Шекли Роберт

Астафьева-Длугач Маргарита

Щербаченко Михаил

Маклафлин Дин

Козлов Николай

Кузьмин Юрий

Дик Филип К.

Браннер Джон

Свиридов Александр

Джеймс Монтегю Роде

Сараскина Людмила

Кайдош Вацлав

Стэрджон Теодор

Толкиен Джон Рональд Руэл

Грушецкий Владимир

«Если», 1992 № 04

«Если», 1992 № 04

Роберт Шекли

Гонки

1

Наконец он наступил — День Земельных Гонок, день безумных надежд и горьких разочарований. Как и остальные участники, Стив Бакстер попытался пораньше добраться до старта, но неверно рассчитал время. Значок участника помог ему пробраться сквозь первые ряды толпы без особых сложностей. Но чтобы пробиться сквозь внутренние ряды — «ядро толпы», — мало было полагаться на значок или собственную ловкость.

Бакстер прикинул, что индекс человеческой плотности составлял 8,7 — почти максимум. Страсти могли разыграться в любой момент, несмотря на то, что власти опрыскали толпу нейролептиками. Будь у него достаточно времени, Бакстер мог бы обойти людей, но до начала гонок оставалось всего шесть минут.

На свой страх и риск он принялся протискиваться сквозь толпу. Вскоре Бакстер уже мог разглядеть линию старта — возвышающуюся платформу в Глоб-Парке. Все участники уже заняли свои места. Еще двадцать футов, подумал Стив, лишь бы эти болваны вели себя смирно.

Теперь ему предстояло проникнуть в «эндотолпу», состоявшую из субъектов с отвисшими челюстями и незрячими глазами — агглютинирующих истерофилов, на жаргоне психокорректоров. Сдавленные, как сардины в банке, действующие, как единое целое, эти люди были способны только на слепое сопротивление и необузданную ярость в ответ на любую попытку проникнуть в их ряды.

Некоторое время Стив колебался. «Эндотолпа» была опаснее стада буйволов. Люди смотрели на него, раздувая ноздри и притоптывая ногами.

Запретив себе думать о последствиях, Бакстер ринулся вперед. Удары сыпались со всех сторон, над беснующимся массивом людей стоял оглушительный рев. Тела словно спекались в один бесформенный комок, и Бакстер почувствовал, что сейчас задохнется.

К счастью, в этот момент власти включили Музак. Гипнотическая мелодия, вот уже добрую сотню лет усмирявшая самые горячие головы, сработала и на этот раз. «Эндотолпа» застыла, и Стив Бакстер сумел добраться до линии старта.

Главный судья уже зачитывал Устав. Каждый участник и большинство зрителей знали его наизусть. Тем не менее, правила требовали обязательного оглашения Устава перед стартом.

— Джентльмены, — начал судья, — вы получили возможность принять участие в Гонке на приобретение государственной земли. Вы, пятьдесят удачливых мужчин, были выбраны посредством лотереи среди 50 миллионов жителей Южного Ватчестера. Вам предстоит преодолеть отрезок пути от этого места до финиша, который расположен в Земельной конторе на Таймс-Сквер в Нью-Йорке — расстояние, равное пяти целым семи десятым мили. Всем участникам разрешается использовать любые средства передвижения по земле, под землей и по воздуху. Единственное условие — вы сами должны дойти до финиша, замена не разрешается. Десять финалистов… -

В толпе воцарилось гробовое молчание.

— …получат по акру земли с домом и фермерскими принадлежностями! Каждому финалисту бесплатно предоставляется государственный транспорт, который перевезет его вместе с семьей на земельный участок. Вышеуказанный участок площадью в один акр поступает в собственность победителя и принадлежит ему и его наследникам на вечные времена.

Услышав это, толпа вздохнула. Никто из собравшихся никогда не видел один акр незанятой земли и даже не мог мечтать о таком счастье. Акр земли на всю жизнь, акр, который не надо ни с кем делить, — такое не могло даже присниться!

— Сим постановляется, — продолжал судья, — что государство не несет никакой ответственности за смерть участника во время соревнований. Я обязан довести до вашего сведения, что уровень смертности во время Земельных Гонок составляет 68,9 %. Любой, кто решил отказался от участия, может сделать это сейчас.

Судья ждал, и Стиву Бакстеру вдруг захотелось бросить эту самоубийственную затею. Ведь он, Адель, дети, тетя Фло и дядя Джордж Как-нибудь смогут прожить в их уютной однокомнатной квартирке в доме Мемориального центра для семей со средним достатком в Ларчмонте. К тому же, он совсем не был героем со стальными мускулами и пудовыми кулаками. Он работал консультантом по системам деформации и неплохо справлялся со своими обязанностями. Стив Бакстер был воспитанным эктоморфом с вялыми мускулами и постоянной одышкой.

— Брось ты все это, Стив, — произнес за его спиной голос, будто в ответ на его мысли.

Бакстер обернулся и увидел Эдварда Фрейхофа Сент Джона, своего богатого и, надо сказать, весьма противного соседа по Ларчмонту. Сент Джон, высокий, элегантный, с мускулистыми руками бывшего спортсмена-гребца. Сент Джон с его безукоризненной внешностью и томным взглядом, который все чаще останавливался на очаровательной белокурой Адель.

— Ничего у тебя не выйдет, Стив, — сказал Сент Джон.

— Возможно, — ровным голосом ответил Бакстер. — Но у тебя-то, полагаю, все получится?

Сент Джон заговорщически подмигнул. Уже несколько недель он намекал на какую-то информацию, которую за немалую мзду сообщил ему один из контролеров Земельных Гонок. Эта информация должна была повысить его шансы, когда он будет преодолевать Манхэттен — самый густонаселенный и опасный район в мире.

— Давай, выходи из игры, Стив, — подначивал его Сент Джон. — Выходи из игры, и я отблагодарю тебя. Ну, как?

Бакстер покачал головой. Он не считал себя смельчаком, но готов был скорее умереть, чем согласиться на предложения Сент Джона. В любом случае он уже не сможет жить, как раньше. Согласно Закону о Совместном Проживании, принятому в прошлом месяце, Стив обязан взять к себе трех незамужних кузин и вдовствующую тетю, чья однокомнатная подвальная квартира в промышленном комплексе Лейк-Плесида была снесена, чтобы освободить место для строительства туннеля Олбани-Монреаль.

Даже с антишоковыми прививками десять человек в одной комнате — это уже чересчур… Он должен был выиграть этот участок земли.

— На старт, джентльмены, — раздался голос судьи. — Внимание! — Марш!

И Гонки начались.

Рев сверхзвуковых динамиков на некоторое время парализовал толпу. Участники состязания прорвались сквозь неподвижные ряды и бросились бежать вдоль длинных верениц заглохших в пробках автомобилей. Все устремились на восток к Гудзону и укрытому смогом городу, раскинувшемуся на его берегу.

Все, кроме Стива Бакстера.

Он был единственным, кто направился на север к мосту Джорджа Вашингтона и к городу Медвежья Гора. Плотно сжав губы, он двигался, как во сне.

В далеком Ларчмонте, Адель Бакстер следила за Гонками по телевизору. Она невольно вскрикнула. Восьмилетний сынишка Том спросил:

— Мама, он идет на север к мосту! Но ведь мост закрыт! Там не пройти!

— Не волнуйся, милый, — сказала Адель. — Твой папа знает, что делает.

Как бы ей самой хотелось верить в это…

2

Первые проблемы появились еще в двадцатом веке, но урожай выпало собирать веку двадцать первому. Болезни были побеждены, недостатка в продовольствии не ощущалось, смертность падала, а рождаемость увеличивалась. Население Земли росло в геометрической прогрессии, как раковая опухоль.

Четыре всадника Апокалипсиса уже были не в состоянии поддерживать порядок. Чума и голод исчезли, а войны стали слишком дорогим удовольствием. Наука же с иррациональным упорством искала способ продления жизни.

И население продолжало расти, переполняя Землю, загрязняя воздух и отравляя водоемы, поедая спрессованные водоросли с рыбным хлебом и ожидая, когда вселенская катастрофа уменьшит его ряды.

Все это изменило образ жизни людей. В прошлом веке приключения и опасности поджидали всюду — в горах, пустынях, джунглях. Но в двадцать первом веке эти места были утилизованы, унифицированы и заселены. Зато опасностей с избытком хватало в городах, не управляемых и не контролируемых.

В городах можно было обнаружить все, что угодно: современный вариант диких племен, свирепых зверей и смертоносные болезни. Экспедиция в Нью-Йорк или Чикаго требовала гораздо больше мужества и ловкости, чем викторианские прогулки на вершину Эвереста или в дельту Нила. В этом спрессованном мире земля считалась наибольшей ценностью. Правительство распределяло всю свободную землю путем региональных лотерей, вершиной которых и были Земельные Гонки.

Земельные Гонки были и спортом и зрелищем, захватывающим и лечебным. Миллионы людей следили за Гонками, а медики отмечали определенный психотерапевтический эффект. К тому же следовало учитывать и высокую смертность среди участников Гонок. И хотя их число было несопоставимо с абсолютным приростом населения, переполненный мир с радостью приветствовал каждый подобный исход.

Гонки продолжались уже три часа. Включив крохотный приемник, Стив Бакстер слушал последние новости. Он узнал, что первая группа участников добралась до Голландского тоннеля, где их повернула обратно вооруженная полиция. Другие, наиболее сообразительные, пошли в обход и сейчас приближались к мосту Верраццино. Фрейхоф Сент Джон, действуя в одиночку, при помощи удостоверения заместителя мэра сумел прорваться через баррикады у тоннеля Линкольна.

Пришло время делать ставку и Стиву Бакстеру. Со спокойным лицом и бьющимся сердцем он вступил на территорию свободного порта Хобокена.

3

Береговая полоса лежала в сумерках. Перед ним покачивались на волнах быстроходные суда Контрабандного Флота Хобокена. Некоторые уже погрузили товар на свои палубы — коробки с сигаретами из Северной Каролины, апельсины из Флориды, наркотики из Калифорнии, оружие из Техаса. На ящиках стояло клеймо «Контрабанда, налог уплачен».

Выбрав подходящий момент, Бакстер пробрался на борт судна с марихуаной и спрятался среди благоухающих мешков. Команда уже готовилась к отплытию. Если бы только ему удалось перебраться на тот берег реки…

— Эй, какого черта тебе здесь надо?

Пьяный механик, неожиданно появившийся из носового кубрика, застал Бакстера врасплох. Услышав его крик, вся команда сгрудилась на палубе. Стив Бакстер знал, что в случае чего его просто швырнут в реку.

Пытаясь сохранить спокойствие духа, он произнес:

— Джентльмены, мне необходимо попасть на другой берег Гудзона. Если вы, конечно, не против…

Капитан корабля, огромный метис с изрезанным шрамами лицом и бугристыми мускулами, зашелся в хохоте.

— Хочешь прокатиться за наш счет? — спросил он на хобокенском жаргоне. — Воображаешь, что ты на пароме?

— Конечно нет, сэр. Но я надеялся…

— Ах, надеялся!..

Команда загоготала.

— Я готов заплатить за проезд, — сказал Стив со сдержанной гордостью.

— Заплатить? — презрительно сказал капитан. — Да, мы иногда продаем билеты в один конец. На дно.

Матросы одобрительно захохотали.

— Ну что ж, если так, то я готов, — сказал Стив Бакстер. — Позвольте, я только отправлю открытку жене и детям.

— Жене и детям? — переспросил капитан. — Так что ж ты, парень, полез сюда?.. Когда-то и у меня были жена и дети, но теперь их нет…

— Мне больно слышать об этом, — искренне произнес Стив.

— М-да, — черты капитана смягчились. — Помню, как ребятишки залазили мне на колени. Вот были времена…

— Наверное, вы были тогда счастливы, — сказал Стив, стараясь подладиться под настроение капитана.

— Может быть, — угрюмо произнес тот.

Кривоногий моряк протиснулся вперед.

— Эй, капитан, надо отправить его на дно, пока он не пустил тут корни.

— Кому ты приказываешь, молокосос! — взревел капитан. — Клянусь Исусом, он может пускать здесь корни, пока я не решу иначе. Я собираюсь совершить доброе дело — и разрази меня гром, если это не так. — Повернувшись к Стиву, он сказал — Мы перевезем тебя бесплатно, парень.

Так Стиву Бакстеру удалось нащупать слабое место капитана, и он получил передышку. Матросы отдали швартовы, и шхуна с грузом марихуаны двинулась по серо-зеленым волнам Гудзона.

Но удача недолго сопутствовала Стиву Бакстеру. Лишь только они добрались до середины реки и вошли в федеральные воды, вечерние сумерки рассеял мощный луч прожектора, и чей-то голос вполне официальным тоном приказал им остановиться. К несчастью, они натолкнулись на сторожевой корабль, патрулирующий Гудзон.

— Черт побери! — взревел капитан. — Только и умеют, что штрафовать и убивать. Но не на тех нарвались. К оружию, ребята!

Матросы быстро стянули брезент с пулеметов 50-го калибра. Натужно взревели дизели. Лавируя и уклоняясь, судно контрабандистов помчалось к спасительному берегу Нью-Йорка. Но двигатели у патрульного корабля были гораздо мощнее, а пулеметы не могли тягаться с четырехдюймовыми пушками. В результате прямых попаданий в щепы разлетелся леер, взорвался капитанский мостик, рухнула грот-мачта и лопнули фалы крюйс-марса по правому борту.

Казалось, от погони уже не уйти. Но тут капитан потянул носом воздух.

— Держись, ребята! — крикнул он. — Западник идет!

С запада стала надвигаться непроницаемая стена тумана, и вскоре он накрыл реку чернильными щупальцами. Потрепанная шхуна поспешила покинуть поле боя. Команда поспешно надела респираторы, вознося хвалу удушливому дыму с горящих свалок города.

Через полчаса они пришвартовались к пирсу на 79-й улице. Крепко обняв Стива, капитан пожелал ему удачи. И Стив продолжил свой путь.

Позади остался широкий Гудзон. Впереди лежали тридцать кварталов городских джунглей. Согласно последним сводкам радио, он сильно оторвался от остальных участников, включая и Фрейхофа Сент Джона, который еще не вышел из тоннеля Линкольна.

Правда, впереди оставалась самая опасная часть пути.

4

Поспав несколько часов в заброшенной машине, Стив двинулся вниз по Вест-Энд-авеню. Забрезжил рассвет — благодатное время в городе, когда на перекрестках оказывается всего лишь несколько сотен жителей, поднявшихся в такую рань. Высоко вверх взмывали башни Манхеттена, а под ними на фоне серо-коричневого неба в причудливую сеть сплетались телевизионные антенны. Глядя на все это, Бакстер пытался представить, как выглядел Нью-Йорк сто лет назад, в счастливые дни до демографического взрыва.

Его раздумья продолжались недолго. Внезапно путь преградила группа вооруженных людей. Маски, широкополые шляпы и ленты с патронами делали их похожими на театральных злодеев.

Один из них — судя по всему, главарь — шагнул вперед. Это был старик с морщинистым лицом, пышными усами и скорбными глазами в красных прожилках.

— Чужеземец, — сказал он, — покажи свой пропуск.

— Боюсь, что у меня нет никакого пропуска, — ответил Бакстер.

— Еще бы, — сказал главарь. — Я, Пабло Стейнмец, лично выписываю пропуска, а тебя что-то не припоминаю.

— Я нездешний, — объяснил Бакстер. — Просто иду через ваш район.

Мужчины заухмылялись, толкая друг друга в бока. Потерев небритый подбородок, Пабло Стейнмец сообщил:

— Что ж получается, сынок: ты идешь по частной территории без разрешения владельца. А владелец-то я. Вот и выходит, что ты незаконно вторгся на мою землю.

— Но разве можно иметь частную собственность в самом центре Нью-Йорка? — удивился Бакстер.

— Если я тебе говорю, что это моя собственность, значит, так и есть, — сказал Пабло Стейнмец, похлопывая по прикладу своего винчестера. — Словом, выбор у тебя такой: деньги или игра.

Бакстер полез за бумажником, но в кармане его не оказалось. Что поделать — при расставании капитан все-таки не удержался от соблазна обчистить его карманы.

— У меня нет денег, — сказал Бакстер и нервно рассмеялся. — Видимо, мне стоит повернуть обратно.

Стейнмец покачал головой.

— Какая разница, назад или вперед? Все равно надо платить пошлину.

— Что ж, тогда остается игра. Что я должен делать?

— Ты побежишь, — сообщил Пабло, — а мы по очереди будем в тебя стрелять, целясь только в макушку. Кто тебя уложит, тот и будет победителем.

— Это нечестно! — заявил Стив.

— Тебе придется нелегко, — вздохнул Стейнмец, — но таковы правила, которые необходимы даже в условиях полной анархии.

Бандиты заухмылялись, сдвинули шляпы на затылки и вытащили пистолеты. Бакстер уже собрался бежать навстречу смерти…

В этот момент раздался голос.

— Стой!

Женский голос. Обернувшись, Бакстер увидел, что сквозь толпу бандитов протискивается стройная рыжеволосая девушка. На ней были штаны тореадора, пластиковые галоши и гавайская блузка. В волосах алела бумажная роза, а изящную шею обвивала нитка жемчужных бус. Никогда в жизни Бакстер не видел такой экстравагантной женщины.

Пабло Стейнмеп, нахмурившись, подергал себя за ус.

— Флейм! — воскликнул он. — Что тебе?

— Мне осточертели ваши забавы, — холодно ответила девушка. — И я хочу поговорить с этим недотепой.

— Это мужское дело, — заявил Стейнмец. — Беги, чужеземец.

— Ни с места, — приказала Флейм, и в ее руках опасно блеснул револьвер.

Отец и дочь смотрели друг на друга. Первым не выдержал старый Пабло.

— Черт тебя побери, Флейм, — сказал он. — Правила существуют для всех, даже для тебя. Человек, вступивший на частную территорию, не может уплатить пошлину, значит, должен играть.

— Это не проблема, — заявила Флейм. Засунув руку в вырез блузки, она вытащила оттуда блестящий доллар. — Держи! — Она бросила монету под ноги Пабло. — Деньги уплачены, может, мне самой хочется с ним поиграть. Пойдем, незнакомец.

Взяв Бакстера за руку, она повела его за собой. Бандиты ухмылялись и толкали друг друга в бока, пока Стейнмец не бросил на них угрожающий взгляд. Старый Пабло покачал головой, почесал за ухом, высморкался и сказал:

— Черт побери эту девчонку!

Слова были грубыми, но произнес он их нежным голосом.

5

Ночь опустилась на город, и бандиты разбили лагерь на углу Вест-Энд-авеню и 69-й улицы. Мужчины удобно расположились вокруг костра. — На вертел насадили брикет сочного мяса, а в закопченный котел высыпали несколько пакетов свежезамороженых овощей.

Стив и Флейм сидели в стороне от остальных. Тихая ночь, нарушаемая лишь грохотом мусорных машин, чарующе действовала на них. Их руки соприкоснулись, а пальцы сплелись.

Наконец Флейм произнесла:

— Стив… Я тебе нравлюсь?

— Конечно, — ответил Бакстер, по-братски обняв ее за плечи и не осознавая, что этот жест может быть истолкован иначе.

— Я все думала… — сказала молодая гангстерша, — я думала… — Она замолчала, неожиданно смутившись. — Стив, почему бы тебе не прекратить эту самоубийственную гонку? Может, ты останешься со мной? У меня есть земля, Стив, настоящая земля — сто ярдов в центре Нью-Йорка. Мы вместе сможем заниматься на ней фермерством.

Стиву мысль показалась заманчивой, как показалась бы любому другому мужчине. Нельзя сказать, чтобы он не замечал тех чувств, которые питала к нему прекрасная гангстерша, и они не оставляли его равнодушным. Красота Флейм Стейнмец, ее отвага (не говоря уже о земле) могли легко завоевать сердце любого мужчины. Какую-то долю секунды Стив колебался, и его рука сильнее сжала хрупкие девичьи плечи. Но затем чувство верности взяло верх.

Флейм была небесным существом, воплощением экстаза, о котором мужчина мечтает всю жизнь. Но Адель — подруга юности, его жена, мать его детей, терпеливая помощница все эти долгие годы — так что для человека с характером Бакстера здесь не было выбора.

Гордая красавица не привыкла к отказам. Разъяренная, как ошпаренная пума, она пригрозила вырвать у Бакстера сердце, обвалять его в муке и поджарить на медленном огне. Ее огромные сверкающие глаза и вздымающаяся грудь подтверждали, что это не пустые слова.

Но Стив Бакстер твердо стоял на своем. И Флейм с грустью поняла, что никогда не полюбила бы этого человека, не будь у него великой души и высокой морали…

И когда поутру чужеземец стал собираться в путь, она уже не противилась. И даже утихомирила своего разбушевавшегося отца, назвавшего Стива идиотом, которого необходимо удержать для его же блага.

— Папа, разве ты не видишь, что это за человек? — спросила она.

Пабло Стейнмец недовольно ворчал, но вынужден был сдаться. И Стив Бакстер продолжил свою одиссею.

6

Он направился к центру, стиснутый со всех сторон толпой. Оглушенный шумом, ослепленный неоновыми рекламами, Бакстер был на грани истерики. Наконец, он оказался в районе, пестревшем указателями, которые требовали прямо противоположных действий.

ТОЛЬКО СЮДА.

ХОДА НЕТ.

ДЕРЖИСЬ ПРАВОЙ СТОРОНЫ.

ЗАКРЫТО ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ И ПРАЗДНИКАМ.

ЗАКРЫТО ПО БУДНЯМ.

ПОВОРОТ ТОЛЬКО НАЛЕВО.

Сбитый с толку противоречивыми указаниями, он случайно забрел в нищий район, известный под названием Нейтральный парк. Перед ним, насколько хватало глаз, ютились жалкие хибары, убогие пристройки, покосившиеся вигвамы и публичные дома, занимавшие каждый квадратный фут площади. Его появление среди озлобленных обитателей парка вызвало шквал комментариев, и не сказать, чтобы благожелательных. Жители вбили себе в головы, что он инспектор санитарной службы, появившийся, чтобы закрыть их малярийные колодцы, зарезать их трихинозных свиней и привить их чесоточных детей. Собравшись вокруг него, они размахивали костылями и выкрикивали угрозы.

К счастью, неисправный тостер вызвал короткое замыкание, и вся округа мгновенно погрузилась во

тьму. Воспользовавшись паникой, Стив бежал.

Но теперь он очутился в районе, где уличные указатели были давно сорваны, чтобы сбить с толку сборщиков налогов. Солнце скрылось в облаках.

Стив понял, что безнадежно заблудился.

Ему удалось выжить не столько благодаря мужеству, сколько из-за отсутствия такового. Бессчетное количество дней бродил он по неизвестным улицам, мимо бесконечных домов, покореженных автомобилей и гор битого стекла. Настороженные прохожие отказывались отвечать на вопросы, принимая его за агента ФБР. Стив Бакстер скитался без еды и питья, не имея возможности толком отдохнуть, чтобы его не растоптали многочисленные толпы.

Добросердечный работник службы социальной помощи остановил Стива, когда тот собирался напиться из дизентерийного фонтанчика. Седовласый старик отвел его в свой дом — хибару, сделанную из скрученных газет, ютившуюся возле покрытых мхом руин Линкольновского центра. Он посоветовал Бакстеру остановить свою безумную гонку и посвятить свою жизнь помощи бедным и убогим — благо их вокруг было несметное множество.

Стив готов был уже согласиться на столь достойное занятие, но тут, на его счастье, старенький приемник стал передавать информацию о гонках.

Многих конкурсантов постигла неудача в каменных джунглях Нью-Йорка. Фрейхофа Сент Джона арестовали за нарушение санитарных правил второй степени. Группа, которой удалось перейти через мост Верраццино, сгинула в людских водоворотах Бруклинских высот, их дальнейшая судьба осталась неизвестной.

Бакстер понял, что у него еще ecть шанс.

7

С надеждой в сердце Стив Бакстер продолжил свой путь. Но теперь его обуяла непомерная самоуверенность, которая гораздо опаснее глубокой депрессии. Быстро продвигаясь на юг, он воспользовался временным затишьем и шагнул на скоростной тротуар. Он сделал этот беспечный шаг, совершенно не задумываясь о последствиях.

Каков же был его ужас, когда он понял, что это дорога с односторонним движением, без каких-либо поворотов, ведущая к terra incognita Джонс-Бича, Файр-Айленда, Пачтога и Восточного Хэмитона.

Надо было срочно принимать решение. Справа была сплошная бетонная стена, слева — забор в метр высотой, по которому тянулась надпись: ЗАПРЕЩЕНО ПЕРЕПРЫГИВАТЬ МЕЖДУ 12 ДНЯ И 12 НОЧИ ПО ВТОРНИКАМ, ЧЕТВЕРГАМ И СУББОТАМ.

Сегодня был четверг — запретный день. Но Стив без лишних раздумий перемахнул через барьер.

Последствия не заставили себя ждать. Из засады вынырнула замаскированная полицейская машина. Полицейские мчались прямо на него, одновременно открыв бешеный огонь по толпе на улице (полиции было строго предписано, преследуя злоумышленников, вести бешеный огонь по толпе).

Бакстер спрятался в близлежащей кондитерской. Затем, осознав тщетность этой попытки, он попытался сдаться, что ему не позволили это сделать, поскольку все тюрьмы были переполнены. Вокруг него засвистели пули, а полицейские уже готовили гаубицы и переносные гранатометы.

Казалось, наступил конец не только надеждам на выигрыш, но и самой его жизни. Лежа на полу среди тянучек и пирожных с кремом, он вручил свою душу Господу и приготовился с достоинством вознестись на небо.

Но его отчаяние было столь же преждевременным, сколь раньше — оптимизм. Услышав непонятный шум, он поднял голову и увидел, что группа вооруженных мужчин напала с тыла на полицейскую машину. Попав под фланговый огонь, голубые мундиры были уничтожены все до единого.

Когда Бакстер вышел, чтобы поблагодарить своих освободителей, то обнаружил, что во главе их стоит Флейм О'Рурк Стейнмец. Прекрасная гангстерша не смогла забыть незнакомца с нежным голосом. Несмотря на протесты своего отца, она тенью следовала за Стивом и пришла ему на помощь. В считанные минуты бандиты в черных шляпах разграбили весь район. Флейм и Стив скрылись в тиши покинутого ресторана Говарда Джонсона. Там, под облупившимся фронтоном, между ними произошла трепетная сцена любви. Правда, скорее ее можно было назвать коротким и грустным эпизодом, после чего Стив Бакстер вновь окунулся в головокружительный водоворот города.

8

Упрямо двигаясь вперед, Стив Бакстер преодолел 49-ю улицу и 8-ю авеню. Глаза его были прищурены, чтобы спастись от едкого смога, а рот казался белой линией в нижней трети лица. Но тут обстановка изменилась с внезапностью, присущей каменным джунглям.

Переходя улицу, Бакстер услышал оглушительный рев. Он понял, что на светофоре зажегся зеленый. Водители, озверев от многодневного ожидания, одновременно нажали на педаль газа. Стив Бакстер стоял как раз на пути несущихся потоков машин.

Путь назад был отрезан. Стремительно приняв решение, он отодвинул крышку канализационного люка и нырнул вниз. И сделал это вовремя: через долю секунды над ним раздался скрежет металла и грохот столкнувшихся автомобилей.

Стив продолжал двигаться вперед по канализационным трубам. Сеть сообщающихся туннелей была густо заселена, но все же здесь было гораздо безопаснее, чем наверху. Лишь однажды возле отстойного колодца на него напал какой-то тип. Закаленный в борьбе с опасностями, Бакстер быстро разделался с наглецом и завладел его каноэ — необходимой вещью в туннелях нижнего уровня. Гребя веслом, он проплыл под 42-й улицей и 8-й авеню, прежде чем течение вынесло его на поверхность.

Теперь долгожданная цель была совсем рядом. Оставался всего один квартал. Один квартал, и он попадет в Земельную контору на Таймс-Сквер.

Но тут он наткнулся на непреодолимое препятствие, которое перечеркнуло все его мечты.

9

Посреди 42-й улицы, уходящей в бесконечность на север и на юг, стояла стена. Это было циклопическое сооружение, только что возведенное нью-Йоркскими архитекторами в их обычном стиле. Как узнал Бакстер, стена являла собой одну сторону нового гигантского многоквартирного дома для семей со средним достатком.

Во время строительства все движение на Таймс-Схвер направлялось в объезд через тоннель Куинз-Баттери и развязку на 37-й улице.

Стив сообразил, что на эту дорогу ему понадобится не менее трех недель, не говоря уже о том, что ему придется пробираться через неисследованный район Гармет. Стив понял, что выбыл из Гонок.

Смелость, мужество и настойчивость оставили его, и не будь он верующим человеком, то мог бы решиться на самоубийство. Он мрачно включил свой маленький транзистор и стал слушать последние сводки.

Четыре конкурсанта уже достигли Земельной конторы. Пятеро других находились в нескольких сотнях ярдов от нее. В довершение всех его бед Стив услышал, что, получив помилование от губернатора, Фрейхоф Сент Джон снова возобновил гонку и теперь приближается к Таймс-Сквер с восточной стороны.

В этот тяжелейший для него момент он почувствовал, как на его плечо легла рука.

Обернувшись, Бакстер увидел перед собой Флейм. Хотя отважная девушка поклялась больше не иметь с ним ничего общего, сердце ее не выдержало. Этот спокойный, уравновешенный человек значил для нее больше, чем гордость, возможно, даже больше, чем сама жизнь.

Что делать со стеной? О, это не проблема для дочери короля гангстеров. Если стену нельзя обойти, если под нее нельзя подлезть, надо через нее перебраться. Для этой цели Флейм взяла веревки, альпенштоки, топорики, болты с крючками и кольцами — короче, полное снаряжение альпинистов. Она была непоколебимо уверена, что Бакстер должен использовать свой последний шанс для достижения цели, и Флейм О'Рурк Стейнмец должна идти с ним вместе, что бы он там ни говорил.

Бок о бок они карабкались по бескрайней глади здания. Сотни опасностей подстерегали их — птицы, самолеты, снайперы, психи. В этом непредсказуемом городе можно было ожидать чего угодно. Далеко внизу стоял старый Пабло Стейнмец с лицом, похожим на потрескавшийся гранит.

Преодолев все опасности, они залезли наверх и стали спускаться с обратной стороны.

И тут Флейм сорвалась!

Охваченный ужасом, Бакстер смотрел, как стройная фигурка девушки летела навстречу своей роковой гибели. Она умерла, упав на торчащую автомобильную антенну. Быстро спустившись, Бакстер встал возле нее на колени, обезумев от горя.

Сильные руки подняли Бакстера. Непонимающим взглядом он смотрел на сочувственное лицо федерального чиновника из Земельной конторы.

Ему было трудно поверить, что он закончил Гонку. С полным равнодушием он услышал, как наглость и высокомерие Сент Джона привели к беспорядкам в Бирманском квартале на 42-й улице и как Сент Джону пришлось искать спасения в лабиринтах развалин Публичной библиотеки, откуда он никак не мог выбраться.

Но Стив Бакстер не имел привычки радоваться чужому несчастью. Самое главное — это то, что он выиграл Гонку и вовремя добрался до Земельной конторы, чтобы получить в качестве приза последний оставшийся акр земли.

И все это ценой жизни молодой гангстерши.

10

Время залечивает раны, и через несколько недель Стив Бакстер уже не вспоминал о трагических событиях Гонки. Правительственный самолет доставил его вместе с семьей в городок Корморан в горах Сьера-Невада. Из Корморана вертолет доставил их к месту нового жительства. Там семью встретил чиновник Земельной конторы, который показал Бакстерам их собственность.

Земля, обнесенная изгородью, размещалась на почти вертикальном склоне горы. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись такие же огороженные участки площадью в один акр. Недавно здесь добывали ископаемые, и огромные борозды тянулись, словно шрамы, по пыльной желтоватой земле. Здесь не росло ни деревца, ни травинки. Правда, как и было обещано, дом стоял — хибара, от которой вряд ли что останется после первой же грозы.

Несколько минут Бакстеры рассматривали свою собственность. Затем Адель сказала:

— О, Стив!

— Я знаю, — ответил Стив.

— Это наша земля, — сказала Адель.

Стив кивнул.

— Она не слишком… привлекательная, — неуверенно сказал он.

— Привлекательная? Какая разница? — заявила Адель. — Она наша, Стив, и ее тут целый акр! Мы сможем что-нибудь выращивать.

— Ну, может, не сразу…

— Знаю, знаю. Но мы приведем ее в порядок, что-нибудь посеем и соберем урожай. Мы будем здесь жить, правда, Стив?

Стив молчал, глядя на землю, порученную столь дорогой ценой. Его дети — Томми и белокурая Амелия — играли с комками глины. Прочистив горло, федеральный чиновник сказал:

— Вы, разумеется, можете изменить свое решение.

— Что? — спросил Стив?

— Вы можете отказаться от земли и вернуться в свою городскую квартиру. Я хочу сказать, что некоторым здесь… не очень нравится.

— О, нет, Стив! — простонала жена.

— Нет, папа, нет! — заплакали дети.

— Вернуться обратно? — сказал Стив. — Я не собираюсь возвращаться обратно. Я просто смотрю на землю, мистер. За всю свою жизнь я не видел сразу столько земли в одном месте.

— Понятно, — мягко ответил чиновник. — Я тут уже двадцать лет, а все никак не могу на нее насмотреться.

Стив и Адель взглянули друг на друга. Взявшись за руки, они вошли в хибару. В клубах лос-анжелесского смога садилось солнце. Трудно представить себе более счастливый конец для второй половины двадцать первого столетия.

Перевел с английского Сергей КОНОПЛЕВ

Маргарита Астафьева-Длугач,

доктор архитектуры

Михаил Щербаченко,

главный редактор журнала «Колизей»

ПОЖАЛУЙТЕ В УТОПИЮ

Пародийный рассказ Роберта Шекли (причем пародируется не только содержание, но и стиль подобного рода произведений) вполне отвечает духу американской фантастики, со страхом наблюдающей за тем, во что превращаются современные мегаполисы. Отечественные же авторы придерживались, как правило, прямо противоположных взглядов, с упоением живописуя всевозможные варианты «голубых городов». Место, которого нет — так переводится с греческого слово «утопия». Отсутствующее это место, случалось, стремилось присутствовать. И уж, во всяком случае, желало влиять на то, что существует как фрагмент материального мира. Города будущего рисовали многие, но только у нас их попытались, как было принято говорить, «воплотить в жизнь». Правда, сквозь новый облик проглядывало что-то очень и очень знакомое…

А ЗАДУМЫВАЛИСЬ ЛИ певцы и исполнители плана монументальной пропаганды над тем, чья, собственно, идея лежала в основе? Одним из отцов-основателей явился, как ни странно, Томмазо Кампанелла, покрывший росписью стены зданий в своем Городе Солнца. Есть и иные признаки, роднящие отечественный модус вивенди с образом жизни солнцегородцев. У них коммуной управляла каста жрецов — а у нас разве нет? Их аллергия на частную собственность вам что-нибудь напоминает? А тот достойный подражания факт, что общественный медик прописывает всем единый сорт пищи? А принудительный труд горожан на сельхозугодьях?

Впрочем, есть и невыгодные для нас различия. К примеру, современные советские калеки побираются при всем честном народе, а эстет Томмазо этапировал немилых глазу особей в спецпоселения. И с дамами у них лучше вышло — в Городе Солнца нет ни одной некрасивой. Потому что сексуальных партнеров подбирали строго по науке, время зачатия назначали астролог и врач, а строгое воспитание и физический труд совершенствовали породу до немыслимого предела.

НО ЕСТЬ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ, известная, пожалуй, лишь историкам архитектуры: градостроительные концепции автора (или эпохи) напрямую связаны с его (ее) политическими воззрениями. Так, например, архитектурные взгляды Платона, Леонардо да Винчи, Томаса Мора, Антонио Франческо Дони, Томмазо Кампанелы, Вераса Дени, Клода Никола Леду были продолжением философско-политических концепций, реализованных в их утопических поселениях. Разными были города — с «чистыми» и «нечистыми», с рабами и без рабов, где-то дети играли драгоценными камнями, а из золота делали кандалы и ночные горшки, где-то работали по четыре часа, а где-то по восемь, где-то расплачивались деньгами, а где-то нет, где-то женщины и дети поступали в общее пользование, а где-то в индивидуальное…

Застыли во времени капли представлений о городах светлого будущего, выражающие либо поступательное движение мысли, либо — что реже — обратное. Пример хода назад — концепция крупного ученого-аграрника Александра Чаянова, изложенная в романе «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (1920 г.) Москва не столь далекого будущего видится автору исключительно городом для деловых контактов, просветительства и культурного отдыха, городом контор, гостиниц, театров, музеев, стадионов. Городом, где восстановлены и сберегаются памятники архитектуры минувшего. А жилье — утопающие в зелени домики, похожие на те, в каких жили москвичи в XVIII веке. Мысль понятна: назад, в идиллическое прошлое. Кстати, по ходу романа в стране возникает крестьянское правительство, которое издает декрет об уничтожении крупных городов.

В ЭТОМ, КАЖЕТСЯ, СУТЬ проблемы. Модели всех или почти всех идеальных поселений так или иначе регламентируют поведение человека, задают жесткие параметры — иерархические, социальные, градостроительные, предписывают определенные отношения между человеком и государством, между людьми, отношения с материальным миром. Авторы смело берут себе роль Демиурга. Не меньше. И кому, как не нам с вами, читатель, знакома бескомпромиссная борьба не то за реализацию утопий, не то за утопизацию реалий.

Одним из воплощений такой утопии стал дом архитектора Ивана Жолтовского на Моховой улице в Москве. По сути дела, в центр русской столицы был перенесен фасад лоджии Капитанио. Энтузиазму масс не было предела. Проходившие мимо колонны первомайской демонстрации награждали постройку овациями.

Другой тип идеала — соцгород. В этом духе строили Запорожье. И, кстати, там были реализованы неплохие идеи. Очень удался авторам 6-й поселок — самодостаточный организм, удачно решенный в градостроительном отношении, с обилием зелени, выразительными полукруглыми домами. Словом, красивое пространство, которое смотрится и по сей день.

Но это, как говорится, «случай скорее единственный, нежели редкий». Осколки идеального города — те же палаццо или дома-коммуны — становились коммуналками или общагами. Вырваться из жилищной нищеты не удавалось никак.

60-е годы — строительный рывок.

И тема идеального города зазвучала с новой силой, породив настоящий бум. Новая строительная технология открыла доселе неведомые возможности, и утопии не заставили себя ждать. Концепции основывались на экологических принципах, поддерживаемых техническими достижениями. Направление мысли задавали известные проекты, вроде городов-мостов, городов-кратеров, городов-пирамид американского архитектора Ионы Фридмана. Земле надо дать вздохнуть, поэтому сам город поднимается вверх над старыми поселениями, полями и реками. Воодушевленные оттепелью и своим приобщением к мировой архитектурной мысли советские архитекторы создавали гигантские структуры, на жесткий остов которых надевали скользящие кабины-квартиры; вовсю разрабатывали новые принципы расселения…

Но из каких бы политических убеждений ни вырастала идея счастливого города, как бы она ни интерпретировалась, у нас в стране над ней неизменно маячил вывешенный в Москве в 1928 году лозунг: «Железной рукой загоним человечество к счастью!».

Однако, по горькой иронии истории, утопия наших городов, в которых мы пребываем сейчас, оказалась гораздо ближе к урбанистическому кошмару Роберта Шекли, нежели американские мегаполисы, будущее которых он стремился нарисовать.

ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН БОРОТЬСЯ с собой, но сам, без государственной помощи. Государство же должно помогать человеку становиться свободным. И тем самым развивать самое себя, ибо меняться к лучшему оно может, если вдуматься, только через изменяющегося человека.

А светлый город будущего — что же, это тот идеал, к которому человечество всегда будет стремиться и никогда не дойдет. Станислав Ленц сказал: «Горе тому, кто станет искать идеальную женщину, но еще хуже тому, кто ее найдет».

Хотя упражнять мозги — дело полезное. И, как бы то ни было, в концепциях идеальных городов были заложены взгляды, которые сегодня мы исповедуем: надо быть ближе к природе и деликатнее с ней, не надо уничтожать то, что было создано до нас; многие технологические приемы, связанные с организацией инфраструктуры, системы обслуживания, с многофункциональными зданиями и центрами общения — все это тоже подсказано утопиями. Вот только не надо кидаться на людей, крича: «Вот оно, ваше счастье, давайте его немедленно построим! И железной рукой…»

Город, одно из самых прекрасных и самых Невыносимых созданий человечества, должен складываться не только в пространстве, но и во времени. Улица за улицей, дом за домом. Трудом поколений зодчих и… горожан. Это и есть реальное осуществление идеала. Ведь любой архитектурный проект — это прорыв в будущее, идеальное представление о нем зодчего. Но проекта мало. Нужны еще и жители. Они въезжают в дома, перекрашивают стены, что-то пристраивают, что-то сносят. Там крылечко, тут окошко, там башенка, здесь лестница. Город задышал, зажил, заворочался…

Никому — самому выдающемуся мыслителю и самому гениальному зодчему — не дано предугадать желаний какого-нибудь Пьера или Ивана, Мари-Луиз или Ольги Николаевны.

«Я знаю — город будет…» Не будет. Того города, который имел в виду поэт, — точно не будет. А какой будет взамен — неизвестно. Какой сложим. Пусть даже идеальный, но обязательно для грешных людей.

И все же градостроительные прогнозы чаще всего касались уже существующих городов, в первую очередь — столиц. Каким виделось будущее Москвы нашим предшественникам?

В 1913 году, например, была выпущена серия открыток, которая так и называлась «Москва в будущем». На одной из них изображена Красная площадь: над памятником Минину и Пожарскому нависает эстакада, к которой подвешен вагон, напоминающий вагоны нашего метро, а вся площадь плотно забита автомобилями самых причудливых форм. На другой — вид Театральной площади: те же эстакады, но картину дополняют еще и самолеты, бороздящие небо.

В Москву 1950-го года приглашал нас за четверть столетия до этого известный зодчий А.В.Щусев, один из авторов первого советского проекта перепланировки Москвы. В его воображении город, в котором сохранились все памятники архитектуры, застроен двух-трехэтажными жилыми домами, и лишь в центре высятся небоскребы. Москву прорезают улицы с широкими тротуарами, в уютных парках и на площадях размещаются общественные здания. Каменные лестницы, спускающиеся к набережным, украшены витыми колоннами с барельефами, а через реку перекинуты мосты из ажурных алюминиевых ферм.

Близким к представлениям Щусева виделся облик Москвы последних лет XX века (то есть, наших дней) Валентину Катаеву в одном из его ранних романов. В его Москве будущего много зелени, стали и стекла. Среди стеклянных куполов, громадных аудиторий и библиотек блистают золотые луковицы древних церквей; на фоне яркой зелени парков белеют величественные портики и колоннады. Над головой бесшумно мчатся вагоны воздушной железной дороги.

Архитектор Л.М.Лисицкий предлагал застроить площади по бульварному кольцу «горизонтальными» небоскребами, поднятыми над землей на три вертикальные опоры, при этом их постановка должна была сделать ясной ориентацию в центральной части города, указывать направление движения к Кремлю или от него, вдоль бульваров или в обратную сторону. Не удержался от прогнозов и Алексей Толстой, перенесший героя своего рассказа «Голубые города» (кстати, архитектора) в 2024 год. Там, теперь уже не в таком далеком от нас будущем, Москва застроена двенадцатиэтажными жилыми домами из голубоватого цемента. Ни труб, ни проводов, ни телеграфных столбов, ни экипажей на широких улицах, покрытых плотным травяным газоном. Вся инфраструктура города — под землей, где с огромной скоростью летят электропоезда, перебрасывая население в отдаленные районы к фабрикам, заводам, школам, университетам. Все это вынесено из центра, где остались лишь театры, цирки, спортивные залы, магазины.

Не правда ли, и в открытках, и в представлениях о будущем Москвы архитекторов и писателей начала века мало общего с тем, что происходит в городе сейчас? Думая о будущем, люди, как правило, ошибаются. Но это их не останавливает, и они продолжают предаваться этому увлекательному занятию и… продолжают ошибаться.

Неизбежно ошибемся и мы, особенно учитывая наше непредсказуемое даже самое ближайшее будуще. Поэтому, наверное, сегодня так редки проекты-прогнозы. И это тоже — характерная черта наших дней.

ПРОГНОЗ

ОБЩЕСТВО

М.С.ЙЕНГАР,

руководитель Региональной

Исследовательской лаборатории,

Индия:

Технические и научные достижения последних десятилетий могут означать только одно: в недалеком будущем впервые за всю историю человечества люди освободятся от оков экономики. Я имею в виду, что основой жизни человека и общества в целом станет не принуждение и необходимость, а свободный выбор и свободная воля. За первичным, или аграрным, уровнем развития общества последовал вторичный, или индустриальный. Общество 21-го века будет обществом третичного уровня — постиндустриальным, или «обществом непрерывного образования». Поскольку развитие технологии глубочайшим образом изменяет природу и фокус хозяйственной деятельное, капитал и предпринимательство в области тяжелой индустрии перестанут быть ключевыми производящими, движущими и обновляющими силами в обществе будущего. Капиталом будет знание и люди, обладающие знанием, а их деятельность в разнообразных формах — физической и социальной — источником богатства и процветания — материального и духовного. Способ заработка, профессиональный статус, экономическое положение, место жительства — эти факторы перестанут играть столь важную, как сейчас, роль. Род деятельности, место работы, природное и социальное окружение можно будет менять много раз в течение жизни. Для постиндустриального общества будут характерны отсутствие материальной зависимости и стремления к обладанию материальными ценностями, частая смена образа существования. Образование, которое в настоящее время считается только подготовительным этапом в биографии человека, приобретет глобальную ценность самого смысла существования. Формы познания станут бесконечно многообразны, они будут включать в себя множество видов исследований. Полностью изменятся социо-этические установки, которые сегодня в немалой степени подчинены идее социальной конкуренции. Социо-этические решения принимаются сегодня по принципу «что мы можем сделать», завтра люди будут принимать решения по принципу «что мы решили (или хотим) сделать». А сама работа перестанет быть центром интересов человека будущего.

КОСМОС

Герард О'Нейл,

Президент Института Космических Исследований,

Нью-Джерси, США:

Открытый космос дает возможность строительства поистине гигантских сооружений. Однако они должны вращаться вокруг собственной оси для создания собственного гравитационного поля. Обитатели космических поселений будут заняты важнейшей задачей — снабжением Земли «чистой» энергией. К 2042 году мировая потребность в энергии возрастет в пять раз. Получив эту энергию за счет тепловых станций, мы наверняка довершим уничтожение биосферы. Атомная энергетика окончательно утратила популярность после аварии в Чернобыле. Океанские термические и геотермальные станции — низкоэффективны. Использование солнечной энергии на поверхности Земли затруднительно. Так что наиболее многообещающим источником энергии будущего представляются спутниковые Солнечные Станции, которые не требуют новых научных открытий, дело за инженерными разработками. Итак, представим…..к 2042 году космическая промышленность строит ежегодно более 400 спутниковых энергетических станций из материалов, доставляемых с Луны. Около полумиллиона людей постоянно обитает в 50 космических колониях на околоземной орбите. Наш космический корабль приближается к одной из таких станций. Глаза слепит отражение солнечных лучей от стекла сельскохозяйственных отсеков, похожих на два гигантских велосипедных колеса, которые вращаются вокруг общей оси вместе с шарообразной жилой зоной, защищенной от космических излучений силикатным экраном. Корабль стыкуется с колонией, и мы попадаем в коридор с нулевой гравитацией. Мы оказываемся на склоне холма, внизу в долине извивается река. Террасы, поросшие оливами, виноградники, крутые горные тропы. Внизу видны дороги, по которым люди едут на велосипедах. Из 10 000 обитателей колонии более тысячи детей. Долина и река поднимаются справа и слева, замыкаясь в круг над нашими головами. Река течет по «экватору» колонии, а мы находимся вблизи одного из полюсов. Мы смотрим вверх на то, что для нас является вершиной круга. Маленький поезд медленно везет нас по склону холма. Постепенно мы обретаем нормальный вес и оказываемся в оазисе, полном жизни.

ТЕХНОЛОГИЯ

Марсело АЛОНСО,

физик, ведущий исследователь Института Технологии,

Флорида, США:

Может ли человечество выбирать будущее, т. е., можно ли предвидеть наиболее вероятное будущее и можно ли избежать нежелательного? Одним из важнейших факторов, который влияет на социальную эволюцию необратимым и часто непредсказуемым образом, является способность человека познавать предметы и явления физического мира и изменять их, что вносит глубочайшие изменения в саму жизнь. Это уникальное свойство человека, отличающее его от всех остальных существ, в организованном и методическом виде становится тем, что мы называем «наукой и технологией», поэтому понимание процесса развития НиТ дает ключ к познанию будущего. В результате научных и технологических открытий происходили глубокие социальные изменения — вспомним огонь и земледелие, металлургию и порох, бумагу и печатный станок, паровую машину и электричество.

Роль НиТ в обществе 20-го столетия велика, как никогда. Одно из важнейших явлений нашего времени и истории человечества вообще — начало формирования так называемого постиндустриального общества, основной целью которого является систематическое и значительное накопление знаний и их приложение во всех областях человеческой жизни. Мы наблюдаем беспрецедентный рост «ориентированных» научно-технических исследований, появление прогнозируемых тенденций и открытий. НиТ стали самыми важными факторами в формировании социальных изменений, а в ближайшие десять-двадцать лет их роль только усилится. Существует множество глобальных междисциплинарных направлений, которые и будут «строить» будущее. Масштаб задач НиТ завтрашнего дня несомненно потребует решения их на межнациональном уровне и участия всего человечества. Конечно, задачи мирового развития не могут быть решены исключительно усилиями ученых и инженеров, скорее, они будут решаться взаимодействием НиТ с социальными, политическими и религиозными программами. Ученые и инженеры будут работать в сотрудничестве с политическими и социальными лидерами, чтобы оптимальным образом направлять развитие общества и прийти к наиболее желательному будущему.

Дин Маклафлин

Ястреб среди воробьев

На радарном экране, расположенном слева на приборной доске перехватчика «Пика-Дон», не было видно ни одного аэродрома. А Ховарду Фармену аэродром был нужен позарез. Он снова бросил взгляд на стрелку расходомера. Никаких шансов дотянуть до границы Западной Германии, не говоря уже о Франкфурте-на-Майне. Далеко внизу, насколько хватало глаз, тянулся плотный слой облаков.

Откуда эта внезапная облачность? Четыре часа назад, перед взлетом с палубы «Орла», Фармен изучил последние фотографии погоды, переданные со спутника по телеканалу. Небо над южной Францией было практически чистым лишь кое-где угадывались пятнышки облаков. Так что плотная облачность просто не могла появиться за столь короткое время. В десятый раз он пробежал глазами данные метеосводок. Нет, ничто не могло вызвать подобное изменение погоды.

Но самое странное даже не в этом. Он поднялся в воздух утром. Взрыв французской бомбы, за которой он наблюдал, ослепил его на какое-то время, и «Пика-Дон» потерял управление. Сработала защитная система, управление восстановилось. Когда же зрение вновь вернулось к Фармену, солнце оказалось уже на западе.

Это было просто невозможно, у «Пика-Дона» не хватило бы горючего для столь длительного полета.

И все-таки самолет находился в воздухе, а баки были наполовину полными. Не обнаружив «Орла» возле Гибралтара, Фармен решил лететь на американскую авиабазу во Франкфурте. Но куда подевался «Орел»? Что случилось с его радиомаяком? Может, от взрыва французской бомбы вышло из строя приемное устройство «Пика-Дона»? Допустим, но ведь и визуально авианосец не просматривался. Не мог же он просто раствориться?

На радарном экране под мигающей точкой, обозначающей положение самолета, появилась долина Роны, которая уходила в южном направлении. До Франкфурта оставалось более четырехсот миль. Горючего хватит только на половину пути.

Надо искать аэродром. Фармен выдвинул закрылки, и самолет устремился вниз. Ближе к земле расход топлива значительно увеличивался, но со скоростью в 1,5 числа М [1] он успеет осмотри местность, прежде чем баки опустеют.

Не в том дело, что ему непременно нужен аэродром — «Пика-Дон», если требуется, способен приземлиться где угодно. Но на аэродроме легче у правиться горючим. К тому же, гораздо меньше проблем с выяснением отношений, почему он оказался на территории чужой страны (хотя она и считается союзником США).

Снижение было долгим. Фармен следил, как стремительно бежит по кругу стрелка показать высоты, как индикатор температуры поверхности самолета указывает на перегрев. На высоте двенадцать тысяч футов самолет вошел в облака, и его поглотила мутная пелена. Фармен напряжет считывал показания радара. Облака могли тянуться до самой земли, и если он врежется в нее со скоростью, в полтора раза превышающей скорость звука, то от него не останется даже воспоминаний.

На высоте четыре тысячи футов облака исчезли. Справа лежал небольшой городок. Он повернул в его сторону. Бофор, так он значился на карте. И рядом должен находиться маленький аэродром. Он снова выдвинул закрылки. Скорость упала до 1,3 числа М.

Фармен пролетел над городком, осматривая местность. Никаких признаков аэродрома. Сделал разворот, еще раз облетел городок, стараясь держаться подальше от центра. То, что американский самолет с ядерным оружием находился в небе Франции, и так вызовет немало проблем. К тому же половина жителей городка начнет вопить, что у них повылетали стекла, потрескалась штукатурка, а куры перестали нестись. У американского посла Париже наконец-то появится возможность отработать свою зарплату.

И снова никакого аэродрома. Он сделал еще один круг. Внизу проплывали деревушки. Схватив план полета, приказы, данные метеосводок, Фармен изорвал их в клочки. Не хватало только, чтобы французы все это увидели… У него имелся запасной план полета, выданный на случай, если возникнет необходимость сажать самолет во Франции или дружественной Франции стране.

Пошел уже третий круг, уже стрелка расходомера приблизилась к красной отметке, когда Фармен наконец заметил аэродром. Совсем крохотный — несколько старых самолетов, три ветхих домика, над одним из которых болтался ветровой конус. Приблизившись, Фармен приготовился к вертикальной посадке. Скорость резко упала, и он завис в воздухе в четырех милях от аэродрома. При помощи дефлекторов он преодолел это расстояние, теряя высоту по мере приближения. Приземлившись возле ангаров, он развернул «Пика-Дон» по ветру и остановился.

Двигатели заглохли, израсходовав все топливо еще до того, как он выключил их.

Прошло немало времени, прежде чем он освободился от летного костюма. Наконец он поднял фонарь, вылез из кабины и спрыгнул на землю, где его уже поджидали два солдата. В руках они держали винтовки.

Тот, что был ростом повыше и с пышным усами, произнес что-то с угрозой в голосе. Фармен не знал французского языка, но жесты и направленные на него винтовки были красноречивее любых слов. Он поднял руки вверх.

— Я американец, — сказал он. — У меня закончилось горючее.

Французы переглянулись.

— Americain? — спросил тот, что пониже ростом. В его голосе враждебности было меньше.

Фармен энергично закивал.

— Да-да! Американец.

Он потыкал пальцем в звездно-полосатый флаг на рукаве комбинезона. Французы заулыбались и наконец опустили винтовки. Невысокий солдат, чем-то напоминавший Фармену терьера, указал на строение за ангарами и двинулся в его сторону.

Фармен пошел следом. Поле перед ангарами было заасфальтировано, но довольно неровно. Здесь стояло с полдюжины допотопных самолетов. Асфальт кончился, и началась грязь. Фармен шел осторожно, выискивая сухие места; утром он до блеска надраил летные ботинки. Солдатам же было все равно: они весело шлепали по лужам, изредка останавливаясь и вытирая башмаки о траву. Все самолеты были одного типа — бипланы с открытой кабиной, двухлопастными деревянными пропеллерами и поршневыми двигателями радиального типа, причем, судя по всему, находились в рабочем состоянии. На двигателях были заметны масляные пятна, в воздухе чувствовался запах бензина, на обшивке фюзеляжа и крыльев виднелись свежие заплатки. Сельскохозяйственная авиация? Но даже для нее эти самолеты казались ископаемыми.

Внезапно он понял, что приспособления, крепившиеся возле кабины, были пулеметами. Пулеметами с воздушным охлаждением. И это хвостовое оперение странной овальной формы. Музей, что ли?

— Странный у тебя аэроплан, — сказал усатый солдат. У него был ужасный акцент. — Никогда таких не видел.

Фармен и не подозревал, что кто-то из них говорит по-английски.

— Мне надо позвонить, — сказал он, думая о том, как связаться с послом в Париже.

Они прошли мимо самолета, с которым возился техник. Стоя на деревянном ящике, он копался в двигателе.

Кино тут, что ли, снимают? Но где же тогда камеры?

Подрулил еще один биплан, такой же, как и остальные. Его двигатель трещал, как сенокосилка. Самолет катился, подпрыгивая на кочках. Выехав на асфальт, он остановился, а его пропеллер спазматически дернулся. Кстати, вращался не только пропеллер, но и двигатель. Что за идиот придумал подобную конструкцию?

Пилот вылез из кабины и спрыгнул на землю.

— Опять пулемет заело! — неистово заорал он и швырнул на землю молоток.

Из ангара вышло несколько человек, они несли деревянные ящики. Остановившись около самолета, они взобрались на ящики и принялись осматривать вооружение. Пилот снял шарф и бросил его в кабину. Повернувшись к механикам, он что-то сказал им по-французски. И пошел прочь.

— Мсье Блэйк! — окликнул его один из солдат. — Мсье Блэйк! Ваш земляк. — Француз, стоявший рядом с Фарменом, указал на нашивку с американским флагом.

Блэйк направился к нему, засовывая шлем с очками в карман шинели и протягивая руку для пожатия.

— Он учит меня английскому, — сказал высокий солдат, улыбаясь. Хороший, да?

Но Фармен не слышал. Все его внимание было приковано к американцу.

— Гарри Блэйк, — представился тот. — Боюсь, что некоторое время я буду вас плохо слышать. — Он кивнул в сторону самолета и поднес руки к ушам, показывая, что оглох. Летчик был молод — года двадцать два — но держался с уверенностью зрелого мужчины.

— Я летаю на этой штуковине. Называется «Ньюпор». Прибыл из Спрингфилда, штат Иллинойс. А вы?

Фармен вяло пожал протянутую руку. Он начинал понимать, что произошло. Нет, это невозможно! Бред чистейшей воды!

— Э, да ты неважно выглядишь, — сказал Блэйк, крепко схватив его за руку.

— Все нормально, — ответил Фармен, далеко не уверенный в этом.

— Пошли, — сказал Блэйк. Он повел Фармена между двумя ангарами. — У нас есть как раз то, что тебе сейчас необходимо.

Солдаты плелись за ними.

— Мсье Блэйк, этот человек только что прибыл. И пока никому не доложился…

Блэйк только отмахнулся.

— Я тоже. Потом доложим. Разве не видите: он надышался касторкой!

Солдаты, потоптавшись в нерешительности, оставили их. Блэйк повел Фармена вперед. Под ногами Блэйка хлюпала грязь.

За ангарами дорожка раздваивалась. Одна вела к туалету, дверь которого раскачивалась на ветру. Вторая — к приземистому строению, притулившемуся к задней стенке ангара. Трудно было сказать, по какой дорожке ступали чаще. Блэйк остановился на распутье.

— Выдержишь?

— Все в порядке, — неуверенно сказал Фармен. Он уже успел сделать несколько глубоких вдохов и потереть глаза кулаками — но этого оказалось недостаточно, чтобы перепрыгнуть через семьдесят лет. В детстве он читал книги о воздушных битвах двух мировых войн, увлекался Азимовым и Хайнлайном. Если бы не книги, он бы совершенно растерялся. Это было как удар в солнечное сплетение.

— Ладно, как-нибудь выкарабкаюсь, — пробормотал он.

— Думаешь? Дышать касторкой по несколько часов в день — занятие не из приятных. Право, не стоит бодриться.

Фармен вспомнил шутки о касторовом масле, но только теперь понял, что имелось в виду. Конечно, раньше масло использовали в самолетных двигателях. Должно быть, страшная гадость…

Блэйк распахнул дверь бара и с порога возгласил:

— Энри! Два двойных бренди!

Кругленький лысоватый француз мигом налил им два бокала какой-то темной жидкости. Блэйк взял по бокалу в каждую руку.

— Тебе сколько?

Жидкость выглядела сомнительно.

— Один, — сказал Фармен. — Для начала.

Блэйк подошел к угловому столику возле окна. Фармен взял свой бокал, уселся на стул и одним махом опрокинул в себя содержимое бокала. Ему обожгло горло.

— Что это, змеиный яд?

— Ежевичное бренди, — усмехнувшись, ответил Блэйк. — Единственное лекарство, которое у нас есть. Здорово помогает от касторки.

Фармен осторожно отодвинул свой бокал в сторону.

— На моем самолете касторка не применяется.

Блэйк тут же заинтересовался.

— Что-то новенькое? Я слышал, что эти парни испробовали все, что только можно.

— У меня совсем другой тип двигателя, — обреченно сказал Фармен.

— Давно летаешь? — спросил Блэйк.

— Двенадцать лет.

Блэйк как раз собирался допить свой бокал, но теперь поставил его на стол и посмотрел прямо в глаза Фармену. На его лице расплылась улыбка.

— Ладно. Шутку понял. Будешь летать с нами?

— Не знаю. Может быть, — ответил Фармен. Он чувствовал, как внутри его метался загнанный в ловушку человек: «Что со мной произошло? Что случилось?»

Задание было сложным, но сколько подобных заданий он выполнил за свою жизнь! По официальной версии, он совершал испытательный полет над северо-западным побережьем Африки. На самом деле он должен был следить за испытаниями французской ядерной баллистической ракеты.

Французы полагали, что испытания пройдут незамеченными. Ракета должна была взорваться в верхних слоях атмосферы, в радиационном поясе, стартовав с небольшой базы Регган в Сахаре. Идея состояла в том, что момент старта совпадал с началом протонового шторма с Солнца, и в этом случае ядерные частицы шторма смешаются с продуктами распада бомбы, так что стороннему наблюдателю оценить результаты испытаний будет невозможно.

Фармена не интересовало, зачем Пентагону потребовалось совать свой нос в военные секреты Франции, которая оставалась союзницей США, несмотря на трения между Парижем и Вашингтоном. Фармен не любил задавать лишние вопросы: его дело — управлять самолетом.

Но запуск ядерной ракеты в атмосферу за завесой протонового шторма это он мог понять. И когда огненный шар мощностью в несколько мегатонн, взорвавшись в сотне миль, вдруг оказался совсем рядом, вспыхнув ярче солнца, — это он тоже мог понять. И когда он летел со скоростью в 2 числа М, наблюдая за приборами и держа палец на кнопке запуска ракет «Ланс», — это он тоже мог понять. Это была его работа.

Сама по себе задача казалась несложной. Все, что от него требовалось, это барражировать в небе в районе Реггана, когда запустят ракету с французской атомной бомбой. Остальное сделает «Пика-Дон», записав параметры испытаний.

Все было предусмотрено. Если «Пика-Дон» будет вынужден приземлиться на территории Франции или дружественной ей страны, то и в этом случае Фармен ничем не рисковал. На борту «Пика-Дона» стояло стандартное оборудование, хорошо известное французам. И как бы они ни старались доказать, что пилот следил за испытанием атомной бомбы, ничего бы не вышло. К тому же по горячей линии Вашингтон тут же начнет объяснять Парижу, почему американский самолет оказался в воздушном пространстве, контролируемом Францией. В любом случае Фармена выводили из-под удара.

Фармен следил за приборами и показаниями радара. Самолет достиг высоты сто тридцать футов. На радарном экране появился Регган. Ожидаемая траектория ракеты высвечивалась красным пунктиром на соседнем экране.

Недалеко от Реггана появилась вспышка и, пульсируя, стала подниматься все выше и выше, сверкая на экране радара, как драгоценный камень. Французская ракета. Фармен затаил дыхание: началось! Испытание началось.

Ракета достигла его уровня и продолжала подниматься выше. Внезапно она исчезла с экрана локатора, а кабина озарилась резким белым светом. Небо вспыхнуло так ярко, что Фармен ослеп. «Пика-Дон» завертелся, как волчок, самолет то попадал в кромешную тьму, то снова его заливал ослепительно белый свет, и это чередование дня и ночи едва не свело Фармена с ума.

Когда мельтешение прекратилось и Фармен пришел в себя, он обнаружил, что «Орла» нигде нет и можно полагаться только на собственные силы.

— Послушай, — сказал Блэйк. — Либо у тебя есть приказ присоединиться к нам, либо у тебя его нет. Кому вообще ты подчиняешься?

«За разглашение сведений…» Но Фармену было уже все равно.

— Думаю, ЦРУ.

— Что-то новое, да?.. Ну, хорошо, где твоя база? — спросил Блэйк.

Фармен взял еще бренди. В этот раз напиток показался не таким уж плохим… Блэйку надо как-то объяснить, что произошло.

— Ты когда-нибудь читал «Машину времени»? — спросил Фармен.

— Это еще что?

— Роман. Автор — Герберт Уэллс, не знаешь?

— Герберт Уэллс? Что-то не припоминаю… Не стоило пускаться в подробные объяснения.

— Это книга о человеке, который построил машину, способную перемещаться во времени… Ну, как самолет в воздухе.

— Что ж, неплохая шутка, только к чему ты это? — недоуменно спросил Блэйк.

Фармен попытался объяснить иначе:

— Представь себе небоскреб с лифтами. Допустим, ты живешь на первом этаже, а я на двадцатом.

— Многовато этажей, — заметил Блэйк.

— Но ты понял мою мысль?

— Пока нет.

— Ладно. Представь, что первый этаж — это настоящее время. Сегодня. А подвал — это вчерашний день. Второй этаж — это завтра, третий — послезавтра, и так далее.

— Опять шутка? — сказал Блэйк.

— Послушай дальше. Представь, что ты на первом этаже, а кто-то спустился с двадцатого.

— То есть из будущей недели, — догадался Блэйк.

— Именно, — обрадовался Фармен. — Так вот: представь, что я только что свалился с этажа, который на семьдесят лет выше твоего первого.

Блэйк принялся за второй бокал бренди. Затем усмехнулся и прищелкнул языком.

— Я бы сказал, что только сумасшедшие могут быть летчиками на этой войне, но если ты хочешь сражаться с фрицами, то попал именно туда, куда надо.

Блейк не поверил. Впрочем, этого следовало ожидать.

— Я родился в 1956 году, — в отчаянии сказал Фармен. — Мне тридцать два года. Мой отец родился в 1930.

— А сейчас, как ты знаешь, восемнадцатый, — сообщил Блэйк. — Десятое июня. Ты лучше выпей.

Фармен обнаружил, что его бокал пуст. Пошатываясь, он поднялся.

— Мне необходимо поговорить с твоим командиром.

Блэйк жестом указал ему на стул.

— Спешить некуда: он еще не прилетел. У меня заклинило пулемет, и я возвратился первый. Он вернется, когда у него кончится топливо или боеприпасы.

Фармен снова сел. Услышав, как хлопнула дверь, он обвернулся. Невысокий человек с ниточкой усов бросил свою шинель на стул и взял из рук бармена бокал с бренди, которое тот налил, не дожидаясь, когда его попросят.

— Сегодня, мсье Блэйк, нам обоим не повезло. — Он говорил по-английски с акцентом. — Я вернулся с одним патроном в обойме.

— Охота была не очень успешной?

Француз слегка пожал плечами.

— У этого человека живучесть, как у кошки, шкура, как у слона, и ловкость, как у фокусника.

— Кейсерлинг? — спросил Блэйк.

Француз сел за стол.

— А кто же еще? Я держал его на мушке. Расстрелял всю обойму, но он ушел. Что говорить, это ас, но с каким удовольствием я бы с ним разделался! — Улыбнувшись, он отпил бренди.

— Это наш командир, — представил Блэйк. — Филипп Деверо. Тридцать три сбитых самолета. Единственный, у кого счет больше, — Кейсерлинг. — Он повернулся к Фармену. — Извини: не расслышал твое имя.

Фармен представился.

— Он только что из Штатов, — пояснил Блэйк. — Рассказывал тут мне забавные истории.

— Кейсерлинг, — сказал Фармен. — Что-то знакомое… Бруно… да, Бруно Кейсерлинг?

В книгах по истории авиации он встречал это имя. Наряду с Рихтофеном, Бруно Кейсерлинг был самым ненавистным и уважаемым асом немецкой школы воздушного боя.

— Слышали, да? — сказал Блэйк. — Сбить его — самое страстное желание каждого из нас. — Он стукнул пустым стаканом по столу. — Но боюсь, что это невозможно. Он летает лучше нас. Рано или поздно он всех нас перестреляет.

Деверо потягивал бренди.

— Мы поговорим об этом позже, мсье Блэйк, — заметил он. — Вы ждали меня? — обратился он к Фармену.

— Да, я… — Фармен не знал, что сказать.

— Только не рассказывай ему своих историй, — шепнул Блэйк.

— Вы пилот, мсье Фармен? — спросил Деверо. Фармен кивнул.

— И мой самолет летает выше и быстрее ваших. Я собью этого вашего черного демона — Кейсерлинга.

— Каждый из нас желает этого. Но хочу предупредить вас, мсье… Фармен, вы сказали?

— Ховард Фармен.

— Хочу предупредить вас, что этот человек — гений. Аэроплан в его руках творит невозможное. Этот немец сбил сорок шесть, а, может, и больше самолетов. Однажды он уничтожил три самолета за день. Говорят, что никто не знает, откуда он появился, словно один из богов Нибелунгов. Он…

— Будем считать, что я тоже появился ниоткуда, — заявил Фармен. Вместе с моим самолетом.

Когда Деверо допил бренди, а Блэйк прикончил четвертый бокал, они отправились к ангарам. Выпив, Фармен решился показать им «Пика-Дон».

Блэйк и Деверо изучали самолет, обходя его и шлепая башмаками по грязи.

— Только ничего не трогайте, — предупредил их Фармен. — Даже царапина может ему повредить. — Он не стал говорить, что ракеты, подвешенные под самолетом, могут превратить в пар все живое и неживое в радиусе сотни ярдов.

«Пика-Дон» должен был произвести впечатление. Длина 89 футов. Размах острых, как акульи плавники, крыльев — 25 футов. Самолет напоминал стрелу. Фюзеляж был изогнут наподобие капюшона кобры.

Блэйк присел на корточки, чтобы рассмотреть шасси. Он заметил сопла вертикального взлета и лег на землю, чтобы лучше рассмотреть их. Деверо чуть ли не засунул голову в хвостовое сопло. Блэйк вылез из-под самолета и поднялся, отряхиваясь.

— Ну что, поверили? — спросил Фармен.

— Приятель, — сказал Блэйк, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что это за штука и как ты ее сюда притащил. Но только не надо говорить, что она летает.

— А как же она здесь оказалась? — спросил Фармен. — Я докажу! Я… Внезапно он замолк, вспомнив, что горючее кончилось. — Спросите у механиков. Они видели, как я приземлился.

Уперев руки в бока, Блэйк покачал головой.

— Уж я-то разбираюсь в аэропланах. Эта штука летать просто не способна.

К ним подошел Деверо.

— Впервые вижу дирижабль такой странной конструкции, мсье Фармен. Но этот цеппелин, судя по всему, очень тяжелый. Вряд ли он нам поможет…

— Я вам говорю, что это самолет! И он летает быстрее всех ваших.

— Но у него же слишком маленькие крылья, мсье. И нет пропеллера. Как же он поднимается в воздух?

От отчаяния Фармен потерял дар речи.

— И почему от него несет парафиновым маслом? — спросил Деверо.

Над ангарами прожужжал «Ньюпор». Развернувшись, он приземлился на поле и покатился к ним.

— Это Мермье, — сказал Блэйк. — Я видел: он сбил одного немца.

Появились еще два аэроплана. Подпрыгивая на кочках, они катились к ангарам. У одного из них не было верхней части крыла, и куски ткани развевались по ветру.

Блэйк и Деверо все еще смотрели в небо над ангарами, но самолетов больше не было. Блэйк положил руку на плечо Деверо.

— Наверное, они приземлились в другом месте.

Деверо сник.

— Скорее всего, их уже нет в живых.

Они пошли на другой конец поля, где аэропланы строились в линию. Мермье и два других летчика вылезли из кабин. Деверо поспешно подошел к ним. Они быстро заговорили по-французски, отчаянно жестикулируя. Некоторые жесты Фармену были знакомы — они обозначали фигуры воздушного боя. Внезапно Деверо повернулся, на его лице застыла гримаса боли.

— Они не вернутся, — тихо сказал Фармену Блэйк.

— Летчики видели, как их подбили. — Блэйк ударил кулаком по стене ангара. — Кейсерлинг сбил Мишо. Мишо — лучший из нас, только он мог свалить этого проклятого немца. К ним подошел Деверо.

— Мсье Фармен, — сказал он. — Я вынужден просить, чтобы вы показали, на что способна ваша машина.

— Мне нужно пятьсот галлонов керосина, — сказал Фармен.

Этого хватит для взлета, преодоления звукового барьера и посадки. Десять минут в воздухе при скорости в 1,4 числа М. Вполне достаточно, чтобы продемонстрировать возможности «Пика-Дона».

Деверо нахмурился и подергал себя за ус.

— Как вы говорите?.. Керосин?

— Парафиновое масло, — уточнил Блэйк. — Масло для ламп. — Он повернулся к Фармену. — Здесь керосин называют парафиновым маслом. Но пятьсот галлонов — ты с ума сошел, приятель. Зачем аэроплану столько смазки? Да вся эскадрилья не истратит этого за неделю! К тому же, как смазка он никуда не годится. Поверь.

— Это не смазка, — пояснил Фармен. — Это топливо. Мой самолет летает на керосине.

— Но… Пятьсот галлонов!

— Да, причем только для показательного полета.

— Посмотрев в недоверчивые глаза Блэйка, он решил не сообщать, что для полной заправки «Пика-Дона» требуется пятьдесят тысяч галлонов.

Деверо пригладил усы.

— Сколько это будет в литрах?

— Вы что, собираетесь позволить ему?..

— Мсье Блэйк, вы не доверяете этому человеку?

Блэйк принял вызов:

— Я думаю, он нас просто разыгрывает. Сначала он заявил, что прилетел на аэроплане, а показал эту штуковину. Мы просим продемонстрировать ее взлетные качества — оказывается, что нет горючего. И вдобавок ко всему требуется керосин. Керосин! Причем столько, что в нем можно утонуть. Даже если это горючее, ни одному аэроплану не нужно такое количество. Вообще, слышал ли кто-нибудь, чтобы аэропланы летали на ламповом масле?

Схватив Блэйка за руку, Фармен развернул его к себе.

— Я понимаю, — сказал он, — в это трудно поверить. Будь я на твоем месте, тоже бы решил, что мне морочат голову. Ладно. Дай мне возможность показать самолет в действии. Я так же, как и ты, хочу сражаться с немцами. Он уже представлял себе, как одной ракетой уничтожит целую эскадрилью «Альбатросов». Те даже не успеют увидеть его!

— Приятель, — сказал Блэйк. — Не знаю, для чего тебе нужен керосин, но, уверен, только не для того, чтобы летать. К тому же, я могу спорить, что эта штука в принципе не способна подняться в воздух.

— Мсье Блэйк, — сказал Деверо, вклинившись между ними. — Этот человек может ошибаться, но я вижу: он не лжец. Он отвечает за свои слова. Нам нужны такие люди. Если парафиновое масло не поднимет эту штуку, мы отдадим его на кухню. Мы ничего не теряем. Но нужно дать ему шанс. Если хотя бы часть того, о чем он говорит, окажется правдой, возможно, именно он сумеет покончить с Бруно Кейсерлингом.

Блэйк недовольно отошел в сторону, буркнув:

— Но если ты все-таки решил подшутить над нами, я тебе не завидую…

— Ты сам все увидишь, — сказал ему Фармен и, повернувшись к Деверо, добавил: — Керосин должен быть самого высокого качества. Самый лучший, какой можно достать. — Двигатели самолета, вероятно, смогут работать на керосине, подумал он, но керосин в качестве горючего, это все равно что древесный спирт вместо мартини. — И нам придется отфильтровать его.

— Мсье, — сказал Деверо. — Есть только один сорт парафинового масла. Либо это керосин, либо нет.

Два дня спустя, когда они еще ждали, когда привезут керосин, Блэйк провез его на двухместном самолете, чтобы показать диспозицию. Видимость была хорошая, лишь возле линии фронта оказалась небольшая дымка. Фармену этот полет был не очень-то нужен: на экране «Пика-Дона» он увидит все гораздо отчетливей. Но, правда, на экране не заметишь вырытых окопов и немецких аэродромов. Так что полезно посмотреть на них с воздуха. Фармену одолжили летную форму, и они с Блэйком сели в аэроплан.

Самолет был похож на неуклюжего деревянного змея. Два тарахтящих мотора были установлены между верхними и нижними крыльями по обе стороны гондолы. Хвостовое оперение крепилось при помощи деревянного каркаса. Самолет выглядел довольно хрупкой конструкцией, однако, к удивлению Фармена, все это как-то держалось и не рассыпалось даже тогда, когда аэроплан понесся по полю, как детская коляска, пущенная с горки. После нескончаемых прыжков по земле он, наконец, взлетел, хотя трудно было поверить, что такой скорости оказалось достаточно, чтобы оторваться от земли. Порыв ветра ударил Фармену в лицо. Он поспешно нацепил очки. Понадобилась целая вечность, чтобы подняться на высоту шесть тысяч футов. Набрав высоту, Блэйк вышел из спирали и направил аэроплан на восток. Воздух, казалось, был полон горок и ухабов, на которых подскакивал аэроплан, то и дело срываясь в воздушные ямы.

Фармена затошнило. Что за бред: этого просто не могло быть! Все что угодно, только не это! Он опытный летчик, налетал более десяти тысяч часов! Фармен сглотнул слюну и вцепился руками в сидение.

Блэйк, сидевший впереди, что-то кричал ему, указывая рукой вниз. Фармен попытался наклониться. Поток воздуха чуть не сорвал с него очки. Внизу змеилась неровная линия окопов. Земля по обе стороны от них была усеяна воронками, напоминая лунный ландшафт.

Аэроплан летел вдоль реки. Окопы тянулись с холмов на юге, у реки обрывались и продолжались на другой стороне до самых гор. Над немецкими окопами появились черные дымки: спазматически закашляла противовоздушная артиллерия. Блэйк развернул самолет на юг, что-то крича через плечо про швейцарскую границу. Немцы прекратили стрельбу.

Фармен решил, что линию фронта найдет без труда. Он попытался сообщить об этом Блэйку, но ветер уносил слова. Фармен подался вперед, чтобы похлопать Блэйка по плечу, и в этот момент что-то с силой ударило по рукаву.

В плотном материале зияла дыра. Что это, откуда?.. Внезапно Блэйк начал пикировать. Горизонт опрокинулся.

— Стреляй! — заорал Блэйк.

Позади Фармена был укреплен пулемет, но Фармен никак не мог сообразить, чего от него хочет Блэйк. Над ним скользнула тень самолета. Фармен инстинктивно втянул голову в плечи и затравленно глянул вверх. На них пикировал немецкий летчик: глаза скрыты очками, губы плотно сжаты. Блэйк резко развернул аэроплан, и Фармена вдавило в сидение. На секунду он потерял из виду немецкий самолет, но тут же снова увидел его — аэроплан шел прямо на них.

Самолет был покрашен в фиолетовый цвет, на крыльях и хвостовом оперении проведены белые полосы. На носу самолета вспыхнули огоньки, и по крылу их аэроплана забарабанили капли дождя.

— Стреляй! — снова крикнул Блэйк и направил аэроплан вверх. Немецкий самолет, словно привязанный, повторил маневр.

Черт, его чуть не убили! Нет, действительно, по нему стреляли! Кажется, это всерьез. Фармен лихорадочно схватился за рукоятки. Что за дурацкая конструкция! Где тут спусковой крючок?.. Ага, кажется, вот это… Пулемет рявкнул и тут же вырвался из рук. Фармен поискал в небе фиолетовый

аэроплан. Его нигде не было видно. Блэйк совершил еще один головокружительный маневр, и Фармен увидел уже три аэроплана, преследующие их. Самолет с белыми полосами оказался впереди, отрезая путь к отступлению.

Фармен развернул пулемет, пытаясь навести его на первый самолет, и судорожно нажал на гашетку. Трассирующая очередь ушла далеко вниз от немецкого самолета.

Да можно ли вообще попасть в прыгающую мишень, когда сам скачешь, как мяч! В сражении должны участвовать системы наведения, компьютеры, ракеты с головками самонаведения! Он поднял ствол выше и дал еще одну очередь. Все равно слишком низко. Немец приближался. У пулемета не было никакого прицела, не говоря уже о системе захвата цели. Фармен боролся с вырывавшимся оружием, стараясь взять немецкий самолет на мушку. Ничего не получалось. Фармен израсходовал все патроны, так ни разу и не задев вражеский аэроплан. Ему понадобилась целая вечность, чтобы установить новую ленту. Блэйк выписывал невероятные акробатические фигуры, стараясь уйти от огня противника.

Пулей оторвало кусок обшивки прямо под локтем Фармена. Пулемет снова был готов к стрельбе, и Фармен выпустил очередь по немцу, когда тот пролетал над правым рулем их аэроплана. Руль разлетелся в щепки. Немец ушел вправо, набрал несколько футов высоты, развернулся и спикировал на них сверху. Его пулемет строчил не переставая. Блэйк бросил аэроплан вниз и резко взял вправо; Фармен чуть не вылетел из кабины от такого маневра. Оглядевшись, он увидел, что немец исчез.

— Где? — закричал он. Он хотел спросить, где находится немец, но на такой сложный вопрос не хватило дыхания.

— Смылся, — заорал в ответ Блэйк. — Смотри: друзья!

Фармен глянул в том направлении, куда указывал рукой Блэйк. В пятистах футах над ними ровным строем шли пять «Ньюпоров». Ведущий помахал крыльями, и самолеты повернули на восток.

— Ты в порядке? — спросил Блэйк.

— Вполне, — ответил Фармен. Но когда их аэроплан подхватил нисходящий поток воздуха, ему стало совсем худо. Фармен едва успел перегнуться через борт, и его вырвало.

Блэйк вернулся из столовой, захватив кусок черного хлеба и открытую консервную банку с паштетом. Они пошли в домик за ангаром. Энри дал Блэйку бутылку домашнего вина и два стакана. Поставив все это на стол, они принялись делать бутерброды.

— Он хотел убить меня, — сказал Фармен. Эта мысль не давала ему покоя. — Он хотел нас убить. Блэйк отрезал себе еще кусок хлеба.

— Конечно. Я бы тоже его убил, если б смог. Такая работа — его и наша… Но я не ждал его сегодня в этом районе. Хотя… — Лицо Блэйка исказила гримаса. — Его трудно вычислить.

— Его?

Блэйк перестал жевать и нахмурился.

— Ты же знаешь, кто это был, не так ли?

Фармен шевельнул губами, но не смог произнести ни слова.

— Только у Кейсерлинга аэроплан фиолетового цвета, — сказал Блэйк.

— Я доберусь до него, — прошептал Фармен.

— Легко сказать, — ответил Блейк. На его лице появилась кривая усмешка. — К тому же, тебе не мешало бы потренироваться в стрельбе из пулемета.

— Я доберусь до него, — повторил Фармен, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

На следующий день пошел дождь. Огромные темные облака висели низко над землей, обрушивая на нее потоки воды. Все полеты были Отменены, и летчики сидели в домике за ангаром, попивая вино и слушая, как капли дождя барабанят по крыше. Проснувшись утром и услышав Шум дождя, Фармен надел плащ и пошел проверить «Пика-Дон». Самолет, укрытый брезентом, уныло стоял под дождем.

После скудного обеда Блэйк отвел его в один из ангаров, где хранились деревянные ящики с патронами и пулеметными лентами. Блэйк научил Фармена, как заряжать ленты и осматривать патроны. Он вручил Фармену стандартный патроноприемник, в который мог войти только патрон без брака, и следующие несколько часов они занимались тем, что набивали пулеметные ленты. Работа была скучной и монотонной. Все патроны были похожи друг на друга. Бракованные встречались очень редко.

— Ты всегда делаешь это сам? — спросил Фармен, осматривая свои черные от работы руки. Он не привык к такого рода занятиям.

— Если хватает времени, — ответил Блэйк. — Пулемет и так часто заедает. Когда Кейсерлинг выписывает над тобой круги, ты можешь рассчитывать только на пулемет, мотор и крылья. И если что-нибудь из этого откажет — пиши пропало.

Фармен промолчал. Дождь стучал по крыше. В другом конце ангара работали механики.

— Как ты попал сюда? — наконец спросил он. — Зачем это тебе?

Блэйк отложил пулеметную ленту и с недоумением посмотрел на Фармена.

— Повтори еще раз. Только помедленнее.

— Это французская эскадрилья. А ты американец. Что ты здесь делаешь? Блэйк хмыкнул.

— Как — что? Сражаюсь с немцами.

— Это понятно. Но почему вместе с французами? Блэйк снова принялся набивать ленту.

— Когда здесь появилась американская эскадрилья, я мог, конечно, пойти к ним, но отказался. Им давали самолеты, на которых не хотели летать ни французы, ни англичане. А я уже привык к своему самолету.

— Я не это имел в виду, — сказал Фармен. — Ты приехал сюда еще до того, как Америка вступила в войну, так?

— Да, в шестнадцатом году.

— Это я и хотел выяснить. Почему ты помогаешь Франции? Тебя ведь это не касается. Зачем ты здесь?

Блэйк продолжал проверять патроны.

— Мне кажется, что меня это касается. Как и всех остальных. Эту войну затеяли немцы. Если мы покажем им, что против войны выступает весь мир, то больше войн никогда не будет. Я хочу, чтобы это была последняя война.

И Блэйк снова принялся проверять патроны.

— Не очень-то надейся на это, — вздохнул Фармен.

Дождь продолжал барабанить по крыше, как будто играл военный марш.

Двумя днями позже к ангарам с шумом подъехали три грузовика. Они привезли горючее для эскадрильи и двадцать столитровых бочек с керосином, выгрузив их возле кухни.

Фармен соорудил примитивный фильтр, сложив в несколько раз кусок парашютного шелка и заставив механиков выскоблить пустые бочки из-под бензина. Процедура очистки продолжалась мучительно долго, и отфильтрованный керосин ни по виду, ни по запаху не отличался от исходного продукта. Залив пробную партию в бак, он запустил двигатель, и тот заработал на малых оборотах. Как он потом выяснил, ни один инжектор не засорился.

Два дня он фильтровал керосин. В помощники дали механика, но Фармен не слишком доверял ему, потому что тот никак не мог понять, что работа двигателей напрямую зависит от качества топлива. Один раз пришел Деверо, поглядел на них и удалился, не сказав ни слова.

В перерывах между полетами приходил Блэйк. Фармен показал ему, сколько грязи оставалось на фильтре. Блэйк хмыкнул.

— Все равно это всего лишь керосин, — сказал он. — На нем не летают. С тем же успехом можно засыпать в баки зерно для птиц. Не знаю, для чего он тебе нужен, но я в жизни не поверю, что керосин способен служить горючим.

Фармен пожал плечами.

— Завтра я подниму «Пика-Дон» в воздух. Завтра ты и скажешь, что думаешь об этом. Справедливо?

Блэйк махнул рукой:

— Но кое-что я готов сообщить сейчас. Если ты собираешься подшутить, то у тебя железные нервы.

С утра на небе появились облака. Но они были высоко и не могли помешать показательному полету. Фармен подождал, пока Блэйк поднимется в воздух на своем аэроплане. Теперь он кружил над полем на высоте десяти тысяч футов.

— Я полагаю, что все готово, — сказал Деверо, приглаживая усы. Фармен подошел к самолету.

— Лучше будет, если люди отойдут подальше, — сказал он. — Вой турбин оглушит их. — Он встал на деревянный ящик и, подтянувшись, залез в кабину «Пика-Дона». Зрители отошли от самолета футов на двадцать. Посмотреть на полет пришло немало народу. Фармен усмехнулся. Когда он включит двигатели, они отбегут гораздо дальше.

Он опустил фонарь кабины. Проверил замки — все в порядке. Дальше предполетная проверка. Приборы ожили. Двигатель номер один запустился нормально.

Стрелка тахометра завертелась на циферблате. Второй двигатель, третий… Все в порядке!

Он не хотел зря тратить горючее и провел предполетную проверку по самому минимуму, затем установил ручку управления двигателем на режим вертикального взлета. «Пика-Дон» поднялся в воздух. На несколько секунд зависнув над землей, самолет стрелой взметнулся в небо. Фармен представил, что творится со зрителями, и ухмыльнулся. Посмотреть бы на их выпученные глаза и отвисшие челюсти…

Он поднял «Пика-Дон» на высоту десять тысяч футов. Прищурив глаза, он попытался отыскать «Ньюпор» Блэйка на экране радара. Но экран был пуст. Фармен испугался, не случилось ли что-нибудь с Блэйком, но увидел его самолет справа от себя. Экран же по-прежнему оставался пустым.

Фармен выругался: неужели чертов радар сломался?

Но искать причину неисправности было некогда, «Пика-Дон» поглощал керосин с невероятной быстротой. Фармен передвинул вперед рукоятки управления, и его вжало в кресло. На какую-то секунду перед ним мелькнул аэроплан Блэйка (черт, он же предупреждал его не заходить в переднюю полусферу!), и тут «Пика-Дон» начал резко терять высоту. На скорости в 0,5 числа М самолет скользил, как шар из кегельбана. Стрелка высотомера вращалась в обратную сторону. На экране появился горизонт, но самолет уже начал набирать скорость. Фармен чувствовал, как мощно ревут двигатели. Он устремил «Пика-Дон» вверх и преодолел звуковой барьер под углом в сорок пять градусов. «Ньюпор» Блэйка пропал из поля зрения.

На сорока тысячах он уменьшил тягу, выровнял самолет и начал снижение. Ему пришлось потрудиться, прежде чем он отыскал аэродром — зеленое поле в стране зеленых полей. На высоте в пять тысяч он перешел на вертикальное снижение. Расходомер опасно мигал красной точкой: топлива осталось на тридцать секунд полета. Зависнув на высоте двухсот футов, он выбрал место для посадки.

Фармен спрыгнул из кабины на землю, не дожидаясь, когда принесут деревянный ящик, и недоуменно оглянулся. На аэродроме — ни одного пилота, как, впрочем, и самолетов. Наконец, он заметил на востоке маленькие точки в небе. Ничего не понимая, он бросился к ангарам. Неужели на них так подействовал его взлет? Он нашел механика и схватил его за руку:

— Что случилось?

Механик улыбался и жестикулировал, пытаясь что-то сообщить. Встряхнув его, Фармен снова повторил свой вопрос на ломаном французском. Но ответа не понял, лишь проследил за взмахом руки в сторону линии фронта.

— Я вижу, что они улетели туда, — пробурчал Фармен и отпустил механика. Он прошел в домик за ангарами и попросил у Энри виски. Через пять минут заказал еще. Когда летчики вернулись, он допивал четвертую порцию.

Они с шумом ввалились в помещение, и Энри выставил на стойке батарею бутылок. Блэйк подошел к столику Фармена, держа в руках стакан, наполненный до краев.

— Ховард, — сказал он, — не знаю, как работает твоя штука и можно ли вообще назвать ее аэропланом. Но вынужден признать, что движется она быстрее пули. Если ты мне объяснишь…

— Все, что ты захочешь, — самодовольно сказал Фармен.

— Как ты можешь летать, если не чувствуешь ветер на лице?

Фармен хотел было рассмеяться, но у Блэйка не было и тени улыбки.

— Мне не нужен ветер, — сказал Фармен. — Наоборот, если стекло разобьется, я погибну. Все, что мне нужно знать, сообщают приборы.

На лице Блэйка появилось недоверчивое выражение. Фармен поднялся, слегка качаясь от выпитого.

— Пойдем, я покажу тебе пульт управления.

Блэйк жестом указал ему на стул.

— Да видел я это. У тебя там столько всего, что в полете времени не хватит разобраться… Да и вообще, можно ли назвать это полетом. С тем же успехом ты мог бы сидеть за письменным столом.

Фармену и самому иногда приходили в голову подобные мысли. Но все эти приборы были необходимы, чтобы управлять «Пика-Доном».

— Ну, хочешь, назови его подводной лодкой, — сказал он даже без особого сарказма. — Ты ответь: летал я или нет?

Блэйк пожал плечами.

— Сначала ты завис, как воздушный шар. Если бы я не видел это собственными глазами, я бы никогда не поверил. Потом рванулся ко мне, как из пушки. Признаться, я даже несколько струхнул. Никогда бы не подумал, что можно двигаться с такой скоростью… Не успел я развернуться, как тебя и след простыл. Если бы мы вели с тобой воздушный бой, ты мог бы прошить меня очередью, а я не успел бы сделать и выстрела.

На стол упала тень. Они подняли головы.

— Действительно, мсье, — сказал Деверо, — ваша машина может без риска атаковать любую цель. Мне трудно понять, как она летает с такими маленькими крыльями или как она поднимается вертикально в воздух, но я видел все это своими глазами. И этого достаточно. Я хочу извиниться, что нас не было здесь в момент приземления.

Итак, он все-таки произвел впечатление.

— А куда вы все улетели? Я думал, что патрулирование начнется только во второй половине дня.

Подвинув стул, Деверо сел рядом с Блэйком. Он осторожно поставил стакан с вином на стол.

— Все так, мсье. Но со стороны фронта донеслась канонада. В таких случаях мы не ждем приказа, а сразу же поднимаемся в воздух.

— А я не слышал никакой стрельбы, — сказал Фармен.

— Самое странное, — сказал Деверо, — что когда мы подлетели к фронту, пушки уже смолкли, а в небе не было ни одного самолета, кроме наших. Мы пролетели километров пятьдесят вдоль линии фронта — никаких признаков боевых действий. Когда мы вернулись, я связался с командованием: никакой информации о перестрелке.

Он произнес все это с наивным непониманием маленького мальчика, еще не познавшего тайны природы. Фармен внезапно рассмеялся, и Деверо заморгал от удивления.

— Извините, — сказал Фармен. — До меня только что дошло. Это были не пушки, а мой самолет!

— Ваш самолет, мсье? Не понял шутки.

— Я не шучу. Вы слышали мой самолет. Когда он преодолевает звуковой барьер, то раздается нечто наподобие взрыва. — Он взглянул на их лица. — Вы мне не верите?

Стакан Деверо был пуст. Блэйк встал, взял со стола пустой стакан и поплелся к стойке.

— Я, наверное, так и не смогу понять принцип действия вашего самолета, — сказал Деверо. — Но вы показали, на что он способен…

— Это всего лишь небольшая часть, — ответил Фармен.

— То, что мы увидели, вполне достаточно, чтобы покончить с Бруно Кейсерлингом.

— Я сделаю это, — сказал Фармен.

— Будем надеяться, — сказал Деверо, позволив себе намек на улыбку. — В любом случае, надо попробовать. Если вы скажете, куда необходимо прикрепить пулеметы…

— Мне не нужны пулеметы, — заявил Фармен.

— Но, мсье, на аэроплане должно быть оружие. Аэроплан без пулемета все равно что тигр без зубов и когтей.

От мысли, что на носу «Пика-Дона» будет торчать пулемет, ему стало не по себе.

— У меня есть свое вооружение, — как можно убедительнее сказал Фармен. Вернулся Блэйк и поставил свой стакан на стол, слегка расплескав бренди. — А пулеметы снизят аэродинамические качества самолета.

— Аэро… что? — спросил Блэйк. — О чем это ты говоришь?

Фармен наклонился вперед.

— Послушайте. Вы видели мой самолет, так? Видели там внизу, возле шасси, направляющие… ну, балки?

— Я видел, — сказал Деверо.

— На них крепятся ракеты, понимаете? Достаточно одной, чтобы уничтожить целую эскадрилью.

— Да? И сколько у вас таких ракет?

— Шесть, — ответил Фармен. — А сколько эскадрилий у немцев в этом секторе?

— Две, — сказал Деверо. — Но, мсье, люди, которые оснащали ваш самолет, вряд ли разбирались в технике воздушного боя. Надо обладать невероятной меткостью, чтобы даже шестью ракетами сбить один самолет. Ведь аэропланы летают, а не висят неподвижно, как воздушные шары. Мы нередко тратим сотни патронов и не можем накрыть противника. Вступать в бой, имея возможность выстрелить всего шесть раз? Это безумие, мсье.

— Но я не буду целиться, — ответил Фармен, силясь объяснить им ситуацию. — Мой самолет настолько скоростной, что полагаться на человеческие чувства во время боя невозможно. Мои ракеты сами находят цель. Они…

По их лицам он понял, что ему не верят.

— Послушайте, — сказал он. — Вы видели мой самолет в работе. Дайте мне достаточно топлива, чтобы вступить в бой с Кейсерлингом, и я покажу, на что способны мои ракеты. Они сотрут его в порошок в мгновение ока.

— Бруно Кейсерлинг опытный пилот, — сказал Деверо. — Это человек, которого невозможно убить. Мы пытались это сделать. Все пытались. Сколько он сбил наших пилотов и сколько еще собьет, пока не окончится война! Так что особенно не рассчитывайте на свое оружие.

— Дайте мне керосин на один полет, — сказал Фармен. — Только на один полет. Остальное — мое дело.

Он знал, о чем говорил. Воздушный бой между аэропланом времен первой мировой войны и машиной из 1988 года — это схватка вооруженного человека и гориллы.

— Но, мсье, у вас же есть керосин, — удивился Деверо. — Мы вам дали почти две тысячи литров!

Фармен покачал головой.

— Я его сжег. Керосина, который остался в баках, едва хватит на то, чтобы наполнить ваш стакан.

Деверо посмотрел на свой пустой стакан.

— Мсье, вы шутите.

— Это не шутка, — сказал Фармен. — «Пика-Дон» летает очень быстро, но ведь ничего не бывает даром. Это просто ненасытная машина.

Воцарилась тишина. Молчали не только за их столиком — за остальными тоже притихли. Фармен подумал, что летчики, возможно, понимают по-английски лучше, чем ему казалось. Блэйк отпил изрядный глоток бренди.

— И сколько тебе нужно керосина?

— Десять тысяч галлонов на час-полтора.

И снова повисла тишина.

— Мсье, — наконец сказал Деверо. — И простое топливо достать не так уж просто. Сейчас я пытаюсь взвесить возможное уничтожение Бруно Кейсерлинга что является нашим всеобщим желанием — и объяснение, для чего мне понадобилась такая прорва парафинового масла для кухни. К тому же, у меня остаются сомнения в успехе вашей миссии. Мне придется взять с вас слово, что для полета вам необходимо именно такое количество керосина.

— Могу поклясться на стопке Библий.

— Ладно, — криво улыбнулся Блэйк. — Но, Деверо, как вы обоснуете заявку на сорок тысяч литров керосина?

Деверо склонил голову, как бы прислушиваясь к голосу, который нашептывал ему что-то на ухо.

— Думаю, придется сказать часть правды: мы испытываем оружие, для которого требуется парафиновое масло.

— Да? И что же это за оружие? — спросил Блэйк.

— Если им понадобятся детали, — наклонился вперед Фармен, — скажите, что вы наливаете керосин в старые бутылки из-под вина и засовываете внутрь тряпку. Затем вы поджигаете конец тряпки и швыряете бутылку с самолета прямиком в немецкие окопы. Бутылка разбивается, поливая все вокруг горящим керосином.

Блэйк и Деверо переглянулись. На их лицах расцвели улыбки.

— Думаю, это пойдет, — сказал Блэйк, потирая рукой подбородок. — А ведь этим предложением на самом деле можно воспользоваться!

Впервые он воспринял что-то с энтузиазмом. По крайней мере, это было оружие, в котором он разбирался.

— Бутылки лучше заправлять бензином, — сказал Фармен. — Это называется «Коктейль Молотова».

— Мсье Фармен, — сказал Деверо, — мы обязательно испробуем это. — Он встал, держа в руке пустой стакан. — Энри! Еще вина.

Через два дня стали подвозить керосин. Партии поступали нерегулярно то привозили несколько бочек, то несколько грузовиков. Керосин не относился к стратегическим боезапасам, и его нельзя было заказать на ближайшем складе, как в эпоху сверхзвуковой авиации.

Пошел следующий месяц. Пригревало июльское солнце. День за днем Фармен фильтровал керосин, чувствуя, что сходит с ума от постоянного резкого запаха. Иногда его тошнило до такой степени, что он переставал есть.

Один день сменял другой. Свободного времени у Фармена почти не было. Изредка он поднимал голову, когда слышал шум возвращающихся аэропланов. Он видел самолеты, крылья которых были изорваны в клочья. Он видел, как однажды, не долетев до земли, самолет развалился в воздухе и пилот погиб. Он видел, как другой пилот посадил свой самолет, вырулил на стоянку и умер от потери крови, а пропеллер все еще крутился. И много раз он смотрел в небо в поисках самолетов, которые уже никогда не вернутся.

Несколько дней керосин не привозили. Он использовал это время, чтобы узнать тактику немцев, возможности их техники. Хотя по сравнению с «Пика-Доном» немецкие самолеты были почти что неподвижными целями, но, имея в баках всего десять тысяч галлонов керосина, он должен точно знать, где следует искать самолеты и когда. У него хватит времени только на то, чтобы подняться в воздух, найти цель, выпустить ракеты и вернуться на базу. Счет будет идти на минуты.

— Когда я поднимусь, — сообщил он Деверо, — в воздухе не должно быть ни одного нашего аэроплана. Я должен быть уверен, что любой самолет — это враг. У меня не будет времени разглядывать его.

— Это просто невозможно. Более того, неразумно, — сказал Деверо. Его шарф развевался по ветру. — Наши самолеты ведут патрулирование линии фронта. Мы не можем оставить воздушное пространство открытым.

— Вы патрулируете фронт между швейцарской границей и Вогезами, так? спросил Фармен.

— Этим занимается несколько эскадрилий.

— Ясно. Значит, их тоже надо предупредить. Сколько миль занимает линия фронта?

— Пятьдесят километров, — ответил Деверо.

— Отлично. Я буду летать со скоростью в 2 числа М. Таким образом, я преодолею это расстояние за три минуты. Только на разворот мне требуется двадцать миль. Я сам буду, патрулировать весь фронт.

— Так быстро? Вы не преувеличиваете, мсье?

— На высоте в шестьдесят тысяч футов я могу летать еще быстрее. Но я буду на высоте в сорок тысяч. Плотность воздуха там гораздо больше.

— Понятно, мсье.

Фармен не был уверен, что француз поверил.

— Боюсь, мсье, вы все же не учли всех факторов. Допустим, вы беретесь патрулировать весь фронт. Но вот появляется немецкий самолет. Вы атакуете его, и завязывается воздушный бой. А немцы, заметьте, по одному не летают.

— Я уничтожу всех, кто будет в тот момент находиться в небе, — твердо сказал Фармен. — Мне понадобится не более пяти минут с момента обнаружения самолетов противника до пуска ракет. Затем я возобновлю патрулирование.

Послышался шум приближающихся аэропланов. Деверо пристально вглядывался в небо.

— Вы полагаете, мсье, что немцы будут спокойно следить за тем, как вы стреляете по их самолетам своими ракетами? Все они опытные мастера воздушного боя. И даже если каждая ракета попадет в цель, то вы собьете только шесть аэропланов.

— Они и не заметят меня, — сказал Фармен. — Они не успеют даже удивиться. К тому же одной ракеты хватит… — Он сделал красноречивый жест рукой. — Единственное, о чем я вас прошу: уберите на пару часов все свои самолеты. С десятью тысячами галлонов я все равно не продержусь в воздухе дольше. Разве я прошу так много? Всего два часа.

Аэропланы снижались: один впереди, два за ним. Фармен не знал, сколько самолетов ушли на патрулирование в этот раз, но обычно на задание вылетало не меньше четырех самолетов. Опять сегодня в столовой будут пустовать стулья.

Первый самолет пошел на посадку. Его нижнее крыло было изорвано в клочья, трепыхавшиеся по ветру, как флаги. Переднее колесо вихлялось из стороны в сторону. Когда аэроплан сел, шасси оторвалось. Крыло чиркнуло по земле, и через секунду аэроплан превратился в бесформенную груду обломков, из которой торчало хвостовое оперение. Люди бежали по полю. Фармен увидел пилота, который пытался выбраться из-под обломков. К небу стал подниматься столб густого черного дыма. Через мгновение самолет превратился в горящий ад.

Два других аэроплана приземлились невредимыми.

Деверо посмотрел на Фармена.

— Нет, мсье, — сказал он. — Вы просите совсем немного. Это мы слишком много требуем от людей.

Заря только занималась, когда Фармен поднял «Пика-Дон» с аэродрома. Двигатели надсадно ревели. Что ж, та бурда, которой он поил самолет, отличалась от обычного меню истребителя. Фармен набрал высоту 8 000 футов и перешел в горизонтальный полет. Вскоре он преодолел звуковой барьер. Указатель числа М показывал 1.25.

Солнце взошло, когда «Пика-Дон» летел на высоте 20 000 футов. Воздух был кристально чист. Где-то внизу две армии стояли друг против друга. Это длилось более четырех лет. Фармен поднял самолет до 40 000 футов и начал патрулирование, делая «восьмерки» от швейцарской границы до вершин Вогезов. Он пристально следил за экраном кругового обзора, ожидая, когда же появятся немецкие самолеты.

Для полета день был идеальный, так что Кейсерлинг наверняка не усидит на земле.

Когда немецкие аэропланы взлетят, их немедленно обнаружат радары «Пика-Дона». Глядя на экран, он продолжал выписывать «восьмерки», надеясь увидеть на экране метку, свидетельствующую о появлении цели. Он уже дважды пролетел всю линию фронта, но самолетов противника не обнаружил. На экране вообще не было никаких самолетов, хотя вся французская эскадрилья, несмотря на все уговоры, вылетела раньше его, чтобы наблюдать за обещанным боем. Горючего оставалось всего на шесть или семь «восьмерок», а затем он будет вынужден вернуться на свой аэродром.

И опять неделями фильтровать керосин? Еще два раза он пролетел вдоль линии фронта. Ничего. Что ж, он сам их найдет. Фармен решил атаковать немецкий аэродром. У него шесть ракет. Достаточно будет одной, чтобы полностью разрушить взлетную полосу.

Он спустился с высоты 20 000 футов, когда заметил немецкие аэропланы. Самолеты ровным строем летели на север. Фармен бросил взгляд на радарный экран — никаких отметок.

Ладно, потом разберемся. И к черту взлетную полосу! Теперь у него есть противник. Фармен круто развернулся, чтобы оказаться позади строя немецких аэропланов, и потерял их из вида. А на экране радара было по-прежнему пусто. Фармен попытался обнаружить самолеты при помощи радара захвата цели. Опять ничего. Он оторвался от экранов и стал искать цель глазами, совершая маневры. Наконец прямо перед собой он увидел стайку черных мух. Только мухи не летают строем. Стоит рядом с ними взорваться одной ракете…

Но на экране радара захвата цели по-прежнему пусто. Придется стрелять на глазок. Фармен подал питание к взрывателям ракет под номерами один и шесть. Немецкие аэропланы, казалось, неподвижно висели в воздухе.

Он произвел пуск примерно с четырех миль. Самолеты казались точками, но все это неважно. Ракеты с тепловыми головками могли найти цель на расстоянии и в десять раз большем. Фармен почувствовал, как тряхнуло самолет, когда ракеты сошли с направляющих. Он резко развернулся, стрелой пошел вверх и через несколько секунд был уже на высоте 45 000 футов. Ракеты прочертили свой путь на экране и ушли за край.

Это означало, что они ушли далеко за Вогезские горы. Фармен ничего не мог понять. Он направил ракеты прямо на строй, взрыватели были включены, боеголовки взведены. Ракеты должны были разнести в щепки все немецкие аэропланы. Что, черт возьми, происходит?

Фармен развернул самолет. У него оставались четыре ракеты. Первые две самоликвидировались, когда у них вышло топливо. Фармен направил истребитель вниз. Он взвел боеголовки, подал питание на взрыватели. Уж на этот раз он не промахнется.

Немецкие аэропланы были в десяти милях. Фармен вдвое сократил расстояние и запустил ракеты два и пять. Через две секунды он пустил ракеты три и четыре. Взяв на себя, он резко ушел вверх. Противоперегрузочный костюм стальными пальцами сжал его тело и отпустил, когда Фармен выровнял самолет. Он посмотрел на экран, чтобы сориентироваться. На экране были видны четыре ярких следа от ракет.

«Взрывайтесь! — страстно приказал он. — Взрывайтесь!»

Но этого не произошло. Ракеты снова ушли за горы, где механизм самоликвидации взорвал их в установленное время. А немецкий патруль, как ни в чем не бывало, продолжал свой полет. Экран радара по-прежнему был пуст. От отчаяния Фармен выругался. Как же он раньше об этом не подумал! Для радара эти аэропланы были невидимыми. Металла в них не хватило бы на одну консервную банку, вот почему радар не желал их замечать. По этой же причине не сработали тепловые головки. Ракеты могли пройти сквозь строй — так оно, скорее всего, и было — а взрыватели не реагировали на аэропланы. Для ракет они ничем не отличались от облаков. С таким же успехом он мог стрелять по луне.

Фармен повернул на запад, возвращаясь на базу. На экране увидел аэродром и начал снижение. В баках оставалось еще достаточно горючего. В голову ему пришла мысль о динозаврах — их тела превосходно служили в свою эпоху, но настали новые времена, и гиганты не смогли приспособиться к изменившейся обстановке.

«Пика-Дон» был летающим тиранозавром в мире, где мог питаться только мухами.

— Да, мы все видели, — сказал Блэйк. Он сидел, прислонившись к стене ангара, и держал в руках бутылку с вином.

Эскадрилья вернулась через полчаса после Фармена. Нехотя Фармен подошел к Деверо.

Француз повел себя тактично.

— Видите, мсье, ваши ракеты оказались неподходящим оружием для воздушного боя. Но если вы покажете нашим механикам, где установить пулеметы, то…

— «Пика-Дон» летает быстрее пули, — устало сказал Фармен. — Я слышал историю про одного парня, который подстрелил себя своими собственными пулями. А его самолет был не такой быстрый, как мой. — Он покачал головой, глядя на свой истребитель. Хотя «Пика-Дон» и выглядел угрожающе, он был абсолютно беспомощным.

Часов в одиннадцать Блэйк принес бутылку вина от Энри. Это было простое крестьянское вино, но оказалось весьма кстати. Сидя в тени, они пили, передавая бутылку друг другу.

— Тебе надо было подойти к ним поближе, прежде чем открывать стрельбу, — сказал Блэйк. — Не знаю, кто тебя учил воздушному бою, но видно, что учил неважно. Стреляя с расстояния в несколько миль, ты никогда не попадешь в противника.

— Я думал, что попаду, — ответил Фармен. — Мои ракеты… в общем, лучше находиться за пару миль от того места, где они взорвутся.

— Опять шутишь? — Блэйк выпрямился и посмотрел Фармену в глаза. Шрапнель не разлетается так далеко.

Фармен отпил вина из бутылки. Бесполезно пытаться объяснить ему принцип действия ракет. К тому же, они не сработали. Они могли обнаружить тепловое излучение от реактивных двигателей. А все немецкие аэропланы были оснащены поршневыми моторами. Того мизерного количества тепла, которое от них исходило, было недостаточно для ракет. Если он хочет как-то помочь этим ребятам, ему следует забыть о «Пика-Доне».

— Гарри, я хочу, чтобы ты научил меня летать на твоем самолете.

— Что?

— Мой самолет теперь бесполезен. У него не осталось зубов. Так что участвовать в боях я могу только на «Ньюпоре». Я, конечно, налетал больше, чем все вы вместе взятые, но я не знаю приборов, установленных на твоем… Он чуть не сказал «воздушном змее». — Покажи мне, как на нем летать.

Блэйк пожал плечами.

— В принципе, все самолеты одинаковы. Но надо приспособиться. На «Ньюпорах» нельзя резко пикировать — с крыльев тут же срывает брезент. А, вообще, ты можешь научиться управлять им, только когда сам полетишь.

Они подошли к «Ньюпору» Блэйка. Фармен никак не мог залезть в кабину, пока Блэйк не показал ему, за что надо хвататься. Он плюхнулся на жесткое сиденье. Встав на деревянный ящик, Блэйк перегнулся через край.

Фармен взял ручку управления, простую палку, торчащую из пола. Он попытался пошевелить ей и почувствовал себя так, словно орудует ложкой в застывшем желе.

— Это что — всегда так? — спросил он.

— Со временем привыкнешь, — ответил Блэйк. — И в полете она двигается более плавно.

Фармен посмотрел на приборы. Перед ним располагалось несколько циферблатов. В центре — самый крупный. Надписи на приборах были на французском.

— Это датчик давления масла, — сказал Блэйк, постучав по центральному прибору. — Это — обороты, а вот это — топливная смесь.

Фармен не стал спрашивать, на какой смеси работал мотор, да это было и неважно.

— А это твой компас, — продолжал Блэйк. — Хотя не стоит слишком доверять ему… А это — высотомер.

Эти приборы, по крайней мере, были Фармену знакомы.

— А выше ты летать не можешь? — нахмурился Фармен, посмотрев на максимальное показание высотомера.

— Это не футы, а метры, — объяснил Блэйк. — Я могу забираться на любую высоту, было бы чем дышать. Шестнадцать… даже восемнадцать тысяч футов. Он снова указал на приборную доску. — Вот зажигание, вот регулятор топливной смеси.

Фармен потрогал ручки, стараясь привыкнуть к ним. Его рука наткнулась на маленькую свинцовую болванку, висящую на шнурке.

— Странный у тебя амулет.

— Да уж, — рассмеялся Блэйк. — Без него я не знал бы, лечу ли я нормально или вверх ногами.

— А… — сказал Фармен, чувствуя себя идиотом.

— Этим рычагом, — продолжал объяснять Блэйк, — управляешь тягами. Натягиваешь или ослабляешь проволоку в зависимости от того, летишь ты или идешь на посадку.

— Зачем это нужно?

— Чтобы не развалиться на куски в совершенно неподходящий момент.

— А… — Летать на «Ньюпоре» оказалось не таким простым делом, как ему думалось. Все равно что сесть на лошадь после того, как всю жизнь ездил на машине. — В моем самолете таких проволок нет.

— А чем тогда он крепится? — спросил Блэйк.

Фармен не стал отвечать. Он вспомнил, что может водить машину, и уверенность вновь вернулась к нему. Этот «Ньюпор» был совершенно не похож на «Пика-Дон», но его двигатель почти не отличался от мотора его «шевроле» 1984 года. Примитивнее, конечно, но принцип тот же. Так что с бензиновым мотором он справится.

— Как запускать эту штуку? — спросил он.

Через полминуты он уже смотрел на вращающийся пропеллер. Струя воздуха ударила в лицо, а от выхлопа его чуть не стошнило. Стрелка на указателе давления масла дрогнула. Фармену вдруг пришло в голову, что его «шевроле» раза в три мощнее этого аэроплана.

Блэйк протянул ему шлем и очки.

— Рули, пока не почувствуешь момент, — прокричал он. Фармен кивнул, и Блэйк выбил колодки изпод колес. Не успел Фармен опомниться, как «Ньюпор» понесся вперед.

У аэроплана не было тормозов, и когда Фармен прибавил газу, самолет с бешеной скоростью запрыгал на ухабах. Стрелка спидометра резко пошла вправо. Если не принимать во внимание тряску и отвратительный запах, это действительно напоминало вождение машины.

Хвост пошел вверх. Это испугало Фармена, и он инстинктивно потянул на себя ручку управления. Тряска прекратилась, и самолет оказался в воздухе. Он прибавил газу и попытался выровнять аэроплан. Фармен не мог поверить, что все-таки полетел. На своем «шевроле» он разгонялся гораздо быстрее.

Поле закончилось, впереди появился холм. Фармен хотел свернуть, но «Ньюпор» сопротивлялся. Тогда он попытался набрать высоту и пролетел над холмом, едва не зацепив его колесами. Но скорость упала. Стрелка спидометра двигалась к нулю. Фармен попытался выровнять самолет, но без индикатора авиагоризонта сделать это оказалось крайне сложно. Настоящий горизонт плясал у него перед глазами. Фармен двинул ручку в сторону. Аэроплан сразу же подчинился команде, но одновременно резко пошел вниз. Обливаясь потом, Фармен рывком вернул ручку на место. Трудно было понять, как человек мог управляться с этим чудовищем.

Земля неслась ему навстречу. Шум мотора изменился. Пропеллер замедлил вращение.

Фармен лихорадочно пытался выбрать место для посадки, но видел одни лишь верхушки деревьев. Его выворачивало наизнанку, в нос била вонь от выхлопных газов. Долгое время — хотя на самом деле это заняло несколько секунд — единственное, что он слышал, это свист ветра в ушах. Затем «Ньюпор» рухнул на деревья. Затрещали ветки и крылья. Аэроплан повис на кронах, не долетев до земли. Ветер раскачивал деревья, и «Ньюпорт» качался вместе с ними. Фармен выключил зажигание, чтобы избежать пожара, и стал думать, как спуститься вниз.

Он уже добрался до земли, когда появился Блэйк, а с ним еще человек шесть. Обойдя дерево, на котором висел «Ньюпор», Блэйк зло выругался и пошел прочь.

Хрустнула ветка, и аэроплан еще на метр приблизился к земле. Бросив последний взгляд на изуродованный самолет, Фармен поплелся за Блэйком. Путь домой показался ему необычайно долгим.

Блэйку дали другой «Ньюпор». В эскадрилье было несколько запасных аэропланов. Их прислали из другой эскадрильи, которая теперь летала на «Спэйдах». Два дня Фармен слонялся вокруг «Пика-Дона», пытаясь найти способ, чтобы тот принес хоть какую-нибудь пользу, но так ничего и не придумал. «Пика-Дон» был бесполезен. Придется проглотить гордость и просить Деверо зачислить его в летную школу. Если он хочет сбить Бруно Кейсерлинга, ему надо как следует научиться летать на «Ньюпорах».

Когда эскадрилья вернулась с патрулирования, Фармен отправился поговорить с Деверо. Француз шел ему навстречу.

— Я очень сожалею, мсье, — глухо сказал он. Деверо положил руку на плечо Фармену. — Ваш друг… Ваш земляк…

Французский патруль встретился с немецкими «Альбатросами», которых вел Бруно Кейсерлинг. Никто не видел, как упал самолет Блэйка, но когда воздушный бой закончился, в воздухе Блэйка не было.

Фармен окаменел. Только сейчас он понял, насколько привязался к этому парню.

— Подождите, может быть, он спустился на парашюте!

— Мсье, — сказал Деверо, — мы не пользуемся парашютами. Они задевают за проволоку. Для тех, кто летает на воздушных шарах, они, вероятно, полезны. Но если сбивают аэроплан, летчик погибает.

— Зачем тогда использовать так много проволоки?

Француз пожал плечами.

— Иначе аэроплан развалится в воздухе.

— Немецкие аэропланы имеют такую же конструкцию? — внезапно спросил Фармен.

— Конечно, мсье.

— Достаньте мне еще керосина.

— Парафинового масла. Хорошо, мсье. И если вы покажете механикам, где укрепить пулемет…

— Мне он не понадобится. Мне нужен только керосин. Все остальное я сделаю сам. Я покончу с ним!

— Конечно, мсье, — без всякой иронии сказал Деверо.

Фармену было наплевать, верит ему француз или нет. Он наконец понял, что нужно делать.

К середине августа баки «Пика-Дона» были заправлены. Стоял ясный день, когда истребитель поднялся в небо. Разведывательные самолеты вылетят обязательно, а значит, появятся и немецкие аэропланы. Славный бой будет сегодня, ожесточенно подумал Фармен.

В этот раз он не стал подниматься высоко. На малой высоте расход горючего больше, но Фармен не думал, что для выполнения задачи ему понадобится много времени. Немецкий аэродром лежал в тридцати милях. Найдя его на экране, он направился туда, переведя двигатель на максимальный режим. Через несколько секунд он преодолел звуковой барьер.

Расчет был точным. Увидев перед собой летное поле, Фармен начал снижение и пронесся над ним, едва не задевая верхушки деревьев. Он посмотрел на приборную панель. Индикатор скорости показывал 2,5 М. Развернув «Пика-Дон», он еще раз пролетел над аэродромом, прямо над ангарами. И снова развернулся, но в этот раз поднялся вверх. Он смотрел на аэродром с торжеством мальчишки, разрушившего муравейник. Аэродром был завален обломками самолетов. Ему не надо было использовать оружие. Достаточно было одного «Пика-Дона».

Взяв курс на юг, он полетел к швейцарской границе. На аэродроме он видел только несколько аэропланов, значит, все остальные были в воздухе. Он без труда нашел линию фронта, тянувшуюся по земле бескровной раной. Фармен летел над немецкой территорией, внимательно вглядываясь в небо.

Скорость пришлось снизить до минимума. Тут уж ничего не поделаешь. Ведь, полагаясь только на свои глаза, он мог пролететь в миле от немецкого аэроплана, не заметив его. На малой скорости его шансы увеличивались.

Возле гор он развернулся и увидел немецкие аэропланы. Они висели в воздухе, и если бы не форма строя, фармен не смог бы определить, в какую сторону они направляются. Они летели на юг, патрулируя линию фронта.

Самолеты были близко, слишком близко. Если он полетит в их сторону, то пересечет их путь, предупредив об опасности. Мысленно запечатлев местонахождение самолетов на пустом экране, Фармен резко отвернул в сторону.

Поднявшись до 30 000 футов, он выбрал угол атаки и направил «Пика-Дон» вниз, выжимая из двигателя все. Указатель числа М показал 2,0, затем 2,5. Скоро дрожащая стрелка подошла к отметке 3,0. Двигатели наверняка перегрелись, но Фармен знал, что ему понадобится мало времени. Истребитель стрелой несся на аэропланы, которые увеличивались в размерах.

В последний момент он слегка отклонил ручку управления, чтобы избежать прямого столкновения. Он прошел так близко, что увидел фигурки пилотов. Ведущий самолет был фиолетового цвета.

Фармен уменьшил скорость и плавно пошел вверх. Развернувшись, он возвратился на прежнее место.

Ему показалось, что кто-то опорожнил ведро с мусором. По небу летали куски самолетов. Фармен заметил обломок фюзеляжа, выкрашенного в фиолетовый цвет. Он-таки сбил Кейсерлинга!

В небе не осталось ни одного целого самолета. Они не могли выдержать ударную волну такой силы. Не сумели выдержать ее и ангары, которые разлетелись на куски, когда он прошелся над ними.

Фармен развернулся. Почувствовав вкус крови, он рвался в новый бой, с новым противником. Внезапно самолет тряхнуло. Замигал сигнал опасности что-то попало в турбину. Что? Кусок аэроплана? Огоньки мигали, как на рождественской елке. Горизонт наклонился. Самолет потерял управление.

Надо было немедленно покидать самолет: при такой скорости он врежется в землю через тридцать секунд. Фармен ткнул в кнопку катапульты, и его швырнуло в воздух. С резким хлопком раскрылся купол парашюта. Он огляделся, пытаясь увидеть «Пика-Дон», но самолета не было видно.

Управляя стропами парашюта, Фармен летел в сторону французских позиций. Ветер помогал ему. Внезапно он увидел несколько аэропланов. Они показались ему стаей акул, устремившейся к беззащитной жертве. И тут он заметил на крыльях французские опознавательные знаки. Это были «Ньюпоры». Летящий впереди аэроплан покачал крыльями. Развернувшись, аэропланы сопровождали его до самой земли.

Приземлившись, он упал на колени, борясь с парашютом. Рядом просвистела немецкая пуля. Прижимаясь к земле, он освободился от строп и ползком направился к французским окопам.

Все обнимали его. Каждому хотелось поздравить человека, сбившего Бруно Кейсерлинга. Кто-то дал ему кружку с вином, и Фармен выпил с благодарностью.

Потом он уселся на дно окопа, глядя на земляную стену перед глазами. Сжимая пустую кружку, он понял, что «Пика-Дон» пропал навсегда. Теперь Фармен такой же, как и все. И даже не может летать.

Внезапно на его лице появилась улыбка. Он встал. Нет, все же он не такой, как все.

Война закончится через несколько месяцев. Возможно, он не знает пока, чем займется, но…

Солдат, который угостил его вином, сидел неподалеку. Фармен подумал, что тот вряд ли понимает по-английски.

— Как мне попасть в Америку? — спросил он, ухмыльнувшись, когда тот непонимающе посмотрел на него.

Должен же человек из будущего иметь хоть какое-нибудь преимущество?

Перевел с английского Сергей Коноплев

Николай Козлов,

доктор физико-математических наук

Юрий Кузьмин,

кандидат физико-математических наук

ПЛИ?

Повесть Дина Маклафлина могла бы показаться читателям парадоксальной, не доведись им пережить экстравагантный вояж Руста. Учитывая, что произведение было написано до этого события, автор может гордиться тем, насколько точно угадал слабые места современной военной техники. Но, к сожалению, к «Ньюпорам», похоже, возвращаться никто не собирается. О том, что примут на вооружение армии будущего, размышляют специалисты в области перспективных военных технологий.

Для того, чтобы попытаться нарисовать облик армии будущего, мы должны учесть, что вооруженные силы всегда развиваются быстрее остального общества (по крайней мере, в технологическом смысле). Именно вооруженному противостоянию мы обязаны быстрым развитием компьютерной и телекоммуникационной, атомной и космической техники. Если вернуться чуть назад, то увидим, что развитие металлургии и химической промышленности также во многом стимулировалось потребностями армии. То же самое происходит и сейчас. Так, число международных конференций по физике и математике в Европе, субсидируемых НАТО, лишь немногим уступает числу всех остальных конференций по этой тематике.

Но все-таки попробуем дать прогноз, начав с вопроса, зачем вообще нужна армия?

ДОКТРИНА

Девятнадцатый век был отмечен множеством войн, прежде всего колониальных. Эти войны часто оправдывали себя с точки зрения страны-инициатора, приводя к сильному изменению геополитической карты. Наиболее яркий пример успешного решения внешних проблем нации военной силой: создание английской колониальной империи. Но в двадцатом веке быстрый рост численности армий и создание оружия огромной разрушительной силы, а также сближение уровней развития потенциальных противников привели к тому, что война стала «невыгодна».

Альфред Нобель в начале века полагал, что его изобретение — динамит сделает войны невозможными. В 1877 году, когда испытания самолета А.Ф. Можайского только начинались, полковник П.А.Богославский так оценивал военные и политические последствия изобретения самолета: «Стая таких летучек-хищников в состоянии разорить целую страну. При подобной мысли жутко становится за будущее человечества. Но мы, конечно, станем разумнее и строже относиться тогда к решению международных вопросов «огнем и железом», и война сделается еще менее возможной, чем теперь».

Что же теперь? Увеличилась ответственность за развязывание войны. Если раньше политики могли рассчитывать победить в большой войне, то теперь они знают, что результатом скорее всего явится уничтожение их страны.

В конце 50-х годов и в США, и в СССР мировая ядерная война считалась единственно возможным видом боевых действий с участием сверхдержав. Это привело к гипертрофированному увлечению ракетным оружием и сокращению или даже уничтожению многих перспективных видов вооружений, прежде всего авиации. Так, в СССР были пущены под пресс несколько десятков сверхзвуковых фронтовых бомбардировщиков ИЛ-54, с которыми не могли сравниться ни F-102 (истребитель ПВО США), ни «Джавелин» (Англия). В США были прекращены испытания фантастического бомбардировщика ХВ-70 «Валькирия», развивающего скорость в три раза выше скорости звука, а в СССР закрыто КБ В.М.Мясищева, создавшего сверхзвуковой дальний стратегический бомбардировщик М-50.

Но вскоре выяснилось, что существует еще один тип войн, в котором могут участвовать сверхдержавы: ограниченные боевые действия со строго определенной конечной целью и нанесением минимального побочного ущерба, в том числе и объектам противоборствующей стороны.

В последние десятилетия было проведено множество операций, приведших к достижению конкретных политических целей и в этом смысле завершившихся успехом. Можно вспомнить интервенцию в Чехословакии в 1968, в Панаме и Гренаде в 80-е, удар израильтян по Иракскому ядерному центру и, наконец, «Бурю в пустыне».

Но, похоже, что этим видом войн исчерпываются возможные успешные войны. Можно выиграть войну против чужого правительства, но невозможно победить народ, не уничтожив большую его часть и не превратив в пустыню его территорию.

Таким образом, вооруженные силы XXI века будут играть две роли: осуществлять угрозу ядерного возмездия, что необходимо для уменьшения авантюризма правительств некоторых стран, и наносить точечные удары для достижения конкретных политических результатов.

ВОЙСКА

Ограниченность и точность формулировки задач в боевых действиях будущего диктует свои требования к вооружению. Количественный рост сменится качественным.

В то же время увеличиваются масштабы боевых действий, уменьшается плотность боевых порядков. Если во время войны в Испании расстояние между истребителями измерялось десятками метров, а сами бои назывались «собачьими свалками», то сейчас звено МиГ-31 (4 самолета) действует на фронте 400–600 км, поддерживая непрерывный радиолокационный, а часто и огневой контакт друг с другом.

Увеличивается самостоятельность боевых единиц. Если в шестидесятые годы пилот перехватчика полностью наводился с земли и нужен был в основном для взлета, посадки и отработки нештатных ситуаций, то в семидесятые в программы обучения в летных училищах снова ввели одиночный и групповой воздушный бой, а летчику предписали разбираться в навигации и быть готовым вести самостоятельные боевые действия.

Повышаются требования к мобильности войск. Можно уверенно прогнозировать, что значение вертолетов и военно-транспортной авиации будет увеличиваться. Кстати, самое мощное неядерное взрывчатое устройство в вооруженных силах США — бомба GBU-82 — предназначено не для уничтожения противника, а для разравнивания местности под взлетно-посадочные полосы. Одна такая бомба срезает и измельчает всю растительность и сглаживает неровности почвы на площади, равной футбольному полю.

Усложнение систем оружия и их модернизация приведет к уменьшению численного состава армий и одновременно повышению квалификации военных. Их жизнь будут ценить гораздо выше, чем в войнах прошлого.

Уже сейчас стоимость подготовки летчика-истребителя превышает миллион долларов.

Из последних примеров: все итальянские солдаты, участвовавшие в войне с Ираком, были застрахованы государством на суммы от 300 до 850 тысяч долларов.

КОМПЬЮТЕРЫ

Разумеется, будет все больше возрастать роль компьютеров. Уже сейчас ведение боя и управление некоторыми видами боевой техники без них невозможно. Например, создаются неустойчивые самолеты (F-16XL, СУ-27М), отличающиеся тем, что при брошенном управлении они немедленно срываются в штопор. Ясно, что летчик может управлять таким самолетом лишь короткое время и с большим напряжением сил, в то время как компьютер отрабатывает рулями смещение самолета автоматически. Вместе с тем, неустойчивые самолеты более маневренны и способны отклонять нос без изменения направления полета, что важно для быстрого наведения оружия. А маневренность, как мы отмечали, считается сейчас важнейшим качеством истребителя.

На компьютеры обращают столь пристальное внимание, что порою это даже приводит к конфузу. Так, например, первого апреля прошлого года журнал «Infoworld» напечатал шутливое сообщение о том, что американские военные во время операции «Буря в пустыне» послали в иракскую систему ПВО компьютерный вирус, заслав его через принтер (!). Но газеты «U.S.News», «Nightline» и другие попались на удочку и перепечатали эту заметку. Смех смехом, но случаи утечки информации из военных сетей уже имели место. Берлинские студенты через операционную систему VAX VMS 4.4 смогли войти в базы данных американского космического агентства НАСА, а в 1988 году некто Моррис запустил вирус, распространившийся по всей сети агентства военных исследований США и вывел ее из строя более чем на сутки.

Ведутся разработки не только новых вирусов, но и новых способов их засылки во вражеские компьютеры, в том числе при помощи радиоволн и инфракрасного излучения.

Здесь уместно задуматься о будущем компьютеров. Известно, что по быстродействию элементов человек сильно уступает ЭВМ, но вместе с тем ориентируется во внешнем мире и оперативно принимает решения зачастую лучше машин. Быстродействие нейрона в мозгу не превышает одной милисекунды. Но за 3–5 десятых секунды опытный боец может заметить цель, ее идентифицировать и открыть огонь. То есть, переводя на машинный язык, сложнейшая задача распознавания образов и наведения оружия решена за 300–500 машинных тактов (это выражение обозначает один элементарный шаг вычисления)! Для обычного компьютера потребуются многие миллионы тактов, что, согласитесь, сводит на нет его преимущества в скорости.

Оказывается, разница между человеком и обычной ЭВМ в самом принципе построения вычислительного устройства (если мозг человека уподобить машине). ЭВМ записывает информацию в виде изменений состояний элементов, в то время как мозг человека усваивает информацию в результате изменения интенсивности связей между нейронами и даже установления новых связей и разрыва старых. Подобная структура приводит к очень сильному «распараллеливанию» решения задач, к возможности решения задач с неполной или даже искаженной входной информацией, на что машина, естественно, не способна.

Однако человеку рано торжествовать победу. Подобные системы уже применяются в военном деле. Фирма HNC (Калифорния) использует принцип нейронных сетей для моделирования поведения самолетов в бою; ведутся такие же разработки наземной боевой автоматической машины.

Но основное отличие нейронных сетей в том, что они способны к самообучению, и не только алгоритмы, но сама структура их изменяется со временем. Поведение сетей в процессе обучения становится все более осмысленным, но и все более непредсказуемым даже для самих создателей. Разница между человеком и ЭВМ, состоящая в том, что машина действует только по вложенной программе, постепенно стирается.

Обратим на это внимание: подобный фактор может стать решающим. Но и предельно опасным — в том числе и для самих создателей. Вспомним рассказ Шекли «Страж-птица»… Естественно, уже сейчас ведется поиск способов борьбы с такими компьютерными системами. Если в обычные ЭВМ можно внести изменения в программу, то в случае сетей это невозможно. Необходимо воздействовать на сети, поставляя им искаженные исходные данные. То есть, если обычные компьютеры можно перепрограммировать, то нейронные сети можно «распропагандировать».

ЗАЩИТА

Растущая роль компьютеров, систем связи и управления повышает интерес к ним противоборствующей стороны. Появляются средства борьбы, специально ориентированные на вывод из строя электронных компонентов.

6 июля 1984 года истребитель «Торнадо» ВВС ФРГ потерпел катастрофу при пролете вблизи коротковолнового передатчика. Мощное радиоизлучение передатчика блокировало электродистанционную систему управления самолетом, и летчик не смог выровнять машину.

Электродистанционные системы (системы управления по проводам) применяются на большинстве западных военных самолетов, что делает их очень уязвимыми к электромагнитному излучению (ЭМИ). Так, у американского истребителя F-16 связь с органами управления электрическая. Значит, такой самолет достаточно просто уничтожить, создав вблизи него мощный импульс радиоволн. Главной целью постепенно становятся не сами средства поражения, но глаза и мозги противника.

Для выполнения такой задачи нужны новые вооружения, и они уже проходят испытания. Так, американцы планировали применить (но не успели подготовить) электронный удар по Ираку. Расчеты показали, что для этого достаточно подвести к берегу определенное количество военных кораблей и сфокусировать излучение их мощных радиолокационных систем на выбранных целях, и электронные компоненты вооружения противника выйдут из строя.

В последнее время усиленно разрабатываются методы поражения непосредственно микросхем. Идея метода проста: для нарушения боевой деятельности самолета, РЛС и т. д. совсем не обязательно разрушать их компьютер. Достаточно подать на него сигнал, который приведет к ошибке в работе. А такой сигнал может быть подан в виде слабого пучка промодулированного гамма-излучения. Если импульс совпадает с импульсами, генерируемыми самим электронным устройством, то устройство будет «обмануто». Но для того, чтобы осуществить такой проект, необходимо знать тактовую частоту и характеристики импульсов, использующихся в электронных системах противника. Эти сведения может добыть прежде всего агентурная разведка, и роль ее в будущем еще более возрастет.

Но наиболее мощный, мобильный и управляемый источник электромагнитного излучения — это ядерный взрыв. При ядерном взрыве рождается множество гамма-лучей. Они выбивают электроны из атомов воздуха, а эти электроны, тормозясь в атмосфере, генерируют радиоволны. В лабораториях разрабатываются взрывные устройства, в которых в ЭМИ будет переходить не 1 % энергии взрыва (как в обычных ядерных зарядах), а несколько десятков процентов, причем можно управлять и формой импульса. В некоторых странах разрабатываются и гамма-лазеры с накачкой от ядерного взрыва. Такие устройства могут быть размещены на орбите и приводить к нарушению работы систем связи и управления противоборствующей стороны сразу на большой площади.

Разведка будет меняться в той же логике, что и ударные виды вооружений. Силовые методы уступят место «незаметным». Так, американцы сняли с вооружения замечательные самолеты-разведчики SR-71 «Черная птица», летающие в три раза быстрее звука на высоте до 30 км. Лучшими шпионами оказались спутники — и не только из-за большей зоны обзора и дешевизны эксплуатации, но и потому, что, в отличие от самолета-нарушителя, они не создают дипломатических инцидентов при пролете над территорией другой страны. В то же время США выделили 4 млрд. долларов на создание беспилотных летательных аппаратов с радиусом действия до 700 км. Самолет «Кондор» может летать 60 часов на высоте более 20 км без дозаправки, при этом вероятность его обнаружения куда меньше, чем пилотируемого самолета.

ВЫВОДЫ

Оружие массового поражения, необходимое для ядерного сдерживания, останется важнейшим средством сохранения мира, но, скорее всего, будет прогрессировать довольно медленно, поскольку средства обороны еще очень долго не смогут отразить массированный ядерный удар и свести уровень потерь к допустимым. Но и здесь возможны «новинки», скажем, базирующиеся на орбите ядерные заряды или подвешенные на геостационарных орбитах источники направленной радиации, позволяющие убить жителей городов через доли секунды после начала войны.

Несколько десятилетий спустя возможно развитие и климатического оружия: создание озоновых дыр, искусственных торнадо и тайфунов, изменение направления океанских течений или снижение уровня солнечной радиации (например, путем постановки в небе экрана из пыли и копоти, поднятой в результате ядерных взрывов и последующих пожаров).

Средства борьбы будут становиться все более изощренными, причем основное внимание будет уделяться не повышению их разрушительной мощи, но точности наведения, сокращению времени реакции, увеличению устойчивости против средств обороны противника.

Армия будущего будет состоять из двух компонентов: стратегических сил сдерживания и высокопрофессиональных и мобильных сил быстрого реагирования.

Солдат на передовой в армиях будущего будет аккумулировать труд десятков, если не сотен людей в тылу. Он сможет выполнить свою задачу и оправдать их усилия только в том случае, если оснащен совершенным оружием, мастерски им владеет и имеет высокий боевой дух. В то же время таких солдат для выполнения ограниченных боевых задач нужно будет не очень много. Армии будущего — это высокопрофессиональные и относительно малочисленные соединения; время всеобщих мобилизаций прошло.

Технические перспективы — а здесь упомянуты далеко не все возможные линии развития — более или менее ясны, они, пожалуй, кое в чем опережают даже фантастику. Но техника — лишь средство. Сложнее с природой человеческой. Но и в общественном развитии есть некий прогресс, так что не стоит относиться к высказываниям «дедушек» современного вооружения, надеявшихся на то что совершенствование вооружения приведет в конце концов к бесперспективности войн, — так уж свысока.

Евгений ШАПОШНИКОВ, командующий вооруженными силами СНГ, маршал авиации.

— Какой, на ваш взгляд, будет ваша армия после 2000 года?

— Однозначно можно сказать только одно — профессиональной. И дело не в том, что мы скопируем модель американской армии. Сама жизнь заставит нас сделать это. Темпы научных открытий таковы, что в армии непрофессионалу делать будет нечего. Уже сейчас есть рода войск, где почти отсутствуют призывники срочной службы: в авиации, ракетных войсках, в войсках ПВО.

При дальнейшем усложнении задач, поставленных перед армией, будет просто нерационально обучать два-три года специалиста, чтобы потом расставаться с ним до очередных сборов.

— В связи с этим изменятся ли задаче, поставленные перед армией?

—Они меняются уже сегодня, когда благополучно «скончался» период холодной войны.

События в Персидском заливе в какой-то мере являются аналогом будущего, примером коллективной реакции на опасность возникновения мирового конфликта.

Оптимист может помечтать о том, что после 2000 года армии на Земле не найдется дела, и она отправится патрулировать Космос. Но боюсь, что это слишком смело даже для фантастического романа. Да, конфликтов будет меньше, мир — спокойнее, но опасность применения кем-то военной силы не исчезнет. Так что главная задача армии — служить гарантом прочного мира — особых изменений не претерпит. Думаю, что в первую очередь расширятся функции войск, которые они выполняют и сегодня. А именно: оказание помощи при стихийных бедствиях. Только быстрота реагирования и эффективность увеличатся в десятки раз.

Возможно, армия полностью возьмет под свой контроль и экологическую защиту Земли, перестав быть первейшим ее нарушителем. Ведь и сами экологические преступления могут приобрести иные, более изощренные формы, которые будет трудно обнаруживать и предотвращать.

Записал Геннадий Жаворонков

Филип К. Дик

Колония

Майор Лоренс Холл склонился над бинокулярным микроскопом, регулируя резкость.

— Интересно, — прошептал он.

— Неужели? Мы торчим здесь уже три недели — и ничего. Ни одной опасной для человека формы жизни. — Лейтенант Френдли присел на краешек лабораторного стола, стараясь не задеть колбы с культурами. — Представить только: ни болезнетворных бактерий, ни каких-нибудь вшей, ни мух, ни крыс, ни…

— Ни виски, ни публичных домов, — Холл выпрямился. — И впрямь: замечательное место. А я еще опасался, что в этом бульоне найдется что-то по нашу душу. Типа гнилостных спиралевидных бактерий — помните, тех, на Марсе.

— Похоже, планета, действительно, безопасна. Знаете, я все думаю, а не Эдемский ли это сад, откуда прибыли наши предки.

— Откуда их вышвырнули.

Холл не торопясь приблизился к окну лаборатории и окинул взглядом местность. Да, что говорить, вид привлекательный. Рощи, холмы, зеленые склоны, увитые лозами; водопады и зеленые мхи, озера, фруктовые деревья и целые поля цветов. Были приняты все меры, чтобы сохранить в неприкосновенности природу Индиго — так назвали планету разведчики, побывавшие здесь шесть месяцев назад.

Холл вздохнул:

— Да, приятное местечко. Не возражал бы как-нибудь оказаться здесь еще раз.

— Природа Земли кажется золушкой по сравнению с этой. — Френдли вынул сигареты, затем засунул пачку в карман. — Знаете, со мной творится что-то странное. Ну, не могу я курить. Наверное, все из-за этого пейзажа. Он такой… такой нетронутый, черт побери. Неиспорченный. Не могу здесь курить и швырять окурки. Не могу чувствовать себя туристом на загородной прогулке.

— Туристы появятся здесь довольно скоро, — сказал Холл. Он вернулся к микроскопу. — Попробую еще несколько культур. Может, все же найду какой-нибудь смертельно опасный микроб.

— Давайте, — лейтенант Френдли соскочил со стола. — Позже загляну: а вдруг вам повезет. Сейчас в кабинете номер один заседает Большой Совет. Они почти готовы дать эмиграционным властям зеленый свет на отправку сюда первой партии колонистов.

— Туристов на пикник!

Френдли усмехнулся:

— Боюсь, именно так.

Дверь за ним закрылась. В коридоре затих гулкий стук ботинок. Холл остался в лаборатории один.

Какое-то время он сидел в задумчивости. Затем достал из микроскопа стеклышко с культурой, выбрал новое и поднес его к свету, чтобы прочесть надпись. В лаборатории было тепло и тихо. В окна струился солнечный свет, заливая всю комнату. Ветер слегка тревожил ветки деревьев. Холла одолевала дремота.

— Ох уж эти туристы, — проворчал он, вставляя стеклышко в микроскоп. — Приедут, начнут валить деревья, рвать цветы, плевать в озера, жечь траву. И нет даже обычного вируса гриппа, чтобы…

Вдруг голос его прервался…

Внезапно два окуляра микроскопа обвились вокруг его шеи. Холл попытался отодрать микроскоп от себя, но тот упрямо впивался в горло, а стальная вилка основания давила на грудь.

Все же Холлу удалось швырнуть его на пол. Но микроскоп быстро подполз к нему и схватил за ногу. Холл отшвырнул его и выхватил бластер.

Микроскоп мчался на него, катясь на регуляторах настройки. Холл выстрелил. Прибор исчез в облаке металлических частиц.

— Господи! — Холл обессиленно сел, вытирая взмокшее лицо. — Что за… — он коснулся шеи, — что за чертовщина!

Кабинет был забит до отказа. Присутствовали руководители всех подразделений. Командир Стелла Моррисон постучала по большой карте концом тонкой пластиковой указки.

— Эта равнина идеально подходит для постройки города. Вода близко, погода довольно переменчива, так что поселенцам будет о чем поговорить. Есть так же залежи различных минералов. Колонисты смогут построить собственные заводы. Им ничего не придется импортировать. Вот здесь расположен самый большой лесной массив планеты. Если, поселенцы проявят здравый смысл, то не тронут его.

Она окинула взглядом молчащих мужчин.

— Будем реалистами. Кое-кто считает, что нам не стоит давать «добро» эмиграционным властям, а приберечь планету до тех пор, пока человек не станет мудрее. Вы же понимаете, что это утопия. Не мы, так другая исследовательская группа даст «добро». Выбросите эту блажь из головы. Все, что нам осталось сделать, — это передать сигнал и начать упаковываться.

— А как с болезнетворными бактериями?

— Все анализы были сделаны с особой тщательностью. Но, насколько мне известно, ничего не показали. Думаю, мы уже можем выходить на связь с эмиграционными властями. Пусть присылают за нами корабль и попутно захватят первую партию колонистов. Не вижу причин, чтобы… — она остановилась.

В коридоре нарастал шум. Головы повернулись к двери.

Командир Моррисон нахмурилась:

— Майор Холл, разрешите напомнить: когда заседает Совет, входить запрещено!

Уцепившись за дверную ручку, Холл стоял, покачиваясь, словно пьяный. Наконец, его остекленевшие глаза остановились на лейтенанте Френдли, сидевшем посередине комнаты.

— Пойдемте со мной, — сказал он хрипло.

— Я? — Френдли откинулся на спинку стула.

— Майор, что все это значит? — сердито вмешался заместитель командира Вуд. — Вы что, пьяны или?.. — Он заметил пистолет в руке Холла. — Что случилось, майор?!

Встревоженный лейтенант Френдли вскочил и схватил Холла за плечо: — Что с вами?

— Пойдемте в лабораторию.

— Вы нашли что-нибудь? — Лейтенант вглядывался в неподвижное лицо приятеля.

— Пошли. — Холл направился прочь по коридору, Френдли — за ним. Холл толкнул дверь в лабораторию и острожно шагнул внутрь.

— Ну, что вы нашли? — повторил Френдли.

— Микроскоп.

— Микроскоп? Ну и что? — Френдли протиснулся мимо майора в лабораторию. — А кстати, где он?

— Он исчез.

— Исчез? Как?

— Я уничтожил его бластером.

— Бластером? — Френдли недоуменно посмотрел на товарища. — Зачем?

Холл открыл и закрыл рот, не сказав ни слова.

— Как вы себя чувствуете? — в голосе Френдли звучала тревога. Внезапно он нагнулся и достал из-под стола черный пластмассовый футляр. — Скажите-ка, что это за штука?

В футляре спокойно лежал микроскоп.

Холл медленно приблизился. Да, это его микроскоп: вот зазубринка над регулятором резкости. И слегка погнут один из зажимов предметного столика. Он потрогал его пальцем.

Пять минут назад этот микроскоп пытался его убить. И Холл сжег его бластером. Дотла.

— Послушайте, дружище, наверное, вам стоит пройти тестирование.

— Может, вы и правы, — пробормотал Холл.

Робот-анализатор психики жужжал, высчитывая интегралы и гештальты[2]. Наконец, красный свет его лампочек сменился на зеленый.

— Ну? — спросил Холл.

— Сильное чувство тревоги. Коэффициент выше десяти.

— Это серьезно?

— Для вас — да. Ваш обычный коэффициент — примерно, четыре.

Холл устало кивнул: — Знаю.

— Если бы вы сообщили мне больше исходных данных…

Холл упрямо сжал челюсти.

— Я больше ничего не могу сказать.

— Нельзя скрывать информацию во время тестирования психики, — сварливо заметил робот. — Этим вы преднамеренно искажаете мои выводы.

Холл поднялся.

— Больше мне сказать нечего.

Он отстегнул датчики тестера и отправился к себе. Голова шла кругом. Неужели он действительно не в своем уме? Ведь выстрелил же он во что-то из бластера? Да и пробы воздуха в лаборатории, которые он взял позже, обнаружили распыленные металлические частицы.

Но что же все-таки произошло? Сначала микроскоп ожил и напал на него. А затем Френдли вытащил тот же микроскоп из коробки целым и невредимым. Бред…

Холл снял форму и вошел в душ. Стоя под теплыми струями воды, он размышлял. Робот-анализатор показал, что его психика сильно расстроена, но это, возможно, результат, а не причина того, что он испытал.

Он решил было рассказать все Френдли, но передумал. Разве кто-нибудь поверит такой истории?

Холл закрыл воду и протянул руку за полотенцем на вешалке.

Полотенцу обвилось вокруг запястья, рывком притянуло его к стене. Грубая ткань зажала нос и рот. Он отчаянно боролся, стараясь вырваться. Так же внезапно полотенце отпустило его. Он упал на пол, стукнувшись головой о стенку. В глазах вспыхнули звезды, голову пронизала резкая боль.

Сидя в лужице теплой воды, Холл смотрел на вешалку. Полотенце висело, как ни в чем ни бывало, рядом с другими. Три — полотенца в ряд — абсолютно одинаковые, абсолютно неподвижные. Может, и это ему померещилось?

Покачиваясь, Холл встал и потер затылок. Боком выбрался из душевой, стараясь держаться подальше от вешалки с полотенцами. С великой осторожность вытащил новое полотенце из автомата-раздатчика. Полотенце оказалось нормальным.

Он вытерся и стал одеваться.

Ремень обвился вокруг его тела. Это была на редкость прочная вещь, укрепленная металлическими пластинками, чтобы выдержать кобуру и краги. Слепившись в смертельной схватке, майор и ремень катались по полу. Словно разъяренная металлическая змея, ремень хлестал и стегал его. Наконец Холлу удалось схватить бластер. Ремень тотчас отступил. Холл выстрелил и упал в кресло, судорожно хватая ртом воздух.

И тут же его обхватили подлокотники кресла. Но на этот раз бластер был наготове. Ему пришлось выстрелить шесть раз, прежде чем кресло обмякло и Холл смог подняться.

Холл стоял полуодетый посредине комнаты, его грудь судорожно вздымалась.

— Это невозможно, — просипел он. — Я, должно быть, спятил.

Он надел краги и ботинки. Вышел в пустой коридор. Войдя в лифт, поднялся на верхний этаж.

Командир Моррисон подняла глаза от стола, когда Холл проходил сквозь рамку робота-контролера. Рамка зазвенела.

— Вы вооружены, — с упреком сказала командир.

Холл посмотрел на бластер в своей руке. Положил его на стол.

— Извините.

— Что вам здесь надо?.. Я получила результаты вашего теста: коэффициент подскочил до десяти за последние двадцать четыре часа. — Она пристально изучала его. — Мы давно знаем друг друга, Лоренс. Скажите откровенно: что вас беспокоит?

Холл сделал глубокий вдох.

— Стелла, сегодня утром меня хотел убить микроскоп.

Ее голубые глаза широко раскрылись: — Что?!

— Потом меня хотело задушить банное полотенце. Мне удалось вырваться, но когда я одевался, мой ремень… — он замолк. Стелла вскочила.

— Охрана! — крикнула она.

— Подождите, Стелла, — Холл сделал шаг к ней. — Выслушайте меня. Я понимаю, что это звучит дико. Но я не сумасшедший. Четыре раза вещи пытались убить меня. Обычные предметы становились смертельно опасны. Может быть, это как раз то, что мы ищем. Возможно, это…

— Вас хотел убить микроскоп?

— Он ожил. Его оккуляры вцепились мне в горло.

Наступило долгое молчание.

— Кто-нибудь, кроме вас, это видел?

— Нет.

— Что вы сделали?

— Я уничтожил его бластером.

— Есть обломки?

— Нет, — неохотно признался Холл. — Вообще-то, микроскоп потом оказался целым. Таким же, как и раньше. В своем футляре.

— Понятно. — Командир кивнула двум охранникам, явившимся на вызов. — Отведите майора Холла к капитану Тейлору. Майору предписана изоляция до прибытия корабля.

Она следила за тем, как охранники надевают Холлу магнитные наручники.

— Извините, майор, — сказала она, — но все это очень похоже на психическую проекцию. А на планете слишком мало полицейских, чтобы позволить человеку, страдающему психозом, разгуливать на свободе. Вы, наверное, и сами это понимаете.

Охрана подтолкнула его к двери. Холл не сопротивлялся. В ушах у него звенело, и звон эхом отдавался в голове. Может быть, она права. Может быть, он все-таки сошел с ума.

Они пришли в отделение капитана Тейлора. Один из охранников нажал кнопку звонка.

— Кто там? — пронзительным голосом спросил робот-дверь.

— Командир Моррисон приказала поместить этого человека под стражу.

Слышно было, как щелкали реле робота, пока он принимал решение.

— Вас послал командир?

— Да.

— Можете войти, — уступил, наконец, робот.

Охранники распахнули дверь. И замерли.

На полу лежал капитан Тейлор, лицо его посинело, глаза выкатились. Видны были только голова и ноги. Красно-белый подстилочный коврик обвился вокруг него, сжимая и стискивая все сильнее и сильнее.

Холл бросился на пол и стал стаскивать ковер.

— Быстрее! — рявкнул он.

Охранники схватились за коврик. Тот не поддавался.

— Помогите, — слабым голосом просипел Тейлор.

— Пытаемся. — Они тянули изо всех сил. Наконец им удалось сорвать коврик. Тот поспешно зашлепал к открытой двери. Один из охранников уничтожил его бластером.

Холл подбежал к видеоэкрану и набрал дрожащей рукой номер срочной связи с командиром.

Ее лицо появилось на экране.

— Видите! — выдохнул он.

Пристальный взгляд командира устремился мимо него на лежащего на полу Тейлора. Рядом с ним стояли на коленях два охранника с бластерами в руках.

— Что там у вас происходит?

— Капитан только что сражался с ковриком. — Холл невесело улыбнулся. — Ну, так кто же сошел с ума?

— Высылаю отделение охраны.

— Скажите им, чтобы держали бластеры наготове. И лучше объявить общую тревогу.

Холл положил четыре предмета на стол командира Моррисон: микроскоп, полотенце, металлический ремень и небольшой красно-белый коврик.

Она нервно отодвинулась.

— Майор, вы уверены, что…

— Сейчас они не опасны. В этом-то вся странность. Вот то самое полотенце. Всего несколько часов назад оно пыталось убить меня. Я распылил его бластером на мелкие частицы. И вот оно перед вами. Такое же, как прежде. Совсем безобидное.

Капитан Тейлор осторожно потрогал пальцем красно-белый коврик.

— Мой коврик. Я привез его с Земли. Подарок жены. Мне и в голову не приходило опасаться его.

— Коврик тоже уничтожили бластером, — заметил Холл.

Люди переглянулись. В комнате повисло молчание.

— Тогда что же, черт возьми, набросились на меня? — спросил капитан Тейлор. — Если не этот коврик, то что?

— Нечто похожее на ваш коврик. А на меня напало что-то, на вид точь-в-точь как это полотенце.

Командир Моррисон поднесла полотенце ближе к свету.

— Обычное полотенце. Не могло оно напасть на вас.

— Конечно, нет, — согласился Холл. — Мы исследовали эти предметы, провели массу анализов — все, какие только могли придумать. В этих предметах нет ничего необычного. Химический состав не изменен. Абсолютно нормальная неорганика. Ни одна из этих вещей не могла ожить и напасть на нас.

— Но что-то ведь напало, — заметил Тейлор. — На меня что-то набросилось. Что, если не коврик?

Лейтенант Доде искал на комоде перчатки. Он торопился. Был объявлен общий сбор по тревоге.

— Куда я их… — бормотал он. — Что за черт!

На постели лежали рядышком две пары совершенно одинаковых перчаток.

Нахмурившись, Доде почесал в затылке. У него ведь только одна пара. Другая, видно, принадлежит кому-то другому. Накануне вечером заходил Боб Уэсли, они играли в карты. Может, он оставил?

Видеоэкран вновь загорелся.

— Всему личному составу явиться немедленно! Экстренный сбор всего личного состава!

— Ладно! Иду! — раздраженно буркнул Доде. Он схватил пару перчаток и надел их. Как только перчатки оказались на руках, они потянули руки вниз к поясу. Обхватив пальцами рукоятку пистолета, они вынули его из кобуры.

— Черт меня дери, — удивленно сказал Доде.

Перчатки сами подняли бластер, направив дуло прямо ему в грудь. Пальцы нажали на спусковой крючок. Раздался грохот. Половина грудной клетки Додса исчезла. То, что осталось от человека, медленно упало на пол; рот был по-прежнему открыт в изумлении.

Как только капрал Теннер услышал вой сигнальной сирены, он поспешил через двор к главному зданию. У входа на секунду остановился. И нахмурился. Вместо одного, у двери лежали два коврика безопасности.

Ну да не важно. Оба одинаковые. Он шагнул на один из них и постоял несколько секунд. Коврик завибрировал, послав излучение, которое должно было убить споры и семена, успевшие оказаться на одежде.

Он прошел в здание.

Минуту спустя к двери торопливо подошел лейтенант Фултон. Он встал на первый попавшийся коврик безопасности.

И тот обернулся вокруг его ног.

— Эй, — крикнул Фултон, — Отпусти!

Он пытался освободить ступни, но коврик не поддавался. Фултону стало страшно. Он выхватил бластер, но стрелять по собственным ногам не решился.

— Помогите! — закричал он.

Прибежали два солдата.

— В чем дело, лейтенант?

— Стащите с меня эту чертову штуку!

Солдаты засмеялись.

— Это не шутка, — сказал Фултон, его лицо вдруг побелело. — Он крошит мне ноги. Он…

Лейтенант закричал. Солдаты отчаянно схватились за коврик. Фултон упал и, крича от боли, дергаясь, покатился по земле. Наконец солдатам удалось оторвать коврик.

Ступни Фултона исчезли. Вместо них торчали лишь размягченные, наполовину растворившиеся кости.

— Теперь мы знаем, — мрачно сказал Холл, — это форма органической материи.

Командир Моррисон повернулась к капралу Теннеру.

— Вы тоже видели два коврика, когда входили в здание?

— Да, командир, два. Я встал на… на один из них.

— Вам повезло. Вы встали на настоящий.

— Нам нужно быть начеку, — сказал Холл. — Нужно остерегаться двойников. Видимо, оно, что бы это ни было, копирует те предметы, которые ему попадаются. Камуфляж.

— Две, — пробормотала Стелла Моррисон, разглядывая вазы на разных концах стола. — Нам придется тяжело. Два полотенца, две вазы, два стула. Целые ряды одинаковых предметов.

— В том-то и вопрос. Я ведь не заметил ничего необычного в лаборатории. Появление второго микроскопа меня тоже не удивило. Он ничем не выделялся. У нас много парных предметов. Привычных пар. Пара ботинок. Одежда. Мебель. Все будет вызывать сомнение. А иногда…

Зажегся видеоэкран. Показалось лицо помощника Вуда.

— Стелла, еще одна жертва.

— Кто на этот раз?

— Офицер. Его целиком растворили, осталось всего несколько пуговиц да бластер. Лейтенант Доде.

— Уже трое, — сказала командир Моррисон.

— Если это органическое существо, то должен быть способ борьбы с ним, — заметил Холл. — Мы стреляли в нескольких и, очевидно, уничтожили. Они уязвимы! Но нам не известно, сколько их здесь. Мы уничтожили пять или шесть. Возможно, это бесконечно делимая материя. Вроде протоплазмы.

— А пока…

— А пока мы в его власти. В их власти. Вот она, искомая смертельно опасная форма живой материи. Ясно, почему все остальное оказалось безвредным. Ничто не может соперничать с такой формой жизни. Хотя и у нас есть организмы, способные к мимикрии. Насекомые. Растения. На Венере есть вид слизня. Но ничего столь же опасного мы пока не встречали.

— И все-таки их можно уничтожить. Вы сами это сказали. Значит, у нас есть шанс.

— Если сумеем их обнаружить. — Холл обвел взглядом комнату. На вешалке у двери висели два плаща. А минуту назад их тоже было два?

Он устало потер лоб.

— Надо попытаться найти какой-нибудь яд или что-нибудь подобное, что уничтожило бы их всех сразу. Невозможно сидеть и ждать, когда они нападут. Нам нужен состав, который можно распылять.

Настороженный взгляд командира устремился куда-то мимо него.

Он обернулся:

— Что такое?

— Кажется, раньше здесь был только один портфель — вон там, в углу. — Она в замешательстве покачала головой. — Это начинает действовать мне на нервы.

— Вам нужен глоток чего-нибудь покрепче.

Она оживилась.

— Дельная мысль. Но…

— Какие тут могут быть «но»?

— Я не хочу ни к чему прикасаться! — Она потрогала бластер, висевший на поясе. — Мне все время хочется вытащить его и открыть стрельбу.

— Реакция паники. Однако нас уже уничтожают. Поодиночке.

Капитан Унгер услышал сигнал тревоги. Он тотчас прекратил работу, сложил собранные образцы и поспешил к машине. Мобиль стояль ближе, чем помнилось. Капитан остановился в недоумении. Вроде бы все в порядке: это его маленькая конусообразная машина с погрузившимися в мягкую почву протекторами и открытой настежь дверью.

Унгер заторопился, стараясь все же не уронить образцы. Открыл багажник, положил груз, затем сел за руль.

Он повернул ключ зажигания. Но мотор не завелся. Это удивило его. Пока Унгер пытался понять, в чем дело, он увидел то, что заставило его вздрогнуть.

Впереди на расстоянии нескольких сот футов среди деревьев стояла еще одна машина, точная копия той, в которой он сидел.

Унгер рванулся из машины.

Дверь обхватила его. Подголовник кресла сжал шею. Панель с приборами стала меткой и потекла. Он широко открыл рот, глотая воздух. Теряя силы, капитан всем телом пытался вышибить дверь. Вокруг него все текло, опадало и дрожало, теплое, как плоть.

Хлюп. Крыша просела. Сиденье обвило тело. Машина плавилась, как пластилин. Он пытался освободить руки, но они уже не подчинялись ему, погрузившись в какую-то жидкость.

Он понял, что это такое.

Кислота. Пищеварительная кислота. Он был в желудке.

— Не смотри! — крикнула Гейл Томас.

— Почему? — капрал Хендрикс поплыл к ней, улыбаясь. — Почему мне нельзя смотреть?

— Потому что я выхожу на берег.

Над озером светило солнце. Солнечные зайчики танцевали на воде. Вокруг озера среди цветущих лоз и кустарников поднимались мощные покрытые мхом стволы деревьев, похожие на огромные колонны.

Гейл выбралась на берег; стряхнув воду, отбросила назад волосы. В роще было тихо. Ни малейшего звука, кроме шуршания набегающих волн. Они находились далеко от лагеря.

— Уже можно? — спросил Хендрикс, плавая по кругу с закрытыми глазами.

— Еще нет. — Гейл пошла вглубь рощи, туда, где оставила свою форму. Солнце ласкало обнаженные руки и плечи. Сев на траву, она взяла комбинезон.

Стряхнув листья и кусочки коры, приставшие к одежде, Гейл стала натягивать ее.

Терпеливо ожидая, капрал Хендрикс описывал круги на воде. Время шло. Ни звука. Он открыл глаза. Гейл нигде не было видно.

— Гейл! — позвал он.

Ответа не было.

Командир Моррисон нервно ходила по кабинету.

— Нам нужно действовать, — сказала она. — Ждать больше нельзя. Мы уже потеряли десять человек в результате тридцати нападений. Мы явно проигрываем.

Холл лихорадочно собирал прибор.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что нам угрожает. Это вид протоплазмы с неограниченной пластичностью. — Он поднял распылитель. — Я думаю, это нам подскажет, сколько их здесь.

— Что вы задумали?

— Попробовать смесь мышьяка и водорода. — Холл застегнул шлем. Теперь его голос звучал в наушниках командира. — Я хочу распылить его по всей лаборатории. Мне кажется, их здесь очень много, больше, чем где бы то ни было.

— Почему именно здесь?

— Сюда стекались все образцы, и именно здесь они впервые напали на нас. Я думаю, они появились вместе с образцами — или в качестве образцов — а затем проникли в другие здания.

Командир тоже застегнула шлем. Четверо охранников последовали ее примеру.

— Мышьяк и водород — это вещь смертельная и для человека?

Холл кивнул.

— Придется действовать осторожно. Его можно использовать в лабораторном эксперименте, но не более.

Он включил подачу кислорода в шлем.

— Что вы собираетесь доказать? — спросила она.

— Мы будем знать, сколько их. Будем лучше представлять, что нам угрожает. Возможно, все еще серьезнее, чем мы думали.

— Куда уж серьезнее! — нервно сказала она.

— Мы пока не представляем всей меры опасности. В нашем отряде сотня людей. Если так пойдет и дальше, то самое худшее, что нас здесь ожидает, — гибель всех, одного за другим. Но это, в сущности, пустяк. Подобные отряды гибнут каждый день. Изучая новую планету, мы рискуем и знаем об этом.

— Что же может быть страшнее гибели отряда?

— Если они столь пластичны, то нам придется дважды подумать, прежде чем улететь отсюда. Лучше уж дать себя уничтожить, чем прихватить хоть малую толику этой жизни в нашу систему.

Она посмотрела на него.

— Так вы хотите выяснить, могут ли они существовать автономно?

— Я пытаюсь выяснить, что нам противостоит. Может быть, их всего несколько экземпляров — редкий вид, существующий на планете. А возможно, они повсюду. — Он сделал широкий жест рукой. — Возможно, половина вещей в этой комнате — камуфляж… Плохо, когда они нападают на нас, но было бы хуже, если бы не нападали.

— Хуже? — удивилась командир.

— Они превосходно копируют. Неорганические предметы, по крайней мере. Когда один из них имитировал мой микроскоп, я смотрел через него, Стелла. Он увеличивал, настраивался. Делал все, что требуется от настоящего микроскопа. Это абсолютная форма мимикрии. Они повторяют не только внешний вид предметов, но и проникают на уровень элементов.

— Вы хотите сказать, что, приняв форму одежды или лабораторного оборудования, они могли бы проникнуть на Землю с нашим кораблем? — при этих словах ее передернуло.

— Допустим, перед нами некий вид протоплазмы. Такая степень пластичности предполагает простейшую форму строения, а это, в свою очередь, свидетельствует о размножении делением клеток. Если это так, то их способность к воспроизводству просто безгранична. Их растворяющие свойства наводят меня на мысль о простейших одноклеточных.

— Как вы думаете, они обладают интеллектом?

— Не знаю. Надеюсь, что нет. — Холл поднял распылитель. — Во всяком случае, сейчас мы кое-что узнаем. — Ну, начали, — сказал он.

Майор нажал кнопку и медленно описал дугу, направляя аэрозоль по всему пространству лаборатории. Командир и четверо охранников молча стояли у него за спиной. Ничего не происходило. В окна по-прежнему светило солнце, отражаясь в лабораторных склянках и приборах.

Через минуту он снова нажал на кнопку.

— Я ничего не заметила, — сказала Моррисон. — Вы уверены, что распылитель действует?

— Мышьяк и водород бесцветны. Не расстегивайте шлем. Это смертельно опасно. И не двигайтесь.

Они ждали.

— Боже мой! — воскликнула Стелла.

В дальнем углу лаборатории на столе вдруг закачался шкафчик для предметных стекол. Он плавился, прогибаясь и оседая. Шкафчик совсем потерял форму — однородная железообразная масса осела на поверхность стола. Колыхаясь, она перевалилась через край стола и плюхнулась на пол.

— Смотрите — еще один!

Рядом со шкафчиком растаяла и потекла бунзеновская горелка.

По всей лаборатории вещи пришли в движение. Большая стеклянная реторта сложилась пополам и расползлась кляксой. Потом потекла подставка с пробирками, полка с химическими препаратами…

— Берегись! — крикнул Холл, делая шаг назад.

На пол шлепнулась огромная пузатая банка. Она

явно представляла собой одну большую клетку. Холл разглядел смутные очертания ядра, стенок клетки, твердых вакуолей, подвешенных в цитоплазме.

Все текло: пипетки, щипцы, ступки… Половина всех приборов пришла в движение. Были скопированы почти все приборы и инструменты. У каждого микроскопа был свой двойник. И у каждой трубки, банки, бутылки, колбы…

Один из охранников выхватил бластер. Холл ударил его по руке.

— Не стрелять! Состав огнеопасен. Пойдемте отсюда. Мы выяснили все, что хотели.

Они распахнули дверь и выскочили в коридор. Холл захлопнул дверь и запер ее.

— Что вы выяснили? — спросила командир Моррисон.

— У нас нет никаких шансов. Мышьяк на них подействовал, большим количеством их можно было бы уничтожить. Но у нас такого количества нет. К тому же, если бы мы затопили этой смесью планету, то не смогли бы пользоваться бластерами.

— А если мы покинем планету?

— Мы рискуем занести их в нашу систему.

— Но если останемся, нас поглотят, растворят одного за другим, — возразила командир.

— Сюда могли бы доставить смесь мышьяка и водорода. Или другой яд, способный их уничтожить. Но тогда вместе с ними поглибло бы все живое на планете. Почти ничего не останется…

— Ну что ж, значит придется уничтожить все живые организмы. Если другого выхода нет, мы сожжем планету дотла. Пусть превращается в мертвую пустыню.

Они смотрели друг на друга.

— Я свяжусь с Координатором Системы, — сказала командир Моррисон, — и уведу отряд, хотя бы тех, кто остался. Бедная девочка там, у озера… — она передернулась. — Когда отряд покинет планету, мы разработаем надежный способ очистки.

— И вы пойдете на риск завезти эти организмы на Землю?

— А нас они могут имитировать? Могут они копировать живые существа? Высшие формы материи?

Холл подумал.

— Вероятно, нет. Похоже, они могут подражать лишь неорганическим формам.

Командир мрачно улыбнулась.

— Тогда мы полетим домой без всяких неорганических материалов.

— А одежда? Они ведь могут имитировать ремни, перчатки, ботинки…

— Одежду оставим здесь.

Холл усмехнулся.

— Понимаю. — Он подумал». — Возможно, это сработает. Вам удастся убедить личный состав бросить здесь все? Все, что у них есть?

— Если в этом единственное спасение, я прикажу им.

— Тогда, возможно, у нас есть шанс выбраться отсюда.

Ближайший космический корабль, достаточно большой, чтобы забрать всех оставшихся членов отряда, находился в двух часах перехода. Он направлялся на Землю.

Командир Моррисон оторвала взгляд от экрана.

— Они хотят знать, что у нас случилось.

— Дайте я поговорю с ними. — Холл уселся перед экраном. Он увидел перед собой грубое лицо и золотые галуны капитана корабля.

— Я майор Лоренс Холл из Отдела Исследований.

— Капитан Дэниел Дэвис. — Капитан Дэвис бесстрастно изучал его. — Что у вас стряслось, майор?

Холл облизнул губы.

— Если не возражаете, я дам объяснения, когда мы окажемся на борту.

— Почему не сейчас?

— Капитан, вы уже решили, что мы сумасшедшие. Я не хочу утверждать вас в этом подозрении. Мы все обсудим на корабле. — Он замялся. — И вот еще… Мы погрузимся без одежды.

Капитан поднял брови.

— Как это?

— Вот так, капитан. Полностью обнаженными.

— Ясно. — Хотя было очевидно, что он ничего не понимает.

— Когда вы будете здесь?

— Примерно через два часа.

— Сейчас у нас 13.00. Вы будете около 15.00?

— Приблизительно в это время, — подтвердил капитан.

— Ждем вас. Не выходите из корабля. Не выпускайте наружу никого из экипажа. Откройте для нас люк. Мы погрузимся без вещей. Только люди. Как только мы окажемся на борту, тотчас взлетайте.

Стелла Моррисон нагнулась к экрану.

— Капитан, нельзя ли сделать так, чтобы ваши мужчины…

— Мы сядем на робопилоте. Никого из экипажа на палубе не будет. Вас никто не увидит.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Пожалуйста, — капитан отдал честь. — До встречи через два часа, командир.

— Выводите отряд на летное поле, — сказала командир. — К сожалению, одежду придется оставить здесь, чтобы на поле вблизи корабля не было никаких вещей.

Холл посмотрел ей в лицо.

— Это не слишком большая цена за жизнь, не так ли?

Лейтенант Френдли закусил губу.

— Я раздеваться не буду. Что за дурацкие идеи…

— Выполняйте приказ!

— Но, майор…

Холл взглянул на часы:

— Сейчас 14.50. Корабль приземлится с минуты на минуту. Снимайте одежду и выходите на посадочную площадку.

— Что же, совсем ничего нельзя взять?

— Вы слышали: ничего. Даже бластер… Мы получим одежду на корабле. Идите! От этого зависит ваша жизнь!

Френдли неохотно стянул рубашку.

— Мне кажется, мы занимаемся ерундой…

Щелкнул видеоэкран. Резкий голос робота объявил:

— Всем немедленно покинуть здание! Всем немедленно покинуть здание и собраться на взлетной площадке!

— Так быстро? — Холл подбежал к окну и поднял металлические жалюзи. — Я не слышал, как он приземлился.

В центре посадочной площадки стоял длинный серый космический корабль, корпус его был покрыт вмятинами и царапинами от ударов метеоритов. Он стоял неподвижно.

Вокруг не было никаких признаков жизни.

Через поле к нему нерешительно тянулась цепочка обнаженных людей, щурившихся от яркого солнца.

— Он уже здесь! — Холл стал поспешно стягивать рубашку. — Пошли!

— Подождите меня!

— Тогда поторопитесь. — Холл кончил раздеваться. Мужчины, не мешкая, вышли в коридор. Раздетые донага охранники пробежали мимо них. Друзья бесшумно прошли по коридорам длинного здания к выходу. Сбежали по ступенькам к летному полю. Высоко в небе светило солнце, они чувствовали на теле тепло его лучей. Из всех зданий выходили нагие мужчины и женщины и в молчании направлялись к кораблю.

— Ну и зрелище! — сказал офицер. — Наша репутация безвозвратно погибла.

— Жизнь стоит репутации, — сказал другой.

— Лоренс!

Холл повернулся в пол-оборота.

— Пожалуйста, не оглядывайтесь, пожалуйста, идите. Я пойду за вами.

— Как вы себя чувствуете, Стелла?

— М-м… необычно.

— Но ведь игра стоит свеч?

— Кажется, да.

— Думаете, нам кто-нибудь поверит?

— Сомневаюсь, — сказала она. — Я и сама не верю.

Холл посмотрел на трап, который выпустил корабль. Первые члены экипажа уже начали взбираться по металлической дорожке к круглому люку, ведущему внутрь.

— Лоренс… — голос Стеллы как-то странно дрожал. — Лоренс, я…

— Что?

— Мне страшно.

— Страшно? — Он остановился. — Почему?

— Не знаю. — Она дрожала.

Их толкали, обходя слева и справа.

— Успокойтесь. Это детские страхи, — он поставил ногу на трап. — Пошли.

— Я хочу вернуться, — в ее голосе была паника. — Я…

Холл рассмеялся:

— Слишком поздно, Стелла.

Холл взбирался по трапу, держась за поручень. Их подхватил и понес вверх поток мужчин и женщин. Они приблизились к люку:

— Вот и пришли.

Человек, идущий перед ними, исчез в люке.

Холл шагнул за ним, в темную внутренность корабля, в безмолвную черноту. Командир — следом.

Точно в 15.00 капитан Дэниел Дэвис посадил свой корабль в центре летного поля. Автоматически открывшись, щелкнул входной люк. Дэвис и другие офицеры сидели в летной кабине у пульта управления.

— Ну, — сказал через некоторое время капитан Дэвис, — где же они?

Офицерам стало не по себе.

— Может быть, что-то случилось?

— А может, все это шутка, черт подери?

Они ждали очень долго.

Но никто не пришел.

Перевела с английского Лилия КОСОГОВА

Джон Браннер

Жестокий век

Глядя на изможденное лицо, в котором еще угадывалась былая красота, на темные волосы, разметавшиеся по подушке, Сесил Клиффорд никак не мог согласиться с жестокой истиной. Глаза защипало от слез, и он гневно смахнул их.

Наконец, он сделал медсестре знак накрыть простыней это когда-то восхищавшее его лицо. Медсестра покосилась на него с сочувствием и затаенным любопытством.

— Она… она была женой моего лучшего друга, — хрипло сказал он, и сестра кивнула. Он был благодарен ей, что в ответ не раздалось соболезнований.

Лейла Кент стала жертвой эпидемии.

Он последний раз взглянул на неподвижную фигуру под простыней и устало направился к живым. В этой палате лежало около шестидесяти человек, отделенных друг от друга складными ширмами, и каждый из них был заложником Чумы.

— Вы хотели осмотреть пациента под номером сорок семь, доктор, — сказала сестра.

Этот номер значился на койке Вьюэла, астронавта. Он был еще слаб, но начал поправляться, несмотря на то, что диагноз был установлен только на десятый день.

Как всегда: сначала все симптомы указывали на обыкновенную простуду и лишь потом…

Неужели антибиотики оказались эффективны, устало подумал Клиффорд. Видимо, так оно и есть, раз Бьюэл выздоравливает. Впрочем, он пробовал ту же комбинацию антибиотиков и на Лейле Кент…

Он решительно одернул себя. Факт оставался фактом: в одних случаях Чума убивала пациента — одного из десяти — что бы ни предпринимали врачи, в других пациент чудесным образом излечивался в считанные дни. Бред, чистейшей воды бред!

Пациент на 47-й койке улыбался ему, и Клиффорду пришлось выжать ответную улыбку.

— Ну что, — бодро спросил он. — Как дела?

Астронавт закрыл журнал, расстегнул пижаму и лег на спину.

— Вы можете избавиться от меня. Я чувствую себя прекрасно и готов отправиться в космос прямо с этой койки.

— Это мне решать, а не вам, — с напускной суровостью ответил Клиффорд, держа наготове бронхоскоп. Бьюэл покорно открыл рот. Ткани, которые всего лишь сутки назад были вспухшими и воспаленно-красными, приобрели здоровый розовый цвет. Дыхание, клокотавшее в легких Бьюэла, словно он умирал от пневмонии, теперь было почти бесшумным.

Повезло? Но почему именно ему? Почему не…

Впрочем, делать выводы рано: предстоит еще несколько тестов. До сих пор все, кто выздоравливал, судя по всему, приобретали прочный иммунитет, но эта инфекция так изменчива, непредсказуема…

— Руку, пожалуйста, — сказал он, приготовив гемометр. Бьюэл закатал рукав. Прибор сделал укол, щелкнул, и цифры на его шкале указали норму биохимических анализов крови. Бьюэл, наблюдавший за его лицом, ухмыльнулся.

— Не верите своим глазам, док?

Клиффорд отреагировал с неожиданной резкостью:

— Верно, вы идете на поправку! Но каждый десятый пациент умирает, как бы мы ни старались его спасти. И мы хотим выяснить, наконец, что спасло жизнь вам, а не ему!

Бьюэл мгновенно посерьезнел и кивнул.

— Да, я слышал об этом. Чертовски много людей заразилось Чумой, а? Ваша больница, должно быть, переполнена, судя по тому, что мужчин и женщин кладут в одну палату, вроде этой, — он указал на перегородки. — Значит, вы собрались взять пробу моей крови и взглянуть, нет ли там антител, которым я обязан своим выздоровлением?

Не ответив, Клиффорд распутал провода энцефалографа.

— Закройте глаза, — произнес он, глядя на энцефалограмму на зеленом экране. — Откройте… закройте… держите глаза закрытыми и думайте о чем-нибудь сложном.

— В этом журнале я читал статью одного парня из Принстона. Он утверждает, что космические корабли как средство передвижения в пространстве безнадежно устарели. Он вывел какую-то жуткую формулу…

— И что же он доказывает? — сказал Клиффорд, внимательно следя за графиком. Полминуты было достаточно, чтобы убедиться в том, что жизнедеятельность мозга тоже в норме.

— Можете расслабиться… — сказал он, снимая электроды. — Не думаю, что вы обрадуетесь, если космические корабли отправят на свалку.

— Тут дело не в моих желаниях. Я более чем уверен, что этот парень прав, и не удивлюсь, если он создаст телепортатор.

Клиффорд озадаченно взглянул на пилота.

— Но ведь от этой идеи, кажется, отказались?

— Да — от идеи превращения молекулярной структуры тела в радиоволну. Профессор Вейсман — автор статьи — подходит к этому абсолютно иначе. В этой работе он пишет о создании конгруэнтных объемов в пространстве. Если это получится, то, по его мнению, человек, помещенный в одном из объемов, должен появиться и в другом. Знаете что… гм… не могли бы вы устроить мне компьютер? Я хочу проверить выкладки этого Вейсмана.

Клиффорд заморгал. Он знал, что нужно быть выдающимся математиком, чтобы поступить на космическую службу. Но то, что специалист среднего уровня, каковым он представлял себе Бьюэла, собрался проверять выкладки профессора из Института Новейших Исследований!..

— Вы уверены, что в состоянии сделать это? — не удержался Клиффорд.

— Вы имеете в виду, достаточно ли я здоров? О, вполне… Нет, вы думали о другом, — невесело констатировал Бьюэл. — Да, док, я в состоянии сделать это. Я способен даже в уме заниматься космической механикой, когда в этом есть необходимость. Пришлось однажды, когда на полпути к Марсу астероид вывел из строя наш навигационный компьютер.

Клиффорд был потрясен.

— Хорошо, я постараюсь.

Его рабочий день закончился, и он никогда еще не был так рад этому. За прошедшие десять часов Клиффорд засвидетельствовал девять летальных исходов — все от Чумы.

Он устало вышел из палаты, на ходу снимая с себя халат и маску. Пять минут он тер себя бактерицидным мылом, стоя под душем, предварительно востребовав свою одежду из-под ультрафиолетового облучателя, где она находилась с самого утра. По общепринятым стандартам он был абсолютно чист, но эти стандарты сильно изменились с тех пор, как началась эпидемия.

Когда медсестра принесла ему на подпись свидетельства о смерти, он почти валился с ног. Внимательно прочитав их — не потому, что ожидал найти ошибку, а в силу профессиональной привычки, — он подписал каждое.

Забирая их, сестра нерешительно сказала:

— Вас ждет человек из полиции.

— Какого черта ему нужно? — раздраженно спросил Клиффорд.

— Он не сказал. Но он настаивает, что это очень важно.

— Будь он неладен… Пусть войдет.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Когда Клиффорд вновь открыл их, в дверях стоял светловолосый человек в форме инспектора полиции. Клиффорд узнал тот усталый и тревожный взгляд, который замечал и за собой на протяжении нескольких последних недель.

— Я знаю, что вы заняты, доктор, — начал инспектор, но Клиффорд перебил его.

— Все в порядке, садитесь. Чем могу помочь?

— Благодарю. Моя фамилия Теккерей — инспектор Скотланд-Ярда Теккерей. Я занимаюсь розыском пропавших людей и надеюсь, что вы можете кое-что прояснить.

— Я слишком устал, чтобы разгадывать загадки.

— Разумеется. Прошу прощения. Итак, вы занимались одним из первых случаев этой… мм… Чумы, не так ли? Я не знаю, как официально называется эта болезнь.

— До сих пор не хватило времени придумать ей название. Чума звучит не хуже любого другого.

Теккерей кивнул.

— Меня интересует человек, который прибыл в Лондон автобусом из Мэйденхеда. Смуглый, довольно-таки плотный, лет пятидесяти-шестидесяти. Вспоминаете?

— Кажется, я понимаю, о ком вы говорите. Он умер не приходя в сознание, когда автобус прибыл на конечную остановку. Умер, так и не сказав ни слова. Кстати, таких случаев было несколько.

Теккерей сдвинул брови.

— Верно. В общей сложности зарегистрировано около сотни подобных случаев. Этих людей находили в бессознательном состоянии в автобусах и поездах, или же они добирались до Лондона автостопом.

— Сто случаев? Не так уж мало. Но при чем здесь я?

— Минуту. — Теккерей поднял палец. — Это еще не

все. Эти люди, независимо от пола и возраста, имели одну общую черту. Их не назовешь бродягами — все они были хорошо одеты и имели при себе приличные суммы денег. Но ни у кого не оказалось никаких документов, удостоверяющих личность.

— Довольно-таки странно, — согласился Клиффорд.

— Это не просто странно. Поверьте моему опыту, это неслыханно! Представьте, какую уйму документов обычно носит с собой человек? Водительские права, кредитную карточку, удостоверение, страховой полис, визитки, иногда даже личные письма… На его одежде, как правило, метка прачечной или чистки. Благодаря этому мы находим девяносто процентов пропавших людей, даже в случаях полной амнезии. У оставшихся десяти процентов чаще всего имеются веские причины скрываться — от долгов, беременных подружек, занудливых родителей. Но я не помню буквально ни одного случая за восемь лет моей службы в отделе, когда было бы абсолютно не за что зацепиться! И вот, откуда ни возьмись, — мы сталкиваемся с доброй сотней таких случаев за каких-то несколько недель!

Словом, сами понимаете, мы не случайно подняли на ноги весь отдел. Мы решили посоветоваться с вами, поскольку вы чаще, чем любой другой доктор в Лондоне, сталкивались с подобными случаями. Скажите, приводит ли Чума к психологическим нарушениям, заставляющим человека, скажем, уничтожать все свидетельства о себе?

Клиффорд невесело рассмеялся.

— Инспектор, я бы погрешил против истины, если б дал утвердительный ответ. Мы слишком мало знаем об этой болезни, чтобы с уверенностью судить о том, что она может вызвать и чего не может. Я наблюдал психические нарушения в результате Чумы, но те же бредовые состояния способна вызвать любая лихорадка.

Поколебавшись, он добавил:

— Даже если я скажу «да», это едва ли решит вашу проблему.

Теккерей тяжело вздохнул.

— Видите ли, не похоже, чтобы этих людей разыскивали родственники или друзья, и это самое странное! Кроме того, нам не удается восстановить их путь до начала их поездки. Да, мы отыскали людей, которые видели их на автобусной остановке или на станции, но и в тех местах все они оказались чужаками. И никто, ни один из ста перед смертью не пришел в сознание.

— Неужели не было ни одного запроса о ком-либо?

— Ни одного. Поэтому мы начали тщательное расследование в том районе, откуда они прибыли.

— Вы хотите сказать, что все эти люди прибыли из одного места?

— Более или менее. Из западной части Лондона. Потому-то большинство из них оказалось в вашей больнице. Впрочем, пока это мало чем помогло нам. В поисках «пункта отправки» каждого из них мы продолжаем натыкаться на стену, — он развел руками. — Так что давайте договоримся: если к вам снова попадет хорошо одетый пациент без документов, вы сразу же свяжетесь с нами. Я слышал, вы начинаете одолевать эту заразу, так что рано или поздно кто-нибудь из пациентов поправится и, надеюсь, заговорит.

— Мне бы ваш оптимизм, — усмехнулся Клиффорд.

Прежде чем удалиться, Теккерей еще раз извинился и рассыпался в благодарностях.

Несколько минут Клиффорд продолжал сидеть в кресле, наморщив лоб. К великому множеству загадок, связанных с Чумой, прибавилась еще одна. Эта болезнь вызывала просто немыслимые патологии, абсолютно непредсказуемо реагировала на терапию, а что касается микроба-возбудителя… За невероятную способность к мутации его окрестили Васterium mutabile. Медицина научилась выявлять около двух десятков болезнетворных микробов во всех фазах развития. Но эта проклятая Чума была совершенно новым видом болезни.

Сначала, разумеется, никому не пришло в голову, что пятьдесят-сто случаев одновременного заболевания означают начало эпидемии. Истина была установлена по чистой случайности. Одна из первых жертв Чумы работала в красильне, и после смерти ее труп окрасился в ярко-оранжевый цвет.

Так появился медицинский тест для распознавания новой болезни, и были сделаны неутешительные выводы: то, что на первый взгляд представлялось церебральным менингитом, тяжелой формой гриппа или пневмонии, на самом деле оказывалось новой, никому не ведомой болезнью. Способы, которыми она убивала, были неисчислимы, но убивала она не всегда. По какой-то причине болезнь вдруг затухала, симптоматика проявлялась все слабее, а после самых простых лечебных процедур и вовсе бесследно исчезала.

Более десяти процентов населения уже поражены Чумой и являются бациллоносителями — в большом Лондоне, центральных промышленных районах вокруг Бирмингема, на густонаселенных курортах Южного побережья. Сколько же еще миллионов живут, не подозревая о том, что являются носителями болезни?

И есть ли смысл обследовать миллионы людей, заранее зная, что до сих пор не существует надежного способа помочь им?

Возможно, мы сами спровоцировали эпидемию. Возможно, бездумно тасуя химические элементы, мы сами создали форму жизни, которая может уничтожить нас.

II

Он припарковал машину прямо перед большим фирменным знаком, извещавшим мир о том, что здесь располагается «Кент Фармацевтикалз, Лимитед». Клиффорд закрыл дверцу и, поднявшись по ступеням, вошел в аппартаменты фирмы.

«Кент Фармацевтикалз» была преуспевающей фирмой, ее заново отстроенные и переоборудованные менее десяти лет назад корпуса отвечали самым современным требованиям.

В огромной пустынной приемной не было никого, кроме секретарши Кента. У нее был все тот же потерянный взгляд, отличавший всех, кто так или иначе включился в выматывающую борьбу с Чумой. Когда Клиффорд вошел, ее лицо немного просветлело.

— Добрый вечер, доктор Клиффорд! Редко доводится видеть вас последнее время. Как поживаете?

— Работаю как проклятый, — лаконично ответил он. — Рон здесь?

— Да, но сейчас он беседует с гостем из Балмфорт Латимер. А до этого они осматривали лаборатории.

Клиффорд насторожился.

— Балмфорт Латимер? Кажется именно там был зарегистрирован первый случай Чумы?

— Вы правы. Гость сказал, что у него есть какая-то гипотеза… — ее глаза внимательно и тревожно изучали Клиффорда, и вдруг она спросила:

— Доктор, как миссис Кент? Дурные новости?

«О, Боже. Неужели это заметно по моему лицу?»

Не было смысла лгать, и он устало произнес:

— Она умерла примерно час назад.

— Боже мой, какой ужас… Мистер Кент знает?

— Ему должны были позвонить из больницы. Я… — Клиффорд проглотил комок в горле, — я пришел, чтобы выразить ему свои соболезнования, — он пбдумал, до чего пустыми и стерильными были эти слова. — Как вы думаете, скоро уйдет визитер?

— Не знаю, — она обернулась и застыла. — О, вот и он!

Из кабинета Рона Кента вышел мужчина с темными волосами, слегка тронутыми сединой, и осторожно прикрыл за собой дверь. Он направился прямо к выходу, едва кивнув секретарше и швейцару. По выправке и официальной манере держаться Клиффорд решил, что перед ним отставной военный. В последние годы большая часть вооруженных сил была распущена, и многие офицеры, уйдя в отставку' осели в спокойных провинциальных городках.

Селектор на столе секретарши отдал какое-то распоряжение, и, выслушав его, девушка ответила:

— Да, мистер Кент. Но только что прибыл мистер Клиффорд.

Клиффорд не стал дожидаться приглашения и двинулся к двери кабинета.

Рон сидел за столом, сцепив свои толстые пальцы и склонив рыжеволосую голову. Когда Клиффорд вошел, Кент не шевельнулся. Клиффорд тоже не мог произнести ни слова.

Наконец, Рон поднял глаза.

— Можешь не говорить мне Клифф, я знаю. Входи, садись.

Клиффорд послушался, и Рон продолжал:

— Я должен был быть там. До самого конца, — в его голосе послышался отдаленный упрек.

— Поверь мне, Рон, это абсолютно невозможно. Кроме того, никогда нельзя с уверенностью сказать, что произойдет через три часа. Утром, как я и сообщил тебе, Лейла чувствовала себя нормально. Около полудня она внезапно впала в кому и… — он тяжело покачал головой.

— Спасибо, что пришел, Клифф, — монотонно сказал Рон. — Я знаю, как ты загружен работой и… О, проклятье!

Ручка в его пальцах сломалась, и он с остервенением швырнул ее в корзину для мусора.

— Господи, лучше бы я работал в клинике! Лучше бы я делал что-то, а не седел здесь, сходя с ума!

— Ты на своем месте, — горько сказал Клиффорд. — Как ты думаешь, какая от нас польза? В принципе — никакой. Чума творит все, что пожелает. Да, некоторые выздоравливают, но мы до сих пор не можем с уверенностью сказать, кто будет жить, а кто умрет. Ей-Богу, я не уверен, что мы спасли хоть одного пациента, который не мог бы поправиться сам. И, в конечном счете, эту проблему способны решить только твои люди. Мы используем лекарства, но даешь их нам ты, — он ощутил потребность сменить тему, так как этот разговор был слишком тяжелым для них обоих. — А, кстати, кто только что вышел от тебя?

— Его зовут Боргам, — Рон потер глаза кончиками пальцев, потряс головой и взял сигару из коробки. — Он из местечка Балмфорт Латимер. Помнишь, один из первых заболевших работал там садовником. Так вот, Боргам нанял его за пару недель до этого.

— Он сообщил тебе что-нибудь?

— Конечно же, нет, — пренебрежительно скривился Рон. — Я и не ожидал услышать от него что-то путное. Он горел желанием помочь и хотел осмотреть лаборатории…

— Послушай, — вспомнил вдруг Клиффорд. — Кажется, ты говорил мне сегодня утром по телефону о каких-то ваших успехах?

— Наверное, я говорил о К-39, — сообщил Рон. — Успех — это слишком сильно сказано, но кое-какое движение есть, — он на секунду расслабился. — Это уже известный тебе кризомицетин.

— Кризомицетин? Но я сам пробовал этот препарат, и от него было не больше толку, чем от пантомицина…

— Ты знаком с нашим биохимиком Вилли Джеззардом? — перебил его Рон. — Ну так вот, примерно год назад он сказал мне, что собирается синтезировать серию производных от кризомицетина — в десять раз большую, чем от пенициллина. Но это было безумно дорого, и нам пришлось прикрыть эту работу, пока не разразилась эпидемия Чумы. Теперь я дал ему карт-бланш и неограниченное финансирование. И он делает успехи. Господи, если бы я послушался его год назад! Может быть, Лейла была бы сейчас жива!

— Перестань! — проскрежетал Клиффорд, привстав с кресла.

С минуту они напряженно смотрели друг другу в глаза, потом Рон тяжело вздохнул.

— Знаю, — пробормотал он. — И о том, что слезами горю не поможешь, и о том, что после драки кулаками не машут… Забудь об этом. Я понимаю: некогда скулить, тем более сейчас, когда мы добились все же кое-каких результатов. К-39 имеет тридцатипроцентный тормозящий эффект, который держится четыре-пять дней.

Клиффорд присвистнул.

— Тогда почему…

— Почему мы об этом никому не сообщили? Подумай, дружище. Почти три месяца мы провозились с этой Bacterium mutabile и до сих пор не смогли зафиксировать повторную фазу ее адаптивного цикла. Господи, это все равно, что делить иррациональную дробь! — он выпустил облако дыма. — Этот микроб воистину оказался крепким орешком. Известно ли тебе, что он может жить в среде, на девяносто пять процентов состоящей из его же собственных экскрементов? В своем развитии он проходит через короткую вирусную фазу, когда он представляет собой простой ген; есть у него также три больших вирусных фазы и несметное число бактериозных фаз. И есть еще фаза псевдоспоры, в которую он может переходить из любой другой. Находясь в этой фазе, он занят — представь себе — почкованием, и при этом у больного отсутствуют какие бы то ни было симптомы! И к тому же…

— Я знаю, вам трудно, — мягко перебил его Клиффорд.

— Вот потому-то мы не спешим обнародовать результаты своей работы. Ибо в данный момент мы можем сказать только то, что микроб легко адаптируется буквально ко всему. На ранних стадиях исследования мы кормили его сульфамидами. Теперь он съедает пинту на завтрак и смеется над нами! Одно время нас сильно обнадежил антитоксин скарлатины: девять поколений погибло, но десятое устояло!

— И это все тот же микроб, а не лабораторная мутация?

— Черт возьми, да он сам по себе — мутация! В каждом поколении! Это молекула, в которой закодированы основные ее признаки, но которая может маскироваться и принимать любые формы. Она устойчива почти к любым ядам, способным погубить пациента. Мы можем нейтрализовать ее с помощью краски — ты, наверное, знаешь об этом. Оранжевый цвет свидетельствует о необратимых изменениях в молекуле — можно считать ее нейтрализованной. Но дело в том, что краска нейтрализует также гемоглобин и еще шесть жизненно важных ферментов. А Вилли Джеззарду удалось сделать вот что: он каким-то образом заместил левую группу радикалов молекулы правой и… Черт, да что я взялся тебе рассказывать! Давай спустимся в лабораторию, и ты услышишь все из первых уст. Они были страшно недовольны визитом Боргама, но ты — совсем другое дело!

III

Модернизация лабораторий в «Кент Фармацевтикалз» означала прежде всего систему дистанционного управления всеми опасными экспериментами, подобную той, что использовалась для работы с радиоактивными материалами. Джеззарда и трех его помощников отделяла от самой лаборатории герметичная стеклянная стена, по периметру которой располагалась система управления искусственными руками, поблескивавшими по ту сторону стекла, словно никелированные ноги огромного паука. Две другие стены были заняты терминалами, дисплеями и множеством приборов, которые Клиффорд видел впервые.

Джеззард сидел спиной к пневматическим дверям, сосредоточенно изучая стопку карт Великобритании, испещренных фломастером.

— Не обращайте на нас внимания, — сказал Рон, входя. По тому, как он держался, никто бы не сказал, что совсем недавно этот человек потерял жену. Клиффорд восхитился его умением взять себя в руки.

Джеззард оторвал взгляд от карты.

— Вернулся, Рон? О, Клиффорд! Какими судьбами?

— До меня дошли слухи о ваших успехах с К-39. Это с ним вы сейчас работаете?

— Со всей К-серией, — Джеззард кивнул на стеклянную стену. — В общей сложности — шестьдесят семь производных. Но К-39 — самый перспективный из всей серии, здесь вы правы.

Он ввел данные в компьютер и жестом пригласил Клиффорда занять свое место. Прильнув к бинокуляру, Клиффорд стал фокусировать его, пока не увидел знакомые очертания чашки Петри, наполненной розоватой питательной средой. На ее поверхности виднелись четыре группы бактерий, расположенные симметрично под прямым углом к кусочку золотистого кристалла кризомицетина.

Он потянул на себя рычаг манипулятора, и объектив плавно переместился к соседней чашке Петри, затем к следующей. Это была серия К-39—девять чашек, в каждой из которых содержалась микробная масса в разных фазах развития. Юшффорд заметил, что, независимо от фазы, размножение происходило довольно-таки вяло, а возле кристалла вообще останавливалось. -

— Кажется, вы на пороге успеха! — сказал он Джеззарду.

— Если бы не один пустячок, — кисло ответил тот. — Только что вы видели девять десятых всего существующего в мире ДДК.

— Девять десятых чего…?

— ДДК! Ди-декстро-кризомицетина. Того самого вещества, которое и дает эффект, насколько я понимаю. Исходная молекула содержит два левосторонних радикала, которые не только не наносят вреда бактерии, но даже утилизируются ею. Но, кроме них, в молекуле есть еще пара правосторонних радикалов, которые блокируют способность этого микроба к размножению. Однако ДДК в природе не существует, а синтезировать его невероятно трудно. В результате синтеза получается в лучшем случае четверть процента чистого вещества, а отделить его кажется просто невозможным! И все же придется что-нибудь придумать, потому что это единственный просвет в туннеле…

Он потянулся и в голос зевнул.

— Кстати говоря, Рон, — продолжил он, — я рад, что ты вернулся. Этот малый из Балмфорт Латимер навел меня на одну мысль, которую я собираюсь проверить. Знаешь, что это такое? — он постучал по стопке карт на столе.

— Похоже на карты Министерства Здравоохранения, — ответил Рон.

— Верно. Но, как известно, они начали публиковать их только через две с половиной недели после начала эпидемии, когда число жертв уже перевалило за тысячу. Вот эта — первая, — он вытащил одну из карт, где был отмечен Лондон и Бирмингем. — Я кое-что обнаружил: компьютер как раз заканчивает анализ тенденций. А что если нам попробовать экстраполировать эти тенденции в обратном направлении?

Он нажал кнопку, и на небольшом мониторе появилось изображение карты, которое начало быстро меняться. Нанесенные фломастером линии стали таять, сжиматься, превращаясь в скопление точек, все более и более изолированных друг от друга, пока на карте не осталась одна единственная точка.

Джеззард присвистнул.

— Черт меня побери! — сказал он. — Я и не думал, что с первого раза так получится! Смотрите, эта точка находится на расстоянии… да, меньше чем в десяти милях от Балмфорт Латимер!

— Вы хотите найти первого носителя? — не вполне понимая, что он ищет, спросил Клиффорд.

— Можно сказать и так, — согласился Джеззард. — Правда, почему вы считаете, что был один единственный носитель?

— Как думаешь, Клифф, в этом что-то есть? — с сомнением спросил Рон.

— Думаю, есть, — ответил Клиффорд, вспомнив свой недавний разговор с Теккерееем. — Мне кажется, нужно немедленно сообщить в Министерство.

— Хорошо, я позвоню им и поручу кому-нибудь переписать твои выкладки, — сказал Рон Джеззарду. — Если, конечно, ты не возражаешь.

Джеззард так дернул головой, что очки едва не слетели с его носа.

— О Боже! Не думаешь ли ты, что я озабочен первенством в публикации этого материала? Тем более сейчас, когда мы столкнулись с чем-то абсолютно новым?! Ты, должно быть, шутишь!

— Ты уверен, что это нечто абсолютно новое? — спросил Югаффорд.

— Настолько новое, что я даже сомневаюсь, могло ли оно развиться на нашей планете.

На мгновение повисла тишина, затем Клиффорд подал голос:

— Но не могла же Чума попасть к нам из космоса. Сейчас в моей палате находится астронавт, и я знаю, насколько основательно его проверяли.

— Знаю, знаю, — недовольно замахал на него руками Джеззард. — Я хотел сказать, что это не могло развиться на нашей планете само по себе.

Он с вызовом взглянул на собеседников.

— Сами подумайте: нам не удалось заразить этим вирусом обезьян. И в то же время он легко распространяется среди людей. Если бы этот микроб попал на Землю из космоса в виде споры, он обязательно поразил бы какое-нибудь животноё, разве не так? Но получается, что он живет и размножается только в человеческих тканях!

Сопоставьте это с тем фактом, что до сих пор эпидемия ограничивается Великобританией, и…

— Ты хочешь сказать, что это искусственный вирус? — не выдержал Рон.

— Не такое уж нелепое предположение, — заявил Джеззард. — Ты ведь знаешь характеристики заболеваемости: примерно каждый десятый. Из них еще одна десятая часть умирает. Если так будет продолжаться, мы потеряем один процент населения — шестьсот тысяч! Это уже начало сказываться на экономике, потому что даже те, кто остается в живых, около месяца проводят в стационаре, и еще два — восстановительный период…

— Ради Бога! — взорвался Рон. — И кто же, по твоему, этот злодей?

— Есть у меня кое-какие догадки… Зная, что мы разоружились, демобилизовали большую часть наших вооруженных сил, противник мог… — он смущенно умолк.

— Твоя работа — искать средство против Чумы, — неожиданно начальственным тоном сказал Рон, — а не выдумывать паранояльные теории. Надеюсь, больше никогда ничего в этом роде от тебя не услышать. Нам пора, Клифф.

Когда пневматическая дверь бесшумно закрылась за ними, Рон смущенно сказал:

— Не придавай этому значения. Джеззард — один из лучших наших специалистов, хотя ему и свойственны некоторые причуды. Он происходит из старого военно-морского семейства, и наш психиатр считает, что Джеззард воспринимает борьбу с Чумой как настоящий крестовый поход, сублимируя таким образом свойственную его натуре тягу к насилию. Я думаю, на нем сказывается напряжение последних недель. Но что касается его теории в целом, то должен признать, что она звучит чертовски правдоподобно…

Клиффорд собрался что-то ответить, но из кармана Рона раздался сигнал. Пробормотав извинения, тот вытащил рацию и слушал с полминуты.

— Не слишком веселые новости, — заметил он, кладя рацию обратно в карман и поджимая губы.

— Что стряслось на этот раз? Новая вспышка эпидемии?

— Очень может быть. Министерство обратилось во Всемирную Организацию Здравоохранения с просьбой объявить Великобританию зоной бедствия.

— В самом деле? Что ж, это значит, что мы сможем запросить дополнительный медицинский персонал…

— Да, но с другой стороны — ни туризма, ни экспорта, ни космических полетов… Сам знаешь, какие меры предосторожности предписаны в таких случаях.

— Знаю, — подавленно вздохнул Клиффорд. — По-моему, впервые целая страна объявляет себя запретной зоной.

— Такой величины, как наша — да. Я рад хотя бы тому, что буду вне пределов досягаемости для Джеззарда, когда он узнает новости, потому что они чуть ли не подтверждают его правоту!

Они снова оказались у двери в кабинет Рона, и, остановившись, повернулись друг к другу. Клиффорд хотел было предложить пообедать вместе, но внезапно остро и болезненно осознал, что его долг перед пациентами отодвигает на второй план даже такую давнюю дружбу. Они с Роном познакомились еще в колледже, потом вместе работали в госпитале и, возможно, одновременно поднялись бы на следующую ступеньку карьеры, если бы неожиданная смерть отца Рона не сделала его главой фирмы. Клиффорд был свидетелем на свадьбе Рона и Лейлы…

Которой теперь нет в живых…

Рон избавил его от мучительных попыток найти

нужные слова.

— Почему ты так и не женился, Клифф? — резко спросил он. — Может быть, потому что боялся, что когда-нибудь с тобой случится такое?

Он развернулся и вошел в кабинет, оставив Клиффорда мрачно созерцать полированный пол.

«Нет, — тихо сказал он белым стенам — нет, не поэтому.»

IV

Пронзительный звонок нарушил его сон. Спать он лег в девять вечера и сейчас чувствовал себя почти отдохнувшим.

Но, взглянув на светящийся циферблат часов, он вздрогнул от неожиданности: всего лишь полчетвертого утра — слишком рано для будильника! Он вскочил и бросился к телефону, заранее готовый к неприятным сюрпризам.

— Клифф, это Рон, — сообщил в трубке убитый голос. — Слушай, мне только что звонили из полиции. Кто-то вломился в лабораторию, нокаутировал Джеззарда, едва не задушил Дилис Хоббс и разнес вдребезги всю серию К!

Клиффорд почувствовал, как сердце превратилось в кусок свинца.

— Кого-нибудь подозреваешь?.. — начал он и осекся.

— Джеззард описал его. Высокий, темноволосый, немолодой, но очень спортивный…

— Похоже на Боргама, не находишь?

— Это верно, но Джеззард его почти не видел. И хуже всего то, что Джеззард рассказал полиции о своих догадках насчет искусственного происхождения Чумы.

— И они приняли это всерьез?

— Теперь я и сам готов принять это всерьез! Послушай, я звоню тебе вот зачем: нужен кто-то, кто видел, как Боргам покидал оффис, а свою секретаршу я найти не могу, она ночует у друзей. Полиция утверждает, что сигнализация осталась нетронутой, и поэтому хочет знать, не мог ли он спрятаться где-нибудь в здании и незаметно выскользнуть, когда из-за прибытия полиции сигнализацию отключили.

— Я видел, как он выходил, — ответил Клиффорд. — Хотя, конечно, ему ничего не стоило вернуться обратно… Знаешь, я предлагаю вот что: я уже достаточно отдохнул, а в больницу мне к шести, так что, если нужно, я приеду в лабораторию.

— Ты в самом деле можешь приехать?! — В голосе зазвучали панические нотки. — Стоит мне подумать о том, что вся наша работа полетела к чертям, я готов просто разорвать на части ублюдка, который это сделал!

— Через полчаса я буду на месте, — заверил его Клиффорд.

… Возле «Кент Фармацевтикалз» царил хаос. Четыре патрульных машины и автомобиль Рона стояли посреди дороги, перегородив движение. Вокруг суетились люди с аппаратурой, которую используют криминалисты. При свете портативного прожектора кто-то из полицейских устанавливал «ищейку» — электронное устройство для выявления следов.

Когда он притормозил, полицейский потребовал документы, и только внимательно изучив их, пустил Клиффорда в здание. Сейчас фирму наполнял непривычный шум: крики, гудение аппаратуры, топот. Клиффорд осторожно приоткрыл дверь в кабинет Рона и услышал благодарный возглас:

— Слава Богу, наконец-то!

Рон, Джеззард, Дилис Хоббс и трое полицейских воззрились на него. Челюсть Джеззарда была разбита, а девушка то и дело осторожно касалась горла.

— Доктор Клиффорд? — спросил один из полицейских. — Входите, садитесь. Моя фамилия Вентворт. Я не задержу вас надолго. Итак, доктор Джеззард, вы говорили, что…

Сержант проворно поднес микрофон, и Джеззард начал излагать происшедшее таким тоном, словно объяснял отсталому ребенку основы арифметики.

Как и все последние дни, он оставался в лаборатории вместе с Дилис Хоббс в течение всего вечера. Около десяти он выходил перекусить и вернулся примерно через пятьдесят минут. Этот факт подтвердил охранник, которому пришлось отключать сигнализацию, чтобы впустить Джеззарда. Около полуночи мисс Хоббс вышла к кофеварке, так как доктор Джеззард перед уходом захотел выпить кофе. Джеззард остался в лаборатории. Когда пневматические двери открылись, он решил, что вернулась Дилис, но, обернувшись, увидел человека, похожего на Боргама, и в ту же секунду получил сокрушительный удар в челюсть.

Придя в себя, он обнаружил, что преступник не только воспользовался дистанционным управлением, чтобы уничтожить опытную серию, но и выплеснул на нее сильнейшую кислоту.

— Это на редкость бессмысленное преступление! — воскликнула Дилис, голос которой был хриплым не только от возмущения. Джеззард взглянул на нее так, словно хотел возразить, но промолчал.

— А что произошло с вами? — обратился к ней Вентворт.

— Я была возле кофеварки, — сказала она, беспомощно пожав плечами. — Потом кто-то схватил меня за горло, и я потеряла сознание, — она снова коснулась шеи и болезненно поморщилась. — Кем бы ни был тот человек, он действовал со знанием дела. Во всяком случае, сразу сумел найти сонную артерию.

— Но вам не удалось его как следует разглядеть?

— Нет, — Дилис покачала головой.

— А вы, мистер Клиффорд, — переключился Вентворт. — Если я правильно понял, вы видели этого Боргама.

— Да. Этот человек как раз покидал здание, когда я приехал и разговаривал с секретаршей Рона.

Вентворт потер подбородок, шершавый от утренней щетины.

— Вы видели, как он покинул здание?

— Я видел, как он шел к выходу. И когда около пяти я вернулся на стоянку к своей машине, автомобиля, рядом с которым я припарковался, уже не было.

— Вот как? Что это была за машина?

— «Хантсмен» новейшей модели — потому я его и запомнил — с откидным верхом алого цвета. Кажется, номер начинался с 9G, но я не уверен.

— Очень хорошо. Сержант, свяжитесь с центральным транспортным управлением и проверьте, зарегистрирована ли такая машина на имя Боргама.

— Слушаюсь, сэр, — ответил сержант и стал набирать длинный номер на одном из телефонов, стоявших на столе Рона. Остальные ждали в напряженном молчании. Сержант долго слушал, затем положил трубку.

— Так точно, сэр. Это была его машина.

— Отлично. Объявите общенациональный розыск машины и пошлите местную полицию к нему домой в Латимер.

— Не лучше ли подождать, пока «ищейка» выдаст результаты, — рискнул возразить сержант.

— К тому времени, когда они отличат его дневные следы от тех, что он оставил ночью, этот человек

уже покинет пределы страны.

— Он не сможет покинуть пределы страны, вы же знаете, — возразил Рон.

— Что?

— В полночь ВОЗ объявила Великобританию Зоной бедствия, и все границы закрыты. Разве вам это не известно?

— Нет… ничего не слышал об этом! — воскликнул Вентворт. — Что ж, это поможет нам. Впрочем, я совершаю самый тяжкий для полицейского грех, делая преждевременные выводы. Лучше поступим так, как предложил сержант, и дождемся результатов.

Они вышли из кабинета в холл. Клиффорд взглянул на Рона, который обеспокоенно следил за снующими по коридору полицейскими.

— Какая сигнализационная система установлена у вас? — спросил Клиффорд.

— Не система, а с полдюжины различных систем! Кстати, не так уж и много для тех, кто боится не ограбления, а того, что какой-нибудь идиот заберется в лабораторию, заразится и станет причиной эпидемии. Ты же знаешь, мы имеем дело с жуткими микробами… Словом, по периметру здания установлена сеть электронного глаза, звуковая система и множество датчиков, реагирующих на изменение давления.

Чтобы войти, Джеззарду пришлось просить охранника отключить все, иначе сирена была бы слышна даже в Ханслоу. Если тебя интересует, мог ли Боргам пробраться в здание в тот момент, когда охранник отключил сигнализацию, то я тебе отвечу однозначно — нет. Перемещение любого объекта, излучающего тепло, сразу фиксируется инфракрасными детекторами на бумажной ленте. Мы видели ленту: на ней записаны все перемещения Джеззарда, так что эта система работала исправно. А еще по всему зданию установлены датчики давления воздуха, которые чутко реагируют на попытку открыть любую дверь.

— И ни одна из дверей не открывалась?

— Кроме тех, которые были на пути Джеззарда, когда он возвращался в лабораторию, — Рон покачал головой. — А это означает, что тот человек попал внутрь, не пересекая периметра здания. Либо он упал с неба, либо проник из-под земли!

— В таком случае, — медленно произнес Клиффорд, — тебе следует вызвать психиатра компании и задать ему несколько вопросов насчет Джеззарда.

— Ты думаешь… Не хочешь ли ты сказать, что это дело рук Джеззарда? Брось, я сгоряча ляпнул тебе что-то, но, пойми, я был в шоке. Он не сумасшедший, чтобы уничтожить плоды своей собственной работы!

— Разве я сказал, что он сумасшедший? — вздохнул Клиффорд. — Просто, слушая его показания, я обратил внимание на одну деталь. Он был взбешен не столько из-за нанесенного ущерба, сколько из-за того, что не сумел предусмотреть этого и принять превентивные меры. Но этого нельзя было ни предвидеть, ни предотвратить! Кто психиатр вашей компании?

— Его зовут Чинелли, — Рон был потрясен. — Господи, я понимаю, что ты имеешь в виду— Он производил такое впечатление, да? Я приму меры. Он находился в страшном напряжении все это время… Спасибо за предостережение.

V

Он вспомнил этот разговор, поедая или, вернее, пытаясь есть невкусное рагу из баранины — единственное, что подавали в больнице на ленч с тех пор, как один из поставщиков мяса заболел Чумой и санитарная инспекция запретила потреблять в пищу мясо из той партии.

Этим утром поступило тридцать пять новых больных, зараженных Чумой, и один с аппендицитом. Ситуация быстро приближалась к критической точке. Если ВОЗ ничего не предпримет в ближайшее время, врачи не смогут освоить такой объем работы.

И все же мысленно он все время возвращался к тому, что произошло в лаборатории у Рона Кента. Как человек мог проникнуть в помещение, не потревожив многочисленных систем сигнализации?

Разве что с помощью телепортатора Вейсмана!

Что ж, это бы все объяснило. Но на дворе все еще эра космических кораблей и ненадежных ракет, годных лишь на то, чтобы долгие месяцы по инерции двигаться в космосе к Луне или Марсу. Телепортаторы оставались мечтой.

И все же…

— Черт побери, — вслух пробормотал он, отодвигая почти полную тарелку. Нужно раз и навсегда разделаться с этим призраком. Он нажал кнопку селектора и, услышав ответ медсестры, спросил:

— Скажите, куда перевели пациента Бьюэла, астронавта?

— Мм… Двадцать девятая палата. А в чем дело?

— Хочу взглянуть на него.

Быстро шагая по коридору в отделение для выздоравливающих, он спросил себя, позаботился ли кто-нибудь о миникомпьютере для Бьюэла, и, открыв дверь в палату, дал утвердительный ответ. Бьюэл вовсю работал с компьютером, одной рукой набирая цифры, а другой записывая что-то в блокнот. Подняв глаза и увидев входящего Клиффорда, Бьюэл расплылся в улыбке.

— А, доктор Клиффорд! Хотите убедиться в том, что я больше не доставлю вам хлопот?

Клиффорд принудил себя улыбнуться в ответ.

— Между прочим, я зашел узнать о ваших успехах в проверке теории Вейсмана.

Клиффорд надеялся, что Бьюэл не спросит, откуда взялся столь жгучий интерес.

— Кое-какие сдвиги есть, — ответил тот, откидываясь на подушку. — Кстати, если бы вы позволили мне воспользоваться вашим больничным компьютером, я справился бы за час. А эта штука не годится для вычислений такого масштаба. Но одно я могу с уверенностью сказать уже сейчас. Вейсман абсолютно прав!

Клиффорд был так взволнован, что нервно сжал кулаки и сделал полшага к кровати.

— Значит, телепортатор можно создать?

— О, нет. Никаких шансов.

— Тогда я вас не понимаю.

— Видите ли, тут возникает так называемый мраморный парадокс. Не слышали о таком? Из пяти кусочков мрамора можно сложить шар размером с Землю. С другой стороны, теоретически возможно сжать Землю до размеров небольшого мраморного шарика. Но фокус в том, что практически это сделать невозможно.

Он постучал ручкой по раскрытому журналу со статьей Вейсмана.

— То же самое и в этом случае. Он прав, утверждая, что достаточно создать два абсолютно конгруэнтных объема, чтобы предмет, помещенный в один из них, появился и в другом. Проблема в том, чтобы найти критерий абсолютной конгруэнтности…

Рация в кармане Клиффорда подала сигнал и заговорила:

— Доктор Клиффорд, пожалуйста, немедленно

пройдите в хирургическое отделение!

Клиффорд тихо выругался, а вслух сказал:

— О'кей. Простите, что побеспокоил вас.

—Ничуть.—пожал плечами Бьюэл. — А почему вас вдруг заинтересовала телепортация? Надоело ходить пешком?

Клиффорд выдавил из себя еще одну улыбку, столь же фальшивую, как и предыдущая.

По пути в своей кабинет Клиффорд страшно злился на себя за то, что принял эту идею всерьез. Пусть полиция решает загадку со взломом лаборатории в «Кент Фарцевтикалз».

Оказалось, что именно полиция поджидала его возле кабинета в лице констебля, которого Клиффорд уже видел прошлой ночью где-то возле «Кент Фармацевтикалз». Приглашая его в кабинет, Клиффорд заметил любопытный взгляд медсестры и подумал: «Интересно, какие объяснения они найдут тому, что полиция столь настойчиво интересуется мною?»

Убрав со стола тарелку с остывшим рагу, он сказал:

— Итак, сэр, я к вашим услугам.

— Моя фамилия Фаркуар, сэр. Мне поручено поставить вас в известность о том, что мы проверили мистера Боргама, который подозревался во взломе лаборатории «Кент Фармацевтикалз».

— И…?

— Местная полиция застала его в постели. Выяснилось, что прошлым вечером он обедал с тремя друзьями в ресторане более чем в ста милях от Лондона, вернулся домой около восьми и больше никуда не отлучался. Даже «хантсмену» не под силу было доставить его в Лондон и обратно за такой короткий промежуток времени.

— Значит… — начал Клиффорд и умолк, подумав, что вовсе не обязан подбрасывать полиции Джеззарда. Возможно, они уже сами додумались…

— Да, сэр? — быстро отреагировал Фаркуар, и под острым взглядом его ярких глаз Клиффорд почувствовал себя словно под микроскопом.

— Значит, вам придется искать кого-то другого, — с усилием выговорил он.

— Да, сэр, — расслабился полицейский. — Видите ли, мой шеф считает, что будет лучше, если люди, которые, так сказать, в курсе дела, не станут повторять обвинений мистера Джеззарда. Мистер Боргам был страшно возмущен.

Он хотел было подняться, но Клиффорд жестом остановил его. Внезапно он вспомнил, где именно видел Фаркуара прошлой ночью или, вернее, этим утром.

— Это не вы ли работали с «ищейкой» возле «Кент Фармацевтикалз»?

— Гм… Да, сэр. Я стажируюсь на детектива и, чтобы успешнее сдать экзамен, должен ознакомиться со всей современной техникой, используемой в полиции.

— Она нашла что-нибудь? Я имею в виду «ищейку»?

Фаркуар слишком долго колебался, и Клиффорд воскликнул:

— Значит, нашла! Что? Свежий след? В лаборатории, я полагаю?

Фаркуар совсем смешался под его натиском. Клиффорд не унимался:

— И больше нигде следов не было! Я прав, не так ли?

Фаркуар сдался.

— Не знаю, что навело вас на эту мысль, сэр… Да, вы правы. Мы проследили ароматический след, оставленный мистером Боргамом во время его дневного визита к мистеру Кенту: он вел с улицы в кабинет мистера Кента, оттуда — в лаборатории и обратно. И, как вы верно догадались, «ищейка» нашла следы, оставленные поверх всех прочих, лишь в одном помещении, — он говорил так, словно признавался в утрате святыни, в которую верил с детства.

— Вы хотите сказать, что эти новые следы попросту обрывались? Словно мистер Боргам растворился в воздухе?

— Более или менее, — вздохнул Фаркуар и поспешил добавить, — но, видите ли, «ищейка» — экспериментальный аппарат. Ее свидетельство пока еще суд не признает.

— Черт меня побери, — задумчиво пробормотал Клиффорд. — Спасибо вам, сэр. Вы очень помогли мне.

— Это вам спасибо, сэр, — поправил полицейский, смутно чувствуя, что ситуация складывается как-то неправильно.

Клиффорд, окончательно сбитый с толку, несколько минут изучал пустую белую стену. Что делать с этой проклятой загадкой? Сначала он уверовал в телепортатор как в ключ решения всей проблемы, потом услышал авторитетное мнение о том, что создать телепортатор не представляется возможным, и в конце концов получил не менее авторитетное подтверждение первой гипотезы.

Да это просто смешно!

Нет, видимо, взломщику попросту удалось каким-то образом перехитрить все те датчики, о которых распространялся Кент, и очень может быть, что полиция уже догадалась, как это было сделано. Вместо того, чтобы ломать голову, Клиффорд решил позвонить Кенту.

Но Рон сообщил ему только то, что он уже слышал от Фаркуара.

— Как обстоят дела в лаборатории? — спросил Клиффорд.

— Еще хуже, чем показалось на первый взгляд, — удрученно ответил Рон. — Видимо, нам придется повторить все восемьсот восемь экспериментов.

— Что? Но ведь у вас должны были остаться записи!

— Вот поэтому я и говорю, что дело обстоит гораздо хуже, чем показалось сначала. Этот сукин сын вдоволь поработал с нашим компьютером, прежде чем ушел.

— Ты хочешь сказать, что ваш компьютер не был снабжен защитой?

— Конечно, был, и знал ее только персонал лаборатории! Думаешь, я идиот?! — прорычал Рон. — Но когда этот сукин сын понял, что не может уничтожить сведения, он выкинул другой фокус. Да, он умен, как черт! Дело в том, что в лаборатории лежали кое-какие распечатки с адресами файлов, содержащих данные по кризомицетину. И представляешь, что он сделал: к каждому адресу он внес новый разрешительный код. Так что теперь на каждый запрос компьютер требует с нас доказательств, что мы имеем на него право. — Рон истерически рассмеялся. — Хитро придумано, не правда ли? Конечно, сведения продолжают оставаться в машине, но у нас уйдут дни, возможно, и недели на то, чтобы вытащить их оттуда!

— Кто-нибудь еще работает над созданием кризомицетина? — спросил Клиффорд после паузы.

— Еще с полдюжины фирм. Но все они отстали от Джеззарда на милю.

Сквозь пелену черной тоски Клиффорд услышал, как Рон о чем-то спрашивает его, и попросил повторить.

— Я говорю: ты оказался прав насчет Джеззарда!

— Что ты имеешь ввиду?

— Слышал утренние новости?

— Не было времени. Первая свободная минута выдалась за ленчем. Люди поступают непрерывно — и все с Чумой.

— Так вот, Чума распространилась за пределы Великобритании. Уже есть случаи на континенте и в Нью-Йорке. Возможно, ее завезли те, кто выехал из страны до закрытия границ.

— Боже мой… — медленно и глупо, как ему самому показалось, выговорил Клиффорд. — Именно этого и следовало ожидать. Но что там насчет Джеззарда?

— Когда я рассказал ему об этом, он заявил, что все это ложь, выдуманная для отвода глаз.

— Не может быть!

— Боюсь, что это так. Мне пришлось позвать Чинелли, Джеззард начал буйствовать, и пришлось его усмирять. Возможно, пройдет месяц, прежде чем он снова будет способен работать.

— Всем нам надо тоннами принимать успокоительное, — горько сказал Клиффорд. — И чем дальше, тем чаще будут случаться подобные вещи.

VI

Больные все прибывали и прибывали. К четырем часам все койки в больнице были заняты, и Клиффорд потерял целый час, обзванивая другие больницы, в которых дела обстояли точно так же. В конце концов он позвонил в Министерство Здравоохранения и получил указание отправлять выздоравливающих по домам на попечение их личных врачей.

В течение дня Клиффорд стал свидетелем еще нескольких неожиданных летальных исходов. (Неужели он никогда не сможет забыть обескровленное лицо Лейлы Кент, ее темные волосы, разметавшиеся по подушке?)

Когда, наконец, его рабочий день кончился, он был измотан еще больше вчерашнего, но подозревал, что завтра обещает быть еще хуже. Он наспех поел и через семь часов сна снова был в больнице, где его встретила первая за все эти дни радостная новость. ВОЗ прислала спецбригаду врачей из Америки.

Когда в четыре часа утра он подъехал к больнице, у главного подъезда разгружались машины с оборудованием и медикаментами, прибывшие трансатлантическими грузовыми лайнерами.

Следующие два часа он водил группу чернокожих врачей и медсестер по палатам. Никто из них явно не представлял себе истинной природы болезни, с которой им предстояло иметь дело. Это было закономерно, поскольку до сих пор Чума не распространялась за пределы Великобритании. Но Клиффорд видел, как потрясли их его бесстрастные описания наиболее непредсказуемых случаев течения болезни. Он предлагал им поставить диагноз пациентам, и они давали верные и точные, на первый взгляд, ответы: запущенный бронхит, почечная недостаточность, сепсис в результате инфицированной раны… а затем одна из сопровождавших группу медсестер делала быстрый и наглядный тест, и на глазах у всех плазма крови, или слюна, или моча пациента приобретала ужасный оранжевый цвет.

Чума.

И все же само присутствие этих людей вселяло надежду. Подобно лейкоцитам, стремящимся противостоять инфекции в организме, эти люди бросили все свои дела, отказались от планов и, перемахнув через океан, ринулись в самый центр зоны бедствия. Это был показатель того, что современный мир может сделать в борьбе против своих скрытых врагов.

Закончив обход, все они собрались в кабинете у Клиффорда.

Клиффорд обвел взглядом присутствующих и обратился к щуплому человечку со следами операции на щитовидке — его звали Маккаферти.

— Ну, что скажете?

— Хорошего мало, — лаконично ответил тот. — Почему вы раньше не запросили помощь?

Клиффорд пожал плечами.

— Не знаю. Мы не сразу сообразили, в чем дело. Вам известно о том, что эпидемия уже достигла Европы и Соединенных Штатов?

— Еще бы! — подала голос самая симпатичная из медсестер. — Вам повезло, что мы успели вылететь к вам. Сразу после вас позвонили из Бруклина — двести случаев за один день!

— Ну что ж, думаю, нам пора приступать к работе, — сказал Маккаферти и направился к двери.

Клиффорд несколько преждевременно настроился на невыносимо тяжелый каждодневный труд. Благодаря оборудованию и медикаментам, которые прибывали в течение всего дня, американцы взяли на себя почти половину всей работы. К полудню они справились с больными, которые поступили за прошедшие сутки; еще через несколько часов в Гайд-Парке был разбит полевой госпиталь, и машины, выделенные полицией, доставляли в него пациентов. К вечеру на компьютерах были распечатаны списки адресов, по которым медсестры отправились помогать перепуганным добровольцам из Гражданской Обороны.

Среди этой суматохи Клиффорд выделил несколько минут, чтобы ответить на звонок Кента. Рон просто ликовал.

— Клифф, случилась просто фантастическая вещь! Слышал когда-нибудь о женщине по имени Сибил Марш?

— Она биохимик? Работает в одном из американских университетов, верно?

— Вот именно! Она — один из лучших специалистов в мире. И знаешь, что она сделала? Час назад она позвонила сюда и долго разговаривала с Филом Спенсером. Она утверждает, что синтезировала кризомицетин и уже грузит всю свою лабораторию на самолет, чтобы лететь сюда. Суммировав свои результаты с нашими, она попытается синтезировать кризомицетин в чистом виде!

— Но ведь Джеззард говорил, что создание кризомицетина…

— Она сказала, что может получить двадцать-тридцать процентов вещества! — возбужденно перебил Рон. — Это невероятно! Просто чудеса!

— Фантастика, — согласился Клиффорд и впервые за многие дни позволил надежде остаться в его душе.

Эйфория длилась всего лишь сорок восемь часов, по истечении которых в Лондонском аэропорту был взорван самолет с лабораторией Сибил Марш.

Когда одного из ассистентов-биохимиков удалось вытащить из пламени, он невнятно сказал, что видел в самолете незнакомого высокого темноволосого мужчину. Но пожарные обнаружили среди обломков самолета лишь осколки фосфорной гранаты.

Клиффорд узнал об этом из утреннего выпуска новостей, собираясь на работу. В панике он сразу позвонил в госпиталь и убедился в том, что там все в порядке. Опуская трубку на рычаг, он горько сжал губы в узкую линию.

Кто-то весьма решительный шел на все, чтобы мир не узнал о лекарстве. Но кто? И, главное, зачем?

Диктор говорил о случаях Чумы в Малайзии и Индонезии, когда зазвонил телефон. Сняв трубку, Клиффорд услышал незнакомый голос.

— Доктор Клиффорд?

— Да, кто это?

— Моя фамилия Чинелли, доктор. Психиатр компании «Кент Фармацевтикалз».

— О, да. Рон Кент говорил мне о вас.

— Да, я знаю, вы были его другом.

— Был? С ним… что с ним случилось?!

Клиффорду показалось, что пол стал уходить из-под ног.

— Мне очень тяжело сообщать вам эту новость, — сказал Чинелли. — Он умер сегодня ночью.

— О, господи, — простонал Клиффорд. Его ладонь так вспотела, что он едва не выронил трубку.

— От Чумы?

— Нет. Он принял яд.

Повисла тишина, словно вселенная застыла в нерешительности, не смея продолжить свое движение.

После паузы Чинелли сказал:

— Я виню себя в том, что вовремя не обратил внимания на его опасное состояние. Я видел, в каком напряжении он находился, когда с доктором Джеззардом случился срыв, но… Мне кажется, последней каплей была гибель самолета с лабораторией. Слышали об этом?

— Только что по радио…

— Мистеру Кенту сразу сообщили об этом. Дело в том, что он распорядился послать туда остатки нашего кризомицетина. И, насколько я понимаю, все было уничтожено. Он оставил записку, в которой сообщил, что взрыв самолета окончательно убедил его: кто-то преднамеренно распространяет Чуму — как и думал доктор Джеззард. Впрочем, записка очень неразборчива…

Ответом ему была мертвая тишина. Чинелли обеспокоенно спросил:

— Вы слушаете, доктор Клиффорд?

— Да, да, слушаю… — ценой неимоверного усилия ответил Клиффорд. — Спасибо, что дали мне знать. До свидания.

Но это была ложь, сказал он себе. На самом деле его уже не было здесь. Он находился в Игранной новой вселенной, полной хладнокровных беспощадных монстров, которые отняли у него сначала любимую женщину, затем лучшего друга, а потом то, что могло спасти жизнь миллионам людей, которых он никогда не знал.

Он сел на край своей кровати, уронил голову на руки и обнаружил, что все еще способен плакать.

VII

— Доктор Клиффорд?

Он поднял взгляд от стопки амбулаторных карт, которые взял из регистратуры в слабой надежде найти подступы к секрету изменчивости микроба.

— В чем дело, сестра? — недовольно спросил он у женщины, стоявшей в дверном проеме.

— Вы просили дать вам знать, если поступит хорошо одетый пациент без документов.

Клиффорд отодвинул бумажки и вскочил на ноги.

— Откуда он?

— Его обнаружили на Пэддингтонском вокзале около часа назад. Мы пробуем поддержать его с помощью кислорода, но он в очень тяжелом состоянии. У него доктор Маккаферти.

Это значит, что предстоит спор, мрачно подумал Клиффорд. Впрочем, положение было таково, что любые средства оправдывали цель — разгадку тайны этой болезни.

Новый пациент лежал в помещении, которое недавно было переоборудовано из приемной в палату. Маккаферти склонился над больным с фонендоскопом. У пациента было характерное обескровленное лицо, и даже на расстоянии нескольких ярдов Клиффорд слышал хрипение в его груди.

— Клифф, я ничего не понимаю, — сказал Маккаферти. — Судя по состоянию, в котором он сейчас находится, его должны были госпитализировать неделю назад. Ума не приложу, как он добрался до поезда!

Клиффорд внимательно разглядывал пациента.

— Никаких документов не нашли? — спросил он у медсестры.

— Никаких. При себе он имел только пятифунтовую банкноту, немного мелочи и билет до Лондона. Ни бумажника, ни ключей, даже носового платка.

— Платок был ему необходим, чтобы содержать в порядке свой нос, так, по-вашему? — с мрачным юмором заметил Маккаферти.

Клиффорд глубоко вздохнул.

— Ладно. Позвоните в Скотланд-Ярд, позовите к телефону инспектора Теккерея из отдела по розыску пропавших без вести. Запомнили? Скажите ему, что к нам поступил один из загадочных пациентов, и попросите немедленно приехать сюда.

Сестра кивнула и поспешила к телефону.

— Что там насчет Скотланд-Ярда? — поинтересовался Маккаферти.

Клиффорд пропустил его вопрос мимо ушей.

— Как думаете, нам удастся разговорить этого пациента?

— Что?!

— Вы же слышали, что я сказал! — рявкнул Клиффорд.

— Да, но… — Маккаферти облизнул свои толстые губы. — Думаю, можно высушить его трахею, дать ему лошадиную дозу стимулятора, например, РП-икс… Но, черт побери, это же наполовину сократит его шансы остаться в живых!

Он взглянул Клиффорду прямо в глаза.

— Я бы сказал, что вы буквально подписываете ему смертный приговор.

— Знаю, — ответил Клиффорд. — Но этот инспектор Теккерей занимается выяснением личностей более чем ста подобных пациентов, прибывших в Лондон с запада и не имеющих при себе документов. Есть основания считать их переносчиками болезни. А еще мне кажется, что они знают об этом.

— Что? — голова Маккаферти дернулась назад, как у цыпленка с перерезанным горлом.

— У меня нет доказательств! — резко сказал Клиффорд. — Но вы, очевидно, слышали о том, что кто-то учинил погром в лаборатории фирмы «Кент Фармацевтикалз»? И о взорванном в Лондонском аэропорту самолете, в котором прибыли американские биохимики вместе со своей лабораторией? Разве это не наводит на мысль, что кто-то старается помешать нашей борьбе с Чумой?

Повисло напряженное молчание. Затем Маккаферти сказал:

— О'кей, Клифф. Вы боретесь с этим микробом уже не первый месяц, а я только что прибыл сюда. Но я достаточно наблюдал за вашей работой, чтобы не сомневаться: у вас имеются веские причины поступать так, а не иначе. Если это повлечет за собой осложнения… — он поколебался, — то я разделю их с вами. Это справедливо?

— Более чем, — ответил Клиффорд и пожал ему руку.

Они знали, что пациента непросто будет привести в сознание, и перенесли его в операционную, где имелось реанимационное оборудование. Когда приехал Теккерей, Клиффорд вывел его в коридор и объяснил всю рискованность шага, на который они идут.

Когда он кончил, Теккерей сказал:

— Что ж, я готов взять на себя половину ответственности. После инцидента с самолетом у нас практически не осталось сомнений в том, что имеет место целенаправленное распространение заразы. Министр внутренних дел уже собирал по этому поводу начальников полиции, а министр здравоохранения разослал циркуляр во все медицинские учреждения. Нас, конечно, это тоже коснулось, поскольку мы регистрируем все случаи подобного рода, — он указал большим пальцем на дверь операционной. — А что именно вы собираетесь предпринять?

— Пренеприятные вещи, — ответил Клиффорд. — Начать с того, что он едва может дышать, и нам придется высушить его трахею. Далее, микроб атаковал его нервную систему, и… Короче, можно до вечера объяснять, что инфекция делает с человеческими нервами. В общем, это самый короткий путь, которым она убивает. Так что нам придется ввести в его спинной и головной мозг стимулятор РП-икс, после чего между микробом и стимулятором начнется битва не на жизнь, а на смерть за власть над его синапсисами. Если повезет, у нас будет пятнадцать минут, чтобы допросить его, прежде чем он полностью отключится и вернется в то состояние, в котором находится сейчас.

Из операционной послышался голос Маккаферти:

— Клифф, вы готовы?

— Иду, — ответил Клиффорд. — Проходите дезинфекцию, надевайте халат и входите.

— Вы слышите меня? — спросил Клиффорд человека на операционном столе.

После того, как Маккаферти и медсестры десять минут напряженно работали над ним, пациент, наконец, шевельнулся и провел языком по губам. Его голову пришлось закрепить, потому что возле шейного позвонка через трубочку в спиномозговой канал поступил раствор РП-икс. На всякий случай Клиффорд предложил привязать его руки и ноги, прекрасно понимая, что едва ли желал бы себе самому такого пробуждения. Но он вспомнил о Лейле и Роне и о том, что человек, распластанный на столе, может быть убийцей.

На мгновение глаза пациента приоткрылись, но, увидев перевернутые лица врачей в белых масках, он с хрипом схватил ртом воздух и снова сомкнул веки.

— Доктор, взгляните! — резко сказала медсестра, наблюдавшая за энцефалограммой.

Клиффорд и Маккаферти одновременно обернулись к дисплею. Маккаферти присвистнул:

— Черт возьми, я слышал о таком, но собственными глазами видеть не доводилось.

Клиффорд подавленно кивнул. Линия на экране выравнивалась буквально на глазах.

— Подобному может быть только одно объяснение. Он приказывает себе умереть. И мы должны остановить его! Сестра! Неоскон — десять кубиков!

— Десять? Но, доктор…

— Я сказал десять, значит — десять! Быстрее!

Сестра все еще колебалась, и Клиффорд с проклятьями бросился к препаратам и схватил шприц. До сих пор он не слышал, чтобы кто-нибудь вводил неоскон одновременно с РП-икс, но предполагал, что результат будет радикальным, возможно, даже трагическим.

Но это был единственный выход.

Он медленно и осторожно ввел препарат в сонную артерию пациента, каждую секунду напряженно ожидая, что его попытаются остановить. Но никто не остановил его и…

Лекарство сработало!

Едва он успел вынуть иглу, как губы пациента дрогнули, и он заговорил с сильным акцентом, но очень отчетливо. Глаза его при этом оставались закрытыми.

— Попался — умри! Умри! Они здесь, мы проиграли, мы проиграем!

Теккерей нажал на клавишу и чуткий микрофон стал улавливать каждый звук. Больной немного шепелявил и все короткие гласные произносил почти одинаково.

— Провалился… — пробормотал он смиренно, — значит, вышел из игры… Умри… Все кончено…

— Кто вы? — громко спросил Клиффор. — Как ваше имя?

Пациент боролся некоторое время с эффектом неоскона, но в конце концов сдался. Снова облизав губы, он выговорил:

— Сион… Фаматеус.

— Что это за имя? — недоуменно спросил Маккаферти, но Клиффорд не обратил на него внимания и снова спросил пациента:

— Откуда вы прибыли?

— Откуда? Откуда… куда, туда-куда… туда…

— Он пытается уйти в эхолалию, — сказал вдруг Маккаферти. — Что за чертовщина: он боится чего-то настолько, что предпочитает лишиться рассудка! — в его голосе послышался холодок ужаса.

Внезапно подал голос Теккерей.

— Сион Фаматеус! Это приказ! Откуда вы явились?!

— Откуда-откуда. Откуда-куда… Куда-туда… туда-куда…

— Приказываю вам отвечать!

На этот раз прием сработал. Лицо пациента расслабилось:

— Сион Фаматеус, — сказал он почти нормальным голосом, — прибыл из Пудаллы в Тоу-Сити…

Бросив встревоженный взгляд на энцефалограмму, Клиффорд спросил, пытаясь подражать интонациям Теккерея:

— Зачем вы здесь? Какова ваша цель?

— Распространять… — далее очень невнятно, — как можно дольше… Если ты попадешься… — в его голосе снова послышалась тревога. — Должен сразу умереть. Попался — умри! Должен умереть!..

Его тело вдруг содрогнулось в конвульсии и обмякло. Медсестра, наблюдавшая за дисплеем, сказала:

— Доктор, у меня везде нули.

Клиффорд стащил с лица маску и произнес:

— Что бы мы ни делали, он добился своего. Он мертв.

— Но почему? — спросил Маккаферти, когда они вернулись в кабинет Юшффорда. — Мне доводилось слышать о том, будто в примитивных культурах люди могут приказать себе умереть, но я никогда по-настоящему не верил, что такое возможно.

С другой стороны, я не нахожу других объяснений тому, что сделал с собой этот парень.

— У меня есть одна гипотеза, — задумчиво произнес Клиффорд и взглянул на Теккерея. — Можно еще раз прослушать вашу запись?

Пожав плечами, инспектор перемотал пленку, и в третий раз они услышали затухающую речь незнакомца.

Когда запись кончилась, Клиффорд сказал:

— Вы согласны со мною, что этот человек боялся чего-то настолько страшного, что предпочел смерть встрече с этим.

— Я… — начал Маккаферти и помолчал в раздумье. — С этим я согласен, — он подался вперед. — Но остальное — просто бессмыслица. На Земле не существует места под названием Toy-Сити! Я, во всяком случае, о таком не слышал.

— Он говорил не о городе, — сказал Клиффорд. — Дело в его произношении. Мы с вами произнесли бы название как «Toy-Сети».

После паузы, на протяжении которой стояла мертвая тишина, Теккерей взорвался:

— Черт возьми! Но ведь так называется звезда!

— Да, я знаю.

— Но… Нет! Нет, док, извините меня. Я знаю, к чему вы клоните, но не могу с вами согласиться.

— Что ж, раз вы не хотите слушать меня, я готов призвать на помощь авторитет, — Клиффорд достал из кармана рацию. — Сестра, астронавт Бьюэл еще не выписался?

— Бьюэл? — переспросил голос медсестры. — Кажется, сегодня его должны были выписать… Да, как раз сейчас он собирается покинуть больницу. Хотите, чтобы я задержала его?

— Будьте любезны. Скажите ему, что я прошу его срочно зайти ко мне в кабинет! — Клиффорд повернулся к собеседникам. — Далее. Вы слышали, как этот Сион Фаматеус сказал о своей задаче: ему было приказано что-то распространять, верно? А что в данный момент несется по планете с бешеной скоростью? Чума.

— Вторжение со звезд? — пробормотал Теккерей. — Нет, слишком притянуто за уши. Как это возможно, если до сих пор идут споры о том, может ли космический корабль достичь ближайших звезд…

— И тем не менее, — не сдавался Клиффорд.

— Клифф, вы сошли с ума! — рассердился Маккаферти. — Перемещения к звездам невозможны без перемещений во времени, вы это знаете. К тому же мне непонятно, как может будущее жаждать заразить смертельной болезнью свое собственное прошлое!

— На этот вопрос у меня нет ответа, — сказал Клиффорд. — Но вы забываете о том, что мы живем в четырехмерном континууме. Если путешествия в космическом пространстве… Да?

Его прервал стук в дверь. Вошел озадаченный Бьюэл.

— Док, в чем дело? Я уже собирался выписаться отсюда и отправиться в приличный отель… — он умолк при виде человека в полицейской форме с диктофоном в руках, серьезного лица Маккаферти и напряженного выражения, застывшего на лице Клиффорда.

— Я знаю — и прошу меня извинить, — ответил Клиффорд. — Но я хочу убедить этих двоих и еще Бог знает скольких людей, что перемещения во времени столь же возможны, как и перемещения в пространстве.

— Вы все еще не выбросили из головы теорию Вейсмана? — спросил Бьюэл. — Я же вам сказал, что для нее пока нет практического приложения!

— А если бы было? — настаивал Клиффорд.

— Тогда, конечно, перемещение во времени было бы неизбежным. Если вы перемещаетесь в неоднородном пространстве на большие расстояния, так или иначе вы будете двигаться назад во времени, потому что скорость света является конечным пределом скорости. Я полагаю, что в этом случае уравнение будет читаться наоборот, и получится, что вы начали свое путешествие позже, чем достигли пункта назначения!

— О'кей, теперь я кое-что вам объясню, — сказал Клиффорд и, откинувшись на спинку кресла, сложил вместе ладони. — Когда полиция с помощью «ищейки» проводила расследование в «Кент Фармацевтикалз», они нашли след того человека, на которого падало подозрение в разгроме лаборатории. Но они нашли так же и более поздний след этого человека, который начинался и кончался внутри самой лаборатории. Внутри не только прочнейших стен, но и ультрасовременной системы сигнализации. Далее, когда был взорван американский самолет с биохимической лабораторией, один из оставшихся в живых сообщил, что видел в самолете постороннего человека. Когда прибыли пожарные, его уже не было. И в первом, и во втором случаях приметы соответствуют приметам одного человека, который сумел доказать, что находился в сотне миль от места происшествия. Мне продолжать?

Бьюэл был сбит с толку.

— Док, вы хотите сказать, что кто-то имеет в своем распоряжении телепортатор?

— Не имеет. Будет иметь. У вас есть что возразить?

— Нет… не думаю… — Бьюэл нервно сглотнул.

— В таком случае мы должны поставить на него капкан, — сказал Клиффорд. — С сотней дьявольски острых зубов!

VIII

Лаборатории в «Барнаби и Глод, Лимитед» были оснащены куда более скромно, чем в «Кент Фармацевтикалз», но это не имело значения. «Барнаби и Глод» была известной фармацевтической фирмой, преуспевшей в производстве антибиотиков, что вполне соответствовало широко разрекламированному сообщению о ее успехах в синтезе кризомицетина. В действительности, это было неправдой. Но сообщение о ее успехах должно было прозвучать убедительно.

Юшффорд до боли в глазах вглядывался в темный проем герметизированной двери, сжимая рукоятку пистолета. Позади него Фаркуар осваивал очередное хитрое устройство, следя за стрелкой инфракрасного детектора, который должен был отреагировать на появление человека в соседнем помещении. По всему зданию в ожидании гостя притаились мужчины и женщины, вооруженные пистолетами и газовыми баллончиками. Вот уже две ночи они ждали безрезультатно, и Клиффорд знал, что если ничего не произойдет и на этот раз, на него попросту махнут рукой.

Часы показывали десять минут третьего ночи — мертвое время суток. Мысли Клиффорда блуждали; он вспоминал Рона и Лейлу и все те ошибки, которые совершил.

Вдруг Фаркуар тронул его за локоть и потянулся к выключателю на стене. Клиффорд моментально рванулся к двери, забыв обо всем.

Посреди лаборатории, залитой безжалостным светом прожекторов, стоял высокий мужчина с проседью в темных волосах. Он дико озирался, но бежать было некуда. Отовсюду к нему бросились люди с веревками, моментально связали его по рукам и ногам и, не слишком церемонясь, уволокли прочь из лаборатории. Главным для них было удалить его из пространств^, конгруэнтного тому, на которое был настроен его телепортатор.

Меньше чем через минуту его доставили в другое помещение, где что-то завывало и вспыхивало, кожу покалывало от электрических разрядов, а зубы ломило от боли.

В этой комнате было собрано воедино все, что могло, по их представлениям, нарушить работу телепортатора. Среда в этом помещении менялась каждую долю секунды.

Там они освободили его, и человек поднялся на ноги.

— Разве вы не собираетесь умертвить себя? — громко спросил у него Клиффорд.

Боргам с достоинством покачал головой.

— Это выход, к которому мы прибегаем, попадая в плен к Дори'ни. Но откуда вам это известно? Пытали кого-нибудь из моих людей?

Клиффорд пропустил язвительное замечание мимо ушей и спросил, вложив всю свою надежду в один единственный вопрос:

— Откуда вы и из какого времени?

Боргам уставился на него в искреннем удивлении.

— Никогда бы не поверил, что вы способны так поставить вопрос. Ну что ж, в таком случае я отвечу прямо. Я родился здесь, на Земле, но… позвольте мне сосчитать… примерно в 2620 году по вашему календарю.

— Это вы занесли к нам Чуму?

— Да.

— Зачем? — Клиффорд сделал полшага вперед, удерживая желание изрешетить его пулями.

— Сначала ответьте мне на один вопрос, — произнес Боргам, не отрывая взгляд от дула пистолета в руке Клиффорда. — Правда ли, что Чума, как вы ее называете, вышла из-под контроля и вы не в силах противостоять ей?

— Да, черт возьми! Вы своего добились!

Боргам расслабился и широко улыбнулся.

— Значит, мое задание выполнено, — сказал он. — А теперь позвольте представиться: генерал-полковник Андреас Аль-Мутавакиль Боргам. Я имею честь командовать корпусом Коррекции Времени в Армии Людей.

Его слушатели ошеломленно молчали, затем Клиффорд глуповато произнес:

— А, так вот почему… Я хочу сказать, что сразу подумал, что вы военный… Но вы не ответили на мой вопрос!

— Теперь я могу дать ответ, поскольку это уже ничего не изменит. Все, что я мог потерять, кануло в бездну нереализованного будущего.

На его высоком лбу заблестел пот, но голос оставался твердым.

— Я вижу, что вы пока еще не можете создать телепортатор, но зато знаете способ, которым можно вывести его из строя, — он кивнул в сторону электронного оборудования, которое обеспечивало постоянное изменение среды в помещении. — Слава Богу, что вы не догадались установить такую систему в лаборатории у Кента! Иначе… Впрочем, я забегаю вперед.

Постараюсь быть краток. Итак, в том веке, из которого я вернулся, мы располагаем целой сетью телепортаторов, соединяющих большую часть ближайших звезд. Существует более дюжины наших колоний на других планетах. Существуют? Будут существовать? Нет, точнее будет сказать «существовали», потому что мне удалось изменить ход событий, которые привели к их созданию.

В ходе наших космических исследований мы вошли в контакт с другими разумными существами, которые называют себя Дори'ни.

Говоря нашим языком, я назвал бы их расой душевнобольных. Поверьте, мы отнеслись к этому событию как к исполнению вековой мечты человечества. Но на наши приветствия они ответили безумной атакой. Благодаря эффекту неожиданности и нашей устоявшейся к тому времени привычке мыслить мирными категориями, им удалось оттеснить нас к планетам солнечной системы, прежде чем мы успели опомниться и собрать силы для защиты.

И все же у нас было одно существенное преимущество: у нас был телепортатор. Мы держали это в строжайшем секрете, под гипнозом внушая своим солдатам приказ умереть, если они попадут в плен к Дори'ни. Вы узнали об этом, и я теряюсь в догадках, как вам это удалось, ведь человек, которого вы допрашивали, находился в гипнотическом трансе и не знал о том, что пребывает на Земле, а не в плену у Дори'ни.

Конечно, основная ценность телепортатора была не в том, чтобы передвигаться в космосе, а в том, что он мог перемещать людей и предметы во времени. Доказательство тому — мое появление здесь, не правда ли?

Крайним средством, к которому мы прибегли в тот момент, когда Дори'ни готовились атаковать наше последнее прибежище — саму Землю, стало создание корпуса Временной Коррекции. С помощью телепортатора мы начали изменять историю всех битв, которые мы проиграли в этой ужасной войне. Какое-то время удача была на нашей стороне, но удар, который Дори'ни припасли напоследок, был наиболее хитрым и убийственным. Роковую роль сыграл тот факт, что в течение почти трехсот лет, каким бы невероятным вам это ни казалось, люди не переболели ни одной болезнью!

Блестящим от возбуждения взглядом он обвел лица ошарашенных слушателей.

— Вы не верите мне, не так ли? Но обратите внимание вот на что: уже сейчас на вашей Луне живут дети, которые никогда не сталкивались со многими земными инфекциями. Процесс отдаления от Земли с ее микрофлорой развивался по нарастающей: от Луны мы двигались к Марсу, к лунам Юпитера, другим планетам. С каждым шагом мы все больше и больше отвыкали от микробов, которые легко переносите вы. Мы разработали метод обнаружения инфекции в течение нескольких минут и привыкли носить при себе маленькие универсальные антидоты, которые быстро идентифицируют и убивают чужеродный микроорганизм.

Узнав об этом, Дори'ни создали Чуму.

Не бывает и двух одинаковых случаев течения этой болезни. Она мутирует в соответствии с сопротивлением, которое встречает. Чем настойчивее мы боролись с ней, тем вернее она нас убивала. Сейчас у вас умирает каждый десятый пациент. В том времени, откуда я прибыл, лишь один из ста имел шансы выжить, потому что мы лишились всего того иммунитета, который имеется у вас. Сколько болезней победил каждый из вас, пока не стал взрослым? Сто? Тысячу? О существовании большинства из них вы даже не догадывались!

И мы стали умирать от Чумы как… есть у вас очень точное выражение… А! Как мухи! Мы умирали, зная, что это последнее оружие у Дори'ни, и если бы не оно, мы выиграли бы войну.

Голос его задрожал и он провел рукой по лицу.

— Необходимо было хотя бы зафиксировать тот момент, когда Дори'ни инфицировали нас. Но они оказались хитрее, чем нам казалось. У болезни, которую они создали, был длинный инкубационный период. Прежде чем мы поняли это, буквально сто миллионов человек уже разнесли эту болезнь по всей цепочке планет, соединенных транспортаторной сетью. Эпидемия разразилась одновременно на таком огромном пространстве, что уже невозможно было отыскать ее источник.

Когда-то мод корпус насчитывал миллион мужчин и женщин. А знаете, сколько добралось до вашего времени? Сто четырнадцать! И все же я привел их сюда, в прошлое, чтобы провести самую важную в нашей истории операцию по коррекции времени, которая может дать единственный шанс человечеству.

Он уронил голову, и теперь им пришлось напрячь слух, чтобы услышать его слова.

— Мы вынуждены были принести вам эту Чуму…

— Что вы сказали?! — воскликнул Клиффорд.

— Увы, да. В этом и суть, неужели вы не поняли? — он тяжело задышал, словно сам был на грани обморока. — Неужели вы думаете, что мое сердце не обливалось кровью, когда я уничтожал драгоценные результаты ваших усилий по созданию кризомицетина? Неужели я стал бы делать это, если бы видел другой выход? Теперь, когда каждый будет подвержен влиянию Чумы, для многих появится шанс выжить, как это ни парадоксально!

На этот раз все случится иначе. Дори'ни снова встретятся с нами — пусть, с немногими из нас — и снова начнут свою невероятную войну. Но теперь мы сможем противостоять их последнему оружию — чудовищной инфекции. Я знаю, что так будет, потому что здесь и сейчас говорю с вами, которые уже столкнулись с этой болезнью и, возможно, когда-нибудь научатся справляться с нею, как с обыкновенной простудой. Но в каждом поколении кто-то будет погибать от нее — неизбежный и жестокий отбор! Но само существование такой болезни не позволит медицине деградировать до уровня обыденной привычки, не подкрепленной научным поиском и практическим искусством. Поэтому многие из тех, кто в будущем был обречен на гибель, теперь останутся в живых.

После длинной паузы Клиффорд спросил:

— Почему выбор пал именно на нашу страну?

— Из-за высокой плотности населения и потому, что здесь перекрещивается большинство транспортных линий, соединяющих вас с остальным миром. Похоже, мы сделали правильный выбор. Потому, что… — внезапно его речь прервал судорожный кашель, и он повалился на пол.

Когда Клиффорд присел возле него на корточки, он в последний раз открыл свои пронзительные темные глаза и произнес:

— Видите: я — венец многовекового прогресса в медицине — умираю! Если бы я мог вернуться и принять антидот…

На его тонких губах выступила пена, он захрипел и снова закашлялся, на этот раз громче и дольше.

— Почему вы открыто не обратились к нам? — спросил Клиффорд.

— Дело ведь не только в Дори'ни… Мы не должны вечно видеть в них врагов… Мы… — он умолк и скорчился в неподвижности.

Повисла мертвая тишина. Наконец подал голос Фаркуар:

— Доктор, вы верите тому, что он рассказал?

— Не знаю, — ответил Клиффорд. — Как бы то ни было, мы поставлены перед фактом.

Он вышел на холодный ночной воздух. Высоко над ним мерцали звезды. Со всех сторон доносились звуки города, который из последних сил боролся со смертельной угрозой: вой сирен «скорой помощи», жужжание санитарных вертолетов.

Он устремил взгляд в темноту, где умирали мужчины и женщины. Существует ли цель, которая может оправдать это? Верит ли он истории, рассказанной Боргамом? Примирились бы Рон и Лейла с мыслью о том, что должны умереть?

Долго еще не будет ответов на эти вопросы. До тех самых пор, пока человечество не столкнется с врагом, которого, может быть, и не существует. Но если этот враг все-таки будет существовать, то он уже проиграл войну Клиффорду, и Маккаферти, и миллионам других людей.

Перевела с английского Инна Синельщикова

Александр Свиридов,

президент Московской ассоциации врачей

ПЛАТА ЗА ЦИВИЛИЗАЦИЮ

Может ли все человечество погибнуть от инфекции? Вопрос, который наука до сих пор всерьез не рассматривала. Ведь существовали эпидемии, пандемии, когда человечество не обладало никакими средствами защиты: от чумы, холеры, моровой язвы вымирало огромное количество населения — но не все. Если же высказанную Джоном Браннером идею принять за возможность, сразу возникает, по крайней мере, две проблемы: почему человечество действительно выживает и от чего оно может погибнуть?

Произведения фантастов полны самых реальных вопросов. Причем, авторы чаще всего решают моральные проблемы нашего времени, перенося их в другие миры, окружая другими реалиями. Люди-то остались такими же, как и столетия назад (возможно, чувственность человека с древних времен стала хуже, но уж никак нельзя сказать, что она стала более развитой), и нет никаких оснований думать, что это изменится в будущем.

Обратимся к медицине. Всегда заманчиво попытаться угадать, понять, что было бы, если… Я читаю врачам, которые уже имеют стаж работы, лекций по кардиостимуляции и другим медицинским тонкостям, связанным с техникой. И мне доводилось преподавать в медучилище, где учатся люди совсем молодые, 16–17 лет. И вот я не раз задавал вопрос и опытным врачам, и будущим медикам: как вы думаете, от чего человек умирает? Самый обычный ответ: он стареет. Но ответ бессодержателен, поскольку непонятно, что там стареет, что стирается, как подошва у ботинка (на живом-то, стоит пораниться, еще толще кожа нарастет). Этим наука не занимается. Самое большее, на что она согласна ответить — почему: нарушается ощелачивание, цикл Кребса и т. д.

И другой вопрос, который особенно действует на людей молодых, еще продолжающих донашивать свои детские вещи, из которых они постепенно вырастают. Вот мы появляемся на свет, начинаем расти и очень быстро достигаем «положенного» роста.

Почему рост прекращается? А если бы он продолжался, представляете себе, как бы выглядел человек, скажем, к сорока годам? Это же не просто означает взять и увеличить все вдвое: самая прочность костей должна при этом возрасти многократно; необходимы кости уже не из кальция, а, скажем, из кремния. Но биохимический процесс, заключенный внутри нас, «умеет» делать кости только из кальция… Итак, в оплодотворенной яйцеклетке заложен и сам процесс роста, и ограничитель — когда именно этот рост должен прекратиться: в 21–22 года. Люди пытались противостоять этому: скажем, в средние века в поисках средств омоложения властители переливали себе кровь новорожденных, пересаживали железы от обезьян, искали эликсир жизни. Но — безрезультатно.

Каков оптимальный жизненный срок? По некоторым биологическим данным, он располагается в районе 120–140 лет. Однако за счет интенсивности жизни, неправильности ее, пагубных привычек мы умудряемся закончить век в два раза быстрее. Это при том, что бессмертие, можно сказать, существует на клеточном уровне: пока клетка размножается, она воспроизводит сама себя с тем же набором органелл, хромосом.

Многие специалисты высказывают предположение, что продолжительность жизни зависит от генетических данных. Видимо, в генных «картах» человека можно обнаружить и ген роста, и ген старения. Последний удалить — и… Вечная жизнь? Но я уверен, что, совершив нечто подобное, мы нанесем человеку чудовищный вред, о котором еще и не догадываемся. Вот сознание, наверное, может жить вечно и, если утрясти всякие «мелочи», мы могли бы беседовать с Марком Аврелием. Хотя отнюдь не факт, что оказались бы для него достойными собеседниками… Но, опять же, думаю, что формы вечного существования сознания не таковы, как формы его временного существования. Что-то должно меняться. Этим занимается только религия: есть христианские представления, есть, скажем, метампсихоз буддистов с переселением души и т. д.

К чему мы пришли? Есть некий предел, положенный природой, и чем более изощренно мы защищаемся, тем чаще обнаруживаем такие вещи, с которыми пока справиться не в состоянии.

Но есть и другая сторона вопроса: «неразрешимые» или ставшие таковыми проблемы, созданные самим человеком.

Терпение природы и даже «второй природы», человеком созданной, небезгранично. Все можно истратить, исчерпать. И возможно наступление такого момента, когда мы не Сможем предупредить цепную реакцию изменения лица Земли. Примеров того, что это может произойти, человечеству дано немало: исчезнувшие животные, растения. Однако опыты с ДДТ не отвадили нас от экспериментов с другими химическими веществами, теми же фреонами. Далеко простирает химия руки свои вдела человеческие. Куры, откормленные антибиотиками, — сколько лет мы их ели! Даже бабушки в деревнях кормили цыплят таблетками пенициллина (лучше растут), а потом у детей, которые ели курятину, возникала «внезапная» аллергия. На Западе контроль за подобными вещами сейчас гораздо строже, но еще в 1985-86 годах СССР получал венгерских и голландских кур, выращенных по старой технологии и забракованных Европейским сообществом. Не было у нас подобных стандартов, и фирмы никаких законов не нарушали…

Все чаще человечество болеет и страдает от собственных поступков, уподобившись змее, которая пожирает свой собственный хвост. Мы пьем, курим, пользуемся транспортом… и погибаем от алкоголизма, рака, дорожных происшествий. От всего не убережешься, и вопрос не в том, стоит ли овчинка выделки, а в том, что надо менять образ жизни. Когда я ем такой исторически достоверный продукт, как хлеб (это не сервелат, который надо было изобрести), — я же не знаю, на каких удобрениях всходили колосья, что туда добавили пекари, чтобы каравай был пышным, какие микроэлементы содержала вода, которой замешивали муку. Человечество вследствие своего образа жизни нажило множество болезней, я бы сказал, немедицинского характера. Язва, гипертония, остеохондроз порождаются «нормальным» для современного горожанина образом существования. Конечно, в разных странах он разный. Американцы, положим, выглядят лучше нас, но они обожают пить таблетки, подсчитывают, сколько чего употреблено, едят только то, что приготовлено в специальной печке, а не, упаси Боже, на костре. И какое потомство будет у человека, выросшего на ранжированной диете, в искусственной среде, человека, в логическом смысле на 90 % искусственного?

Неизвестно, потому что продукты неприродные. Возможно, и не слишком жизнеспособное.

Нa своем историческом пути человечество набрело на такую чрезвычайно опасную болезнь, как СПИД. Все помнят, когда только о нем узнали, было даже и некоторое злорадство по поводу того, что это болезнь «гомосексуалистов, наркоманов и проституток», что это-«у них». Теперь СПИД стал болезнью людей, живущих нормальной гетеросексуальной жизнью. На самом-то деле задача не в том, чтобы осудить своего ближнего, а в том, чтобы спасти его. Кроме всего прочего, СПИД, на мой взгляд, пример того, как можно экологически загадить среду. В Кении сейчас около 63 процентов жителей являются носителями этого вируса. В нашей стране такого количества и не нужно, достаточно 15–20 процентов зараженных, чтобы Россия не справилась с этой нагрузкой никогда. Будем жить, как в средние века люди жили с сифилисом или туберкулезом, считая, что ничего страшного — проваленный нос, золотуха… Мы же ничем не сможем помочь этим людям, не сможем обеспечить им даже минимальный прожиточный минимум — койку, еду. Это при условии, что дальнейшее распространение заразы прекратится, что вряд ли произойдет быстро, хотя ленивое массовое сознание настроено именно так: ну, СПИД, об этом так много говорят, наверное, скоро будет таблетка. Мне как врачу прекрасно известно, что пациент, который всю жизнь курит, пьет, объедается — он надеется и требует, чтобы врач его за день, ну, за два вылечил. Разгреб проблемы, копившиеся десятилетиями. Люди должны понимать, что большинство болезней неизлечимы, во всяком случае, следы свои они оставляют навсегда; это правда, а не профессиональный цинизм. И в определенном смысле СПИД есть результат развития цивилизации, а постановка вопроса в повести Браннера «Жестокий век», когда люди из будущего являются подобно древнему «богу из машины», чтобы спасти нас от нас самих, — вполне фантастическая. Но что мы можем сделать, рассчитывая на себя?

Нобелевский лауреат Илья Пригожин сделал важнейшее открытие, касающееся не только биохимической области, в которой он работал: о том, что будущее если не программируемо, то выбираемо. Если процесс движется в одном направлении, то другие исключены. И есть ключевые зоны, в которых возможен выбор. Я не слишком оптимистично отношусь к возможности прикладного применения пригожинского открытия, потому что сомневаюсь, что человечество сможет овладеть всей полнотой информации для принятия решения; темп движения таков, что условия меняются быстро, аналитикам не угнаться. Трудно переделать автомобиль во время движения. Тем не менее, возможность выбора все же есть. Приведу такой простой пример (хотя это аналогия). Человечество осознало опасность СПИДа. Здесь было два возможных подхода — либо пытаться его лечить, либо пытаться изолировать больных.

Подобным образом мы поступаем с животными: их разбивают на группы, какие-то группы обязательно окажутся здоровыми, им — все наше внимание, других же просто забивают. Конечно, речь не идет об уничтожении людей, их можно было бы изолировать, организовать для больных прекрасные хоспесы и дать им спокойно дожить — но никаких контактов с обществом. Теоретически такой путь был возможен (кстати, СПИД, как и Чума Дж. Браннера, возможно, возник в одном месте). Но как же разрушенные судьбы тех, кто связан с больными? А сокрытие болезни? И еще вопрос — а не появились бы люди, которые стали заражать себя в знак протеста такому общественному подходу?..

Выбран первый путь. Ученые — лучшие ученые разных стран, часто друг другу не близких, даже враждебных — объединились. Вирусологи, иммунологи, биохимики, генетики работают «в одной упряжке», и, действительно, прогнозируется создание лекарства через пять-шесть лет. Эти прогнозы небеспочвенны, хотя никто не знает, с какими еще научными проблемами столкнутся исследователи. Возможно, поиски отсрочатся. Что дальше? Будет ли нарастать количество больных? И вообще, что произойдет быстрее — вымрем мы или найдем лекарство?

Человечество верит в лучшее. Хотя этого никто не гарантировал.

Эта проблема, как и свойственно всем глобальным проблемам, позволила иначе взглянуть на самих себя: а как мы относимся к больным? Что умеем сделать для себя, а не только для них, чтобы болезнь окоротить? Способны ли, скажем, быть верными в супружестве — ведь это профилактика, и очень серьезная. Как жить правильно? Нет, не социально — об этом все утопии, в том числе и новейшего эс-эн-говского времени: как жить правильно казахам, якутам, молдаванам… здесь рекомендациям несть числа. Я о другом. Как цивилизованно жить правильно, в каком направлении должна развиваться культура? Одному человеку и даже «отдельно взятой стране» этого не осилить, получится, как в шутке Задорнова о том, что «первый таксомоторный парк в порядке эксперимента перешел на левостороннее движение». Но лишь только возникает общая грозная опасность, люди начинают договариваться. На это вся надежда…

Александр КУЛЬБЕРГ, член-корреспондент Российской Академии медицинских наук:

Особенность генетики высших организмов, к которым мы все принадлежим, в том, что она фантастически консервативна. Сколько-нибудь значительные изменения в клетке появляются в условиях чрезвычайных воздействий, а дают о себе знать только в последующих поколениях. Мутации четко фиксируются как генетические болезни: они наследуются. Изменения есть, но ни в коем случае нельзя говорить, что эволюция нашего современника качественно отличается от эволюции человека, жившего 300–400 лет назад. Однако надо иметь в виду, что только 20 % генофонда люди получили от своих предков, начиная от одноклеточных и кончая млекопитающими. Основная часть генофонда получена от вирусов. Эта часть пребывает в «спящем» состоянии, в нас как бы встроен мощный тормоз, который не дает этим генам активизироваться. Только очень сильные внешние воздействия способны «разбудить» эти гены: пример — лейкозы жертв Чернобыля.

Но человек связан не только с безумными событиями и результатами своей собственной деятельности, но и с тем, как эти события влияют на весь живой мир. Когда мы читаем, что возник, увы, «парниковый эффект», углекислотный «зонтик» и т. п., и от этого человеку стало плохо, — это, можно сказать, явление антропоцентризма. Потому что плохо стало прежде всего гигантской массе одноклеточных, а ее скорость изменения генофонда невероятно высока по сравнению с нашей. Допустим, в загаженную речку налили еще какой-то грязи. Там масса микробов. Они в ответ произведут вещество, агент, который окажет защищающее действие на их поверхность. Но стоит человеку глотнуть такой воды (а мы пьем воду разной степени очистки) с травмированными микробами, и «те» скомандуют «нашим» внутренним микробам, необходимым для пищеварения: ребята, там что-то страшное — закрывайтесь! После чего часть бактерий погибнет, часть перейдет в «околожизнь» — анабиоз, а кончится все это дисбактериозом, то есть несварением желудка, язвенными процессами.

Кстати, каждая из рекомендаций Минздрава по ПДК, предельно допустимым концентрациям, имеет в виду одно вещество. А их смесь? Ведь те же микроорганизмы, переродившись, «помогают» вскрыть онкогены, контролирующие опухолевые процессы, провоцируют лейкозы… Между прочим, классический лейкоз дает вирус, мало чем отличающийся генетически от вируса СПИД. Он даже в тех же клетках размножается. Так что среда обитания, которую мы так активно портим, мстит за себя…

Как выглядит картина в историческом развитии? Из статистики мы знаем, что в 30-х годах «средний» пациент с таким всем известным заболеванием, как фурункулез, проводил на больничной койке 7-10 дней. Из лекарств тогда был только красный стрептоцид. Теперь, через 60 лет, когда в арсенале врачей десятки самых эффективных препаратов, люди болеют по нескольку недель! О чем это говорит? Во-первых, резко снизилась естественная сопротивляемость. Во-вторых, достижения педиатрии дали возможность спасти очень ослабленных детей и ввести в наше сообщество множество людей с наследственно сниженным иммунитетом. Ныне здравствующий лорд Кельвин, представитель известной английской аристократической фамилии, подарившей миру выдающихся ученых, сам блестящий химик, в книге «Химическая эволюция», в частности, говорит: в свое время человечество будет вынуждено самым серьезным образом осудить Луи Пастера за то, что он когда-то создал основу для борьбы с инфекционными заболеваниями… Естественная селекция сократилась, ропуляция неимоверно разрослась. Несколько лет назад я писал в статье «Экология и СПИД» о том, что если бы иммунитет в среднем был высоким, вероятность заражения была бы существенно меньшей. Кстати, характерная динамика в Америке: при том, что количество инфицированных СПИД растет, умирать от этой болезни стали меньше. Зараженные люди хотят жить полноценной жизнью, борются за свои права. Их боятся, даже травят… Отчасти по этой причине в обществе растет тревога, истерия, которая — мы специально занимались этим вопросом — снижает иммунореактивность. И при случайном контакте такой человек скорее всего окажется жертвой.

Наша лаборатория иммунохимии проводила исследования общей иммунореактивности в рамках бывшего СССР по методике, дающей высокую степень достоверности (шифрованные тесты дали 100 %-ное «попадание» в диагностике): получилось, что примерно четверть населения нездорова. Речь идет о пограничном состоянии — люди не больны, но «всегда готовы» к этому. Перейдем к проблемам футурологии. Как в этой ситуации спастись? Оптимистом здесь быть невозможно, поскольку речь должна идти об изменении образа жизни, стратегии человечества, и это должно носить коллективный характер. При существующих социальных условиях трудно на это надеяться. Тем не менее, если возможен прогресс, он прежде всего в растущем внимании каждого человека к самоограничению. Речь не идет о таком грубом вмешательстве в жизнь людей, как оскопление или наложение гигантских штрафных санкций за рождение ребенка по примеру Китая. Но и лекарствами делу не поможешь, потому что невозможно вылечить мириады одноклеточных организмов. Можно победить одно заболевание — тут же появится что-то еще. Мы говорили об этом с Робертом Гэлло, человеком, который впервые обнаружил СПИД в Америке, и я спросил: «Как ты думаешь, ведь это только икс-заболевание, будет ли игрек?» — «Уже появился. Называется это «синдром хронического утомления», поражает женщин в самом активном детородном возрасте. Нежелание действовать, апатия, вялость, астения». Итак, кажется, включились тормоза БИОЛОГИЧЕСКОГО ОГРАНИЧЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПОПУЛЯЦИИ. Решение вопроса только в небольшой степени зависит от медиков, оно лежит в области этики, области гуманитарной. Здесь вопрос роста самосознания. Но это уже совсем другой разговор.

Монтегю Роде Джеймс

Заклятие рунами

Монтегю Роде Джеймс (1862–1936), видный ученый и знаток древностей, на 30 лет моложе другого знаменитого профессора, доктора Доджсона, более известного как Льюис Кэрролл. Джеймс был автором многочисленных трудов в области ~ филологии, палеографии, религиоведения, медиевистики, изучал Библию и апокрифы, создал уникальные каталоги средневековых рукописей. Долгие годы он пробыл на посту декана Королевского колледжа Кембриджа и до самой смерти руководил Итоном, привилегированной школой-интернатом для мальчиков.

В то же время Монтегю Джеймс — или «Монти», как его звали окружающие, — был душой всякой компании, страстно увлекался любительским театром, обожал розыгрыши и дальние велосипедные прогулки.

М.Джеймс считается классиком английской литературы в жанре «рассказа с привидением», весьма почтенном и хорошо разработанном жанре, которому воздали должное очень не похожие друг на друга писатели, включая безоговорочных классиков: В.Скотт, Ч.Диккенс, У.Коллинз, Генри Джеймс, Р.Киплинг, О.Уайлд, Г. Уэллс, У.С.Коэм, ЛЛартли, Г.Грин, Мюриэл Спарк. Нельзя не отметить, что за этот жанр весьма ратовал великий Диккенс и охотно предоставлял для него страницы своих литературных журналов, где публиковались многие из перечисленных выше авторов.

Некоторые литературоведы по привычке относят жанр «рассказа с привидением» к «несерьезным забавам серьезных людей»; другие считают его разновидностью литературной «страшной сказки»; третьи относят его к произведениям фантастики, хотя и всякая сказка — уже обязательно фантастика. Так или иначе, но в каждом из рассказов Монтегю Джеймса — на каком бы заурядном бытовом фоне ни развивалось действие — всегда есть место для вопроса: «А все-таки если?..».

Дорогой сэр!

По поручению Совета нашей ассоциации возвращаю Вам рукопись доклада на тему «Истина алхимии», которую Вы любезно предоставили в наше распоряжение, намереваясь выступить на нашем ближайшем семинаре, и уведомляю Вас, что Совет не считает возможным включить Ваш доклад в повестку дня.

Искренне Ваш,

секретарь Совета

18 апреля 190… г.

Дорогой сэр!

15 апреля 190… г.

Очень сожалею, но, будучи весьма загружен делами, не имею возможности уделить время для ответа на Ваши вопросы относительно предложенного Вами доклада. Уведомляю Вас также, что нахожу, мягко говоря, неэтичным Ваше стремление выяснять что-либо на этот счет у членов комиссии нашего Совета. Соблаговолите принять мои уверения в том, что представленный Вами доклад был рассмотрен с максимальным вниманием и отклонен лишь после консультации с самым компетентным в данной области специалистом. Разумеется (и даже вряд ли стоит об этом особо упоминать), ничье субъективное мнение не могло оказать ни малейшего влияния на принятое Советом решение.

Убедительно прошу Вас поверить,

20 апреля 190… г.

Я, секретарь ассоциации, убедительно прошу довести до сведения мистера Карсвелла, что мы не имеем никакого права называть ему фамилии тех, кому был передан на рецензию его доклад. Также прошу сообщить ему, что я более не имею возможности вести с ним переписку по данному вопросу.

— Ах, моя дорогая, в данный момент этот Карсвелл — человек очень и очень сердитый. А больше я, пожалуй, ничего существенного о нем не знаю, кроме того, что у него есть кое-какое состояние, он живет в аббатстве Лаффорд в Уорикшире; он, безусловно, увлечен алхимией и желает сообщить нам об этой науке как можно больше. Вот, собственно, и все, разве что я не желаю его видеть, по крайней мере, ближайшие недели две. Ну а теперь, если ты готова, нам, кажется, пора отправляться.

— Но чем же ты умудрился его разозлить до такой степени? — спросила жена.

— Тривиальнейшая вещь, дорогая: он прислал рукопись доклада, который намеревался прочесть на нашем ближайшем заседании, а мы передали ее Эдуарду Даннингу — практически единственному настоящему специалисту в этой области. Даннинг сообщил, что доклад абсолютно безнадежен, так что заявку Карсвелла мы отклонили. С тех пор он забрасывает меня письмами. Последнее, что он потребовал, — имя человека, кому мы отдали на рецензию его бредовый доклад. Мой ответ ты уже прочла. Но ради Бога, никому об этом ничего не говори.

— Да уж, действительно не стоит. Но разве я когда-нибудь выбалтывала твои секреты? Ах, как мне хотелось бы надеяться, что этому Карсвеллу не удастся узнать, что рецензентом был мистер Даннинг, бедняга!

— Бедняга? Мистер Даннинг? Не понимаю, почему ты его так называешь; напротив, это вполне счастливый и обеспеченный человек. Масса увлечений, прекрасный уютный дом, занимается, чем хочет…

— Я всего лишь хотела сказать, что мне будет очень жаль, если этот Карсвелл все-таки что-то узнает…

— А, ну да, разумеется! Тогда Даннингу, пожалуй, действительно не позавидуешь.

В тот день секретарь с женой были приглашены на ланч к друзьям, которые были родом как раз из Уорика, так что жена секретаря уже решила, что осторожненько выведает что-нибудь о мистере Карсвелле. Впрочем, задавать наводящие вопросы не пришлось: хозяйка дома уже в самом начале разговора вдруг заметила, обращаясь к мужу:

— Знаешь, сегодня утром я видела этого «настоятеля» Лаффорда.

Хозяин присвистнул:

— Да неужели? Что же ему понадобилось в Лондоне?

— Господь его знает; я проезжала мимо Британского музея, а он как раз выходил из ворот.

Так что вопрос гостьи прозвучал вполне естественно: это действительно настоятель аббатства?

— Ну что вы, дорогая, он купил аббатство несколько лет назад, а настоящее его имя Карсвелл.

— Вы поддерживаете с ним отношения? — спросил секретарь, подмигнув жене.

Вопрос его буквально потонул в потоке бурных разъяснений. В общем-то, ничего особенного о Карсвелле сказать было нельзя, ибо никто толком не знал, чем он там, у себя в аббатстве, занимается, а слуги его были один отвратительнее другого. Он, вроде бы, изобрел какую-то собственную религию и совершал никому не ведомые отвратительные обряды; к тому же он был страшно обидчив и никогда никому ничего не прощал; и у него было поистине ужасное лицо (так утверждала хозяйка дома, ее муж колебался относительно подобной оценки). По словам обоих, Карсвелл не совершил ни одного доброго поступка, а его отношение к окружающим носило исключительно зловредный характер.

— Ну будь же хоть немного милостивее к бедняге, — прервал свою жену хозяин дома. — Ты что, забыла, как он старался развлечь детишек в местной школе?

— Ну как же, забыла! Впрочем, хорошо, что ты об этом упомянул: уже одна эта история достаточно его характеризует. Так вот, в самую первую зиму, когда этот «очаровательный» Карсвелл поселился в Лаффорде, он прислал настоятелю нашего прихода (настоятель, наш хороший знакомый, сам родом не из этих мест) письмо с предложением показать школьникам разные забавные картинки с помощью волшебного фонаря. Надо сказать, настоятель сначала был поражен, ибо мистер Карсвелл уже успел не раз продемонстрировать свое неприязненное отношение к детям, но потом предложение все-таки было принято, назначен день и час, и настоятель сам отправился в школу убедиться в том, что все идет хорошо.

Начал Карсвелл с относительно невинных картинок. На одной из них, например, была Красная Шапочка, однако, по словам настоятеля Фаррера, рядом с ней был настолько ужасный волк, что некоторых младших школьников пришлось увести. Кроме того, Карсвелл, рассказывая сказку, с удивительным мастерством подвывал по-волчьи, и это было самое отвратительное, что наш друг когда-либо слышал. Все снимки, по его словам, были сделаны просто великолепно, абсолютно реалистично, и совершенно непонятно, каким образом Карсвеллу удалось получить изображения такого качества. Итак, показ продолжался, одна сказка сменяла другую, и каждая последующая оказывалась чуточку страшнее предыдущей; дети, совершенно завороженные, хранили полное молчание. Под конец Карсвелл показал серию картинок про мальчика, идущего вечером по парку в Лаффорде. Любому ребенку в комнате были хорошо знакомы эти аллеи. Так вот, за несчастным мальчишкой гналось — и потом настигало его — какое-то кошмарное прыгающее существо в белом одеянии. Эта тварь то ли разрывала мальчика на куски, то ли еще каким-то ужасным способом убивала его. Преследуя свою жертву, чудовище сначала кралось за деревьями почти невидимое, затем постепенно приобретало все более зримые очертания… Настоятель Фаррер сказал, что в результате в ту ночь ему приснился один из самых страшных в его жизни кошмаров; сон этот он запомнил навсегда. Что уж тут говорить о потрясении, которое испытали дети!.. Разумеется, настоятель тут же — и весьма резко — потребовал прекратить демонстрацию картинок. И вы только подумайте, что Карсвелл ему ответил! «А, так вы считаете, что пора кончать наше маленькое представление, и хотите, чтобы я отослал детей домой, в постельки? Прекрасно!» И тут — вы только представьте себе! — он вставляет в волшебный фонарь еще одну картинку, где изображено чудовищное количество змей, сороконожек и каких-то отвратительных крылатых тварей, и делает что-то такое, отчего вся эта мерзость начинает лезть прямо в комнату, расползаясь среди зрителей с гнусным шипением и шуршанием. Дети, разумеется, чуть с ума не сошли от страха и тут же бросились к дверям. Многие в давке сильно ушиблись и поцарапались, и, по-моему, ни один в ту ночь не сомкнул глаз. Наша деревня потом долго не могла опомниться от пережитых волнений. И конечно же, матери детей в значительной степени возложили ответственность за случившееся на настоятеля Фаррера. Ну а отцы, если бы только сумели проникнуть за ворота аббатства, выбили бы, по-моему, у этого Карсвелла все стекла.

— По-моему, этот Карсвелл настоящий преступник, — сказал хозяин дома. — Мне искренне жаль того, кто попадет в его черный список.

— А не тот ли он человек… Впрочем, я, возможно, путаю… — нерешительно спросил секретарь, который вот уже несколько минут сидел нахмурившись, словно отчаянно пытаясь что-то вспомнить. — Не тот ли он человек, что несколько лет назад выпустил в свет «Историю ведовства»? Лет десять, а может, даже больше?

— Тот самый и есть: ты разве не помнишь, какие были рецензии?

— Конечно, помню; но главное, я хорошо знал автора самой язвительной из них. Впрочем, и ты его знал: ты ведь должен помнить Джона Харрингтона; он учился в колледже Святого Иоанна[3] примерно в одно время с нами.

— Да, верно, хотя вряд ли я что-нибудь слышал или читал о нем после окончания Кембриджа, пока на глаза мне не попался газетный отчет о следствии по его делу.

— Следствии? — спросила одна йз дам. — Но что же с ним произошло?

— Он упал с дерева и сломал себе шею. Однако оставалось совершенно непонятным, что заставило его туда забраться. Довольно-таки темная история, должен заметить. Ведь Харрингтон — далеко не спортсмен, не так ли? И эксцентрические выходки ему тоже не были свойственны. Поздним вечером он шел по проселочной дороге (в том месте, надо сказать, практически невозможно встретить бродягу или бандита). Однако он вдруг побежал как сумасшедший, потеряв шляпу и трость, а потом стал карабкаться на дерево, в высшей степени неподходящее для подобных упражнений — одно из составлявших живую изгородь; и какая-то сухая ветка, разумеется, подломилась, он упал и сломал себе шею. Возле дерева его и нашли утром, и на лице у него была чудовищная гримаса — самый черный ужас, какой только можно вообразить. Совершенно очевидно, что за ним гнались — но кто? Жители было заговорили о стае одичавших собак или о страшных хищниках, сбежавших из зверинца, однако слухи эти не представлялись достоверными. Это случилось в 89-м, и, по-моему, его брат Генри (которого я тоже хорошо помню по Кембриджу, а вот ты, возможно, забыл) все пытался найти хоть какие-то улики, хоть какие-то объяснения случившемуся.

Через некоторое время разговор вновь зашел об «Истории ведовства».

— А ты сам-то хотя бы заглядывал в эту книгу? — спросил хозяин дома.

— Да, — ответил секретарь, — и даже умудрился прочитать ее.

— И что же, она действительно так дурна, как это было представлено в рецензиях?

— О, что касается стиля и формы изложения — абсолютно безнадежна. С этой точки зрения она заслужила и все яростные нападки, и сокрушительные оценки. Но не это главное: дело в том, что книга Карсвелла несла в себе зло. Ее автор был убежден в истинности каждого написанного им слова, и я совершил бы ошибку, если бы стал утверждать, что сам он прежде не испробовал большую часть описанных им рецептов ведовства и магии.

— Ну, я-то помню только рецензию Харрингтона и должен сказать, что будь я автором этой книги, то подобный отзыв навсегда погасил бы во мне любые литературные амбиции. Да я бы после такого и головы поднять не осмелился!

— В данном случае этого как раз и не произошло. Но, впрочем, довольно: уже половина четвертого, нам давно пора прощаться.

Когда они вышли на улицу, жена секретаря сказала:

— Я действительно искренне надеюсь, что этот ужасный человек не сможет узнать, какую роль в судьбе его доклада сыграла рецензия мистера Даннинга.

— Не думаю, что это так просто узнать, — ответил секретарь. — Сам Даннинг, разумеется, не станет об этом распространяться — слишком уж деликатная тема; да и ни один из нас тоже — по тем же причинам. Карсвелл не узнает его имени, потому что Даннинг до сих пор ничего по этим проблемам не публиковал. Единственная опасность заключается в том, что Карсвелл спросит о Даннинге у сотрудников Британского музея: например, кто чаще всего интересуется древними манускриптами по алхимии? Я же не могу, в конце концов, запретить им вообще упоминать имя Даннинга, не правда ли? Но будем надеяться, что этого не произойдет.

Однако мистер Карсвелл оказался человеком очень проницательным.

Обычно Даннинг, возвращаясь домой, высаживался из пригородного поезда и сразу садился на трамвай, конечная остановка которого находилась в трех сотнях шагов от крыльца его дома. В тот день он с самого утра возился в Британском музее с древними рукописями, так что глаза у него устали, да и свет в вагоне был не слишком ярок, а потому Даннингу оставалось только разглядывать объявления, расклеенные на окнах трамвая. Ну и, естественно, те, что были ближе, часто становились объектом его размышлений, однако обычно не давали его воображению должного простора, за исключением, пожалуй, блестящего и убедительного диалога между неким мистером Лэмплау и клиникой знаменитого Королевского колледжа по поводу жаропонижающих средств. На этот раз, впрочем, одно из объявлений показалось ему любопытным. Сначала он смог разглядеть лишь синие буквы на желтом поле и крупно написанное имя — Джон Харрингтон, а рядом, похоже, какую-то дату. Когда, приближаясь к конечной остановке, трамвай почти опустел, Даннинг подошел к объявлению поближе, чтобы прочесть его целиком. Его усилия были вознаграждены: объявление имело действительно необычный характер. Он прочел следующее:

«Джону Харрингтону от почитателей, членов ассоциации Фарадеевских обществ, Эшбрук. Смерть наступила 18 сентября 1889 года после трехмесячной отсрочки».

Трамвай остановился. Кондуктор вежливо попросил Даннинга, все еще рассматривавшего синие буквы на желтом поле, выйти из вагона.

— Прошу прощения, — сказал Даннинг, — но мое внимание привлекло это объявление. Не правда ли, оно весьма странное?

Кондуктор медленно прочел его.

— А и правда, — заметил он, — только я его что-то раньше здесь не видал. Что за чудак его здесь повесил? Должно, кто-то подшутил, не иначе.

Он достал тряпку и, предварительно поплевав на нее, попытался стереть наклеенный на стекло листок. Он тер сперва с одной, а потом с другой стороны окна, но тщетно.

— Нет, — сказал он, возвращаясь в вагон, — никак не отходит, вроде бы, оно прямо там, в стекле, внутри, то есть, я хочу сказать, вплавлено в стекло, что ли. А вам, сэр, так не кажется?

Даннинг еще раз изучил объявление, потер его своей перчаткой и согласился с выводами кондуктора.

На следующий день он снова отправился в город. Утром трамвай (а это оказался тот же самый вагон) был полон, и ему не удалось даже словечком перемолвиться с кондуктором; он только убедился, что странное объявление каким-то образом со стекла все-таки удалили.

Интерес Даннинга к этому делу стал еще сильнее после случившегося к вечеру того же дня. Он спешил из клуба на пригородный поезд и заметил впереди какого-то человека с целым ворохом листовок в руках — такие обычно раздают прохожим агенты различных торговых фирм и предприятий. Этот же агент, однако, избрал для распространения своей рекламы отнюдь не самую людную улицу: во всяком случае, он не избавился ни от одной из листовок до тех пор, пока не поравнялся с Даннингом, которому тут же насильно сунул в руки одну из этих бумажек. Коснувшись при этом руки агента, Даннинг вздрогнул от неожиданности: рука показалась ему неестественно горячей и такой шершавой, будто была покрыта чешуей. Он быстро глянул на распространителя листовок, но мимолетное впечатление это оказалось настолько смазанным и нечетким, что сколько бы он впоследствии ни пытался оживить его в памяти, ничего не выходило. Даннинг очень спешил, а потому успел лишь на ходу убедиться, что листок этот голубого цвета, и заметить фамилию «Харрингтон», написанную очень крупными буквами.

Озадаченный, он остановился и начал было искать очки, однако уже в следующее мгновение листочек выдернул у него из рук пробегавший мимо незнакомец, который тут же исчез. Даннинг поспешно вернулся назад, но так и не обнаружил ни прохожего, похитившего листок, ни самого распространителя. Интересно, куда они успели подеваться? Словно сквозь землю провалились, подумал Даннинг.

На следующий день Даннинг вошел в Отдел Редких Рукописей Британского музея в весьма задумчивом настроении и сразу заполнил заявку на том графа Харли[4] под номером 3586 и еще на некоторые другие. Через несколько минут ему принесли заказанное, и он уже было вытащил из стопки вожделенную рукопись, разложил ее на столе и приготовился углубиться в работу, когда ему вдруг показалось, что за спиной кто-то прошептал его имя. Он поспешно обернулся и, оборачиваясь, смахнул на пол свою папку с разрозненными листками черновых записей. Никого из знакомых он, впрочем, не обнаружил, за исключением одного сотрудника библиотеки, который в тот день дежурил по Отделу и приветливо кивнул Даннингу.

Даннинг принялся собирать с пола рассыпавшиеся листки. Он уже снова готов был приняться за дело, когда полный господин, что сидел позади него и только что встал, видимо, собираясь уходить, коснулся его плеча:

— Извините, но мне кажется, это ваше? Возьмите, пожалуйста, — и он вручил Даннингу еще один исписанный его каракулями листок.

— Да, это мое, благодарю вас, — сказал Даннинг. И в ту же секунду полный господин вышел из комнаты.

Закончив намеченную на день работу, Даннинг немного поболтал с дежурным по Отделу, а заодно спросил, кто этот полный господин.

— О, это мистер Карсвелл, — ответил дежурный. — Примерно неделю назад он долго выяснял у меня, кто из наших современных ученых считается лучшим знатоком в области алхимии, и я, разумеется, сообщил ему, что практически единственный специалист в подобных вопросах — это вы. Погодите, я попробую догнать его: уверен, что он будет весьма рад с вами познакомиться.

— Ради Бога, даже не помышляйте, — воскликнул Даннинг. — Я как раз всемерно стараюсь избегать этого человека.

— Ах так! Хорошо, — сказал дежурный, — я буду иметь это в виду. Впрочем, он не часто приходит сюда: смею надеяться, что вы с ним больше не встретитесь.

В тот день Даннинг не единожды ловил себя на том, что его не слишком привлекает обычная перспектива вечера в одиночестве. Ему казалось, что нечто неосязаемое и злонравное преградой встало меж ним и всеми его знакомыми, захватив его душу. В поезде и трамвае ему все хотелось сесть поближе к людям, но судьбе было угодно, чтобы в тот вечер и поезд, и трамвай оказались практически пусты. Кондуктор Джордж казался чрезвычайно задумчивым и был полностью поглощен подсчетом количества пассажиров. Добравшись до дому, Даннинг обнаружил на крыльце своего домашнего врача, доктора Уотсона.

— Должен, к сожалению, признаться вам, Даннинг, что мне пришлось несколько нарушить ваш домашний распорядок. Обе ваши служанки, так сказать, выведены из строя. Дело в том, что мне пришлось отправить их в больницу.

— Господи, что случилось?

— Похоже на отравление трупным ядом. Насколько я вижу, сами вы не пострадали, иначе сейчас тоже не разгуливали бы по улицам. Надеюсь, впрочем, что ваши дамы скоро поправятся.

— Боже мой! Как вы думаете, откуда же этот яд взялся?

— Ну, они говорят, что купили к обеду омара у уличного торговца. Но вот что странно: я опросил соседей, однако так и не смог обнаружить ни одного, к кому заходил бы этот торговец. Некоторое время вашей домоправительнице и горничной придется провести в больнице. Но так или иначе, а сегодня вы обедаете у меня. Заодно вместе и обсудим, как нам быть дальше. Итак, в восемь. И не волнуйтесь понапрасну.

Таким образом, угроза вечера в полном одиночестве отпала, хотя и ценой известных огорчений и некоторых неудобств. Даннинг довольно приятно провел вечер в обществе доктора (который относительно недавно поселился в этих местах) и вернулся в свой опустевший дом где-то в половине двенадцатого. Воспоминания о ночи, которую ему затем довелось пережить, до сих пор мучительны для него. Он погасил свет во всем доме и лег в постель, размышляя над тем, достаточно ли рано придет уборщица, чтобы согреть для него воды. И вдруг услышал — и безошибочно узнал этот звук, — как открывается дверь его кабинета. Шагов в коридоре слышно не было, однако скрип двери явно означал что-то недоброе, ибо Даннинг точно знал, что вечером, окончив работать, плотно закрыл ее, а до того убрал все бумаги в письменный стол. Скорее стыд, а не храбрость, заставил его прямо в ночной сорочке выскочить в коридор и склониться над перилами лестницы, напряженно прислушиваясь. Нигде никакого света видно не было, и больше Даннинг не услышал ни звука, только какой-то странно теплый, даже горячий сквозняк бродил у его коленей. Он вернулся в спальню и решил запереть дверь изнутри. Однако ощущение непокоя от этого лишь усилилось. Кроме того, то ли из соображений экономии, то ли просто решив, что в столь поздний час свет никому не нужен, пригородная электрокомпания выключила электричество. А может быть, просто что-то случилось с пробками. Но так или иначе, свет во всем доме погас. Естественно, Даннинг сразу стал разыскивать спички, а заодно решил посмотреть, который час: ему хотелось узнать, сколько ему еще мучиться до рассвета. Он сунул руку под подушку, однако никаких часов там не оказалось, а ладонь его наткнулась, как утверждает он сам, на чью-то волосатую зубастую пасть, явно не имевшую ничего общего с человеческим ртом. Вряд ли стоит гадать, что именно он в тот момент сказал или сделал; во всяком случае, он пришел в себя только в комнате для гостей за плотно запертой дверью, прижимая к замочной скважине ухо и пытаясь взять себя в руки. Там он и провел остаток той разнесчастной ночи, каждую минуту ожидая, что в дверь кто-то начнет 60 ломиться и царапаться. Но никто его больше не беспокоил.

Поутру Даннинг отправился в свою собственную спальню, дрожа и без конца прислушиваясь. К счастью, дверь оказалась распахнутой настежь, а шторы подняты еще со вчерашнего дня (служанки оказались в больнице еще до того, как наступило время опускать шторы). Короче говоря — ни малейших следов чьего-либо пребывания.

Наручные часы его тоже были на своем обычном месте под подушкой; нигде никакого беспорядка, все на своих местах, только дверца гардероба приоткрыта — как обычно, впрочем. Звонок с заднего крыльца возвестил о приходе уборщицы, которую пригласили еще позавчера. Теперь Даннинг решился осмотреть в поисках следов остальную часть дома. Однако совершенно безрезультатно.

С самого начала день этот явно не задался. Даннинг не осмелился пойти в музей: Карсвелл вполне мог снова оказаться там, а Даннинг чувствовал, что ему не по силам справиться с весьма злобным противником. Собственный дом теперь казался ему отвратительным, а навязываться доктору было до крайности неприятно. Какое-то время Даннинг потратил на то, чтобы зайти в больницу, где немного воспрял духом, ибо новости о здоровье его домоправительницы и горничной оказались весьма утешительными. В полдень он заставил себя поехать в клуб, и для него было приятной неожиданностью встретить там своего хорошего знакомого, секретаря ассоциации. За ланчем Даннинг поведал ему часть своих бед, однако так и не смог заговорить о том, что угнетало его больше всего.

— Ах, вы, мой дорогой, — сказал секретарь, — какое несчастье! Послушайте, мы с женой совершенно одни. Вы просто должны на время переехать к нам. Да-да! И никаких отговорок: сразу же после ланча пошлите за вашими вещами.

Даннинг едва держался на ногах: по правде говоря, он совершенно лишился покоя, чувствуя приближение вечера и опасаясь новых сюрпризов грядущей ночью. Так что предложение секретаря сделало его почти счастливым, и он поспешил домой собирать вещи.

Друзья радушно встретили его и, разглядев поближе, были глубоко потрясены несчастным видом Даннинга, так что постарались сделать все, что было в их силах, чтобы повысить у него настроение. Однако, оставшись наедине с секретарем и закурив, Даннинг снова приуныл. Внезапно он сказал:

— Гейтон, я полагаю, этот алхимик знает, что доклад отклонили из-за моей рецензии.

Гейтон только присвистнул.

— Но что заставляет вас так думать? — помолчав, спросил он.

Даннинг в ответ рассказал ему о своем разговоре с сотрудником Британского музея, и Гейтону осталось лишь согласиться с тем, что догадка Даннинга не лишена оснований.

— Не то чтобы меня это слишком беспокоило, — продолжал Даннинг, — однако же будет крайне неприятно, если нам суждено встретиться. По-моему, он весьма неуравновешенный господин.

Разговор снова заглох. Гейтон не мог не заметить, как отчаяние, все больше овладевающее душой Даннинга, отражается в его глазах и во всем его облике. Не выдержав — хотя и после некоторых сомнений, — он решительно спросил Даннинга, не мучает ли его что-либо более серьезное. Даннинг издал возглас облегчения.

— Я ужасно страдал, пытаясь отогнать мысли об этом, — сказал он. — Но ответьте мне прежде, не известен ли вам человек по имени Джон Харрингтон?

Гейтон был потрясен до глубины души и от неожиданности смог лишь вымолвить:

— Но почему вы об этом спрашиваете?

Тогда последовал подробный рассказ обо всех приключениях Даннинга — о том, что случилось в вагоне трамвая, в его собственном доме, на улицах Лондона, а также о том, какой леденящий ужас сковывал его душу и не отпускал ни на минуту. Закончил Даннинг тем же вопросом, с которого начал. Гейтон просто растерялся, не зная, что ответить. Возможно, правильнее было бы сразу рассказать о том, как умер Харрингтон, но Даннинг был сильно встревожен, а история эта отнюдь не отличалась оптимизмом; к тому же у Гейтона не мог не возникнуть вопрос: не связаны ли оба эти случая с личностью Карсвелла? Признать такое ему, ученому, было непросто; впрочем, можно попробовать прикрыться спасительным термином «гипнотическое внушение». В конце концов, он решил сегодня сдержаться и пока не отвечать на вопрос Даннинга полностью; ему хотелось сперва обсудить сложившуюся ситуацию с женой. Так что он сказал лишь, что действительно знавал Харрингтона еще в Кембридже и слышал, что тот внезапно умер еще в 1889 году; потом он прибавил еще кое-какие незначительные детали, характеризующие Харрингтона и его работы. Позже они обсудили эту проблему с миссис Гейтон, и она сразу же ухватилась за идею, которая все время вертелась в уме и у самого секретаря ассоциации. А именно: жена напомнила ему о ныне здравствующем брате покойного Харрингтона, Генри, и предложила связаться с ним.

— Он, должно быть, неисправимый чудак, — возразил Гейтон.

— Ну, Беннеты, которые с ним близко знакомы, безусловно, смогут подтвердить, так ли это, — заявила миссис Гейтон, и на следующий же день отправилась к Беннетам.

Не стоит, видимо, утомлять читателя подробностями знакомства Даннинга с Генри Харрингтоном. Достаточно сказать, что они познакомились, и вот какой разговор состоялся между ними однажды, когда Даннинг сообщил, сколь странным образом ему стало известно имя покойного; поведал он кое-что и о своих недавних злоключениях, а потом спросил, не может ли Харрингтон также припомнить какие-либо особые обстоятельства, связанные со смертью его брата. Изумление Харрингтона, выслушавшего рассказ Даннинга, легко себе представить, однако он тут же с готовностью ответил:

— Состояние Джона было, безусловно, весьма необычным, особенно временами, и странности усилились в течение последних недель его жизни. Хотя и не самых последних. Странности эти носили различный характер; во-первых, он был абсолютно уверен, что его преследуют. Он, без сомнения, был человеком впечатлительным, однако подобных фантазий раньше у него не возникало. И я не могу избавиться от мысли, что это следствие чьего-то злонамеренного внушения. А ваш рассказ о собственных ваших злоключениях очень напомнил мне то, что происходило с моим братом. Вам не кажется, что между этими событиями есть какая-то связь?

— И одно звено ее теперь стало смутно прорисовываться в моем мозгу. Мне сказали, что ваш брат незадолго до своей кончины написал весьма суровую рецензию на одну книгу, а совсем недавно я, к сожалению, невольно точно так же перешел дорогу автору той книги. И ему, видимо, это очень не понравилось.

— Только не говорите, что его имя Карсвелл.

— Ну отчего же? Именно так его и зовут.

Генри Харрингтон отшатнулся.

— Теперь мне все окончательно ясно. Я должен сообщить вам еще кое-какие подробности. Некоторые замечания Джона навели меня на мысль, что его заставили — в весьма большой степени против его воли — поверить, что именно Карсвелл является причиной всех треволнений. И вот я хотел бы рассказать вам о том, что, по-моему, имеет самое непосредственное отношение к нашему общему делу. Брат мой был большим любителем музыки и весьма часто ездил в город на концерты. Так, за три месяца до своей гибели, он вернулся с одного из таких концертов и дал мне посмотреть программку, он такие программки всегда сохранял. «Я чуть не потерял ее, — сказал он. — Наверное, нечаянно уронил где-то. Я искал ее везде — в карманах, под сиденьем и так далее — пока мой сосед не предложил мне свою, сказав, что ему самому она больше не нужна. Почти сразу же после этого он ушел. Мне он был совершенно незнаком, такой полный, очень чисто выбритый мужчина».

Несколько позже брат рассказал мне, что в тот вечер, после концерта ему было очень не по себе как на пути в гостиницу, так и в течение всей ночи. Вскоре, перебирая как-то свои программки и раскладывая их по порядку, брат мой обнаружил в той самой (я, кстати сказать, на нее тогда едва взглянул) на первой странице прилипшую сверху полоску папиросной бумаги с какими-то весьма странными письменами, очень аккуратно выполненными красной и черной тушью — надпись показалась мне более всего похожей на древние руны. «Ах, — сказал мой брат, — эта запись, должно быть, принадлежит тому моему полному соседу. И похоже, что она важная, так что ее следовало бы непременно вернуть. Возможно, надпись скопирована откуда-то и очень тщательно; кому-то, видно, пришлось над этими письменами серьезно потрудиться. Как бы мне найти его адрес?» Мы обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что давать объявление в газету все же не стоит, а лучше моему брату просто постараться отыскать полного господина на следующем концерте. Оба мы в этот момент сидели у горящего камина: несмотря на летнюю пору, вечер был холодный и ветреный. Листочек, покрытый загадочными письменами, лежал поверх книги. Наверное, сильный порыв ветра приоткрыл дверь, хотя я и не заметил, как это произошло, но так или иначе, сквозняк — а, надо отметить, это был теплый сквозняк — внезапно пролетел по комнате, подхватил листок и швырнул его прямо в огонь. Листок был легкий, тоненький, он вспыхнул и в одно мгновение унесся в дымоход хлопьями сажи. «Ну вот, — сказал я, — теперь тебе и отдавать нечего». Брат примерно с минуту молчал, потом каким-то сварливым тоном ответил: «Ну естественно! И незачем без конца это повторять!». Я заметил, что упомянул об этом всего лишь раз. «Всего лишь раза четыре, ты хочешь сказать!» — и он сердито умолк… Не знаю, видели ли вы ту книгу Карсвелла, на которую писал рецензию мой несчастный брат. Вряд ли вам стоит это делать: сам-то я в нее заглядывал — и до смерти брата, и после. В первый раз мы вместе весьма потешались над ней. Стиль у автора был поистине ужасен — собственно, никакого стиля и не было, — да и безграмотность чудовищная. Ну, а содержание его книги нормальному человеку вообще переварить не под силу: перепутанные греческие мифы и истории из «Золотой книги сказок», прямо соотносимые с обычаями дикарей, существующими и поныне, — все это, разумеется, очень интересно, если умело пользоваться подобной информацией, а вот этого-то Карсвелл как раз и не умел. Он, похоже, одинаково реалистично воспринимал как «Золотую книгу сказок», так и «Золотую ветвь»,[5] а из описаний Фрэзера, сказок и мифов выводил нечто среднее, полностью веря собственным выводам. Короче говоря, впечатление книга производила весьма жалкое.

Но после несчастья с моим братом я снова перечитал ее. Лучше она, конечно, не стала, однако на этот раз подействовала на меня совершенно иначе. Я давно подозревал — я ведь уже говорил вам об этом, — что Карсвелл, воспользовавшись то ли внушением, то ли каким-то заклятьем, стал непосредственным виновником случившегося. И действительно, во второй раз его книга как бы продемонстрировала мне зловещие возможности подобных заклятий. Особенно меня поразила одна глава, в которой говорилось о заклятии рунами; оно налагается либо для того, чтобы завоевать чью-то любовь и преданность, либо для того, чтобы убрать кого-то со своего пути, — и, пожалуй, чаще всего именно для последнего… Причем, обо всем этом Карсвелл рассказывал так, словно сам обладал неким вполне реальным опытом применения подобных заклятий.

Не станем тратить время на мелкие подробности; самое главное — я абсолютно уверен (благодаря полученной мной информации), что тот полный человек на концерте и был Карсвелл; я подозреваю — и даже больше, чем просто подозреваю, — что та записка обладала особой значимостью; и я совершенно уверен, что если бы мой брат смог ее тогда вернуть, то, весьма возможно, был бы сейчас жив. А потому я настоятельно прошу вас изложить самые мельчайшие подробности вашего дела.

И тогда Даннинг рассказал ему о встрече в Отделе Редких Рукописей Британского музея.

— Так значит, он вручил вам какие-то бумаги? А вы их внимательно изучили? Нет? В таком случае, с вашего позволения, нам просто необходимо немедленно их обследовать, и весьма тщательно!

Они отправились к Даннингу домой, где по-прежнему не было ни души, ибо обе служанки до сих пор не поправились. Рабочая папка с бумагами пылилась на письменном столе. Они стали перебирать листки, покрытые торопливыми каракулями Даннинга, и вдруг от одного листка отлепился и порхнул куда-то вглубь комнаты клочок тонкой папиросной бумаги. Окно было открыто, но Харрингтон быстро захлопнул его и вовремя успел перехватить готовую исчезнуть за окном полоску бумаги.

— Так я и думал, — сказал он. — Вполне возможно, это точно такая же штука, как та, что дали моему брату. Вам придется быть весьма осмотрительным, Даннинг; вполне можно ожидать самых серьезных последствий.

Затем они долго совещались. Бумажка была тщательнейшим образом обследована. Буквы на ней, как и описанные ранее Харрингтоном, носили, скорее всего, именно рунический характер, однако ни Даннинг, ни Харрингтон не способны оказались расшифровать надпись, и оба опасались скопировать ее, чтобы, как им казалось, не усилить злую волю, выраженную письменами. Забегая немного вперед, скажу, что конкретное содержание записки осталось невыясненным. Однако оба, и Даннинг, и Харрингтон, были совершенно убеждены, что именно благодаря этой записке его обладатель попадал во всякие ужасные истории, а также — что листок с письменами совершенно необходимо вернуть тому, кто его преподнес, и, более того, единственный надежный и верный способ — вернуть его прежнему хозяину собственноручно. Здесь требовалась особая изобретательность и выдумка, ибо внешность Даннинга Карсвеллу была хорошо известна, так что прежде всего нужно было как-то ее изменить, хотя бы сбрить бороду. Но как узнать, раньше или позже последует коварный удар? Харрингтон, правда, считал, что они могут точно установить день и час возможной трагедии. День, когда состоялся злополучный концерт, был известен: 18 июня. Именно в тот день «черная метка» была вручена его брату. Смерть же последовала ровно через три месяца, 18 сентября. Даннинг также вспомнил, что в объявлении на окне трамвайного вагона упоминался тот же странный срок: три месяца.

— Возможно, — добавил он с безрадостным смехом, — и мне отмерен такой же срок. А точную дату можно установить по моему дневнику. Да, вот: 23 апреля, та сама» встреча в Британском музее. Стало быть, получается 23 июля. А теперь, как вы понимаете, мне исключительно важно знать все, что вам будет угодно мне сообщить о том, какие именно беды и неприятности преследовали вашего брата в течение тех трех месяцев.

— Ну конечно. Я прекрасно вас понимаю. Что ж, для него наиболее болезненным было ощущение постоянной слежки, особенно когда он оставался один. В конце концов я перебрался ночевать в его комнату, и ему стало значительно легче, однако брат по-прежнему довольно часто разговаривал во сне. Вам хотелось бы, конечно, знать, что именно он говорил? Однако надо ли углубляться в такие подробности, пока нынешняя ситуация нам еще недостаточно ясна? Думаю, что этого делать не стоит, хотя могу сказать вам следующее: именно в этот период мой брат получил по почте две посылки — обе со штемпелем Лондона и адресом получателя, напечатанном на машинке. В одной оказалась гравюра Бевика, грубо вырванная из какой-то книги; на ней изображена была залитая лунным светом дорога, по которой идет человек, преследуемый ужасным, похожим на демона существом. Под гравюрой сохранились строчки из «Сказания о Старом Мореходе»[6] (которое, как я полагаю, и иллюстрировала эта гравюра) о том, кто

…оглянувшись только раз,

Спешит, спешит вперед:

Ведь знает он, что по пятам

Чудовище идет.

А во второй посылке был отрывной календарь — обычный рекламный календарь, рассылаемый торговыми предприятиями. Мой брат тогда не обратил на него никакого внимания, но я потом, уже после его смерти, взглянул на этот календарь и обнаружил, что все странички после 18 сентября из него вырваны. Вам, возможно, покажется странным, что брат мой куда-то отправился один в тот роковой вечер, однако же дело в том, что уже около десяти дней его совершенно перестало мучить ощущение слежки и постоянной опасности.

На этом их разговор и закончился. Харрингтон, который был знаком с одним из соседей Карсвелла, полагал, что сумеет проследить за всеми его передвижениями. Даннинг же был обязан отныне находиться в постоянной готовности и при первой возможности помешать Карсвеллу осуществить задуманное, а также — хранить листок в надежном, но доступном месте.

Они расстались. Последовавшие за этим недели были, без сомнения, суровым испытанием для нервов Даннинга: вокруг него, начиная с того самого дня, казалось, возникла неосязаемая стена тьмы, которая угрожающе сгущалась, делая недоступными любые возможные пути к спасенью. Впрочем, рядом с ним и не оказалось никого, кто способен был предложить ему какой-то путь к спасению, сам же он был настолько подавлен, что лишился всякой инициативы, и весь май, июнь и начало июля с невыразимым беспокойством ждал весточки от Харрингтона. Однако все это время Карсвелл оставался безвыездно в Лаффорде.

Наконец, менее чем за неделю до предполагаемой трагической даты, которую Даннинг теперь уже воспринимал как конец своей земной жизни, пришла телеграмма: «Выезжает с вокзала Виктория во вторник вечером с пересадкой на паром в Дувре. Не пропустите. Сегодня приезжаю. Харрингтон».

Харрингтон не замедлил явиться, и они тщательнейшим образом разработали план действий. Поезд с вокзала Виктория отправлялся в девять; его последняя остановка перед Дувром была в Кройдоне. Харрингтон должен был выследить Карсвелла на вокзале Виктория и, доехав до Кройдона, найти среди входящих в вагон пассажиров Даннинга, окликнув его, если понадобится, условным именем. Даннинг должен был как можно лучше изменить свою внешность и ни в коем случае не оставлять багажной квитанции с собственным именем на своих вещах, ну и, разумеется, непременно иметь при себе листочек с загадочными письменами.

Беспокойство Даннинга, пока он ожидал поезда на платформе в Кройдоне, я даже не берусь описывать. Неотвратимо надвигающаяся опасность ощущалась им тем сильнее, чем меньше давила на него тьма, которая до сих пор плотным облаком как бы окутывала его: испытав облегчение, он понял, что это и есть самый зловещий знак, так что если Карсвеллу удастся на сей раз ускользнуть, то надежды на спасение не останется. А возможностей ускользнуть у Карсвелла было предостаточно. Например, он мог всего лишь пустить слух о своем предстоящем путешествии, а сам никуда не поехать. Те двадцать минут, что Даннинг топтался на платформе и приставал к каждому носильщику с вопросами о прибытии поезда, были для него беспредельно тягостны. Но поезд все-таки пришел вовремя, и в окне Даннинг сразу же увидел Харрингтона. Было, конечно, особенно важно, чтобы Карсвелл его преждевременно не узнал, поэтому Даннинг сперва устроился в самом дальнем купе и, только когда поезд тронулся, перешел туда, где расположились Харрингтон и Карсвелл. В поезде, что было весьма кстати, народу оказалось немного.

Карсвелл был явно настороже, но если и узнал Даннинга, то никак этого не показал. Даннинг сел так, чтобы не маячить перед самым носом своего врага, и попытался — сперва безуспешно, но потом все-таки взяв себя в руки — сосредоточиться на возможном способе передачи таинственного листка его владельцу. Рядом с Даннингом на сиденье, прямо напротив Карсвелла лежала целая груда его пледов и пальто. Однако не имело никакого смысла, например, просто засовывать листок в карман пальто: Даннинг не был бы в безопасности или, по крайней мере, не почувствовал бы себя в безопасности, пока записка каким-то образом не была бы им самим предложена Карсвеллу и принята этим последним. Рядом с Карсвеллом стоял также небольшой саквояж, открытый и полный бумаг. Может быть, попробовать сделать так, чтобы Карсвелл каким-то образом забыл саквояж в вагоне? Тогда останется только «случайно» обнаружить его и передать владельцу. Эта идея казалась Даннингу особенно привлекательной. Ах, если б он только мог посоветоваться с Харрингтоном! Но это, увы, было невозможно. Неумолимо шло время. Не один раз Карсвелл вставал и выходил в коридор. Во второй раз Даннинг, поддавшись порыву, чуть было не столкнул саквояж на пол, однако вовремя успел заметить предостерегающий взгляд Харрингтона: Карсвелл внимательно наблюдал за ними из коридора, очевидно, чтобы убедиться, не знают ли эти двое друг друга. Вернувшись в купе, он вел себя весьма беспокойно, а когда встал, чтобы выйти в третий раз, для наших героев блеснула наконец заря надежды, ибо они заметили, как что-то с едва заметным шлепком упало с сиденья Карсвелла на пол. Даннинг быстро подобрал с пола упавший предмет и увидел, что ключ к решению задачи в его руках: то был специальный конверт бюро путешествий Кука с билетами. Конверты этой фирмы снабжены специальным дополнительным отделеньицем, так что уже через секунду полоска бумаги, о которой здесь уже столько раз упоминалось, оказалась засунутой в это пустое отделение. Для пущей безопасности всей операции Харрингтон встал и начал возиться со шторкой на окне.

Итак, дело было сделано — и как раз вовремя: поезд резко замедлил ход, приближаясь к Дувру.

Почти в ту же секунду вошел Карсвелл, и сразу же Даннинг, которому удалось ценой не знаю уж каких усилий подавить дрожь в голосе, вручил ему конверт с билетами и сказал:

— Извините, но мне кажется, это ваше?

Мельком глянув на билеты, Карсвелл пробурчал

в ответ заветные слова:

— Да, это мое. Благодарю вас, — и сунул конверт в нагрудный карман.

В оставшиеся несколько минут — очень напряженных, надо сказать, ибо ни Даннинг, ни Харрингтон не знали, к чему может привести преждевременное обнаружение Карсвеллом листка с письменами, — им обоим показалось, что в купе вокруг них как бы сгущается тьма и становится явно теплее. Вид у Карсвелла был еще более встревоженный и даже подавленный; он сперва собрал груду своих вещей с противоположного сиденья и положил к себе поближе, потом вдруг швырнул все обратно, словно одежда эта внушала ему отвращение. Карсвелл сидел, напряженно выпрямившись и с беспокойством поглядывал на своих соседей. Они же оба, испытывая тошнотворный страх, занялись, тем не менее, сборами; однако, когда поезд остановился на вокзале в Дувре, им обоим показалось, что Карсвелл готов с ними заговорить, так что оставшийся короткий отрезок пути от вокзала до пристани они, естественно, предпочли провести в коридоре.

В гавани они вышли из вагона, но поезд к этому времени уже настолько опустел, что они были вынуждены торчать у всех на виду в разных концах платформы, пока Карсвелл вместе с носильщиком не проследовал к парому. Лишь тогда они смогли, не думая об опасности, обменяться рукопожатием и быстрыми горячими поздравлениями. На Даннинга все это произвело столь сильное впечатление, что он едва не лишился чувств. Харрингтон помог ему прислониться к стене, а сам прошел, стараясь быть незамеченным, немного вперед к причалу, к парому, возле которого контролер как раз проверял билеты Карсвелла. Карсвелл, нагруженный своими пальто и пледами, уже спустился на палубу, как вдруг контролер окликнул его:

— Сэр, простите, а тот, второй господин показал свой билет?

— Какого черта? Какой еще второй? — раздался сердитый голос Карсвелла.

Чиновник наклонился и посмотрел на него через перила.

— Черта? — переспросил он. — Ну, не знаю, но я уверен… — Харрингтон слышал, как он что-то пробормотал себе под нос, а потом громко сказал: — Ошибся, сэр; это, должно быть, из-за ваших пледов показалось, сэр. Прошу прощения.

Дальше Харрингтон уже не успел ничего расслышать, лишь увидел огни удаляющегося парома. На набережной Дувра зажгли фонари; дул легкий ночной ветерок, ярко светила луна.

Долго сидели в ту ночь двое приятелей в своем номере в гостинице «Лорд Уорден».

Хотя главная причина их беспокойства была устранена, они мучились тяжкими сомнениями: имели ли они право посылать человека на верную смерть? Не следовало ли, по крайней мере, предупредить его?

— Нет, — сказал Харрингтон, — если он сам убийца, в чем я, например, не сомневаюсь, то мы лишь помогли свершиться правосудию. Впрочем, если вы, Даннинг, считаете, что так будет лучше… Но как вы надеетесь предупредить его? Куда послать подобное предупреждение?

— Я видел, что у него билет только до Абвиля[7], — сказал Даннинг. — Если я телеграфирую во все гостиницы этого города, то мне будет значительно легче. Можно послать телеграмму, например, такого содержания: «Осмотрите конверт с билетом. Даннинг». Сегодня двадцать первое: у него еще целый день в запасе. Однако боюсь, что потусторонняя тьма уже поглотила его.

Итак, телеграммы были незамедлительно переданы для отправки служащему гостиницы.

Осталось невыясненным, достигли ли они своего назначения, а если достигли, то были ли правильно поняты. Известно лишь, что в полдень двадцать третьего некий английский путешественник, изучавший фасад церкви Святого Вольфрама в Абвиле (в настоящий момент она реставрируется и вся покрыта лесами) внезапно получил удар по голове свалившимся с лесов камнем и скончался на месте; причем, совершенно точно доказано, что на лесах, окружавших северо-западную башню, возле которой находился англичанин, не было в тот день ни единого человека. Согласно обнаруженным документам, звали этого путешественника мистер Карсвелл.

Следует добавить еще только одно. При распродаже имущества Карсвелла Харрингтон приобрел довольно-таки потрепанный альбом гравюр, и страницы с той гравюрой, где путника на дороге преследует ужасный демон, там, естественно, не оказалось, она была вырвана. Несколько позже Харрингтон все же поведал Даннингу кое-что из того, о чем говорил в своих тревожных снах его покойный брат, однако весьма скоро Даннинг его рассказ прервал.

Перевела с английского Ирина ТОГОЕВА

Людмила Сараскина

МИФЫ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ,

или

ПЕЧАЛЬНЫЕ ВЫГОДЫ ТРЕВОЖНЫХ ЭПОХ

Если читатели, познакомившись с рассказом Монтегю Джеймса, обратили внимание на последующие рубрики номера, то, видимо, уже догадались, какой теме будут посвящены произведения — миф как среда обитания героев.

Завершает этот ряд замечательная повесть о любви Дж. Р. Р. Толкиена, ответившая, как нам кажется, на большинство вопросов.

Однако один остался — способно ли человечество творить мифы сегодня, или оно навсегда утеряло «детский взгляд» на мир. На этот вопрос по просьбе редакции рискнула ответить литературовед Людмила Сараскина, сейчас, правда, больше известная как политолог.

Вот три истории, взятые почти наугад из самых достоверных источников.

…Однажды селение во Фригии, где жили супруги Филемон и Бавкида, посетили под видом странников Зевс и Гермес. Ни в один из домов не впустили жители подозрительных бродяг, и только благочестивая супружеская чета отворила перед ними двери своей хижины и поделилась всем, что имела. Боги покарали соседей, затопив все дома в селении, а хижину Филемона и Бавкиды превратили 8 прекрасный храм. Супруги были награждены долголетием и умерли, как того и хотели и как исполнили боги, — в один день.

…Внучка небесного правителя, молоденькая ткачиха Чжи-юнь, круглый год трудилась в небесном дворце и ткала из облаков небесную парчу. Родители сжалились над ней и выдали замуж за волопаса, после чего ткачиха перестала ткать. Небесный правитель разгневался, приказал ей вернуться в отчий дом и впредь разрешил видеться с мужем только один раз в году — седьмого числа седьмой луны. Мужа поселили далеко — на другом берегу Небесной реки (Млечного пути). В назначенный день со всего света слетались сороки и образовывали мост через Небесную реку из своих хвостов, где и встречались Волопас и Ткачиха. Этот день с древних времен считался днем встречи влюбленных.

…К иеромонаху одного православного монастыря пришла женщина с искренним желанием исповедаться. Исповедь была глубокая и честная, и после первой последовали другие. В конце концов исповедальные разговоры перешли в любовные свидания, потому что духовник и его духовная дочь стали испытывать взаимное страстное влечение. После долгих колебаний и мучений оба решили вступить в брак.

Иеромонах, расстригшись, сбрил бороду, надел светский костюм и явился к невесте с сообщением о выходе из монастыря. Несмотря на долгое и томительное ожидание, та встретила его весьма холодно и нерадостно. В ходе длительных и путанных объяснений обнаружилось роковое препятствие. «Ты не нужен мне в светском виде», — смогла, наконец, признаться женщина. Никакие увещевания не помогали, и несчастный иеромонах повесился у ворот своего монастыря.

Если попытаться взглянуть на эти три любовных сюжета с точки зрения их основной мифологемы, то — несмотря на огромные временные, пространственные и культурные дистанции между мифами Древней Греции, Древнего Китая и подлинным событием русской духовной жизни — обнаружится удивительное единство смысла.

Если же сопоставить пересказанные сюжеты с бессмертной легендой об Орфее и Эвридике и извлечь тему из текстов, можно получить связную интерпретацию великого явления любви. Конечно, как всякая интерпретация непредметного понятия, она будет нуждаться в уточнениях и добавлениях, но контуры, но общий рисунок, но ощущение цельности и глубины дадут несомненное подтверждение сложившейся версии.

Древний человек знал, что любовь — вещь хрупкая, боги — мстительны и жестоки, а мир, злобный и завистливый, тяжело переживает чужое счастье, редко кому прощает удачу и норовит истребить все, что выбивается из заурядности: ревнивые вакханки так возненавидели Орфея за его верность покойной Эвридике, что разорвали тело певца на части, а голову и кифару бросили в воды Стикса. Древний человек знал также и то, что главный враг всякого любящего находится прежде всего в нем самом: потому справиться с собой и спасти любовь куда труднее, чем перехитрить, задобрить, умилостивить гневливое и коварное божество.

Но те, кто творил мифы, пользовался не абстрактными понятиями и логическими умозаключениями, а сочинял сюжеты. И хотя над проблемой мифа ломали головы поколения ученых, одно положение в теории мифотворчества считается несомненным: миф — это умственный и словесный след не только того, о чем думал, во что верил и что чувствовал древний человек, но и того, как он все это делал. Миф организует мыслительное восприятие действительных явлений мира при отсутствии средств абстрактного мышления: когда человеку трудно было осмыслить свои переживания и эмоции, он пытался представить их в форме «случая», «истории», «трепа», которые и складывались в мифы.

В этом смысле миф — не выдумка, не фикция, не фантастический вымысел, а наиболее яркая и самая подлинная действительность. Миф — это совершенно необходимая категория мысли и жизни, далекая от всякой случайности и произвола. Не являясь научным или метафизическим построением, схемой или аллегорией, поэтическим произведением или религиозным созданием, догматом или историческим событием, миф, по определению А.Ф. Лосева, «есть в словах данная чудесная личностная история».

«Личность», «история», «слово» и «чудо» — эти четыре элемента и составляют формулу мифа.

Распространенное убеждение, что мифотворчество — прерогатива древнего человека, не имеет под собой никаких оснований. Конечно, понять во всех деталях те материальные и моральные условия, которые формировали мироощущение человека, обобщавшего в форме мифа мысли, неотделимые от эмоций, невозможно — как невозможно эмоционально вжиться в мир, исполненный опасностей, житейских тягот и мрачного героизма. Однако история женщины, сотворившей любовный миф из костюма исповедника и демифологизировавшей свое чувство, как только жених потерял чудесный образ, доказывает: все, что являет жизнь, может стать источником мифотворческого вдохновения.

Но — по той же логике — жизнь тревожная, неустроенная, нестабильная обладает во много раз большим мифотворческим потенциалом.

Историческая судьба России складывалась так, что на протяжении даже и последних ста лет много раз замолкали воздействия, созданные цивилизацией и культурой, и человек вынужден был впадать едва ли не в первобытное состояние. Оставаясь один на один с примитивнейшими психологическими и физиологическими потребностями и не имея возможности порой их элементарно удовлетворить, человек реагировал на них с помощью простейших мыслей, почти не отличимых от эмоций.

Мифотворчество вынужденно становилось формой национального самосознания.

Нынешнее Смутное время как бы продолжает старую отечественную традицию. Когда-то из потрясений, пережитых в Смуте начала XVII века, жители Московского государства вынесли огромный запас новых впечатлений, прежде всего политических, с которыми не были знакомы их отцы, люди XVI века. «Это печальная выгода тревожных времен: они отнимают у людей спокойствие и довольство и взамен того дают опыты и идеи», — писал о той Смуте историк В.О. Ключевский.

Новая Смута, чреватая хаосом и разрухой, одичанием и обнищанием огромной массы людей, несущая в себе страшный потенциал длительных междоусобных войн, —время, конечно, неблагодарное, но — пусть это кажется абсурдным - удивительно творческое. Хотя почему абсурдным? Снова сошлюсь на знаменитого историка: «Как в бурю листья на деревьях повертываются изнанкой, так в смутное время в народной жизни, ломая фасады, обнаруживают задворки, и при виде их люди, привыкшие замечать лицевую сторону жизни, невольно задумываются и начинают думать, что они доселе видели далеко не все. Это и есть начало политического размышления».

Усиленная работа политической мысли во время и тотчас после общественных потрясений, приобретение совершенно новых, неведомых ранее представлений, эмоциональная и интеллектуальная встряска имели и имеют множество чрезвычайных последствий. Едва ли не самое главное — трансформации старых политических мифов.

На протяжении одного, весьма незначительного по историческим меркам отрезка времени с основным идеологическим мифом, который цементировал страну и держал ее в относительно стабильном состоянии, произошли, последовательно сменяя друг друга, превращения прямо противоположного свойства.

В начале процесса, на волне прозрения, разоблачения и сокрушения старой идеологической доктрины, стержневой ее миф подвергся демифологизации и демистификации: как только обнаружилось, что снаружи ничто и никто не в состоянии силой поддерживать (вернее, удерживать) прежде грозную догму, она рассыпалась изнутри — исчезли ее главные составляющие: чудо, тайна и авторитет.

Но это было первое превращение, и некоторое время казалось, что к прошлому (в его мифологическом аспекте) возврата нет. Однако вскоре, по причинам, связанным более с новой реальностью, чем со старыми предрассудками, наступил период ремифологизации — когда вдруг выяснилось, что вокруг почти разрушенного (или недоразрушенного) мифа возник новый и весьма романтический ореол. Выяснилось и то, что «дохлятина», «мертвечина», «тлен и прах» обладают способностью реанимироваться, а агонизирующий дух — обретать плоть, мясо, кости, жилы и кожу вполне жизнестойкого. качества и цвета. Более того, если в момент демифологизации, особенно на продвинутой стадии, миф не просто утратил обаяние, но выродился в банальность, и сам факт его развенчания стал отдавать дурным вкусом, то с ремифологизацией откуда ни возьмись появилась свежесть: повеяло запретным, смелым, неординарным. Иначе говоря, сегодня люди с портретами Ленина-Сталина в руках вызывают не тошнотворную скуку, как когда-то прежде, а волнующее и сложное чувство, где, может быть, наряду с сочувствием, есть и толика уважения: все-таки фрондеры, оппозиция.

Важен, однако, не только сам факт реставрации этого и многих других идейно-политических мифов. Важно то, чем сопровождается ремифологизация, какие химические реакции вызывает вливание нового вина в старые мехи. Ведь именно на базе развенчанного одряхлевшего мифа, на основе его возрождающейся модификации, рядом с ней, вокруг нее произрастают новые мифы — как грибы из чудом уцелевшей грибницы, как молодые свежие побеги из старого-престарого корневища. «Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада»; Смута это вариант Соляриса, где неведомая и непостижимая разумом жизнь бурлит, клокочет, пенится, выпускает вредные испарения, и в этом смысле она творчески непредсказуема — как время тучное, злачное и плодотворное, хотя рождает оно и цветы зла. Мифы Смутного времени — реконструированные старые и свежесочиненные молодые, что бы о них ни говорили и как бы ни поносили и проклинали саму Смуту, — это озон, кислород эпохи, генетический признак органического бытия; может быть, это все та же молодость мира, которую возводить молодым.

Прислушаемся к Ключевскому — поэту истории: «Тревоги Смутного времени разрушительно подействовали на политическую выправку… общества: с воцарения новой династии в продолжение всего XVII в. все общественные состояния немолчно жалуются на то, отчего страдали и прежде, но о чем прежде терпеливо молчали. Недовольство становится и до конца века остается господствующей нотой в настроении народных масс. Из бурь Смутного времени народ вышел гораздо впечатлительнее и раздражительнее, чем был прежде, утратил ту политическую выносливость, какой удивлялись в нем иноземные наблюдатели XVI в., был уже далеко не прежним безропотным и послушным орудием в руках правительства» (Подчеркнуто мной. — Л.С.).

Кто из тех, многочисленных и безвестных, что выходят с самодельными картонными плакатами и фанерными обличениями «Ельцин — иуда», боятся хоть кого-нибудь? Где их страх — генетически внедренный в кровь двумя-тремя предыдущими поколениями? Где их впитанная с молоком матери осторожность, где их рабско-холопский конформизм, где, наконец, приличествующая христианскому самосознанию элементарная лояльность к власти? Вчера еще вялые и послушные, сегодня они уже умеют орать на митингах и предаваться политическому беснованию, понимая в глубине души, что их буйство останется безнаказанным, они освобождаются не только от страха, но и теряют иммунитет; вместе с коростой бессильной злобы они сбрасывают свою изодранную, траченную болезнями шкуру. Они постигают древнее искусство мифотворчества не потому, что ощущают брожение поэзии в крови, а потому, что безотчетно и всецело отдаются эмоциональному порыву, неотличимому от мысли. Мысль же их выглядит сегодня как всплеск чувств, экзальтация, истерика — состояния, продуцирующие фантазию: они не думают, а придумывают, не анализируют, а ностальгируют, не прогнозируют, а мечтают.

И поэтому: при Сталине был порядок и цены снижались; все хорошее, что задумал Ленин, изгадил и извратил Сталин; Ленин — кровавый тиран, но все-таки хотел спасти Россию через НЭП; НЭП была уловкой хитромудрого Сталина, чтобы добить недобитых буржуев; Октябрьская революция осуществила заговор мирового сионизма; Россия до Октября была процветающей страной, а последний монарх — святым мучеником; большевики взяли власть, потому что никто другой ее брать не хотел; большевики победили в этой стране, так как она созрела только для большевизма. Итого, первый мифологический блок — ретроспектива на тему: раньше было лучше и иной истории («другой альтернативы») не дано.

Блок второй: чем жить и во что верить сегодня.

Раньше мы верили хоть во что-то, но у нас все забрали. Нам не во что верить. Мы нищие духом. Кругом враги. Страну продают кооператоры и дельцы теневого капитала. Русская нация и русская культура сознательно истребляются в интересах западных спецслужб. Все эти реформы затеяны как один из пунктов плана «Мирового перераспределения сырья», в котором России отводится роль кладбища ядерных отходов. Православная церковь, которая могла бы стать спасительницей нации, снюхалась с новой буржуазией и служит посткоммунистическому правительству. Нужна своя, исконная религия, зародившаяся на своей почве, а не привнесенная миссионерами и насильственно привитая князем Владимиром, женатым на иудейке Малуше. Наша религия — язычество, наши боги — Сварог, Перун, Даждьбог. Надо вспомнить, что мы потомки древних арийцев, племя молодое и горячее и в наших жилах течет алая кровь.

Очевидно, что каждая фраза этого блока — осколок того или иного мифа: реалии действительности, эмоционально неприемлемые, эмоционально же и отвергаются. И когда, например, прессу в припадке озлобления и раздражения винят во всех смертных грехах (кричали, дескать, расшатывали, сокрушали и допрыгались), реакция эта напоминает первобытную традицию убивать гонца за то, что он принес дурную весть. На реалии современной жизни переносится древний стереотип поведения — сорвать злость не на виноватом, а на близкостоящем.

Лучшие российские историки понимали: крутые переломы в умах и порядках всегда несут с собой одну опасность — сумеют ли люди воспользоваться ими как следует, не создадут ли из новых средств новые для себя затруднения?

Есть и другой вопрос: как удержаться человеку в момент исторического хаоса, за какую соломинку схватиться, чтобы не поглотила бездна? На основании каких достоверных реалий строить прогноз, планировать будущее, если сегодня и жизнь, и время, и сами ощущения бытия испытывают мутации?

Отчаянное стремление человека приспособить свое сознание к распадающейся действительности, адаптироваться к кафкианским превращениям эпохи толкает его в сторону мифотворчества. Мифологическое осмысление бытия сродни профилактике против безумия: окрашивая действительность в поэтические тона, пусть зловещие, апокалиптические, сочинитель мифов переключает свое непосредственное ощущение хаоса и разложения на опосредованное творчеством восприятие мира. Ему легче дышать в преображенной им самим действительности, ибо истинная правда и неприглядна, и эмоционально непереносима.

Мы живем в ситуации войны — войны мифов. Мифологема о демократии воюет с мифологемой об автократии. Мифологема о власти самозванцев-оборотней (большевиков, прикинувшихся либералами) борется с мифологемой о легитимности тех, кто сегодня занимает российский трон (легитимны, поскольку избраны, всенародным волеизъявлением). Но и само народное волеизъявление очень быстро оказывается фикцией, поэтической фигурой — достаточно вспомнить, как быстро сбросили со счетов пресловутое волеизъявление в Грузии.

Куда деваться человеку от мифов Смутного времени, от разнузданности своего собственного воображения, которому ни время, ни закон, ни строгость понятий (свойственная классическим эпохам) не ставят никаких пределов?

Великий провидец XX века, создатель бессмертной антиутопии, разрушившей до основания мифологию тоталитаризма, Джордж Оруэлл, попробовал упрятать своих несчастных героев в любовь. Не получилось; любовь, как и душа, оказались уязвимы для насилия извне, ибо человек и его любовное чувство не рассчитаны на пытки электрическим током. Заслонясь от клетки с крысами в комнате сто один влюбленный, теряя рассудок от ужаса, будет исступленно кричать: «Отдайте им Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня! Джулию! Мне все равно, что вы с ней сделаете. Разорвите ей лицо, обгрызите до костей. Не меня! Джулию! Не меня!» Оруэлл, вопреки опасным иллюзиям, будто человек способен умереть героем, невзирая на все муки и страдания, утверждал: «Ни за что на свете ты не захочешь, чтоб усилилась боль. От боли хочешь только одного: чтобы она кончилась… Перед лицом боли нет героев».

Мифотворцы, сочинители и поэты Смутного времени, богатые опытом страха и опытом освобождения от него, дерзают вновь обратиться к самой древней в мире мифологии — мифологии любви. Может быть, оттого, что и в самом деле это — при всех поправках и оговорках — единственная для человека нетленная ценность. Может быть, оттого, что хочется верить в эту ценность безоговорочно. Слабый, подверженный колебаниям и сомнениям, неуверенный ни в чем и прежде всего в себе, лишенный каких бы то ни было стандартных примет героизма певец любви, как и древние безумцы, отваживается — под всеобщий хохот и улюлюканье — не кричать, шептать: «Меня. Убейте меня — не Ее». Миф о любви, побеждающей смерть, сокрушенный эпохами «законности и порядка», вдруг — вопреки логике и прагматике Смутного времени — выходит из небытия. Смута — злая мачеха человеку общественному оказывается пусть не доброй матерью, но покладистой феей для человека частного: она его укроет от превратностей судьбы, не выдаст на поругание, пытку, казнь.

И если действительно, миф — не только выдумка, не только фикция, не только фантастический вымысел, а умственный и словесный след того, как жил и что чувствовал человек, то извлечение будущего из мифопоэтического текста настоящего выглядит неожиданно и обнадеживающе: Смуту одолеют не герои-сверхчеловеки, фанатики борьбы и побед, а люди частные, слабые, наделенные, однако, непосредственным органическим инстинктом жизни и даром любви.

Продержаться бы без героев…

Вацлав Кайдош

Зомби

Старик наблюдал, как девушка накрывает на стол. Ее движения были скупыми, на редкость рациональными и сливались с шелестом материи. Мгновенный взгляд — и скатерть уже легла на чистый стол, будто утренний иней. Он недовольно смотрел на девушку, но не отваживался что-либо сказать.

— Все готово, пора есть, — прозвучал голос. Ему хотелось услышать в нем чувства, краски. Ну, конечно, — без четверти семь, хоть часы проверяй, с раздражением подумал старик.

— Пора есть, — повторила девушка. Она сидела за столом словно восточная статуэтка, над которой не властно даже время. Глаза серые, как у Анчи, но нет того выражения…

— А ты, Андулка, разве ты не будешь есть? — спросил он, просто чтобы хоть что-то сказать. Он ведь прекрасно знал, что она никогда не ест в его присутствии. Да ест ли она вообще, мелькнуло у него в голове. Но потом он перестал думать о ней, поглощенный ароматным супом. Надо отдать ей должное: готовить она умеет — это не сравнишь с тем, что дают в ближайшем кафе. Он ел быстро, ежеминутно поглядывая на часы.

Он знал, что ровно в семь девушка встанет и заберет у него тарелку. Стрелка неотвратимо приближалась к этой цифре. Он так спешил, что даже вспотел, но последний стук ложки о тарелку совпал с ударом древних часов в углу комнаты.

— Обед окончен, — сообщила она, намереваясь забрать тарелку. Он прикрыл глаза и, как мальчишка, обеими руками вцепился в тарелку, просто так, чтобы посмотреть, что она будет делать. Даже не взглянув на него, она вырвала у него тарелку с такой силой, что он чуть не упал со стула.

— Осторожнее, бестия! — вскричал он.

Она остановилась.

— Что такое бестия?

Поразительно, как мало знала эта девушка. Она умела хорошо вести хозяйство, ходить за покупками и готовить, но иногда задавала такие вопросы, на которые ответил бы семилетний ребенок. Его охватил страх; он проклинал себя за трусость, но руки продолжали дрожать.

— Что это? — повторила она свой вопрос.

Он торопливо заговорил:

— Сейчас объясню. Бестия — по-латински зверь, — педантично сообщил он и торопливо добавил: — Но в этом слове нет ничего плохого…

— Разве я зверь?

— Ну… Это просто так говорится, — удрученно бормотал он, стараясь увильнуть от ее взгляда. Ее глаза… словно глубины вод; старчески бесстрастные глаза на лице молодой девушки.

Она кивнула — и удалилась на кухню.

Он вытер пот со лба и стал собирать силы для ждущего его утомительного трехчасового разговора. В конце концов, он старый человек и такие допросы не для него! Она выспрашивала его обо всем на свете, докапываясь до мельчайших подробностей, поражая своим терпением и ненасытной жаждой знания. Он чувствовал себя как студент перед привиредой-профессором и в конце разговора напоминал выжатый лимон. А потом всю ночь ворочался, изредка проваливаясь в дикие разорванные сны, куда приходила она, а вместе с нею даты и знаки — вопросительные и восклицательные.

Да, улыбнулся он, она и есть вопросительный и восклицательный знак — все сразу.

Правда, улыбки не получилось, она больше напоминала кривую гримасу. Угораздило же его попасть на старости лет в казарму: подъем в семь, потом завтрак, затем три часа вопросов и ответов, в одиннадцать тридцать обед, в двенадцать — вынос тарелок, два часа сна, полчаса прогулки в саду, три часа вопросов и ответов, ужин, и снова — вопросы, вопросы…

Старик вздохнул. Боже, как он раньше любил свою работу: каждое мгновение греческой истории он прожил сам. А теперь? Тоскливый вечер загадок греческих классиков и туманных описаний болтливых историков.

— Скажи мне, — попросила она, вернувшись из кухни, — какую позицию заняли архонцы в споре Солона и Писистрата?

Вопрос заинтересовал его, несмотря на первоначальное желание не отвечать вовсе.

— Солон был великий человек, понимаешь? Для афинян того времени — почти бог. Когда пришел Писистрат, Солону было около восьмидесяти, за него говорил авторитет известного философа. Никто не отваживался ему возражать. Но, конечно, за Писистратом стояли вооруженные люди…

Она неуверенно кивнула:

— Они просто испугались. Человека можно сломить страхом. Людей всегда побеждали страхом.

Рассуждая, она разглядывала свои руки, лежавшие на столе — привычка Анчи, когда та была молодой. И на портрете, который висел за спиной девушки, Анчи сидела в той же позе. Девушка и портрет были настолько схожи, что у него перехватило дыхание. Внезапно он почувствовал согревающую волну нежности к этой девушке… но тут прозвенел звонок.

Она остановила его взглядом.

— Я скажу, что тебя нет дома. — Девушка встала и повернулась к двери.

— Нет! — отчаянно крикнул он. У него было такое ощущение, что она перерезает последнюю ниточку, связывающую его с внешним миром. Он повис у нее на руке, бормоча путанные и бессмысленные просьбы, но девушка не слушала, увлекая его за собой к дверям. Он отпустил ее и упал на стул, пытаясь отдышаться. Он знал, что произойдет дальше.

Двери на миг откроются. На вопрос: «Господин профессор дома?» — она лаконично ответит: «Нет» — и захлопнет дверь. На телефонные звонки тот же ответ: «Господин профессор уехал».

Его душили злоба и унижение.

— Я убью ее, — шептал он. — Ей-Богу, убью ее…

Снова зазвенел звонок, на этот раз более настойчиво, и старик почувствовал отчаянное желание вырваться из своего одиночества, поговорить, наконец, с людьми, которые умеют смеяться и живут обыденной жизнью. Внезапно пришло сознание того, что это его последний шанс.

И старик решился.

Не раздумывая, он выскочил в коридор. Девушка уже подходила к двери. Он заметил блеск серебристой пуговицы сзади на воротнике ее платья. Такое же платье с такой же пуговицей носила Анчи, когда они были молодыми… Остановить эту решительную девицу он не сможет, но задержать?.. Рвануть за пуговицу, порвать платье — и пока ахи и охи, он успеет выскочить за дверь…

Она как раз взялась за ручку, когда он схватил пуговицу и, стараясь оторвать, сильно дернул.

В тот же момент дверь распахнулась, и в комнату заглянуло усатое лицо доктора, но сейчас профессор не видел своего друга. В руке он сжимал пуговицу, а девушка вдруг судорожно дернулась, замерла, колени ее подогнулись, и она сползла на пол, как кукла.

Доктор проскользнул в дверь и склонился над лежащей фигурой.

2

Старик наливал коньяк, его пальцы все еще дрожали. Друзья ужасно измучились, пока не перенесли тело в библиотеку.

В рюмках плясал коричневый огонь, и профессор выпил еще две, пока доктор не вернулся из библиотеки. Страх пропал, и снизу, от желудка, поднималось вверх благословенное тепло.

— Выпей.

Доктор кивнул. Белый, как мел, он опрокинул рюмку и тут же налил вторую. Профессор нетерпеливо наблюдал за ним.

— Что это… что это было? — наконец спросил он.

Доктор тяжело опустился в кресло и закурил сигарету. Его отсутствующий взгляд следил за мерцанием цветных искр В граненой бутылке. «Какое сходство!» — бормотал он.

— Как ты думаешь, что с ней? Эмил, прошу тебя…

Доктор наклонил голову, синий дым клубился над сигаретой. «Фантастическое сходство», — шептал он.

Профессор посмотрел на него. Не сошел ли его друг с ума?

— Эмил, что с тобой?

Врач осознал, где находится. С тоской посмотрев на друга, он сообщил:

— Это уже слишком, даже для меня.

— Ты ведь врач, черт возьми, — сердито сказал профессор. — Подумаешь, девица упала в обморок.

Правда, никогда не ожидал этого от племянницы…

— Племянницы?.. — переспросил доктор. — И давно она здесь?

— Недели две.

— И две недели ты не выходил из дома?

— Ну, Авдулка собиралась поступать в университет, и я ей немного помогал…

— Не знал, что у тебя есть племянница, — заметил доктор.

— Откровенно говоря, я тоже… Знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты подумал, чтобы мы подумали, ну, в общем…

— И все-таки — как она у тебя оказалась?

— Ну, как, — раздраженно сказал профессор. Приехала.

— Приехала?

Он пожал плечами.

— Я ведь бирюк, ты же меня знаешь, с родственниками совсем не общаюсь. После смерти Анчи меня никто из них не навещал. Не нравится им здесь, — добавил он.

— Она сообщила о своем приезде? — спросил Эмил.

Удивительный человек, раздраженно подумал профессор. Он взглянул в сторону библиотеки. Эмил, проследив за его взглядом, заметил:

— О ней не беспокойся, сейчас ей лучше, чем нам… Так что же она писала?

— Никаких сообщений не было, мы встретились в саду.

— В саду? — переспросил доктор, но не казался удивленным.

— Было около пяти часов вечера. Я вышел к беседке, под той большой магнолией. Там я ее и застал.

— Племянницу? — уточнил вечерний гость.

Профессор кивнул.

— Я ужасно испугался — ну, ее сходству, понимаешь?

Доктор упорно думал о чем-то. Между тем, его друг продолжал:

— Вылитая Анчи! Она сказала мне, что у нее скоро приемные экзамены, что читала мою монографию «Тирания и демократия в Древней Греции» и я ей должен помочь.

— Так ты никогда не встречался с ней до этого?

Профессор покачал головой.

— Я знал только, что у брата Анчи есть дочка. Я не поддерживал с ними связи. — Он помолчал. — В конце концов, она была так похожа на Анчи… Впрочем, я сказал ей, что живу один, что здесь ей будет неудобно, но, казалось, ее это совершенно не интересовало. Она просто пропустила мои слова мимо ушей. Ну что я мог поделать?.. Она заботилась обо мне, ходила за покупками, убирала, стирала… это было ужасно!

— Почему же?

— Я испытывал такое чувство, будто Анчи вернулась. Все в племяннице напоминало ее, даже глаза… Единственное, чего никогда не делала Анчи — не вытряхивала из меня душу.

— Ага! — победно вскричал доктор. — А эта вытягивала из тебя информацию, задавая самые идиотские вопросы, как ребенок, который только что научился говорить? А когда ты отказывался отвечать, вытягивала пальцы вот так — вот так, да? — сказал он и направил оба указательных пальца на переносицу профессора. Его друг вскрикнул и закрыл глаза.

Оба они дрожали. Доктор застыл над столом, напрягая жилистые руки, словно колдун, который окаменел среди своих чудовищ. Профессор был белым, как мел. Эмил глубоко вздохнул, будто проснулся, опустил руки и плеснул себе из полупустой бутылки.

Еле слышно профессор выдохнул:

— Откуда ты… это… знаешь?

— И еще кое-что. Она тебя изолировала, не так ли? Ты не смел выходить из дома, а если пытался — опять пальцы и резкая боль в голове…

Профессор астматически открыл рот, не в силах произнести ни слова.

— А тебе не приходило в голову, как она попала в сад? Неужели ты ее об этом не спросил?

— Ну, это-то она мне объяснила. Она звонила, но никто не отвечал, поэтому обогнула дом и вошла через садовую калитку… Эмил, эти четырнадцать дней — самые худшие в моей жизни, поверь мне. — И тут он уставился на доктора тревожным взглядом. — Но, черт возьми, откуда ты все это знаешь?

Доктор встал.

— Возьми фонарик, и пойдем. Кое-что посмотрим.

Профессор показал на дверь в библиотеку:

— А она?

— Позже.

3

Они вышли в темноту летнего вечера. Проследовали по дорожке между кустами смородины к калитке, которая соединяла оба сада.

— Туда, к компосту.

Профессор продирался сквозь крапиву и густые кусты, проклиная беспечность Эмила, — старики обычно ухаживали за садиками, а Эмил только тогда, когда появлялось настроение. Во всем, что не касалось медицины, он был отъявленным лодырем.

— Зажги фонарь, — попросил Эмил.

В желтоватом свете лампочки компост был похож на разоренный муравейник. Он блестел влажными листьями, над ним витали запахи тления, призраки осени и смерти.

Доктор взял лопату, которая лежала рядом, и осторожно раскопал верхушку кучи. Тому, что появилось на свет, невозможно было подобрать привычные определения. Оно было не круглым и не квадратным, не угловатым и не овальным, не большим и не маленьким. Оно меняло свой облик каждое мгновение, каждую секунду. Только цвет, фосфорисцирующий и чуть-чуть сине-зеленый, оставался постоянным и словно волновался, как живой студень. Цвет рождал тени, и, лишь приглядевшись, можно было уловить в их череде силуэты фигур, словно какие-то сюрреалистические сущности или ожившие картины Пикассо.

Внезапно свет исчез. Над компостом снова витал лишь запах тления, запах осени посреди лета, запах смерти.

Они зашагали по петляющей тропинке к коттеджу профессора; доктор размахивал руками и говорил.

— Брока Оно убило, как только он начал его нюхать — глупый любопытный пес… А потом пришел Густав…

— Густав? — спросил профессор, как в тумане.

Доктор кивнул.

— Мой племянник Густав.

Когда они вошли в комнату и уселись в кресла, профессор заметил, что Эмил на самом деле ничуть не моложе его самого — эти морщины и усталый взгляд…

— Эмиль, но ведь Густав…

Густав, молодой, подающий надежды студент медицины, во время прошлогодних каникул утонул в реке рядом с плотиной. Эмил очень тяжело это переживал. Галлюцинация?

Доктор задумчиво поднял рюмку и выпил. Держится хорошо, как в молодости: профессор упрямо цеплялся за воспоминания, чтобы не сойти с ума.

— Неделю назад пришел Густав, — продолжал Эмил, как будто бы ничего не слышал, — и начал задавать мне вопросы. Его интересовала анатомия человеческого тела, физиологические функции, биология, химия и многое из того, что я давно забыл, а, собственно, никогда как следует не знал. Сам подумай, отставной деревенский лекарь…

— Но Эмил, ведь Густав уже давно…

— Дай мне договорить. Когда я отказывался отвечать, когда я пытался выйти из дому, он делал вот так, — доктор показал скрещенные указательные пальцы. — И в эти минуты в голове у меня сверкала молния, и я готов был сделать все, что угодно. — Он уже не замечал профессора. — В привидения я не верю, тем более, что Густав был чертовски материален, поверь мне. Целую неделю он держал меня в заключении. Впрочем, заботился он обо мне превосходно. В свою очередь, я внимательно наблюдал за ним, но никакого выхода для себя не видел. На ночь он запирал дверь моей спальни, наверное, почувствовал, что я собираюсь на него напасть. Я попытался быть предельно лояльным, и он ослабил меры предосторожности. Вчера он меня не запер. — Едва заметная усмешка скривила усатое лицо. — Я подкрался к его постели с кочергой — и только тут заметил, что он не дышит! Он лежал без движения, как чурбан, я мог делать с ним все, что захочу… А потом меня как громом поразило! Это существо начало говорить…

Профессор затаил дыхание.

— Звуки были высокие и приглушенные, как будто жестью трут о жесть, металлические и непонятные; моментами — шум и шуршание, как во время настройки радиоприемника.

— Он шевелил губами? — спросил профессор с нескрываемым интересом.

— Нет. Звуки исходили изнутри., Я осторожно расстегнул его рубашку и в районе живота обнаружил вот это… — Доктор залез в карман и вытащил круглый блестящий предмет. Профессор ахнул. В руке доктора блестела металлическая круглая пуговица, точно такая же, какую он оторвал от воротничка Андулки час назад. Круглая металлическая пуговица.

— Остальное ты можешь представить… Он дернулся и затих.

Доктор встал и неуверенной походкой направился к дверям библиотеки.

— Я хотел уберечь тебя от этого зрелища, понимаешь? — бросил он через плечо.

Профессор застонал, но Эмил уже открыл двери. Молча кивнул ему головой и зажег свет.

В библиотеке, на диване, куда час назад они положили девушку, лежало несколько горстей серебристой пыли во вмятинах, оставленных очертаниями тела…

4

Друзья сидели молча, каждый думал о своем.

Профессор сказал:

— Об этом надо сообщить.

Доктор посмотрел на него с некоторым любопытством.

— И что тебе ответят? Склероз, галлюцинации, бред… нет уж, большое спасибо, — он махнул рукой. — Знаешь, Ен, я иногда думаю, что наша рациональная эпоха как будто бы создана для призраков и вампиров. Никто в них не верит, а кто верит, тот созрел для психиатрической лечебницы. У призраков есть свободное пространство для «рейдов», потому что мы сами изолируем тех, кто о них знает, — он покачал головой. — Нет, об этом никому не расскажешь.

Профессор сжал кулаки.

— Тогда хотя бы уничтожим эту штуку в саду, — почти закричал он.

— Вспомни о Броке, — меланхолично заметил Эмил.

— Боже мой, сколько же этих тварей Оно еще выпустит! Я видел тени, они были похожи на людей… Что Оно хочет?

Доктор закурил и втянул в себя дым. Он смотрел на горящую точку с белым налетом пепла и медленно, как будто бы про себя, заговорил:

— Мы представляем жизнь на других планетах по своему образу и подобию. Космические корабли, роботы, супероружие, силовое поле… Все это — мыльная опера. По сравнению с тем, на что способна живая материя, супермашины — это игрушки для детей. Старый Свант Арргениус думал об этом…

— Арргениус? Я никогда не слышал о нем.

— Сванте Арргениус — старый скандинавский мечтатель. Он писал, что в пространстве летают микроскопические частички жизни, преодолевая вакуум и. смертельное излучение, и ищут… да, ищут, худа бы сложить этот огромный и взрывоопасный груз жизни. Когда они находят подходящую планету, то эмбриональное развитие заканчивается — они мимикрируют под формы, существующие на этой планете. Ты только представь! Послать в пространство микроскопические зародыши собственной жизни, которыми можно управлять световыми вспышками, как радаром, а они движутся, быстрые, как свет, и нематериальные, как электромагнитное поле, — пока не попадут в нужное место. А потом…

Профессор дрожал всем телом. Он видел перед собой загадочные изменчивые тени, фосфорисцирующее нечто, не имеющее ни формы, ни образа. Сколько их попало на Землю? Сколько племянников, племянниц и других родственников бродит по миру и собирает информацию у жителей планеты?.. Как будто издалека он слышал голос Эмила:

— Это биологические машины. Материя, питающаяся собственной энергией и энергией окружающей среды, к которой она может приспособиться. Их, наверное, можно моделировать с помощью энергетики эмоций и воспоминаний, по образам и окружению… Иногда они все же ошибаются, — тихо добавил он.

— Густав?

— Да, Густав был ошибкой. Но только потому, что я все время о нем думал. А теперь представь себе, сколько их, быть может, лежит в сине-зеленых глубинах океанов в виде моллюсков, крабов и другой нечисти, сколько их растет в виде вполне добропорядочных деревьев в лесах и джунглях…

Профессор схватился за голову.

— …Они выходят на связь. Они подают сигналы. Да, — ответил он на удивленный взгляд своего друга, — я думаю, что те, которые их посылают, уже имеют доскональное представление о нашем мире — и чему бы помогло уничтожение одного гнезда, не так ли? — сказал доктор.

— Что же делать?

— Ждать. И наблюдать. Ведь то, с чем мы столкнулись, не они сами. Наверное, это их инструменты, возможно, они просто используют жизнь, витающую во Вселенной, научившись управлять ею. Он задумался и добавил почти с тоской:

— Может быть, они хотя бы чуть-чуть похожи на нас…

На улице, в пещере ночи, что-то треснуло в куче компоста, и еще одна тень слилась с темнотой…

Перевел с чешского Игорь УРМАНЦЕВ

ДОПУСТИМ, что..

Оказывается, они уже здесь

Существует во Вселенной планета, которой астрофизики дали название Вольф-424. Обитатели же называют свою планету Умо. Жизнь на Умо схожа с нашей, а умчане весьма похожи на некоторых землян, высоки ростом, светловолосы, светлоглазы. Одним словом, нордический тип. Умчанская цивилизация находится на высокой ступени развития, к тому же умчане от природы любознательны. Поэтому неудивительно, что их планета покрыта лесом антенн большой мощности, которые принимают сигналы из самых удаленных уголков Вселенной.

В 1949 году на планете Умо было принято сообщение, переданное азбукой Морзе. Текст смогли расшифровать. Речь в нем шла об интересной теореме, связанной с квадратом. Сообщение было послано с Земли еще в 1935 году, но сигнал достиг Умо только через 14 лет. Пытливые умчане решили отправиться на поиски существ, приславших им необычную телеграмму. С помощью совершенных приборов они изучили 400 планет, но лишь на трех из них обнаружили сходные формы жизни. Одной из этих планет была Земля. И вот 28 марта 1950 года в небольшой городок Динь на юге Франции прибыла экспедиция умчан, из четырех мужчин и двух женщин. Они и сегодня живут среди нас…

Что это, сюжет романа писателя-фантаста средней руки? Никак нет. Не так давно во Франции издана научная работа под названием «Исследование об инопланетянах: тайна умчан». Написал ее профессор Жан-Пьер Пети, инженер космических систем, астрофизик, начальник отдела французского Национального Комитета Научных Исследований. Откуда же у автора эти сведения? По его словам, он основывается на письмах самих умчан. Они написали тысячи писем, которые послали обычной почтой в адрес десяти лиц в различных уголках Земли. Инопланетяне описывают свой образ жизни, философские воззрения, выводы, к которым они пришли за четыре с лишним десятилетия пребывания на Земле. Ни одно из этих писем не было послано самому профессору Пети. Их показал ему в 1975 году его друг. Естественно, профессор посчитал это розыгрышем. Однако данные, относящиеся к научным достижениям инопланетян, его все же заинтересовали. В письмах содержались неизвестные земным ученым сведения по космологии и космической навигации. Пети — сначала со скептицизмом — начал исследовать эти данные.

В письмах, например, утверждалось, что можно развить сверхзвуковую скорость и при этом избежать звука, который возникает во время преодоления звукового барьера. Это подтверждалось убедительными научными исследованиями: показателями давления газов, координатами скоростей, параметрами, зависящими от электромагнитных сил. Основываясь на этих исследованиях, Пети теоретически доказал, что если строго придерживаться определенных методов, основанных на действии электромагнитных сил, можно достичь на самолете скорости 15 тысяч километров в час и при этом избежать сверхзвукового «взрыва». Это и многое другое заставило профессора поверить в реальность умчан. В недавнем интервью Жан-Пьер Пети заявил: «Жаль, что умчане прилетели на Землю так рано. Их письма можно сравнить с работами Леонардо да Винчи, идеи которого были непонятны современникам. Возможно, и письма инопланетян по-настоящему прочтут лишь много лет спустя…»

Даешь всеобщую киборгизацию?

Размышляя о будущем человечества как вида, некоторые футурологи бесстрашно прослеживают до логического конца историю взаимоотношений человека и машины и предвидят полное их соитие, сращение, неизбежную конвергенцию. Авторы американского журнала «Фьючурист» сходятся на том, что 21-й век пройдет под знаком киборгизации человека. Одних это радует, других пугает.

Всплывает древний коварный вопрос: с какого числа песчинок начинается куча? Если вы потеряли руку и вам заменили ее электронно-механическим протезом — разве вы стали «менее человеком»? А если две руки? А если две руки и сердце? А если… В один прекрасный — или все-таки ужасный? — день медики в борьбе за сохранение жизни человека дойдут до того, что отдельные особи будут состоять процентов на семьдесят из всякого рода имплантантов. Будет ли такое существо человеком? Уже сейчас контактные линзы заменяют очки. Следующий этап — искусственные хрусталики. Новые кости. Пластик вместо кожи при тяжелых ожогах. Появляются искусственные органы — почка, сердце. Частично парализованные люди используют электроды для стимуляции мышц. Профессор Уильям Доббель из американского Института Искусственных Органов утверждает, что «к началу следующего столетия все самые крупные органы человеческого тела, за вычетом мозга и центральной нервной системы, могут быть заменены искусственными». Футуролог Роберт Прегода в книге «Ваши следующие 90 лет» предложил заменять людям черепную кость компьютером точно такого же размера и такой же формы — для усиления мощи мозга. Более вероятно вживление под череп ретранслятора, через который человеческий мозг сможет вести радиообмен информацией со стационарными компьютерами. Мы будем читать мысли компьютеров, а они — наши.

Компьютер из неподвижного ящика или ящичка с экраном стремительно эволюционизирует в подвижный, самопрограммирующийся аппарат, который будет обладать зрением, слухом, речью, а может быть, осязанием и обонянием. Растет число сложнейших роботов не только в горнодобывающей и машиностроительной промышленности, но и на фермах. Роботы-игрушки, роботы-пылесосы и роботы-слуги становятся все привычней, все смышленнее — и, что особенно важно, все дешевле. Электронные полицейские и солдаты вот-вот сойдут в жизнь с киноэкранов. Парализованные люди, немые и беспомощные, которые во время опытов оказывались в новейшем самодвижущемся спецкресле с электронными манипуляторами, электронным синтезатором голоса и прочими воистину фантастическими системами, позже признавались, что как бы срастались с машиной. Не придем ли мы от вынужденного пребывания в «теле» робота — к сознательному выбору сверхчеловеческих способностей? Предполагается, что не за горами создание биочипов не больше крупных молекул органических веществ. Это позволит хирургическим путем соединять мозг и нервные ткани человека с компьютером. Уже сейчас в медицинском центре Стэнфордского университета разработан нейрочип. Это нечто вроде электронного переходника между нервной системой и компьютером. При такой стыковке приказы манипуляторам будут осуществляться мыслью. С помощью нейрочипов можно регенирировать поврежденные нервы и вообще увеличивать физические способности человека в немыслимых прежде масштабах.

Артур Кларк предрек, что созданные людьми аппараты рано или поздно заменят их на Земле — как некогда млекопитающие вытеснили с планеты динозавров. Увы, не исключено. Однако динозавры и не пытались сотрудничать с более сильными конкурентами. Почему бы нам не смирить гордыню и не попробовать договориться с грозным соперником?

Теодор Стэрджон[8]

Дом с привидениями

Это была шутка, только и всего. Ничего больше, я готов поклясться. Черт возьми, мы здорово это придумали, Томми и я. Томми был радиотехником, и, кстати, весьма приличным, а я знал все его изобретения, вплоть до последнего диода замаскированного радио. Нужно еще добавить, что Томми был чудак: знаете, из тех недотеп, что приходят на работу в разных ботинках — один коричневый, другой черный. Или в столовой бросают чек в кофе, а официантке подают пончик. Однако дело свое он знал, аппаратура у него была, и моя идея его вдохновила. Это понятно: кого угодно могла соблазнить мысль испугать такую бесстрашную гордячку как Мириам Йенсен.

Железные нервы — отнюдь не единственное, что ее выделяло. Она была… как бы точнее сказать… гибкой. Гибкость проявлялась в том, как она выглядела, говорила, двигалась. Высокая брюнетка с лебединой шеей, тонкие черты лица — ну и главное, конечно, рост. Увидишь ее — и в нокауте. Голова у нее работала дай Бог. Однако ничто не могло заставить ее сердце биться учащенно — разве что физические упражнения. Когда я сделал ей предложение, она и бровью не повела, лишь рассмеялась в ответ. Представляете? Даже не потрудилась сообщить, что будет мне сестрой. Не сказала мягко, что мы не подходим друг другу. Даже «нет» не произнесла. Знаете, что она сообщила?

— Ты прелесть, Билл. Тебе об этом не говорили?

И хихикнула.

Я стоял, открыв рот, и не мог вымолвить ни слова — только наблюдал, как она удаляется. Вот тогда я и дал себе страшную клятву: «Я собью с тебя спесь! Меня ничто не остановит!»

Притащившись домой — я снимал крохотную квартирку, — я увидел у дверей Томми, позвал его к себе, поставил выпивку и почти час рыдал в жилетку. А он сидел, ероша свои не очень чистые волосы, и изучал дно стакана.

— Ч-ч-что ты собираешься делать? — спросил он.

— Сбить спесь. Но если бы я знал, как это сделать!.. Видимо, нужно, чтобы она оказалась в опасности и перепугалась до смерти. А я бы ее спас.

Или показал, что сам ничего такого не боюсь. А лучше всего — и то, и другое. У тебя есть идеи?

— А ч-ч-ч-чего она боится?

— Насколько мне известно — ничего. — Пару минут я шагал из угла в угол, пытаясь найти ответ. — Она может нырнуть в бассейн с вышки, объездить лошадь, промчаться в гоночной машине. Все это возбудит ее не больше, чем быстрый танец.

— Б-б-бьюсь об заклад, она суеверна.

— В каком смысле? Боится духов? Х-м. Может быть, но…

— Все оч-ч-чень просто. — Томми поставил пустой стакан прямо на пол. — Она увидит парочку привидений. И ты ее спасешь.

— Прекрасно. Нарисуем на полу магические квадраты и поставим горшок с дьявольским зельем?

— Н-н-нет. Берем мотки провода, мою систему радиовещания, несколько цветных фонарей и пр-р-р-рочих штук. Населяем дом привидениями. Т-т-ты привозишь туда свою недотрогу. Дальше — положись на меня.

Уходя, Томми направился в ванную. Вытащив его оттуда, я поставил приятеля лицом к двери.

Никогда еще не видел более рассеянного парня.

* * *

За неделю Томми выбрал дом, оборудовал его и повез меня на место будущего действа. Я увидел небольшой особняк, лет ему было сто, а может, и больше. Живая изгородь перед его фасадом превратилась в непроходимые заросли; стены, когда-то зеленые, стали грязно-серыми. За полусгнившими ставнями тускло мерцали венецианские окна. Не знаю, как Томми завладел особняком, но оборудовал его на славу.

— Учти, — сказал он, — у дома есть ис-с-с-тория. Здесь было четыре убийства и три самоубийства. Последнего владельца уморили голодом в подвале.

С этими словами он пошел в обход дома, через бурьян.

— А зачем нам черный ход? — спросил я.

— П-п-пускай пыль в холле выглядит так, будто туда лет двадцать никто не заглядывал, — сказал он, открывая окно в подвал. — Д-д-давай лезь сюда.

Я влез в подвал, Томми за мной. Пробираясь между грудами всякого хлама, он подошел к перегородке, открыл дверь, и мы оказались в комнатке, где был установлен настоящий пульт управления.

— В-в-в-видишь? — сказал Томми, показывая пульт. — В каждую дверь вставлен фотоэлемент. Когда кто-то входит в комнату, я тут же это вижу по номеру лампочки. Здесь — микрофон и проигрыватель: стоны, крики, вопли. Они несутся по трубам, их слышно во всем доме. К-к-к-концерт получается — блеск!

— Представляю. — Я расплылся в улыбке. — А зачем тебе знать, в какую комнату мы входим?

— Для световых эф-ф-фектов. — Томми показал мне реостат и уйму рубильников. — Здесь есть ультрафиолетовые лучи. Я направляю их на стену, покрытую ф-ф-ф-ф-люоресцирующей краской. Ты в-видишь изображение, потом нацеливаешь на него фонарь — оно исчезает. Кое-что сделано фотовспышкой. Это будет мировой спектакль!

— Еще какой! — воскликнул я.

— Договорились, — сказал я, хлопнув друга по плечу. Очки его слетели на пол и разбились. Томми невозмутимо вынул из кармана запасные.

— Думаю, — сказал я, — она немного оттает.

Томми провел меня по всему дому, давая кое-какие инструкции. Потом я отправился домой зубрить текст, напечатанный на машинке. Это неплохая идея, думал я. Без сомнений.

* * *

Через два дня я на одной из вечеринок, что называется, прижал Мириам к стенке. Подойдя сзади, я задал ей вопрос в самое ухо:

— Пойдешь за меня замуж?

— Привет, Билл, — ответила она, не обернувшись.

— Мириам, — прошипел я, — кажется, я кое-что спросил.

— А я ответила «Привет, Билл», — сказала она, сверкнув улыбкой.

Я сжал зубы, но притворился спокойным.

— Тебе нравятся привидения? — неожиданно спросил я.

— Не знаю. Меня с ними еще ни разу не знакомили.

Я кивнул в сторону одного из кресел, на которых можно уместиться вдвоем, и мы стали пробираться к нему сквозь толпу. Это была одна из тех вечеринок, которые Регги Джонс устраивает для совершенно незнакомых людей. Точнее говоря, он приглашает дюжину знакомых, а приходит полсотни.

— Так вот, — начал я торжественно, когда мы уселись. — В 1853 году некий Йоахим Грант был задушен неизвестным лицом в одной из комнат на первом этаже своего особняка, расположенного на Лесной улице. Поползли слухи, что эту комнату посещают привидения. Это так сбило цену на дом и участок, что внучатый племянник Йоахима, Гаррисон Грант, решил переночевать в комнате и доказать, что никаких привидений нет. Его друг Гарри Фортунато нашел Гаррисона на следующее утро: тот был задушен тем же способом, что и его предок. Фортунато был так потрясен, что пулей вылетел из дома и, сбегая с крыльца, сломал себе шею.

— Поразительно, — заметила Мириам, — но тебе обязательно надо рассказывать это именно тогда, когда все танцуют?

— После смерти Фортунато случилось еще два убийства и два предполагаемых самоубийства, и каждый раз человека либо душили, либо он ломал себе шею. Теперь все поверили, что в доме есть привидения. Говорят, их можно увидеть, ну а стонов, вздохов и стуков там хоть отбавляй. Кстати, я знаю адрес дома…

— Да? И какое это имеет отношение ко мне?

— Я слышал, ты не боишься ничего на свете. Ну, а как насчет привидений?

— Не будь ребенком, Билл. Они мерещатся лишь трусливым дурачкам.

— Только не эти.

— Уж не видел ли ты их сам? — Она смотрела на меня, забавляясь.

Я кивнул.

— Ну что ж, это лишь подтверждает мои слова. Давай лучше танцевать.

Она приподнялась с кресла, но я схватил ее за руку и усадил обратно. Вряд ли ей это понравилось.

— Неужели ты боишься поехать туда, железная леди?

— А кто мне это предлагал?

— Я предлагал — минуту назад!

Мириам перестала нетерпеливо косить взглядом на танцующих и уселась поудобнее.

— Ах, вот оно что! Значит, мы с тобой едем среди ночи в пустой дом, стоящий на отшибе, чтобы поймать привидение. Верно? — Ее приподнятая бровь говорила: «Разыгрываешь?»

— Нет, — ответил я поспешно. — Не разыгрываю.

— Настоящие привидения, — сказала Мириам ядовито. — Билл, если ты шутишь…

— С вами, леди, я никогда не шучу, — ответил я, и это была чистая правда.

Выбравшись из кресла, Мириам сказала:

— Подожди, я скажу Регги, что мы уезжаем.

Пока она прощалась с хозяином, я довольно ухмылялся. Все шло, как по маслу. Если мне удастся напугать Мириам, можно будет затащить ее в семейное счастье. И тут я увидел, что Мириам ждет меня у двери.

В тот вечер на ней было платье, обтягивающее, как перчатка, и в то же время какое-то… летящее. Сверху она набросила черный плащ, трепетавший как крылья, когда она шла. Боже, какая девушка! И я останусь с ней наедине. Я вздохнул от зависти к самому себе.

Мы влезли в мой старый, но довольно энергичный драндулет и отъехали от обочины.

— А где этот дом? — спросила Мириам.

— Я уже говорил: на Лесной улице, на вершине Жабьего холма, против мусорной свалки.

— Я знаю это место, — сказала Мириам. — Поддай жару, приятель. Всю жизнь мечтала встретить привидение.

Это было сказано тоном, который я слышал от нее и раньше. Например, когда какой-то мальчишка пытался набросить бельевую веревку на столб как лассо. Она выхватила веревку, заметив:

— Ты меня раздражаешь. Смотри, как надо, — и заарканила столб сразу, с первой попытки.

— Почему ты такая? — спросил я в машине. — То есть, почему тебе обязательно надо показывать характер? Научилась бы лучше вязать.

— Я умею вязать, — сказала Мириам, и в тоне прозвучало «заткнись». Я заткнулся, наблюдая игру света на ее лице, повернутом ко мне в профиль. И раздумывал: не подлость ли это — вся моя выдумка. Но мы уже подъехали к особняку.

Выйдя из машины, Мириам уставилась на дом, казавшийся мрачным и жутким в тусклом свете неполной луны. Ветки высокого кустарника перепутались, словно специально для того, чтобы дом был недоступен.

Я отметил про себя, что Томми, который уже должен был находиться в доме, либо приехал на такси, либо оставил свою машину на другой улице. Меня это немного обеспокоило: парень он чертовски способный, но рассеянный. Поднявшись на крыльцо, я нажал кнопку звонка. Звонок молчал, но у Томми на пульте должна была зажечься лампочка, извещая о нашем приходе. Я вручил Мириам один из фонарей, привезенных с собой, и открыл дверь.

Она поймала меня за рукав. «Дорогу женщине, невежа», — сказала моя подруга и проскользнула в дом первая. Пол в холле резко осел у Мириам под ногами, как только она на него ступила. Взмахнув рукой для равновесия, она обернулась ко мне с улыбкой: «Идешь, Билл?»

Мы стояли в узком холле с высоким потолком. Лестница, ведущая наверх, была для него явно велика.

— Кто-о-о-о-о-о-о та-а-а-а-а-м… Здра-а-а-а-вст-вуйте…

— Что?! — воскликнули мы одновременно. Этот голос был едва слышен, как далекое, далекое эхо, но слова звучали ясно.

— Это не я, — сказали мы друг другу.

— Здесь есть экскурсанты кроме нас, — сказала Мириам, — а может, привидения не теряют времени. С чего начнем?

— Пойдем по лестнице. И уже оттуда будем спускаться вниз.

Мы поднимались по старым ступенькам бок-о-бок, рассекая темноту своими фонарями. На первой площадке мы увидели, что лестница, ведущая выше, сузилась. Мириам двинулась вперед, но тут одна из досок осела у нее под каблуком и другим концом чуть не трахнула ее по затылку: я вовремя наступил на доску.

— Спасибо, друг, я тебе тоже пригожусь, — сказала она. И не дрогнула!

Пока мы поднимались, мне все время мерещился какой-то звук.

— Мне кажется, — сказал я приглушенно, — что кто-то смеется. Жаль, если ты этого не слышишь.

Мы приросли к месту и перестали дышать, чтобы уловить еле слышный звук.

— Это не смех, — сказала Мириам.

Я снова прислушался.

— Знаешь, — сказал я, — так смеются, когда хочется плакать. Боже, какая жуть!

Кто-то тихо бормотал, рассказывая что-то глубоко личное, и речь прерывалась рыданиями. Ладони у меня вспотели, я их незаметно вытер. Черт бы побрал этого Томми — где он ухитрился такое записать?

Холл второго этажа мы пересекли на цыпочках, и Мириам открыла дверь в одну из комнат. Пока дверь закрывалась — пыль взвилась столбом и приняла форму чего-то огромного и бесформенного.

Тр-р-р-р-ах!

Сзади что-то со звоном упало, и одновременно с этим впереди возник какой-то предмет. Я отпрыгнул вправо, Мириам влево, и целую секунду вокруг нас трепетали огни, словно угрожая. Честно говоря, Мириам пришла в себя первой, то есть именно она направила фонарь на один из предметов, испугавших нас. Оказывается, старая литография, висевшая на стене в холле, упала, и стекло разбилось вдребезги. Наверное, гвоздь вывалился из старой штукатурки, когда я шел мимо, сотрясая пол. Я поднял луч фонаря и за раскрытой дверью увидел нечто, напоминающее старомодный секретер, накрытый грязно-белым чехлом.

— Слегка нервничаешь, Билл? — бодро спросила Мириам, подойдя сзади.

Я сжал челюсти, чтобы она не услышала, как стучат зубы, и попробовал улыбнуться.

Входя в комнату, Мириам пропустила меня вперед: она решила, что я в полном порядке.

Внутри не было ничего интересного: та же пыль да пара поломанных стульев. Еще одна дверь вела из этой комнаты в смежную. Я направился туда, Мириам — за мной. Как только я вошел, освещая комнату фонарем, что-то слегка коснулось моего плеча.

— Б-о-о-о-о-о-о-м! У-у-у-у-у-у-х…

Мириам громко ахнула, схватив меня за руку, и я выронил фонарь. Стукнувшись об пол, он погас, а Мириам так сжала в руках свой, что задела выключатель. Кромешная тьма навалилась внезапно, ноги стали ватными. Моя отважная возлюбленная повисла у меня на шее — этот предмет просто первым подвернулся ей под руку — и запищала, как утенок. Странные звуки — удары вперемежку с уханьем — не прекращались, и Мириам конвульсивно нажала на выключатель. Фонарь осветил стену, а на ней — часы с кукушкой. Они откровенно врали, показывая одиннадцать часов. Видимо, я наткнулся на маятник, и часы пошли. Мириам держала меня в объятиях до тех пор, пока глупая деревяшка не перестала куковать и не удалилась (и даже на мгновенье дольше). Это было мое мгновенье, и, черт меня побери, не так я уж был напутан, чтобы не воспользоваться им!

Отпустив меня, Мириам сказала:

— Билл, по-моему, это просто смешно. Давай посмеемся.

— Ха-ха, — сказал я безрадостно.

— Итак, — сказала она более уверенно, — звуки, похожие на смех, — журчанье воды в трубах. Грохот со звоном — картина упала со стены. Мы оба это видели. Вот… это — ну, то, что у входа в комнату, — оказалось книжным шкафом под чехлом. А часы с кукушкой — последний из твоих ужасов. Верно?

— Верно.

— Вот только вопрос «кто там», когда мы вошли,

— чем это объяснить?

— Игрой воображения. Хотя я ничего такого не воображал.

— Значит, я вообразила. За нас двоих.

— А может, случайно, ты вообразила и это тоже? — я показал на стену. Мириам резко обернулась.

Под «этим» я подразумевал едва различимое пятно света. Я разглядел его лишь потому, что фонарь Мириам был направлен на другую стену. Не дыша, я глядел на расплывчатые очертания и начинал понимать, что они обозначают.

— Это напоминает… шею, — пробормотала Мириам, пятясь прямо на меня. Действительно, это была шея телесного цвета, на которой отчетливо проступали синие пятна. Продержавшись на стене несколько секунд, пятно исчезло.

— К-к-к-расиво, — сказал я.

Мириам направила луч прямо на стену, но фонарь явно дрожал у нее в руках. Она молчала.

— Дорогая, — сказал я, — тебе так хотелось танцевать…

— Здесь нет музыки, — сказала она, — придется ехать в другое место.

— Поедем, а? — сказал я, нервно сглотнув слюну. Ни один из нас не шевельнулся.

Переведя дух, Мириам пожала плечами.

— Чего ты ждешь, Билл? Давай двигаться.

— На танцы?

— «На танцы» — Ее контральто выражало презрение. — Мы, кажется, собирались осмотреть дом. Пошли.

— Отчаянный ты парень, — сказал я шепотом.

Она явно услышала, потому что вышла из комнаты с гордым видом. Я поплелся за ней.

Остальную часть второго этажа мы осмотрели без всяких приключений; надо сказать, что болтовня Мириам здорово помогала. Всякие там скрипы, стоны и шумы мы объясняли тем, что ветер воет в дымоходах, хлопают ставни и, вообще, дом дает усадку. Мы умолчали о том, что ночь безветренна, ставни закреплены, а дом, простоявший сто лет с лихвой, усадки не дает. Другими словами, мы решили, что ничего страшного в доме нет. И вот тут-то снова начался этот смех, похожий на рыдания. По тональности он охватывал целую гамму: вверх, вверх, потом вниз. Казалось, что одновременно с рыданиями какой-то сумасшедший барабанит по клавишам расстроенного рояля.

— Тебе все еще здесь нравится? — спросил я.

— Мало ли что мне не нравилось. Школа, например. Но ведь я ее закончила.

Мы открыли дверь и вышли на лестницу, ведущую на третий этаж. Она была узкой и состояла из двух маршей, разделенных крошечной площадкой. Я шел впереди и вдруг увидел девушку — прелестное создание в прозрачных одеждах, — которая торжественно сошла со стены справа от меня, пересекла площадку и растворилась в стене слева. Красоту ее, правда, немного портила кровь, льющаяся из ушей, да еще то, что сквозь нее просматривалась ободранная стена. Ахнув, я попятился и налетел на Мириам.

— Черт возьми, Билл! — отдернув ногу, на которую я наступил, Мириам ухватилась за перила; те не замедлили оторваться и с грохотом рухнули вниз, в темноту.

Схватив Мириам, чтобы она не упала, я умудрился заехать ей пальцем в глаз. Она произнесла слова, которым научилась явно не от мамы.

— Ты… в порядке? — крикнул я, перекрывая шум.

— Уйди, увалень. Чего тебе взбрело пятиться?

— А разве ты не видела ее?

— Кого?

— Девушку. Ладно, черт с ней. Наверное, она мне пригрезилась.

Мы стали подниматься выше, но какая-то сила заставила нас оглянуться. Я понял, что теперь Мириам тоже видит призрачную красавицу; правда, та пересекала площадку на сей раз в обратном направлении. Она пятилась назад, и кровь текла ей в уши тоже обратным ходом. Это меня вдруг успокоило, потому что с головой выдавало кино. Видимо, аппарат был установлен где-то под лестницей; и Томми крутил ленту сначала вперед, а потом назад. Тем же объяснялась и бестелесность девушки: фильм шел на голой стене, без экрана.

— Вот в это, — сказала Мириам, — я просто отказываюсь верить. Билл, ради Бога, что это такое?

— Нормальное привидение, — сказал я весело.

Походка Мириам, ее поза и выражение лица —

все, что я смог уловить в неясном свете фонарей, — были почти смиренными. Я вдруг почувствовал себя последним негодяем: как мог я мучить такого отличного человека?

— Милая, — сказал я, нежно беря ее за руки, — я…

В этот самый момент смех-рыдание достиг крещендо, а откуда-то снизу донесся пронзительный крик, от которого кровь застыла в жилах. Моя кожа, видимо, стала не просто гусиной, но смахивала на наждак. Крик как будто остановил смех, а дотом в тишине осталось лишь эхо этого крика. Оно было каким-то потусторонним: словно в аду томилась душа, томилась так долго и была настолько несчастна, что вложила в этот крик последние силы.

— Билл, мне страшно. Страшно, Билл, — сказала Мириам тихим, каким-то удивленным голосом. Потом заплакала — мне показалось, что впервые в жизни: уж очень тяжело давались ей эти слезы. Я взял ее на руки и понес в комнату, в которой мы еще не были. Там я увидел диван чудовищных размеров, из красного дерева. Я уложил Мириам, а она обвила мою шею руками как ребенок, который боится темноты. Я склонился над ней, в горле у меня стоял ком — наверное, я тоже плакал.

Смех-рыдание снова начал приближаться.

— Прекрати это, ради Бога, прекрати, — взмолилась Мириам.

— Держись, дружище, — сказал я и бросился к двери.

Томми зашел в своих шуточках слишком далеко, думал я, врываясь в подвал. Бывают случаи, хотел я сказать ему, не стесняясь в выражениях, когда надо остановиться. Я долго ощупывал деревянную перегородку, отделяющую его радиорубку от остального подвала, и не находил дыры, служившей дверной ручкой. Наконец, просунув в нее палец, я распахнул дверь и пронзил темноту лучом фонаря.

В подвале не было никого. Просто ни души.

— Томми! — я прислонился к перегородке, хватая ртом воздух. — Томми! — Никакого ответа. Никого, кто управлял бы световыми эффектами, пультом, проигрывателем. — Томми! — голос у меня дрожал.

Смех, однако, все продолжался. Я оглянулся на проигрыватель: вот он, стоит на месте, вот звукосниматель, вот провод тянется к динамику в печи. Но ведь проигрыватель молчит. Я подобрался поближе и вырвал вилку из розетки. Смех не прекратился. Он разносился по всему дому.

Я встряхнул головой, чтобы лучше соображать. А может, этот растяпа забыл приехать? Да был ли он здесь сегодня?

И тут меня пронзила мысль, от которой я похолодел: Мириам лежит в той самой комнате первого этажа, где задушили четверых.

Я рванулся прочь из подвала. Я спешил. Мне было ясно: в этом доме Томми не нужен — здесь и без него хорошо.

Мириам лежала на диване, голова ее была странно вывернута, на шее появились синие пятна.

Еле удерживаясь на ногах, спотыкаясь и наталкиваясь на стены, я вынес Мириам из дома и усадил в машину.

Отъехав на приличное расстояние, я подрулил к обочине и остановился. Мириам шевельнулась и что-то прошептала. Она шептала мое имя. Мне захотелось смеяться. Мириам начала браниться низким хриплым голосом. Вот тут я рассмеялся во весь голос.

— Дорогая, какой же я подлец — потащить тебя в этот дом! Не знаю, какой бес в меня вселился.

— Т-с-с-с, — шепнула она и так долго молчала, что я снова испугался.

— Мириам!

— Кстати говоря, — сказала она звучным спокойным голосом, — ты все задавал мне один вопрос, а я увиливала от ответа. Женись на мне, если хочешь.

— Да, но… почему ты вдруг решилась?

— Потому что, — она прижалась ко мне, — я всегда мечтала выйти за человека, который будет долгими зимними вечерами рассказывать мне сказки о привидениях.

Перевела с английского Элла БАШИЛОВА

ЗАВТРА

Силиконовый муравей

Когда Станислав Лем описывал грядущую войну с применением электронных муравьев, казалось, что уж это, к счастью, чистая фантазия. Так вот, самодвижущемуся муравью, недавно запатентованному в США, не хватает только электронного мозга, чтобы стать грозным орудием уничтожения.

При создании электромеханического муравья были использованы свойства пьеэоэлектрокерамики, которая сокращается или расширяется при прохождении через нее электрического тока. Изобретатели приклеили к каждой «лапке» игрушки по две полоски тончайшей гибкой пленки из пьезоэлектроматериала. Когда ток проходит в одном направлении, лапка муравья выгибается вперед, в противоположном — сгибается назад. Так, чередуя направление тока, муравья заставляют двигаться. Электроэнергию малютка получает или от крошечной солнечной батареи на спинке, или через микроволновый передатчик дистанционного управления. Вполне понятно, что событие выходит за рамки изобретения новой забавной игрушки — открыта новая страница в области технологии сверхминиатюрных систем.

Пожар по заказу

Основная причина гибели людей во время пожаров — не огонь, а дым, в составе которого присутствуют удушающие и отравляющие газы. Компьютерная модель, созданная в Дэйтонском университете, поможет спасти немало человеческих жизней, поскольку она прогнозирует параметры горения мебели, такие как горючесть, скорость возгорания, состав дыма. Эта модель позволит фирмам, занимающимся производством мебели, оценить свою продукцию с совершенно новой точки зрения и использовать в производстве материалы, которые «горят лучше» или не горят совсем.

Гимнастика за рулем

Вы опять попали в транспортную пробку. Вы нервничаете, ежесекундно высовываетесь из окна, выкуриваете одну за другой несколько сигарет, словом, совершенно непродуктивно тратите драгоценное время и не менее драгоценное здоровье. Натали Мэнор считает, что это время можно с успехом использовать для занятий… аэробикой. Она разработала специальную систему упражнений для человека, находящегося в предельно ограниченном пространстве. Вам нужно лишь включить магнитофон, и голос «тренера» вместе с музыкой помогут вам, не выходя из машины, снять стресс и укрепить мускулатуру. Эта система может оказаться чрезвычайно полезной не только для водителей, йо и для лежачих больных, инвалидов и других людей с ограниченной подвижностью.

Встаньте в очередь!

Эта информация не могла просочиться на страницы американских газет в течение долгих лет. Профессор Джон Робинсон из Мэрилендского университета не первый десяток лет занимается исследованием американского образа жизни. А также сравнением его с советским (а нынче — с эсэнговым). И только сейчас он получил возможность в публичном интервью довести до сведения соотечественников свой сенсационный вывод, сделанный на основе долговременного анализа материалов, собранных в СССР. Нет, это не ЦРУ принуждало его к молчанию, да и Пентагон никак не вмешивался. Просто редакторы тех журналов, куда он предлагал эту информацию, категорически отказывались ее печатать. Ни одно издание в стране хваленой свободы прессы не осмелилось предать гласности подлинно сенсационный вывод профессора Робинсона: «Средний американец проводит в очередях не меньше времени, чем русский».

А как же наши пресловутые очереди? По мнению профессора, долгие годы социалистического рабства научили советского человека потрясающей изворотливости. Есть у них (то есть, у нас) непобедимые бабушки, которые отстаивают «хвосты» за всю семью. Каждый в нашей очереди норовит набрать за раз побольше, впрок — пока «дают». Соседка сердобольно отоваривает соседок. Из троих за водкой, известное дело, стоит только один. Покупая товар с черного хода, вы опять же экономите прорву времени. Американский профессор составил целый список уловок смекалистых русских против стояния в очередях. Главная «уловка» — черный рынок, на котором очередей, естественно, не бывает. А теперешние «блошиные рынки» — еще один, уникально российский способ избегать очередей. Если суммировать время стояния жителей СНГ в очередях и разделить на количество граждан, то выясняется, что среднестатистический россиянин стоит в очередях не больше среднестатистического американца. Это подтверждается невероятным количеством жителей СССР — СНГ, которые утверждают, что в жизни больше пятнадцати минут за чем-либо не стояли. «Лучше я обойдусь без вещи, чем торчать в «хвосте»!» Американец такой фразы никогда не скажет. Как же обойтись, когда нужно? И зачем обходиться? Он покорно станет в очередь из трех-четырех человек. Раз, другой, десятый за день. Вот и набегает время. Бабушки заняты детьми. Никто мяса на год вперед не покупает… ну и так далее.

Словом, и в будущем нам от очередей не избавиться, утверждает профессор.

Весь мир в кармане

В последние двадцать лет карманные компьютеры то и дело мелькали в руках героев научной фантастики. Теперь они станут реальностью. Новый класс недорогих машин на основе супермикропроцессора для ЭВМ, созданного два года назад американским специалистом Моррисом Э.Джоунсом-младшим, называют в промышленности пикокомпьютером, чтобы отличать от миникомпьютера — всем известного настольного персонального. Пикокомпьютер размером с ладонь совместим с IBM, помещается в кармане и работает на обычных батарейках в течение 100 часов, а по мощности ничем не уступает настольному персональному. Клавиши, слишком мелкие для пальцев взрослого человека, должен со временем заменить электронный карандаш. Компания «Хьюлетт-Паккард» уже продала 400 тысяч карманных моделей по фантастическо низкой цене — 500 долларов. Предполагается, что к 1995 году продажа на рынке карманных компьютеров возрастет до пяти миллионов штук в год. А самое главное — появятся десятки, если не сотни очень дешевых моделей. Глава отдела продажи потребительской электроники фирмы «Сони» Рон Соммер утверждает: «Все видели, что сделали ЭВМ для преобразования мира в последнее десятилетие. Следующее поколение переносных и карманных устройств сделает еще больше в ближайшие десять лет».

Работа по следу

Служба охраны окружающей среды Мюнхена в настоящее время занимается составлением «запаховой карты» города. «Ищейки»-добровольцы должны в буквальном смысле слова обнюхать каждый уголок Мюнхена и установить, почему на некоторых улицах всегда пахнет рыбой, а другие, наоборот, благоухают свежескошенной травой. Цель этого обследования — определить типы запахов, установить, постоянны они или временны, и их источники. В городе будущего не должно быть места неприятным запахам!

Джон Рональд Руэл Толкиен

Повесть о Берене и Лучиэнь

Сегодня уже и в России многие знают знаменитый роман-трилогию Дж. Р.Р. Толкиена «Властелин Колец». Книге «Сильмариллион», которую сам автор считал неразрывной с историей Кольца Всевластья, повезло меньше. Издать ее не удается до сих пор (причина банальна — литагент покойного Толкиена требует гонорар только в валюте).

«Сильмариллион» повествует о предыстории Среднеземья и всего мира, в котором одержал свою победу хоббит Фродо. Толкиен работал над этой книгой всю жизнь и все же не успел завершить этот важнейший для себя труд. Первые наброски относятся к 1919 году, а опубликован «Сильмариллион» сыном писателя, Кристофером, в 1978 году, спустя четыре года после смерти автора. Этот необычайный свод баллад и летописей содержит историю Земли от первых дней творения до Третьей Эпохи, окончание которой застает читатель во «Властелине Колец».

Выбирая для публикации одну из глав «Сильмариплиона», редакция руководствовалась тем, что герои «Повести о Берене и Лучиэнь» знакомы читателю «Властелина Колец», что позволяет перебросить мостик между двумя эпохами мира Толкиена. Однако, чтобы не снабжать публикацию множеством подстрочных примечаний, нам представляется необходимым кратко изложить некоторые сведения, необходимые для понимания происходящего.

В первой части книги, «Айнулиндалэ», рассказано о том, как Илуватар, Единый, создал из Музыки блаженных Айнуров новый мир и нарек его Ардой. Перед глазами Айнуров в вещем Видении прошла будущая история планеты-замысла. Тех, кто отправился осваивать новый мир и готовить его к приходу перворожденных Детей Илуватара — Эльфов, позже стали называть Валарами, Стихиями или Силами планеты. Когда первые Эльфы пробудились на просторах Арды, в мире не было ни Луны, ни Солнца, и долго жили они под звездами, ставшими в их бесконечной жизни первым светом. Бессмертными сотворил Илуватар Эльфов.

Но с первых дней Арды вмешался в творения Айнуров один из них — Мелькор, позже прозванный Черным Властелином и Врагом. Саурон, знакомый читателям по «Властелину Колец», был в то время одним из его слуг. Именно Мелькор исказил пути провидения и судьбу планеты. С первых дней Валары боролись с Мелькором и готовили Арду к приходу Эльфов. Тогда было основано владение Валаров — Валинор, названный в эльфийских преданиях Благословенным Краем. Там сотворены были Валарами светоносные деревья Телперион и Лаурелин. Других источников света не было в Арде.

Эльфы пробудились на просторах Среднеземья под светом звезд, и с первых дней нажили могущественного врага в лице Мелькора, прозванного Морготом. Часть Эльфов приняла приглашение Валаров и переселилась в Благословенный Край (их стали звать Эльдары — «Звездный народ»), а часть так и осталась в сумраке на востоке, дожидаясь прихода в мир Луны и Солнца. Это были Авари — «Те, кто остался».

Эльдары многие века счастливо жили в Валиноре, но однажды Моргот убил светоносные Деревья. Чистый древний Свет погас бы в мире, если бы незадолго до этого искусный Эльф Феанор не создал Сильмариллы — вечные драгоценные камни, наполненные светом Телпериона и Лаурелина. Мелькор смутил дух Феанора, и с того момента, когда Феанор отказался отдать Сильмариллы, чтобы воскресить Деревья, началась долгая трагическая история народа Эльфов. Мелькор выкрал кемни. Феанор объявил ему войну, поклялся отнять Сильмариллы и увел свой народ из Валинора в Среднеземье, отказав в доверии Валарам. За пролитую Феанором в междуусобице впервые в истории Арды кровь Владыка Мандос — один из Валаров — проклял его народ и навсегда закрыл ему дорогу в Благословенный Край. Так был искажен замысел Илуаватара, так Старшие Его Дети свернули с прямой дороги.

Люди, Младшие Дети Илуватара, пришли в Арду значительно позже, но вскоре и они оказались втянуты в непрекращающуюся войну Эльфов с Морготом. Одним из ярых противников Врага был Человек Верен, сын Барахира.

В Огненной Битве Барахир с отрядом спас эльфийского Короля Финрода Фелагунда, попавшего в засаду, и владыка Нарготронда надел Барахиру на палец кольцо в знак вечной дружбы между их народами. Но война продолжалась…

Среди печальных преданий, дошедших до нас из тех скорбных дней, есть некоторые, которым радуется сердце и где из-под мрака беды и смерти пробивается свет. Из них наиболее любима Эльфами повесть о Берене и Лучиэнь. Мы перескажем ее вкратце, и не в стихах, как любят Эльфы, а прозой.

Сказано было о несчастном Барахире, оставшемся с двенадцатью товарищами в захваченном Врагом Дортонионе. Здешние леса постепенно поднимаются к югу, переходя в нагорье; там, на склонах, часто встречаются болота, густо заросшие вереском, а неподалеку расположено озеро Тан Айлуин. Даже в годы Долгого Мира край этот оставался диким и безлюдным. О чистейших водах озера — прозрачно-голубых днем и полных отражений звезд ночью — говорили, будто сама Мелиан благословила их когда-то давным-давно. На берегах озера и нашел укрытие Барахир со своим маленьким отрядом. Моргот на время потерял их из виду. Но молва о подвигах и доблести Барахира успела разнестись далеко, и раздраженный этим Враг приказал Саурону отыскать и уничтожить горстку воинов.

Среди соратников Барахира был Горлим, сын Ангрима. Была у Горлима жена, Эйлинель. Они очень любили друг друга и были счастливы, покуда война не погасила и этот огонек радости. Горлим сражался на границе, а когда вернулся, нашел свой дом разоренным и пустым. Что сталось с его женой — никто не знал. Горлим ушел в дружину Барахира и вскоре прослыл одним из самых яростных и отчаянных воинов. Однако днем и ночью терзали его мысли о жене: где она? что с ней? жива ли? Иногда, втайне ото всех, приходил он к своему дому, надеясь, что Эйлинель вдруг да вернется… Вот об этом-то и прознали слуги Врага.

Однажды осенью, уже в глубоких сумерках, Горлим снова подходил к лесной поляне, на которой когда-то построил свой дом. И вдруг ему показалось, что в окошке горит свет. Осторожно подкравшись, с бьющимся сердцем он заглянул внутрь. Там у стола сидела Эйлинель! Но как же изменилось ее лицо! Страдания и голод оставили на нем неизгладимые следы. Горлиму показалось даже, что он слышит ее голос, сетующий на злую судьбу и тоскующий о пропавшем муже. Но лишь позвал он ее — свет будто задуло ветром, где-то рядом взвыли волки, и сауроновы охотники схватили Горлима. Это была засада. Горлима привели в лагерь и пытали, надеясь вызнать, где скрывается Барахир и как пройти к его убежищу. Но молчал воин и под пыткой не проронил ни слова. Тогда ему предложили встречу с женой и свободу в обмен на сведения. Уловка, похоже, удалась. Измученный болью и тоской по жене, Горлим заколебался, и его тут же доставили к Саурону.

— Я вижу, ты задумался. Смелее! Назови цену и ты получишь ее! — предложил Враг.

Горлим глухо ответил, что свобода нужна ему только вместе с женой. Несчастный был уверен, что Эйлинель тоже в лапах Врага: ему страшно было даже представить, какие муки она испытывает.

Ухмыльнулся Саурон.

— Мало ты просишь за столь великое предательство. Но будь по-твоему! Говори же!

Был момент, когда Горлим ужаснулся тому, что едва не совершил, и совсем решил отказаться от любых сговоров с Врагом, но было поздно. Глаза Саурона уже вцепились в его душу, подавили волю, и скоро он рассказал все, что знал. Расхохотался Саурон и открыл Горлиму, что на самом деле видел тот лишь призрак своей жены, созданный чарами, чтобы заманить воина в ловушку. На самом-то деле Эйлинель давно нет в живых.

— Но я выполню наш уговор и отправлю тебя к жене. Свободу ты тоже получишь, жалкий глупец!

И Саурон предал воина ужасной смерти.

Вот как удалось Морготу обнаружить убежище Барахира. В тихий предрассветный час орки неожиданно напали на лагерь и перебили всех, кто там находился. Спастись удалось лишь Берену. За несколько дней до этого отец послал его следить за передвижениями отрядов Врага. Поэтому в ночь нападения на лагерь он был далеко в лесу. Во сне привиделись ему стаи грифов-стервятников, плотно обсевших ветви деревьев по берегам озера; с их клювов капала кровь. Видение открыло озерную гладь, и по воде навстречу Берену скользнул призрак несчастного Горлима. Он заговорил с сыном Барахира и поведал о своем предательстве и мученической смерти. Дух заклинал Берена поспешить и предупредить отца.

Очнувшись, Берен, не раздумывая ни секунды, бросился сквозь заросли к озеру. При его приближении стаи грифов тяжело поднялись с земли и расселись по кряжистым осокорям. Воздух наполнился хриплым клекотом, в котором слышалась Берену гнусная издевка.

Берен схоронил кости отца и его товарищей, воздвиг на могиле надгробие из валунов и произнес над ним клятву мести. Орков, напавших на лагерь, легко было найти по свежим еще следам. Всю жизнь прожив в лесу, Берен по-охотничьи незаметно подкрался почти к самому костру, так что слышал каждое слово, когда вожак орков стал хвастать своими подвигами, подбрасывая в воздух отрубленную руку Барахира. Он прихватил ее, чтобы отчитаться перед Сауроном в выполнении приказа. Свет костра вспыхивал в кольце Фелагунда, сверкавшем на пальце руки. Верен неожиданно вырос перед вожаком, сразил его ударом меча, схватил руку отца и исчез во тьме, прежде чем опомнившиеся орки начали осыпать стрелами молчаливые болотные заросли.

* * *

Четыре года сражался Верен с Врагом в лесах Дортониона. За это время он подружился со многими зверями и птицами, немало помогавшими ему переносить участь одинокого скитальца и скрываться от глаз врага, не ел мяса и не убил ни одного существа, если только оно не предалось Морготу. Страх смерти был незнаком отважному, дерзкому до отчаяния воину, и скоро о его подвигах заговорили не только в Белерианде, но даже в Дориате. Дошло до того, что Моргот назначил за его голову такую же награду, как и за голову Верховного Короля Нолдоров Фингона; однахо орки куда охотнее разбегались при одних только слухах о его появлении, чем искали с ним встречи. Наконец Саурон выступил против Одного Человека с целой армией, во главе которой шли волки-оборотни — жуткие твари, чьи тела ближайший подручный Врага отдал наиболее злобным и ужасным духам. Они наводнили леса и долины, и скоро все живое бежало оттуда. Пришлось оставить Дортонион и Берену.

В начале снежной зимы он покинул могилу отца и ушел в горы Горгората. Поднявшись на один из перевалов, увидел он далеко на юге земли Зачарованного Королевства и ощутил неодолимое желание спуститься туда, куда не ступал еще ни один смертный.

Страшен был избранный им путь. Отвесны пропасти Эред Горгората, у подножия их лежат предвечные тени. За ними раскинулись дикие земли Дугнорфеба, где борются колдовство Саурона и чары Мелиан; там царят безумие и ужас. Там в жутких щелях еще таятся потомки Унголианты, плетущие паутину, незримую для глаз, но смертельно опасную всему живому; там еще бродят твари, рожденные в досолнечном мире: каждая утыкана десятками глаз — под их взглядом цепенеют и засыпают навсегда Люди, звери и птицы. Там нет еды и питья для случайного путника; там только смерть раскинула свои сети. Не удивительно, что путь Берена по таким страшным местам прослыл среди живущих великим подвигом. Но не только ужасы Горгората остались позади. Берена не смог остановить и Пояс Мелиан. Впрочем, сама супруга Короля Тингола так и предсказала когда-то, провидя судьбу, направлявшую отважного воина.

Что встретил в пути Берен, с какими трудностями столкнулся — неизвестно. Ведомо лишь, что в Дориат он добрался поседевший и согбенный, словно провел в дороге многие годы. Но вот однажды летом, бродя как-то светлой лунной ночью в лесах Нэлдорета, он повстречал дочь Короля Лучиэнь. Стоило ему увидеть дивный силуэт, танцующий на вечно-зеленом холме возле Эсгалдуина, как разом отступили перед очарованием волшебного видения, забылись усталость и муки, перенесенные в пути, ибо волшебно-прекрасна была Лучиэнь, прекраснее всех Детей Илуватара в этом мире. Синий, как вечернее небо, плащ струился за спиной Лучиэнь, мерцая золотым шитьем; темные волосы, словно сгустившийся сумрак, волной ниспадали на плечи, и искрились серые глаза, словно сумерки, пронизанные светом звезд. И вся она была волнующимся бликом в листве, голосом чистых звенящих струй, жемчужным сиянием туманов вечерней земли; нездешним светом, мягким и таинственным, озарено было лицо Лучиэнь.

И вдруг она пропала, исчезла меж ветвей, растаяла в сумерках, оставив очарованного Берена в полной неподвижности. Очнувшись, долго искал он ее, бродил в лесах, крался осторожно к полянам, залитым лунным светом, и не заметил, как пришла осень, а за ней — зима. Не зная имени девушки, он звал ее про себя Тинувиэль — Ночной Соловей, или Дочь Сумерек на языке Серых Эльфов. Несколько раз ему казалось, что он видит ее образ то в летящих по ветру листьях, то представляет ее звездой, сверкающей сквозь траву на вершине холма, но каждый раз нападало на него странное оцепенение и тело отказывалось повиноваться.

В канун весны, перед рассветом, танцевала Лучиэнь на зеленом холме. На душе у нее было так хорошо, что из радости и счастья невольно родилась песня — такая же чистая, как песня жаворонка, когда от ворот ночи взмывает он ввысь и видит солнце, а мир внизу еще дремлет под меркнущими звездами. Песня звенела, как сама весна, она разбила последние оковы зимы, и окрест просыпались говорливые ручейки, а по следам Лучиэнь поднимались из стылой еще земли первые подснежники.

И Берен, наконец, обрел голос и позвал ее тем именем, которым давно привык называть в мыслях.

— Тинувиэль! — воскликнул он, и подхваченное эхом нежное слово разнеслось далеко по пробуждающимся лесам.

Удивленная, остановилась Лучиэнь и не исчезла на этот раз мимолетным видением. Глаза их встретились, и она полюбила его. Только с первым лучом солнца Лучиэнь встрепенулась — и вот уже нет ее, словно и не было никогда. Сраженный одновременно блаженством и скорьбю, рухнул Берен на землю без чувств и провалился в темное забытье. Очнулся он холодным, как камень, чувствуя в сердце только пустоту и одиночество. Словно слепец, шарил он руками по воздуху, стремясь снова ощутить свет, увиденный им, и несказанная мука стала первым подарком Предначертания, соединившего их судьбы. Ибо на Небесах уже слились дороги бессмертной эльфийской девушки и смертного воина.

Надежда готова была, покинуть Берена, когда вернулась его возлюбленная, и с тех пор приходила часто. Рука в руке, блуждали они всю весну и лето по лесам Зачарованного Королевства. Не было среди Детей Илуватара никого, кто мог бы сравниться с ними счастьем; а о том, что будет оно коротким, не ведали они.

Жил в Дориате менестрель Даэрон, давно уже пылавший чувством к дочке Короля. Он-то и выследил влюбленных и выдал их Тинголу. Разгневался государь, ибо дороже всех сокровищ мира была ему Лучиэнь; он старался окружить ее князьями и знатными Эльфами, а Людей даже не допускал ко двору. Гневные упреки обрушил он на дочь, но Лучиэнь ничего не рассказывала, пока не вымолила у Тингола клятвы в том, что Берену не грозит опасность. Слуг Король все-таки послал, наказав им схватить дерзкого и доставить во дворец. Но Лучиэнь опередила их; она сама привела возлюбленного и встала с ним перед троном Короля.

Негодующим взглядом окинул Тингол воина. Медиан сидела рядом с супругом молча. Грозно вопросил Король:

— Кто ты, посмевший явиться сюда, словно вор? Как осмелился ты посягнуть на мой трон?

Смешался Берен. Великолепие Менегрота и величие Короля потрясли его, и не нашел он сразу достойного ответа. Но тут раздался звонкий голос Лучиэнь:

— Отец! Перед тобой — Берен, сын Барахира, великий вождь Людей и злейший враг Моргота. О его подвигах Эльфы слагают песни!

— Что он, сам за себя постоять не способен? — остановил ее Король и, обратившись к воину, сурово спросил:

— Чего ты ищешь здесь, несчастный Смертный? Почему покинул свою страну и как попал в мой край, куда твоим родичам путь заказан? Может быть, есть причина, что спасет тебя от наказания за дерзость и глупость?

Поднял, наконец, глаза Берен и встретился взглядом с Лучиэнь, потом посмотрел на Мелиан и почувствовал, как дар речи вернулся к нему. Не было больше страха; он снова обрел достоинство и гордость представителя старейшего Дома Аданов и ответил так:

— Мне ничего не нужно было в твоих землях, Правитель. Я просто шел, куда вела меня судьба, а вела она сквозь такие опасности и испытания, с которыми мало кому из Эльфов довелось встречаться, и только теперь я понял — зачем. Здесь Ждала меня величайшая драгоценность этого мира; я нашел ее и потерять не могу. Ни огонь Моргота, ни скала, ни сталь, ни чары эльфийских королевств не отнимут у меня это сокровище — твою дочь, Правитель, ибо нет ей равных под небом среди Детей Единого!

Мертвая тишина настала в тронном зале после этих слов. Все, кто собрался там, не сомневались, что дерзкому Смертному осталось жить считанные минуты. И в этой напряженной тишине медленно и тяжко упали слова Короля Тингола:

— Смерти достоин любой за такие слова. И она бы не промедлила, не произнеси я клятвы, в чем сейчас горько раскаиваюсь. Это говорю я тебе, жалкий Смертный, хоть ты и научился в окаянной земле искусству прокрадываться в чужие земли не хуже рабов Врага!

Вскинул голову Берен и гордо ответил:

— Заслужил я смерть или нет — сейчас ты волен распорядиться моей жизнью. Это так. Однако оскорблений твоих я не приму. Вот кольцо — дар Короля Фелагунда отцу моему Барахиру после битвы на Севере. Я не безродный, не лазутчик и не раб. Ни один Эльф, будь он хоть трижды король, не вправе бросать моему Дому такие упреки!

Говоря это, Берен высоко поднял кольцо, и глаза всех присутствующих невольно обратились к горящим зелеными огнями самоцветам Валинора. Все тотчас признали работу Нолдоров: тела двух змеек с огромными изумрудными глазами причудливо сплетались в кольцо, одна из них защищала, а другая стремилась поглотить венец из золотых цветов и листьев. Таков был древний знак Дома Финарфина. Наклонилась Мелиан и шепотом посоветовала Тинголу умерить гнев.

— Долог и труден путь этого воина к Свободе. Судьба твоего королевства уже сплетена с его судьбой. Будь осмотрителен!

Но Король словно и не слышал ее слов. Он смотрел на Лучиэнь и думал: «Какой-то ничтожный Человек… сын суетных, недолговечных правителей! Мыслимо ли, чтобы подобный посягал на мою дочь и остался в живых?» Вслух же он произнес:

— Я вижу кольцо, сын Барахира. Вижу я и гордость твою, и если ты считаешь высоким род свой, не стану спорить. Но подвиги отца еще не дают сыну права на дочь Тингола и Мелиан. Ты говоришь, что нашел свое сокровище, а я еще нет. Оно спрятано за огнем Моргота, скалой и сталью, и оно для меня драгоценнее всех чар эльфийских королевств. Говоришь, судьба вела тебя? Так пусть поведет и дальше. Если дочь моя пожелает, я отдам ее тебе в жены, но не раньше, чем ты вложишь мне в руку Сильмарилл из Короны Моргота. Говорят, в нем заключена судьба Арды, но ты, я думаю, не будешь считать себя внакладе.

Нет, гром не грянул, не разверзлись Небеса, но судьба Дориата была решена этими словами, а Тингол прикоснулся к проклятью Мандоса.

Все, кто был в зале, поняли, что Король, не нарушая клятвы, уготовил Берену верную смерть. Даже во время Осады вся мощь Нолдоров не помогла им хотя бы издали увидеть луч сияния дивных Камней Феанора. Враг вделал Камни в свою Железную. Корону и не расставался с ней. В глубинах Ангбанда стерегли ее бессонные барлоги, мечи бесчисленных орков, неприступные стены, неодолимые запоры и вся темная власть Моргота.

Беспечно рассмеялся Берен.

— Недорого ценят короли Эльдаров своих дочерей. Если они отдают их за самоцветы, созданные их же руками, и если такова воля твоя — я добуду тебе Сильмарилл. И когда мы встретимся, он будет в моей руке. Мы не в последний раз видимся с тобой.

Он взглянул на Мелиан — она по-прежнему молчала, — простился с Лучиэнь, низко поклонился Королю и Королеве, отстранил стражу и покинул Менегрот.

Только когда закрылись за ним резные двери, заговорила Мелиан:

— Коварен твой замысел, супруг мой Король. Но вот что я скажу тебе. Если сила не покинула меня и не обманывает предвидение, то, исполнит Берен задание или сгинет, скитаясь, — все едино, добра не жди. Сегодня ты обрек либо себя, либо нашу дочь. Теперь судьба Дориата навеки связана с участью другого, более сильного королевства.

И опять не внял Тингол жене своей.

С этого дня молчаливой стала дочь Короля. Теперь никто не слышал ее звонких песен. Тревожная тишина пала на леса, и длиннее стали тени в королевстве Тингола.

* * *

В балладе сказано о том, как Берен без особых приключений подошел к границам Дориата, миновал Сумеречные Озера и Топи, покинул страну Тингола и поднялся к верхнему порогу Водопадов Сириона. Далеко внизу вода с грохотом падала в каменную расселину и уходила под землю. Верен огляделся. Здесь, над скалами, всегда висела кисея водяной пыли, часто шел дождь, но все же различил он простиравшуюся на востоке до самого Нарога Охранную Равнину — Талах Дирнен, а за ней едва видимые вдали вставали вершины, защищавшие Нарготронд. Помощи ждать было не от кого, некому было дать добрый совет, и Верен пошел на запад.

Равнину Талах Днрнен держали под неусыпным надзором Эльфы Нарготронда. Здесь каждый холм скрывал замаскированный наблюдательный пост, а по лесам и лугам пролегали тропы тайных дозоров лучников. Глаз их был верен, а рука тверда — без их ведома даже зверь не прошмыгнул бы незамеченным. Верен к тому же шел не скрываясь. Но он знал об опасности, и хотя поблизости не видно было ничего подозрительного, чувствовал внимательные глаза, наблюдавшие за каждым его шагом.

Теперь он время от времени поднимал вверх свое кольцо и кричал: «Я — Верен, сын Барахира, друг Фелагунда! Мне нужно попасть к Правителю!»

Наверное, это и спасло ему жизнь. Лучники не стали стрелять, но вскоре, собравшись вместе, остановили его. Перед ними стоял изможденный дальней дорогой путник, одичавший в глуши, но на пальце у него действительно сверкало кольцо Короля. Низко поклонились стражи и согласились проводить его.

Шли. по ночам, чтобы не выдать тайных троп. В те годы к воротам Нарготронда не вело ни одного моста, и только дальше к северу, у слияния Нарога с Гинглитом был брод. Перейдя поток, отряд свернул к югу и на закате Луны достиг неосвещенных ворот, ведущих в подземный город.

И вот Верен предстал перед Финродом Фелагундом. Королю не нужно было напоминать о кольцах, он и так сразу узнал сына Барахира из Дома Беора. Наедине Верен поведал Правителю о гибели отца и о том, что было с ним в Дориате. Рассказывая о Лучиэнь, об их счастье, Верен не смог сдержать слез, поэтому и не заметил, как озабочен Король его рассказом. А Фелагунд вспомнил слова, сказанные когда-то Галадриэль; теперь он понял, что ее предвидение начинает сбываться. Тень гибели маячила впереди. С тяжелым сердцем проговорил Фелагунд:

— Проклятье Феанора опять напоминает о себе. Понятно, что Тингол хочет погубить тебя, но не его намерения важны здесь, а пути Провидения. Упомянуть Сильмариллы — значит прикоснуться к Проклятью, пожелать обладать ими — значит пробудить к жизни могучие силы. Ты должен знать, что сыновья Феанора скорее пожертвуют всеми эльфийскими землями, чем отпустят Камни в чужие руки. Проклятье тяжким Роком лежит на их Доме. Сейчас Келегорм и Карафин живут у меня, и хоть я — сын Финарфина и Король, они забрали большую власть и продолжают править своими народами. Со мной они дружелюбны, по крайней мере, на словах, но к твоей нужде вряд ли отнесутся сочувственно. Я не отказываюсь от своей клятвы, но, должен признать, мы в ловушке.

На следующий день Король обратился к своему народу. Он напомнил о подвигах Барахира, о своей клятве, связавшей Нарготронд с домом Беора, рассказал о просьбе, с которой обратился к нему сын Барахира, и просил князей подумать, как здесь можно помочь. Едва он договорил, вскочил Келегорм. Потрясая обнаженным мечом, он вскричал:

— Мне наплевать, друг он Морготу или враг, Эльф, или Человек, или какая другая живая тварь! Ни закон, ни колдовство, ни сами Валары не спасут этого бродягу от нашего гнева, если он попробует присвоить Сильмарилл. Пока стоит мир, никто, кроме нас, не смеет посягать на Камни Феанора!

Много еще говорил Келегорм, и собравшимся казалось, что сидят они на склонах Туны в Тирионе и слышат жаркие речи самого Феанора. Потом встал Карафин. Говорил он спокойнее, но нарисовал в воображении слушателей такую яркую картину гибели Нарготронда и так запугал их, что до самых дней Турина ни один местный житель не сошелся с врагом в открытом бою, а предпочитал действовать тайком, из засады, пуская в ход магию и отравленные стрелы. С тех пор забыли в Нарготронде об узах родства и жестоко стали преследовать всех пришлых, кем бы они ни были. Забыта была древняя честь и доблесть эльфийского народа, и потемнело в подгорном королевстве.

А тогда, после речей Келегорма и Карафина, возроптал народ. Стали кричать, что. Фелагунд — не Валар и не указ им, и многие отвернулись от Короля. Проклятье Мандоса снова словно ослепило сыновей Феанора; решили они избавиться от Финрода и захватить власть в Нарготронде по праву старейшего рода князей Нолдоров.

Владыка Фелагунд, видя, что не повинуется ему народ его, снял серебряную корону и швырнул под ноги толпе со словами:

— Дешево стоят ваши клятвы на верность королю. Но свою клятву я ценю дороже и ухожу, чтобы сдержать слово, данное другу. Неужели тень Проклятья накрыла всех и никто не пойдет со мной? Или мне уйти, как бродяге, которого выставили за дверь?

Десять Эльфов встали рядом с Королем. Старший из них, Эдрахил, поднял корону и сказал государю:

— Лучше бы до нашего возвращения передать ее наместнику. Пусть правит от твоего имени. Ты был королем и останешься им и для меня, и для своего народа, что бы ни случилось.

Внял Фелагунд и передал Правление брату своему, Ородрефу. Карафин с Келегормом переглянулись с усмешкой и, не сказав ни слова, вышли из зала.

* * *

Был осенний вечер, когда Фелагунд, Берен и десять их спутников покинули Нарготронд. Вдоль берега Нарога дошли они до Водопадов Иврина. В Сумеречных Горах наткнулись на стоянку орков и ночью перебили их, забрав одежду и оружие. После этого Фелагунд искусно загримировал свой отряд под банду орков. Это помогло им продвинуться далеко на север, к западному проходу между хребтом Эред Ветрин и плоскогорьем Таур-ну-Фуин. Уже некоторое время за ними наблюдал из своей башни Саурон. Сомнения одолевали подручного Врага. С одной стороны — ничтожная ватага орков спешила на север, возможно, по воле Темного Владыки; с другой — всем слугам Моргота, идущим этой дорогой, велено было давать отчет Саурону о своих делах и новостях, собранных в пути. В конце концов, Саурон решил не рисковать и послал слуг, наказав доставить непонятных орков пред свои очи.

Теперь поединок Саурона и Фелагунда, прославленный потом в песнях, был предрешен. И он состоялся, причем оружием в нем были заклинательные песни. В старой балладе рассказано, как сила Короля Фелагунда скрестилась с темным знанием Саурона.

Он начал с древнего ведовства;

О вероломстве звучали слова,

О коварном ударе исподтишка,

Который наносит родная рука.

А Фелагунд, покачнувшись, запел,

Что стойкости духа неведом предел.

Отважный вступает в неравный бой

И тайну в могилу берет с собой;

Ему дорога лишь свобода и честь.

Пел, что из плена спасенье есть…

Сплетались напевы, боролись мотивы,

Сияли и гасли речей переливы;

Заклятья Врага нарастают, как шквал,

И Фелагунд, защищаясь, призвал

Всю силу, все чары эльфийских земель…

Птиц Нарготронда послышалась трель,

Море вздыхает за окоемом,

За Западным Краем, Эльфийским Домом,

Волны ласкают жемчужный песок,

Тучи сгущаются, свет поблек

Над Валинором. От нового горя,

От пролитой крови хмурится море.

Нолдоры силой берут корабли.

Светлые гавани тают вдали.

Вздыбился лед у чужих берегов…

Черные скалы да волчий зов,

Жалобы ветра, стаи ворон,

В ямах Ангбанда — невольничий стон…

Гром уже грянул, огонь запылал —

И Финрод к подножию трона упал.[9]

Саурон сорвал с них орочьи обличья, но узнать, кто они и куда шли, так и не смог.

Он бросил пленников в подземелье и угрожал безжалостной расправой, если ему не скажут правду. Время от времени во тьме вспыхивали страшные глаза и волк-оборотень пожирал одного из несчастных, но никто не дрогнул и не выдал тайны.

* * *

В далеком Дориате страх сжал сердце Лучиэнь. Она пришла за советом к матери и узнала, что Берен заточен в темнице Саурона и бежать оттуда невозможно. Поняла Лучиэнь, что в целом свете никто не поможет ей спасти возлюбленного. И тогда решила она сама отправиться на выручку. Не ведая прошлого, доверилась она Даэрону, но он тут же опять выдал ее планы Королю.

Удивился Тингол. Не по себе ему стало. Но нельзя же было собственную дочь посадить в темницу. Без света Небесных Огней быстро истаяла бы она и превратилась в тень. Но и на свободе оставлять дочь казалось невозможным. Тогда приказал он построить такой дом, который не повредил бы Лучиэнь, но и убежать из которого было бы нельзя. На севере Дориата росли могучие буковые леса. Среди деревьев особенно выделялось одно, росшее неподалеку от ворот Менегрота. Этот лесной исполин имел имя — Хирилорн. Три его огромных ствола с гладкой корой выпускали ветви высоко над землей. По приказу Короля между ветвями Хирилорна построен был деревянный домик, там должна была жить Лучиэнь. Лестницы охрана спускала только для слуг, приносивших необходимое.

Дальше баллада рассказывает, как бежала Лучиэнь из своей древесной тюрьмы. Пустив в ход чары, она отрастила длинные волосы, сплела из них плащ, скрывший ее с головы до пят, и наложила на него сонное заклятие. Остатков хватило на длинную веревку; опустив ее к подножию дерева, она погрузила стражу в глубокий сон. По ней же спустилась она из своего гнезда и незамеченная никем исчезла из Дориата.

Случилось так, что Келегорм с Карафином отправились поохотиться на Охранной Равнине — в последнее время Саурон наводнил ее волками. Братья взяли с собой гончих и поехали поразмяться. Была у них и еще одна забота — разузнать, что слышно о короле Фелагунде.

Возле стремени Келегорма ровно бежал огромный волкодав Ган. Он, как и Нолдоры, был пришельцем в Среднеземье. Давным-давно в Благословенном Краю Оромэ подарил его Келегорму, и там, в беспечальном еще мире, пес учился служить хозяину верой и правдой. Не изменил он ему и в долгом путешествии за море, разделил с ним бремя Проклятья, легшего на плечи Нолдоров, и нес его безропотно, не думая о предсказании, давно предопределившем его собственную судьбу: суждена eму была долгая жизнь, и только встреча с величайшим волком, когда-либо рыскавшим по земле, должна будет положить ей предел.

Именно Ган и нашел Лучиэнь. Братья устроили привал неподалеку от западных границ Дориата, а пес, не знавший устали, никогда даже не спавший, по обыкновению рыскал вокруг. Никакие чары не могли сбить его со следа, ничто не могло укрыться от зорких глаз и тончайшего нюха. Он поймал Лучиэнь, как куропатку, и принес хозяину. Обрадовалась Лучиэнь, увидев одного из князей Нолдоров, а, значит, врага Моргота, сбросила плащ и назвала себя. Великая красота эльфийской девушки мигом разожгла страсть Келегорма. Однако говорил он учтиво и сулил всяческую помощь, если согласится девушка вернуться вместе с ним в Нарготронд.

Конечно, охоту пришлось прервать и возвращаться в Нарготронд. Там с Лучиэнь не спускали глаз, за ворота дворца выходить не позволяли, волшебный плащ отобрали и запретили говорить с кем-либо, кроме братьев. Теперь, когда Берен и Король Фелагунд томились в темнице Саурона, нужно было только подождать немного, пока они не сгинут. Все складывалось как нельзя лучше, считали братья. Лучиэнь у них в руках, а Тингола можно было, в конце концов, заставить выдать дочь за Келегорма. Братья не собирались добывать Сильмариллы ни силой, ни хитростью, пока не захватят всю власть в Среднеземье. Ородреф не мог помешать этому плану, — слишком перебаламутили они жителей Нарготронда. Теперь Келегорм слал гонцов к Тинголу, требуя поскорее назвать условия свадьбы.

Только пес Ган, сердце которого не изменилось со времени жизни в Валиноре, полюбил Лучиэнь искренне и пылко с первого мига их встречи. Он один горевал, видя ее в плену. Храбрый четвероногий воин давно почувствовал зло, окутывавшее Нарготронд все плотнее, поэтому он каждую ночь верным стражем ложился у порога спальни эльфийской принцессы. Лучиэнь, попавшая из огня да в полымя, часто разговаривала с Ганом, рассказывая ему о Берене: о том, каким другом он был зверям и птицам и всем живым существам. Надо сказать, Ган понимал все до единого слова. Благородный зверь вообще понимал любое существо, обладавшее голосом, и еще там, на Заокраинном Западе, даровано было ему право говорить самому, но только трижды в жизни.

В первый раз заговорил Ган с Лучиэнь однажды ночью, принеся ее плащ и посоветовав немедленно бежать отсюда. Только ему ведомыми тайными путями он вывел свою обожаемую подопечную из Нарготронда. Гану приходилось видеть, как орки использовали иногда вместо лошадей волков, и вот теперь, смирив исконную гордость, он посадил Лучиэнь на спину и помчался прочь от гибнущего королевства на север.

* * *

В подземелье Саурона в живых оставались лишь Верен и Король. Приспешник Врага давно уже сообразил, что ему попались не простые пташки. Слишком очевидны были величие и мудрость Короля Фелагунда. Но Саурон твердо решил разгадать тайну их безнадежного похода, оставив напоследок одного, самого главного.

И вот во тьме снова вспыхнули горящие глаза волка-людоеда. Собрал все силы Фелагунд, разорвал цепи и схватился с оборотнем врукопашную. Голыми руками он убил огромного зверя, но и сам был смертельно изранен в этом поединке. Тогда обратился он к Берену:

— Я скоро уйду. Мне предстоит долгий отдых за Горами Адана, в Залах Безвременья. Может статься, я не скоро вернусь, и я не знаю, встретимся ли мы еще раз в жизни или в смерти. Ведь судьбы у наших народов разные. Прощай!

И он умер, Великий Король Нолдоров, умер во мраке подземелья, в башне, выстроенной когда-то им самим. Ушел за море Финрод Фелагунд, светлейший и благороднейший из Дома Финвэ, ушел, выполнив клятву до конца. Горько оплакивал его Берен.

В этот скорбный час Лучиэнь вступила на мост, соединявший остров с башней и сушу. Она запела, и никакие стены не могли заглушить голос любви и сострадания. Дивные звуки достигли слуха Берена, и подумалось ему, что это сон, ибо звезды засияли над головой у него, Выросли вокруг деревья, и птицы защебетали на ветвях.

Тогда запел он в ответ песнь, сложенную им когда-то во славу Семизвездья — Серпа Валаров — созвездия, созданного Вардой на северном небе как символ неминуемого падения Моргота. Но тут силы оставили воина, и он упал без чувств.

Лучиэнь услышала голос любимого и запела снова. Но теперь в песне ее звучала такая сила, что взвыли волки на острове и сам остров содрогнулся. Саурон стоял на самом верху башни, окутавшись черными думами, и с улыбкой слушал голос Лучиэнь. Он узнал дочь Мелиан. Давно уже молва о красоте Лучиэнь перешагнула границы Дориата, и теперь Саурон размышлял, как пленить ее и доставить Темному Властелину, рассчитывая на великую награду. Он послал на мост одного из своих волков. Мгновенно и бесшумно Ган убил его. Ту же участь разделили и другие волки, отправленные недоумевающим Сауроном на мост. Наконец, послан был Драуглин — жуткий зверь, воплощение злобы, вожак и прародитель волков-обороТней Ангбанда. Могуч он был необыкновенно и долго бился с Ганом. Жестоко израненный, вырвался оборотень и подох у ног Саурона, успев прохрипеть напоследок: «Ган здесь!».

Как и все в этой стране, знал Саурон жребий валинорского охотника. И вот решил он сам сразиться с великим псом. Приняв облик волка, сильнейшего из всех, бывших в мире, он отправился на мост.

Столь ужасным было его появление, что в первый миг Ган дрогнул и отскочил в сторону. Саурон бросился на Лучиэнь. Увидев глаза, горящие неутолимой злобой, ощутив смрадное дыхание чудовища, Лучиэнь лишилась чувств. Но падая, она взмахнула полой своего волшебного плаща перед мордой зверя, и он споткнулся, ибо мимолетная дрема овладела им. И тогда Ган прьггнул вперед. Началась битва между великим псом и волком — Сауроном. Рев, грозное рычание, лязг клыков достигали слуха часовых на отрогах Эред Ветрин, повергая их в ужас. Всю свою колдовскую силу пустил в ход Саурон. Но и чар, и дьявольской ловкости, и силы оказалось мало, чтобы победить друга Охотника Оромэ. Ган схватил врага за горло и пригвоздил к земле. Саурон обернулся змеей, но это не помогло — Ган мертвой хваткой сжимал челюсти на горле противника. Тогда стал Саурон самим собой, но и тем не поправил дело, понимая уже, что придется покинуть тело, пока не задушил его окончательно проклятый пес. А тут еще Лучиэнь, пришедшая в себя, встала над ним и сурово пообещала содрать с него шкуру, какой бы она ни была, чтобы жалкий, голый дух предстал перед Морготом на вечное посрамление.

— Там до конца времен трястись тебе под презрительным взглядом своего хозяина, если не отдашь мне сейчас же власть над островом! — молвила разгневанная принцесса.

И Саурон покорился. Ган нехотя разжал челюсти, и с моста рванулся вверх огромный упырь. Силуэт его мелькнул на лунном диске и умчался в неровном полете, капая кровью из жестокой раны на горле. Он затаился в Таур-ну-Фуин и жил там в постоянном ужасе.

Лучиэнь провозгласила свою власть над бывшим владением Саурона. В тот же миг исчезли черные чары, рассыпались стены, рухнули ворота и обнажились подземелья. Распались узы пленников и рабов, закричавших от неожиданной боли, — это лунный свет после долгого мрака ударил им в глаза. Узники выбирались на поверхность земли, и только Берена не было меж ними. Долго искали Ган и Лучиэнь, пока не нашли его скорбящим у тела Короля Фелагунда. Он так глубоко погрузился в страдание, что лежал недвижимо и не слышал шагов своей любимой. Она же, испугавшись его неподвижности, сочла его мертвым и, обвив шею друга руками, упала в обморок. Берен с трудом вернулся из глубин скорби, увидел небо над головой и Лучиэнь у себя на груди. Он бережно поднял ее на руки, она открыла глаза, и, наконец, взгляды их встретились. В этот миг первый луч солнца вырвался из-за гор, и над темными хребтами занялся новый день.

Короля Фелагунда похоронили на вершине холма, на острове, принадлежавшем когда-то ему. Остров снова был чист; зеленая могила светлейшего эльфийского государя Финрода, сына Финарфина, оставалась в покое до тех пор, пока вся эта земля не была разрушена и не опустилась навеки на дно морское. Государь же Финрод и поныне бродит рядом с Финарфином в лесах Эльдамара.

* * *

Берен и Лучиэнь Тинувиэль снова были свободны. Они вместе бродили в лесах, и счастье вернулось к ним. Даже зима не могла остудить жар их любви. По следам Лучиэнь среди снегов распускались цветы, и птицы пели меж заснеженных ветвей. А отважный Ган вернулся к хозяину. Правда, привязанность их друг к другу теперь остыла.

Нарготрондом овладел гнев. Множество Эльфов вернулось из плена с острова Саурона. Не смолкал ропот негодования, который не могли унять самые пылкие речи Келегорма. Все оплакивали гибель Короля Фелагунда. Многие говорили, что слабая девушка свершила то, на что не отважились горластые сыновья Феанора, а другие открыто обвиняли братьев уже не в трусости, а в предательстве. Народ больше не хотел повиноваться им, а снова повернулся к Дому Финарфина, считая законным правителем Ородрефа. Некоторые даже требовали казнить братьев, но Ородреф понимал, что, вновь пролив кровь сородичей, он лишь туже затянет петлю Проклятья Мандоса. Тогда отказал он братьям в хлебе и крове и поклялся никогда больше не иметь дело с Домом Феанора.

— Будь по-твоему! — с угрозой процедил Келегорм, а Карафин только улыбнулся зловеще. Они сели на коней и ускакали, рассчитывая на востоке разыскать своих родичей. Примечательно, что из их собственного народа за ними не последовал никто. И только угрюмый Ган по-прежнему ровно бежал у стремени хозяина.

Меж тем, Берен и Лучиэнь добрались до Бретильского Леса. Дориат был рядом, и Берен вновь задумался о своей цели. Ведь он поклялся Тинголу добыть Сильмарилл. Хоть и не по сердцу ему теперь отправляться в дорогу, но лучше уж было идти сейчас, оставив Лучиэнь в ее собственной стране, а значит — в безопасности. Лучиэнь же ни за что не хотела расставаться с любимым. Долго уговаривала она воина.

— Тебе надо решить, — говорила она, — либо оставить мысли о невозможном и скитаться по лику земли без пристанища, либо сдержать слово и бросить вызов самой Тьме в ее логове. Но знай, какую бы участь ты ни выбрал, — на всех дорогах я буду с тобой и судьба у нас будет одна на двоих.

Уже не в первый раз говорили они об этом и так увлеклись, что не видели ничего вокруг. Поэтому скакавшие стороной сыновья Феанора заметили и узнали их первыми. Тотчас Келегорм повернул и поскакал на Берена, рассчитывая растоптать его конем, а Карафин пришпорил лошадь и на скаку подхватил Лучиэнь в седло. Это он проделал легко — недаром слыл лихим наездником. Берен сумел увернуться от коня Келегорма и, коротко разбежавшись, прыгнул на пролетавшего мимо Карафина. Это был великолепный прыжок — так и поют о нем Люди и Эльфы. Оказавшись за спиной Карафина, он схватил его за горло и сбросил с лошади, рухнув на землю вместе с ним. Конь заржал и встал на дыбы, выбросив Лучиэнь в траву, где и осталась она лежать без движения.

Берен душил Карафина и не видел, что смерть летит к нему во весь опор. Келегорм уже отводил копье для удара, но в этот миг Ган окончательно порвал со старой службой и, оскалив страшные клыки, прыгнул наперерез лошади хозяина. Конь шарахнулся в сторону, хрипя и кося глазом на разъяренного пса. Проклял Келегорм и коня, и собаку, но Ган и ухом не повел, не подпуская его к Берену. Лучиэнь поднялась с земли и просила возлюбленного не убивать Карафина. Послушал ее Берен. Он отобрал у обидчика доспехи и оружие, забрал тяжелый кинжал Ангрист, выкованный когда-то Гномом Телкаром из Ногрода. Клинок этот резал железо, словно сырую древесину. Потом он поднял Карафина за шиворот и пинком отшвырнул от себя, посоветовав поискать родичей, которые научили бы его находить более достойное применение воинской доблести.

— А коня твоего я оставлю себе, — уже спокойно добавил Берен. — Пусть служит Лучиэнь. Думаю, он будет только счастлив избавиться от такого хозяина.

Карафин, с трудом придя в себя, проклял Берена и хрипло пробормотал:

— Чтоб тебе бегом бежать к самой мучительной гибели, проклятый Смертный!

Келегорм взял брата к себе на седло и они сделали вид, что двинулись прочь. Берен уже уходил, не обращая внимания на ворчание соперника, когда Карафин, кипя от стыда и злобы, схватил лук Келегорма и выстрелил через плечо, целясь в Лучиэнь. Как молния прыгнул верный Ган и поймал стрелу зубами. Вновь зазвенела тетива, но теперь уже Берен рванулся и закрыл собой любимую. Стрела вонзилась ему в грудь.

Громоподобный рык пронесся над равниной. Ган, страшный, как демон, бросился вдогонку за братьями. Им едва удалось удрать. Впрочем, пес скоро вернулся и принес госпоже из леса несколько целебных листьев. Кровь остановили, а дальше искусство Лучиэнь и любовь быстро залечили рану. Скоро они уже смогли вернуться в Дориат.

И снова мучился Берен, разрываясь между долгом и любовью. И вот однажды, поднявшись до света, Берен поручил мирно спящую Лучиэнь заботам Гана и ушел.

Снова скакал Берен к проходу Сириона. Позади осталась равнина Таур-ну-Фуин, впереди легла пустыня Анфауглиф. За ней в дрожащем мареве на горизонте высились пики Тонгородрима. Здесь спешился Берен, потрепал по холке коня Карафина и отпустил пастись на тучных приречных лугах, посоветовав забыть о рабстве и стать свободным конем. Предстояло сделать следующий решительный шаг. Но допреж сложил он Прощальную Песнь во славу Лучиэнь, потому что чувствовал: настала пора прощаться с любовью и светом.

Прощай, цветущая страна,

Навеки благословлена

С тех пор, как под твоей звездой

Творила легкий танец свой

Возлюбленная Лучиэнь…

Пусть землю поглощает мгла

И мир стремится к бездне зла,

Грозящей гибелью времен —

Он для благого сотворен!

Блажен тот мир, где хоть на миг

Тинувиэль явила лик…[10]

Далеко разносилась его песня. Берен не думал о том, чьи уши услышат его; теперь ему было все равно.

Но сердце Лучиэнь уловило голос любимого; запела она в ответ, а потом подозвала Гана. Пес молча подставил спину, и вот уже неслись они вперед по свежим следам Берена. Дорога не мешала Гану думать, как помочь этим двоим, ставшим для него дороже жизни, как избежать опасностей безумной затеи. И, кажется, он придумал. Возле бывшего Сауронова острова Ган свернул с дороги, а когда снова выскочил на нее, вид его неузнаваемо преобразился. Теперь он принял облик Драуглина, Сауронова прихвостня, а на плечи Лучиэнь была наброшена шкура жуткой твари — летучей мыши-вампира Турингветиль, до недавнего времени служившей Саурону почтовым голубем для связи с Ангбандом. Ее огромные перепончатые крылья оканчивались железными когтями, отточенными и длинными, как ятаганы. Неудивительно, что, когда невиданная всадница на столь же невиданном коне вылетела на равнину Таур-ну-Фуин, все живое в ужасе разбежалось и попряталось.

Даже Берен вздрогнул при виде несущихся к нему чудовищ. Ведь он слышал голос Лучиэнь, а теперь вместо нее видел кошмарное созданье. Он совсем уже решил, что это ловушка, но тут шкура отлетела в сторону и Лучиэнь упала к нему в объятья, а верный Ган дружески толкнул головой в грудь. Конечно, в первую минуту воин был счастлив, но потом снова попробовал отговорить Лучиэнь от опасного похода.

— Будь трижды проклято мое дурацкое обещание! — в сердцах воскликнул он. — Уж лучше бы Тингол убил меня в Менегроте, чем теперь рисковать твоей жизнью под тенью Моргота.

И тогда второй раз в жизни заговорил Ган и сказал Берену:

— Больше ты не властен отвратить от Лучиэнь тень смерти. Своей великой любовью встала она под ее стрелы. Конечно, ты можешь отказаться от своей судьбы, и Лучиэнь уйдет с тобой в изгнание. Но мира на этом пути вам не сыскать до конца дней своих. Если же ты примешь назначенное один, твоя возлюбленная умрет от горя. Только вместе способны вы бросить вызов Судьбе — и пусть этот путь не кажется тебе таким уж безнадежным. Больше мне нечего сказать, и идти дальше с вами я не могу. Но сердце подсказывает — я еще увижу вашу находку, и, может статься, дорогам нашим суждено сойтись в Дориате раньше, чем настанет конец. Дальнейшее темно для меня.

Берен понял, что неразделимы их с Лучиэнь судьбы, и больше не пытался отговорить ее следовать за собой.

По совету Гана надел Берен на себя шкуру Драуглина, а Лучиэнь снова облачилась в шкуру Турингветиль. Теперь воина нельзя было отличить от здоровенного волка-оборотня; только дух, горевший в глазах, неукротимый, но ясный, выдавал его. Правда, когда он взглянул на Лучиэнь, во взгляде его ясно промелькнул ужас — так совершенно было превращение.

Задрав голову, взвыл на Луну огромный волчище и ринулся вниз с холма; редко взмахивая крыльями, закружилась над ним жуткая летучая мышь.

* * *

Через многие опасности пришлось пройти нашим героям, прежде чем, покрытые пылью дорог, достигли они долины, лежащей перед Вратами Ангбанда. По обе стороны дороги все чаще зияли провалы, оттуда змеился едкий дым. Тут и там торчали высокие утесы с зазубренными вершинами. На них сидели грифы-могильщики и орали резкими, зловещими голосами. Дорога ныряла под темную арку Ворот в тысячефутовой скальной стене,

И тут Берен и Лучиэнь остановились, как вкопанные, ибо Врата охранялись. О таком страже в Среднеземье еще не слыхали.

Когда до Моргота стали доходить вести, что по лесам и долинам разносится лай Гана, огромного боевого пса, отпущенного Валарами на волю, Темный Властелин вспомнил древнее пророчество. Тогда выбрал он из породы Драуглина волчонка и сам вскормил его живым мясом, наделив частью своей силы. Очень скоро волчонок вырос в громадного зверя; он уже не помещался ни в одной пещере и вечно голодный проводил время у ног Моргота. Хозяин вселил в него адский, неукротимый дух и отправил стеречь Врата Ангбанда. Предания тех дней называли его Анфауглир — Лютый Зверь. Сам Моргот дал ему имя Каргарот.

Его-то и увидели наши путники. Каргарот заметил их еще раньше и теперь пребывал в сомнении. В Ангбанде давно прослышали о смерти Драуглина, значит, тут на дороге стоит либо его призрак, либо… нет, большой сообразительностью Каргарот не отличался, поэтому просто преградил дорогу пришельцам. В этот миг сила древней могучей расы пробудилась в Лучиэнь. Отбросив шкуру летучей мыши, она предстала пред огромным зверем сияющая и грозная в своей решимости. Воздев руку, она повелитительно произнесла:

— О, исчадие зла! В темное забвение повергаю тебя. Забудь о бремени жизни! Спи! — И Каргарот рухнул, словно пораженный молнией.

Берен и Лучиэнь вошли в ворота и долго спускались в подземелье. Они совершили величайший подвиг, равного которому не знали ни Люди, ни Эльфы. Добравшись до самого нижнего зала, пройдя через завесу ужаса, они оказались перед троном Моргота, где по стенам, увешанным орудиями пыток, перебегали багровые сполохи. Верен по-волчьи скользнул вдоль стены и затаился под троном. К счастью, Моргот не заметил его, ибо смотрел на Лучиэнь. Под взглядом Врага обманный облик мыши исчез, но принцесса бестрепетно вынесла страшный взор, назвала себя и, словно бродячий менестрель, предложила спеть перед хозяином. В черной душе Моргота заворочался замысел, самый гнусный с тех пор, как покинул он Благословенный Край. Отдавшись сладострастным видениям, он на миг выпустил девушку из вида. Неуловимым движением она переместилась в тень и запела. Столько несказанного очарования, столько слепящей силы было в звуках этой дивной песни, что Моргот невольно вслушался и тут же глаза его застлала пелена, а взор напрасно блуждал по залу, силясь отыскать светлую фигурку.

Весь Ангбанд неудержимо клонило ко сну. Огни факелов пригасли, но зато вспыхнули белым пламенем Сильмариллы в Короне Моргота. Казалось, все тяготы, страхи и страсти мира вобрали в себя дивные камни. Их неимоверная тяжесть стала медленно пригибать голову Темного Владыки, и не было у него сил противиться этому. А тут еще Лучиэнь, снова взявшая облик летучей мыши, прянула вверх, незримая во мраке, клубившемся под потолком, и оттуда голос ее пролился каплями дождя, падающего на водную гладь. Монотонным и усыпляющим оказался этот звук; и тогда взмахнула Лучиэнь волшебным плащом перед глазами Врага, и канул он в забытье, подобное Довременному Ничто, где странствовал когда-то в одиночестве Мелькор. Словно великий горный обвал, рухнул Черный Властелин со своего трона, побежденный чарами, и застыл, распростертый на дне своего ада. Железная Корона с дребезжанием скатилась с его головы. И настала тишина.

Берен тоже лежал возле трона в оцепенении, но Лучиэнь коснулась его, и он вскочил на ноги, сбросив волчий облик. Выхватив Ангрист, он быстро освободил из железных когтей Короны Сильмарилл. Когда он сжал в ладони дивный камень, рука его стала подобной небывалому светочу — но чудо! — камень не обжег смельчака. И Берен тут же подумал: а что мешает ему вынести из Ангбанда все три Камня Феанора? Но, видно, судьба Камней была иная. Кинжал в руках Берена сорвался с зубца Короны, скользнул вниз и задел щеку Моргота.

Это так напугало наших храбрецов, что они бросились бежать, не помышляя ни о чем другом, кроме как выбраться наружу и еще раз увидеть белый свет. Однако их никто не преследовал. Ангбанд спал. Но путь на свободу был закрыт. Каргарот давно очнулся и в ярости поджидал их на пороге. Лучиэнь слишком устала, у нее уже не было сил унять чудовище, бросившееся к ним. Тогда Берен шагнул вперед и высоко поднял Сильмарилл. Каргарот, присев на лапах от неожиданности, остановился.

— Убирайся прочь! — крикнул Берен. — Этот огонь испепелит тебя! — и поднес Сильмарилл к самым глазам волка.

Но, вопреки ожиданиям, Каргарот вовсе не был ни испуган, ни очарован. Разинув пасть, он щелкнул зубами и откусил кисть воина вместе с Камнем. В тот же миг нестерпимое пламя вспыхнуло у него в утробе. Дикая боль затмила и без того невеликий разум, и он помчался гигантскими прыжками прочь, не разбирая дороги. От неслыханного воя дрожали и звенели скалы, живые твари в ужасе разбегались, потому что взбесившийся волк все сметал на своем пути. Как демон разрушения вырвался он с севера и ураганом пронесся по Белерианду. Скрытая в нем сила Чудесного Камня делала Каргарота самым ужасным бедствием, когда-либо падавшим на эти земли.

Берен же лежал у ворот Ангбанда, и смерть приближалась к нему, потому что волчьи зубы были ядовиты. Лучиэнь отсосала яд и, собрав последние силы, остановила кровь и заговорила рану. Тем временем в недрах Ангбанда нарастал ропот. Пробуждались рати Моргота.

Казалось, отчаянное предприятие окончилось полным крахом. Но над ущельем уже плыли в воздухе три величественные птицы. Всем живым существам известно было дерзкое намерение Берена, да и Ган многих просил следить за воином и его подругой и помочь им, если будет нужда. Высоко в поднебесье, невидимые с земли, давно парили над царством Моргота Орлы Торондора. Последний эпизод Великого Приключения разыгрался у них на глазах, и когда безумный волк умчался прочь, они мгновенно спустились вниз и, подхватив Берена и Лучиэнь, взвыли ввысь. И вовремя.

Могучий гром прокатился под землей. Горы содрогнулись. Из жерла Тонгородрима вырвалось багровое пламя; раскаленные обломки начали рушиться на равнину. В испуге вздрогнули Нолдоры в Хитлуме. А Торондор летел над облаками, и уже остались позади и Дор-ну-Фауглиф, и Таур-ну-Фуин, и теперь под ними проплывала долина Тумладена. Здесь не было ни дыма, ни облачка. Далеко внизу Лучиэнь увидела волшебное зеленоватое сияние Гондолина. Смотреть ей мешали слезы. Она очень боялась, что Берен умрет — за всю дорогу он не произнес ни слова и безвольно висел в могучих лапах, смежив веки.

Наконец Орлы опустили их на землю у границ Дориата, на краю той самой поляны, откуда начал путь Берен, покинув спящую Лучиэнь. Птицы взмыли в воздух и унеслись к заоблачным кручам Криссаэгрима, а Лучиэнь немного успокоилась, потому что примчался радостный Ган, и они вдвоем, как уже было когда-то, начали выхаживать Берена. Но нынешняя рана была куда страшнее той, нанесенной стрелой Карафина. Долго пробыл Берен в беспамятстве, пока дух его блуждал у рубежей смерти, но даже в забытьи терзала его лютая боль. Лучиэнь уже потеряла надежду вернуть любимого к жизни, когда он неожиданно открыл глаза, увидел молодую листву над головой, услышал тихое нежное пение Лучиэнь и успокоенно вздохнул. Была весна.

С тех пор Берена стали звать Эргамион — Однорукий. Следы перенесенного страдания навсегда

запечатлелись на его лице. Но любовь Лучиэнь снова подняла его на ноги, и снова бродили они рука об руку по лесам, звеневшим птичьими голосами, задержавшись надолго в этих местах, потому что Лучиэнь совсем не хотела возвращаться, предпочитая жизнь в скитаниях родному дому и блеску эльфийской принцессы. Берен на время успокоился, но обещание вернуться в Менегрот занозой засело у него в душе. К тому же он не хотел навсегда лишать Короля и Королеву дочери. По людским законам с волей отца нельзя было не считаться, разве что в исключительных случаях. Мысли эти не давали ему покоя, и спустя некоторое время он все-таки увел Лучиэнь в Дориат.

Видно, такова уж была воля судьбы.

Когда Лучиэнь исчезла из своей древесной тюрьмы, в Дориате надолго воцарилось уныние. Ее искали, но безуспешно. Даэрон, менестрель Тингола, ушел из страны, и никто больше не видел его. До прихода Берена он часто сочинял музыку для Лучиэнь, вкладывая в нее всю свою любовь. Его считали величайшим эльфийским менестрелем и часто ставили даже выше Мэглора, сына Феанора. В поисках Лучиэнь Даэрон исходил много дорог, перебрался через горы и, скитаясь по восточному Среднеземью, долго сочинял элегию о прекраснейшей на свете эльфийской деве.

Примерно в это время Тингол, уставший от неизвестности, пришел к Мелиан, прося помочь в поисках дочери. Но Мелиан сказала: «Ты пробудил могущественные силы. Теперь можно только ждать, пока не исполнятся суждение сроки».

Однако скоро к Королю прибыл гонец от Келегорма. Тингол узнал о странствиях дочери вдали от дома, о гибели Фелагунда и Берена, узнал и о том, что сейчас Лучиэнь в Нарготронде и Келегорм хочет взять ее в жены. Разгневался Тингол и даже хотел пойти войной на Нарготронд, но вот уже новые вести: Лучиэнь нет в Нарготронде, а сыновья Феанора изгнаны. Призадумался Король. Вряд ли смог бы он воевать против всего Дома Феанора. Пока же отправил он гонцов в Химринг и потребовал помочь отыскать дочь, обвиняя Келегорма в том, что он не отправил Лучиэнь домой сразу и не сберег ее. Гонцы выехали, но уже возле северных границ королевства подверглись неожиданному нападению обезумевшего Каргарота. Не помня себя от пожиравшей его внутренней боли, он смерчем пронесся через Таур-ну-Фуин и спустился к истокам Эсгалдуина. Пояс Мелиан не остановил его, а рок и сила Камня все гнали и гнали вперед. Словно огненный вихрь, ворвался он в неприкосновенные дотоле леса Дориата, и все живое спасалось от него, как от огня.

Только Маблунг, военачальник Дориата, сумел спастись и сообщить Королю ужасные новости. И вот, когда весь Дориат был охвачен беспокойством, с запада вернулись Берен и Лучиэнь. Весть об этом далеко опередила их, входила радостной музыкой в темные дома, где поселились скорбь и страх. Когда подошли они к воротам Менегрота, огромная толпа следовала за ними. Берен спокойно вошел во дворец и подвел Лучиэнь к трону Тингола. Король растерянно смотрел на него, ибо давно считал мертвым; впрочем, вспомнив, сколько горестей и бед принес в Дориат этот Смертный, он нахмурился и вот уже снова гневно глядел на похитителя любимой дочери. Берен, не смутясь, преклонил перед троном колени и звучно сказал:

— Я вернулся и теперь требую то, что принадлежит мне по праву.

— А как же твое обещание? — воскликнул Король.

— Оно выполнено, — ответил Берен. — Даже сейчас Сильмарилл у меня в руке.

— Так покажи его мне! — дрогнувшим голом произнес Тингол.

Медленно вытянул Берен левую руку и разжал пальцы. Ладонь была пуста. Тогда протянул он правую руку…

Ужаснулся Король, видя недавнюю еще страшную рану вместо кисти руки. Гнев его утих. Он пригласил Берена и Лучиэнь сесть, и они рассказали ему историю своих невероятных странствий. В немом изумлении слушали ее собравшиеся в зале дворца. Наконец-то начал понимать Король Тингол, что не простой Смертный перед ним, а один из величайших героев Арды, и еще понял, что никакая сила в мире не помешает этой невиданной Любви, в которой ясно различим промысел Единого. Не стал он искушать судьбу и упорствовать, и Берен получил руку Лучиэнь перед троном Короля Дориата.

Но радость от помолвки была омрачена бесчинствами Каргарота. Когда народ узнал причину его бешенства, он испугался еще сильнее, справедливо полагая, что силу Великого Камня не укротить ничем. Рассказы о Безумном Волке напомнили Берену, что клятва не исполнена до конца. Неумолимый рок гнал волка к Менегроту, и Берен начал готовиться к великой охоте.

Не было еще под небом охоты более опасной. Предание называет тех, кто принял в ней участие: Ган — Великий Пес из Валинора; Маблунг Тяжелая Рука, Берен Эргамион и Тингол, Король Дориата. Они выступили рано утром, и на этот раз Лучиэнь осталась за воротами. Когда охотники перешли Эсгалдуин, почувствовала она свинцовую тяжесть на сердце, а солнце будто почернело в небе.

Охотники повернули на северо-восток, и там, где Эсгалдуин обрушивал свои воды в глубокое ущелье, настигли Каргарота. Волк лакал воду, стремясь хоть ненадолго притушить палящий огонь внутри, и при этом выл не переставая. Вой предупредил охотников, и они двинулись дальше со всей осторожностью. Однако волк все-таки заметил их первым. Может быть, холодные воды Эсгалдуина на миг принесли ему облегчение, а может, опасность пробудила в нем былую хитрость, но только зверь мгновенно метнулся в чащу и залег в густом кустарнике, покрывавшем склоны ущелья. Напрасно рисковать не было нужды, поэтому они окружили заросли и стали ждать, готовые к любым неожиданностям. Тени в ущелье постепенно удлинялись.

Берен стоял неподалеку от Тингола. Посмотрев в другую сторону, он встревожился, обнаружив исчезновение Гана. Вдруг громовой лай раскатился над зарослями. Ган не вытерпел и отправился вперед, рассчитывая поднять волка и выгнать на чистое место. Однако Каргарот не принял боя с ним, а, внезапно выскочив из кустов с другой стороны, бросился прямо на Тингола. Но Берен с копьем в руке преградил ему дорогу. Каргарот сбил его с ног и ударил клыками в грудь; в тот же миг Ган вылетел из зарослей огромным прыжком и обрушился всей тяжестью на спину волка. Оба покатились по камням, и началась великая битва. В яростном лае и рычании Гана слышались отзвуки рога Оромэ и гневные голоса Валаров, а в жутком вое Каргарота — ненависть и злоба Моргота. От бешенства чудовищной схватки рушились скалы и сходили камнепады, заглушая грохот порогов Эсгалдуина. Они бились насмерть. Но Король Тингол даже не смотрел на этот небывалый поединок. Он опустился на колени подле Берена, лежащего на земле с рваной раной в груди.

Ган одолел Каргарота. Но здесь, в торжественно шумящих лесах Дориата, пробил час и его судьбы. Свершилось предначертанное. Множество ран получил в поединке отважный пес, и яд Моргота проникал все глубже и глубже в его жилы. Ган с трудом подошел к распростертому Берену и упал рядом с ним на землю. В третий и последний раз в своей жизни заговорил пес, прощаясь с воином. Берен не смог даже ответить, лишь молча положил руку на голову Гана. Так расстались они, и теперь, увы, навеки.

Маблунг и Белег, прибежавшие на шум схватки, стояли, уронив оружие, и плакали. Потом Маблунг ножом вспорол брюхо волка, и все увидели выжженные, почерневшие внутренности, среди которых правая рука Берена все еще сжимала Дивный Камень. И странно, среди обугленных тканей она осталась совершенно нетронутой. Но стоило Маблунгу потянуться к ней — и она исчезла, а Сильмарилл засиял так ярко, что свет его мгновенно разогнал сгущавшиеся сумерки. Со страхом коснулся Маблунг Камня, взял его и вложил в левую руку Берена. От этого прикосновения привстал Берен, поднял над головой Чудесный Светоч, потом протянул его Тинголу, говоря: «Вот, исполнено теперь мое обещание, и долг мой избыт, и судьба завершена». После этого он замолчал и уже не говорил больше.

Назад Берена, сына Барахира, несли на носилках вместе с телом Гана. Только поздно ночью вернулись они в Менегрот. У подножия Хирилорна встретила печальную процессию Лучиэнь. В свете факелов обняла она и поцеловала недвижимого Берена, прося подождать ее за Морем. Он услышал, успел взглянуть в глаза любимой, и дух его отошел. А для Лучиэнь Тинувиэль погасли ясные звезды в небе и мрак лег на сердце.

Так завершилась история возвращения Сильмарилла. Но древняя баллада на этом не кончается.

Дух Берена, послушный просьбе возлюбленной, не покидал Чертогов Мандоса, ожидая обещанного последнего прощания на мглистых побережьях Заокраинного Моря. Отсюда души умерших Аданов отправляются в путь без возврата. И вот там, в далеком Среднеземье, душа Лучиэнь Тинувиэль ушла на Запад, а тело, как подрезанный колос, опустилось на землю и покоилось, нетленное, в зеленой траве.

Словно снег убелил голову Короля Тингола, и как будто на лице Смертного означились в его чертах долгие прожитые годы. А Лучиэнь уже шла по залам Чертогов Владыки Мандоса, где отведено место Эльдалиэ, в западных покоях, за рубежами мира. Там ждут они продолжения своих судеб, погруженные в молчание, под сенью собственных мыслей. Лучиэнь, красотой и здесь превосходившая всех, в скорби большей, нежели их печали, прошла по залам, преклонила колени перед троном Мандоса и запела.

О, что за песню она пела! Никогда доселе слова ни одной песни не были столь прекрасны, и никогда от сотворения мира не звучали они столь скорбно. Так поют эту песню теперь в Валиноре, и Валары с неизменной грустью внимают ей. Две темы сплелись в песни Лучиэнь, как неразрывно слиты они и в жизни: печальная судьба Эльдаров и скорбный удел Людей, Дух Народов, посланных Илуватаром обживать Арду, прекрасное Земное Королевство, затерянное среди бесчисленных звезд. Пела Лучиэнь и плакала; слезы, как теплый дождь, орошали ноги Мандоса, и Великий Валар впервые от века был растроган.

Мандос призвал Берена, и, как обещала Лучиэнь, они снова встретились здесь, за Западным Морем. Но Владыка Мандос не властен был ни изменить сроки ожидания для душ умерших Аданов, ни предначертания судеб Детей Эру. Тогда отправился он к Владыке Манвэ, Повелителю Валаров, правящему миром по воле Илуватара. Манвэ выслушал брата-Валара и глубоко задумался, открыв свои мысли взору Единого.

Вот какой выбор предложен был Лучиэнь. За то, что свершила она, за великую ее Любовь и за великую Скорбь принцесса вольна уйти из Чертогов Мандоса и жить в блаженном Валиноре до скончания мира среди Валаров, забыть все печали, выпавшие ей в жизни. Но Берену этот путь закрыт. Никто не вправе лишить его Дара Илуватара Людям — смерти. Был и другой выбор. Оба они могут вернуться в Среднеземье и жить там, но в этом случае Лучиэнь должна будет избрать удел Смертных, так что недолгим станет для них обоих это второе воплощение, а затем ей придется навсегда покинуть землю, и память о ее красоте, ее любви и подвигах останется лишь в песнях.

Не раздумывая, выбрала Лучиэнь именно эту судьбу: покинуть Благословенный Край, утратить узы родства с его обитателями и взамен принять неизвестность и опасности новой жизни, но только вдвоем с любимым, живя одной с ним судьбой, которая рано или поздно уведет их обоих за грань мира.

Так случилось, что Лучиэнь, единственная из рода Эльдалиэ, действительно умерла, когда пришел срок, и давным-давно покинула Землю. Но своим выбором она положила начало великому единению двух народов. Союз этот дал жизнь многим, в ком видели Эльдары и видят доныне знакомые черты прекрасной, любящей и любимой Лучиэнь Тинувиэль, утраченной ими навеки.

Перевели с английского Владимир ГРУШЕЦКИЙ, Наталья ГРИГОРЬЕВА.

Владимир Грушецкий

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ВСЕ ЗНАЛ

В 30-х годах нашего столетия в ноосфере планеты произошло событие, оставшееся незамеченный большей частью человечества. Одним из следствий происшедшего было возникновение в Кембридже литературного кружка. Членами его стали несколько ученых, одним из них был Дж. Р.Р.Толкиен. Удивительная способность Толкиена завораживать читателя своими повествованием основана, по мнению исследователей, на том, что автор искусно вплетает в ткань собственного рассказа представления и реалии, почерпнутые из мифов. Однако иную трактовку «эффекта узнавания», присущего творчеству писателя, дает Владимир Грушецкий в традиционной для нашего журнала рубрике «Автора представляет переводчик» — переводчик, столь увлеченный автором, что, кажется, прожил вместе с ним каждый час его жизни…

Даже на первый взгляд, без глубокого анализа, творчество этого человека поражает настойчивыми попытками выражения некоей вполне конкретной идеи, очевидно не дающей автору покоя.

За его творчеством ощущается уверенность автора в правоте собственных позиций, основанная на точном знании.

«Позвольте! — скажет читатель, не ощутивший при чтении Толкиена «тихого взрыва» узнавания внутри себя. — Позвольте! Разве может человек знать что-либо наверняка?» Да, может, если этот человек живет в древнем русле эзотерической философии, если в основе его взгляда на мир лежит знание — уверенность в двойственности окружающего, если мир для него — сложно-составляющая разнообразнейших сил, если для него мир многослоен и подлинно иерархичен: И если к тому же этот человек получает тем или иным путем доступ в один из сопредельных нашему миров — вот тогда в его изложении и начинает звучать интонация очевидца. А именно очевидец ведет нас по дорогам Среднеземья во «Властелине Колец», по горам и долинам Благословенного Края в «Сильмариллионе», ведет, чтобы привести в «Страну Мелкина» — незаметного художника и доброго христианина, после смерти открывающего все новые и новые миры,

КОТОРЫЕ СУТЬ ТВОРЧЕСТВО.

Ну вот мы и сформулировали идею или сущность информационного массива, «пеплом Клааса» стучавшего в грудь профессора Толкиена и его друзей в довоенной Англии. Это — понятие о сложности мира, о наличии в нем законов нравственного и эволюционного развития, о надстоянии над нашим миром высочайшей пирамиды иных миров, для которых больше всего подходит слово «инобытие», и о взаимодействии этих миров с нашим. О причинах установления взаимодействия разноплановых миров в случае с Кэмбриджским кружком мы еще скажем, а о способах известно достаточно из традиционной эзотерики. Среди них далеко не последнее место занимает так называемая «глубинная память», то есть способность оперировать информацией, накопленной конкретной личностью в предыдущих воплощениях; или, например, такое свойство человеческой природы — правда, крайне редко встречающееся — как способность к созерцанию панорам тех самых миров инобытия.

Мир в «Сильмариллионе» и «Властелине Колец» и узнаваем, и нет. «Узнавание» происходит на уровне глубинных ощущений, оно сродни редким состояниям, многим хорошо знакомым, при которых неожиданно возникает уверенность, что «это так и никак иначе», даже если логика, здравый смысл и опыт говорят о противоположном.

Так вот, узнаваем мир Толкиена именно за счет такой уверенности, а нет — потому что представления экзотерической, то есть всем нам хорошо знакомой науки о мире, не содержат никаких сведений (или игнорируют таковые) о подлинной предыстории человека, о его истинном происхождении, о роли высших сил в истории его становления, о преемственности человека и его наставниках там, на заре мира, и наконец, о долженствовании человека или —

О ЦЕЛИ И СМЫСЛЕ ЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ.

При беглом знакомстве с «Космогонией по Толкиену» можно легко опознать один из самых распространенных мифологических сюжетов о восстании ангелов и их обращении в демонов после поражения. И это вполне естественно, если учесть мифологическую специализацию Толкиена-ученого. Но, во-первых, кто и когда занимался мифологией так? Толкиен начинал с реконструкции эльфийского языка, и язык этот существует, не только звуковой, но и рунический письменный, то самое Высокое Наречие, на котором говорят герои «Сильмариллионе». А во-вторых, уже в самом начале описания устройства мира возникают интересные параллели. Вот, например, фрагмент, кратко описывающий распределение сфер владений на Земле среди Сил, пришедших ее творить — имя им Валары, а еще раньше, в Довременье, звались они Айнуры.

«Валарами, Стихиями Арды, звали Эльфы Великих Духов. Люди звали их Богами. Семь владык Валаров на Арде… Манвэ предстояло стать Верховным Владыкой и правителем жизни. Его стихия — ветра и облака, все токи воздуха от верхнего покрывала Арды до неизмеримых глубин, от всесокрушающего урагана до полевого ветерка…»

А сейчас я процитирую другое произведение, но называть источник пока не стану.

«Верховных Стихиалий — семь… Царь Благословляющих Крыльев, Ваюмн, воплощенный дух воздушного океана, распространяет свое владычество от крайних пределов атмосферы до самых глубоких пропастей. Его брата, Царя Оживляющих Вод, Эа, почитали еще греки под именем Посейдона… Оба древни, как вода и воздух, и безгрешны, как они…»

Снова Толкиен: «Один из Айнуров особенно возлюбил воды. Эльфы зовут его Ульмо. Забота его — вся Арда…, ибо все моря, реки, озер а, водопады и родники подвластны ему. Эльфы говорят, что дух Ульмо течет во всех жилах Земли…»

«…Среди всех Духов Мира самую горячую любовь и самое преданное почитание дарят эльфы Варде. Для них она — Элберет. К ней обращаются их голоса…, ей поют песни на восходе звезд».

И снова другой голос: «Мати — называют ее все. Она любит всех. Ей можно и должно молиться с великим смирением».

В таком совпадении не было бы ничего странного, поскольку за ликами Валаров легко узнаются божества, составляющие пантеоны многих народов, если бы не тот факт, что второй источник, цитированный здесь, — отнюдь не из глубин веков. Это работа нашего современника и соотечественника Даниила Леонидовича Андреева — «Роза Мира». Создавались «Сильмариллион» и «Роза Мира» практически одновременно — в пятидесятых годах нашего столетия. Взаимовлияние исключено. «Сильмариллион» был опубликован после смерти Толкиена; а из Владимирской тюрьмы, где писал главы «Розы Мира» Андреев, до Англии было так же далеко, как до Туманности Андромеды. А ведь процитированные выше совпадения -

ДАЛЕКО НЕ ЕДИНСТВЕННЫЕ.

Думаю, что теперь, когда названы имена, можно вполне пользоваться определениями, вводимыми Андреевым, для анализа работ Толкиена. Итак, то, что у Толкиена служит для нас «предметом узнавания», Андреев называет «метаисторией» — тем, что сквозит через канву исторических событий, определяя их истинные причины и следствия. У большинства из нас знание метаисторических фактов спрятано глубоко в памяти предыдущих поколений. У большинства, но не у всех.

Посмотрим, как описывает Толкиен ландшафты Среднеземья, например, в 14 главе «Сильмариллиона». После напрасных попыток отыскать аналоги на карте Западной Европы начинает казаться, что автор, сидя за рабочим столом, глядит в магический кристалл и с удовольствием живописует пейзажи, проплывающие перед его взором. Здесь представляется уместным вспомнить одно из «скрытых, резервных» чувств человека, которое Андреев именует «способностью к созерцанию панорам иных уровней бытия».

Россыпь не мифологических, а именно эзотерических фрагментов заставляет уверенно классифицировать произведения Толкиена как канонически-эзотерические. По традиционным эзотерическим представлениям, материк Атлантида располагается своей северной частью на несколько градусов к востоку от современной Исландии, включая Шотландию, Ирландию, северную часть современной Англии, далее — через Атлантику и примерно до современной Бразилии. Ее население — так называемая Четвертая Раса, остатки которой, пережившие чудовищную геологическую катастрофу, и дали основание следующей, Пятой Расе. Не надо отличаться большой проницательностью, чтобы узнать в толкиеновских дунаданцах, рыцарях из Заморья или с Заокраинного Запада, представителей Четвертой эзотерической Расы — Атлантов, даже если бы на последних страницах «Падения Нуменора» не прозвучало название материка по-эльфийски — Аталантэ.

Можно было бы еще долго проводить параллели между основными тезисами эзотерики и произведениями Толкиена, но лучше попытаться воспользоваться знанием эзотерической доктрины для освещения сложных для понимания мест эпопеи. К таким неясностям, несомненно, следует отнести вопрос: почему с уничтожением Кольца Всевластья заканчивается Третья Эпоха Среднеземья, эпоха удивительного единения с природой, достигнутого эльфами Раздола и Лориэна, эпоха проникновения в тайны красоты и гармонии, эпоха магов и мудрых? Что же реально случилось в Среднеземье Гэндальфа и Фродо? Или, иначе, в чем смысл символа,

ЗАКЛЮЧЕННОГО В ОБРАЗЕ КОЛЬЦА ВСЕВЛАСТЬЯ.

Прежде всего, никакого привычного нашему взгляду события и факта, изгоняющего Третью Эпоху, нет. Все совсем иначе. Известно, что основой эзотерической доктрины является идея эволюции, безостановочной эволюции, где каждый новый шаг ведет к приближению свободы и гармонии. А если учесть, что направление эволюционного вектора есть направление из глубин материи через самосознание к высотам духа, то становится понятно, что каждый новый эволюционный уровень отделен от предыдущего множеством барьеров, сквозь которые свободно проницает только одно: ответственность каждого последующего уровня перед предыдущим.

А теперь приведем один из основных эволюционных законов, выведенных эзотерической традицией: эволюция возможна только за счет решения эволюционных задач подопечного звена. Такую эволюцию легко представить себе в виде звеньев цепи, каждое из которых есть уровень разума. Одним из таких уровней у Толкиена и является мир эльфов, кстати сказать, удивительно похожий на мир даймонов Андреева. Для того, чтобы привести цепь в движение, необходимо давление, и давление именно снизу. В недрах Третьей Эпохи вызревает Четвертая. Во «Властелине Колец» ее олицетворяет Хоббитания, чье население ревностно охраняет Гэндальф (в этом, отчасти, и состоит его миссия как представителя Белого Братства) и суровые дунаданцы. Связующим звеном между Третьей и Четвертой Эпохами остается Гондор — с одной стороны, хранящий память о Нуменоре, (память которого, в свою очередь, восходит ко временам эльфов и Валаров), а с другой — обновленный, мощный и грозный защитник нового.

События во «Властелине Колец» развиваются так: судьба Четвертой Эпохи под угрозой. Враг, как и во все времена, как и его предшественник Моргот, стремится остановить эволюционное развитие, перевести эволюционную динамику в статику. Задачи спасения своего будущего решают сами представители Четвертой Эпохи, но учат их решать эти задачи мудрые Эпохи Третьей. Когда задачи решены, новый уровень разума, пройдя через горнило суровых испытаний, обретает уверенность в собственных силах. Теперь ничто не препятствует нашей цепи переместиться на один шаг. Движение это обеспечено, с одной стороны, накопленным эльфами опытом, а с другой — силами приходящего им на смену нового. Реализован очередной эволюционный принцип: выход на новый эволюционный уровень возможен только тогда,

КОГДА ПОДГОТОВЛЕНА ЗАМЕНА ВЫХОДЯЩЕМУ.

Но Что же это за новый уровень, к которому уходит Белый Корабль? Где расположена обетованная страна Эльфов?

Ответ — в последних главах «Сильмариллиона», где говорится о Прямом Пути, все еще существующем в мире. С тех пор, как мир изменился и волей Илуватара Благословенный Край и Одинокий Остров перешли на другие его круги, дорогу туда найдут лишь те, кто примет водительство Высших Сил, кто наполнит жизнь сокровенным смыслом. Важно то, что Путь существует, миры и люди переходят с плана на план, и движение это неостановимо. Мы с вами занимаем теперь место главного в нашем мире эволюционного звена, со всеми вытекающими отсюда лравами и обязанностями. Именно такова жизненная взаимосвязь эльфов, магов и хоббитов с людьми, читающими книги Толкиена.

Но что же такое Кольцо Всевластья? Задумаемся над понятием «всевластье». Очевидно, это не что иное, как стремление подчинить себе все на свете. Но именно так и звучит точный перевод с древнееврейского названия древа, плоды которого привели прародителей к грехопадению. Это стремление и есть та духовная катастрофа, отзвуки которой еще не отгремели в мире. И до тех пор, пока такой мощный и страшный символ находился в мире, эльфы, разум которых уже набрал необходимый потенциал для того, чтобы изменить уровень своего существования, разумеется, не могли покинуть этот мир.

Возникает очень интересный момент. К чему стремится Враг в обеих книгах? Зачем Саурону Кольцо? «Чтоб поработить их всех, и лишить их воли, и навеки заточить в их земной юдоли», — это вражий наговор на Кольце Всевластья. Что это значит? Во-первых, стремление остановить цепь восходящего разума, а во-вторых -

СТРЕМЛЕНИЕ К АБСОЛЮТНОЙ ТИРАНИИ.

Впервые проблема выбора возникает перед народом эльфов после смерти светоносных дерев, символизирующих прямой, как стрела, путь эволюционного восхождения. Пока их благословенный свет был разлит в мире, причем так, что тьме просто не было в нем места, свободная воля эльфов и Единого совпадала, и мир восходил к гармонии. Моргот убил деревья, но опоздал, ибо Феанор уже создал Сильмариллы, наполнив их первичным светом, т. е. сумев перенять истину из божественного источника. Но Феанор отказался отдать Сильмариллы, чтобы вернуть к жизни деревья. Он объявляет Сильмариллы своими — это узурпация истины, неизбежно приводящая к искажениям развития. Манвэ недаром плачет, узнав о решении Феанора. Ему ясно, что первоначальному замыслу Единого не суждено воплотиться, и мир отныне выбирает для себя длинную окольную дорогу развития. А народ эльфов погружается в пучину раздоров, междуусобиц, недоразумений, предательств. Жертвенным актом Эарендила, вернувшего Сильмарилл, и отказом от Кольца Всевластия мир эльфов получает искупление и возможность перехода на следующий уровень бытия. Как не вспомнить здесь человечество даймонов, описанное Д.Андреевым, в котором миссия Христа была благополучно довершена и искажения начального периода были выправлены.

И еще одна характерная деталь. С самых первых дней дети Илуватара — эльфы и люди — не остаются без водительства. Сначала в качестве воспитателями опекуна выступает Валинор, откуда непосредственно от Валаров, творивших этот мир, эльфы черпают истинную мудрость и знания; позже, в Среднеземье, для людей и эльфов очагами хранимой мудрости пребывают Раздол и Лориэн; когда же не остается эльфов, обязанности наставника принимает на себя Гондор. Так рисует Толкиен своеобразную эстафету водительства, без коего этот мир не оставался никогда и, видимо, долго еще не останется.

Так что же заставило людей, подобных Толкиену и Льюису в Англии, Андрееву в России, настойчиво искать формы выражения эзотерических истин в середине нашего века? Думаю, деятельность Провиденциальных сил, активно стремившихся помешать темным силам в осуществлении планов установления абсолютной тирании. Именно это раскрывало в сознании наших авторов резервные возможности, подарившие им

ПРИНЦИПИАЛЬНО НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА МИР.

Теперь уже можно попытаться ответить на вопрос: откуда берутся в сознании автора столь яркие картины иных миров, способно ли одно только воображение человека рисовать столь убедительные и масштабные полотна?

Ответ содержится опять-таки в работе Д.Андреева «Роза Мира». Андреев описывает моменты прозрения, время от времени выпадающие на долю отдельных личностей. Видения, проходящие тогда перед внутренним взором визионера, настолько ярки, что порой не хватает жизни для их описания. Формы же этих описаний могут быть самыми различными. В середине прошлого века всего лишь из трех непродолжительных видений родилось восемь томов удивительной философии В.Соловьева, в середине века нашего — труды Д.Андреева, работы Толкиена, Льюиса, Уоллеса, позже — книги Р.Баха, К.Кастанеды и других. Нет; положительно, этот мир не остается без внимания. Жаль только, что равное внимание проявляют и высшие, и низшие силы…

Те, кто в конце Третьей Эпохи ушли на Запад, действительно не вернутся больше, но уход вовсе не исключил их участия в наших сегодняшних делах. Сквозь нынешнюю Англию (и не только Англию) непрестанно сквозит другая, отделенная планами бытия Англия, населенная всем лучшим, что сумело подняться туда на протяжении веков и веков, ее Синклит, по выражению Андреева. Но есть и антипод Синклита. Об этом повествует Льюис в своей повести «Мерзейшая мощь», где устами одного из героев выражена та же мысль:

«Есть Британия, а в ней, внутри, Логрис. Разве вы сами не замечали, что есть две Англии? Рядом с Артуром — Мордред, рядом с Милтоном — Кромвель… надо ли удивляться, что нас считают лицемерами? Это не лицемерие, это борьба Британии и Логриса».

Вот о чем настоятельная забота профессора Толкиена: о недопущении верховного зла, о восстановлении правильного взгляда на мир, о возвращении человеку отчетливого понятия о своем месте на эволюционной лестнице, о его долженствовании, об установлении утраченной некогда

ВЗАИМОСВЯЗИ РАЗЛИЧНЫХ ПЛАНОВ БЫТИЯ.

И еще один коренной вопрос становится понятнее в «Сильмариллионе». С тех пор, как человечество с удивлением убедилось, что мифы разных стран весьма схожи в описании критических моментов развития жизни на Земле, оно не устанет задавать вопрос: откуда же и почему появилось в мире зло? На этот вопрос Толкиен отвечает не прямо, а косвенно, рассказывая историю Мелькора, могучего Айнура, со временем ставшего Врагом всему миру, сотворенному Илуватаром. Первоначально Зло никак не связано с Мелькором, да и потом соотносится с ним субъективно. Первые поступки Мелькора вообще нельзя назвать Злом, но зато можно и должно назвать умалением Добра. И лишь со временем борьба Моргота, в чьей сущности Добро умалилось до величины нулевой или даже отрицательной, явила Зло. Даже во время противоборства музыкальных тем Илуватара и Мелькора Зла еще нет. Есть только несогласие с замыслом Единого и стремление настоять на своем. Критическим моментом перехода в новое качество, видимо, надо считать слова Мелькора, обращенные к Земле — коллективному творчеству Айнуров: «Здесь будет мое царство! Объявляю его своим!»

Вот, воистину, миг рождения Зла, как в жизни цивилизации, так и в жизни индивидуума: присвоение. Стоит только возжелать для себя, как дальнейшим искажениям и бедам несть числа.

Чтобы подчеркнуть мысль о важности бескорыстия, Толкиен написал повесть о Берене и Лучиэнь. Этим двоим, растворившим собственное «я» в любви, ничего не нужно, настолько ничего, что и Камень Феанора словно сам идет к ним в руки, и Проклятье Мандоса «не замечает» их, и смерть проходит мимо, отвернувшись…

Но как же быть будущим редакторам и издателям русских переводов Толкиена? Как рекомендовать его читателям и как формировать их отношение к этому феномену? Думается, что только как философа-гуманиста, нашедшего адекватную форму для изложения эзотерических символов, вновь явленных ему. Символов, жизненно необходимых в наши дни (потому и явленных Толкиену вновь), когда мир уже почти осознает ошибочность выбранного пути развития и с большим вниманием

ПРИСМАТРИВАЕТСЯ К ДРУГИМ ДОРОГАМ.

Гэндальф:

«Только так можно избыть величайшее из зол. Конечно, есть и другие злые силы, ведь и сам Саурон — всего лишь прислужник другого, давнего врага. Но мы не в ответе за все Эпохи, мы призваны защитить нашу Эпоху, наши годы, без устали выкорчевывая знакомые нам злые побеги на знакомых полях, дабы оставить идущим за нами добрую пажить для сева. А будет ли орошать ее ласковый дождик или сечь суровый град — решать не нам».

Дж. Р.Р. Толкиен. «Возвращение короля»

ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА ЖУРНАЛ «ЕСЛИ»

Всем читателям, приславшим в редакцию письма с требованием организовать подписку на 1993 г., сообщаем: ваше желание выполнено. Причем, со следующего года журнал будет выходить ежемесячно.

Те, кому удалось приобрести первые номера журнала, вероятно, поняли и модель издания, и пристрастия редакции. Но поскольку журнал продолжает оставаться дефицитным, обладателей всех трех предыдущих выпусков немного. Впрочем, и те, кто сегодня впервые познакомились с журналом, видимо, уже догадались, что:

— «ЕСЛИ» публикует только зарубежную фантастику;

— «ЕСЛИ» публикует только не изданные на русском языке произведения;

— «ЕСЛИ» публикует только профессионалов — ведущих переводчиков, активно работающих в жанре фантастики;

— публицистика на страницах «ЕСЛИ» — прогноз известных отечественных ученых, политологов, экономистов — развивает тему, заложенную в литературном произведении.

Информация, понятная знатокам: отбор литературного материала в журнал ведется на основе произведений, заслуживших одну из трех премий — «Небьюла», «Мемориал Джона Кемпбелла», «Хьюго» — или вошедших в сборники «The best SF of the year» под редакцией Лестера дель Рэя, Терри Карра и некоторых других составителей.

В следующем году читателей ждет встреча с героями Кита Лаумера, Роберта Шекпи, Фрица Лейбера, Айзека Азимова, Филипа Фармера, Филипа Дика — романы, повести и рассказы этих авторов уже есть в «портфеле» редакции. Ведутся переговоры с Гарри Гаррисоном, Урсулой ле Гуин, Полом Андерсоном, Роджером Желязны. Надеемся, что открытием для читателей будет и латиноамериканская фантастика, практически неизвестная в России.

А теперь не о самом приятном. Редакция определила цену полугодовой подписки — 114 руб. за шесть номеров. Но, к сожалению, она не является окончательной. С этого года региональные предприятия, принимающие подписку, имеют право набрасывать на цену издания свою сумму. Какова она будет в конкретной области, республике — неведомо, но, возможно, один номер обойдется подписчику в 25–27 рублей. По нынешним временам сумма немалая (хотя, согласитесь, уже сейчас она в два-три раза меньше, чем стоимость книги фантастики того же объема), но необходимо учесть, что со следующего года, по прогнозам Роспечати, один номер будет стоить в рознице минимум 50 рублей.

Так стоит ли создавать себе проблемы, теряя время в поисках дефицита, когда можно получить его без хлопот и за меньшую цену?

Словом, наш индекс в каталоге 73118. Подписка принимается во всех отделениях связи и предприятиях по распространению печати.

Если вы решили выписать журнал, не опоздайте: подписной тираж нашего издания лимитирован.

Примечания

1

Число М — скорость распространения звука в воздушной среде. (Прим. пер.)

2

Согласно гештальпсихологии — первичные и основные элементы психики. (Прим. перев.)

3

Колледж Кембриджского университета. (Здесь и далее прим. переводчика)

4

Роберт Харли (1661–1724), первый граф Оксфорд, английский государственный деятель

5

«Золотая ветвь» (исследование магии и религии) — книга знаменитого английского этнографа и фольклориста Джеймса Фрэзера (1854–1941).

6

Поэма С.Т. Кольриджа.

7

Город в северной Франции на реке Сомма.

8

Прим. ред. Прямой фонетический перевод иноязычных фамилий (например, Стэрджон), как правило, не закрепляется в русском языке. Тому множество примеров: Фрейд, а не Фрёйд, Герберт, а не Харберт и т. д. Однако редакция оставляет за переводчиками право настаивать на собственном транскрибировании имен, что, естественно, не мешает ей в других произведениях вернуться! более, как нам представляется, традиционному для русского языка звучанию — Старджон или, скажем, Толкин.

9

Перевод Н. Григорьевой

10

Перевод И. Гриншупа

Content

Шекли Роберт и др «Если», 1992 № 04

«Если», 1992 № 04

Роберт Шекли Гонки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Маргарита Астафьева-Длугач, доктор архитектуры Михаил Щербаченко, главный редактор журнала «Колизей» ПОЖАЛУЙТЕ В УТОПИЮ

ПРОГНОЗ

Дин Маклафлин Ястреб среди воробьев

Николай Козлов, доктор физико-математических наук Юрий Кузьмин, кандидат физико-математических наук ПЛИ?

Филип К. Дик Колония

Джон Браннер Жестокий век

Александр Свиридов, президент Московской ассоциации врачей ПЛАТА ЗА ЦИВИЛИЗАЦИЮ

Монтегю Роде Джеймс Заклятие рунами

Людмила Сараскина МИФЫ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ, или ПЕЧАЛЬНЫЕ ВЫГОДЫ ТРЕВОЖНЫХ ЭПОХ

Вацлав Кайдош Зомби

ДОПУСТИМ, что..

Теодор Стэрджон Дом с привидениями

ЗАВТРА

Джон Рональд Руэл Толкиен Повесть о Берене и Лучиэнь

Владимир Грушецкий ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ВСЕ ЗНАЛ

ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА ЖУРНАЛ «ЕСЛИ»

Примечания