла к нему сама. Дальше началось её быстрое восхождение: она стала любимой женой, потом старшей и принялась командовать всем гаремом. Сайп Булат оказался на редкость податливым человеком.

Ещё одно обстоятельство сблизило Агашу и Сайпа: московский царь намекнул, что Сайп Булату, исполнительному воеводе и другу, пора принять православие, а в гареме православной была только Айполь-Агаша. Способная девочка, усердная христианка принялась учить Сайпа основам православия и преуспела в этом. Первые беседы проводились тайно, потом Сайп перебрался в Москву, без шума крестился и совершил венчание с Агашей — Агафьей Акимовной. Гарем передал своим родичам, старых жён отпустил на все четыре стороны.

Иван в те дни находился в слободе, и все действа прошли мимо него. Но, вернувшись в Москву, он взялся за Сайпа: крестил публично на преподобного Симеона, Христа ради юродивого (21 июля).

И тут же приказал объявить, что царь касимовский Симеон Бекбулатович через седмицу женится на овдовевшей дочери князя Мстиславского. Царь касимовский и на этот раз промолчал, что уже обвенчан.

После бурной беседы с мужем — Агаша теперь могла позволить такое — она решила сама поговорить с царём.

В то время у Иоанна Васильевича происходила очередная пересменка жён. Анна Григорьевна Васильчикова — пятая жена государя — была ещё жива, а у Василисы Мелентьевой муж пока здравствовал.

Агафье Акимовне потребовалось давать большие поминки боярыням женской половины дворца, чтобы добиться свидания с государем, тем более потому, что Иван большее время проводил в Александровской слободе.

Но всё ж свидание состоялось. Перед царём предстала русская боярыня большого достатка, но глаза и бронзовая кожа лица дышали восточной красотой. Агафья Акимовна пала ниц перед царём. Верные служанки подняли её, и она поведала царю о своей Богом благословлённой связи с Симеоном Бекбулатовичем. Царь от удивления руками развёл:

— А чего же он молчал, нагрешник?!

— Боится он чрезмерно тебя, государь.

— Да ты что?! У меня воеводы нет смелее его.

— Значит — уважает без предела!

— Вот какой же он... А я уже венчание объявил! Постой. Может, он разлюбил тебя? Тогда остаток дней в монастыре проведёшь. За нас, грешных, помолишься. — Государь говорит с насмешечкой, а сам с красавицы огненных глаз не сводит.

— Твоя воля, государь. Много благодарна за ласковый приём! — Агафья Акимовна низко поклонилась и таким взглядом одарила государя, что тот левой рукой махнул — мамок нянек ветром сдуло. А он остановил Агафью:

— Погоди уходить, красавица, может, чего придумаем... Вот что я тебе скажу...

Как и было объявлено, венчание и свадьба Симеона состоялись. Пировали ажн до заговенья на Успенский пост. Симеон с женой стал жить в Кремле. Вскоре он вновь уехал в Ливонию...

Княжна Милославская получила куш отступного и уехала в свою вотчину. Всем прочим какое дело до молодых — было бы вино покрепче, да снедь повкусней! А тем, у коих вопросы возникали, находилось место в застенках Василия Колычева Умного — приёмника Малюты Скуратова.

Осенью этого же года волею государя Симеон Бекбулатович был наречён великим князем всея Руси, а великим князем Москвы остался Иванец Московский, так Иван IV именовал себя в челобитных великому князю всей Руси.

О таком удивительном назначении Агафья Акимовна ничего вразумительного сказать не могла. Жалела мужа: «За что напасть такая?! Господу Богу да Иоанну Васильевичу известно сие только!» Клим избегал прямых вопросов о том, как складывались её отношения с великими князьями. С её стороны были только намёки да признание, что она великая грешница. А Симеон что мог поделать?! На востоке, говорят, не считалось зазорным уступить дорогому гостю на время лучшую жену из гарема. А как быть, если нет под руками гарема?!..

Через год государь изменил своё решение. Симеону Бекбулатовичу дал новый удел, сохранив за ним название великого князя, теперь уже Тверского и Торжокского. Они перебрались в Тверь. Ещё не устроились как следует, а великого князя Тверского государь вызвал в Москву. Так и не пришлось Климу лицезреть своего именитого зятя — вроде как!

Потом узнал, что в то время Симеон пировал в Москве на очередной свадьбе государя.

Из Твери Клим через Москву направился во Владимир, а оттуда с Нежданом в Суздаль. В Ризоположенском девичьем монастыре настоятельница мать Тавифа приняла богатые вклады в монастырь от воеводы сольвычегодского Клима Одноглаза и от купца владимирского Скоморохова. Пригласила их на трапезу, потом беседовала с ними с глазу на глаз. Тут она сказала, что купца сразу признала, а вот воеводу потом, когда заговорил. И только теперь слегка всплакнула о давно ушедшем.

Клим и Неждан ночевали в гостевой келье, а утром ездили на монастырскую пасеку, возницей у них была инокиня, полнеющая подвижная монашка, в миру — Настенька, подруга боярышни Таисии.

Главный пасечник Сургун последнее время сдал, еле-еле поднялся с ложа — белый, худой, вроде как прозрачный, восковой. Спустились от людей подальше в тёмный омшаник, там при свечах отведали мёду и вспоминали село Тонинское, свою молодость... Только Сургун с грустью заметил, что он и в те времена был уже дедом. И как тогда на тонинской пасеке угощал мёдом внучку Настеньку, боярышню Таисию, балагура Неждана и Юршу... Может, и не было такого?!

На обратном пути гости ещё раз вошли в покои настоятельницы. На прощание зашли помолиться в молельню игуменьи. Здесь ярко горели свечи перед образом Георгия Победоносца. Пришедшим была известна история этой иконы, написанная ещё юным Кириллкой Облупышем. В полной тишине каждый подошёл к иконе и всмотрелся в строгие черты лика святого, подумав: вон каким был Юрий Васильевич-старший!

Вскоре в Соль Вычегодскую пришло известие, что старец Сургун тихо перешёл в мир иной, где несть печали...

Не всякому суждено спокойно закончить своё земное существование... Великий князь Тверской и Торжокский при царе Фёдоре Иоанновиче был разжалован. Остаток дней своих провёл в келье далёкого северного монастыря. Великую княгиню минула схима: в последний момент Борис Фёдорович Годунов вспомнил, что Агафья Акимовна — названая сестра воеводы Одноглаза, с которым у него сложилась многолетняя дружба. Тем же летом рядом с двором воеводы вырос уютный домик Агафьи Акимовны, где она скромно жила со своей дочерью.

II. БОРИС ФЁДОРОВИЧ ГОДУНОВ

Чуть ли не каждое лето на Русь наваливался мор, иной раз вселенский. А вот в 1581 году как будто спокойно, Бог миловал. Потому Клим и Фокей решили повести в первопрестольную ребят-парубков Юрия Климова и Юршу Фокеева. Им вдвоём три десятка годов набралось. Они уже с земли в седло без стремени вскакивают. Тянутся один за другим; в воинском и сабельном деле Юрша Фокеев опережает, а в грамоте — Юрий Климов.

Один без другого никуда. Оба в любых занятиях прилежные, но по облику разные. Климов коренастый, большеголовый. Волосы чёрные, курчавые и уже тёмной тенью борода обозначилась. Фокеев тоже коренастый, но ростом чуть повыше, беловолосый, на бороде даже пушок не обозначился.

Путь на Москву долог, но к седлу ребята приучены — они этой зимой вместе со стражей соляные обозы сопровождали по Вычегде и Сухоне.

Сейчас им воеводы не прогулку, а учебное действо подготовили. С ними шли полста подвод с солью до Владимира. При этом Фокей избрал самый короткий путь: с Тотьмы через Солигалич, Галич и Кинешму, но тут дорога была не самая спокойная. Учить, так учить!

В их поезде, кроме подвод соли, была кибитка воевод, хотя их кони под сёдлами следом шли, и Фокей предпочитал в кибитке не засиживаться. Затем пять подвод с кормом коням и людям и дюжина охраны, считая и парубков.

Ехали без спешки, вёрст по сорок—шестьдесят в день. Ночевали постоянно в лесу. Тут и костры, и варево, и охрана, и нередкие битвы с волками. Только на половине пути, в Галиче, остановились для днёвки на постоялом дворе и задержались, опять же из-за учёбы.

Дело в том, что среди гостей Галича ходил упорный слух, что верстах в двадцати от города на Московской дороге стали часты случаи ограбления. Действовала осторожная ватажка, на большие поезда не нападает, грабят и тут же рассыпаются. Галичский голова ничего не мог поделать, притом он был уверен, что на постоялом дворе имеется наводчик ватажки.

Фокей предложил свою помощь, и на постоялом дворе было разыграно лицедейство. Фокей, как начальник стражи, на весь двор затеял спор со старшим приказчиком: он отказывался провожать обоз дальше. От Галича, мол, должна вести обоз стража из Владимира. Старший приказчик Сергеич чуть не плачет:

— Фокей, дорогой, как же мне быть? Что хозяин скажет?

— Не знаю, Сергеич, не ведаю. Я делаю так, как приказано.

— Ну ты хоть побудь тут с нами денёк-другой. Всё-таки спокойнее будет.

— Нет, не проси, задерживаться не могу. Заутра уходим.

Стражники спать, обозники переругивались. Сергеич кричит:

— Поехали, ребята, чего трусите? Бог не выдаст, свинья не сожрёт! Поспешать надо, а то цена на соль упадёт, не рассчитаешься.

Шум, гам... Девять возчиков согласились завтра ехать, остальные станут ждать. После принялись делить продукты. Чего только тут не было: и мясо копчёное, и рыбицы разные, мука, горох, толокно. Все делили на виду. Всерьёз боялись, как бы здесь, на постоялом дворе не позарились, да не ограбили! Утром стража в одну сторону поехала, подводы в другую. Одиннадцать подвод набралось, товар кожами укрыт, ремнями увязан. Доехали до глухого бора, с тракта свернули на просёлок, а на тракт выехало также одиннадцать подвод с товаром под кожей, возчики, правда, другие, но Сергеич с ними. Однако ж, заметить можно было и разницу — кожи на товаре ремнями не перехвачены...

Ехали ни шатко, ни валко. Всё чего-то у них не ладилось: то супонь развяжется, то тяж лопнет, а ругань за версту слышна.

Половину дневного пути не проехали, на обед остановились, на весь лет орут, что не в добрый час выехали, поворачивать надобно. Пока коней кормили, себе толокно готовили, всё никак успокоиться не могли. А тут откуда ни возьмись десятка полтора добрых молодцев с дрекольем, двое с саблями ажн и один с ружьём. В этот момент произошло чудо — ожили возы с товарами. Из-под кож выскочило с полсотни воев галицких и стражников Фокеевых. Ватажники в разные стороны. Но ребята в телегах належались, отдохнули, от них далеко не убежишь.

Фокей сидел на телеге, похлопывая плёткой по голенищу. Перед ним поставили пойманных, коим руки крепко скрутили. Троих рядом положили — их помяли здорово, сопротивляться вздумали.

Фокей не без насмешки спросил:

— Ну, отграбились? Т-так вашу п-перетак! Аз есмь Фокей Трофимов, в-воевода Строгановых. У м-меня других д-дел нет, п-пришел с вами п-поболтать за четыре сотни в-верст. Мои в-вопросы: кто в-ваш атаман и где он? Кто голова в-вот этой в-ватажки? И назовите других в-ватажников, что с вами н-не пришли. Тот, к-кто ответит — д-десять п-плетей и отпущу. Остальных г-губной решать будет. Ну?

Что тут поднялось. Все разбойники в один голос завопили:

— Не разбойники мы!

— Не ватажники!

— Мимо шли, а на нас ваши напали!

— Тихо!! Значит, в-вас обидели! Ладно. Вы там готовы? — поднял Фокей голос. Издали ответили: «Готовы». — П-последний раз с-спрашиваю: будете говорить?

В ответ опять галдёж.

— Значит, не поняли м-меня. Раздеть вот этого, этого и т-того, его глазищи я на п-постоялом заметил. Готовы? П-пошли. Их тоже ведите, разговорчивее станут... Три ведра воды принесите...

Недалеко отошли. Фокей на поваленное дерево сел, рядом развороченная муравьиная кочка. Муравьи кинулись белые яйца спасать. Кивнул, без слов поняли. Голым мужикам петли верёвочные на руки и ноги, самих на муравьёв бросили, верёвки за кусты зацепили. Рёв на весь лес! Многие отвернулись, чтоб не видеть тела, облепленные муравьями. Через минуту наказанные хрипеть начали. Фокей знак дал, их с муравьиной кучи подняли, водой муравьёв смыли, на телегу отвели.

— П-продолжать, или отвечать будете?

Ватажники переглядывались, на рыжего бородача все смотрели. Тот крякнул и шагнул к Фокею.

— Не казни ребят, воевода. Я атаман тутошний! В тутошних краях старше меня не ищи.

— Л-люблю смелых! Звать к-как?

— Наумом Лихим кличут.

— Молодец, Наум! А ты знаешь, что тебя ждёт?

— Разумею: хоть за мной больших грехов нет, а схлопотать можно два столба с перекладиной. Но смотреть не могу, как ты истязаешь людей моих.

— Ха! А ты вроде к-как святой!

— Без святости мы. Но брал по малости и людей не терзал.

— П-проверю. А теперь у-укажи, кто меньше виноват. Дам плетей и отпущу.

— Из этих никто не виноват, я их смутил, с меня и спрос.

Фокей отошёл в сторону. К нему подвели атамана.

— Н-наум, ты мне по нраву — за своих людей стоишь. Могу взять на Вычегду, много не обещаю, но сыт будешь. П-пойдёшь?

— А на муравьёв не посадишь?

— П-провинишься — хлеще п-получишь. Не люблю вертёж. Однако ж п-по рукам?

— Быстёр ты, воевода... Пожалуй... иду!

— Ладно. Вроде как п-правильно соображаешь. Сей час п-появится галицкий голова с дьяком, с п-писарями. Дознаваться начнут. Н-на всех п-поклёп возведут, не отмоешься. Заранее разделить т-тебе надо...

Быстро договорились: троих Наум с собой брал, четверых отдавали голове галицкому, там оказался и прислужник постоялого двора, муравьями травленный. Остальных прямо тут, у дороги на обочину бросали, спустив порты, и отсчитывали по десятку горячих. Высеченные понимали, что легко отделались. Без шума исчезали, захватив с собой помятых и покусанных муравьями.

В этот момент налетел голова, на Фокея зашумел, как он смеет разбойников отпускать. Фокей, не дослушав его, гаркнул во всю мощь своей груди:

— Замолчь! Н-не ори! Я ещё громче м-могу! — И тише добавил: — Это не разбойники, а ребятишки р-расшалились, а ты их унять н-не мог. Пришлось мне...

— Вои мои тут! Твоих-то не видать!

— Верно, р-ребята у тебя — золото, с полуслова п-понимают. А ты, голова, подойди, на ушко с-скажу: если опять в округе шалить станут, п-приду и тебя голым задом вон на ту м-муравьиную кучу посажу!

...До Владимира добрались без помех. А вот дальше в Москву фокей с Юриями поехал один, Клим надолго задержался во Владимире — Неждан тяжело болел.

При встрече дорогого гостя Неждан с постели всё ж встал, да двигался еле-еле — это быстрый на ноги мужик! Роста он и так небольшого, а сейчас согнулся, сгорбился. На свою жизнь сетовал:

— Дохожу, брат Клим... белый свет не мил... А вот увидел тебя, полегчало.

— Доходишь, а чего ж молчал? Прислал бы весточку.

— Весточку... Между нами восемьсот вёрст, не ближний свет. Да и тебе не тридцать... Знахарки признали: сухотка, мол, пристала. Нет от неё избавления... Вот живьём и сохну помаленьку...

Клим руки помыл и тут же за него принялся:

— Давай посмотрю, что у тебя за сухотка.

— Прямо сразу?

— Сразу, а чего тянуть?

— Живот болит?.. А грудь?.. Кашляешь?.. Тут болит?.. А тут?

— Ты бы, Климушка, лучше спросил, где не болит. Проще было б.

— Молчи, молчи... Кашляни... Ещё...

После осмотра Клим сухотку отверг, а признал запущенную чахотку. Мол, хрен редьки не слаще! И начал лечить. Варил взвары разные. Потребовал сала гусиного, медвежьего, собачьего... Кормил строго шесть раз в день, сытную пищу при нём варили. Иной раз в постный день скоромным кормил, предупреждая, что грех на себя берёт. А Неждан посмеивается:

— На моей душе, брат Клим, столько грехов, что золотник собачьего сала не в счёт!

Через две седмицы Неждан, как говорится, на ноги встал: смело без палки по светёлке ходил. Тут на обратном пути домой Фокей с ребятами заехал. Рассказов было... Фокей похвалил Наума и его друзей — в Москве не баловали.

Клим раньше зимы возвращаться в Соль Вычегодскую не думал: для Неждана осень — самый тяжёлое время. Однако всё складывалось как нельзя лучше, погода стояла сухая, с морозцами. Неждан заметно побеждал болезнь, перестал горбатиться, бросил палку и охотно гулял с Климом по саду. Рассказывал о своей жизни — послушать было чего...

Ныне всем его хозяйством заправлял приказчик Левко, а по дому хозяйничала разбитная бабёнка Дарья, жена Левко. Тут же бегали и Неждана называли дедом ребятишки. Клим вспомнил и не удержался спросить — это та самая Даша, которая в первый день ареста принесла передачу Левко.

— Та самая. Такая у них любовь!.. А её за другого просватали. Пришлось мне встревать — помог умыкнуть.

— Неждан, мне тогда ещё странным показалось: ты такой осторожный, а тут сразу доверился этому Левко.

— Такие дела сразу не бывают. Этого Левко я лет десять знал. Мужик за ум взялся, из ватажки ушёл. У него удачно получилось — к Вяземскому пристал. И вдруг сорвалось, хорошо, на меня вышел.

...С Нежданом всё шло нормально. Клим уже наводил справки о попутчиках до Вычегды, и вдруг... В предпразднество Введения (20 ноября) пришло страшное известие: скончался царевич Иоанн Иоаннович. Накануне будто бы прибил его отец, государь всея Руси. Он поболел слегка и умер.

Похоронно гудели колокола, по вновь преставившемуся служили панихиду, народ толпился на улицах — и верили и не верили случившемуся. Тогда на соборной паперти появился неизвестный юродивый, возглашавший принародно, что Господь покарал царя неправого, сделал его сыноубийцей.

Правда, юродивый вскоре исчез, а приказные и стражники вылавливали болтунов, непочтительно говорящих о государе.

Накануне отдания Введения из Москвы за Климом прикатила коляска. Борис Фёдорович Годунов пригнал за ним нарочного, узнав у Строгановых, что Одноглаз-лекарь во Владимире. Обратно мчались они на перекладных, и на второй день показались московские сорок сороков. Дорогой Клим узнал, что Годунов сильно избит государем. Будто он попал под горячую руку, защищая наследника.

...Десять лет назад, сразу после великого московского пожара, Клим приехал на пожарище с обозом строгановских плотников. В то время в Москву прибыли многие вельможи-погорельцы с подрядчиками-строителями. Жизнь у них была неустроенная, они болели, а Яков Аникиевич охотно расхваливал своего лекаря Одноглаза. Потому тогда Клим пользовал многих сильных мира сего.

Борис Годунов, заметный человек Опричного двора, любимец Ивана, в Москву послан царём как глаза и уши государя. В дороге занемогла его жена, Мария Григорьевна. Знахари определили болезнь, которая у взрослых редко случается — детское удушье (дифтерия). В Москву Марию привезли еле живой. Кремлёвский лекарь Бомелей горестно развёл руками — лечить опоздали. Борису шепнули о строгановском лекаре-целителе. Родион, дворецкий Бориса, помчался в их подворье.

Клим хорошо знал беспощадность детского удушья, болезнь частую и гибельную для детей. Английский лекарь, живущий в Соли Вычегодской, показал Климу, как можно бороться с удушьем. Способ тяжёлый, по существу, операция, притом легко можно было заболеть самому, и, к сожалению, не всегда спасающий ребёнка. Англичанин неохотно брался за лечение таких больных. Но Клим упросил его, как раз удушье косило детишек. Две операции сделал англичанин, три при нём — Клим, потом с десяток самостоятельно; при нём всегда — Гулька. После приходилось лечить не раз, а всегда на пяток поправившихся двоих-троих уносила смерть. Потери страшные, но если бы не лечить — погибли бы все. Сделал для себя вывод: если ребёнок хилый, сердечко слабенькое — он обречён...

Приезд дворецкого Бориса застал Клима в подворье Строгановых как раз в тот момент, когда Клим советовался со своими воями. Он принял решение ехать в стан князя Хворостинина и сейчас обсуждал, кого брать с собой, кого оставить в Соли Вычегодской.

Яков Аникиевич пожаловал с ухоженным старичком, вроде как дворянином большого достатка, и сказал, зачем приехал Родион Иваныч. Клим ответил, поклонившись одному и другому:

— Скорблю вместе с Борисом Фёдоровичем. Но, други мои, каждому известно, что от удушья, ежели оно запущено, нет лекарства. Остаётся надеяться на Господа Бога!

Яков заметно обиделся:

— Заставить тебя лечить Марию Григорьевну никто не в силах. Но просим тебя: спаси её! Ведь она ж — дочь Григория Лукьяныча! Жена любимого слуги государя!

— Во, во, Яков Аникиевич! Она помрёт — и отец, и муж с кого спросят?!

Тихо заговорил Родион Иванович:

— Клим Акимыч! Бомелей ещё с утра руки умыл. Обрёк: мол, до вечера ей жить осталось. И всё ж на тебя, Клим Акимыч, уповаем!

Клим тяжело вздохнул:

— Гуля, неси малый кошель!

Рысак мчался по улицам; два стражника сгоняли народ с дороги. Клим вцепился в поручни, Гулька на козлах держался за возницу, а Родион покрикивал:

— Наддай, Ефимушка, наддай!

Родион провёл Клима через три светлицы, везде толпился народ; в одной — монашки и священники в облачении, готовые к таинству соборования. В последней было народа поменьше, воздух свежее, пахло хвоей.

У больной в головах по одну сторону сидел Годунов, по другую — Бомелей. По стенам жались приживалки, монашки, одна из них читала у аналоя. Родион остался у двери, Клим подошёл к больной. Годунов поднял на него глаза и слегка кивнул.

Мария лежала на спине, закинув голову назад. Посиневшее худое личико ребёнка. Пряди тёмных волос выбивались из-под туго затянутого головного платка. Её шея была укутана белыми тряпками. Полуоткрытым ртом она ловила воздух долгим прерывистым вздохом и долгим натужным хриплым выдохом. Рука была холодной, но сердце старательно проталкивало кровь — болезнь мало ослабила его работу.

Будто кто-то подтолкнул Клима, подсказал: «Сердце сильное — спасёшь! Действуй!» И, повинуясь этому голосу, Клим обратился к Годунову:

— Борис Фёдорович, буду лечить! Дай человека, кой будет делать, как скажу.

— Родион, — глухо отозвался Борис. Родион подошёл к ложу.

— Мне — две знахарки, не старых. Сюда: белого вина, тёплого щёлока, горячей воды и свечей побольше. Вот ему, — Клим указал на Гульку, — двух уток, и помочь делать, что он скажет. Ступай!.. Да, пришли белой рухляди... Борис Фёдорович, отсюда должны все уйти. — Борис повёл рукой, стайка тёмных женщин столпилась в дверях, мешая вносить шайки с горячей водой и щёлоком.

Клим пришедшим слугам приказал открыть все окна и, повернувшись к Годунову, сказал:

— Тебе, Борис Фёдорович, оставаться тут нельзя. — На протестующий жест Годунова добавил: — Ты любишь её. Смотреть на наши действа будет очень тяжело. Прошу, ступай.

Годунов послушно встал, указав на Бомелея, произнёс:

— Он останется тут. — И ушёл.

Бомелей продолжал сидеть на старом месте. В его руках была склянка и кожаная груша; то и другое он подносил к полуоткрытому рту больной и нажимал грушу. Клим спросил:

— Что это? — Из объяснения понял, что освежает, приказал: — Дунь на меня. — Почувствовал на лице прохладу и запах леса, согласно кивнул головой. Знахарок, стоящих в ожидании, спросил: как звать? Ответили: Фёкла и Дарья. Бабы лет по сорок с настороженными глазами и крепко поджатыми губами.

— Фёкла, развяжи платок больной.

— Помилуй, батюшка! Как можно!

— Сказано, делай! А то... А ты — снимай эти тряпки с горла.

Теперь рванулся немец:

— Это спирт-компресс со льдом! Нельзя!

— Снимай, снимай. Горло не сжёг?.. Вот гусиное сало, смажь, да рубашку расстегни.

Пока препирались, немец перестал освежать лицо больной, она почувствовала это и начала задыхаться ещё сильней. Лекарь успокоил её. Клим поправил ей голову.

Вошёл Гулька с большой склянкой. Протянул Климу деревянный клин. Клим спросил знахарок:

— Полукляп как делать, знаете?.. Готовьте. Да руки щёлоком...

Сам показал пример. Из принесённой склянки вынул ребристую трубку горла утки ещё со следами крови. Из кошеля вынул шёлковую ленту, просунул её через горловую трубку и на одном конце трубки связал головку-куколку, окунул в водку и смазал салом.

Далее действовал Гулька, знахарки понимали его... Бомелей, поняв, к чему готовится Клим, поставил свою склянку с грушей на скамью, отошёл в самый дальний угол...

Теперь всем действом управлял Гулька, знахарки охотно подчинялись ему, безошибочно угадывая, что надобно делать. Клим сел на кровать, его накрыли простыней. Марию положили на правый бок, головой — на колени Клима. Во всех светильниках зажгли свечи. Мария задыхаясь, трепетала умирающей птичкой. Ей разжали рот и вложили полукляп; Гулька с помощью зеркала направил пучок света ей в рот. Клим, наклонившись над ней, глубоко ввёл в рот два пальца левой руки, а правой быстро с усилием пропихнул куколку с гусиным горлом. Больная предсмертно захрипела. Клим выдернул из трубки ленту, лёгкие со свистом втянули воздух. Страшный кашель начал бить Марию. Кровь и гной брызнули во все стороны, обдав простыню и лицо Клима...

Как только приступ кашля немного ослабел, Гулька осветил, а Клим принялся протирать рот больной тряпичной куколкой на палочке, смоченной смесью сала, мёда, водки и мяты... Опять начинается кашель... Опять очищают рот, и ещё не один раз...

Через полчаса, а может, и позднее рот был очищен, дыхание успокоилось. Больную уложили на подушки, сменили испачканные простыни. Клим всё время придерживал трубочку из утиного горла. Он приказал Гульке и ворожеям умыться и прополоскать рот водкой. Вот тут, кажется, Гулька одёрнул ворожей, которые не могли оторваться от водки.

После этого шею больной обложили капустным листом, и Гулька сменил Клима. Тот тяжело поднялся, старательно умылся сперва щёлоком, потом водой с мылом. И вот тут произошло событие, удивившее Клима: недоступный, гордый лекарь государя, всё время стоявший где-то в стороне, подошёл к Климу и подал ручник со словами:

— Ви, доктор, безрассудно отчаянный человек! Ви смертельно рискуете дважды!

Клим с поклоном принял ручник и, вытираясь, устало присел на скамью:

— Благодарю вас, господин Бомелей... В чём риск?

— А! Ви не видит! Не следует так говорить, доктор. Я давно живу Россия! Мария Григорьевна могла умереть у вас на руках! Её отец не простит такой смерти.

— Вы бы свидетельствовали, что я спасал её.

— Для Григория Лукьяныча свидетельство не понадобится! — И тише добавил: — Я боюсь его. — И уже шёпотом: — А хозяина ещё больше!

Такая откровенность насторожила Клима: с чего бы вдруг?! Он, будто не расслышав, спросил:

— А второй риск?

— Один шанс из ста, что вы не заболеете этой страшной болезнью.

— Постараюсь не заболеть!.. Не желаете со мной выпить водки?

— Водку не пью.

...К вечеру стало ясно, что смерть отступила. Дыхание хотя и с хрипом, через трубочку, но выровнялось, синюшность заметно уменьшилась. А через четыре дня — безносая с косой убралась со двора. Тут трубку вынули, кашель поутих, больная пила отвары. Клим с Гулькой вернулся в строгановское подворье, оставив Марию на попечение знахарок.

Когда Клим собрался уходить, Годунов пригласил его в свободную комнату и крепко пожал руку:

— Ведаю: ты спас Машу от верной смерти! Проси, чего хочешь, что в моей власти — всё сделаю!

— Благодарствую, Борис Фёдорович, но мне ничего не надобно. Через седмицу я уезжаю в полк князя Хворостинина. Дай Бог быстрого выздоровления Марии Григорьевне, счастливой жизни вам! А голос восстановится. Будь здоров!

Борис обнял Клима.

— Спаси Бог тебя, Клим! Помни: Борис Годунов твой вечный должник! Будешь в Москве — двери моего дома всегда открыты для тебя!

На следующий год, после битвы под Молодью, когда оглушённого Клима привезли на строгановское подворье, дворецкий Годунова Родион навестил лекаря-воеводу. Хотя хозяев не было в Москве, Родион пригласил Клима поправляться на двор Бориса. Но Клим отказался, он спешил на родину, в Соль Вычегодскую.

Потом, приезжая в Москву, Клим не единожды встречался с Годуновым, каждый раз был обласкан государевым кравчим, свояком царевича. А жена Бориса, Мария Григорьевна, в своей половине принимала, вторым отцом величала.

...И вот десять лет спустя после первого знакомства ныне уже боярин Борис Годунов пригнал гонца во Владимир за Климом Одноглазом, лекарем-воеводой!

Государь крепко пожаловал своего верного слугу, боярина Бориса: несколько ран на груди и боках, не считая синяков. Царевич Иван умер от воспаления одной раны на виске, у Бориса раны воспалились, гноились, но он остался жив.

Клим принялся лечить боярина только в последней седмице ноября, сделав заволоки — очень болезненный, но самый надёжный способ лечения запущенных, воспалившихся ран. Раны промыл белым вином с гусиным салом, мёдом и другими специями, в самое глубокое место заложил тряпицу, которая впитывала в себя выделения раны. А первое время заволоку меняли в день четыре-пять раз. Через три-четыре седмицы зарастающая рана снизу выталкивала гнездо с заволокой. А ещё через седмицу раненого можно было считать здоровым.

После гибели любимого сына и наследника государь в тёмной одежде всенародно стенал и плакал, часами стоял на коленях в храме и бил земные поклоны. Говорили, что он ночами не ложился в постель, а имел своё ложе на жёсткой подстилке прямо перед киотом.

Однако ж за седмицу до конца ноября государь появился в приказных палатах, принимал послов и вдруг хватился: почему не видно боярина Бориса Годунова?! Тогда самым услужливым оказался рядом тесть его, Фёдор Нагих. Этот подсказал, что Борис обиделся на побои. Давно поправился, мол, а сердится и не появляется. Слова сказаны вовремя — государь искал, на ком бы отыграться.

На всякий случай захватив палача, Иван со свитой через полчаса был во дворе Годунова. И тут полное разочарование: перед государем предстал не Борис, а высохший намёк на Бориса, поддерживаемый с двух сторон слугами. Царь решил взыскать с лекаря, но тут Борис слабым голосом взмолился не трогать старца, он, де, только прибыл, и только благодаря его заботам и лечению он, Борис жив остался.

По повелению государя одноглазый лекарь показал заволоки на ранах Годунова. Иван расспрашивал лекаря и особенно заинтересовался заволоками и их болезненным лечением. Потом позвал ката, а Одноглазу приказал ещё раз показать раны на теле Бориса, и спросил:

— Зришь?

— Зрю, государь, — ответил с поклоном кат.

— Теперь ступай вон в ту светлицу да прихвати Федьку Нагих и сотвори на нём такие же дырки.

Рукой повёл, стражники подхватили боярина Фёдора и вместе с катом исчезли. Государь обратился к Одноглазу:

— Ты ж сотвори ему такие же заволоки. Аз приду посмотреть, как Федька притворяться больным станет! — Государь весело улыбнулся.

Клим попытался было возразить, но где там! Придворные не захотели видеть гнев государя и без шума выпроводили Клима.

Не меньше часа Иван беседовал с Борисом. Часто беседа прерывалась, когда из соседних покоев неслись дикие вопли. Борис бледнел ещё больше, а Иван подмигивал со словами: «Не нравится, видать!» И не ясно было, к кому сие относится: то ли к Борису, то ли к Фёдору.

Перед застольем государь пошёл проверить, как выполнено его приказание. В светлице слуги вытирали кровь со скамьи, пола и со стены — бился, несчастный! Другие слуги уносили испачканные ковры. Кат в сторонке смывал кровь с лица и рук — помощники оказались никудышными! Клим приводил в себя обмершего боярина, у которого на груди были точно повторены раны Годунова. В них набухали кровью тряпицы заволоки.

Иван тронул посохом боярина Фёдора и, хмыкнув, произнёс:

— Видать, притворствует Федька! — Повернулся и пошёл в трапезную, свита за ним: никто не посочувствовал наказанному.

После нескольких кубков вина Иван вспомнил о лекаре; к тому времени он отпустил Бориса, того унесли из трапезной. Клима привели и поставили перед грозными очами государя, против его стола. Никто, конечно, не предвидел развязки. По тому, как он пожаловал своего тестя, хорошего не ожидали. Да и сам государь не знал, зачем позвал этого одноглазого старца. Он остановил на нём тяжёлый взгляд исподлобья. Клим был готов к самому худшему, он напрягся и выдержал взгляд, хотя и знал, что Иван этого не любит. Тот заговорил, отчеканивая слова:

— Мне тут сказали, что ты вовсе не лекарь, а знаменитый славный гуляй-воевода Одноглаз князя-воеводы Хворостинина. — Клим отвесил низкий поклон. Взгляд Ивана посветлел: — Кубок вина воеводе!

Слуги будто ждали такого приказа! Клим принял кубок, поклонился Ивану и общий поклон сановникам. Кубок выпил единым духом, что понравилось захмелевшему государю, морщинки строгости разгладились, что последнее время редко случалось. Он изволил улыбнуться:

— А лекаришь ты понарошку?

— Прости, государь, не понарошку. Как меня, воя войска твоего, обезобразили татары, я себя вылечил и многих пользовал, и Анику Строганова. Он меня обласкал, как земляка. Потом своим воеводой сделал с твоего согласия, и сын Аники Яков послал меня ко князю Хворостинину. — Клим ещё раз отвесил поклон и слегка расставил ноги, чтоб не качаться — вино было отменно крепкое.

Иван заинтересовался и продолжал допрос, внимательно всматриваясь в Клима:

— Слушай, Одноглаз, где мы тебя видели?.. Видели! Где?

В голосе Ивана ни с того, ни с сего появилась угроза — государь терпеть не мог что-либо забывать! Это поняли многие застольники и вскочили, хватаясь за сабли: как раз было время поразвлечься, показать своё усердие государю. Клим поклонился на этот раз ниже прежнего и разрядил обстановку:

— Великой памятью Господь наградил тебя, государь! Без малого тридцать лет тому, как посекли меня татары. Возвращался аз из полона с купцами. И вот на Яузе-реке напали на нас разбойники. Раздели, разули, в чём мать родила пустили... — Вот тут захмелевший Клим заметил, что Иван вслушивается не столько в слова, сколько в тон рассказчика. Сразу протрезвел — нашёл место соловьём заливаться! И скучным голосом закончил: — А твои стрельцы отбили добро у разбойников. Среди стрельцов и ты, государь, был. Меня беседой удостоил и золотой дукат подарил.

— Да-а! Давненько то было... А ты и лечишь, и воюешь. Хвала Одноглазу! Поднимем кубки! — Ещё один кубок опорожнил Клим. А государь ещё помнил об нем: — Поместье тебе дали, Одноглаз?

— Много благодарен тебе, государь! Дали.

— Ладно! Тебя как? Климом, а по отцу?.. Дьяк, запиши: отныне воеводу-лекаря Одноглаза именовать Климом Акимовичем! А Строгановым отпиши, чтоб ещё земли прирезали...

...Не за каждого воеводу государь кубок поднимал, а тут — не единожды! На почётное место приказал посадить... Клим в тот день много вина выпил, но не захмелел: уж очень это застолье с восхвалением напоминало такое же застолье в Коломне тридцатилетней давности, где вот так же славили стрелецкого десятника Юршу Монастырского, а полгода спустя государь самолично пытать изволил десятника! Не приведи Бог повторения!

Хоть и неразговорчив Борис Годунов, но во время лечения Клим многое узнал: и о ссорах государя с наследником, и о заговорах. В одном из них был замешан злой волхв немец Бомелей — его сожгли на костре! Недаром боялся — не ждал он хорошего конца своей жизни. Никто не заступился за него, ни Годунов, ни царевич, хотя числился поклонником наследника. Кстати, это и ускорило его гибель. Многое другое узнал Клим из придворной жизни, о чём никогда не догадался бы. Не раз видел он смех выздоравливающего Бориса Фёдоровича: очень весёлый, сотрясающий всё тело, но совершенно беззвучный.

Однако самое сильное впечатление произвело поведение государя: внешне — старался всем показать, что убивается, а на деле, внутренне — не очень жалел о потере сына. Такие наблюдения угнетали Клима. Он всё больше и больше склонялся к мысли, что Иван вовсе не Божий помазанник, а... Не мог он быть и карающей десницей Всевышнего, потому что не столько карал, сколько издевался над невинными; за свою жизнь Клим насмотрелся на несправедливости Ивана и приближённых его. Задумываясь глубже, он ещё понял, что боярин Годунов, как бы между прочим, зачастую вспоминает безумствования государя. Нетрудно было понять: Борис подталкивал к мысли, что в деятельности Ивана отсутствует божественное предопределение! Правда, оставалось неясным, какие виды мог иметь боярин на лекаря Одноглаза?

На третьей седмице лечения Годунова из Владимира прибыл Левко и поведал, что Неждан почил в Бозе. Хозяин всё последнее время чувствовал себя бодрым, начал в хозяйские дела вникать. Ждал Клима, чтоб отблагодарить его за излечение. А тут на Спиридона-чудотворца (12 декабря) шёл по двору, споткнулся и упал. Подбежали, а он уже мёртв.

...На обратном пути в Соль Вычегодскую Клим заехал во Владимир, помолился на могиле Неждана — и грешника, и много хорошего сделавшего для окружающих, особенно для Клима! И немало для сирых Отчизны!

...1581 год знаменит для Строгановых началом похода Ермака. Сбор в поход происходил без Клима, тот в это время лекарил во Владимире и в Москве.

...Начало 1582 года ознаменовалось ослаблением военного напряжения — мир с Речью Посполитой стал первым вестником окончания бесславной четвертьвековой войны в Ливонии.

В октябре того же года родился царевич Дмитрий. Первый и последний сыновья Ивана — Дмитрии, и оба царевича несчастные.

...В 1583 году ещё одно перемирие, на этот раз со шведами. Казалось, мирное небо вставало над Россией. И единственное тёмное облачко: ходил слух, что государь Иоанн Васильевич тяжело болен...

Накануне Успения (Успение — 15 августа) в Соль Вычегодскую прибыл гонец от боярина Годунова. Привёз два письма — Якову Аникиевичу Строганову и Климу Акимовичу Одноглазу. В письме Строганову Годунов сообщал, что открыл училище воев-десятников и просит на полгода прислать лучших наставников стрельбы и сабельного боя. Клима же просил пожаловать к нему гостем на всю зиму. Мария Григорьевна и он сам, мол, хотят послушать добрых советов целителя. Годунов также просил привезти в училище сына и внука Клима — воев подрастающих. Оказывается, и такое было известно боярину!

Прочёл Фокей письма и определил:

— П-подвох это! Под тебя, отец, я-яму к-копают! Хотят собрать всех и...

Клим решительно возразил:

— Погоди, Фокей! Какой смысл Годунову под меня яму копать? Да и ссориться с Яковом ему не с руки... Нет, тут другое...

— Чего другое?.. К-как хочешь, а одного н-не пущу! Сам поеду.

Яков принял письмо как приказ. Уже через седмицу был готов обоз соли для продажи, а выручку Яков собирался пожертвовать на благое начинание боярина Годунова. С обозом также отправлялось два десятка подвод с припасами и кормом — в Москве было всё куда дороже!

Клим с Саввой Медведем — наставником — ехали с обозом. А Фокей, пять других наставников и два десятка воев, десятниками которых были Юрий Климов и Юрша Фокеев, выезжали из Соли Вычегодской на десять дней позже с тем, чтобы нагнать обоз под Москвой — в Сергиевом Посаде, а повезёт, так и раньше. В пути по очереди старшими будут десятники, а наставники станут смотреть со стороны, оттуда, говорят, виднее! Фокей поход использовал как дополнительную учёбу — спешное движение воев: на весь путь всё необходимое везли с собой.

Осторожности ради в Москве разделились: обоз направился на строгановское подворье, с ним Фокей и наставники. Возчиками и страже было приказано держать язык за зубами — кто ехал с обозом. Десятники с боями, не доезжая до Москвы, повернули на строгановский выпас, что в верховьях Яузы. Клим с Саввой остановился у друзей Саввы.

Недолго отдохнув, Клим отправился на двор Годунова. Дворецкий встретил его почтительно и сообщил, что боярин теперь находится в Кремлёвском дворце с царевичем Фёдором Иоанновичем. Что он, дворецкий, не ожидал приезда воеводы и сей час даст знать боярину. А пока воевода пусть обедает и отдыхает, он укажет ему комнату.

Дворецкий почему-то лукавил: он уже несколько дней ожидал лекаря. И как только привратник сообщил о появлении Одноглаза, гонец помчался к Борису.

Надо полагать, что нужда в Климе как лекаре миновала. Годунов не показывался около месяца. За это время Клим, Фокей, наставники и молодые десятники посетили и обстоятельно познакомились с училищем или, как его здесь называли, — с учебным полем в Сокольниках. Беседовали с начальными людьми «поля», с воями. Никто, конечно, Климу не говорил, но тот понял, что тут обучают воев, готовых положить живот за боярина Бориса Фёдоровича.

Как ни противился Фокей разделению, но пришлось уступить: он с наставниками и ребятами остался жить в Сокольниках, а Клим наезжал к ним из Москвы; дворецкий предоставил ему коляску, а по снегу — возок.

Где-то в конце октября рано утром Борис оказался во дворе и пригласил Клима позавтракать с ним. Со времени лечения боярина минуло два года — теперь Бориса Фёдоровича не узнать! Тогда на одре лежал худой, болезненный юноша. А сейчас навстречу Климу поднялся из-за стола государственный муж!

В то время Борису Годунову шёл тридцать второй год. Лицом был смугл, чёрная бородка и баки оттеняли красивое, энергичное лицо, брил голову и носил зелёную скуфейку. Встал из-за стола навстречу Климу, горячо пожал руку и, опустившись на скамью, посадил рядом Клима. Всё говорило, что он искренне рад встрече.

За трапезой Борис сказал, что государь вскоре захочет побеседовать с Климом. Он болен, и болезнь мешает ему заниматься государственными делами. Потому посланы по Руси гонцы, и лучшие лекари, знахари и ведуны уже собираются в Москве. Клима Акимовича государь считает мудрым целителем...

...До свидания с царём Годунов пригласил Клима в Кремлёвский дворец. Мария Григорьевна радостно встретила Климушку. Поведала о своих болестях и великой печали: Господь не посылает им детей.

Здесь Клим встретился с царевичем Фёдором. Годунов привёл Клима в покои, где царевич в обществе двух парубков колол в чугунной ступке и ел грецкие орехи. Парубки заметили пришедших, поднялись, прервав свои занятия, а Фёдор продолжал стучать и что-то говорить невнятно — рот набит орехами.

Годунов громко провозгласил здравицу, нарочито низко поклонился. Царевич поперхнулся, прикрыл рот рукой, потупился, как нашкодивший ребёнок. А ему тогда уже минул двадцать пятый год. Был он розовощёкий, упитанный, усы наметились пушком под большим, крючковатым носом. За столом, сидя на скамье, Фёдор отличался широкими плечами, но стоило встать, он, из-за коротких ног, оказывался на голову ниже окружающих. Любимые дела царевича — кушать орехи и звонить в колокола — силы хватало на самый большой.

Годунов предложил Фёдору рассказать целителю Климу Акимовичу о своей болезни. Тот, прожевав орехи, принялся объяснять, что его грызёт боль справа под ложечкой. Во время разговора он постоянно поглядывал на Бориса, ловя его одобрительные кивки. Из этого и других признаков Клим понял: царевич только что не молится на свояка и из-под воли его не выйдет.

Не единожды Клим беседовал с женой Фёдора-царевича, Ириной Фёдоровной, чернобровой красавицей, и наедине, и в присутствии Марии Григорьевны. Всегда оказывалось, что она в добром здравии, а вот Фёдор Иоаннович опять утром кашлял...

В общем, дворцовые знакомства произвели на Клима впечатление какой-то затаённой, бесконечной скуки, во всяком случае — в этой половине...

Наконец государь допустил Одноглаза до очей своих в конце какого-то приёма. Вид Ивана поразил Клима. После встречи у Годунова прошло меньше трёх лет, но от худощавого, подвижного человека ничего не осталось. Перед ним в широком кресле сидел совершенно незнакомый старик! Под скуфейкой жёлтая, блестящая голова без намёка волос. Высокий лоб стал ещё выше, еле заметная ниточка серых бровей обозначилась над глубокими тёмными впадинами, откуда сверкали зловещим огнём глаза. Под глазами мешки и одутловатые щёки, между которыми усохший горбатый нос над припухшими красными губами. В первый момент подумалось, что они покрашены! Усы и редкая борода неопределённого серого цвета. Такая негосударственная голова возвышалась над голубым, шитым золотом кафтаном. На поручнях кресла из золота рукавов выглядывали жёлтые припухшие руки с пальцами, унизанными драгоценными перстнями.

Этому незнакомцу Клим поклонился и услыхал звонкий голос того, прежнего Ивана:

— Вот мы с тобой опять встретились, Одноглаз. У меня поживёшь.

Государя окружила прислуга, и вынесли вместе с креслом. Далее Иван встречался с Климом почти ежедневно на сон грядущий. Притом на лекаря как бы наложили домашний арест: ему выделили при дворце каморку, которую он мог покидать только с разрешения постельничего боярина.

При встречах государь расспрашивал о былых походах, зачастую задавал по несколько раз одни и те же вопросы. Клим терпеливо растолковывал, понимал, что его пытаются поймать. Часто в уголке покоев пристраивался что-то записывающий дьяк. Внешне всё казалось спокойным, но Климу приходилось постоянно напрягаться.

Часто государь проводил с Климом вечера за шахматным столом. Тогда государь требовал тишины и чтобы никто не мельтешил, не отвлекал его внимания. Клим тоже старался не двигаться. Иван в шахматы играл хорошо, часто выигрывал, самодовольно потирая руки. Проигрыши принимал спокойно, старался вспомнить, когда совершил роковую ошибку.

Иногда при игре присутствовали зрители, чаще других — Годунов. Иван советовал ему не без насмешки:

— Учись, Борис! Ты у нас самый умный из бояр, умеешь заглядывать на три хода вперёд!

Но были вечера, когда Иван играл рассеянно, ошибки следовали за ошибками. Клим подправлял ходы, подсказывал. Вот тут Иван начинал сердиться, но ошибки всё же исправлял.

Перед большими праздниками Клим читал вслух Четьи-Минеи.

За это время о болезни государя, о лечении не было сказано ни слова, хотя Иван очень интересовался, как простой вой стал лекарем, даже целителем. От других людей Клим узнал, что в Кремле собрались десятка три разных знахарей и ведунов. Они живут в кремлёвской знахарской избе и по очереди беседуют сперва с Богданом Яковлевичем Бельским, а уж потом, подготовленные соответствующим образом, допускаются к государю...

И вот в одно из вечерних посещений государь, разогнав прислужников, как перед игрой в шахматы, наклонился через столик и тихо спросил:

— Целитель Клим, что скажешь о моей болезни?

За время общения с Иваном Клим понял, что у того водянка почечного или сердечного происхождения. У него отекли ноги, исчезла худоба тела и лица, казалось бы, что он помолодел, если бы не двойные синие мешки под глазами, а иной раз и тройные. Он неумеренно много пил отвары и квасы разные. Зная всё это, Клим ответил сдержанно:

— У человека внешность обманчива. Возможно, у тебя начало водянки. Точно смогу сказать тебе, когда осмотрю и ослушаю твоё, государь, тело.

— А от чего такая напасть? И что делать теперь?

— От разного, государь, бывает. А самое надёжное лечение — не поддаваться хвори. Надобно, чтоб тебя не носили, а самому ходить. А слуги пусть только поддерживают на первых порах.

— Ноги не держат, Клим... Скажи, отравы есть, чтоб водянку вызывать?

— Государь, я — лекарь. Знаю, как лечить болезни, но не ведаю, как вызывать. Хотя известно, что одно и то же лекарство одного вылечить, а другого погубить может.

Наконец наступил день, когда Иван допустил Клима к своему царственному телу. Потом спросил:

— Что скажешь, целитель Клим?

Целитель от прямого ответа ушёл:

— Государь, чтобы ответить, как тебя лечить, надобно подумать, лечебник почитать. Завтра...

— Ладно, завтра, так завтра... А вот тут в лекарской мои лекари ждут тебя. Я им приказал выложить тебе всё, чем они лечат меня. Ступай.

Последнее время государя лечили три лекаря: английский, немецкий и русский. Они встретили Клима настороженно, англичанин с надменной насмешкой. Рассказывал о лекарствах и лечениях немецкий лекарь. Он применял, надо полагать, умышленно латинские названия. Клим остановил его и обратился к русскому лекарю:

— Брат мой, ты понимаешь, о чём говорит немец?

— Так... Вроде как... Кое что не понимаю.

— А вы, доктор, — повернулся он к немцу, — ежели плохо знаете русский, я вам помогу, латынь знакома мне, но русский коллега обязан понимать всё.

Теперь англичанин погасил улыбочку, немец заговорил по-русски чище... Оказывается, они исполняли желание государя и применяли ускоренное лечение. Когда дело пошло на поправку, понизили крепость лекарства, а через седмицу предполагают перейти на траволечение...

Выслушав их объяснения, Клим спросил: кто решает, какие лекарства давать царю, как и где готовят лекарства и отвары.

После длительной беседы Клим поблагодарил лекарей и собрался уходить, но к нему обратился англичанин:

— Любезный доктор, мы бы хотели послушать ваши выводы и заключение.

Клим почтительно раскланялся:

— Тронут вашим вниманием, господа. Прошу прощения за беспокойство. Выводы и заключение я завтра доложу государю. Просите его, чтоб присутствовать при сем.

У входа в каморку Клима поджидал служитель, который проводил в покои Годунова.

Борис давно ожидал Клима, он читал книгу и потягивал вино.

После взаимных приветствий Борис налил Климу, долил себе и предложил выпить за встречу. Потом выпили за здоровье друг друга. Хозяин налил по третьему, Клим отодвинул свой бокал и вопрошающе посмотрел на Бориса. Тот отодвинул и свой. Кашлянув, сказал:

— Не простой разговор у нас будет, Клим Акимович... Что завтра целитель скажет царю?

— Скажет: государь болен; надо лечить сердце, печень...

— Он лучше тебя знает, что болен. Его интересует другое: правильно ли его лечат? Иль калечат?

— Его болезнью болеют многие, их лечить научились давно. Притом применяют очень строгие лекарства, такие как сулема, каломель. При их приготовлении ошибка на тысячную долю или продление лечения на седмицу дольше, чем надобно, могут вызвать тяжёлые осложнения. Особая осторожность необходима при больном сердце... Я стану советовать, чтобы лечить государя травами...

— Плохо! Очень плохо, Клим Акимович! Ты посылаешь на плаху лекарей государя, а потом и себя, причём так, что и спасти тебя не удастся.

— Позволь, Борис Фёдорович! Я сказал, что они лечат правильно и ни в чём не виноваты, но...

— С нами ты, Клим Акимович, много лет, и ничего, я смотрю, не понял! Ответь: ты сидел в подземелье по новгородскому делу? Даже лечил там. Из трёхсот несчастных сколько ты видел взаправду виновных? А в самом Новгороде?!.. — Годунов хитро усмехнувшись, подмигнул Климу. — Я не спрашиваю тебя, кто и за что убил Изверга!

Намёк и усмешка не понравились Климу. Годунов заметил это и предложил выпить за давно минувшие дела. Закусив вишнями, Клим уже собрался спросить, кто же убил Изверга, но Годунов опередил его:

— Так вот, лекари виноваты потому, что лечили государя, царя земли Русской, как обычного мужика! Да и может ли государь болеть обычной болезнью?! Ты и на себя петлю накинул потому, что несчастные лекари лечили плохо, а ты предлагаешь лечить хорошо — травами, корешками. А болезнь государя, как на зло, обострится! Значит, и ты руку приложил... Ты, конечно, слышал: Иван Васильевич уверен, что злые люди погубили государынь Анастасию, Марию, Марфу... не счесть лекарей, кои в сырую землю последовали за царицами! А теперь как думаешь, зачем государю вдруг здоровье потребовалось? Лекарей, целителей, колдунов в Москву навезли?

— Каждому хочется здоровым быть!

— Верно, конечно. Но скажу тебе: сейчас государь себя чувствует лучше, чем осенью. Древнее лечение помогает. Так вот, государь собирается жениться.

— Как можно! А государыня Мария Фёдоровна?! А царевич Дмитрий?!

— Значит, я хочу тебя, Клим Акимович, ещё раз предупредить: наш разговор всего двое знают. Ежели третьему что станет известно, я докопаюсь, из-под земли достану!

— Обижаешь, Борис Фёдорович! Шишом отродясь не был!

— Прости, коли так! Так вот, государь хочет породниться с английской королевой. Обменялись уже послами с обеих сторон. А Марии Фёдоровне келья обеспечена... Вообще-то одной женой больше у государя или меньше — это его дело. Но ныне точно известно, что государь намерен поменять свой двор, ближайшее окружение, потому что эти ближайшие отравить его собрались! В этом он уверен, ищет доказательства, пока без крови, но вот-вот заработают заплечных дел мастера. Первым в списке ненаписанном стоит Годунов...

Клим не удержался:

— О, Господи! Как можно?! Ведь ты ж — любимец!

— Можно! Все известные любимцы государя добром не кончали! Вспомни: дядька князь Андрей, духовник Сильвестр, окольничий Адашев, князь Курбский, бояре Басмановы, Малюта...

— Как Малюта?! Он убит на войне!

— Правильно. А зачем Малюту понесло на неприступную крепость Вейсенштейн? А всё дело в том, что Григорий Лукьянович мечтал стать боярином. Государь послал его на приступ Вейсенштейна, пообещав боярскую шапку. Думаю, он полагал, что шапку давать будет некому! К тому времени все опричные князья погибли от рук самого же Малюты, и оставаться ему в живых не было смысла! Вот так-то... А теперь наша очередь — Бориса и Богдана!.. Смотрю: ты в лице изменился, Клим Акимович. Вот, оказывается, с кем ты дело имеешь! — Борис закатился своим беззвучным смехом. — Ну ничего, обойдётся. Однако ж осторожность не помешает, потому и толкую с тобой. Твоё здоровье! За долгие годы жизни!

Беседа затянулась, уже опорожнены две склянки заморского вина. Борис приоткрыл тайны многих дворцовых событий, вроде двойной, а в иных местах и тройной стражи, всякого рода доносы, подслушивания, которые Клим замечал, но до этого разговора не мог понять.

Значит, Иван готовит новое кровавое дело, пока исподволь, но вот-вот опять польётся кровь! Бояре знают об этом, хотят предотвратить. Но как?

Голова отяжелела больше от услышанного, чем от вина... Клим отлично понимал, что тут, за столом, происходит не задушевная беседа двух закадычных друзей. Нет! Тут опытный придворный, хорошо знающий ход дворцовой жизни и влияющий на события, учит уму-разуму его, Клима, — дворцового новичка, который по недомыслию может разрушить планы. Направление учёбы одно — пока всё должно оставаться по-старому.

Только в конце беседы, когда допили последний бокал, Борис спросил без обиняков, сколько государь будет находиться в добром здравии.

— При бережении и лечении люди с водянкой годами живут.

Ответу Клима Борис кисло улыбнулся:

— Даже при больном сердце?!

— Даже при больном сердце, если беречься, не перегружаться едой, питием... Особенно опасно сердиться. Всякие неожиданности не к добру, а испуг опасен втройне!

— Испуг! — многозначительно потянул Борис. — Ну, будь здоров, Клим Акимович, не поминай лихом. Будем надеяться, что утро вечера мудренее и завтра государю не придётся ни на кого сердиться.

На следующее утро всё было как обычно, хотя Клим краем глаза заметил в светёлке рядом с покоями государя десятка два вооружённых стражников. Надо полагать, кто-то подготовил на всякий случай!

В покоях государя, кроме всегда присутствующих придворных, было несколько бояр, в том числе и Годунов, а также государевы лекари. С разрешения государя лекарь-немец рассказал, как они лечат государя, который ныне заметно окреп и недалеко выздоровление. Потом Иван спросил других лекарей и, наконец, целителя Одноглаза.

...В тот день стража не понадобилась. Государь отпустил всех, задержав только Клима. Он устал от разговоров и был раздосадован: всё-таки он ждал, что лекари затеют свару... А может, без шума-то и хорошо, значит, лечат правильно всё ж!

Иван сейчас полулежал в кресле, голова его покоилась на подушке, закреплённой на спине кресла, ноги в золочёных ичигах — на скамеечке. Он приказал поставить скамейку для Клима и махнул рукой, как перед шахматной партией. Прислужники поспешили к двери, два-три оставшихся притулились в дальнем углу.

— Садись, ты сегодня настоялся. Да и говорят: в ногах правды нет, да и возраст у тебя... Ты на сколько старше меня?

Не ожидая такого вопроса, Клим чуть было не сказал, что старше всего на четыре года. Однако, вовремя вспомнил свою сольвычегодскую родословную. С поклоном ответил без сравнения:

— Мне шестьдесят второй минул.

— Смотри — бодрый ты старик! И к девкам, небось...

— Нет, государь, такое не дано.

Иван оживлённо хихикнул:

— А я ещё... грешен... Да... Клим, к весне я поправлюсь?

— Твои лекари уверены в том, ты сам слышал.

— А ты уверен?

— Государь, мы все под Господом ходим. Иной, совсем здоровый, споткнулся, и нет его. А у тебя сердце... беречь надобно.

— Клим Одноглаз! Говоришь всё правильно, а кажешься — каким-то скользким.

— Ежели не веришь мне, отпусти Бога ради. Вот перед Святителем клянусь: никогда не напомню о своём существовании!

— Нет, живи пока тут. Ты приносишь мне облегчение. Вот сидишь рядом, а боль из груди уходит и из ног! Хотелось бы мне верить тебе, Клим во всём, но... С Борисом дружбу водишь...

— Прости, государь, но я много лет лекарь его семьи. Мария Григорьевна меня вторым отцом чтит — я её от верной смерти спас. И Бориса Фёдоровича лечил...

— Знаю. И Борис тебя ко мне привёл... Но чего шепчетесь с ним?

— Помилуй, государь! Я многих пользую, никто не желает о болестях своих громко кричать.

— Плохо! Очень плохо, что ты, государев лекарь, других пользуешь. Непорядок то! И всё ж прощаю тебя... Около меня побудь... болести ушли... я подремлю малость...

Молчание длилось бесконечно долго. Клим тоже задремал.

Пробудился от хриплого смешка Ивана:

— Во! И тебя сморило! Ладно, иди отдыхай. Да помни: вечор ко мне весёлых людей приведут. Последний день масленицы широкой. Грехи потом отмолим. Эй, люди! В постель меня.

...Для Ивана тот вечер был испорчен. Постный вид Клима рассердил его. Он кивнул скоморохам, те окружили Клима и вовлекли в дикий танец... Клим особо не сопротивлялся, но, двигаясь с козой, не отрывал осуждающего взгляда от смеющегося Ивана. Тот так раззадорился, что вскочил, чтобы включиться в пляску. Его услужливо подхватили под руки...

Тут ему стало плохо, его положили на лавку. Клим, освободившись от козы, принялся за ним ухаживать. Прибежали другие лекари. Скоморохов прогнали.

Ивана отнесли в постель. Он подозвал Клима и тихо ему сказал: — Не умеешь ты веселиться... Всё испортил... За такое наказываю... А тебя не буду. Уйди.

Узнав о происшедшем, Борис удивился:

— Под счастливой звездой ты родился, Клим Акимович! У нас за такое у бояр головы летели!

Далее день за днём долгие службы в молельне государя. Царь спокойно дремал в своём кресле. Вечерами Клим читал Священное писание около постели государя, а изредка, по праздникам, играл с ним в шахматы...

И вдруг... В конце второй седмицы Великого поста дослух принёс известие из знахарской избы. Там будто бы волхвы гадали и пришли к решению, что государю осталось жить до Кириллова дня (18 марта).

Услыхав приговор, Иван два дня не мог произнести ни слова. Клим и лекари сидели вокруг постели, но помочь ничем не могли. Государь сперва начал мычать, потом разразился такими проклятиями, что и здоровому за ним не угнаться. Стругавшись, приказал собрать в знахарскую всех привезённых лекарей и волхвов. В избе забить окна и двери, обложить соломой и ждать. Ежели на Кириллов день предсказание не свершится — сжечь лжепророков. Приказание отдано на Алексея Божьего человека (17 марта). Клим был приезжим знахарем — забрали и его, а Иван сразу не хватился.

В знахарской избе-пятистенке оказалось человек тридцать, сразу стало душно и запахло потом. Большинство заключённых буйствовало, доходило до драки, особенно когда убедились, что окна и двери забиты и завалены соломой. Принялись вспоминать и искать, кто первый назвал Кириллов день.

Клим присел в дальнем углу. Он не завидовал этим людям, терявшим человеческое достоинство. Он представил, что начнёт твориться, когда подожгут солому! Впрочем, кроме него смирно сидели ещё пять человек. Один из них подсел поближе со словами:

— А я тебя знаю, воевода Одноглаз.

Это был крепкого сложения мужик лет под пятьдесят. Тёмные седеющие волосы на голове перехватывал ремешок, борода и усы подстрижены и расчёсаны. На нём белая рубаха до колен, белые же порты и онучи с лаптями.

— Прости, дорогой, но тебя не припомню.

— Известное дело, нас было много, а ты один со стремянным. Я есмь брат от Ильми-старца, Кауком звать.

— Колдун его?

— Не. Прорицатель... Ну вот, начинается! — Последние слова относились к толпе, ринувшей из первой комнаты к ним с возгласами: «Он! Он!» «Злодей!» «Волхв финский!»

Кауко встал навстречу толпе, протянул к ней обе руки и, громко зашептав что-то, стал медленно наступать. Толпа остановилась, затихла, потом попятилась. Многие принялись стучать в дверь, кто-то сорвал пузыри с окон, орали: «Стража! Колдуна нашли! Того, кто государя обрёк! Поймали!» Охрана снаружи переспросила. Ей сбивчиво пояснили. Там побежали докладывать начальным людям.

Кауко вновь присел около Клима, который посочувствовал:

— Пожалуй, ты прежде нас к палачам попадёшь.

— Не. Эти крикуны мне жизнь даруют. Только мы с тобой в живых останемся.

Клим не очень верил прорицателям. Он принялся расспрашивать Кауко о ските на озере, про старца Ильми...

Ночь проходила. Из-за порванных пузырей на окнах изба быстро остыла. Сильно озябшие решили подтопить печь, но тут же пришлось потушить огонь — дымовое творило оказалось также забитым.

Через снопы соломы в окна пробивался рассвет. Перед избой раздался разговор, в избе насторожились — неужто пришли поджигать! Но стражники принялись отдирать доски от двери. Знахари рванулись поближе. Образовалась куча мала. Кауко шепнул Климу:

— За нами с тобой пришли.

Перед стражей в дверном проёме предстала стена перепутавшихся тел. Кликнули помощь, бердышами и саблями образовали проход у двери и увели Кауко и Клима. Дверь опять забили и завалили соломой. Пока вели, Клим успел шепнуть финну:

— Наверное, зная наперёд, тяжело жить? А?!

— Ничего, живём пока.

Их сразу повели к Ивану. Тот подозвал Клима и вроде как улыбнулся ему:

— Прости, Клим, мои перестарались. Лекарю скамью!

На Кауко он набросился с руганью:

— ...предсказатель! Вот и Кириллов день, а я жив и бодр! Напугать хотел... Я тебя напугаю! Вот тут сей час повешу за одну ногу, и будешь висеть пока не околеешь! Ха! Я добрый: даю выбрать — за правую или за левую? Быстро!

Рядом кат с помощником закинули верёвку за балку и приготовили петлю для ноги. Кауко удивительно спокойно смотрел на беснующегося царя.

— Так за какую же? Говори!

— Спешишь, государь великий. Кириллов день только начался.

Иван как-то на глазах обмяк, побледнел:

— Ладно! Повесим вечером с первой звездой! И не за ногу, а за... Ха-хаха! В чулан его! — И, приободрившись, обратился к Климу: — Твои травы помогают! Сегодня я оживел. А после бани ещё лучше станет.

— Прости, государь, отпусти меня, я не спал эту ночь...

— А! Тогда тебе баня самый раз! Тут на постели растираешь, все боли затихают. А в бане ещё лучше будет... Как это я раньше не сообразил! Люди, в баню калачей и мёда липового, хмельного! Хоть и пост, Бог простит! Потом в шахматы. Раз ты ночь не спал — я обыграю тебя обязательно!

Клим понял, что бани избежать не удастся! Как-то Иван посмотрит на застаревшие рубцы? Не разбудят ли они его воспоминания? Раздевались в предбаннике на соседних скамейках... Обширную комнату освещали всего четыре настенных плошки. У Клима появилась надежда, что при таком освещении, да ещё в пару, царь не обратит внимания на его тело. Иван был на удивление весел, он шутки ради плеснул кипятком на неповоротливого банщика. Тот взвыв, выскочил из предбанника. Государь хохотал: оказывается, увалень бегать умеет!

Поддерживаемый служителями, он пошёл в мыльню, Клим за ним. Здесь было ещё темнее — Клим освободился от скованности. Тут умеренно жарко, дышалось легко от обилия мяты. Ивана положили на скамью, покрытую холстиной. Банщики намыливали горы пены, смывали её и вновь намыливали. Потом царь отпустил банщиков и подозвал Клима, который теперь успокоился и принялся привычно поглаживать и растирать тело царя, который, забыв обо всём на свете, покрякивал от удовольствия. Следующей была парильня. Клима удивили совершенно свеженарезанные веники — это-то в конце зимы! Иван похвалил умельцев...

Вернувшись в предбанник, Иван и Клим накрылись простынями, сели за столик, с большой миской слегка подогретого мёда и белым пышным караваем кренделя. К тому времени государь заметно устал и посуровел. Не развеселил его и хороший кубок хмельного мёда. Клим вначале ел только для вида, хмельной мёд окончательно снял напряжение, он взялся за крендель основательно и не заметил, когда Иван перестал есть. Про опасное соседство вспомнил, когда услыхал голос царя:

— В знахарской, видать, проморился!

Рука Клима не донесла до рта кусок кренделя с мёдом:

— Проморился, государь.

— Ты ешь, ешь! — В голосе царя появилась грозная нотка.

— Благодарствую. — Климу теперь стало не до еды — его простыня соскользнула. Иван смотрел в упор на застарелый шрам на плече и более свежий на груди.

Последовало молчание, по знаку Ивана унесли столик. Теперь Клим сидел перед царём, поджав ноги под скамейку. Царь мрачно приказал:

— Ну-ка, покажь ноги.

На пальцах и ступне оставались тёмные следы ожогов. Взглядом опытного палача Иван определил:

— Пытали малым огнём.

Клим не раз твердил, что ноги пожёг, перебегая по палубе горящего струга, на этот раз промолчал.

— Ну-ка повернись. Люди, свечей! А ты покрывало сбрось. Знатная выделка! Татары так не умеют. Когда?

— Тридцать лет тому назад, государь. — Клим понял, что теперь ему терять нечего, отвечал смело, в упор глядя в глаза Ивану.

— Повернись-ка. Нагнись... Стрела?

— Да, татарская стрела под Казанью.

— А эта на груди недавно. Кто?

— Недруг большой, — и неожиданно для себя выпалил: — Во Пскове!

Иван дёрнулся и приказал одевать его. Никто не мог угодить ему, раздавал налево и направо зуботычины. Его понесли во дворец, за ним поплёлся и Клим, чувствуя, что сейчас ему будет произнесён приговор, на этот раз окончательный!

Однако во дворце было как всегда: Ивана посадили в кресло, он приказал поставить шахматный столик и кивнул Климу, указав место напротив. Всё молча. Но и разницу приметил Клим — в кресле рядом с Иваном лежал его посох, тот самый, с железным наконечником! «Уж не для меня ли приготовил?! — мелькнуло у Клима. — Ладно».

Клим расставил шахматы, Иван предпочитал играть белыми. И ещё одно заметил: Иван не сделал жеста, придворные сами по привычке стали уходить. Царь заметил, хотел остановить их, но сдержался, прижав локтем поближе посох. Теперь Клим сосредоточился, как в бою.

Иван сделал первый ход, Клим ответил. Через три-четыре хода царь пошёл явно не по правилам. Клим не стал поправлять, а сам пошёл неверно. Ещё неверный ход, такой же ответный. Иван поднял голову. На Клима глядели глаза взбешённого человека, и услыхал шипение:

— Ты что, не зришь, что государь ошибается?!

Клим ответил совершенно спокойно:

— Зрю! Но государь волен ошибаться.

Иван стремительно отодвинул столик и, приблизив своё лицо к Климу, зашипел:

— Ты — не родня Аники!! Кто ты, Одноглаз?!

Клим перестал сдерживаться. Тоже наклонившись к царю, тихо, но очень внятно ответил:

— Я тот, кого ты ищешь всю жизнь! — Клим уловил его движение — тот потянул к себе посох, Клим прижал ногой смертоносное оружие. Иван безуспешно дёргал, а Клим продолжал: — Аз есмь твой старший брат, Юрий Васильевич! — И ещё тише добавил: — Юршу помнишь? Невесту его увёл, пытал! — Иван продолжал дёргать посох всё слабее и слабее, откинулся на спину кресла. — Я убил Изверга, кой позорил имя Юрия! И, выпрямясь, громко добавил: — Я всегда с тобой, Иоанн Васильевич. Государь наш! Постоянно!

Иван перестал дёргать посох, глаза его вылезали из орбит, открытый рот захрипел:

— Дья! Дья!.. Стра! Стра!.. Изыди!

Иван дёрнулся, чтобы встать и завалился на бок, повалив столик. Тяжёлые шахматы громко загремели. Клим поднялся и крикнул:

— Люди! Государю плохо! — И отошёл в дальний угол.

Забегали служители, прибежали лекари. Появились священники, митрополит, хор. Совершено таинство соборования и пострига. Перед святыми вратами иного мира предстал не многогрешный Иоанн, а инок Иона, ещё не успевший согрешить.

Клим долго сидел в соседних покоях. Была мысль уйти потихоньку и исчезнуть. Но его сын и внук были стражниками у Бориса, да и сам он заметен... Клим ждал. Мимо него ходили вельможи, растерянные и довольные, разговорчивые и молчаливые. На него никто не обращал внимания.

И вот появился Годунов. Клим мог поклясться — боярин на голову подрос и стал дороднее! На лице он нёс глубокую печаль. Увидев Клима, он приказал слуге уйти и не пускать никого в эти покои. Сел на скамью и показал Климу место рядом.

— Ну вот, Клим Акимович, мы и осиротели... — Клим молчал, покрывало печали сползало с лица Бориса. — Прав ты, как всегда: нельзя волновать государя! Вечная память ему! — Борис перекрестился, Клим тоже. — Ты самолично говорил, что его нельзя пугать, а сам... Что ты сказал государю? — В голосе Бориса зазвучал метал.

— Мы играли в шахматы. Ему был шах и мат.

Борис откровенно смеялся своим беззвучным смехом:

— Шах и мат! Кто такое перенесёт! — Смех тоже сполз с лица царедворца. — Я тут дослухов послушал... Он добивался — кто ты такой? — Борис пронзительно смотрел в глаза Клима. — И дослухи, и я тоже поняли так: ты ему мат, он вопрошает: «Кто ты такой, чтобы мне мат делать?!» Правильно мы поняли?.. Раз молчишь, значит, правильно. Однако ж дослухи — олухи, не поняли, что ты ему втолковывал. Только один из них понял слово «изверг». Вот я и подумал — ты оправдывался: «Разве изверг я, чтоб государя обижать!» Так ведь?.. Что ты молчишь? И его, и твои слова можно иначе повернуть. — Опять в голосе зазвучал металл.

Клим встал:

— Борис Фёдорович, что бы там ни было, сказанного не вернёшь. Я в твоей власти, боярин!

— Лепо знахарь-воевода! До схода полой воды живи на моём дворе. Потом к себе уедешь. Около тебя будет мой человек, то моё око, язык за зубами крепко держать умеет. Не возражаешь?.. Свобода тебе полная, но на людях красуйся поменьше: одному Богу известно, как всё повернётся. А мне будет не до тебя. Других дел по горло! Одно скажу тебе: Иоанн Васильевич завещал опекать Фёдора Иоанновича боярам Юрьеву и Шуйскому, да князю Мстиславскому, да оружничему Бельскому. А государь Фёдор Иоаннович их видеть не хочет! Одному мне доверяет. Вот тут и крутись как хочешь! Ну, до встречи! Мой человек проводит тебя.

— Дозволь спросить, боярин... Как мои ребята?

— А! Хорошие ребята! Вои знатные и дружные. Надёжная охрана государя Фёдора Иоанновича! — Годунов подчеркнул имя и титул.

— Спаси Бог тебя, боярин! И ещё: вот тут в чулане знахарь-прорицатель Кауко. Предсказание сбылось, надо бы отпустить. Да и других тоже...

Нехорошая улыбка прошла по весёлому лицу Бориса:

— Колдунов государь прихватил с собой. Пока вы в бане парились, Иоанн Васильевич приказал сжечь знахарскую избу с колдунами! А этому повезло. Люди!.. Знахаря Кауко из чулана выпустить, денег дать и чтоб духу его в Москве не было! Будь здоров, Одноглаз Клим Акимович! Понуждишься, пришлю за тобой. — И, наклонившись к Климу, прошептал: — Всё-таки любопытно, что ты напоследок сказал Иоанну Васильевичу?! А?! — Борис рассмеялся своим беззвучным смехом... — Что бы он с тобой сделал, не призови его Господь! Пожалуй, и мне бы не удалось спасти тебя.

За седмицу до Вознесения Клим был дома в Соли Вычегодской.

Минул ещё год. На побывку домой приехали два Юрия, Климов да Фокеев, — десятники охраны государевой. Во дворе Одноглаза радости было! Потом два свадьбы: Юрий Климов женился на внучке Аникиной — всерьёз породнились Строгановы и Безымовы. А Юрий Фокеев взял в жёны черноокую красавицу Сашу Климову. Смотрел Клим на радость новобрачных, и глаз слезой затуманился: уж так-то Александра Климова походила на Веру Босягину!..

Но всякой радости приходит конец. Через полгода уехали молодые мужья с жёнами в стольный град.

Клим Акимович и до свадьбы, и после отъезда любимых всё свободное время стоял у аналоя... Иной раз, проснувшись ночью, вставал с постели и часа два-три писал. Кириллка, известный иконописец строгановской мастерской, разрисовывал буквицы, да так, что глаз не отвести, заглядеться можно! А на полях и заставках вся история битвы обозначена. Так родилась книга «О Битве Славной На реке Рожайке Под Селом Молоди Со Злым Недругом Ханом Крымским Девлет-Гиреем В Семь Тысяч Восмидесятом Году От Сотворения Мира».

Известно, что сию книгу подарил государю всея Руси Борису Фёдоровичу сотник охраны царской Юрий Климович Безымов-Одноглаз. Было то в 1600 году.

Клим Акимович Безымов, лекарь-воевода, Одноглаз тож, ушёл из мира в середине 1586 года, а в Кирилло-Белозерском монастыре появился инок старец Гемелл.

И было ему от роду шестьдесят лет. В это же время тридцать семь лет назад из стен этого же монастыря выехал в Москву только что произведённый стрелецкий десятник во главе своего десятка! Правда, то был не Клим, а послушник монастыря Юрша Монастырский, подкидыш без роду и племени!

Примечания

1

Содержание пергамента почти полностью приведено в главе III тома IX «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина.

Content

Старший брат царя. Книги 3 и 4

Книга третья ЛЕКАРЬ-ВОЕВОДА

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ЦЕЛИТЕЛЬ КЛИМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ В ХОЗЯЙСТВЕ АНИКИ СТРОГАНОВА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ МЕЧОМ ОПОЯСАННЫЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Книга четвёртая ПОБЕДИТЕЛЬ

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ БИТВА ПОД МОЛОДЬЮ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ЭПИЛОГ

I. СЕМЬЯ

II. БОРИС ФЁДОРОВИЧ ГОДУНОВ

Примечания